/ / Language: Русский / Genre:sci_history

Жак де Моле: Великий магистр ордена тамплиеров

Ален Демюрже

Каждому известен трагический конец ордена Храма, военно-монашеского ордена, основанного в XII веке, одного из самых могущественных на Западе, процесс против которого, начатый Филиппом Красивым в 1307 г., еще и по сей день питает множество легенд и порождает много споров. Возможно меньше знают Жака де Моле (ок. 1244-1314), последнего великого магистра ордена Храма, который погиб в пламени костра за то, что не пожелал отречься от своего ордена.

Правду сказать, об этом человеке, уроженце Бургундского графства, в течение почти всей его негромкой карьеры на Востоке мало кто слышал. Избранный главой тамплиеров в 1292 г., он пережил исчезновение латинских государств после взятия Акры мамелюками. С Кипра, куда отступили христиане Востока, он воодушевлял их на борьбу за возвращение Иерусалима, опираясь на союз с монголами. Но эта стратегия провалилась, и великой мечте пришел конец. Приглашенный во Францию папой Климентом V для обсуждения вопросов крестового похода и слияния орденов Храма и Госпиталя, Моле попал в ловушку в результате интриги, которой он не разглядел и которая стала роковой для тамплиеров.

Ален Демюрже, используя неизданные документы, недавно оказавшиеся в его распоряжении, обозревает жизненный путь человека малоизвестного, о котором потомки часто судили дурно, но не лишенного ни характера, ни амбиций. Попутно уточняя некоторые даты и данные, казавшиеся до сих пор неоспоримыми, он в увлекательном расследовании выявляет меру ответственности последнего великого магистра за исход процесса ордена Храма и подлинные мотивы его поведения.


Ален Демюрже

ЖАК де МОЛЕ

ВЕЛИКИЙ МАГИСТР ОРДЕНА ТАМПЛИЕРОВ

«Quar nous navons Volu ne Volons le Temple mettre en aucune servitute se non tant come Il hy affiert».

(Ибо мы не хотели и не хотим, чтобы Храм был поставлен на какую-либо службу, кроме той, каковая ему надлежит.)

Пуатье, 10 сентября 1307 года.

Письмо Жака де Моле Эксемену де Ленде, которого он только что назначил магистром провинции Арагон. 

ПРЕДИСЛОВИЕ

Что известно о Жаке де Моле, последнем магистре ордена Храма, двадцать третьем, если начинать отсчет с основателя ордена в 1120 г. — Гуго де Пейена? На самом деле очень мало, а о двух третях жизни — почти ничего.

Орден Храма был первым военно-монашеским орденом западного христианства. Это был орден, куда вступали, произнося обет, где жили по уставу, где служили мессу и читали часы. Но вместо того чтобы предаваться созерцанию и постижению дела Божия (opus Dei), как в бенедиктинском и цистерцианском орденах, там занимались военным ремеслом на службе Богу и его церкви. Понятие «рыцарь Христа» (тiles Christi), имевшее долгую историю, в конечном счете целиком соотнесли с этой новой формой религиозного служения.

Повод к ее появлению дали крестовые походы: защита паломников, которые посещали Иерусалим, освобожденный от неверных, как в те времена называли последователей мусульманской религии, а потом военная оборона латинских государств Востока, основанных в ходе первого крестового похода в 1098-1099 гг., объясняли создание этого нового института.

Первоначально появившись на свет в пристройках мечети аль-Акса на горе Мория (или Храмовой), новый орден принял название «Бедных рыцарей Христа храма Соломона». Он получал дары как на Востоке, так и на Западе и смог образовать по всему христианскому миру сеть командорств, объединенных в бальяжи, а позже в провинции, которые все подчинялись власти магистра и сановников, обосновавшихся сначала в Иерусалиме, а потом, в XIII в., когда Иерусалим был потерян, в Акре. В подражание ордену Храма возникли другие ордены — на Востоке (Госпиталь, тевтонцы), в Испании (Калатрава, Сантьяго и т.д.) и на Балтике, где поселились тевтонцы, включив позже в свой состав мелкие ордены рыцарей Христа, а также Добринский и Меченосцев.

Жак де Моле, родившийся приблизительно в 1245-1250 гг., вступил в орден Храма в 1265 г. и стал великим магистром в 1292 году. К этому моменту франков, или латинян, окончательно изгнали из Святой земли: за год до того, в 1291 г., Акра и последние крестоносные крепости попали в руки мамелюкских султанов Египта и Сирии. Свои должностные обязанности Жак де Моле исполнял на Кипре вплоть до рокового дня, когда, прибыв во Францию для бесед с папой, он, как и все братья его ордена, оказался жертвой французского короля Филиппа Красивого. Тамплиеры были арестованы в 1307 г., орден упразднен в 1312 г., и Жак де Моле погиб на костре 11 или 18 марта 1314 года.

О Жаке де Моле, как я сказал, известно немногое. Однако документы существуют, и сведения, часто лапидарные, неточные, косвенные, позволяют мелкими мазками набросать биографию этого человека, которая будет не столь уж краткой. Для того периода, когда он стал отвечать за судьбы ордена Храма, можно выделить основные черты его деятельности; даже не требуя от источников слишком многого и не подгоняя решение под ответ, удается разглядеть мастерство Жака де Моле в руководстве и управлении орденом Храма в течение двадцати последних лет.

Рассказ о событиях, в которые были вовлечены орден Храма и его руководители, излагают прежде всего хроники того времени. Хроника Тирского Тамплиера, который был секретарем великого магистра Гильома де Боже, но притом тамплиером, — главное произведение, которое позволяет познакомиться с этим периодом. Позже эту хронику продолжил Амади, а потом Флорио Бустрон, добавившие некоторые детали. Ценные сведения дают и западные хроники — Гильома де Нанжи и ее французское продолжение, хроники итальянских городов и хроника Виллани, монастырские хроники из Англии или стран империи.

К ним добавляются эпистолярные документы. Архивы Арагонской короны в Барселоне богаты различными письмами, содержащими неопубликованные сведения, которые, однако, надо тщательно проверять, потому что часто это данные из вторых рук. Среди них есть и написанные Жаком де Моле: две памятных записки, составленных великим магистром по просьбе папы Климента V, одна о крестовом походе, другая о проекте объединения орденов, и к ней прилагается тонкая пачка писем на латыни и французском, из которых я в приложении собрал импровизированный корпус текстов. Присутствуют также если не ответы на эти письма Жака де Моле, то, во всяком случае, письма, адресованные ему, которые пополняют наши знания. Такая переписка иногда приобретает личный характер, и тогда ее ценность состоит в том, что через нее можно попытаться постичь личность великого магистра. Папские архивы, которые доступны через посредство Реестров папских писем, составленных под эгидой Французской школы в Риме, также содержат много сведений, которые следовало бы дополнить, обратившись к оригиналу.

Наконец, остаются протоколы допросов тамплиеров в ходе процесса — прежде всего допросов Жака де Моле (пять протоколов), а главное, всех, где упоминается его имя и порой рассматривается его деятельность. Это главнейший источник, но использовать его нелегко. Представьте, что историю писали бы только по полицейским рапортам, протоколам судебных следствий или по документальным источникам, составленным исключительно по памяти. А ведь материалы процесса ордена Храма и есть всё это вместе взятое. Это полицейско-политическая интрига: верить Гильому де Ногаре все равно что верить прокурору Вышинскому или сенатору Маккарти. Эти допросы вели палачи, а потом инквизиторы с единственной целью — чтобы все допрашиваемые оказались виновными. Наконец, огромная часть показаний допрошенных сделана по памяти: сколько фактов было искажено, помещено в неверный контекст, неверно датировано? Конечно, зерно истины есть, но что за зерно и какой истины?

Как извлечь из этого массива породы многочисленные крупицы правды, которые она содержит? Все историки, интересовавшиеся историей ордена Храма и его трагического конца, очень остро ощущали эту проблему. Но они (и я тоже) всегда применяли к ней следующую схему: виновны тамплиеры? Или невиновны? Если да, материалам процесса можно доверять, если нет — нельзя. В настоящее время в среде историков намечается новая тенденция: сосредотачиваться на текстах и искать в них противоречия, недостатки, ошибки, которые многочисленны, но также и ту долю истины, какая там есть; скрупулезно анализировать ход процессов против тамплиеров и также выявлять различные интересы и цели их участников: папа и его судьи (папские комиссии) подходили к вопросу о заблуждениях ордена Храма иначе, чем королевские судьи и их союзники из инквизиции, они преследовали разные цели, потому что первые хотели искоренить злоупотребления ордена, а вторые — уничтожить его как еретический, идолопоклоннический, безнравственный, ненужный и еще бог знает какой!

Что же до самих допрашиваемых тамплиеров, они хотели спасти свою шкуру!

В такой ситуации слепо доверять их показаниям было бы очень наивно. И тем не менее эти показания существуют!

Чтение книги Барбары Фрале «L`ultima battaglia dei Templari» [Последняя битва тамплиеров], которая вышла в 2001 г. и с которой я познакомился, работая над этим трудом, в конечном счете убедило меня принять во внимание все эти «сомнительные» документы — сомнительные потому, что были составлены по памяти (и под пыткой), по слухам и сплетням, по свидетельствам тех, кто это слышал от тех, кто это слышал от тех, кто знает… Как можно отвергать свидетельства многочисленных «наблюдателей» (назовем так послов, случайных информаторов, отчасти или полностью безымянных авторов, писавших письма из Парижа и Пуатье), которые вели переписку с королем Арагона, с тамплиерами или другими монахами своих государств и которые приводят сведения, явно не поддающиеся проверке по другим источникам, и принимать за чистую монету показание тамплиера в ходе процесса, которое так же невозможно проверить, потому что оно уникально?

Если я говорю «принять во внимание», это не значит «принять на веру»; но, во всяком случае, сначала я должен был проверить показание, каким бы оно ни было, а только потом мог его отвергнуть. Надеюсь, читатель поймет, почему мне порой, чтобы решить какой-то вопрос, приходилось далеко отступать от темы. Хуже всего, что, возможно, иногда я делал неправильный выбор!

Правда, и Жак де Моле не упрощал мне задачи. Я признателен ему за отдельные письма, в большинстве сохранившиеся в Барселоне, которые отражают личность, очень непохожую на того слабого человека, каким нам обычно его изображают. Но после первых и очень кратких начальных признаний он предпочел умолкнуть на время дальнейшего процесса. Когда читаешь протоколы допросов тамплиеров папскими уполномоченными в 1310–1311 гг., в голову приходит мысль, что — даже если не воспринимать их материалы как истину в последней инстанции — Жак де Моле тут мог бы многое объяснить нам о своем ордене и о себе самом. Все равно бы, конечно, понадобился отбор, но какая жалость, что он избрал неверную систему защиты.

Одно из главных препятствий, с которым я столкнулся при написании этого жизнеописания, связано с хронологией. Рискуя утомить читателя, я был вынужден кое-что описывать, вероятно, со скучными подробностями, лишь бы установить факты и корректно их датировать. Это мне удавалось не всегда. В большинстве писем Жака де Моле год не указан; то же относится к переписке тамплиеров между собой и с другими корреспондентами из Арагонской короны. По контексту чаще всего можно было установить приемлемую дату, но сколько раз приходилось выбрасывать красивые рассуждения, когда оказывалось, что документы, на которых они основаны, придется датировать иначе! Да будет известно демагогам, предпочитающих историю без дат (а то и без памяти!), что без надежной хронологии историография строится на песке.

Без учеников и учителей, коллег и конференций, встреч и обменов мнениями эта несовершенная книга была бы еще несовершенней. Я рад поблагодарить здесь всех, кто при помощи совета, информации или поиска в архивных фондах любезно сообщил мне то, что было известно ему: во Франции это Пьер-Венсан Клавери и Дамьен Карраз, Клод Мютафьян, в Англии — Фредерик Лашо, Хелен Николсон, в Риме — Симонетта Черрини, Барбара Фрале, Доминик Валерьян, Ив Ле Погам, а в Испании — Филипп Жоссеран в Мадриде, Алан Фори, чья работа о тамплиерах Арагонской короны была для меня столь полезной и который передал мне много сведений, почерпнутых в фондах Барселонских архивов (хорошо ему знакомых), мои друзья Хоан и Карме Фугет, которые позволили мне дважды побывать в Барселоне и помогли попасть в Архивы Арагонской короны, где я всегда находил любезный прием как у секретаря, так и у персонала и читателей (разве не Франсуаза Бериак расшифровала мне одно из этих писем — Жака де Моле или кого-то другого — стертое, дырявое, в пятнах, короче говоря, нечитаемое, но столь ценное?).

Сержи, 13 февраля 2002 года.

1

1250

ЮНОСТЬ МОЛЕ

Рождение: где и когда?

Судьям, допрашивающим его, Жак де Моле 24 октября 1307 г. в Париже ответил, что был принят в орден в Боне сорок два года тому назад Юмбером де Перо, рыцарем.[1] В отличие от большинства из ста тридцати восьми тамплиеров, которых допрашивали в Париже в октябре и ноябре 1307 г., в протоколе допроса великого магистра нет никаких указаний на возраст. Таким образом, устанавливать год его рождения нам придется на основе только этих относительных цифр. Если к 1307 г. он прослужил в ордене Храма сорок два года, значит, его приняли в 1265 году. Первый надежный ориентир? Когда в августе следующего года его допрашивали в Шиноне делегаты папы, он снова сказал, что был принят сорок два года назад, то есть в 1266 году. Допустим, что он машинально повторил прежнее показание![2]

В принципе в орден вступали во взрослом возрасте:

Хотя устав святых Отцов [устав святого Бенедикта] разрешает принимать в орден детей, мы вам не советуем идти на это […]. Ибо тот, кто захочет отдать своего ребенка в рыцарский орден навсегда, должен вырастить его до тех пор, пока тот не войдет в возраст, позволяющий крепко держать оружие и стирать с лица земли врагов Иисуса Христа […], и пусть лучше он примет обет не ребенком, но взрослым…

Моле был дворянином, и его приняли в орден Храма как рыцаря; это не значит, что он уже был посвящен в рыцари. Посвящали в рыцари обычно в двадцать лет. Если предположить, что в этом возрасте его и приняли, в качестве даты его рождения можно допустить 1245 или 1244 год.[4] Но некоторые из рыцарей, допрошенных в 1307 г., вступили в орден Храма в 16–17 лет, а один, Ги Дофин, сын графа Роберта II Клермонского, дофина Овернского, даже в 11 лет; конечно, он не был посвящен.[5] Вот группа из 138 рыцарей, допрошенных в Париже: для 123 из них возраст указан, и для них же, кроме двоих, мы располагаем датой вступления в орден, приведенной в той же относительной форме, как у Жака де Моле («я был принят столько-то лет назад»). Средний возраст их в 1307 г. был 41 год и 8 месяцев, а средний возраст вступления в орден Храма — 27 лет и 9 месяцев; 28 вступили в орден Храма в 20 лет или раньше (в том числе 12 — в возрасте от 11 до 16 лет), а 25 — между 20 и 25 годами.[6] В Шиноне, где вместе с Моле допрашивали четырех других сановников ордена Храма, двое из них указали свой возраст к моменту вступления в орден: Рембо де Каромб сказал, что вступил 43 года тому назад (в 1265 г.?) и ему было 17 лет, когда он «был сделан рыцарем и принят в орден Храма»;[7] Жоффруа де Шарне тоже исполнилось 17 лет, когда его приняли в орден 40 лет назад (в 1268 г.?),[8] и он тоже был рыцарем. Если допустить, что Жака де Моле приняли в 16—17 лет, его дата рождения сместится на 1248/1249 или 1249/1250 год.[9] В пользу последнего предположения можно сделать одну ссылку: на другом допросе, в 1309 г., Жак де Моле, говоря о временах, когда великим магистром был Гильом де Боже (то есть с 1273 г.), причислил тогдашнего себя к группе «молодых рыцарей». Тем не менее отметим, что по понятиям того времени молодость могла быть достаточно долгой.[10]

Итак, однозначного вывода сделать нельзя, придется обойтись приблизительными оценками. Ограничимся тем, что поместим дату рождения Жака де Моле в интервал между 1244/1245 и 1248/1249 и даже между 1240 и 1250 годами.

Отметим, что его раннее детство пришлось на время первого похода Людовика IX: этот поход, который был объявлен в 1244 г., готовился с 1245 по 1248 гг., происходил с 1248 по 1250 гг., продолжился пребыванием короля в Святой земле с 1250 по 1254 гг. и занял, таким образом, десять лет жизни короля и его королевства, мог оказать влияние на маленького Жака де Моле. Рассказы о бедствиях, смелости, неколебимой вере человека, который станет святым королем, о приключениях и воинских подвигах, а также о тяготах голода, болезней, даже плена из уст тех, кто ездил на Восток, воспоминания о тех, кто не вернулся, — все это вполне доходить до рыцарской семьи, какой была семья Моле. Но куда доходить? Где родился Жак де Моле?

Название Моле носят четыре французских общины в департаментах Кальвадос, Йонна, Верхняя Сона и Юра.[11] Добавим к ним местности с собственными названиями и хутора. Известно, что Моле был бургундцем; однако вариант Йонны, хоть там и был дом ордена Храма (или Госпиталя?), надо отвергнуть, потому что Жак де Моле принадлежал к благородному роду из Бургундского графства (обычно говорили просто «графства»), нынешнего Франш-Конте: «бургундец из Безансонского диоцеза», — писал в XVII в. Пьер Дюпюи.[12] Тогда остаются два рода и две местности.

Коммуна Моле в Верхней Соне, в кантоне Витре, относилась тогда к приходу Летр. Этот приход подчинялся в то время не Лангрскому диоцезу, как иногда говорят, а Безансонскому из-за принадлежности к деканскому округу Трав.[13] Один мелкий дворянский род здесь известен со времен Эме, или Эймона, де Моле, упомянутого в 1138 г. — тогда между цистерцианским аббатством Ла-Шарите и Эймоном, сеньором Моле, а также тремя его сыновьями было заключено соглашение о бенефициях с церквей Фретинье и Этрелль по соседству с Жи.[14] Возможно, Жак был отпрыском этого рода и сыном некоего Жерара, упомянутого в 1233 году.[15] В подтверждение такой гипотезы можно упомянуть тот факт, что в «доме» Жака де Моле, когда он стал великим магистром, два тамплиера были уроженцами окрестностей Моле в Верхней Соне: Жак из Ла-Рошели (де Рюпелла), сержант «из Безансонского диоцеза», упомянутый как «пребывающий на службе магистра», принятый в орден в Лимасоле (Кипр) в 1304 г. и родившийся в Ла-Рошели, деревне совсем рядом с Моле,[16] и Гильом из Жи, «из Безансонского диоцеза… из дома и familia великого магистра ордена Храма, прево конской сбруи и его лошадей», принятый в орден в 1303 г.[17] и происходящий из Жи, деревни, находившейся километрах в двадцати от Моле. И последний довод в пользу этой идентификации: согласно показанию одного тамплиера, допрошенного в Пуатье в 1308 г. в рамках процесса против ордена, у великого магистра ордена Храма, то есть Жака де Моле, был тогда брат — декан Лангра. А ведь Лангр недалеко от Моле.[18]

Деревня Моле в Юре, в кантоне Шмен, находилась в феодальной зависимости от замка Раон, стоявшего очень недалеко.[19] Она расположена километрах в десяти к югу от Доля. Жан де Лонгви, по прозвищу де Шоссен (все это соседние населенные пункты), был женат на дочери Маэ (или Матьё), сира де Раона, и Алике; от этого брака родилось несколько детей, в том числе Жак (которого иногда называют Жаном), старший сын.[20] В поддержку этой гипотезы ссылаются на завещание Жана де Лонгви от 1310 г., в котором он завещает свои владения сыну Жаку, — завещание, якобы зарегистрированное в церковном суде Безансона, согласно Ж. Лаббе де Бийи.[21] Но этот документ, если когда-либо и существовал, исчез (завещания из церковного суда Безансона разрознены и частично уничтожены). Саму его реальность можно поставить под сомнение, потому что он не упоминается в каталоге (полном) дома Берто.[22] Наличие связей, которые сеньоры Раона якобы поддерживали с другими родами Графства, такими, как род Уазеле (Моntе Аvium), или Уазелье (Oiselier) либо Озеле (Оsеler), давший одного маршала ордена Храма при великом магистре Моле, а также родом Грансонов, если предположить, что между ними существовали семейные связи, также не доказано, и сообщения о них выглядят неубедительно.[23] Что касается завещания, то 1310 год в качестве даты (правда, другие авторы называют 1302 г.) выглядит очень курьезно, если предположить, что имеется в виду Жак де Моле: ведь Жан де Лонгви должен был знать, что происходило с его сыном в то время! Завещать владения магистру ордена Храма, узнику, судимому и почти осужденному, значило завещать их монарху, в данном случае — графу Бургундскому, потому что владения ордена Храма с 1307 г. были поставлены под секвестр!

Хотя по этому вопросу — и очень даже важному! — сказано не всё, я делаю выбор в пользу Моле из Верхней Соны.

Жака де Моле принимали в орден два сановника высшего ранга: Юмбер де Перо, генеральный досмотрщик ордена во Франции и в Англии, и Амори де ла Рош, магистр провинции Франция. Оба принадлежали к знатным дворянским родам. Достаточный ли это признак того, что Жак принадлежал к видному роду, скорей к среднему, чем к мелкому дворянству?[24] Не факт, даже если в этом районе Бургундии между средним слоем дворянства и военными орденами, а также крестоносцами установились прочные связи.[25]

Итак, Жак де Моле происходил из дворянского рода — может быть, видного — Бургундского графства и родился между 1240 и 1250 годами. Этот пространственный и временной контекст имеет важное значение. Графство Бургундия не относилось к Французскому королевству; это была имперская земля, и, значит, Жак де Моле не был подданным короля Франции. Тем не менее он родился и прожил детские и юношеские годы в период, когда королем этого соседнего королевства был Людовик IX. Он вступил в орден Храма (в 1265 г.) за два года до того, как король во второй раз принял крест. Невозможно представить, чтобы он не слышал об этом, тем более что из Бургундии (как из графства, входившего в состав империи, так и из герцогства, входившего в состав королевства), как и из совсем близкой Шампани, с самого начала крестоносного движения вышло немало крестоносцев. Тем не менее единственное упоминание Людовика IX в словах и письмах Моле связано с грубой ошибкой: он упоминает о присутствии святого короля на Втором Лионском соборе в 1274 г., хотя тот умер за четыре года до того! «Я помню, что, когда папа Григорий [Григорий X] был на Лионском соборе вместе с Людовиком Святым […], там находился также брат Гильом де Боже, в то время магистр ордена Храма […]».[26] Странный, однако, провал в памяти — ведь к моменту созыва собора Моле уже девять лет как был тамплиером!

1240–1260: Положение в мире в период юности Моле

Даже если крестовый поход Людовика IX был подготовлен хорошо, он начался не в самых лучших условиях, хотя события, потрясшие Святую землю в течение десятилетия 1240-1250 гг., должны были бы вызвать массовую мобилизацию христиан Западной Европы. Несомненно Запад был обеспокоен страшным монгольским вторжением на свои центрально-восточные окраины (Польша, Венгрия) в 1240-1242 гг.; хотя монголы и ушли, они обещали вернуться. Тем не менее западный христианский мир был расколот и парализован конфликтом — конфликтом идеологическим, конфликтом из-за власти — между папой и императором, двумя главами этого христианского мира.[27]

Французское королевство внешне казалось замиренным, когда Людовик IX покинул его в 1248 году. Смуты первой части царствования были преодолены. Людовик в 1226 г. стал королем, будучи несовершеннолетним (ему было двенадцать лет), и регентство осуществляла его мать Бланка Кастильская. Недовольство некоторых баронов (пуатевинцев, графа Бретонского) привело к мятежам, которые регентше, а потом молодому королю удалось подавить. «Большие французские хроники» — официальная история королевства Капетингов — сообщают об этих тревожных эпизодах, но упоминают и долгие периоды спокойствия: в 1231 г. «случилось, что король правил своим королевством 4 года безо всякого противления»; в 1237 г. «король узрел, что Бог даровал ему мир в его королевстве в течение четырех лет или более».[28]

Внутренние смуты возобновились в 1240-1242 гг., усугубленные попыткой короля Англии Генриха III с помощью части местной знати отвоевать Пуату и, если получится, все территории, утраченные в царствование Филиппа Августа (Нормандию, Мен, Анжу и т.д.). Генрих III 20 мая 1242 г. высадился в Руайане, но был разбит при Тайбуре, близ Сента, 24 июля. Пуатевинские мятежники покорились, а в следующем году было заключено перемирие с Генрихом III.

Насаждение мира в королевстве предполагало также, что должно быть покончено со злоупотреблениями и несправедливостями, которыми тогда особо отличалась королевская администрация. Готовясь к крестовому походу и решая проблемы его финансирования, король узнал обо всем масштабе несправедливостей, которые творились по отношению к его подданным, и о коррумпированности своих чиновников. После расследований, проведенных по его повелению в 1247 г. во всем королевстве, король сумел снова взять администрацию под свой контроль. Расследования дали двойной эффект: успокоили недовольство жителей королевства, а также улучшили отдачу — прежде всего в финансовом отношении! — от деятельности администрации. Уезжая летом 1248 г., Людовик IX оставлял королевство в порядке: регентство осуществляла его мать Бланка Кастильская вместе с Советом, которому король полностью доверял.[29]

Людовик IX хотел также, чтобы христианский мир у него в тылу оставался единым и мирным. Я уже говорил, что Запад тогда был расколот конфликтом между папой и императором: первый, опираясь на свое верховенство в духовном плане, претендовал и на то, чтобы руководить светскими властями и подчинить себе первую из них — императорскую. А римско-германский император, он же наследственный король Сицилии, Фридрих II Гогенштауфен, смотрел на вещи иначе. Конфликт включал и силовые фазы, как свидетельствует тональность писем, которыми обменивались оба главных его участника. Отлученный во второй раз в 1239 г. папой Григорием IX, Фридрих II вместе со своими союзниками из морской республики Пиза пошел даже на насилие: 3 мая 1241 г. пизанский флот захватил генуэзское судно, везшее в Рим многочисленных епископов (они ехали по приглашению папы), в том числе французских, которых Фридрих II взял в плен. Людовик IX выразил энергичный протест: «Французское королевство, — писал он Фридриху II, — не столь ослабло, чтобы Вы могли попирать его ногами».[30]

Людовика IX это тем более могло огорчить, что французская монархия со времен Филиппа Августа поддерживала со Штауфенами дружеские связи. После избрания папой 25 июня 1243 г. Иннокентия IV конфликт не утих — совсем наоборот. Когда Людовик IX давал крестоносный обет, Иннокентий IV поставил перед вселенским собором, созванным им в Лионе (куда он укрылся, опасаясь в Риме угроз со стороны императора), ряд задач, в том числе… низложение императора.

Людовик IX занял в этом конфликте отнюдь не нейтральную позицию: решительно отвергая идею низложения, он осуждал любые насильственные действия Фридриха II против папы. А в первую очередь он пытался примирить обоих соперников: во имя высших интересов Святой земли христианский мир должен был объединиться. Усилия короля Франции были тщетными[31] и лишь повредили крестовому походу, который он готовил, — после этого он мог рассчитывать лишь на человеческие и материальные ресурсы собственного королевства (и добрую волю отдельных частных лиц). Людовику IX не удалось сделать крестовый поход «общим делом всего Запада».[32] Фридрих II был низложен Лионским собором 16 июля 1245 г., но не признал этого, и папству не удалось вытеснить его из Сицилийского королевства. Конфликт продолжится и после смерти императора в 1250 году.

Форма, в которой Людовик IX принял решение отправиться в крестовый поход, была своеобразной. Четвертый Латеранский собор в 1215 г. поставил последнюю точку в разработке самых настоящих законов о крестовых походах; в частности, инициативу проведения похода он предоставлял папе. А ведь в случае, который рассматриваем мы, ничего подобного не было — решение принять крест принадлежало самому королю. В декабре 1244 г. Людовик IX оказался в Понтуазе и настолько тяжело заболел, что какое-то время казалось — он умрет. Придя в себя, он потребовал отправиться в крестовый поход.[33] Через недолгое время Запад узнал о тяжелых событиях, случившихся на Святой земле в предыдущие месяцы (потеря Иерусалима, поражение при Ла-Форби); они могли вызвать сильные чувства и побудить христиан к мобилизации.

Здесь нам нужно вернуться немного назад во времени: в 1228 г. отлученный император Фридрих II выступил в крестовый поход. Чтобы предпринять что-либо, средств у него не было, поэтому он провел умелые переговоры с египетским султаном аль-Камилем и добился частичной уступки Иерусалима христианам. В 1241 г., играя на традиционном соперничестве каирского султана и эмиров Сирии (Алеппо, Дамаска), хотя те и принадлежали к одному роду Айюбидов (роду Саладина), христиане сумели получить некоторые дополнительные преимущества. Таким образом, с 1229 г. Иерусалим снова, как в XII в., был в руках христиан, и Гроб Господень снова стал легко доступным для паломников. Но в 1244 г. опустошения, произведенные в Сирии народом хорезмийцев, привели к потере священного города. Этот народ, прежде постоянно живший на Иранском нагорье, напрочь утратил покой из-за монгольского нашествия; изгнанные из Персии, хорезмийцы скитались по Месопотамии, Сирии, потом по Палестине, убивая и грабя как христиан, так и мусульман. В ходе одного из набегов они вышли к Иерусалиму, который захватили и разграбили 23 августа 1244 г., изгнав оттуда христиан.

Позже хорезмийцев нанял египетский султан Салих Айюб для борьбы с коалицией, составленной эмирами Алеппо и Дамаска вместе… с франками. Все франкские силы латинских государств, рыцари из Иерусалима, Триполи, Антиохии и с Кипра, а также военные ордены (Храма, Госпиталя, тевтонцев и прокаженные рыцари святого Лазаря) приняли участие в кровавом сражении, обернувшемся полным поражением франков, — при Ла-Форби, 17 октября 1244 года. Франкская армия была уничтожена, едва ли не все рыцари из военных орденов (более тысячи) погибли или попали в плен.[34] Битва при Ла-Форби окончилась для франков столь же трагически, как при Хаттине 4 июля 1187 года. Однако ее последствия оказались не столь тяжелыми или не столь непосредственными из-за отсутствия единства у мусульман и, как мы увидим, из-за вторжения монголов как на Ближний Восток, так и в Европу.

В 1187 г. поражение при Хаттине, за которым последовала сдача Иерусалима, вызвало шок и спровоцировало третий крестовый поход: крест приняли император, король Франции и король Англии. В 1244 г. ничего подобного не произошло. Когда Людовик IX в середине декабря 1244 г. произносил свой обет, он если и знал об угрозах, нависших над Святой землей, то о катастрофе не слышал. Письма, отправленные властями Святой земли (патриархом Иерусалимским, епископами, представителями военных орденов), достигли Запада только в январе 1245 года. Приор Госпиталя написал Людовику IX в ноябре; король явно не мог получить это письмо к моменту, когда произнес обет.[35]

Людовик IX и Святая земля

Решение короля, какими бы ни были особенности его принятия, не стало неожиданностью: Святая земля, Иерусалим, могила Христа с давних пор занимали важное место в мыслях и чувствах Людовика IX, и многие историки сходятся в том, что крестовый поход был главной идеей и даже поворотным моментом его царствования.[36]

Король поощрял и отчасти финансировал крестовый поход Тибо Шампанского в 1239 г.; скромные результаты этого похода могли его только встревожить. Но особенно живо его интерес к Святой земле проявился в другом. В 1236 г. на Запад приехал латинский император Константинополя Балдуин II в поисках помощи в защите своей агонизирующей империи, одного из латинских государств в Греции, рожденных в результате отклонения четвертого крестового похода в 1204 г. от назначенного маршрута. В начале 1237 г. он прибыл в Париж и встретился с Людовиком IX. Он рассказал, что, исчерпав все возможности, вынужден брать займы и отдавать в залог реликвии, которыми Константинополь еще изобиловал, несмотря на грабеж 1204 года. Поскольку возможности погасить займы у него не было, этим реликвиям грозила опасность достаться кредиторам. Два таких залога Людовик IX выкупил. Священный терновый венец был заложен венецианским купцам. В 1239 г. Людовик IX погасил заем и послал двух братьев-доминиканцев в Константинополь, чтобы выкупить драгоценную реликвию и привезти в Париж, где ее поместят в хранилище. 10 августа 1239 г. Людовик IX выступил вместе с процессией и шел до Вильнев-л'Аршевек, близ Санса, навстречу кортежу. Возвращаясь в Париж, «в пятницу после Успения Богоматери, король шел совсем босой и спустился» в ходе процессии от собора Парижской Богоматери до своего дворца на острове Сите,[37] где терновый венец поместили в капеллу. Пересказывая этот эпизод, Ж. Ле Гофф красиво выразился: «За девять лет до выступления в крестовый поход Людовик Святой испытал ощущения крестоносца».[38]

В 1241 г. он пополнил коллекцию реликвий, связанных со Страстями, выкупив у сирийских тамплиеров, державших эти вещи в качестве залога, куски Честного креста, наконечник Святого копья и еще несколько предметов. А чтобы поместить эти реликвии в рамку, достойную их ценности, он в 1242 г. предпринял все в том же королевском дворце строительство капеллы Сен-Шапель — обширной раки, одновременно ковчега и святилища. Сен-Шапель была освящена 26 апреля 1248 г., за несколько месяцев до отъезда короля в крестовый поход. «Франция становится новой Святой землей».[39]

Итак, Людовик IX был подготовлен, психологически и духовно, к крестовому походу, а его выбор и своеобразная форма, в которой был сделан этот выбор, вполне понятны без ссылок на положение в Святой земле и без предварительной консультации с папой. Тем не менее в подобном контексте решение короля Франции было уместным!

Однако его инициатива не встретила отклика — ни у папы, ни у светских государей. В 1237 г. крест принял король Норвегии, и Людовик IX рассчитывал на его корабли; увы — король Норвегии отказался от своего обета. У королей Англии и Арагона были веские причины не покидать страну. Что до папы Иннокентия IV, он выказал мало энтузиазма: энциклика от 3 января 1245 г., посвященная созыву собора в Лионе, в числе вопросов, которые предстоит обсудить, упоминала крестовый поход, но в самых общих словах. Только в ходе этого собора церковь официально согласилась принять участие в осуществлении плана Людовика IX: кардинал Эд де Шатору был назначен легатом, и ему поручили проповедь крестового похода. Надо сказать, что на собор прибыло два посланника латинского Востока, настоятельно просивших о помощи.

Император Фридрих II, который был отлучен и в отношении которого обсуждался вопрос о низложении, находился вне игры. Если верить одному мусульманскому тексту, в письме, адресованном императором египетскому султану Салиху Айюбу, кое-кто усматривал настоящую измену — разглашение планов французского короля. Отношения между Фридрихом II и Людовиком IX, очень напряженные после инцидента с епископами, к тому времени постепенно вновь нормализовались. Фридриху II не было никакой выгоды отталкивать от себя короля, который в какой-то мере мог защитить его перед папой. Можно усомниться и в его желании повредить походу. Может быть, в этом письме содержался тайный сигнал султану вести себя по отношению к Людовику IX так же, как его предшественник вел себя по отношению к нему, Фридриху: сделать шаги к примирению и к достижению договоренности?[40] Что касается Людовика IX, он нуждался во Фридрихе II. Он хотел использовать порты Южной Италии и Сицилии, чтобы погрузить на суда провизию и снаряжение, необходимые для крестового похода. Кстати, в ноябре 1246 г. Фридрих II дал благоприятный ответ на письма, в которых король просил упростить пропуск через его государства коней, оружия и зерна,[41] и предоставил необходимые разрешения, чтобы с весны 1248 г. в портах Южной Италии начали отгрузку зерна.[42]

Крестовый поход Людовика IX

Неудачи в дипломатической подготовке похода не обескуражили короля, который готовил свое предприятие с методичностью и упорством. Проповедь крестового похода началась только летом 1245 г., с прибытием в Париж Эда де Шатору. Людовик IX тогда планировал выехать весной 1247 г., но этот срок выдержать не удалось. Нужны были суда, провизия, деньги. Стоимость похода часто оценивают в полтора миллиона турских ливров и сопоставляют это число со средними доходами королевской казны — 250 тысяч ливров в год. На самом деле, если под первым из этих чисел понимать стоимость похода в течение тех шести лет, которые он продлится, реальная стоимость, конечно, была выше, но, с другой стороны, король и его казна взяли на себя не все бремя финансирования этого предприятия. Как бы то ни было, «ординарных» средств короля хватить не могло, нужно было прибегать к «экстраординарным».[43]

Король должен был зафрахтовать корабли, чтобы обеспечить первый этап крестового похода — перевозку из Франции на Кипр своей армии или по крайней мере той ее части, которую он брал на себя. Он обратился в Геную и Марсель, которые предоставили четыре десятка нефов — больших круглых кораблей, способных перевозить несколько сотен пассажиров.[44] Наряду с ними мобилизовали великое множество малых судов. Многие крестоносцы выходили из положения сами, как Жуанвиль и его кузен, граф Саарбрюккенский, которые наняли в Марселе судно, чтобы перевезти их самих и их двадцать рыцарей, их оруженосцев и слуг, коней и багаж.[45]

Если суда были генуэзскими и марсельскими, порт отправки был назначен французский. Речь идет об Эг-Морте, новом порте, который уже несколько лет назад оборудовали на лангедокском побережье. По условиям Парижского договора от 1229 г. граф Тулузский Раймунд VII был вынужден отказаться от всей лангедокской части своего графства, где организовали два королевских сенешальства: сенешальство Каркассон и Безье и сенешальство Бокер и Ним. Теперь у Французского королевства был средиземноморский фасад, который Людовик IX хорошо сумел использовать на пользу королевства. Тем самым Эг-Морт стал символом новых средиземноморских амбиций монархии Капетингов, как торговых, так и политических.

Тыловой базой крестового похода должен был стать Кипр. Поэтому король постарался собрать там провизию, и Жуанвиля, его хрониста, восхитило зрелище этих гор из бочек вина и из зерна на равнинах Кипра.[46] Целью похода был Египет, как в 1218 г. в пятом крестовом походе и как должно было бы стать в 1202-1204 гг., если бы крестоносцы не отклонились от маршрута ради Константинополя. Никто не заблуждался насчет основной цели — ей, конечно, был Иерусалим, но тогда считали так: чтобы прочно удерживать последний, нужно поразить мусульманское могущество в самое сердце, которое находилось в Каире, Вавилоне, как его называли в текстах того времени. Порты дельты, Александрия и тем более Дамьетта, выглядели уязвимыми, и если бы франки взяли их под свой контроль, это могло бы серьезно подорвать экономические позиции султана.

Летом 1248 г. все было готово. 25 августа король отплыл из Эг-Морта. В Лимасол на Кипре он прибыл 17 или 18 сентября; в последующие дни острова достигли другие суда (например, судно Жуанвиля). Планировать высадку в Египте было уже поздно. Король предпочел перенести это предприятие на весну 1249 г. и перезимовать на Кипре. Это решение предполагало фрахт другого флота, что было не так просто — генуэзцы и венецианцы вели меж собой войну и придерживали корабли для себя.

Армия покинула Кипр 30 мая 1249 г. и приблизилась к Дамьетте 4 июня. Высадка произошла на следующий день. Воины, отплывшие на нефах, должны были спускаться в шлюпки, тогда как галеры могли подойти к берегу очень близко. Жан де Бомон, камерарий французского короля, описал в письме эту высадку рыцарей, которые прыгали в воду со щитом, подвешенным на шее, и копьем в руке, чтобы иметь возможность на прибрежной полосе немедленно вступить в борьбу с каирскими отрядами. Последние, малочисленные, очень скоро оставили позиции — под действием паники или по другой причине, — что позволило франкам без сопротивления занять Дамьетту.[47] На следующий день подошли корабли-юиссье, приспособленные для перевозки животных, и выгрузили рыцарских коней.

Король решил идти на Каир, но дельта тогда была целиком затоплена. Пришлось ждать осени, чтобы паводок на Ниле спал. Это ожидание было, конечно, досадным, но позволило брату короля, Альфонсу Пуатевинскому, привезти с Запада подкрепления (25 октября). Вместе с этими подкреплениями, рыцарями из латинских государств и военно-монашеских орденов, Людовик IX имел в распоряжении 2800 рыцарей, более 5000 оруженосцев, 10 000 пехотинцев и несколько тысяч лучников и арбалетчиков, итого около 25 тысяч человек.

Армия выступила в декабре и очень скоро встретилась с трудностями — их представляли как отряды султана, которые оказывали сопротивление и устраивали налеты на войска, так и форсирование рукавов и каналов Нила. Вопрос снабжения остро еще не стоял, потому что сохранялась связь по воде с Дамьеттой.

В феврале 1250 г. войска короля нашли брод, позволивший им занять позиции напротив египетской крепости Мансура, представлявшей собой ключ к Каиру. Но поспешная атака 9 февраля 1250 г. на эту крепость, в которую пошел авангард под командованием брата короля, Роберта д'Артуа (не слушавшего благоразумных советов, которые давали ему соратники), закончилась истреблением этого авангарда; граф был убит, как и множество тамплиеров (в том числе великий командор, брат Жиль). Мансура стала оплотом сопротивления египтян. Корабли султана перехватывали христианские продовольственные суда, шедшие из Дамьетты, что вызвало голод; к нему добавились цинга и дизентерия, и это стало уже катастрофой. 5 апреля 1250 г., попав в окружение, войска франков сдались; король оказался в плену.

Переговоры были трудными, их окончание замедлил и переворот, совершенный мамелюками (отрядами, состоящими из турецких вольноотпущенников), которые убили последнего представителя династии Айюбидов, Туран-шаха. В конечном счете стороны пришли к соглашению на следующих условиях: выкуп в 400 тысяч ливров, возврат Дамьетты, сохранение статус-кво в Сирии и Палестине, а также освобождение и обмен пленников, удерживаемых обоими лагерями после перемирия, заключенного в 1229 г. между Фридрихом II и аль-Камилем.

Людовик IX, освобожденный 6 мая, добрался до Акры с теми бойцами, которые у него остались. По просьбе баронов Святой земли и с согласия своих советников король решил остаться в Палестине. К этому его побудили два соображения, изложенные им в письме ко всем подданным от 11 августа 1250 г.: с одной стороны, он не хотел покидать Восток, не убедившись в освобождении всех пленных, — ведь мамелюки нарушали свои обязательства и затягивали дела. С другой стороны, свое присутствие и присутствие выживших крестоносцев он считал необходимым для защиты и сохранения латинских государств: «Если мы останемся, — писал он своим подданным, — у нас будет надежда, что со временем наступит некоторое улучшение».[48]

В конечном счете пребывание там Людовика IX продлилось четыре года.

Людовик IX — опекун Святой земли

В Акре король, что вполне естественно, вновь обрел дух паломника. Не забудем, что каждый крестоносец, отправлявшийся в поход в Святую землю, уезжал с надеждой посетить места, освященные пребыванием Иисуса, Святой Девы и святых; реге§ппиз, паломник — так чаще всего называли крестоносцев в текстах того времени. Людовик IX посетил все святые места, еще остававшиеся в руках христиан (например, Назарет). Он мог бы пойти и в Иерусалим, перемирие с мамелюками позволяло ему это, но он не пожелал направляться в место, контролируемое неверными.[49]

У него была надежда воспользоваться раздорами между мусульманскими силами: Алеппо и Дамаск остались верны айюбидским государям, потомкам Саладина и его брата, и были очень враждебно настроены по отношению к каирским мамелюкам, убийцам их родственника. Союз франков с Дамаском против Египта был традицией, но Людовик IX отказался его заключать, опасаясь, что хозяева Каира используют его как предлог, чтобы прекратить освобождение христианских пленников. Он предпочел договариваться с мамелюками.

Полагая, что новые, более благоприятные для франков возможности не преминут предоставиться, Людовик IX энергично осуществлял программу укрепления обороны Иерусалимского королевства. Он сосредоточился на прибрежных городах и крепостях, усилив и восстановив их стены: в первую очередь стенами была опоясана Акра — столица и ее предместье Монмюзар, затем поочередно приведены в порядок Кесария, Яффы, Сидон.[50] Людовик IX понял, что единственный козырь латинян в борьбе против своих противников — почти абсолютное господство на море (благодаря гегемонии в Средиземноморье приморских итальянских городов). Таким образом, прибрежные крепости были рассчитаны не на врага с моря — это были защитные бастионы против врага с суши. Людовик IX сделал те же выводы, что и военно-монашеские ордены, которые, не отказываясь от отдельных опорных пунктов внутри материка (Крак-де-Шевалье, Бофор, Сафед), обратили главное внимание на прибрежные крепости: Арсуф, Шато-Пелерен, Тортосу, а позже, в 1262 г., — Сидон, проданный тамплиерам.

Покидая Святую землю в 1254 г., Людовик IX оставил на месте то, что назвали «французским полком», то есть контингент из ста рыцарей (с оруженосцами, слугами, конюхами, которые все были в равной мере боеспособными), содержащийся полностью за счет короля Франции и базирующийся в первое время в Яффах; он был отдан под начало Жоффруа де Сержина, одного мз лучших военачальников Людовика IX во время крестового похода. Латинские государства действительно нуждались скорее в постоянных войсках такого рода, сравнимых с теми, которые имели военно-монашеские ордены, чем во временных отрядах, формируемых для крестового похода. Французский полк сохранит высокую боеготовность вплоть до падения Акры в 1291 году.[51] Несколько позже примеру французского короля последует король Англии Эдуард I, послав туда контингент под командованием сеньора из Франш-Конте, перешедшего на его службу, — Оттона де Грансона. Путь последнего несколько раз пересечется с дорогой Жака де Моле.

Наконец, Людовик IX в поисках средств, которые бы обеспечили сохранение Святой земли, нашел совершенно новый путь — союза с монголами.

Кратко напомним, что монголы, возглавляемые сначала Чингисханом (умер в 1226 г.), а потом его сыновьями и их потомками, создали обширную империю, простирающуюся от Китая до границ Центральной и Восточной Европы. Провозглашая себя единственными «повелителями мира», они стремились подчинить своему владычеству все народы и царства. Под верховной властью Великого хана, резиденция которого находилась в Каракоруме, в сердце Монголии, было создано четыре улуса, или ханства, во главе каждого из которых стоял хан. Франков интересовали два из них: улус Золотой орды, или Кипчака, располагавшийся северней Кавказа, на русских равнинах, и Персидский улус, или улус Ильханов, охватывающий Иранское нагорье, Месопотамию и часть Малой Азии.

После Лионского собора, несмотря на ужасы вторжения 1239-1242 гг., в ходе которого Центральная и Восточная Европа была опустошена, папа Иннокентий IV направил к монгольским властям послов для сбора сведений. Разве не ходили слухи, что в их империи много христиан и что некоторые из ханов, потомков и преемников Чингисхана, неравнодушны к христианству? От Иннокентия IV, организовавшего, кстати, настоящую политику миссионерства, эстафету принял Людовик IX, который в конце 1249 г. на Кипре встретился с уполномоченными персидского монгольского хана, передавшими ему письма от Великого хана из Каракорума, после чего король направил посольство во главе с Андре де Лонжюмо. Тот в 1245 г. уже совершил путешествие в Монголию.[52] В 1253 г. король послал новое обращение — тогда покинул Акру и выехал в Каракорум францисканец Гильом де Рубрук. По возвращении в 1256 г. он специально для короля, вернувшегося во Францию, написал захватывающий рассказ о своем путешествии.[53]

Пока что эти обращения не дали никаких конкретных результатов, но отношения сохранялись — в 1262 г. Хулагу, хан государства Ильханов, предложил королю Франции союз против мамелюков. Надо отметить, что франки Иерусалимского королевства в 1260 г. отказались заключать такой союз и заняли позицию благожелательного нейтралитета по отношению к мамелюкам, благодаря чему те смогли беспрепятственно пересечь франкские территории, чтобы нанести монголам поражение при Айн-Джалуте. Поэтому монголы усвоили привычку обращаться непосредственно на Запад, к папе или французскому королю. Хулагу более не требовал, как его предшественники, от короля Франции подчинения. Итак, западноевропейцам в их поисках Иерусалима открывалась возможность использовать новую стратегию на основе союза с монголами, и Людовик IX был одним из тех, кто больше всех способствовал ее усвоению всеми франками в последующие десятилетия. Кстати, полагают, что второй крестовый поход Людовика IX, направленный против Туниса, объясняется «превратностями союза с монголами»: промедление монголов в наступлении на мамелюков якобы вынудило короля отложить поход на Восток и, следовательно, использовать эту отсрочку для другой операции, которая изначально не предусматривалась.[54]

Из этой стратегии исходили в последней трети XIII в., и дальше я покажу, как Жак де Моле, став магистром Ордена Храма, вписывал свои действия в рамки этой стратегии.

Таким образом, как в сфере обороны, так и в сфере политики по отношению к монголам Людовик IX вопреки тому, что пишут о нем в разных местах, не смотрел только в прошлое. Он находил пути на будущее.

Финальное поражение ничуть не ставит под вопрос их правильность.

Людовик IX и тамплиеры

Несколько раз в ходе крестового похода, а также до и после него, Людовик IX имел дело с военно-монашескими орденами, в частности, с тамплиерами. Небезынтересно попытаться уточнить тональность (общую или разные) этих встреч. Жак де Моле, как мы видели, не был подданным Людовика IX, но прожил юность в царствование короля-крестоносца; он вступил в орден Храма в 1265 г., незадолго до того, как король во второй раз отправился в крестовый поход. До какой степени в своих действиях, а также в отношениях с орденом Храма король оказал влияние на молодого недавнего тамплиера?

Военно-монашеские ордены играли очень важную роль в обороне латинских государств: от них ожидали содержания крепостей, постоянной мобилизации сотен рыцарей. Эти затраты финансировались за счет доходов командорств Запада. Тем самым военные ордены обеспечивали постоянную связь между тылом — западноевропейским христианским миром — и фронтом, проходившим по Сирии и Палестине, то есть переправку людей, провизии, оружия, денег, сведений. Людовик IX поддерживал связь с тамплиерами прежде всего ради этого.

Именно из письма магистра ордена Храма во Франции Понса д'Альбона король узнал о поражении поляков и венгров от монголов в 1240-1241 гг.; магистра Франции об этом известили устно братья ордена Храма из Польши, прибывшие для участия в генеральном капитуле ордена в Западной Европе, в Париже: «Вести о тартарах (монголах), каковые мы слышали от своих польских братьев, приехавших на капитул».[55] В финансовом плане добрая часть средств, необходимых для финансирования крестового похода, была переправлена на Восток стараниями тамплиеров;[56] доверяли им свои средства и многие крестоносцы; именно тамплиеры — вовсе не желая того! — предоставили сумму, которой недоставало для выплаты последней части выкупа за короля под Дамьеттой. Корабль ордена Храма вез «сундуки» (сейфы) этих крестоносцев. Тамплиеры отказались их трогать, потому что деньги принадлежали не им; Жуанвиль договорился с маршалом ордена Храма, что захватит их силой. Тем самым орден соблюл внешние приличия![57]

После второго крестового похода 1147-1148 гг. французские короли усвоили обычай доверять управление своей казной парижскому отделению ордена Храма. Это относится и к Людовику IX, и такое положение просуществует практически без перерывов до 1307 года.[58] Так что не надо удивляться, если экспедиторское обслуживание финансовых операций, осуществлявшихся королем, производили тамплиеры. Заключив в 1259 г. соглашение с Генрихом III Английским, король обязался в течение двух лет оплачивать службу пятисот английских рыцарей: «Король Франции даст нам сумму, каковую будет стоить разумное содержание пятисот английских рыцарей в продолжение двух лет […], и эти деньги он будет должен выплатить в Париже, в Храме, в шесть этапов…».[59] И король назначил гарантами этого соглашения орден Храма или Госпиталя либо обоих вместе.

Во время крестового похода Людовик IX не имел поводов жаловаться на действия тамплиеров как воинов. Своей обычной дисциплинированности тамплиеры и госпитальеры были обязаны тем, что им систематически поручали идти в авангарде или в арьергарде армии.[60] Продвигаясь по дельте Нила в декабре 1249 г., король запретил любые нападения на врага, неуместные в данной обстановке, однако 6 декабря идущие в авангарде тамплиеры на беспокоящие действия отрядов султана ответили стремительной атакой, которая в конечном счете оказалась полезной. Похоже, король никак не упрекнул Рено де Вишье, маршала ордена Храма, виновного в этом непослушании.[61] Под Мансурой 9 февраля 1250 г. сильный контингент тамплиеров составлял авангард под командованием Роберта д'Артуа, брата короля. Форсировав рукав Нила и ступив на другой берег, этот отряд должен был, согласно приказу короля, ждать подхода основных сил; но, легко рассеяв несколько турецких отрядов, граф д'Артуа захотел повести отряд дальше, не дожидаясь короля и не слушая благоразумных советов брата Жиля, великого командора ордена Храма. Произошла мансурская катастрофа — Роберт был убит, как и почти все двести восемьдесят рыцарей-тамплиеров, принявших участие в этом деле. Людовик IX оплакал брата, хорошо сознавая его ответственность за это поражение. Латинская хроника Гильома де Нанжи высоко оценивает позицию великого командора ордена Храма, отстаивавшего уважение к королевским приказам.[62]

Великий магистр ордена Гильом де Соннак остался при короле; он был убит через два дня, 11 февраля. Его обязанности согласно предписаниям устава взял на себя маршал ордена Рено де Вишье, позже избранный великим магистром. Людовик IX поддерживал добрые отношения с Вишье и, по словам Жуанвиля, содействовал его избранию.[63] Но эти добрые отношения не помешали королю резко отчитать Вишье в истории, показавшей, что, если в военном плане король полностью доверял орденам, он почти ни во что не ставил их дипломатию и их связи, подозрительные, на его взгляд, с мусульманскими властями. Еще в 1249 г. Людовик IX жестко одернул Гильома де Соннака. Тогда египетский султан Салих Айюб, встревоженный прибытием крестоносцев (он находился в состоянии войны с эмиром Алеппо), просил своего друга Гильома де Соннака (разве не шла молва, что они отворили друг другу кровь, что они, так сказать, были братьями по крови!) ходатайствовать о перемирии. И Соннак написал королю.

Когда король прослышал о письмах, это вызвало у него сильное неудовольствие. […] Король велел передать через посредство подлинных писем, направленных магистру ордена Храма, дабы тот не был отныне столь дерзок, чтобы принимать просьбы султана Вавилона [Каира] без особого повеления короля или вести с сарацинами обсуждение того, что касается до короля Франции и его баронов.[64]

Вина Вишье оказалась еще тяжелее. Дело было в 1251 т., в Кесарии. Король вершил суд наподобие того, какие он будет проводить в Венсенне. Среди рассматриваемых дел самое серьезное касалось маршала ордена Храма, Гуго де Жуй, которого магистр ордена (тогда им был Рено де Вишье) посылал к султану Дамаска для переговоров о совместном владении одной обширной и богатой земледельческой областью. Гуго вернулся с посланником Дамаска, чтобы добиться от французского короля утверждения заключенного договора. Людовик IX, услышав эту неожиданную весть от магистра, «был сильно удивлен и ответил, что он слишком смел, коль скоро ведет переговоры и заключает соглашения с султаном, не поговорив с ним; и король пожелал, чтобы он понес наказание». Король в присутствии всей армии и посланника Дамаска велел дезавуировать соглашение, заключенное магистром, и заставил последнего публично унизиться; Гуго де Жуи он изгнал из Иерусалимского королевства. Жуанвиль добавляет: «И ни магистр, который был кумом короля по графу Алансонскому, родившемуся в Шатель-Пелерен, ни королева, ни прочие не смогли помочь брату Гуго в том, чтобы он не покидал Святую землю и Иерусалимское королевство».[65]

Это не нанесло ущерба дружбе между королем и тем или иным тамплиерами, тем более месту тамплиеров в Иерусалимском королевстве. Но король не терпел никакого посягательства на свою власть и защищал свои исключительные права. Он очень хотел постичь тонкости ближневосточной дипломатии, чтобы спасти латинские государства, но не принимал «частных соглашений между друзьями», которые издавна практиковались в тех краях и обычно были связаны с конфликтами между разными общинами, составлявшими общество в заморских землях: итальянскими купеческими коммунами, сеньориями, королевской властью, военно-монашескими орденами. Ничто не должно было ускользнуть от внимания короля-миротворца. В отличие от Фридриха II, побывавшего здесь двадцатью годами ранее, Людовику IX удалось столь сложное дело, как умиротворение латинского Востока. Впрочем, ненадолго: едва король удалился, распри вспыхнули с новой силой и в 1258 г. вылились в настоящую гражданскую войну — войну святого Саввы.

Об отдельных событиях, происходивших при Людовике Святом, Жак де Моле должен был сохранить воспоминания; но документация упоминает только два из них. Прежде всего это Мансура в 1250 г., безрассудство графа д'Артуа и мудрость тамплиеров: «Если бы означенный граф поверил магистру ордена, исполнявшему тогда сии обязанности [на самом деле речь идет о великом командоре], граф, магистр и прочие не погибли бы».[66]

В памятной записке о крестовом походе, составленной им в 1306 г. по просьбе папы, Жак де Моле вспоминает слова, сказанные мамелюкским султаном Бейбарсом (1260-1277) о доблести своих противников, и добавляет: «Вот почему мне вспоминаются эти речи и многие другие, каковые я также слышал, речи, произносившиеся теми, кто был в Дамьетте с Людовиком Святым […]».[67]

Итак, первый крестовый поход Людовика IX был ориентиром, вехой в памяти Жака де Моле; он помнил не достоинства святого короля, а деяния тамплиеров, их смелость и их мудрость, причем Людовик Святой вроде как их подтверждал. Я уже упоминал грубую хронологическую и фактическую ошибку, совершенную Моле в отношении Второго Лионского собора 1274 года, — он говорит о присутствии там Людовика Святого, тогда как последний умер в 1270 г.; эта ошибка тем удивительней, что Гильом де Боже, магистр Ордена Храма, при котором Жак де Моле в основном и сделал тамплиерскую карьеру, на этом соборе присутствовал. Можно задаться вопросом: находился ли Моле, ставший тамплиером с 1265 г., на Западе во время Второго Лионского собора и даже во время смерти Людовика IX.

2

1265

ЖАК ДЕ МОЛЕ — РЯДОВОЙ ТАМПЛИЕР

Орден Храма в 1265 году

К тому моменту, когда Жака де Моле в 1265 г. приняли в орден Храма, последний уже существовал полтора века

Он был основан в Иерусалиме в 1120 г. группой рыцарей во главе с Гуго де Пейеном, шампанцем; они желали вести монашескую жизнь и жить по уставу, при этом защищая паломников на дорогах, ведущих в Иерусалим и другие святые места.[68] Устав новой организации был утвержден на соборе, состоявшемся в Труа, 14 января 1129 года. Первостепенную роль в этом сыграл святой Бернар, аббат Клервоский и выдающийся деятель цистерцианского ордена, даже всего христианского мира.[69] Очень скоро братья ордена Храма добавили к своей деятельности чисто военную функцию — обороны Святой земли и латинских государств, созданных после успеха первого крестового похода в 1099 г.: Иерусалимского королевства, Триполитанского графства и Антиохийского княжества (Эдесское графство исчезло в 1144-1146 годах). «Хотя их сообщество первоначально было создано для паломников, прибывающих молиться, дабы сопровождать их, однако впоследствии они ходили с королями на войну против турок».[70] По образцу ордена Храма возникли другие военно-монашеские ордены в Испании (Калатрава, Сантьяго) и в самой Святой земле (тевтонцы); орден Госпиталя святого Иоанна Иерусалимского, основанный ранее ордена Храма как милосердный для помощи паломникам и заботы о них, также был преобразован в военный.[71]

Связанный с крестовыми походами, новый орден быстро добился успеха. Он, конечно, получал дары и на Востоке, но все больше на Западе. Земли, церкви, недвижимое имущество, ренты позволили ему создать обширный патримоний, который он эксплуатировал как церковный сеньор. Из этого патримония он извлекал средства для финансирования своей деятельности в Святой земле: содержания и охраны замков и крепостей, покупки оружия, боеприпасов, коней. Часть доходов западноевропейских отделений, предназначенная для латинских государств, называлась responsio. Это расположение между «фронтом» и «тылом» имело фундаментальное значение для организации и функционирования ордена Храма и вообще военно-монашеских орденов. Неудачи, разрушения и потери в результате сражений с противником в Святой земле требовали постоянного возобновления численности, непрерывного подвоза средств и денег; желание тамплиеров иметь репутацию серьезных людей и эффективно вести операции побудило их приобрести несколько кораблей и выстроить финансовую организацию, которая, хоть так и не сделала из них банкиров, дала им возможность оказывать услуги другим (перевозка монеты, ссуды), как мы видели на примере крестового похода Людовика IX. Как и большинство клириков, белых или черных, тамплиеры пошли на службу к монархам: они управляли королевской казной Франции, из их числа часто выбирали королевского духовника, тамплиеры и госпитальеры поставляли «кубикуляриев» (постельничих) папе и т.д.[72]

Доступ в орден был открыт для любого взрослого неженатого мужчины, не связанного с другими монашескими орденами. Различали три категории братьев: рыцари, сержанты (servants, или sergents) и священники. Первые были дворянами; все ли они уже были посвящены в рыцари до вступления в орден? Для тех, кто вступал до достижения двадцати лет, это представляется маловероятным. Они сражались верхом и образовывали эскадроны (echelle) тяжелой конницы, атака которых, когда происходила в благоприятных условиях, была грозной для противника. Сержанты делились на две подкатегории: тех, кто сражался, часто верхом и так же, как рыцари (но рыцарями они не были, хотя это не значит, что они не были дворянами), и мастеровых братьев, которые наподобие братьев-конверсов в цистерцианских монастырях занимались земледелием, ремеслом либо домашними работами в тамплиерском доме. Чтобы вести в тех же домах богослужение, довольно скоро набрали братьев-капелланов; они были рукоположены в священники и, следовательно, не имели права сражаться. Только они в ордене были духовными лицами, остальные, рыцари и сержанты, — мирянами. Все были служителями церкви (religieux), которые принесли обет послушания, целомудрия и бедности и жили по уставу ордена; в своем доме они читали часы и слушали мессу, но это не были монахи (moines), они не имели призвания удаляться от мира, предаваться созерцанию и славить Бога. Орден Храма был военно-монашеским, а не монашеским орденом, и выражение «монах-воин», расхожее и затрепанное, неверно.

Все братья носили облачение (habit) как униформу: плащ, украшенный на плече эмблемой — красным крестом, простым или лапчатым. Плащ у рыцарей был белым, у остальных — цвета грубой шерстяной ткани (bure), каштановым или черным. Братья-капелланы носили тонзуру и брили бороду; рыцари и сержанты носили бороду и коротко стриглись. Знаменем ордена был «босан» (baucent), то есть наполовину белое, наполовину черное полотнище; несмотря на измышления самозваных этимологов, это слово никогда не имело другого смысла.[73]

Организация ордена была одновременно иерархической и децентрализованной. Различали три уровня. Наверху руководство орденом осуществлял магистр, великий магистр или генеральный магистр, который избирался пожизненно и которому помогали сановники, выполнявшие особые функции: маршал (военачальник), великий командор — в те времена он же орденский казначей, — гардеробмейстер, туркопольер, который командовал вспомогательными отрядами туркополов (turcoples, пишут также turcopoles), конных лучников, образовавших легкую кавалерию и сражавшихся по образцу турок; «достойные люди» (prudhommes, мудрецы), компаньоны магистра (socius, socii), составляли малый совет.[74] Резиденция ордена, «цитадель» (maison chevetaine), как она называлась в уставе, сначала находилась в Иерусалиме, на эспланаде Храма; король Балдуин II передал первым тамплиерам мечеть аль-Акса и ее пристройки. Поскольку там в древности находился храм Соломона, новый орден принял его название: «Рыцарство бедных рыцарей Христа храма Соломонова». Когда в 1187 г. Иерусалим был потерян, резиденцию ордена перенесли в Акру. Падение Акры в 1291 г. вынудило орден перебраться на Кипр, в латинское королевство, основанное после завоевания острова Ричардом Львиное Сердце в 1190 году. После 1291 г. резиденцию ордена никогда не переносили в Париж, и, как мы увидим при рассмотрении деятельности Жака де Моле в качестве великого магистра ордена, вопрос об этом никогда не ставился.

В Иерусалимском королевстве, Триполитанском графстве и Антиохийском княжестве располагались соответствующие провинции ордена. В Триполи и Антиохии организация была похожа на центральную организацию в Иерусалиме, но магистры двух этих провинций подчинялись власти великого магистра. На Востоке в XIII в. к ним добавились Кипр и Морея (или Романия, в Греции), потом Армения, когда в 1268 г. была потеряна Антио-Кия. Западные владения были объединены в провинции, Сформировавшиеся в несколько этапов. Особо надо выделить провинции Пиренейского полуострова, где тамплиеры, как и в Святой земле, вели военные действия против мусульман в рамках Реконкисты, — провинции Арагон и Каталония, Кастилия и Португалия. В других местах тамплиеры были прежде всего сельскими сеньорами, управляющими своими сеньориями. Они присутствовали и в городах — в Лондоне, Париже, Ла-Рошели, Риме и т.д. Различали провинции Германия, Венгрия, Ломбардия, Апулия и Сицилия, Прованс, Аквитания-Пуату, Овернь-Лимузен, Франция и Англия. Во главе провинции стоял магистр, называемый также praeceptor (на латыни) или соттапdeur (на французском). Большие размеры некоторых из этих провинций привели к более или менее неофициальному созданию бальяжей (Нормандия, Понтьё, Бургундия, Шотландия); во главе их — здесь лексикон тоже как следует не установился, — стояли магистры или командоры. Наконец, базовой единицей было командорство — административный округ, включавший главный дом, где имелась капелла, и переменное количество подчиненных домов.[75] Магистр ордена направлял на Запад досмотрщиков: одного — для Испании, другого — для Франции и Англии, главных провинций Западной Европы. Уполномоченный ордена был и при папском дворе.

Прием в орден

Жак де Моле был принят в орден в 1265 г., в часовне дома Бона, досмотрщиком Франции. Бон относился к Бургундскому герцогству, а не к графству. Однако, где бы ни помещать место рождения Жака де Моле, в Графстве существовали тамплиерские командорства. Точную карту поселений тамплиеров в Бургундском графстве можно составить на основе перечисления их фьефов, сделанного в 1295 г. по указанию графа Оттона IV: «Храм имеет в графстве Бургундском сии капеллы, сиречь Доль, Саль, Ла-Лен, Фей, Жирефонтен, каковые капеллы и зависимые от них дома имеют добрых 4000 ливров земли».[76] Надо добавить дом в Салене. Главный дом командорства отличался наличием капеллы, где служил брат-капеллан; именно там (на что имеется множество указаний в допросных протоколах процесса) производился прием тех, кто хотел вступить в орден. Почти во всех случаях присутствовал командор, часто бравший на себя задачу приема нового тамплиера, но это мог делать также командор соседнего командорства или более высокий сановник — командор бальяжа или провинции, досмотрщик и даже, хотя очень редко, лично великий магистр.

Почему это происходило в Боне, городе, относящемся к Бургундскому герцогству и Отёнскому диоцезу? Непохоже, чтобы это был очень значительный тамплиерский дом, судя по тому, что единственный тамплиер, о котором сохранились сведения, что он был принят здесь, — это Жак де Моле! Тем не менее некоторые тамплиеры, допрошенные во время процесса, похоже, были уроженцами этого города: Готье де Бон, а также Жерар, Ги-льом, Лоран — все именовались «из Бона в Отёнском диоцезе».[77] Дом ордена Храма имелся также в Дижоне, и там отмечено несколько приемов в орден, в том числе один почти одновременный с приемом Жака де Моле — в 1261 или 1262 г. Анри де Доль принял Доминика Дижонского.[78] Любопытная фигура этот Анри де Доль, несомненно уроженец Графства, в 1263 г. находившийся в Лионе, где он присутствовал при приеме Гуго де Перо, которого принимал дядя последнего, тот самый Юмбер де Перо, который через два года примет Моле.[79] Любопытная прежде всего потому, что Доминик Дижонский, наблюдавший в Дижоне в 1280 г. за тем, как тот принимает другого тамплиера, назвал его «магистром переправы за море». То есть это Анри де Доль отвечал за транспортировку и перевозку на латинский Восток средств и людей, необходимых для деятельности ордена Храма.

Резиденция магистра переправы находилась в Марселе. Таким образом, Жака де Моле приняли в доме, возможно, и малозначительном, но находящемся на магистральном пути по Соне и Роне, по которому направлялись многие крестоносцы, собиравшиеся отплывать на Восток из Марселя или итальянских портов, и, очевидно, новобранцы военно-монашеских орденов — Храма и Госпиталя. Поселив в Марселе магистра переправы, орден Храма получил там настоящий пункт наблюдения за тем, что творится в Средиземноморье.[80]

Во время первого допроса, 24 октября 1307 г., Жак де Моле кратко рассказал о своем приеме. Вот этот рассказ согласно протоколу, составленному королевскими судьями и инквизитором:

Сорок два года тому назад он был принят [в орден] в Боне, в Отёнском диоцезе, братом Юмбером де Перо, рыцарем, в присутствии Амори де ла Роша и нескольких других братьев, имен которых он не помнит. Он также сказал под присягой, что после того, как он дал несколько обещаний, связанных с правилами и уставом ордена, ему на шею надели плащ. И тот, кто принимал его, потребовал принести в его присутствии бронзовый крест, на коем было изображение Христа, и велел ему и предписал отречься от Христа, изображение коего было там. И он, хоть и вопреки желанию, сделал это; и тогда тот, кто принимал его, предписал плюнуть на крест, но он плюнул на землю. На вопрос, сколько раз он это сделал, он ответил под присягой, что плюнул только раз, и это он помнит хорошо. На вопрос, велели ли ему совершать плотское соитие с братьями, когда он давал обет целомудрия, он ответил под присягой, что нет и что он никогда этого не делал.[81]

Теми же словами он говорил и в Шиноне, когда его допросили 20 августа 1308 года.[82] Папская комиссия, получившая полномочия в Париже в 1309-1310 гг. судить орден Храма, не задала ему вопроса о его приеме в орден. Это прискорбно, потому что показания, данные этой комиссии, оказываются намного более точными и детальными, чем данные в 1307 году. В этом месте книги еще рано обсуждать вопрос приема в орден как ключевой для обвинений против тамплиеров. Здесь я только замечу, исходя из доказательства, приведенного в совсем недавней книге Барбары Фрале, что склоняюсь к мысли о правдивости Моле: в ходе приема нового тамплиера происходило нечто вроде инициационного испытания, добавленного ко вполне ортодоксальному обету (другой вопрос, когда).[83] Самые полные показания очень отчетливо выявляют две стадии вступительного ритуала.

• Соискателя, представшего перед несколькими братьями дома, вкратце знакомили с ограничениями, которые будут его сковывать, с обязанностями, которые он должен будет выполнять, с основными положениями устава и с обетами, которые ему придется произнести; после того как он соглашался на это всё и клялся, что свободен, что рыцарь (или нет), что не женат, что не имеет долгов, что не давал обетов другому монашескому ордену, он получал плащ, который немедля делал его братом ордена. Следовательно, он ipso facto [по самому факту (лат.)] был обязан выполнять долг послушания — первый из произнесенных обетов.

• Сразу после этого принимающее лицо или другой брат, которого назначало принимающее лицо, отводили его в удаленный угол часовни — чаще всего за алтарь — или в смежную комнату и там, в отсутствие кого-либо третьего, требовали отречься от Христа, плюнуть на крест и (или) потоптать его, а потом поцеловать принимающего в пупок и поясницу или в анальное отверстие; наконец, новичку советовали в случае, если он «распалится», лучше совершать плотское соитие с другими братьями, чем вступать в связь с женщиной.

Оба человека, упомянутых Моле в качестве лиц, принимавших его в орден, — важные сановники Храма.

Юмбер де Перо принадлежал к знатному роду — якобы выходцев из Форе, что никак не доказано. Совсем недавно Пьер-Венсан Клавери поместил колыбель этого рода в Дофине. Юмбер де Перо исполнял обязанности командора бальяжа Понтьё (1257 г.), магистра провинции Франция (засвидетельствовано между 1261 и 1264 гг.), магистра Англии и Аквитании (между 1266 и 1271 гг.) и в то же время генерального досмотрщика во Франции и Англии.[84] Второй, Амори де ла Рош, происходил из ветви рода графов Намюрских, обосновавшейся в области Отёна. Он был великим командором ордена в Святой земле и стал преемником Юмбера де Перо в качестве магистра Франции. В этой связи стоит напомнить, что Людовик IX оказал нажим на папу и на орден, добиваясь назначения Амори де ла Роша: Урбан IV 26 февраля 1264 г. написал великому магистру ордена Храма Тома Берару, чтобы напомнить ему, что между французским королем и магистром провинции Франции неизбежно существуют тесные связи и поэтому пожелания короля надо удовлетворить;[85] Амори занимал эту должность до 1274-1275 годов.

О мотивах Жака де Моле ничего не известно; как младшему сыну ему могли прочить церковную службу (а Храм прежде всего был орденом церковным, никогда не надо об этом забывать!). Рассказывали, что он пожертвовал собой ради брата. Все это не более чем спекуляции в чистом виде, нет ни одного документа, дозволяющего из этого сделать как минимум гипотезу. Есть лишь два косвенных доказательства. Известно — потому что в документах есть немало примеров этого — что в крестоносцы вступали из искренней веры, по материальным соображениям и в поисках приключений; но и социальное давление — со стороны семьи и феодального окружения — также играло свою роль. В некоторых знатных семьях из поколения в поколение сохранялась настоящая традиция ходить в крестовые походы; и, естественно, когда принимал крест сеньор, его вассалы, желали они того или нет, должны были следовать за ним. Итак, вот два косвенных доказательства, имеющих отношение к Моле.

Первое, возможно, связано с родством: среди сановников Храма в Святой земле в то время, когда Моле вступал в орден, обнаруживается некий Гильом де Мале (Маlау), Маллейо (Маlleio), Молао (Моlaho) или Маларт (Маlart), упомянутый в качестве маршала ордена Храма в 1262 г. (31 мая и 18-19 декабря) и в качестве гардеробмейстера с 1271 г. (11 марта и 2 июня) до 1277 года. Маршал (Мале) и гардеробмейстер (Маларт, Молао) — вероятно, одно и то же лицо, пусть даже тамплиерский сигвиз Нопогит [карьера (лат.)] скорее предполагал движение от гардеробмейстера к маршалу, чем обратно. Не он ли — Гильом де Малле (Маllау) или Маллайо (Маllaio) — упоминается также как командор (или магистр) провинции Франция в 1283 и 1285 годах?[86] Если бы удалось выяснить, что этот человек или эти люди находились в какой бы то ни было родственной связи с нашим Жаком де Моле, это было бы удачей для историка, потому что стало бы веской причиной для вступления Жака в орден. Но в отсутствие какого-либо документа, который бы подтверждал возможную связь между Гильомом де Мале и Жаком де Моле, я не могу принимать во внимание это косвенное доказательство.

Точно так же можно вспомнить интерес знати Графства (и вообще бургундской знати) к крестовым походам и к военным орденам. Старинные историки Графства несомненно преувеличили количество великих магистров ордена Храма — выходцев из их провинции (они насчитали таковых пять, в то время как достоверным был только один — Моле!).[87] Тем не менее верно, что к Жаку де Моле, ставшему великим магистром, тяготело несколько уроженцев Графства, к разговору о которых мы еще получим возможность вернуться: Эймон д'Уазеле, маршал ордена, Жак из Ла-Рошели, уже упоминавшийся, и (хотя он не был тамплиером) Оттон де Грансон.

Что можно сказать о карьере Жака де Моле в первые годы, последовавшие за вступлением в орден Храма? Ничего, мы ничего не знаем. Когда он уехал на Восток? Этого мы тоже не знаем, но на этот счет можно выдвинуть кое-какие гипотезы.

Переезд на Восток

Еще раз примем за исходную точку показания на процессе и прежде всего свидетельство самого Жака де Моле. Представ перед папской комиссией в Париже 28 ноября 1309 г., Жак де Моле стал исходить из принципа, которого он далее будет придерживаться: отказываться отвечать на вопросы членов комиссии и положиться только на суд папы. Но он счел нужным уточнить три момента, которые принимал близко к сердцу: орден безупречно содержал свои церкви и должным образом проводил богослужения; милостыня подавалась повсюду и всегда; орден отдал очень тяжелую дань делу обороны Святой земли. В этот момент в зал вошел Гильом де Но-гаре, канцлер королевства, главный обвинитель тамплиеров и великий распорядитель процесса над ними, и сообщил, что в «Больших хрониках Франции» рассказано об очень компрометирующих фактах связей тамплиеров с Саладином.

[Моле] был сим ошеломлен до крайности и заявил, что никогда доселе не слышал речей о таком, но что, однако, он хорошо знает: пребывая за морем во времена, когда магистром означенного ордена был брат Гильом де Боже, оный Жак и многие иные братья монастыря означенных тамплиеров, молодые и жаждущие войны, как свойственно молодым рыцарям, желающим приобщиться к подвигам, и даже прочие, кои не принадлежали к их монастырю, роптали против означенного магистра, поелику во время перемирия, каковое покойный король Англии заключил между сарацинами и христианами, означенный магистр выказывал покорность султану и сохранял его милость; но, в конечном счете, оный брат Жак и прочие из означенного монастыря тамплиеров сим удовлетворились, приняв во внимание, что означенный магистр не мог действовать иначе, поелику в то время их орден держал под рукой и под охраной много городов и крепостей на границах земель означенного султана в местах, каковые он назвал, и что он иначе не мог бы сохранить таковые, и что даже тогда они были бы утрачены, ежели бы означенный король Англии не посылал бы им провианта.[88]

Король Англии, о котором идет речь, — это Эдуард I (1273-1307), в то время еще наследный принц, который участвовал во втором крестовом походе Людовика IX и после смерти короля под Тунисом отправился со своими людьми в Акру, где пробыл почти два года. Покидая Акру в конце 1272 г., он способствовал заключению всеобщего перемирия на десять лет с султаном Бейбарсом.[89] Гильом де Боже был избран магистром ордена Храма 13 мая 1273 года. Тогда он был в Италии и достиг Святой земли только в 1275 году.

Из этого высказывания Моле был сделан следующий вывод: Жак де Моле приехал в Святую землю в период между 1273 г. (избрание Боже) — самое раннее и 1282 г. (конец перемирия) — самое позднее.[90] Заманчиво предположить, что он добрался до Святой земли вместе с Боже после Второго Лионского собора 1274 г., на котором последний присутствовал. Со времен Гуго де Пейена в 1129 г. каждый великий магистр после пребывания на Западе возвращался в Святую землю со средствами, подкреплениями и людьми в большом количестве. Однако напомним, что в другом месте Моле писал — мол, в этом Втором Лионском соборе вместе с Боже принимал участие Людовик Святой; если бы он ехал вместе с великим магистром, было бы странно, что тот не преподал ему хоть каких-то основ истории Франции! И вообще удивительно, что, живя на Западе в доме Храма, он ничего не знал ни о втором крестовом походе короля, ни о его смерти в Тунисе в 1270 году.

Кроме того, кое-что в этом тексте интерпретируют, на мой взгляд, ошибочно. Может ли термин «монастырь» (соnvent), дважды использованный Моле, означать узкую группу советников великого магистра, как думает Барбара Фрале, написавшая, что Моле принадлежал к монастырю Боже? Если это слово понимать в таком смысле, молодой рыцарь Жак де Моле превращается в приближенного Боже, советника, члена его свиты, его дружины (mainie), или familiа.[91] В ордене Госпиталя святого Иоанна Иерусалимского слово «монастырь» действительно имело такой смысл — «узкий совет», но не в ордене Храма (или пока не в ордене Храма). В уставе слово «монастырь» никогда не употребляется в таком смысле. Оно означает совокупность боевых братьев ордена, рыцарей и боевых сержантов: «Здесь начинаются retrais братьев-рыцарей и братьев-сержантов монастыря» — написано в начале статутов, посвященных одежде и вооружению боевых братьев.[92] Хроника Тирского Тамплиера гласит: «В сей год случилось, что Храм, и монастырь Акры, и Сафеда, и Шато-Пелерен, и Бофора…»,[93] т.е. речь идет о боевом составе. И Моле в своем показании использует это слово никак не иначе: выражение «рыцари, кои не принадлежали к их монастырю» означает тех, кто не входил в состав ордена Храма. Церковных рыцарей (рыцарей военно-монашеских орденов) по-прежнему отличали от мирских, согласно терминологии святого Бернара.[94]

Жак де Моле, когда он прибыл на Восток, был молодым рыцарем, жаждущим совершать прекрасные подвиги. Ничто не позволяет утверждать, что он был близок к Боже, мы скорее видим в нем обыкновенного молодого рыцаря. Текст его показания не сообщает ничего, кроме того, что Моле прибыл в Святую землю молодым, что он находился там, когда великим магистром был Боже, и что он, в частности, застал время перемирия. Он вполне мог приехать и до того, как Боже стал великим магистром, и в качестве даты его приезда можно предложить 1271 или 1270 год.

А почему бы и не раньше? Жак де Моле вступил в орден в 1265 г., в один из худших периодов, какой пережили латинские государства — в период многократных нападений мамелюков, продолжавшихся до самого перемирия, которое заключил принц Эдуард. Орден нуждался в людях и, должно быть, не позволял своим молодым рыцарям долго «прохлаждаться» в западноевропейских командорствах!

Святая земля лицом к лицу с Бейбарсом

Франки Востока и монголы

Трагическое десятилетие 1260-1270 гг. началось с того, что можно назвать «осечками» монгольской стратегии. В 1258 г. монголы взяли Багдад и покончили с халифатом Аббасидов; в начале 1260 г. они захватили Алеппо и Дамаск и тем самым вошли в непосредственный контакт с франками. Их главной целью был Египет и мамелкжская держава. Битва произошла при Айн-Джалуте, в Галилее, 2 сентября 1260 года. Франки Иерусалимского королевства сохранили нейтралитет и пропустили египетские войска через свою территорию, заключив соглашение. Монголы впервые потерпели поражение и отступили на свою базу в Месопотамию. Чуть позже, 24 октября, эмир Бейбарс организовал убийство султана Кутуза и занял его место. Не упустили ли франки удобного случая?

Охваченное паникой перед монгольским нашествием, население Алеппо и Дамаска бежало, и некоторые укрылись во франкских государствах. Почему франки не использовали эту ситуацию? Они, конечно, не имели средств для проведения самостоятельной политики, но разве они не могли вступить в союз с монголами? Но в мнениях по этому вопросу франки разошлись. Между франками Иерусалимского королевства и франками

Триполи и Антиохии возникли разногласия, сохранившиеся до 1290-х годов. Граф Триполи и князь Антиохии (у обоих этих государств был один глава) и царь армянского государства Киликия (или Малая Армения) изъявили покорность монголам. Уже с 1247 г. они платили дань и поставляли войска. Царь Хетум I в 1253 г. ездил в Каракорум для изъявления покорности, а Боэмунд VI в 1258 г. побывал в Багдаде. Франки Иерусалимского королевства, напротив, не доверяли монголам и противились им. Однако их политика была непоследовательной: в начале 1260 г., незадолго до того, как мамелюки попросили их о нейтралитете, контингент из тамплиеров и рыцарей королевства провел операцию против Тибнина и Тивериады, мусульманских городов. Операция окончилась провалом, многие попали в плен, в том числе Гильом де Боже и Тибо Годен, будущие великие магистры ордена Храма; за их освобождение пришлось платить выкуп.[95] Через недолгое время христианское население окрестностей Монфора напало на мусульман, подчинившихся монголам; среди жертв оказался племянник полководца, которого хан государства Ильханов, Хулагу, оставил в Дамаске на время своей поездки в Монголию. Этот полководец, по имени Китбуга, хотя и был христианином, провел тогда карательный рейд на Сидон, сеньорию, от которой зависели жители окрестностей Монфора. Странное представление о нейтралитете, который заключался в том, чтобы провоцировать тех и других!

Позицию франков королевства в тот период довольно ясно освещают письма, которые посылались на Запад. Епископ Вифлеемский говорит о народе монголов, вооруженном луками и копьями, жестоком и безжалостном:

Молва о нем дошла до нас, и у нас опустились руки, нас охватил ужас. […] Не вызовет удивления, что мы страшились необходимости избрать один из трех сих исходов: покинуть Святую землю опустошенной и скорбной, предаться в руки людей, не просто алчущих крови, но получающих наслаждение от ее пролития, и умереть от их меча, или же навсегда принять иго неверных, каковые не знают милосердия…

И он заканчивает письмо мольбой к Богу избавить христиан от этого тартарского бича (монголов чаще всего называли тартарами).[96]

Паника, вызванная монголами в мусульманской Сирии, распространилась и на франкскую Сирию. Тем понятней, почему франки королевства отвергли идею союза с монголами. Из двух зол они выбрали то, которое считали меньшим, — мамелюков.

Поэтому ханы государства Ильханов, Хулагу до своей смерти в 1265 г., а потом Абака, его преемник (1265-1282), очень враждебно относившиеся к мамелюкам, обращались напрямую к папе и западноевропейским суверенам, чтобы сформировать союз; в 1262 г. Хулагу написал письмо Людовику IX и впервые отказался от риторики «повелителей мира» (признающих лишь покорные народы и царей), чтобы обратиться к королю Франции как к партнеру; он предложил заключить союз, чтобы взять мамелюков в клещи. Возможно, второй крестовый поход Людовика IX задумывался именно с такой перспективой после нового обращения Абаки, прежде чем отклониться в направлении Туниса.[97]

Северные франки и армяне не имели иного выбора, кроме подчинения либо гибели своих государств. С 1243 г. монголы низвели султанат Сельджукидов (от названия турок-завоевателей в XI в.) в Малой Азии до положения данника; с тех пор они оказывали сильный нажим на Антиохийское княжество и Армянское царство. Северные франки и армяне правильней воспринимали новые намерения Хулагу и Абаки.

Бейбарс и франки

Скажем сразу: за благожелательный нейтралитет франков Иерусалимского королевства мамелюки не проявили никакой благодарности. То, что Бейбарс в 1262 г. пошел мстить франкам Антиохии и армянам (впрочем, ему это не удалось), неудивительно: разве они не объявили себя открыто союзниками монголов? Но в следующем году он провел военные действия в Иерусалимском королевстве, разорив равнину Акры и вообще земледельческие области, откуда франки еще могли получать какие-то ресурсы. Потом, с 1265 г., он перешел на более высокий уровень, начав атаковать франкские крепости. В феврале 1265 г. он захватил Кесарию, 30 апреля — Арсуф, который обороняли госпитальеры, потом настала очередь Хайфы и наконец бурга Атлит, соседствовавшего с большой тамплиерской крепостью Шато-Пелерен. Южнее Акры франки сохранили только Яффы и Шато-Пелерен. С этого момента можно вместе с Дж. Праэ-ром говорить о распаде «всех военных, политических и территориальных рамок франкского королевства. Побережье оказалось раздроблено на мусульманские анклавы» (хотя скорее следовало бы говорить о христианских анклавах).[98]

В 1266 г. мусульманские войска от Алеппо до Египта перешли в наступление со всех сторон. На сей раз их целью были крепости внутри материка, которые пали одна за другой: Рамла в Иудее, Сафед в Галилее, взятый 22 июля благодаря предательству, Тибнин, Хунин. В 1267 г. всего на год настала передышка. Но в 1268 г. снова начались крупные операции на всех фронтах: на самом юге — против Яфф, на самом севере — против Антиохии, падение которой 20 мая повлекло за собой исчезновение княжества и ликвидацию тамплиерской марки на границах княжества и армянского царства Киликия. Тамплиеры утратили Баграс (Гастон), Дарбсак, Рош-де-Руассель и Пор-Боннель; они удержали только Рош-Гильом, ставший до своего падения в 1298 или 1299 г. центром тамплиерской провинции Армения. 15 июня был потерян замок Бофор, который тамплиеры получили от Юлиана Сидонского в 1260-1262 гг. (в то же самое время, когда он продал им свой город Сидон).

В ходе этого бедствия, где каждый был сам по себе, франки просили о перемириях, на которые султан Бей-барс соглашался, если ему это было выгодно, унижая противников и никогда не чувствуя себя как-либо связанным с ними. Приготовления Людовика IX к крестовому походу, который мог сочетаться с нападением со стороны монголов, беспокоили султана; отсюда его относительное благодушие в 1269 и 1270 годах. Но ничего не произошло: вызванный к кавказским границам, где ему угрожал хан Золотой орды, Абака отложил наступление в Сирии, а Людовик IX направился в Тунис, где 25 июля 1270 г. нашел свою смерть. В 1271 г. Бейбарс возобновил наступление, нацелившись на сей раз на Триполитанское графство.

Оплоты обороны графства падали один за другим: Са-фита — Шатель-Блан ордена Храма — 15 февраля, Крак-де-Шевалье — гордость госпитальеров — 30 марта. Бейбарс спустился к Акре и 12 июня захватил замок Монфор, резиденцию Тевтонского ордена в Святой земле.

10 июня 1268 г. великий магистр госпитальеров Гуго Ревель написал приору госпитальерской провинции Сен-Жиль в Провансе и перечислил потери, всякий раз указывая длительность сопротивления: Яффы пали за час, Кесария — за два дня, Сафед — за шестнадцать дней, Арсуф госпитальеры мужественно обороняли в течение сорока пяти днеи…[99]

В другом тексте, рассказывающем о падении Сафеда, приводится красноречивое сравнение:

Знайте, что сильнейший замок, именуемый Сафед, каковой был у тамплиеров, наилучшим образом снабженный оружием и продовольствием и наполненный солдатами — рыцарями орденов и мирскими воинами, — сей замок, каковой султан Саладин осаждал три года и четыре месяца (sic) и каковой он не смог взять силой, Бенедекдор [Бейбарс], султан Египта, взял после шести недель непрестанной и свирепой, жестокой осады, каковую он не прерывал ни днем, ни ночью.[100]

Распространились пораженческие настроения; некоторое облегчение принес приезд принца Эдуарда, который в начале 1271 г. прибыл из Туниса. Несколько рейдов, которые он предпринял, реального значения не имели, но ему удалось добиться от Бейбарса подписания общего перемирия с тем, кто тогда был королем Иерусалима, — Гуго III Кипрским. Перемирие на десять лет, десять месяцев, десять дней и десять часов (чтобы привести христианский солнечный год в соответствие с мусульманским лунным) было заключено 21 апреля 1272 года. Долго думали, что это перемирие было заключено без ведома принца Эдуарда, но ничего подобного — он покинул Акру в конце лета 1272 г., убедившись, что ближайшее будущее обеспечено.[101]

Почему Бейбарс согласился на эту отсрочку для франкских владений в Сирии и Палестине? Бейбарса, как и его преемника Калауна, беспокоила монгольская угроза, сохранявшаяся до конца XIII века. Монголы государства Ильханов не отказались от мысли сокрушить мамелюкскую державу и предпринимали новые походы в Сирию, хотя после неудачи под Айн-Джалутом им пришлось оставить Алеппо и Дамаск. Франки же были обречены на полную беспомощность и изолированы в своих прибрежных анклавах — Шато-Пелерен, Акре, Тире, Сидоне, Бейруте, Триполи, Жибле, Тортосе, Маргате. Так что с этой стороны мамелюков ничто не тревожило. Таким образом франки получили передышку лет на пятнадцать.

Эта отсрочка началась в 1272-1273 гг., когда на посту главы ордена Храма Тома Берара сменил Гильом де Боже. В этой смене можно увидеть поворот в истории ордена, по крайней мере некоторую перемену. Жак де Моле был свидетелем этой перемены изнутри ордена, может быть, даже на Востоке, если принять гипотезу о раннем отъезде молодого рыцаря из Графства.

3

1273

ТОМА БЕРАР И ГИЛЬОМ ДЕ БОЖЕ.

ДВА МАГИСТРА — ДВЕ ПОЛИТИКИ ОРДЕНА ХРАМА?

Реформатор Тома Берар

Тома Берар в качестве главы ордена Храма наследовал Рено де Вишье, умершему 20 января 1256 года. Вероятно, он был итальянцем, но на него претендуют и англичане.[102] Почти на все время его магистерства (он умер в 1273 г.) приходится период распада латинских государств под ударами Бейбарса и утраты большей части крепостей и владений ордена в Святой земле. Особую ответственность за этот разгром, который был, как мы видели, всеобщим, возлагать на него нельзя. И то сказать, есть другие аспекты его магистерства, которые привлекли недостаточно внимания и которые надо уточнить.

Оно (1256-1273) почти полностью совпадает по времени с магистерством Гуго Ревеля, стоявшим во главе ордена Госпиталя (1258-1277). Оба ордена соперничали; они проводили ощутимо разную, порой противоположную политику; во время войны святого Саввы в Акре 1256-1258 гг. они вошли в жесткое столкновение. Орден Храма тогда сражался на стороне пизанцев и венецианцев, госпитальеры — на стороне генуэзцев. Тома Берар (но не Гуго Ревель) также был великим магистром в период самого ожесточенного противостояния обоих орденов. Тем не менее можно полагать, что Берар и его коллега из ордена Госпиталя осознали смертельную опасность, грозившую франкам, потому что сразу же после войны святого Саввы между обоими магистрами было заключено первое соглашение.[103] Тот и другой стали инициаторами политики разрядки в отношениях между орденами и реформ внутри своих собственных орденов.[104]

Ранее военные ордены несколько раз пытались разрешить свои споры, часто имеющие территориальный характер, либо путем достижения полюбовного соглашения, либо за счет обращения к третейским судьям. Конфликты из-за использования воды реки Нааман, вращавшей жернова тамплиерских мельниц в Рекордане и госпитальерских в Доке (близ Акры), побудили Берара и Ревеля просить решения арбитражной комиссии, составленной из папского легата, представителей Тевтонского ордена и из Жоффруа де Сержина, командира французского полка, впоследствии сенешаля Иерусалимского королевства. 19 декабря 1262 г. было заключено соглашение. В том же году с использованием аналогичной процедуры были улажены другие конфликты, прежде всего относительно Сидона и Маргата.[105]

Естественно, эти соглашения не всегда корректно выполнялись, но желание разрешать конфликты мирным путем преобладало. В 1266-1267 гг. была начата новая процедура, рассчитанная надолго, — внутренняя процедура для трех больших военных орденов (Храма, Госпиталя и Тевтонского), которая предусматривала, что в случае споров между двумя сторонами они будут обращаться за арбитражем к третьей, и это будет касаться территорий всех латинских государств, а также Армении.[106] Тем не менее зависть и соперничество остались, пусть менее явно выраженные, чем раньше. В письме приору Сен-Жиля от 27 мая 1268 г. Гуго Ревель пишет, что крепость Арсуф «держалась не менее сорока дней, хотя была слабее, чем прочие крепости», в то время как «Бофор, столь мощный, что думали — он может держаться целый год, был захвачен за четыре дня».[107] Конечно, Арсуф принадлежал ордену Госпиталя, а Бофор — ордену Храма! Но это не мешало трем орденам действовать в данный период чаще всего согласованно.

Оба магистра, Ревель и Берар, были также магистрами-реформаторами. Магистерство Гуго Ревеля было отмечено обнародованием многочисленных статутов, уставных или законодательных решений, принятых на собраниях генеральных капитулов ордена. Известны резолюции восьми капитулов, собранных в его магистерство и закончившихся обнародованием 105 статутов, половина из которых (51) была принята на капитуле 1262 года.[108] Что касается Тома Берара, он добавил к уставу ордена — около 1260 г. — сто тринадцать новых статей (равносильных статутам ордена Госпиталя), дополнивших главу о наказаниях в ордене Храма; это статьи 544-656, опубликованные под заголовком «Подробности и примеры наказаний». Речь идет не столько о нововведениях, сколько об уточнениях, дополнениях и примерах для иллюстрации законов ордена, касающихся проступков, которые совершают тамплиеры, и санкций, положенных за эти проступки.[109] В некотором роде о наборе прецедентов.

Тома Берар, как и его коллега из ордена Госпиталя, сознавал, какое дурное впечатление могли производить на Запад — откуда поступали люди, деньги и помощь для Святой земли, — соперничество и распри между орденами, а также их предполагаемая (а порой и реальная) разболтанность в плане дисциплины. Контекст поражения от врагов-мусульман побуждал отдавать предпочтение провиденциальному представлению об Истории, в то время широко распространенному. Объясняя постоянные поражения христиан, ссылались на их грехи и справедливую божью кару, а мамелюков Бог якобы использовал в качестве орудия этой кары. Рико Бономель, тамплиер родом из Прованса, так выразил свои гнев и скорбь по поводу возникшей ситуации: «Воистину, кто хочет видеть, отдает себе отчет, что Бог поддерживает их [неверных]. Ибо Бог, каковой бы должен бодрствовать, спит, а Бафомет [Магомет] работает изо всей силы и заставляет действовать Меликадезера [Бейбарса]».[110]

Отважный Гильом де Боже

Тома Берар умер 25 марта 1273 г., «и магистром был сделан на 13-й день мая брат Гильом де Боже, каковой был за морем командором Храма в Апулии».[111] Тирский Тамплиер здесь многословней, если не точнее:

И когда настал год от воплощения Христова МСС и LХХШ (1273), брат Тома Берар, магистр Храма, скончался, и магистром был сделан Гильом де Боже, каковой был мужем весьма благородным, родичем короля французского, и весьма тороватым и щедрым во многих смыслах и подавал богатую милостыню, о коем шла весьма добрая молва, и в его время Храм весьма почитали и страшились оного, а когда его сделали магистром, он был командором в Апулии, и пребывал еще за морем два года, посетив все дома Храма в королевстве Франции, и Англии, и Испании, и скопил большое сокровище, и приехал в Акру.[112]

Гильому де Боже было тогда около сорока лет. Он был родом из Графства и происходил из шателении Боже близ Грея.[113] Один документ от 27 июня 1286 г. опровергает эту идентификацию. Генрих И, король Кипра и Иерусалима, только что высадился в Акре, и поселиться в королевском замке ему не дали «люди монсеньора короля Франции» (то есть анжуйцы). Генрих II возмущенно зафиксировал эту ситуацию в акте, и его поддержали магистры орденов и прелаты Святой земли, каждый из которых поставил свою печать внизу документа. В качестве печати ордена Храма была использована печать не с куполом, а с двумя всадниками на коне; с обратной стороны приложили личную печать Гильома де Боже — черного восстающего льва с червлеными когтями и языком в лазоревом поле.[114] Это герб семьи Божё-Форе. К какой же ветви этого большого знатного рода он принадлежал?

Гишар IV, сир де Боже, женился на Сибилле де Эно, сестра которой Изабелла в 1180 г. вышла за французского короля Филиппа Августа. Тем самым Боже породнились с королями Франции, и Тирский Тамплиер не ошибался, сделав Гильома одним из их родичей. Родичем, конечно, весьма отдаленным, но родичем. У Гишара IV было два сына: старший, Юмбер V де Боже, коннетабль Франции, погиб в Дамьетте в 1250 г., второй, Гишар де Боже, был сеньором Монпансье. Исходя из этого, для магистра ордена Храма можно предложить два варианта восходящей линии родства.

Возможно, он принадлежал к старшей ветви. Юмбер V оставил двух детей: Гишар V, сир де Боже с 1250 по 1265 гг., умер, не оставив потомства, так что его права унаследовала его сестра Изабелла, став дамой де Боже; она в 1247 г. вышла за Рено I, графа де Форе. Согласно некоторым генеалогиям, у этой супружеской четы было три сына: Гиг, старший, унаследовал графство Форе, Луи, второй, — сеньорию Боже, а Гильом, третий, был нашим магистром ордена Храма. Это генеалогия № 1. Одна фраза составителя «Хроники Тирского Тамплиера», в отношении которого я упоминал, что он был секретарем Гильома де Боже, как будто дает весомый аргумент в пользу этой версии: она упоминает о смерти короля Франции Филиппа III, случившейся в 1285 г. в Жероне, в Каталонии, а через несколько дней умер Луи де Боже, коннетабль Франции, и составитель добавляет: «Оный коннетабль был братом магистра Храма брата Гильома де Боже».[115]

Возможно — это генеалогия № 2 — он принадлежал к младшей ветви Божё-Монпансье. Итак, Гишар, младший брат Юмбера V, женился на Катрин де Монферран; он умер в 1256 г., оставив нескольких детей: Юмбера, который участвовал в тунисском крестовом походе, стал в 1273 г. коннетаблем Франции и умер в 1285 г. в Арагоне, Гильома, который мог быть магистром ордена Храма, Эрика или Анри, сеньора д'Эрмана, маршала Франции, который скончался в Тунисе в 1270 г., и Луи, сеньора де Монферрана, также побывавшего в Тунисе и умершего в 1280 году.[116]

Генеалогия № 1, которую предлагают чаще всего, придает не слишком большое значение младшей ветви — она только упоминает, что Юмбер, коннетабль, умер в 1285 г.; но в таком случае она не может сделать коннетаблем Луи, отпрыска старшей ветви. Если же следовать генеалогии № 2, Луи де Боже из генеалогии № 1 был наследником всех владений своего отца Рено и своей матери, то есть Форе и Божоле; однако он умер только в 1296 году.

Таким образом, Тирский Тамплиер ошибся в идентификации коннетабля Франции, умершего в 1285 г.: это был Юмбер из ветви Монпансье, а не Луи из ветви Божё-Форе. Гильом де Боже действительно был братом коннетабля Франции, но этого коннетабля звали Юмбер. Путаница возникла, может быть, из-за того, что в Сицилии, при короле Карле I Анжуйском, находился некий Луи де Боже, имевший владения в Италии, но никак не связанный с родом великого магистра.[117]

Но обнаружен другой факт, как будто свидетельствующий в пользу генеалогии № 1: на гербе Гильома де Боже, изображенном на печати 1286 г., нет турнирного воротника.[118] Согласно Ж.-П. Ломбару, это «могло бы означать [мы настаиваем на сослагательном наклонении], что он был главой старшей ветви своего дома, если только турнирный воротник не стал позже эмблемой союза Дрё-Божё».[119]

Как бы то ни было, он находился в некоторых отдаленных родственных отношениях с королем Франции и, стало быть, с Карлом Анжуйским; но прежде всего он имел с последним политические связи, и в этом отношении его присутствие в Южной Италии в 1272 г. показательно. Магистр Госпиталя Гуго Ревель не заблуждался, когда в письме графу Фландрии Ги де Дампьерру, датированном 17 мая 1273 г., сообщал об изменении, произошедшем в руководстве орденом Храма:

Истинно, что в минувшем марте Бог пожелал пресечь дни магистра Храма, брата Тома Берара […]. И после того, сир, достойные люди Храма избрали магистром и управителем своего дома брата Гильома де Боже, из почтения к государю королю Франции и к Вам[120]

Гильом де Боже вступил в орден Храма до 1253 г.; его присутствие отмечено на Востоке в 1260 г., потому что в этом году он попал в плен после неудачного нападения на Тивериаду. Утверждается, что он был шателеном Бофора — замка, попавшего в 1268 г. в руки Бейбарса, командором Триполи (провинции) в 1271 г., потом, с 1272 г., командором Апулии, или Сицилии, то есть тамплиерской провинции, которая включала королевство Сицилию, завоеванное Карлом Анжуйским. Именно туда, уже после его избрания великим магистром, поехали его искать: согласно тому же Гуго Ревелю, посланцы, «достойные люди Храма направились туда и доставили ему кошель и буллу», то есть печать ордена. «Ираклий» приводит имена этих посланцев: Гильом де Понсон, замещавший магистра (его назначили заместителем), и Бертран де Фо. Брат Гефьер был сделан великим командором и в этом качестве руководил орденом в отсутствие Боже.[121] Согласно Тирскому Тамплиеру, Гильом де Боже нанес визит в коман-дорства Западной Европы, прежде чем занять свой пост; этот визит мог состояться в период с лета 1273 г. по весну 1274 г. или после Лионского собора, в конце 1274 г. или весной 1275 года. Это возможно, но такое турне не могло иметь ни масштаба, ни исчерпывающего характера, которые придает ему хронист.

Во всяком случае, основная причина долгого пребывания Боже на Западе была иной — на это обращает внимание папа Григорий X. Он написал 13 октября 1273 г. патриарху Иерусалимскому, чтобы уведомить его: новый магистр не вернется до собора, который готовится в Лионе, потому что папа нуждается в его советах для обсуждения вопроса о крестовом походе.[122] Магистра ордена Госпиталя тоже пригласили, но он прислал своих представителей, тогда как Боже присутствовал лично. Собор (Второй Лионский) происходил с 7 мая по 17 июля 1274 года. Кроме вопроса о крестовом походе, там впервые рассматривался вопрос об объединении военных орденов, по крайней мере трех основных — Храма, Госпиталя, Тевтонского. Эта идея была отвергнута, но вопрос отныне будет витать в воздухе и в качестве одного из «дел» достанется в наследство Жаку де Моле, когда тот станет великим магистром. Папа в результате собора принял решение проповедовать общий крестовый поход, тогда как сам собор (в том числе Боже) почти единодушно отверг поход такого типа, предпочтя ему то, что тогда называли «частной переправой», то есть вспомогательную экспедицию, куда бы направились опытные воины, чтобы остаться на Святой земле постоянно. Смерть папы в 1276 г. прервала приготовления к этому большому крестовому походу, или «общей переправе».[123]

Тамплиеры Востока беспокоились из-за долгого отсутствия магистра в столь сложный период, но их настойчивые обращения к папе ничего не дали. 3 октября 1274 г. они написали королю Англии, что ничего не знают о магистре и что тем временем заместитель магистра назначил Роберта де Тёрвилла магистром Англии и направил его на Запад.[124] В конечном счете в Акру Гильом де Боже прибыл только в конце лета 1275 г., но не 29 сентября, как написано в «Ираклии», а, как уточняет сам Боже в письме королю Англии, написанном 2 октября в Акре, — 15 сентября, после беспокойного переезда по Средиземному морю.[125]

Для политики, которую будет проводить Боже до самой смерти в 1291 г., характерен серьезный отход от политики Тома Берара, хотя тот и другой защищали интересы ордена и его независимость. Боже внес в нее больше лихости, или дерзости, за счет меньшей осторожности.

Эту политику характеризуют три аспекта:

• Боже был человеком Анжуйцев, хозяев Сицилии;

• он втянул орден в конфликты с христианскими державами, очень прискорбные для Святой земли и репутации ордена;

• он пренебрегал монгольским вариантом, предпочитая политику перемирий и союза с мамелюками, которую считал более выгодной для франков и в первую очередь для своего ордена.

Эти две последних черты его политики, естественно, совпадают с интересами Анжуйцев.

Человек Анжуйцев

Что это значило — быть человеком Анжуйцев?

Карла, брата Людовика IX, графа Анжу и Мена, а также графа Прованса благодаря браку с Беатрисой, наследницей этого графства (сестрой королевы Франции и королевы Англии!), папа в 1265 г. облек властью над королевством Сицилия с задачей завоевать королевство и истребить последних представителей династии Штау-фенов, это «змеиное отродье». Хоть Фридрих II и был лишен титула императора (выборного) в 1245 г., но из его Сицилийского королевства изгнать его было труднее, так что после его смерти в 1250 г. его законный сын Конрад IV (1250-1254), а потом незаконнорожденный сын Манфред (1254-1266) держались там прочно. В борьбе против Манфреда папство прибегло к крестовому походу и нашло себе защитника в лице Карла Анжуйского. Коронованный в Риме королевской короной, Карл вступил в королевство в начале 1266 г. и разбил Манфреда при Беневенте 26 февраля. Тем самым он обеспечил себе власть над Южной Италией и Сицилией. 23 августа 1268 г. он одержал верх в сражении при Тальякоццо над последним Штауфеном, совсем юным Конрадином, сыном Конрада IV, и велел его казнить. Однако оставалась Констанция, дочь Манфреда и супруга короля Арагона Педро III, поэтому дело выглядело так, что все права Штауфенов теперь перешли к арагонской короне.

Став королем, Карл I пошел по стопам предшественников. Все властители Сицилии строили грандиозные планы в отношении Средиземноморья: норманны в XII в., Генрих VI и его сын Фридрих II в XIII в., Карл Анжуйский — все обманулись «сицилийским миражем». Карл имел виды на Албанию и Эпир; он желал воссоздать константинопольскую Латинскую империю и приобрел права на франкское княжество Ахайя.

Наконец, 7 июня 1277 г. он купил права на Иерусалимское королевство, на обладание коими претендовала Мария Антиохийская, которую тексты тех времен называют «барышня» (demoiselle); это повлекло за собой конфликт с королем Кипра Гуго III, также королем Иерусалима, которому этот сан пожаловала Высшая курия королевства. Карл I опирался на папу, на тамплиеров Гильома де Боже и на французский полк; поэтому его представитель Руджеро ди Сан-Северино смог вступить в Акру, не встретив никакого сопротивления. Из итальянских коммун его сразу же признала Венеция. В июле 1277 г. Жан де Монфор, сеньор Тира, союзник генуэзцев и сторонник Гуго III Кипрского, предпочел не спешить с нападением на Карла I и примириться с венецианцами. Он вернул им «казали» (деревни), которых они лишились в ходе последней кампании. Соглашение было заключено под покровительством Гильома де Боже (но в присутствии свидетелей-госпитальеров) «в поле», в шатре магистра ордена, в деревне Сомелария (Сумерия).[126]

В 1279 г. Боже сумел не допустить Гуго III в Тир, что, разумеется, повлекло за собой ответный удар — король Кипра велел захватить владения Храма на острове.[127] С этого решения начался длительный кризис в отношениях между орденом Храма и кипрской королевской властью, проблема, которую унаследует и Жак де Моле, став великим магистром.

Карл I, как и покойный Фридрих II, сохранял сердечные отношения с египетским султаном; так, он обращался к Бейбарсу, чтобы побудить его в 1272 г. заключить перемирие; после поражения, понесенного монголами при Хомсе в 1281 г., Руджеро ди Сан-Северино лично отправился поздравить победителя — мамелюкского султана Калауна. Точно так же он старался сохранить хорошие отношения с князьями Магриба, особенно с Тунисом. В этой связи уточним, что это не по его инициативе его брат, король Франции, предпринял крестовый поход против этого города.[128]

Сторонник независимости ордена Храма

Гильом де Боже не был всего лишь ставленником Карла Анжуйского; точнее, поддерживая политику последнего, он обеспечивал, не без риска, как показала ситуация с Кипром, самостоятельность своего ордена в Святой земле. Он вел себя как независимый сеньор и все чаще вмешивался в дела латинских государств, или того, что от них осталось.

Орден Храма, в частности, принял активное участие в конфликте, в котором столкнулись граф Триполитанский (все еще остававшийся князем Антиохийским, даже после уничтожения княжества в 1268 г.) и его вассал Ги де Жибле. Тамплиеры располагали в пределах графства укрепленным городом Тортосой. Возможность для вмешательства ордену Храма предоставили смерть Боэмун-да VI в 1275 г. и малолетство его сына и наследника Боэмунда VII. Регентство поручили матери юного принца, тогда как опеку над последним осуществлял епископ Портосы. Это вызвало недовольство светской аристократии, которую возглавил сеньор Жибле, Ги II (из генуэзского рода Эмбриачи). Тамплиеры сначала выступали на стороне князя и его опекуна, но перешли в другой лагерь под влиянием епископа Триполитанского, в то время собрата в ордене Храма. Ги де Жибле и епископа Тортосы сделала противниками и одна частная история — невыполненное брачное обещание: после того как Ги похитил дочь богатого сеньора, обещанную его брату, но в конечном счете вышедшую за племянника епископа, сеньор Жибле прибег в Акре к помощи ордена Храма: «И сделался собратом Храма и вошел в большую дружбу с магистром братом Гильомом де Боже, каковой обещал ему помочь, насколько сможет».[129] И в самом деле, орден Храма предоставил помощь: кораблями, конными воинами, арбалетчиками. Дважды в 1277-1278 гг. Ги и тамплиеры пытались захватить Триполи. Тщетно.

Тогда благодаря посредничеству магистра ордена Госпиталя, Никола Лорня, начались переговоры о перемирии. Они продолжались несколько месяцев, в течение которых не обошлось без инцидентов. С новой силой конфликт разгорелся в 1281–1282 годах. Ги де Жибле снова попытался проникнуть в Триполи, но из-за разногласий с тамплиерами города три его попытки потерпели неудачу; на третий раз он сумел ночью войти в город, но тамплиеры ждали его в другом месте, и он был захвачен в плен людьми графа. 18 февраля 1282 г., переправленный в ближний замок Нефин, «сир Ги, прежде сеньор Жибле, молвил и признался, что трижды пытался взять Триполи…»

При этом признании, сделанном в присутствии нотария, Ги де Жибле — в его положении это понятно! — дал обвинительные показания против Гильома де Боже и тамплиеров. Он изобразил их подстрекателями всех нападений на Триполи, а себя представил безропотным исполнителем, которым манипулировал Боже.[130] Тот якобы стремился взять Триполи под контроль и тем самым приобрести новый оборонительный бастион на побережье, какими уже были Шато-Пелерен, Сидон и Тортоса.

Боэмунд VII был беспощаден: Ги де Жибле и его брата посадили в яму, где они умерли от голода, а всем генуэзцам, захваченным в городе Триполи, выкололи глаза. Признание Ги интересно в том отношении, что оно выявляет несовершенство «военной техники» того времени: почтовые голуби и зашифрованные послания, световые сигналы и осветительные ракеты, тайные встречи — всё было испробовано, чтобы обеспечить безупречную координацию действий тамплиеров Триполи, тамплиеров вне города и Ги де Жибле, но ничто не сработало так, как предусматривалось!

Действия Гильома де Боже против монархов Кипрского и Иерусалимского королевств, а также Триполитан-ского графства отчасти объясняются его политикой по отношению к мамелюкам.

Сторонник союза с мамелюками

Гильом де Боже был избран в момент, когда только что было заключено общее перемирие между Бейбарсом и Гуго III Кипрским при посредничестве Эдуарда Английского. Оно допускало заключение частных перемирий между мамелюкской державой и той или иной христианской территорией. Следует напомнить, что мусульманские государства могут иметь два вида отношений с немусульманами: в пределах дар аль-ислам (дома ислама) немусульмане имеют статус зимми (покровительствуемых), который гарантирует им свободу вероисповедания и уважение к их законам и обычаям в обмен за выплату джизьи, или дани. За пределами дар аль-ислам находится земля войны, которую следует завоевать и включить в дар аль-ислам. С немусульманами этих территорий не может быть мира, а только перемирия, при которых стороны признают соотношение сил, всегда связанное с конкретным моментом и подверженное изменениям. За три последних десятилетия своего существования франкские государства несколько раз просили о перемирии; имеются тексты одиннадцати таких соглашений, заключенных с 1267 по 1290 гг., но известно, что их было по меньшей мере еще два.[131] Два из них были общими — перемирие 1272 г., продленное в 1283 г.; сохранился как раз текст последнего.[132]

Самыми многочисленными были частные перемирия. Бейбарс и Калаун, его преемник, очень хорошо понимали политическую и территориальную ситуацию на франкском Востоке: тесное соседство (если можно так сказать, потому что границы территорий порой менялись!) княжеств или сеньорий, сообществ, где каждый был сам за себя и пытался сохранить свои позиции под покровом перемирия, выклянченного у султанов. Тамплиеры и госпитальеры заключили четыре перемирия — по два на орден.

Хронология этих соглашений выявляет многие причины таких перемирий. В 1266 г. Бейбарс захватил тамплиерский замок Сафед; госпитальеры, встревожившись, обезопасили себя на севере — перемирие 1267 г. защитило их замки в Триполитанском графстве; взамен они отказались от дани, которую взимали с земель секты ассасинов. Тем не менее в 1271 г. пал Крак-де-Шевалье. Ордены Храма и Госпиталя совместно попросили о перемирии, чтобы защитить крепости, которые еще оставались у них в графстве: Тортоса — у тамплиеров, Маргат — у госпитальеров. Хронист аль-Юнини (1242-1326) пишет:

Когда Крак-де-Шевалье был взят, владетель Тортосы [которая принадлежала тамплиерам] написал Бейбарсу, прося о заключении перемирия, и прислал ему ключи. Он заключил с ним мир на основе уступки половины зерна, производимого на его территории, и поместил там постоянного надзирателя. Из Маргата прибыли послы госпитальеров, и он заключил с ними перемирие на той же основе раздела доходов. Это было 1-го числа месяца рамадана 669 г. [13 апреля 1271 г.], и перемирие было заключено на десять лет, десять месяцев и десять дней.[133]

Через одиннадцать лет тамплиеры возобновили этот договор, уже касавшийся только Тортосы, города и его порта, опять-таки на 10 лет, 10 месяцев и т.д.[134]

Таким образом, политика Боже состояла в том, чтобы выигрывать время, продлевая свою власть над территориями, которые были уже урезаны, но которые еще можно было защитить благодаря сильным прибрежным крепостям, за счет уступок, еще сокращавших эти земли. Связь между этими анклавами осуществлялась по морю, как видно по сношениям между тамплиерами и Ги де Жибле: из Акры или Сидона к Жибле, от Жибле к Триполи все поступало только на кораблях.

Эта «система перемирий» могла быть длительной только при двух условиях: что мамелюки будут заняты на другом фронте и что завязанные с ними отношения будут поддерживаться.

Первое условие осуществилось благодаря монголам. В самом деле, преемники Хулагу во главе государства Ильханов не отказались от мысли победить мамелюков. В 1277 г. Бейбарс потерпел от них поражение (без тяжелых последствий). В 1281 г. хан Абака предпринял новое наступление на Сирию. Армянский царь Киликии еще раз помог ему, и еще раз франки Иерусалимского королевства проявили в отношении монголов то, что я назвал бы «враждебным нейтралитетом». Алеппо был снова оккупирован, Дамаск оказался под угрозой. Но в ноябре сражение при Хомсе (первое) завершилось новым поражением монголов.

Армяне еще раз испытали на себе гнев мамелюкского султана, а франки Иерусалимского королевства палец о палец не ударили ради них. Но ответный удар Калау-на был умеренной силы: монголы не сложили оружия, и когда со смертью Абаки в 1284 г. ханом государства Ильханов был назначен Аргун, открытый сторонник христиан и ярый враг мамелюков, эта ситуация могла только побудить султана сосредоточиться на борьбе с главным врагом.

Постоянные поражения, которые монголы терпели от мамелюков, требуют объяснения. В первую очередь надо напомнить, что это касается только государства Ильханов и что его властители по-прежнему оглядывались на Каракорум, на смену его великих ханов, неизменно происходившую в сложных обстоятельствах. К тому же государство Ильханов соперничало с Золотой ордой (или Кипчаком[135]). Не забудем, что оба эти ханства контролировали конечные отрезки важных торговых путей, позволявших достичь Китая и Дальнего Востока: монгольского пути на севере, завершавшегося на нижней Волге, а потом у Черного моря, и шелкового пути, который через Тебриз, столицу Ильханов, вел в Аяс (или Лаяццо), порт Малой Армении. Монголы Золотой орды очень скоро обратились в ислам и попытались проникнуть южнее Кавказа, к Тебризу. Внутри обширной монгольской империи даже образовалось два лагеря — ханства, союзные с Ильханами и Китаем, против ханств Золотой орды и Джагатая[136] (Центральной Азии), в то время как за пределами монгольского мира возник союз между мамелюками, Золотой ордой и Византийской империей. Не забудем, что тюркских рабов, из которых состояла маме-лкжская армия, в основном набирали в Кипчаке. Поэтому Ильханы постоянно были вынуждены опасаться ударов с севера (со стороны Золотой орды), и очень часто угрозы на этом фронте (который умело активизировала мамелюкская дипломатия) вынуждали их откладывать, прерывать наступление или сокращать его масштабы.

К этому добавляется объяснение военного характера, более общее. Монгольская армия была армией всадников, и пустынный характер обширных территорий Месопотамии и Сирии, которые надо было пересечь, чтобы напасть на мамелюкскую империю, создавал затруднения для прокорма их верховых животных.

Хорошо видно, что союз с монголами государства Ильханов франкам должен был казаться естественным. Это поняли христианские государства Севера, в первую очередь Киликийская Армения, но также Триполитан-ское графство. Эту промонгольскую политику поддержали даже братья некоторых военных орденов из этих областей, во всяком случае, триполитанские госпитальеры, отправившие свой контингент на сражение при Хомсе. Кстати, с тех пор Калаун, когда только мог, перемирие не перемирие, сводил счеты с этими госпитальерами: 25 мая 1285 г. пала их последняя крупная крепость.

В Иерусалимском королевстве союз с монголами не всегда стоял на повестке дня, и франки старались поддерживать хорошие отношения с мамелюками (все относительно!): в 1281 г., когда Калаун вел с франками переговоры о возобновлении перемирия 1272 г., против него был организован заговор. Франки прознали о нем и предупредили султана. Известно, что после сражения при Хомсе Руджеро ди Сан-Северино приезжал поздравить победителя Калауна в его лагерь. С давних пор в условиях перемирий, заключаемых с султаном, предусматривалось, что в случае крестового похода, идущего с Запада, франки могут приостановить действие перемирия; но впредь они должны были уведомлять султана о продвижении и целях означенного похода!

Не отставал и Боже, поддерживая добрые отношения с султаном Калауном, — известные всем и, по крайней мере поначалу, не смущавшие высший свет на латинском Востоке, потому что порой они оказывались очень полезными. Вот пример.

Армяне после сражения при Хомсе, в котором они поддержали монголов, имели все основания бояться мамелюков. Тем не менее реакция последних — я уже говорил, почему — была сдержанной; но Калаун отказался вступать в переговоры с царем Армении Левоном II, тогда как тот желал заключить перемирие. Левон обратился к тамплиерам, и вот как этот эпизод описывает мусульманский автор. Дело происходило в 1285 г.:

В то время как наш повелитель султан осаждал замок Маргат, к нему явился командор тамплиеров Малой Армении с устным посланием от владетеля Сиса [столицы царства]. Он передал письмо от царя и другое — от магистра тамплиеров, содержавшее прошение владетеля Сиса, где тот просил прощения за свое поведение и приносил свои извинения. Суть прошения сводилась к тому, чтобы послы Левона могли явиться ко двору султана, а причина, по которой его представил магистр, состояла в том, что всякий раз, когда послы царя появлялись при дворе, их арестовывали и задерживали и никогда не давали им ответа. Поэтому царь ловко попросил о помощи магистра тамплиеров, и, таким образом, в качестве посредника приехал командор, чтобы успешно завершить дела.[137]

В конечном счете, на драконовских условиях, султан заключил перемирие с армянами 6 июня 1285 года.[138]

Тем не менее Гильом де Боже не был наивен, хорошие отношения с мамелюками должны были приносить ему компенсацию — сведения. Магистр ордена Храма располагал осведомителями в Каире, в самом совете султана; правда, «источники, достойные доверия», он имел почти повсюду. В Каире таковым был эмир Салах, на самом деле Бадр ад-Дин Бакташ аль-Фахри, один из доверенных людей султана в сфере вооружения.[139] Поэтому, когда в 1289 г. Калаун решил в одностороннем порядке разорвать перемирие и напасть на Триполи (он не забыл об участии графа в военных действиях монголов), Гильом де Боже получил об этом информацию:

…один эмир, каковой был стар и являлся одним из четырех, на коих держалась страна язычников, передал эту новость монсеньору магистру Храма, и носил сей эмир имя Гемир Салах, имел он обыкновение предупреждать магистра Храма на благо христиан, когда султан желал как-либо уязвить последних, и стоил он магистру хороших даров каждый год, когда посылал ему [сведения].[140]

Двусмысленная политика

Тем не менее у политики Боже были свои пределы. Поддерживать Анжуйцев становилось все трудней с тех пор, как в 1282 г. король Карл I, столкнувшись с коалицией, в которую входили византийский император Михаил VIII, король Арагона Педро III и восставшие сицилийцы (после Сицилийской вечерни 30 марта 1282 г.), утратил контроль над Сицилией.[141] Втянувшись в долгую и безнадежную войну за отвоевание своих земель, Карл I, а потом его сын Карл II (1285-1309) уже почти не занимались Иерусалимом и предоставили своим представителям в Акре, Руджеро ди Сан-Северино, а потом Эду Пуалешьену, выпутываться как смогут. Так что со смертью Карла I в 1285 г. король Кипра Генрих II без особых затруднений мог вернуть себе корону Иерусалима. Он провел переговоры с Гильомом де Боже, и Тирский Тамплиер сообщает: «Настала нужда в соглашении, каковое соглашение впервые было написано моей рукой».[142]

В следующем году население Акры встретило Генриха II пылко и с радостью. Магистры трех военных орденов, собравшись в резиденции Храма, договорились оказать нажим на Эда Пуалешьена, укрепившегося со своими сторонниками в замке, «и добились того, что мессир Эд Пуалешьен пообещал сдать замок трем орденам… и четыре дня спустя замок был сдан, и он [король Генрих II] поселился в оном».[143] А 15 августа 1286 г. Генрих был коронован иерусалимской короной в Тире — традиционном месте королевских коронаций. Восточные франки вновь объединились, но слишком поздно! с анжуйским уклоном было покончено, но на Кипре уже никогда не забудут слишком деятельного участия Боже и тамплиеров в союзе с Анжуйцами.

Что касается политики хороших отношений с мамелюками, она никогда не встречала единодушной поддержки, пусть даже многие из тех, кто тогда ее критиковал, были прожженными лицемерами.

Когда эмир Салах предупредил Боже о неминуемом нападении Калауна на Триполи, магистр ордена Храма сообщил об этом властям города. Полагая, что их защищает перемирие, «оные из Триполи», по выражению Тирского Тамплиера, ему не поверили, и некоторые говорили «дурные слова о магистре, каковой делал сие, дабы их напугать». Когда армия мамелюков вступила на франкскую территорию, Боже сделал еще одну попытку и послал брата Редкёра (Руя де Куэро), рыцаря, занимавшего в ордене важный пост — командора Триполи, еще раз предостеречь город. Некоторое время еще спорили, «верить или нет», и наконец поверили.[144]

Слишком поздно. 26 апреля 1289 г. Триполи пал. Подозрительность проявилась и тогда, когда в следующем году Калаун начал готовиться к окончательному наступлению на Акру. Власти города опять-таки полагались на перемирие. Калауну было плевать на последнее, и он уже начал приготовления, когда глупый поступок группы ломбардских крестоносцев, недавно высадившихся, дал ему оправдание, в котором он не нуждался: эти крестоносцы перебили в Акре мусульманских купцов (а заодно и сирийских христиан, походивших на таковых). Поведение Боже опять-таки было двусмысленным. Он предложил совету, — который собрался, чтобы рассмотреть требования, выдвинутые Ка-лауном после этого преступления, — выдать всех, кто в тюрьмах Акры (как в королевских, так и в орденских и венецианских) «должен умереть за свои злодеяния, и сказать, что оные и нарушили перемирие, убив подлых [в смысле незнатных] сарацин».[145] Некоторые одобрили это, но большинство отвергло такую идею: выдать христиан, даже преступников, неверным — никогда! И этого сделано не было.

Калаун, а потом его преемник аль-Ашраф Халиль продолжили свои приготовления, скрывая свои намерения, но «Эмир Салах, адмирал [эмир], каковой был другом магистра Храма, дал знать означенному магистру, что султан во всяком случае намерен пойти осадить Акру, о чем магистр Храма дал знать всем сеньорам Акры, а они не пожелали ему верить».[146] Лишь смерть Калауна в октябре 1290 г. дала краткую отсрочку беспечным жителям Акры.

Эти поступки Боже или, может быть, их излишняя демонстративность, так как, подчеркну, они не были характерными для него, вызвали скрытое недовольство внутри самого ордена. Я уже цитировал показания Жака де Моле, но среди тамплиеров, допрошенных во время процесса, об этих фактах говорили и другие. Пьер из Но-бильяка, сержант из Лиможского диоцеза, допрошенный 10 мая 1311 г., «также сказал, что оный брат Гильом водил большую дружбу с султаном и сарацинами, ибо иначе ему было бы невозможно за морем выжить со своим орденом».[147] Это благожелательное мнение. В показании Гуго де Нарсака от 8 мая того же года уже больше критичности. Говоря о заблуждениях, в которых упрекали тамплиеров, он сказал, что «эти заблуждения родились за морем, где часто разговаривали с сарацинами, и Гильом де Боже, некогда магистр ордена, и брат Матье Дикарь, рыцарь, завязали большую дружбу с султаном и сарацинами; и оный брат Матье вел с ними разговоры, и брат Гильом содержал нескольких сарацин на жалованье, когда хотел; и они говорили, что делают это ряди вящей безопасности их же. Но иные это оспаривали».[148] Гуго де Нарсак никогда не был на Востоке; он получил свои сведения из свидетельств братьев, вернувшихся с Востока, с которыми мог встречаться в годы, прошедшие после его приема в орден в 1286 году.

Что касается Гильома Тексториса, священника ордена, допрошенного 30 марта 1311 г., он настроен откровенно критически: он «часто слышал от братьев, имен которых уже не помнит, что заблуждения, в которых ему признавались на исповедях, были насаждены в ордене после смерти Гильома де Боже, магистра ордена, против которого тогда выражались весьма великое возмущение, недоверие и негодование».[149]

Пользоваться этими свидетельствами надо с осторожностью: их сделали допрашиваемые тамплиеры, тогда как попытка самих тамплиеров защитить орден была подавлена в мае 1310 г. благодаря тому, что 54 из них приговорили к сожжению на костре. Им могли подсказать ответ, который во всяком случае витал в воздухе. Но если известно, что на заданный судьями вопрос о происхождении заблуждений, вошедших в практику ордена, тамплиеры в большинстве ответили, что ничего об этом не знают, и этим ограничились, непонятно, чего могли добиться эти три тамплиера, стараясь найти происхождение или объяснение заблуждений, которые они признавали. Хоть и нельзя сказать, что это хорошее объяснение, но оно соотносится с реальной практикой, из-за которой выдвинули обвинения против ордена Храма, притом что она была общепринятой, и не только у тамплиеров.

Тамплиер Моле в магистерство Берара и Боже

Было ли необходимо в биографии Жака де Моле делать столь долгий экскурс, где нет ни слова о нем самом? Поскольку я это сделал, я, разумеется, отвечу — да! с одной стороны, потому что Жак де Моле был тамплиером при двух этих магистрах, с другой — потому что, став магистром ордена, он наследовал обоим магистрам (я, конечно, еще вернусь к краткому магистерству Тибо Годена в 1291-1292 гг.). Почти никаких свидетельств о Моле за эти годы нет, но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять — они оказали на него свое воздействие, и, стало быть, этот опыт с учетом решений, принятых Бераром и Боже, послужил ему при руководстве орденом Храма.

Берар и Боже, как мы только что видели, действовали в разных обстоятельствах; ни поступки, ни реакции, ни политика у них не были одинаковыми. Тамплиер Моле мог сравнивать, судить, а позже делать выбор, вдохновляясь тем или иным образцом.

Есть только три упоминания о самом Моле в период между его вступлением в орден Храма в 1265 г. и 1291 годом: прежде всего — я уже упоминал об этом несколько раз — то, что он заявил 28 ноября 1309 г. своим судьям касательно Боже (отметим, что это подтверждается показаниями, приведенными выше), и потом два свидетельства о том, что он был «принимающим» новых тамплиеров в двух случаях в 1284-1285 годах.

Больше ничего за двадцать семь лет карьеры. И это не может не интриговать! Получается, он в ордене не занимал никаких должностей — ни в качестве простого брата, в командорстве, ни на вершине иерархической пирамиды? Ни на Востоке, ни на Западе? Его предшественники выполняли ответственные обязанности в ордене, прежде чем стать великими магистрами: Рено де Вишье был маршалом, о Бераре ничего не известно, но Боже, вероятно, был ша-теленом Бофора, командором в Триполитанском графстве в 1271 г., командором, или магистром, Сицилии в 1272 г., а Годен более десяти лет был великим командором.

Естественно, поскольку ничего не известно, должностей Жака де Моле никто не нашел. Лоран Дайе, от сведений которого никогда нельзя отмахиваться, несмотря на его манеру заметать все следы, которые могут вывести на его источники, утверждает, что к моменту избрания он был маршалом ордена;[150] не то чтобы это было невероятно, но он мог стать таковым только после Пьера де Севре, обезглавленного мамелюками в конце осады Акры в мае 1291 года.[151] Ранее это невозможно, потому что почти все сановники ордена времен Боже известны, и среди них он не числится.

Говорили, что он занимал должность магистра Англии. В 1295 г., как утверждает Т. Паркер,[152] чего не могло быть, потому что он с 1292 г. был великим магистром; в 1293 г., как пишет другой автор, чего не могло быть по той же причине.[153] А до этих дат есть полный список магистров Англии!

Обратимся к касающимся его упоминаниям за 1284-1285 гг., одно из которых взято из протокола допроса Жана де Виля на Кипре 28 мая 1310 г., другое — из протокола допроса Ги Дофена в Париже 8 января 1311 года. Жан де Виль, последний гардеробмейстер ордена, сказал, что был принят в орден Храма двадцать пять лет назад (то есть в 1285 г.) Жаком де Моле, магистром ордена (siс), в Париже; присутствовали Гуго де Перо, в то время магистр Франции, и Эймон д'Уазеле, последний маршал ордена, также допрошенный на Кипре за несколько дней до Жана де Виля.[154] Тут есть одна проблема — в 1285 г. Гуго де Перо не был магистром Франции; но в качестве командора Эпайи (1280-1285) он мог присутствовать на капитуле провинции Франция, в ходе которого, вполне вероятно, и происходил этот прием.

Ги Дофену к моменту допроса был сорок один год, а вступил он в орден Храма тридцать лет назад (ему было одиннадцать лет), то есть в 1281 году. Двадцать шесть лет тому назад, то есть в 1285 г., он видел, как брата Ронселена, рыцаря из Прованса, в Акре принимал магистр Гильом де Боже в присутствии «братьев Тибо Годена, командора Заморской земли [или великого командора], и магистра Храма, каковой здесь присутствует [Жака де Моле], Пьера де Севре, гардеробмейстера [впоследствии он станет маршалом], Пьера де Монтада [имеется в виду каталонец Монкада], командора Акры, Флорана де Виля, в то время компаньона [socius] означенного магистра».[155] Этот список интересен тем, что Моле в нем фигурирует среди видных сановников 1285 г., причем сам не имеет ни титула, ни должности, даже должности компаньона магистра, каковым его иногда хотят видеть, потому что никем другим он не был! Может быть, в памяти Ги Дофена должность Моле в 1311 г. — великого магистра — вытеснила менее заметную должность, которую тот занимал ранее? Но в пятнадцать лет память бывает отличной, и то, что сказал Ги Дофен, верно и точно (этот список сановников подтверждают другие источники); поэтому нет оснований приписывать ему ошибки или путаницу.

Моле сам на первом допросе в 1307 г. сказал, что принял в орден немногих тамплиеров, и, в самом деле, в разных протоколах процесса их обнаруживается не более десятка.[156] Если он не делал этого в качестве великого магистра, то так же, похоже, вел себя и Боже; но если бы он занимал должность, например, командора, его имя встречалось бы чаще. Если Моле нечасто упоминается, это потому, что, как он верно сказал, он редко участвовал в приеме, — вероятно, так как не занимал никакой из должностей, которые обязывают быть «принимающим»: командора дома, магистра провинции, досмотрщика.

Если только свидетель ничего не путает, получается, что его принимали в тамплиеры в Париже. Возможно, Моле, приехавшему с Востока в Париж, доверили принять соискателя из уважения, даже если он не занимал в ордене должностей первого плана. Может быть, рядовой тамплиер не был безвестным тамплиером, что подтверждают сведения Ги Дофена. К этому я вернусь.

Никаких других данных об этом пребывании на Западе в 1285 г. нет: был ли это краткий визит с каким-то заданием или же начало либо конец долгого пребывания? Ведь если его присутствие в Париже можно датировать концом июня 1285 г. (собрания генерального капитула происходили в это время), то дата приема, на котором присутствовал Ги Дофен в Акре, неизвестна: до или после парижского приема?

Некоторые историки считают, что Моле не было в Акре во время последней осады города, другие утверждают обратное. Ни для того, ни для другого никаких подтверждений нет.[157]

С 1265 по 1291 г. имя Жака де Моле не было на слуху. Может быть, это был человек скромный и сдержанный? Вероятно, но чтобы настолько! Рискнем выдвинуть гипотезу, имеющую весьма хлипкие основания: Моле не занимал в ордене никаких важных должностей потому, что не принадлежал к команде Гильома де Боже и был не согласен с его политикой, даже если в показании во время процесса он признает, что тому ничего другого не оставалось. Вероятно, он никогда не был человеком Боже, человеком Анжуйцев, следовательно, человеком короля Франции. Нужно сохранять осторожность, но обстоятельства его избрания в качестве главы ордена Храма могли бы а posteriori [задним числом (лат)] придать этой гипотезе некоторое правдоподобие.

4

1292

ВЕЛИКИЙ МАГИСТР ОРДЕНА ХРАМА

В 1285 г. Жак де Моле находился в Париже, а потом в Акре, или же в Акре, а потом в Париже. Неизвестно ни где он был, ни что делал с 1285 по 1291 годы. Для того чтобы утверждать, что он был в Акре во время осады, нет ни малейших доказательств, но это отсутствие доказательств не значит, что его там не было![158] Мне придется еще раз описать важные события, происходившие в Акре в 1290-1291 гг., не упоминая Жака де Моле!

От Акры до Кипра

Рассказ о падении Акры хорошо документирован — как латинскими, так и арабскими источниками. С латинской стороны мы располагаем свидетельствами двух очевидцев — Тирского Тамплиера и анонимного автора «De excidio urbis Aconis» (О разрушении города Акры»).[159] С арабской стороны «История мамелюкских султанов» Макризи[160] и «Краткая история человеческого рода», произведение Абу аль-Фида, очевидца, который позже сражался во главе войск Хамы, где был эмиром,[161] открывают список из дюжины исторических трудов, использованных Д. Литтлом для составления рассказа об этих событиях.[162]

Калаун решил напасть на Акру летом 1290 г., после того как его совет обсудил, должно ли убийство мусульманских купцов западными крестоносцами рассматриваться как casus belli, влекущий за собой разрыв перемирия; совет счел, что нет, но Калаун не посчитался с этим, потому что принял свое решение задолго до этих убийств. Он немедленно начал военные приготовления, мобилизовав всех эмиров и все провинции своей империи. Он постоянно шел на хитрости, чтобы усыпить бдительность христиан. Тем не менее Боже получил сведения о намерениях Калауна, но, как и в случае с Триполи, ему не поверили.[163] Смерть султана, произошедшая зимой, ничуть не замедлила приготовлений, и в марте 1291 г. его сын аль-Ашраф Халиль был готов к походу. Войска из провинций, провизия, осадные материалы методично перебрасывались к Акре. Помимо регулярных частей, аль-Ашраф Халиль получил в качестве подкрепления многочисленных «борцов за веру», которых мобилизовала идея джихада.

Осада началась б апреля. Город находился на военном положении и мог рассчитывать на прочность своих стен и на сохранение морских коммуникаций, прежде всего с Кипром. Полагают, что в нем тогда находилось 100 тысяч человек — к обычному числу жителей добавилось много беженцев (около 40 тысяч).[164] Там было от 700 до 800 рыцарей и 14 тысяч пеших бойцов. Оборону двойного кольца стен обеспечивали различные общины, составлявшие население города: каждая отвечала за свой сектор или свои ворота.

Короля Кипра Генриха II, который был также королем Иерусалима и, следовательно, естественным командующим армии, в начале осады на месте не было. Поэтому командование было возложено на шесть лиц: на Жана де Грайи и Оттона де Грансона, соответственно командиров французского и английского полков (Грансон прибыл в прошлом году), Жана де Вилье, магистра ордена Госпиталя, и Гильома де Боже, магистра ордена Храма, а также магистров орденов святого Фомы и святого Лазаря. Любопытно, что тевтонцы в качестве защитников города почти не упоминаются.[165]

В борьбе с султаном, располагавшим бесчисленными войсками и семьюдесятью двумя осадными машинами, которые, непрерывно действуя, покажут свою немалую эффективность, с начала осады франки исходили из принципа активной обороны. Абу аль-Фида пишет, что «франки не закрыли основную часть своих ворот; напротив, большие ворота они оставили открытыми и там держали оборону».[166] Благодаря этому им было удобно производить вылазки, и они в любой момент могли создать угрозу для бескрайнего лагеря мамелюков, раскинувшегося по всему сухопутному периметру города.

Но вылазки не дали ожидаемых результатов, а прибытие 4 мая короля Генриха II с небольшим флотом и кое-какими подкреплениями почти не изменило соотношения сил. Броски метательных снарядов из многочисленных мангонно султана вкупе с работой саперов на самых слабых секторах укреплений в конечном счете привели к тому, что внешняя стена была преодолена. Войска аль-Ашрафа смогли овладеть частью рва, находившегося между двумя стенами. 15 мая, решив, что игра проиграна, Генрих II вернулся на Кипр.

Теперь настала последняя стадия осады. 18 мая войска мамелюков пошли на генеральный приступ внутренней стены. Королевскую башню и Проклятую башню удержать не удалось, и осаждающие смогли проникнуть в город, в Квартал пизанцев; они продвигались медленно, убивая на своем пути все живое в лабиринтах старого города. На какое-то время их остановила мощная контратака, которую госпитальеры и тамплиеры провели в районе ворот Святого Антония. Это там был смертельно ранен великий магистр ордена Храма, Гильом де Боже; Тирский Тамплиер оставил драматичный рассказ о его агонии и смерти:

Сеньоры, я больше не могу, ибо я умер, вы видите удар", — сказал он; и его дружина спешилась, и они поддержали его, и сняли с коня, и подняли на щит… и понесли, чтобы похоронить, через ворота Святого Антония.

В укрытии его разоружили, сняли кирасу и наплечники и завернули его в покрывало, чтобы перевезти по морю. Далее его перенесли в резиденцию Храма или, скорее, во двор соседнего дома:

И прожил он весь этот день безмолвно, ибо с тех пор, как его сняли с коня, он не произнес в Храме ни единого слова […], и велел, чтобы его оставили в покое, и с тех пор не говорил, и отдал Богу душу […] и был погребен перед своей дарохранительницей, каковая стала алтарем, где по нем отслужили мессу, и да будет Господь к нему милосерд, ибо смерть его была великим ущербом.[167]

К вечеру мусульмане стали хозяевами города. Жан де Грайи, Оттон де Грансон и Жан де Вилье, раненые, были отправлены морем на Кипр. Жители и защитники бежали к порту и к морю, чтобы попытаться найти судно и достичь Кипра или другого убежища. Море было неспокойным, бурным; многие утонули, как патриарх Иерусалимский; других перебили в городе. Значительная часть жителей нашла убежище в просторном доме ордена Храма и в башне тевтонцев, как и в другой башне — Госпиталя. Обе последних продержались лишь несколько часов. Зато «манор» Храма, расположенный на побережье, будет сопротивляться дольше.

Описание, сделанное Тирским Тамплиером, стоит процитировать:

Более всего народа, мужчин, женщин и детей, оказалось внутри Храма, и было там более десяти тысяч человек, ибо Храм был самым сильным укреплением города и прочно укреплен с моря, как замок, имея на входе высокую и мощную башню, массивная стена каковой была толщиной в 28 футов.

Защищенные на время люди, укрывшиеся в башне ордена Храма, увидели, как удаляются суда, «сразу все вместе; оные из Храма, каковые в нем собрались, издали весьма громкий крик, и отплыли корабли, и ушли к Кипру; и был покинут добрый люд, поместившийся внутри Храма…»[168]

Дважды защитники башни Храма пытались повести переговоры о своей сдаче. В первый раз аль-Ашраф Халиль, не желая затягивать осаду, убийственную и для его войск, согласился позволить христианам уйти целыми и невредимыми. Был поднят штандарт султана, но часть солдат-мамелюков не посчиталась с соглашением и принялась насиловать женщин и грабить. Тамплиеры вновь закрыли ворота и перебили тех, кто вторгся. Возобновились бои; снова начались переговоры. Еще раз аль-Ашраф, сделав вид, что осуждает поведение своих во время первой попытки, дал гарантии.

Маршал Храма, каковой был весьма достойным бур-гундцем и носил имя брат Пьер де Севри [это был единственный сановник ордена, который еще оставался на месте и был способен сражаться] […], поверил оному султану и сдался ему, и в башне осталось несколько братьев, кои были тяжело ранены. Едва маршал и люди Храма попали в руки султана, тот велел отрубить головы всем братьям и мужам, и когда братья, оставшиеся внутри башни, каковые еще не были столь немощны, чтобы не могли постоять за себя, услышали, что маршалу и прочим отрубили головы, они принялись обороняться.[169]

Мамелюки сделали подкоп под башню и наконец проникли за ее стену. Тогда большая башня Храма Акры рухнула, похоронив под своими обломками последних защитников города, а также тысячу-другую осаждающих. Это было 28 мая 1291 года.

Тамплиеры, госпитальеры и тевтонцы понесли огромные потери, иерархия орденов была обезглавлена. В ордене Храма погибли великий магистр и маршал, в ордене Госпиталя великий магистр был ранен и спасся, но маршал Матье де Клермон пал в бою. Вскоре после смерти Боже великий командор Храма Тибо Годен сел на судно с группой выживших и добрался до Сидона, другой крепости ордена Храма, которая еще держалась. Прежде чем рассмотреть обстоятельства и причины их ухода из Акры, нужно ненадолго вернуться к эвакуации защитников и населения, «гражданского», как сказали бы мы сегодня, Акры. Тамплиеры сыграли в этом немаловажную роль.[170]

Эвакуация женщин, детей и стариков началась до осады и продолжалась в течение всей первой ее половины. Эти «ненужные рты» могли покинуть город на судах, по преимуществу итальянских, в относительном порядке. Но когда враг проник за стены города, исход населения, боеспособного и небоеспособного, приобрел панический характер. Что касается последних защитников дворца Храма — конечно, выживших! — у них уже не было никаких шансов уйти. Гавань Акры, конечно, хорошо защищенная, была слишком мала, чтобы принимать большие нефы (способные перевозить до 1000 и даже до 1500 человек), поэтому они были вынуждены оставаться на рейде, на якоре, а связь между берегом и этими большими кораблями поддерживалась при помощи лодок и малых судов типа linh. При непогоде — начавшейся после 15 мая — такие челночные рейсы стали затрудненными и даже невозможными.

Какие суда стояли на рейде Акры в апреле-мае 1291 года? Военные ордены ни в Акре, ни на Кипре не имели постоянных судов;[171] они широко практиковали наём таковых у итальянских или других судовладельцев. Ни госпитальеры, ни тевтонцы тогда не располагали своими кораблями; те из них, кто смог уйти вместе с раненым магистром Жаном де Вилье вечером 18 мая, погрузились на две плоскодонки, которые довезли их до стоящего на рейде венецианского нефа. Зато у ордена Храма здесь имелся по меньшей мере один корабль — очень большой «Сокол», хозяином которого был брат Роже де Флор. Этот корабль способствовал эвакуации жителей Акры, флорентийских купцов, и перевез их в находившийся совсем неподалеку Шато-Пелерен; не исключено, что он делал челночные рейсы. Впоследствии Роже де Флора обвинили, что он обогатился за счет спасенных беженцев. Существовал нормальный тариф. Был ли он превышен? Это возможно, но не бесспорно. Потому что — во всяком случае, во время первой стадии эвакуации — могли уехать только владельцы кораблей и те из жителей, кто имел определенные богатства. «Сокол», конечно, мог ввиду своего размера принять на борт много народу. Но на заключительной стадии осады его там уже не было.

Таким образом, можно было рассчитывать только на итальянские торговые суда. Но их было не столько, как можно было бы подумать, — лишь те, которые пришли прошлым летом и не отправились осенью обратно на Запад. Апрель-май был периодом, когда в порты Восточного Средиземноморья приходили западные торговые флоты (зимой навигации не было, кроме исключительных случаев). Пизанский флот еще не появился, а венецианские суда (весенний караван пришел) эвакуировали по преимуществу выходцев из своего города. В конечном счете в последние периоды наиболее эффективно, похоже, действовали две генуэзских галеры. Это они бесплатно приняли на борт бедных горожан, у которых не было средств, чтобы покинуть город ранее. Но судьбой последних озаботились лишь тогда, когда стены Акры рухнули. Очень поздно, слишком поздно. Большого корабля ордена Храма тогда уже не было, причем его капитана нельзя обвинить в каком-либо небрежении или проступке.

Может быть, у последних защитников Акры, выстоявших десять дней в доме Храма, была надежда на возвращение судов, которые их вывезут. Надежда на помощь извне, на мобилизацию на Кипре? Возможно, но эта последняя помощь так и не пришла. Впрочем, проблему надо поставить шире. Похоже, франки Акры беспредельно доверяли прочности своей позиции. Оставшись равнодушными к предостережениям Гильома де Боже (постоянно вызывавшим подозрения!), они не заметили грозящего удара и не воспользовались тем, что составляло их силу, — морем. В решительный момент Акра испытывала жестокую нехватку кораблей. Нужно четко сознавать, что господством на море, которым бесспорно обладали франки, они в основном были обязаны флотам итальянских республик. Вклад Кипра и военных орденов был очень несущественным. Нельзя не сопоставить неспособность воспользоваться этим преимуществом на море в 1291 г. с неудачей, которая постигла тамплиеров десять лет спустя на островке Руад: тогда мамелюки тоже сумели провести флот сквозь бреши в обороне христиан. Для мобилизации флота поддержки понадобилось время, и он опоздал.

Таким образом, на венецианском корабле, отправлявшемся на Кипр (во время осады коммерческие дела шли своим ходом!), покинула Акру и 18 мая достигла Сидона лишь небольшая группа великого командора Тибо Годена. В Сидоне у тамплиеров была маленькая флотилия. Это она чуть позже вывезла на Кипр защитников и население города.

Тибо Годен и переезд на Кипр

Группа тамплиеров, достигшая Сидона во главе с Тибо Годеном, не бежала из Акры. Это была подготовленная и организованная эвакуация. Годен уехал с казной (имеются в виду архивы) и реликвиями ордена. Согласно анонимному автору «Ехааю», это отступление Годена было задуманным. По его утверждению, через недолгое время после взятия наступающими башни Легата, когда Оттон де Грансон и Жан де Грайи были эвакуированы на Кипр, а Гильом де Боже находился в агонии, тамплиеры решили оставить в Акре маршала и отправить великого командора в Сидон, чтобы организовать там оборону.[172] Тирский Тамплиер указывает, что тамплиеры решили продолжить сопротивление в своих замках и укрепленных городах, в частности, в Сидоне. Упомянув о назначении великого командора магистром, хронист пишет, что «новый магистр носил имя брат Тибо Годи, и все видели и полагали, что он не покинет замок в начале своего поприща».[173]

Но ведь шло общее отступление.

В 1187 г. Тир в одиночку или почти в одиночку держался против Саладина до прихода Конрада Монферрат-ского, инициатора третьего крестового похода; в 1291 г. ничего подобного не случилось — жители Тира сдались 19 мая, увидев паруса кораблей, уходящих из Акры на Кипр. Вскоре после этого войска мамелюков обложили Сидон. Город был укреплен и защищен со стороны моря замком на острове. Тибо Годен присоединился к тампли-ерскому гарнизону этого замка. Когда город осадили, а потом атаковали войска мамелюков, население города укрылось в замке, а оттуда было переправлено на Кипр. Тогда-то Тибо Годен с согласия своего совета и покинул замок, чтобы искать помощи на Кипре. Но он не вернулся, и Тирский Тамплиер строго судит его поведение; обратимся к его тексту: тот «держал совет со своими братьями, и по их воле обещал им, что пришлет им помощь, и уехал на Кипр, а будучи на Кипре, пренебрег направлением им помощи…».[174]

Действительно, Тибо Годен не прислал никакой помощи. В этих обстоятельствах, если верить нашему хронисту (тут несомненно пристрастному), тамплиеры Кипра, друзья тамплиеров Сидона, предупредили последних, что больше не на что надеяться. Когда натиск мусульман на островной замок усилился (они смогли навести переправу), тамплиеры ночью 14 июля покинули Сидон незаметно для мусульман; 3 августа они оставили Тортосу, а 14 августа — Шато-Пелерен: «Оные из Шато-Пелерен, узрев, что все потеряно, узрев, что у них более нет средств для обороны замка, оставили его и ушли на остров Кипр, и потом сарацины сравняли его с землею».

Так где же в течение этих нескольких решающих месяцев был наш Жак де Моле? Может быть, в Западной Европе? Может быть, вместе с Годеном? Может быть, в том или ином гарнизоне, Тортосы или Шато-Пелерен? Может быть! Может быть!

Вернемся в Сидон. Это там из тамплиеров гарнизона и тех, кто присоединился к ним вместе с Годеном, был выбран новый магистр: «Оный командор Земли сделался магистром Храма по выбору братьев, бывших с ним».[175] Любопытная формулировка, наводящая скорее на мысль о самопровозглашении, утвержденном маленькой группой присутствующих тамплиеров, чем о выборах согласно процедуре, описанной в уставе ордена. Ни уполномоченные провинций Западной Европы, ни тамплиеры Тортосы, Шато-Пелерен и Кипра не могли там присутствовать. Не станем говорить о незаконном назначении. Закон создается нуждой — выбрали самого опытного сановника ордена, который, несомненно, один только и выжил из команды Боже. Единственным, кого было бы можно ему противопоставить, был маршал, но, как мы видели, он погиб в Акре через несколько дней после кончины Боже и отъезда Годена в Сидон. Великий командор автоматически становился временно исполняющим обязанности покойного магистра до избрания нового магистра.

Таким образом, Годен олицетворял преемственность, и в условиях дезорганизации, в которых в тот момент находился орден, это было достоинством. Насколько известно, никто в ордене не выразил протеста и не поставил этот выбор под сомнение, разве что, судя по косвенным данным (обвинениям по адресу Годена), Тирский Тамплиер (который не был членом ордена), похоже, со смертью Боже потерявший свое место.

О Тибо Годене известно мало: в монашеский орден вступают не затем, чтобы обратить на себя внимание, и правило смирения обязательно для всех. Его знали также под именем «монаха Годена», Monachus Gaudi.[176] Он происходил из шартрского или блуаского знатного рода; один из его предков, тоже Тибо, упоминается в период между 1181 и 1236 гг., а один родственник — дядя, кузен, племянник? — по имени Гильом, рыцарь, зарегистрирован в качестве тамплиера и магистра Шартрского бальяжа между 1285 и 1299 гг.; в допросных протоколах процесса сказано, что этот Гильом производил прием в орден новых братьев в Арвиле, Суре (два шартрских командорства), Шатодёне и Орлеане.[177]

Тибо Годен находился на Востоке по меньшей мере с 1260 г., потому что в том году он попал в плен вместе с Гильомом де Боже в ходе экспедиции в Тивериаду.[178] Он был командором Акры и, может быть, Шато-Пелерен и самое позднее с 1279 г. выполнял обязанности великого командора: «Потом долго был командором земли Храма», — пишет Тирский Тамплиер.[179] В 1279 г. он упоминается как Monachus Gaudi preceptor terre ultramarine (командор заморских земель); тогда он был в Париже, где руководил приемом пятнадцати новых братьев.[180] При своей ответственности командора земли он не должен был долго оставаться во Франции; Тирский Тамплиер упоминает его «гуманное» посредничество в Акре в 1286 г., когда он добился освобождения «бедных грешников», оказавшихся жертвами боев между пизанцами и генуэзцами и попавших в плен.[181]

Став магистром ордена Храма в обстоятельствах, которые нам известны, он был обязан уведомить о своем избрании папу. Но эта весть, похоже, еще не дошла до Рима, когда 28 июля 1291 г. Николай IV обратился «к Андре Матье, брату и уполномоченному дома рыцарей Храма Иерусалимского, коего некогда Гильом де Боже, магистр, и монастырь рыцарей Храма Иерусалимского, прежде чем они погибли в войне с сарацинами, назначили своим генеральным уполномоченным, синдиком и деятелем и особым нунцием при римской курии и в прочих местах, коему подтверждает доверенность и полномочия, дабы тот выполнял их тем же манером, как до кончины магистра и вышепоименованных братьев».[182]

Таким образом, уже было известно о гибели Боже, но не о назначении его преемника. Впрочем, призыв о помощи, понадобившейся после падения Акры, через посредство циркулярных писем, адресованных суверенам и епископам латинского христианского мира, а также восточных христиан, папа направил только в августе.[183] Надо напомнить, что путь из Восточного Средиземноморья на Запад занимал гораздо больше времени, чем в обратном направлении, из-за господствующих ветров и течений.[184]

Если верна дата, приведенная Жаном Сенаном, братом ордена Храма, когда его допрашивали члены папской комиссии, заседавшей в Париже 31 марта 1311 г., то в 1291 г. на Кипре состоялся важный генеральный капитул ордена. Свидетель сказал, что «слышал в Никосии из уст великого магистра, каковой является оным ныне [Жака де Моле], что он желает искоренить в ордене все, что ему не по нраву, предполагая, что в противном случае сие в конечном счете нанесло бы ущерб ордену; и сказано то было оным магистром в год, когда был утрачен город Акра, на генеральном капитуле, где пребывало около четырехсот братьев…».[185] Этот капитул, нормальный и неизбежный в тогдашних обстоятельствах, мог состояться, лишь когда закончились бои и тамплиерские гарнизоны Тортосы и Шато-Пелерен в августе перебрались на Кипр. Четыреста братьев можно представить себе только при условии участия тамплиеров, приехавших из провинций Западной Европы. С учетом того, с какими задержками доходили новости и сколь длительными были путешествия, это событие надо отнести к сентябрю, а вероятнее — к октябрю 1291 года. Я, разумеется, еще вернусь к смыслу выступления Жака де Моле, а здесь выделю только одну проблему: задача этого капитула состояла несомненно в том, чтобы утвердить — может быть, легитимировать? — избрание Годена и выбрать новых обладателей тех постов в руководстве ордена, которые стали вакантными. Если Жак де Моле когда-либо и был маршалом ордена, как утверждает Лоран Дайе, он не мог стать таковым до этого момента.[186] Во всяком случае, его выступление на капитуле демонстрирует, что он пользовался определенным авторитетом и, возможно, знал, где его могут использовать в ордене Храма.

Деятельность Тибо Годена во главе ордена Храма оставила немного следов. Архивы Арагонской короны сохранили четыре его письма, датированные августом-сентябрем 1291 г.; они касаются двух каталонских тамплиеров, Бернардо де Фонтеса и Педро де Сан-Хусто, которым магистр позволил вернуться в свою страну, потому что они были ранены, и разрешил им возвратиться на Кипр, когда захотят. Отметим, что каталонец Педро де Сан-Хусто (не путать с его пикардийским тезкой Пьером де Сен-Жюстом) участвовал в последних боях в Акре и побывал на Кипре; впоследствии у него завяжутся длительные дружеские отношения с Жаком де Моле, и очень возможно, что начало их дружбы датируется именно этим моментом.[187]

Из-за того, что акты Годена совсем или почти неизвестны, историки склонны считать его деятельность незначительной. Эту точку зрения следует скорректировать, приняв во внимание очень краткий срок его магистерства. Историки (в том числе и я!) совершенно не принимали в расчет документа, опубликованного в 1973 г. А. Фори, который показывает, что Годен умер раньше 20 апреля 1292 г., когда Жак де Моле в письме, к которому я, естественно, еще вернусь, титуловал себя магистром ордена.[188] Данным документом магистр и сановники ордена разрешали тамплиерам Арагона и Каталонии продать часть тамплиерского патримония Арагона. Это решение не было ни импровизированным, ни принятым в спешке. Следует полагать, что материалы дела подверглись тщательному рассмотрению, очень вероятно — в то время, когда магистром ордена Храма был еще Годен.

Тамплиерский механизм надо было снова запустить, и Годен это сделал. Нужно было срочно действовать на двух фронтах: с одной стороны, защитить армянское царство Киликию, последнее христианское государство на материке, над которым теперь напрямую нависла ма-мелюкская угроза, с другой — оборонить королевство Кипр, менее уязвимое благодаря его островному положению, но едва способное прокормить массу беженцев из Сирии и Палестины, у которых не было ни гроша. Последняя акция, гуманитарная, началась до падения Акры и будет продолжаться еще долго: в 1293 г. Жак де Моле поехал на Запад в том числе и ради решения этой проблемы. Не приходится сомневаться, что, делая это, Жак де Моле продолжал политику, начатую его предшественником. Однако с учетом того, что Жак де Моле стал магистром ордена раньше 20 апреля 1292 г., некоторое количество действий и инициатив, которые до сих пор можно было приписывать Тибо Годену, теперь надо связать с именем Жака де Моле. В частности, это относится к попытке помочь королевству Кипр в 1292-1293 годах. Что касается поддержки, оказанной Армянскому царству, — мы увидим, что здесь вопрос спорный. Потому что документации снова не хватает, а историки толкуют ее путано или ошибочно.

Итак, обратимся к назначению Моле на должность магистра ордена Храма.

Избрание Жака де Моле

Тирский Тамплиер, предоставлявший до сих пор столь точную информацию, нас покидает. Он продолжал писать (до 1309 г.), но игнорировал новых магистров ордена Храма — Годена и Моле. Большой поклонник Боже, он откровенно не любил его преемников. Помимо нескольких колкостей, которые, как мы увидим, как истину в последней инстанции воспринимать не стоит, он не писал об этих людях. Только в 1306 г. он сообщает об избрании Моле, и то не прямым текстом. В 1306 г., пишет он, папа «послал за братом Жаком де Моле, магистром Храма, что был сделан таковым после магистра Тибо Годена и третьим после брата Гильома де Боже, магистра, каковой умер, убитый при взятии Акры».[189]

До сих пор начало магистерства Жака де Моле датировали 1293 г., а ведь оно началось в 1292 году. Письмо Карла II, короля Сицилии, датированное 4 августа 1292 г., адресовано Жаку де Моле, «магистру дома святого рыцарства Храма»…[190] Документ, опубликованный А. Фори, о котором я уже упоминал, позволяет считать, что это избрание произошло до 20 апреля 1292 года. Тогда возникает вопрос, как согласовать эту информацию с датой смерти Тибо Годена, о которой имеется запись в обитуарии, сделанная тамплиерами Реймсского командорства. Этот текст месяц за месяцем перечисляет заупокойные мессы в честь годовщин смерти, которые они должны были служить у себя в часовне. На май записана годовщина Тибо Годена: «16 день от майских календ», очень конкретно. Если учесть, что календы соответствуют первому дню месяца и отсчет ведется в обратном порядке (1 мая — первый день от майских календ, 30 апреля — 2-й день от майских календ, 29 апреля — 3-й день от майских календ и т.д.), то 16 день от майских календ соответствует 16 апреля.[191] Значит, Тибо Годен умер 16 апреля года, который не указывается, но который мог быть только 1292-м с учетом документов, только что упомянутых мной.[192]

Относительно датировки документа, который был опубликован А. Фори в 1973 г. и оригинал которого в Архивах Арагонской короны я видел, не может быть никаких сомнений. Написанный по-французски, этот акт разрешает арагонским тамплиерам продать владения (отдаленные от центра и малодоходные) Пуигрейг и Ла-Сайда. Как требовал устав ордена, отчуждение части тамплиерского патримония не могло произойти без согласия магистра и монастыря (то есть, в данном случае, всех тамплиеров-воинов). «Брат Жак де Моле, Божьей милостью смиренный магистр бедного рыцарства Храма, и монастырь того же рыцарства…» разрешали произвести это отчуждение; акт заканчивается так: «Мы велели запечатать настоящие грамоты нашей восковой трубчатой печатью с ручательством наших достойных людей, имена коих указаны ниже…» Следуют имена всех сановников того, что можно назвать «правительством» ордена. Далее, в завершение: «Совершено в Никосии на Кипре в год тысяча двести девяносто второй от [Рождества] Христа в 20-й день апреля».[193]

То есть этот документ составлен особо тщательно, и его значение в глазах Жака де Моле подтверждалось тем, что его подписали все члены руководства ордена. Значит, нужно сделать вывод, что новый великий магистр был избран до 20 апреля 1292 года. И после 16 апреля того же года, даты смерти Годена? Вот тут-то и проблема: ведь такой интервал самое большее в три дня выглядит слишком кратким. Арагонский документ, датированный 20 апреля, оказывается более достойным доверия, чем реймсский обитуарий. Лоран Дайе в одной из работ датировал годовщину смерти Годена 16-м днем от мартовских календ, то есть 14 февраля.[194] Это было бы прекрасно, но обращение к оригиналу опять-таки вынуждает признать: все же речь шла о майских календах.

Можно прибегнуть к аргументу «ошибка переписчика», всегда возможному и иногда оправданному, или же предположить, что реймсские тамплиеры записали мессу в память годовщины смерти Годена не на реальный день его смерти, а на тот день, когда они узнали о ней. Я все еще не готов использовать аргументы такого рода, но иногда надо решаться на твердые заявления: есть надежная дата — 20 апреля, которая делает другую (16 апреля) невероятной.

Действительно, в пользу более долгого «междуцарствия» говорят два аргумента. С одной стороны, то, что известно о предшествующих выборах: Берар умер 25 марта 1273 г., а Боже был избран в мае; Соннак умер 11 февраля 1250 г., а Вишье избрали только после освобождения Людовика IX и возвращения остатков

Крестоносной армии в Акру, в конце апреля или начале [мая; правда, в то же время известно, что Вишье умер 20 января 1256 г., но неизвестна дата избрания его преемника Берара.[195] С другой стороны, правильная процедура избрания не могла произойти за столь короткий срок. Если при назначении Годена можно было сослаться на чрезвычайные обстоятельства, то в 1292 г. их уже не было. Надо обратиться к уставу.

Статьи 198-223 retrais посвящены процедуре, которой надлежало следовать при избрании магистра. Напомню основные положения, уточняя в скобках номер статьи. Как только становится известно о смерти магистра, его место занимает маршал, который сообщает эту весть во все провинции ордена и созывает командоров (или бальи) на капитул (200); потом он организует похороны магистра. Далее он собирает капитул (где участвуют он, монастырь, братья из земель по сю сторону моря), чтобы назначить великого командора исполняющим обязанности магистра (198); они же принимают решение о дне выборов (203). Все братья ордена Храма, находящиеся по сю сторону моря, должны поститься три следующих пятницы до выборов. В день выборов собирается монастырь (бойцы) и бальи провинций (206); избирают командора выборов, который приступает к назначению тринадцати выборщиков «из разных провинций и разных наций», придавая каждому одного рыцаря в качестве компаньона. Вместе они образуют совет, и «оный совет и оное собрание более не должны претерпевать изменений [в составе этого совета тринадцати не может происходить никаких модификаций]» (207). Следующие параграфы приводят подробности распорядка этого дня и назначения тринадцати выборщиков (208-209): великий командор призывает командора выборов и его компаньона, те избирают двух братьев, потом вчетвером — еще двух братьев и так до двенадцати (в честь двенадцати апостолов); эти двенадцать избирают тринадцатого в честь Христа; последний должен быть братом-капелланом, тогда как из двенадцати остальных восемь обязательно должны быть рыцарями, а четыре — сержантами (210). Тринадцать выборщиков собираются в другой комнате (215) и начинают предлагать сначала лиц из земель «по сю сторону моря либо из состава монастыря или из числа бальи»; но этим они не ограничиваются, и «ежели окажется, что наиболее пригодное лицо находится в заморских землях, и в том будут согласны все тринадцать либо большинство из них, таковое избирается магистром Храма» (216). Имя избранника объявляется (219-220), а потом он принимает присягу (221). То, что было сказано при обсуждении кандидатур, братья-выборщики должны хранить в строгом секрете (223).

Видно, что между смертью магистра и избранием его преемника представляется разумным допустить интервал от шести недель до двух месяцев, даже если, несомненно, здесь не дожидались приезда «бальи» из западноевропейских провинций.

Вспомним, что Годен до своего избрания занимал должность великого командора. То, что он мог подняться на пост великого магистра, тем более в отсутствие маршала, объяснимо. Но каким было положение Моле в феврале 1292 года? Верхушка ордена при Годене неизвестна; мы не знаем имен ни одного из сановников. Был ли Моле маршалом ордена, как утверждает Лоран Дайе на основе неполной ссылки, не поддающейся проверке?[196] Это не исключено, как я говорил. В таком случае ему следовало должным образом провести первые этапы процедуры. А потом?

В протоколах допросов тамплиеров в ходе их процесса мы располагаем очень интересным, но и очень сомнительным (как всегда в случаях, когда документ уникален!) показанием Гуго де Фора, лимузенского тамплиера, допрошенного 12 мая 1311 г. в Париже. Я приведу его полностью:

Поскольку в заморском монастыре было разногласие относительно назначения магистра и братья из провинции Лимузен и Овернь, составлявшие большинство в монастыре, желали иметь магистром брата Гуго де Перо, а меньшинство — оного магистра [т.е., в 1311 г., тогдашнего магистра Жака де Моле], оный магистр поклялся перед магистром госпитальеров, каковой тогда занимал сей пост, и перед сеньором Оттоном де Грансоном, рыцарем, и перед многими другими, что сам согласен на избрание оного брата Гуго и не хочет быть магистром. Когда же сие большинство согласилось, чтобы он был сделан великим командором, как было в обычае поступать после смерти магистра, и далее начались хлопоты, чтобы сделать магистром оного брата Гуго, оный магистр [Жак де Моле] велел им, чтобы с момента, когда он сделал его «каппой», то есть великим командором, они бы сделали его «капюшоном», то есть великим магистром, потому что, хотят они этого или нет, он будет магистром, и так, под нажимом, он был сделан таковым.[197]

Текст изрядно запутанный, и разным толкователям прояснить его не удалось.[198] Получается, что на выборах была конкуренция, Жак де Моле столкнулся с соперником — Гуго де Перо и интриговал (успешно), чтобы добиться своего избрания вопреки мнению большинства, неблагожелательного к нему. Эким ловкачом был этот Моле, которого иные привычно изображают глупцом! Но сама уловка, которая привела к известному результату, в тексте малопонятна.

Если внимательно приглядеться к процедуре, описанной Гуго де Фором, можно констатировать, что в соответствии с уставом капитул после смерти Годена избрал великого командора и что этим великим командором стал Моле; в таком случае, если при Годене Моле был маршалом Храма, получается, что Моле отказался от этой должности, чтобы стать великим командором и в этом качестве исполнять обязанности магистра. А ведь надо отметить, что в прошлом (кроме исключительного случая 1291 г.) сан великого командора не давал никаких особых преимуществ для того, чтобы стать магистром. Можно задаться вопросом, не перепутал ли Гуго де Фор эту должность с должностью командора выборов. Роль последнего была важной, потому что, согласно уставу (210), как мы видели, это он вместе с компаньоном-рыцарем, которого выбирал себе сам, начинал и, следовательно, направлял процесс назначения тринадцати выборщиков, которые назначат магистра. В таком случае было бы понятней, как Жак де Моле сумел одержать верх вопреки большинству в капитуле. Но настаивать на этой гипотезе трудно, коль скоро Гуго де Фор определенно говорит «magnus preceptor» (великий командор).

Вопросы возникают и по сути проблемы. Раскол капитула на две группы, то есть на сторонников двух кандидатов, очевидно, совершенно не исключен. Больше смущает региональное определение, которое Гуго де Фор дает группе противников Моле: большинство братьев, составлявших монастырь (совокупность тамплиеров-воинов), якобы происходило из Оверни и Лимузена, входивших в провинцию Овернь. Ни о географическом происхождении тамплиеров, участвовавших в капитуле 1292 г., ни о происхождении тамплиеров, находившихся в это время на Кипре, никаких данных нет. Может быть, большинство и происходило из этой единственной провинции — одной из самых маленьких в ордене, поскольку она в грубом приближении включала департаменты Коррез, Верхняя Вьенна, Крез, Канталь, Пюи-де-Дом и часть департаментов Шер, Луар и Шер, а также Алье;[199] ведь подсчеты, которые можно сделать на основе показаний тамплиеров на процессе, как в Париже, изданных Ж. Мишле, так и на Кипре, действительно указывают на присутствие значительного числа тамплиеров из Центральной Франции на Востоке в последние десятилетия истории ордена.[200] Однако Гуго де Перо не был ни оверн-цем, ни лимузенцем. Уроженец Дофине, относившегося к Лионской области, он, как и Жак де Моле, был принят в орден в Боне, то есть в Бургундии. Почему в таком случае овернцы и лимузенцы выбрали кандидатом его в противовес Жаку де Моле?

Гуго де Фор не дает никаких указаний на причины раскола между так называемым овернским большинством, благоволившим к Перо, и меньшинством, предпочитавшим Моле. Не исключено, что дело было просто в личностях, поскольку Моле, как мы это впоследствии увидим в некоторых случаях, не всегда выглядел удобным руководителем; возможно, Перо был более гибким? Но, если допустить, что такой раскол был, надо искать более принципиальные причины.

Барбара Фрале справедливо -отмечает, что Перо всю свою карьеру сделал на Западе; на Востоке он никогда не был. Моле — совсем наоборот. Но какие козыри могли быть у Гуго де Перо в ордене в 1291 году? Прежде всего он приходился племянником Юмберу де Перо — командору Понтьё в 1257 г., магистру Франции в 1261-1264 гг., потом магистру Англии и, наконец, генеральному досмотрщику во Франции и в Англии. В этом качестве тот разъезжал по командорствам обоих королевств и поэтому был знаком многим тамплиерам. Его племянник Гуго в 1291 г. еще не успел занять никаких важных должностей: он был командором Эпайи (1280-1285), потом командором бальяжа Бюр (1289) — то и другое в Бургундии. В качестве магистра Франции он упоминается только в 1292 г., а в качестве генерального досмотрщика на землях по сю сторону моря — только в 1294 или 1297 г.,[201] то есть после избрания Моле (в момент этого избрания генеральным досмотрщиком был Жоффруа де Вишье). Гуго де Перо, конечно, числился в 1292 г. в тамплиерской организации на Западе, но еще не был сановником первого ряда. Он мог бы стать серьезным конкурентом для Жака де Моле, если бы последний не имел в ордене никакого веса; а ведь, несмотря на отсутствие сведений о нем, непохоже, чтобы было так. Выступление Моле на капитуле 1291 г. — речь человека, имеющего авторитет. И имеющего преимущество — в том, что он находится на Кипре.

В самом деле, вернемся к выборной процедуре 1292 г. и к уставу. Коллегия из тринадцати выборщиков начинает предлагать и обсуждать имена братьев, находящихся «по сю сторону моря», способных занять эту должность; если никто не годится, и только в этом случае, ищут среди заморских тамплиеров: «ежели окажется, что наиболее пригодное лицо находится в заморских землях…» (216).[202] Чтобы правильно интерпретировать эти статьи, не забудем, что они написаны во время, когда штаб-квартира ордена находилась на Востоке, в Иерусалиме; «по сю сторону моря» означает на Востоке, а «за морем» — на Западе. Соннак, Вишье, Берар, Боже, Годен — все они совершили часть своего поприща на Востоке. Боже, конечно, к моменту своего избрания был командором Апулии в Италии, но раньше он долго прослужил на Востоке. Следовательно, избрание Гуго де Перо стало бы «первым».

Барбара Фрале предлагает «политическое» объяснение этому соперничеству между Моле и Перо, объяснение, разделенное на два следующих тезиса.

• Выбор между двумя этими людьми, по ее мнению, в первую очередь был выбором между двумя будущими политиками ордена: политикой «военной», направленной на возвращение Святой земли и Иерусалима в традициях изначальной миссии военных орденов, и политикой «дипломатической» или «административной», лучше согласованной с реальным положением в мире в конце XIII в. и более ориентированной на общие интересы христианского мира (церкви, государств), чем на интересы одной лишь Святой земли. Моле якобы олицетворял первую, Перо — вторую.

• Во-вторых, на ее взгляд, это был выбор между политикой независимости, или автономии, ордена и политикой его подчинения политике государств и прежде всего французской монархии. Перо якобы был кандидатом профранцузской партии, которой манипулировал король Филипп Красивый, тогда как Моле был защитником независимости ордена и, следовательно, отстаивал интересы антифранцузской партии.

Намеренно заостряя свою мысль, Барбара Фрале утверждает, что выбор, вставший перед тамплиерами в 1292 г., означал противостояние лимузенцев-овернцев и восточных франков, к которому добавлялось политическое противостояние «военных автономистов» и «дипломатов-бюрократов».[203]

Очень боюсь, что это соблазнительное построение сделано на весьма шатких основах; слишком большое число ненадежных или ошибочных данных, нагромождение слишком многочисленных гипотез побуждают меня его отвергнуть, пусть даже на некоторые его элементы стоит обратить внимание. Прежде всего, в 1292 г. Гуго де Перо еще не был тем Перо, каким он стал в 1302 г., — поддержавшим (впрочем, без особого рвения) яростную атаку Филиппа Красивого на папу Бонифация VIII; в то время это был только один из западных командоров, ничего не понимающий в восточных делах, и к тому же племянник своего дяди.

Далее, в 1292 г. думали прежде всего об обороне Кипра и Армении и страстно желали вернуть Святую землю, о реконверсии не было и мысли. Ни Храм, ни Госпиталь, ни даже Тевтонский орден не планировали в то время «прохлаждаться на Западе». Как раз в этот период была наиболее популярной стратегия союза с монголами, и военно-монашеские ордены, в первую очередь орден Храма, проявили в ней особую активность.

Наконец, если светские суверены Запада (все суверены Запада) осуществляли нажим на ордены (назначение провинциальных магистров, урезание привилегий и прав, попытки обложения налогом), то влиять на выбор магистров орденов они не пытались (случай с Рено де Вишье, которого поддержал Людовик Святой, — особый, потому что король Франции тогда находился в Святой земле). Даже Гильому де Боже, чтобы быть избранным, пришлось искать другие аргументы, чем поддержку со стороны Карла I Анжуйского. В 1292 г. Филипп Красивый, без сомнений, внимательно следил за тем, что происходит в руководстве военных орденов. Отсюда до манипулирования избранием магистра — один шаг, которого я не сделаю.

Кстати, это избрание, как и избрание Годена год назад, произошло раньше, чем Запад получил сведения о смерти великого магистра. Ни у одного суверена Западной Европы физически не было возможностей для прямого вмешательства. Так, может быть, имело место вмешательство косвенное — через внедренного агента?

Оттон де Грансон и уроженцы Бургундского графства

Оттон де Грансон, упомянутый Гуго де Фором как один из присутствующих при избрании Жака де Моле, ни в коем случае не мог быть агентом Филиппа Красивого на Кипре.[204]

То, что избрание Жака де Моле, уроженца Графства и, следовательно, подданного империи, не порадовало Филиппа Красивого (хотя это следовало бы доказать) — одно дело; что у последнего в тот момент были желание, возможности и время помешать этому избранию — исключено; а что Грансон был его агентом — абсолютное заблуждение.

Кстати, надо разобраться, присутствовали ли Оттон де Грансон и магистр ордена Госпиталя на выборах Жака де Моле, о которых рассказывает Гуго де Фор. Жак де Моле давал присягу не перед ними; им он только поклялся, что не добивается должности великого магистра. Ни магистр ордена Госпиталя, ни Грансон, ни кто угодно другой, посторонний по отношению к ордену, не мог вмешаться в ход процедуры выборов. В них могли участвовать лишь тамплиеры, собравшиеся на капитул, который происходил за закрытыми дверьми. Принять такое обязательство (впрочем, не обязывающее ни к чему!) перед лицами, посторонними по отношению к Храму, Жак де Моле мог только за пределами капитула, за пределами Храма. На полном серьезе? Никто и никогда не обвинял Моле в клятвопреступлении!

Между тем Грансон определенно находился тогда на Кипре, поскольку, как я покажу в следующей главе, в 1292 г. в Армении его не было вопреки тому, что утверждают на основе неправильного прочтения одного места у армянского историка Хетума из Корикоса.

Оттон де Грансон был сеньором из Бургундского графства, вотчина которого располагалась в современной Швейцарии, близ Нёфшателя.[205] Он очень рано пошел на службу к английскому королю. В 1271 г. он последовал за принцем Эдуардом в Святую землю и оставался там по 1275 год. После возвращения в Англию, где занял должность губернатора Англо-Нормандских островов, он в 1290 г. вернулся в Святую землю во главе английского контингента, который содержался полностью на средства короля Англии по образцу французского полка Людовика Святого. Если, что вероятно, Моле сделал свою карьеру на Востоке, их пути должны были пересечься. Находясь на службе у английского короля, Грансон не мог представлять также Филиппа Красивого. Тем более в 1292 г., в начале десятилетнего конфликта между обоими королевствами. Грансон принадлежал к той части знати Графства, которая враждебно относилась к захвату последнего французами.

Филипп Красивый воспользовался соперничеством между двумя ветвями графского рода — ветвью Оттона IV, графа, и ветвью Жана Шалонского, сеньора Арле. Первый примкнул к французскому королю и последовал за ним в арагонский крестовый поход. Этот союз был упрочен двумя браками: Оттон IV женился на Маго д'Артуа, а их дочь Жанна выйдет за второго сына короля, будущего Филиппа V. В 1295 г. Венсеннский договор отдал графство под управление Франции. Что касается Жана Шалонского, он был свояком императора Рудольфа Габсбурга,[206] избранного в 1273 г. после «великого междуцарствия», которое началось после смерти Фридриха II в 1250 году.[207] Впоследствии сеньоры Графства, враждебно относящиеся к захвату их страны французами, сформировали лигу, или конфедерацию, возможно — с 1289 г., в 1295 г. бесспорно существовавшую. Среди сеньоров, принадлежавших к этой лиге, были и представители рода Уазеле (три брата: Жеан и Этьен, рыцари, и Эстевено, оруженосец), давшего ордену Храма его последнего маршала — Эймона д'Уазеле. Утверждают, что эта семья находилась в родстве с семьей Грансонов, но доказательств я не видел.[208]

Показание Гуго де Фора не приводит никаких доказательств вмешательства Грансона в пользу Моле; кстати, вмешательства в какой форме? Конечно, вмешательство посредством устных заявлений всегда возможно. Зато наличие связей между орденом Храма и Грансоном доказывается одним актом 1287 г., который, однако, неверно датирован издателями этого текста и историками, использовавшими его, и к которому я еще вернусь, — речь идет о даре, преподнесенном Оттону де Грансону великим магистром ордена Храма и впоследствии дважды подтвержденном.[209] Коль скоро этот текст датирован 1287 годом, он никоим образом не может служить доказательством, что Жак де Моле так вознаградил Грансона, потому что был обязан ему избранием.[210]

Конечно, на капитуле 1292 года не было никакого «лимузенско-овернского большинства». Но были выходцы из Бургундского графства или шире — из Бургундии, как внутри ордена Храма, так и вне его, и прежде всего окружавшие Жака де Моле, что было связано с его происхождением, нам известным.[211] И, может быть, в этом следует искать причины его избрания, что не обязательно означает его тогдашнее соперничество с Перо. И наконец надо задаться вопросом о ценности свидетельства Гуго де Фора. Некоторые отвергают его или ставят под сомнение, тогда как другие безоговорочно принимают. Буквально его принять нельзя: овернское большинство, прямое соперничество между Моле и Перо — утверждения неправдоподобные. Смелые гипотезы, выдвинутые Барбарой Фрале, не обоснованы; но текст Гуго де Фора наводит на мысль о наличии в ордене течений, разногласий, может быть, личного соперничества, чего нельзя не принять во внимание, тем более что нельзя отмахнуться от другого показания на тамплиерском процессе — брата Жана Сенана, сообщившего о том, как на капитуле, состоявшемся за год до того в Никосии, Жак де Моле ратовал за реформу ордена.

Тем не менее все эти вопросы были поставлены, еще когда думали, что Жак де Моле был избран магистром только в 1293 году. А ведь уже неоспоримо, что Жак де Моле был избран до 20 апреля 1292 г.; и хотя смерть Тибо Годена зафиксирована 16 апреля, этот интервал слишком короток для всех интриг и масштабных сделок. Но, как мы видели, смерть Годена произошла бесспорно раньше, и опять-таки долгие сроки распространения этой новости на Западе исключают всякую возможность внешнего вмешательства в выборы.

Раньше смерть Годена почти уверенно датировали 16 апреля 1293 г., но не было никакой уверенности в дате избрания Моле. Теперь твердо датируют избрание Моле временем до 20 апреля 1292 года. На сей раз смерть Годена нельзя соотнести ни с 16 апреля 1293 г., ни даже с 16 апреля 1292 года!

Новые бесспорные данные всегда вынуждают историка усомниться в старых.

5

1293

ПОЕЗДКА НА ЗАПАД

Тамплиеры избрали великим магистром человека действия, о котором без риска ошибиться можно сказать: он знал, чего хочет, и у него были почти ясные представления о ситуации в Святой земле и в ордене. Жак де Моле поставил себе цели, для достижения которых надо было поехать на Запад, чтобы встретиться с папой, монархами и с братьями своего ордена. Подготовка к этой поездке вскоре захватила его целиком, но в то же время он должен был укрепить свою власть на Кипре и продолжить политику помощи королевству Кипр и Армянскому царству, начатую его предшественником. Решению этой двойной задачи он и посвятил первый год своего магистерства.

Вступление во власть

Документ из арагонских архивов, дающий понять, что Жак де Моле 20 апреля 1292 г. был уже магистром ордена Храма, содержит также интересный список свидетелей, тех, кто подписал этот документ, — это не что иное как список тех, кого можно назвать кабинетом Моле, о «кабинете» Годена совсем ничего не известно, но можно полагать, что, коль скоро большинство сановников погибло в буре, вызванной падением Акры, то назначения, которые он произвел с согласия капитула, существенно обновили верхушку ордена. Нельзя утверждать, что Жак де Моле входил в кабинет Годена в ранге маршала; неизвестно также, занимал ли кто-то из сановников, имена которых фигурируют под актом от 20 апреля 1292 г., свою должность еще при Годене. Я привожу в табличной форме этот список сановников в написании, какое дано в тексте.[212]

Этот список полный — приведены все должности. Три лица без указанных должностей, должно быть, играли роль советников. Двое из них, Симон де Ленда (или Эксемен де Ленда) и Рьенбо де Карон (Рембо де Карон, или Каромб), впоследствии займут важные посты.

Географическое происхождение части этих новых сановников известно: трое родились в государствах арагонской короны — Беренгер де Сан-Хусто, Раймон де Барбера[213] и Симон де Ленда (или Эксемен де Ленда), будущий магистр провинции Арагон-Каталония. Гоше де Лианкур, заместитель гардеробмейстера (кто был штатным гарде-робмейстером в тот момент, неизвестно), был пикардий-цем. Имя Гильена де ла Тора, или Гильома де ла Тура, туркопольера, в этом написании выглядит южным, что не факт. Возможно, он был «пуленом», уроженцем Кипра.[214] Бодуэн де ла Андреи (или Ландрен) — то же, что Бодуэн де Лодрана, упомянутый кипрским тамплиером Этьеном из Сафеда на допросе в Никосии в 1310 г. и присутствовавший, по его словам, при его приеме в Никосии в 1295 г.; возможно, он родился в Эно.[215] Гильом д'Уренк, на самом деле — «из Оренсе», был уроженцем испанской провинции Галисия, а Мартен де Лу (или Луп) — это кастилец Мартин Лопес. Бертран Немец несомненно был… немцем! Что касается Рембо де Каромба, он принадлежал к мелкому провансальскому дворянскому роду, получившему свое имя от замка Каромб близ Карпентраса.[216]

Состав кабинета Моле, похоже, отражает выраженное стремление к самостоятельности и в то же время очень явное предпочтение тамплиеров из Арагона — предпочтение, которое впоследствии подтвердится. Не будем пока делать из этого далеко идущих выводов о возможном союзе с короной Арагона. Это могло быть чисто конъюнктурным моментом, потому что арагонскими делами в 1293-1294 гг. Моле действительно придется много заниматься — как освобождением пленных (в том числе арагонских тамплиеров), за которых король Арагона Хайме II активно ходатайствовал перед мамелюкски-ми султанами, так и вопросами, касающимися тамплиер-ского патримония на Западе.

Добавим, что летом 1292 или 1293 г. ему надо будет искать замену туркопольеру Гильому де ла Туру, убитому в морской стычке между генуэзцами и венецианцами, о которой теперь пойдет речь.

Защита Кипра и Армении

Жак де Моле, довольно быстро сформировав свою команду, в течение первых двух лет после падения Акры прежде всего столкнулся с дальнейшими нападениями мамелюков и, следовательно, с необходимостью отражать их.

Победив латинян, мамелюки обратились против армян. Упомянем здесь два важных факта, пришедшихся на 1292-1293 годы. В июне 1292 г. мамелюки захватили Ромклу, резиденцию армянских католикосов, город, представлявший собой анклав на мусульманской территории; в следующем году из-за недостаточной помощи со стороны монголов царь Хетум II был вынужден уступить мамелюкам три крепости в верховьях Евфрата и заключить с ними непрочный мир.

На Западе папа Николай IV очень быстро осознал, какая угроза нависла над Армянским царством, и с начала 1292 г. пытался организовать настоящий крестовый поход в защиту маленького царства. Доказательство этого — цикл булл «Pia mater ecclesia», которые он огласил 23 января 1292 года. Первая имеет общий характер: поскольку это царство «одиноко среди порочных народов, как овцы среди волков — врагов креста…», папа дарует всем, кто выступит в защиту этого царства, такие же привилегии и индульгенции, как если бы они отправились в Святую землю; и он направляет проповедников в разные регионы Западной Европы.[217] В то же время он обращается к великим магистрам орденов Храма и Госпиталя и требует от них, чтобы «при посредстве галер, каковые по предписанию и повелению апостолического престола вы должны держать на море против врагов креста, вы пеклись бы о защите и поддержке Армянского царства».[218] И с той же целью он велит снарядить несколько папских галер, поставив командовать над ними Рожера де Тодиниса, генерал-капитана.[219] Оказали ли действие эти папские буллы? Можно ли рассматривать снаряжение двух тамплиерских галер на Кипре как ответ тамплиеров на призыв папы? Тирский Тамплиер и Генуэзские анналы рассказывают об этом событии почти одинаково, но Тирский Тамплиер относит этот эпизод к 1292 г., тогда как Генуэзские анналы датируют его гораздо более правдоподобно — июлем 1293 года. Этот эпизод случился в начале конфликта между генуэзцами и венецианцами, известного под названием «Курзольская война».[220] Венецианцы снарядили четыре галеры, которые, выйдя из Венеции, направились на Кипр. На их борту находились «воины дЛя двух других галер на Кипре, на службе дома Храма».[221] То есть тамплиеры имели на Кипре две галеры, для службы на которых по их вызову к ним ехали с Запада, на венецианских кораблях, воины и необходимые экипажи (в самом деле, немного дальше в тексте упоминаются «галерные гребцы»). В море эти корабли встретились с купеческими генуэзскими галерами и напали на них. Им не повезло, потому что генуэзцы вышли победителями и захватили венецианские галеры. Тамплиер, отвечавший за венецианский конвой, Гильом де ла Тур, был убит; совершенно определенно имеется в виду туркопольер ордена, упомянутый как свидетель в письме Жака де Моле от 20 апреля 1292 года. Если эту вылазку датировать 1292 г., она бы довольно хорошо вписывалась в рамки реакции на папский призыв помочь Армении. Но в 1293 г. она скорее похожа на мобилизацию сил для обороны острова Кипр.

Вот еще одна интервенция, которую надо упомянуть при разговоре об особой помощи Армении. В самом деле, некоторые историки сообщают об экспедиции в это царство под командованием великих магистров орденов Храма и Госпиталя, а также Оттона де Грансона, командира английского контингента в Акре; они относят этот поход к 1292 г. или к началу 1293 г.; магистр ордена Храма отождествляется с Тибо Годеном.[222] Но те места в источниках, на которые они в доказательство ссылаются, плохо истолкованные, неверно датированные и иногда подложные, к этому сюжету отношения не имеют. В частности, цитируют статью из одной армянской хроники — «Цвет историй Восточной земли» Хетума, или Хаитона, из Корикоса (он на самом деле был владетелем этого города и его территории), известного на Западе под именем Хетума-историка.[223] Этого персонажа не надо путать с царем Хетумом II, который тогда царствовал в Армении и также написал хронику.[224] Текст Хетума из Корикоса (который я еще раз использую в следующей главе) следует изучить внимательно.

Он посвящен прежде всего Хетуму II. Любопытной личностью был этот царь, наследовавший своему отцу Левону II в 1289 году. Он разрывался между своими царскими и династическими обязанностями и своими духовными стремлениями, побуждавшими его вступить в орден францисканцев. Трижды отказываясь от короны, он столько же раз менял свое мнение под давлением обстоятельств или армянской знати, которую беспокоила слабость царства.[225] В первый раз он отрекся в 1293 г. в пользу своего брата Тороса, но передумал, и в 1294 г. Торос вернул ему «царство и сан владетеля» в ходе торжественной церемонии.[226] В этой связи Хетум-историк — в отношении которого надо уточнить, что он был армянским вельможей, участвовал в заговоре против Хетума II в 1293 г. и был выслан тем же Хетумом в 1294 г. — пишет, что Торос созвал в Сис, столицу царства, армянских баронов и многочисленных кипрских сеньоров, в том числе Оттона де Грансона.[227]

Продолжая рассказ, Хетум доходит до 1296-1299 годов, на которые приходится новое отречение царя Хетума, опять-таки в пользу Тороса, а также узурпация власти двумя другими братьями — Смбатом и Константином и приготовления к широкому наступлению на мамелюков, которое осуществил монгольский хан Персии Газан (победа при Хомсе в декабре 1299 г.) и которое спасло Армянское царство. Хетум из Корикоса вводит в свой рассказ себя лично, сообщая: вернувшись из паломничества во Францию, он не щадил сил, чтобы восстановить порядок и мир в царствующем роде и в царстве, и в подтверждение своих слов ссылается на свидетельства «знатного человека и мудрого сира Оттона де Грансона и магистров Храма и Госпиталя, и братьев их монастыря, каковые в те времена были в этих краях, и в целом на всю знать, и мужей, и население королевств Армении и Кипра».[228] «Те времена» соответствуют 1298 или 1299 году.

Хронология, даже если даты не всегда уточняются, прочитывается в этом тексте достаточно хорошо, и не должно быть никаких сомнений: Оттон де Грансон упоминается дважды, за 1294 г. и за 1298/1299 гг., магистры орденов Храма и Госпиталя — только однажды, в соотнесении с последней датой. С чего же вдруг, опираясь на этот текст, совместный поход магистров орденов и Оттона де Грансона относят к 1292-1293 годам? Загадка. Шарль Колер, приписавший Оттону де Грансону трактат о крестовом походе и досконально изучивший его жизнь, не нашел ничего лучше, чем намекнуть на ошибочность датировки у Хетума-историка![229]

Для доказательства проведения совместной экспедиции военных орденов и войск Оттона де Грансона в Армению обращаются и к Тирскому Тамплиеру. Тирский Тамплиер вполне подтверждает присутствие Оттона де Грансона в Армении (в 1293 г.), однако в обстоятельствах, никак не связанных с военным походом, о нем говорится в контексте войны между Венецией и Генуей. Чтобы отомстить за преступления, совершенные венецианцами против генуэзцев Фамагусты и Аяса, из Константинополя вышла маленькая генуэзская эскадра и направилась в армянский порт Аяс с намерением атаковать стоящий там на якоре венецианский флот. Двигаясь вдоль побережья Малой Азии, эта эскадра встретила в районе Корикоса «кипрскую галеру, снаряженную людьми из Сирии, пизанцами и венецианцами — людьми, ненавистными генуэзцам […], в коей находился мессир От де Гуалансон. И оный мессир От де Гуалансон, весьма прославленный заморский рыцарь, обратился к генуэзцам, не угодно ли тем будет, чтобы он отправился с ними, дабы совершить некое благое дело, но генуэзцы не пожелали того…»

То есть генуэзцы отказались от посредничества между ними и венецианцами, которое предложил Оттон де Грансон, и попросили его удалиться: «Мессир От отъехал от них и прибыл на Кипр, ибо он недавно виделся и беседовал с царем Армении».[230]

Может быть, Оттон де Грансон возвращался с церемонии повторного восхождения Хетума II на престол в Сисе? Конечно, даты не совпадают, потому что Тирский Тамплиер относит этот инцидент к 1293 г., тогда как церемония состоялась в 1294 г.; но и инцидент, повлекший смерть туркопольера ордена Храма, он относит к слишком раннему времени. Чтобы принять окончательное решение, надо бы выяснить точную дату этого инцидента, произошедшего между венецианцами и генуэзцами.

Подытожим.

• Тамплиеры один раз, в 1293 г., пытались на Кипре вывести в море две галеры, но последние стали жертвами войны между Венецией и Генуей, а экипажи и воины, предназначенные для этих двух судов, были утрачены.

• Объединенной интервенции в Армению магистров орденов Храма и Госпиталя вместе с Оттоном де Грансоном в 1292 г. или в начале 1293 г. не было; зато Оттон де Грансон ездил в Армению в 1293 или 1294 г. (что наиболее вероятно) для присутствия в Сисе на церемонии, восстанавливающей Хетума II в правах царя Армении, но ездил без магистров орденов.[231]

• Поход тамплиеров и госпитальеров — опять-таки вместе с Оттоном де Грансоном — в Армению надо отнести к 1298 или 1299 годам. Был ли этот поход связан с наступлением монгольского хана Персии Газана — другая проблема, которую я рассмотрю в следующей главе. Эта хронология вытекает из текста главы ХLIV Хетума из Корикоса, не допускающего никакой двусмысленности.

Возвращаясь к 1292-1293 гг., мы не можем сказать, что призыв Николая IV от 23 января 1292 г. не возымел последствий, но он был не слишком убедительным. Булла, адресованная папой тамплиерам, возможно, и была получена Тибо Годеном, но скорее всего его преемником. Жак де Моле, конечно, делал попытки снарядить в Венеции две галеры для ордена Храма на Кипре; но они не имели или уже (?) не имели отношения к Армении.

Поездка на Запад: хронология и маршрут

Жак де Моле покинул Кипр весной 1293 г. и сошел на берег в мае, вероятно, в Марселе; действительно, первый документ, пригодный для указания вехи на его пути, написан «в Провансе» и обыкновенно датируется историками маем 1293 г.[232] — речь идет о письме королю Англии, где Жак де Моле указывает, что находится в Провансе и, готовя заседание генерального капитула в Монпелье, желает прибытия Ги де Фореста, магистра Англии. Вторая веха неожиданна — в июне 1293 г. Жак де Моле якобы был в Нанте; рыцарь Галлеран де Шатожирон признал, что получил от него, с согласия магистра Аквитании и братьев, ренту на землю в приходе Селье, близ Нанта.[233] Но коль скоро капитул ордена, объявленный в майском письме, действительно собрался в Монпелье 9 августа, а Жак де Моле, естественно, на нем присутствовал, то эту вылазку в Бретань и обратно ради решения в общем мелкой проблемы, впрочем, технически возможную, объяснить трудно.[234] Из Монпелье Жак де Моле должен был направиться в Арагон, чтобы обсудить важный вопрос возвращения Тортосы — впрочем, поднятый в ходе капитула.[235] Должен был, потому что в конечном счете не факт, что он там появился. Беренгер де Кардона, магистр Арагона, который присутствовал на капитуле и обсуждал с Жаком де Моле вопрос Тортосы, вероятно, должен был в его обществе поехать к королю. Но Беренгер де Кардона, заболев, отложил свое возвращение в Арагон. Поехал ли Жак де Моле без него? Он ехал из Франции, страны, еще находящейся в состоянии войны с Арагоном; конфликт, порожденный Сицилийской вечерней, был еще не улажен, и после крестового похода 1285 г. обе страны еще не помирились. Поэтому 24 августа 1293 г. король Хайме II в Таррагоне, куда он только прибыл, велел выписать охранное свидетельство Жаку де Моле, чтобы того не беспокоили королевские чиновники, когда он будет пересекать территорию Каталонии:

Поелику достопочтенный брат Жак де Моле должен вступить на нашу территорию по нашей воле и соизволению, повелеваем вам и предписываем, чтобы вы не чинили никаких препятствий означенному брату Жаку, его близким, его коням и всем прочим его вещам[236]

В отсутствие Беренгера де Кардоны охранное свидетельство Жаку де Моле вызвался доставить командор Аско; он же должен был сопровождать последнего. Король Арагона покинул Таррагону и достиг Барселоны через Лериду, заехав в Сарагосу; в столицу Каталонии он прибыл 19 сентября 1293 года. Ни один каталонский документ не сообщает о реальном приезде Жака де Моле, в частности, акты процесса, инициированного Беренгером д'Энтесой, который тогда конфликтовал с тамплиерами горной области Прадес, — акты, тщательно проанализированные Ф. Каррерасом-и-Канди, который, однако, как будто верил, что Моле приезжал.[237] Может быть, выздоровление Беренгера де Кардоны и его возвращение в Каталонию сделало к тому времени приезд великого магистра не столь настоятельно важным?[238] В самом деле, капитул в Монпелье дал принципиальное согласие на уступку Тортосы королю; еще нужно было провести переговоры об условиях и найти для тамплиеров компенсации. На все это понадобится год, и Моле направится в Арагон только в 1294 г., чтобы поставить финальную точку в переговорах.

В последней трети 1293 г. Жак де Моле поехал в Англию. В письме, датированном 8 декабря 1293 г., Эдуард I сообщал, что прощает Ги де Форесту, магистру ордена Храма в Англии, некое количество штрафов, наложенных королевским правосудием на Роберта де Тёрвилла, его предшественника, «по настоятельной просьбе брата Жака де Моле, магистра рыцарства Храма Соломонова».[239] Это письмо не совсем однозначно, но как будто довольно ясно указывает, что Жак де Моле побывал тогда в Англии и лично ходатайствовал перед королем, тем более что это можно заключить и из свидетельства одного английского тамплиера, допрошенного в Лондоне в 1311 г.: Джон де Стоук тогда заявил, что был принят в орден восемнадцать лет назад, 16 ноября, магистром Англии Ги де Форестом, то есть в 1293 г.; он добавил, что через год и пятнадцать дней после этого, на Андреев день (30 ноября 1294 г.), его вызвал великий магистр.[240] А ведь дата 1294 г. невероятна, Моле не мог быть 30 ноября в Лондоне, а раньше 24 декабря в Неаполе; впрочем, известно, что в последней трети 1294 г. он направился из Арагона в Рим (см. ниже). Поэтому можно допустить лишь 1293 г., и несомненно надо считать, что Джон де Стоук перепутал или ошибся на год.[241]

Сколько времени Жак де Моле оставался в Англии? Его присутствие отмечено в Линкольншире, в доме Храма в Игле, в январе 1294 г.;[242] он провел капитул в доме Храма в Бруэре, опять-таки в Линкольншире, в том же месяце. На материк он вернулся самое позднее в начале лета 1294 г., потому что готовился ехать (или возвращаться) в Арагон. 9 июля Хайме II предоставил ему новое охранное свидетельство и 22 июля предупредил своих чиновников, что магистр вот-вот въедет в его королевство.[243] Действительно, в августе Жак де Моле был в Каталонии. В Лериде 27 августа он поставил финальную точку в процедуре обмена Тортосы и дал магистру Арагона Беренгеру де Кардоне полномочия провести обмен.[244] В тот же день он, должно быть, виделся с королем, тоже находившимся тогда в этом городе. Вероятно, вскоре он уехал, потому что того же 27 августа король дал своим агентам инструкции содействовать поездке великого магистра в Рим.[245]

После двух лет вакансии на папском престоле папой 5 июля избрали Целестина V, благочестивого отшельника-францисканца; он был совершенно не способен исполнять эти обязанности и 13 декабря 1294 г. отрекся, после чего собравшийся в Неаполе конклав 24 декабря избрал Бонифация VIII. Жак де Моле присутствовал в городе в этот период (должно быть, в Италию он приехал в сентябре). Он поехал за новым понтификом в Рим, где 23 января 1295 г. состоялась коронация последнего. Из письма Хайме II Арагонского, датированного этим же числом, известно, что король узнал о назначении Бонифация VIII из послания Жака де Моле, «присутствовавшего в римской курии».[246] Возможно, последний провел в Италии весь 1295 год. В июле-августе 1295 г. он принял во владение бенедиктинский монастырь в Торре Маджоре в королевстве Карла II Анжуйского, который папа передал ордену Храма, а 21 января написал из Рима письмо Педро де Сан-Хусто, командору Граньены в Каталонии.[247] Но не выезжал ли он оттуда во Францию? Жак де Доммарьен, магистр провинции Кипр, допрошенный на Кипре в мае 1310 г., заявил, что был принят в орден в Дижоне Жаком де Моле пятнадцать лет назад, то есть в 1295 году. Другой тамплиер, Рауль де Таверни, допрошенный в Париже в марте 1311 г., утверждал, что присутствовал на приеме Рауля де Фремекура «нынешним» великим магистром, то есть Жаком де Моле, во время генерального капитула, состоявшегося в Париже шестнадцать лет назад, то есть в 1295 г.;[248] генеральные капитулы провинции Франция собирались ежегодно 24 или 29 июня. Значит, Жак де Моле должен был проехать через Дижон в Париж, а потом, по окончании капитула, вернуться в Рим, чтобы оказаться там в июле или в августе. Это едва ли можно допустить, разве что перенести прием Торре Маджоре на более позднее время, чем август. Может быть, во Франции он побывал в 1296 году?

В письме, адресованном Педро де Сан-Хусто 21 января 1296 г., Жак де Моле сообщает ему о своем намерении с согласия папы и нескольких других лиц, с которыми он встретился, вернуться на Кипр к ближайшему Иванову дню, после того как проведет в Арле генеральный капитул.[249] По неизвестным причинам великому магистру пришлось отложить свое возвращение. Капитул в Арле действительно состоялся, но 15 августа, как свидетельствует письмо, написанное Моле «из Арля, на нашем генеральном капитуле, в день праздника Успения святой Марии года 1296» и воспроизведенное в одном письме Бонифация VIII.[250] Возможно, Жак де Моле совершил поездку во Францию весной 1296 года? Письмом, датированным апрелем 1296 г., но, к сожалению, без указания места отправки, великий магистр утверждает соглашение, заключенное в июне 1295 г. между Гуго де Перо, тогда магистром Франции, и Гильомом, сеньором Грансе, касающееся осуществления суда высшей руки над тамплиерскими домами командорства Бюр в Лангрском диоцезе.[251] Можно почти с уверенностью утверждать, что в этой местности Жак де Моле побывал лично, — должно быть, Гуго де Перо воспользовался проездом Моле, чтобы предложить соглашение ему на утверждение; это хорошо согласуется с проездом через Дижон/находящийся недалеко от Бюра, и проведением капитула в Париже в конце июня 1296 г., а потом с проведением капитула в Арле в середине августа. Если так, надо будет признать, что Жак де Доммарьен и Рауль де Таверни ошиблись на год в своих показаниях, сделанных, напомним, полностью по памяти. Так что приблизительные указания дат — явление частое.

Вернулся ли после этого Жак де Моле на Кипр? Он вполне мог успеть сесть в Марселе на судно и с удобствами (в принципе) добраться до острова, прежде чем начнется неудобный сезон. Тем не менее два свидетельства разного рода наводят на мысль, что и в 1297 г. он еще находился во Франции. Одно из них — это дарственное письмо на ренту, предоставленную Оттону де Грансо-ну, которое было отправлено из Парижа в июле 1297 г., в воскресенье после дня Петра и Павла (29 июня).[252] Второй документ как будто подтверждает ту же дату. Речь идет о протоколе допроса Пьера де Сен-Жюста (пи-кардийского тамплиера, не связанного никакими родственными отношениями с каталонским Педро де Сан-Хусто), принятого в Париже на генеральном капитуле (на Иванов день) лично Жаком де Моле за десять лет до своего ареста, то есть в 1297 г.;[253] а ведь, как я говорил, генеральные капитулы ордена в Париже проводились 24 июня. Итак, совпадение дат говорит в пользу присутствия Моле в Париже в июне-июле 1297 года. Да, но!

Пьер де Сен-Жюст вполне мог ошибиться на год, и этот прием на капитуле состоялся на Иванов день 1296 года. Что касается датировки дарственного письма Оттону де Грансону 1297 годом, она сомнительна. М.-Л. Бульст-Тиле уже выдвинула возражение: ссылаясь на то, что в 1297 г. день апостолов Петра и Павла выпал на субботу, а стало быть, следующее воскресенье было 30 июня (а вовсе не в июле), она отвергла датировку 1297 годом в пользу 1295 или 1296 года.[254] Это письмо Жака де Моле известно нам по копии в письме, подтверждающем дарственную и написанном Климентом V в 1308 г., то есть довольно позднем.

Издатель реестров Климента V проставил дату 1277 г., которую М.-Л. Бульст-Тиле исправила на 1297 г., оговорившись, что и эта дата не может быть верной; отсюда ее предложение — 1295 или 1296 г., что, очевидно, означает присутствие Жака де Моле в Париже в то или другое время и даже в обоих случаях. Проблема в том, что оригинал очень ясно, без сокращений и подчисток, указывает дату — 1287 год! в том году первое воскресенье после дня Петра и Павла пришлось на июль, точнее — на 6 июля, потому что праздник выпал на воскресенье 29 июня.[255] В таком случае дар Оттону де Грансону сделал Гильом де Боже, тогдашний великий магистр; а откуда же имя Жака де Моле? Несомненно верное решение этой проблемы предложила Барбара Фрале, сообщившая мне эти сведения. В 1308 г. в связи с процессом против тамплиеров и конфискацией их имущества Оттон де Грансон (который, не забудем, служил английскому королю) встревожился: что будет с уступкой, которую в свое время сделали ему тамплиеры во Франции. Он направил запрос папе, приложив к нему тамплиерский документ или скорее заверенную копию, подтверждающую эту уступку. Стандартный документ, где оставляли место для даты и имен, потому что дарственные такого рода подлежали периодическому подтверждению. Оригинальный документ 1287 г. исходил от Гильома де Боже; Оттон де Грансон добился его подтверждения от Жака де Моле — когда, неизвестно, — и, должно быть, направил в римскую курию именно последний документ. Вот только писец, составлявший это подтверждение, вписав имя Моле, забыл изменить дату, воспроизведя (по рассеянности!) дату оригинального документа. Какое было кому дело до ошибки писца!

Так что, мог Жак де Моле находиться в Западной Европе и, в частности, в Париже в 1297 году? Гипотеза, наиболее оптимистично оценивающая документальные данные, допускает, что он ездил в Париж даже три года подряд, в связи с генеральными капитулами провинции Франция, проходившими в июне. Но я бы, проявив осторожность, высказался за его присутствие во Франции в 1296 г., но не в 1295 году. А насчет 1297 года? Неясно, что могло бы побудить великого магистра, уже задержавшегося на несколько месяцев, отложить возвращение на Кипр, тем более что расстояние от Арля до Марселя было всего ничего. Ни один документ не упоминает о присутствии Жака де Моле в период между 15 августа 1296 г. и началом 1297 г. на Западе — впрочем, как и на Кипре. С уверенностью можно сказать одно — письмо, адресованное 23 февраля 1298 г. Бонифацием VIII Петру Болонскому, генеральному уполномоченному ордена Храма при римской курии, показывает, что к тому времени Жак де Моле был далеко: «Поелику оный магистр отсутствует и явиться ему не просто, представить ему означенное письмо невозможно…».[256]

Поездка на Запад: цели

Моле приехал на Запад, чтобы достичь двух основных целей: во-первых, он хотел добиться помощи делу Святой земли, что, в частности, включает предоставление его ордену средств на существование и на выполнение традиционных миссий — задачи отвоевания Иерусалима никто не отменял; во-вторых, он стремился реформировать свой орден, чтобы сделать его движущей силой этого отвоевания. Естественно, присутствие на Западе позволило ему также уладить некоторое число местных или региональных проблем. Для начала я рассмотрю их.

Местные или региональные задачи

Письмо, написанное в Никосии 20 апреля 1292 г., улаживало одну из этих проблем; оно ставило финальную точку в одном деле, рассматривавшемся на Кипре. Речь шла о продаже арагонскими тамплиерами двух домов, удаленных от центра (и слабо с ним связанных): Пуигрейга и Ла-Сайды. Любое отчуждение значительной части там-плиерского патримония требовало разрешения магистра и капитула. Письмо от 20 апреля давало такое разрешение. Вот доказательство, что ради дел такого рода приезжать было не обязательно. Но иногда приезжали. Продажа Пуигрейга и Ла-Сайды касалась только тамплиеров. Зато уступка арагонскому королю тамплиерского владения Тортосы затрагивала и другие интересы, и присутствие Моле на месте свидетельствовало о важности этого дела, в то же время упрощая решение проблемы.

В последней трети XIII в. основные суверены Западной Европы, короли Англии, Франции, Кастилии, Арагона и Сицилии, хотя враждебность к орденам приписать им было нельзя, искали возможность урезать привилегии, которые были прежде дарованы последним в их государствах. Это относится и к Каталонии, где король Арагона, он же граф Барселонский, хотел сделаться полным властителем низовий Эбро за счет светских или церковных сеньоров, обосновавшихся в этом регионе после его завоевания в середине XII века. Среди этих сеньоров были госпитальеры и прежде всего тамплиеры, которые «превратили эту зону в главную резиденцию своего ордена и самую обширную территориальную сеньорию во всей Арагонской короне».[257]

Соглашение с госпитальерами король Педро III уже заключил 7 декабря 1280 г.: король получал обратно Ампосту, резиденцию главы каталонского приората ордена Госпиталя (приората, который как исключение назывался шателенией Ампоста); в качестве компенсации король передавал госпитальерам замки в Арагоне и в королевстве Валенсия. Соглашение с орденом Храма, датируемое 1294 г., было заключено сразу вслед за соглашением с одним светским сеньором, Гильермо де Монкадой, также имевшим владения в Тортосе и окрестностях.

Заключение соглашения с орденом Храма требовало долгих переговоров между королем и арагонскими властями Храма, а также между теми же властями и центральным руководством ордена. Об этом шла речь на генеральном капитуле, проводившемся Жаком де Моле в Монпелье в августе 1293 г., где участвовал Беренгер де Кардона, магистр Арагона; капитул дал согласие на обмен, предложенный королем, но надо было еще обсудить условия. Позже, в мае 1294 г., в Гардени собрался капитул тамплиеров провинции Арагон; он утвердил решение, принятое в Монпелье.[258] Потом Жак де Моле поехал в Лериду. В этом городе 27 августа он дал Беренгеру де Кардоне полномочия заключить соглашение с королем.[259] Договор заключили 15 сентября, составив документ; он состоял из двух частей — в первой магистр провинции, ссылаясь на согласие великого магистра и капитула, уступал все права, какие орден имел на Тор-тосу, во второй король заявлял, что берет во владение Тортосу, и взамен даровал тамплиерам Пеньисколу (в королевстве Валенсия).[260]

Может быть, во время этой поездки Жака де Моле в Арагон он также вмешался в конфликт между жителями Монсона (главной резиденции ордена в Арагоне) и магистром провинции: в 1292 г. Беренгер де Кардона наложил на жителей штраф в 12 тысяч солей Хаки, потому что они дважды не выполнили свои военные обязанности; жители выразили протест и, несомненно, обратились к великому магистру; последний и уменьшил штраф до 8 тысяч солей. Но закончилось это дело только 23 января (или 1 февраля) 1297 г., когда командор Монсона представил платежное письмо, направив его ордену Храма и Жаку де Моле, «великому магистру домов рыцарства Храма».[261]

В Англии пребывание Жака де Моле тоже ознаменовалось успехом: он ходатайствовал перед королем Эдуардом I, добиваясь милости для магистра ордена Храма в Англии Ги де Фореста, обязанного платить штрафы, которые были наложены на его предшественника Роберта де Тёрвилла. 8 декабря 1293 г. «по настоятельной просьбе брата Жака де Моле, магистра рыцарства Храма Соломонова», король простил брата Ги де Фореста.[262]

Точно так же благодаря личному ходатайству перед королем Карлом II Сицилийским Жак де Моле добился отмены притеснительной (или, во всяком случае, воспринимаемой как таковая) меры по отношению к тамплиерам королевства Сицилия: 3 июля 1294 г. по просьбе магистра ордена Храма в Апулии король запретил своим чиновникам в портах Апулии требовать от судов ордена Храма — или от судов, которые зафрахтовали (то есть наняли) тамплиеры, — приходивших из заморских земель (с Кипра), предъявлять находящиеся на борту арбалеты, если доказано, что это противоречит обычаю.[263] 12 января 1295 г. в башне Сан-Эразмо близ Капуи король подтвердил этот запрет:

Со стороны […] магистра и братьев [ордена Храма] было показано, что, касательно нефов и прочих судов означенного дома и тех, каковые он нанимал прежде, приходящих в королевство из заморских земель, в, прошлом никогда не было в обычае предъявлять арбалеты или луки нашему суду[264]

А ведь Жак де Моле находился в Италии, точнее — в Неаполе, самое позднее с декабря 1294 г., если не с сентября. Это дело несомненно мелкое и второстепенное, но символичное, и пришлось оно на время, когда Жак де Моле и Карл II, вероятно, обсуждали важные вопросы крестового похода или объединения орденов.

«Поддержка Святой земли»

Святая земля в библейском смысле слова занимает только часть Палестины: Акра, например, в нее не входит. Это выражение применяли для удобства как синоним Палестины, даже латинских государств в то время, когда они еще существовали, а также ради демонстрации, что, когда строятся планы и делаются попытки вернуть всю территорию или часть территории этих исчезнувших государств, цель возвращения Иерусалима все еще преследуется. Поэтому выражение In subsidium [в поддержку (лат.)] Святой земли, использовавшееся всегда, когда речь шла о помощи, надо воспринимать в широком смысле, как его понимали тогда.

Поддержка Святой земли, вместе с дальней целью ее отвоевания, осталась одной из главных миссий военных орденов сразу после падения Акры. Давняя историографическая традиция относит конец одного предприятия — крестовых походов — к 1291 г., считая, что до этого оно несколько десятилетий агонизировало, и по этой логике та же традиция отказывает военным орденам (прежде всего ордену Храма) во всяком смысле существования после этого. А ведь общественное мнение в 1291 г. (насколько его можно уловить по документам, которыми мы располагаем) не отвратилось ни от Святой земли, ни от крестовых походов; их не воспринимали ни как анахронизм, ни как пустые грезы, ни как потерянный рай. Изменились условия, другими стали тревоги, появились новые «противники имени христианского», согласно выражению, без конца повторявшемуся в папских актах. Крестовые походов и их цели вызывали вопросы, и многие критиковали, порой резко, ту форму, в какой эти походы вели и использовали папство и государства Западной Европы. Размышляли о военных орденах, их ответственности, их поражениях, их соперничестве, их надменности; призывали к их слиянию, а иногда и к упразднению.[265] Но в конечном счете на них все еще рассчитывали.[266]

Направляясь на Запад, Жак де Моле преследовал эту цель — добиться помощи для Святой земли. Конкретно это означало: защита оставшихся христианских государств — Кипра и Армении, поддержка беженцев из Святой земли и помощь военным орденам, понесшим большие потери, с тем чтобы они могли продолжать свою миссию. Помочь военным орденам можно было двумя способами: продолжить поставлять им ресурсы, то ' есть продолжить делать им дары, а также позволить им беспрепятственно использовать и переправлять на Кипр средства, которыми они располагали на Западе, причем не покушаясь на эти средства.

Жак де Моле приехал на Запад не затем, чтобы убедить папу и монархов организовать новый крестовый поход, даже если он этого хотел. Крестовые походы были делом пап. А ведь в 1292 г., когда Моле избрали магистром, папа Николай IV активно занимался подготовкой к такому предприятию; с его смертью все остановилось. Поскольку папская резиденция два года пустовала, этот план был предан забвению. Жак де Моле ехал, чтобы добиться от западных монархов при поддержке папы чего-то вроде «свободной торговли» между Западом и Кипром. Точнее, он хотел добиться, чтобы военные ордены могли свободно вывозить (для него речь шла только о «передаче») на Кипр продукты и доходы, извлекаемые из эксплуатации своих тыловых командорств, то есть не были бы обязаны за право на вывоз платить государствам, на территории которых находились их владения. В самом деле, европейские светские власти, пытаясь извлечь для себя доход из торговли, взимали в портах своих государств за вывоз товаров таможенные пошлины.

В королевстве Неаполя и Сицилии, в Англии, в государствах Арагонской короны (в меньшей степени) Жак де Моле хлопотал о получении свободы вывоза на Кипр пищевых продуктов из тамплиерских владений, а также денег, оружия, коней, в которых тамплиеры нуждались на острове.

12 января 1295 г. король Карл II Сицилийский и Неаполитанский напомнил своим таможенным чиновникам портов Апулии о «прискорбном состоянии Святой земли» и своем желании пособить ей, оказав помощь, в частности, «достопочтенному дому Храма», который там по-прежнему держит воинов. Поэтому он дозволял «достопочтенному и благочестивому мужу, брату Жаку де Моле, генеральному магистру сего святого дома, нашему дорогому другу […], дабы каждый год, пока на то будет наша добрая воля, они могли свободно и беспрепятственно вывозить в нынешних мерах 2000 сальм[267] пшеницы, 3000 сальм ячменя и 500 сальм бобовых, полученных от урожаев во владениях означенного дома в Апулии, из портов оной провинции на остров Кипр или на Святую землю в помощь лицам и мужам означенного дома, морем на подходящих судах и кораблях, без оплаты экспортной пошлины».[268]

Более поздний акт, от 1299 г., показывает, каким конкретно способом производился этот вывоз зерна из портов Южной Италии. 15 мая 1299 г. один нотарий из Манфредонии записал, что королевские портовые коменданты этого города разрешили вывоз пшеницы на остров Кипр в следующих количествах: 123 сальмы пшеницы и еще 367 сальм, принадлежащих ордену Храма, 1700 сальм, принадлежащих флорентийской компании Барди, 300 сальм, принадлежащих брату Гильому, магистру Госпиталя, и наконец еще 230. Три последних груза, то есть 2230 сальм пшеницы, были предназначены для госпитальеров Кипра. Все подлежало перевозке на корабле ордена Храма, стоящем на якоре в порту Манфредония. Похоже, никакой экспортной пошлины взимать не собирались.[269] Акты последующих лет, относящиеся к госпитальерам, выдержаны в том же духе.[270]

О большей свободе экспорта Жак де Моле ходатайствовал и перед королем Арагона: так, Хайме II приказал своему капитану в «земле Отранто» (под ним несомненно надо понимать командира арагонского флота, который крейсировал в водах Отрантского залива в Ионическом море) перестать чинить препятствия кораблям орденов Госпиталя и Храма, направляющимся на Кипр.[271] О том же он просил короля Англии.[272] Хорошие отношения с папой Бонифацием VIII позволили ему получать в этой сфере твердую поддержку со стороны папства. 21 июля 1295 г. (можно полагать, что в тот день Жак де Моле был в Риме) Бонифаций VIII издал несколько булл в пользу ордена Храма; для предмета, который интересует нас, важны две: первая, общего характера, предоставляла тем, кто совершит «переправу» на Кипр, те же привилегии, какие давались тем, кто когда-то совершал переправу в Иерусалим;[273] во второй, адресованной королю Англии, папа ходатайствовал за орден Храма и просил короля не мешать вывозу продукции английских домов ордена.[274]

«Великий магистр и дом Храма обосновались в королевстве Кипр, дабы вернее его оборонять, по нашей воле и в силу наших приказаний», — писал папа, увещевая короля покровительствовать ордену и его владениям и «позволить этим инокам столь же свободно, как они прежде это делали, перевозить и вывозить с земель, находящихся под Вашей властью, продукты, каковые им необходимы как для собственного содержания, так и для обороны королевства Кипр».[275]

Жак де Моле не забывал об интересах своего ордена. Меры, которых он добивался от европейских монархов, были направлены прежде всего на то, чтобы позволить тамплиерам на Кипре восполнять свои запасы и средства к существованию и выполнять свои милосердные обязанности.[276] Возобновив свои ресурсы, они в дальнейшем могли бы действовать на благо Святой земли, а в более общем плане — на благо христиан против неверных. Папа особо подчеркивал это, обращаясь к «сим неустрашимым защитникам Христа, коим вверена охрана королевства Кипр».[277]

Что было хорошо для ордена Храма, было хорошо для Кипра и Святой земли.

Реформировать орден?

Для того, чтобы эта акция по поиску помощи Святой земле имела успех, нужно было восстановить имидж ордена после поражения в Акре. Для этого надо было реформировать эту организацию изнутри и позаботиться о ее «пиаре». Не нужно разделять эти два аспекта поездки Жака де Моле. Справедливо ли усомниться в искренности действия только потому, что в нем обнаруживается и доля расчета?

Едва высадившись в 1293 г. в Провансе, Жак де Моле, как мы видели, 9 августа созвал в Монпелье генеральный капитул. Каждый этап его поездки был отмечен собраниями провинциальных (Англия, 1294 г.; Франция, 1295 или (и) 1296 г.) или генеральных (Арль, 1296 г.) капитулов. В отношении последних (Монпелье, Арль) можно полагать, что провинциальным руководителям ордена рассылались пригласительные письма. Насколько мне известно, таких писем у нас нет (тогда как для собраний провинциальных капитулов они имеются, в частности, для провинции Арагон); зато в королевских архивах сохранились письма великого магистра с просьбами к королю дать разрешение провинциальным магистрам или командорам направиться на капитул либо письма короля, благосклонно отвечающего на подобные просьбы. То и другое относится к Англии. В мае 1293 г. Жак де Моле сообщил Эдуарду I о ближайшем созыве генерального капитула и о том, что на этом капитуле желательно присутствие Ги де Фореста, благоразумие и советы которого были бы ценными и необходимыми.[278] В отношении Арльского капитула мы располагаем ответом — положительным — короля на просьбу Жака де Моле. 24 апреля 1296 г. король отправил два приказа констеблю Дувра, чтобы тот позволил отплыть Ги де Форесту, бывшему магистру провинции Англия, и Брайану де Джею, магистру нынешнему, которые направляются на материк в обществе кардинала-епископа Альбанского, папского легата в Англии; первому разрешалось ехать на Кипр, второму — «на совет, который должен состояться с высшим магистром означенного ордена», то есть на капитул.[279]

Историки располагают лишь косвенными сведениями о том, какие меры было решено принять на этих генеральных капитулах. Обычно по окончании капитула его решения обнародовались в форме статутов. Такая практика существовала в ордене Госпиталя. Вероятно, так же было заведено и в ордене Храма, разве что слово «статут» заменялось на слово «retrais». Но эти статуты не сохранились, по крайней мере, в оригинальном виде — «retrais» такого-то капитула» или, как в ордене Госпиталя, «такого-то магистра». Полагают, что их периодически перегруппировывали и добавляли к уставу. Последние из них по дате — retrais Тома Берара. Чтобы получить сведения о содержании этих решений генеральных капитулов, снова нужно обратиться к протоколам допросов из процесса. Пристально интересовались этими вопросами папские комиссии, и протоколы допросов, записанные ими, позволяют составить представление о реформаторских мерах, которые хотел провести через капитулы Жак де Моле.

Если верить Гишару де Марсиаку, который был губернатором Монпелье от имени короля, а значит, находился в городе во время заседания капитула, или Гильому д'Арраблуа, тамплиеру, то речь шла о мерах, касающихся «способа управления, и о пище».[280] Поскольку переезд на Кипр создал для тамплиеров новую ситуацию, они больше не находились на фронте постоянно. Поэтому Жак де Моле хотел ввести некоторые ограничения в предписания устава. Что касается пищи, известно только одно конкретное предложение — ограничить потребление мяса одним днем в неделю вместо трех, которых требовал устав.[281] Когда позже Жак де Моле будет возражать против объединения своего ордена с орденом Госпиталя, он сошлется на это, доказывая, что устав ордена Храма строже, чем у его великого соперника; этот аспект тамплиерской идентичности надо было подтвердить, чтобы сделать из него оружие в борьбе с критиками, и для того же, вероятно, следовало искоренить кое-какие злоупотребления.

Другим вопросом, о котором, похоже, много говорилось на капитулах, был вопрос о милосердных делах, которыми занимается орден. Добрые дела на Кипре были в том числе и одним из оправданий просьбам о помощи на Западе. Долг милосердия возлагался на любой монашеский орден, но природа этого долга различалась в зависимости от главного призвания ордена: подавать милостыню и кормить бедняков полагалось всем, но оказание гостеприимства, прием бедных и больных и забота о них были особой задачей странноприимных орденов. Во время процесса одна из статей обвинительного акта против ордена касалась выполнения долга милосердия. Показания тамплиеров красноречивы. Допрошенный на Кипре Пьер де Торвоне, рыцарь, ответил: «Неправда, что не подавалась милостыня. Напротив, ее подавали в обилии, повсюду, где у ордена была капелла. Подавали ее три раза в неделю: раздавались десятая часть хлеба, выпеченного в доме, и остатки со стола, и деньги, а иногда и другое. И он добавил, что Храм не обязан проявлять гостеприимство [в отличие от Госпиталя]. Тем не менее если монахи, рыцари или другие просили приюта в каком-либо доме ордена, им давали приют и тепло принимали».[282]

Этот вопрос был чувствительным, и тамплиеры, должно быть, уже защищались от обвинений в связи с этим на Втором Лионском соборе в 1274 году. Сам Жак де Моле оправдывался во время одного допроса: «Он не знал орденов, где подавали бы больше милостыни, чем в ордене Храма, ибо во всех домах ордена согласно общему уставу означенного ордена подавали милостыню трижды в неделю всем, кто хотел ее получить».[283] Однако следует сделать оговорку: во время поездки на Запад великий магистр, так как орден на Востоке испытывал большую нужду, мог попросить не слишком усердствовать в этом деле и ограничиться предписаниями устава. Поднимался ли на этих капитулах вопрос о ритуале вступления в орден? Не предвосхищая того, что станет одним из ключевых пунктов обвинений против тамплиеров в ходе процесса, мы можем задуматься: когда Жак де Моле выступал на капитуле 1291 г. на Кипре, требуя реформ в ордене, включил ли он в свою программу этот вопрос? На мысль об этом наводит свидетельство Жана Сенана, уже упоминавшееся. Встретил ли великий магистр сопротивление внутри ордена Храма, помешавшее ему пойти дальше в выполнении реформаторской задачи? Или не выказал в этом деле особой боевитости? К этому мы вернемся в главе, посвященной процессу.

Внимание Моле на Западе неизбежно привлекла и история с объединением орденов. Великий магистр враждебно относился к этой идее, и свою позицию он позже изложит папе Клименту V. Этот вопрос, как мы увидим, встал со времен Второго Лионского собора в 1274 г., и Жак де Моле обсуждал его с папой, с королем Сицилии Карлом II, который в 1292 г. высказался по нему одобрительно, и, вероятно, с королями Англии, Арагона и Франции: позиция первого неизвестна, второй был враждебен этой идее, а Филипп Красивый ее безоговорочно одобрял.

Наконец, возникал ли при этой поездке, во время визита в Арагон в 1294 г., вопрос о перенесении резиденции ордена на Запад, точнее, в Пеньисколу? Говорят, да. Согласно Лорану Дайе, уже Хайме I желал, чтобы орден Храма обосновался в Ибице, которую еще предстояло завоевать. Хайме II снова предложил такой переезд.[284] Мы видели, что в 1294 г. в обмен на Тортосу тамплиеры получили Пеньисколу в королевстве Валенсия. Очень многочисленные акты в Архивах Арагонской короны, относящиеся к 1294-1307 гг., показывают, как тамплиеры методично осваивали уступленную территорию — имения, соляные копи и всевозможные права. В 1294 г. тамплиеры предприняли строительство мощного замка, который и по сей день озадачивает историка. Зачем на столь восхитительном месте, доминирующем над морем, было строить такое сооружение, настолько обширное и тщательно укрепленное? Почему здесь? в это время? Аргумент об отвоевании эмирата Гранады и борьбе с гранадскими мусульманами убедителен лишь наполовину, потому что фронт проходил гораздо южнее; правда, нападения мусульман с моря все еще были возможны, но и этот аргумент уязвим, ведь в этой сфере превосходство каталонцев было очевидным. Может быть, Пеньисколу хотели сделать резиденцией ордена, изменив его миссию и сосредоточив его на борьбе с испанскими маврами?[285] Такую гипотезу не подтверждает ни один письменный документ. Приемлемо ли каменное доказательство? Конечно, в 1294 г. тамплиеры начали строить внушительный и дорогостоящий замок. Но в это время Жак де Моле рыскал по Европе, добиваясь помощи для Святой земли. Святая земля не в Испании, а Гранада — не Иерусалим. Резиденция ордена Храма, руководство ордена находились на Кипре, и в течение всего магистерства Жака де Моле они останутся там.

Успех турне Жака де Моле по Европе не был гарантирован. Конфликты между государствами, примат европейских интересов над всеми остальными, как у светских государств, так и у папства, представляли собой громадное препятствие: магистр слышал много красивых слов и мало обязательств. Но возникало и еще одно препятствие. Образ ордена Храма и вообще военных орденов был не самым привлекательным. При всей их храбрости на тамплиеров, еще в большей степени, чем на госпитальеров, могли возлагать ответственность за гибель Иерусалимского королевства — и справедливо, ведь они сами провозглашали себя его лучшими защитниками.[286] Чтобы восстановить замаранный имидж своего ордена, Жак де Моле должен был одновременно проявлять кротость, дипломатичность и демонстрировать решимость использовать орден Храма в боях, ведущихся на Востоке. Не будем пока выносить суждений о личности великого магистра. Отметим только, что в документах, относящихся к его путешествию и его отношениям как с папой, так и со светскими монархами нет никаких свидетельств, чтобы он когда-либо проявил неосторожность, неловкость или надменность. Соблазнительно было бы сказать, что он «отработал безукоризненно».

Он сумел сохранить свои дружеские связи, о чем свидетельствуют «подарки» нескольким приближенным папы Бонифация VIII, отношения с которым, как мы увидим, похоже, были превосходными.[287]

Речь идет об обмене вежливостями. Папа, как мы видели, в 1295 г. подарил ордену Храма бенедиктинский монастырь в Торре Маджоре; 7 апреля 1300 г. туда был делегирован брат-капеллан из ордена Храма, имевший право вести себя, как сочтет нужным, назначать и смещать, проверять и поправлять клириков и прочих церковных служителей, подвластных монастырю.[288] 20 июля 1296 г. папа также уступил Жаку де Моле и ордену Храма дом со всеми пристройками в Ананьи под предлогом, что у тамплиеров в Приморской Кампанье нет никакого прибежища.[289] Но орден Храма тоже отдавал. Так, 9 марта 1300 г. Бонифаций VIII мог вознаградить двух рыцарей из числа своих приближенных (отца и сына) «виллой», или каструмом, переданным римской церкви «в дар братом Жаком де Моле».[290] Действуя более напрямую, Жак де Моле после Арля, где он собирал генеральный капитул ордена, предоставил несколько командорств или бальяжей Храма в Испании брату ордена Хуану Фернандесу, исполнявшему обязанности кубикулярия (то есть спальника) при папе.[291]

Эти хорошие отношения с папой Бонифацием VIII отразились в ряде булл, изданных 21 июля 1295 года. Одна предоставляла тамплиерам на Кипре те же свободы и иммунитеты, какими они пользовались в Акрском королевстве; другая освобождала братьев от предоставления своих полномочий нунциям и легатам папы, кроме как если те являются кардиналами; ряд булл был направлен европейским суверенам, рекомендуя им орден, его магистра и его членов; наконец, последняя, не столь банальная, адресована архиепископам и просит их обратить на путь истинный тамплиеров, восставших против магистра ордена, и вернуть их в повиновение последнему.[292]

Эта булла не может не интриговать. Что за восставшие? Какова причина их восстания? Кстати, что понимать под этим термином «восстание»? Может быть, попытки изменить некоторые традиции ордена изначально вызвали раздражение (скорей, чем открытое восстание, никаких следов которого в других местах не найти) у некоторых тамплиеров? Я могу только поставить вопрос.

Это, однако, дает мне повод подвести итоги этой поездки. Чтобы верно оценить их, напомним цели, которые ставил перед собой Жак де Моле: помощь его ордену для нужд Святой земли, а именно упрощение его снабжения с Запада; реформа ордена, хотя, может быть, это слишком громкое слово для того, что могло быть просто желанием провести реорганизацию, вернуть в нормальное состояние орден, перенесший серьезные потрясения из-за потери Святой земли и, может быть, слишком безучастного руководства Гильома де Боже. Но не надо к числу целей, которые преследовал Жак де Моле, относить организацию крестового похода в связи с монгольскими инициативами: во-первых, до конца 1294 г. еще не был назначен папа; во-вторых, идея монгольского наступления вновь приобрела актуальность только после того, как Персидское ханство возглавил Газан.

Сделав эти оговорки, можно сказать, что Жак де Моле сумел добиться помощи, какой желал (уточнив, что он не требовал невозможного). Зато в отношении реформы ордена итог выглядит скромным, даже если принять во внимание, что, произнося это слово, мы толком не знаем, что и в каком объеме замышлял Моле. Известно продолжение этой истории: ритуал вступления в орден не изменился; милосердная деятельность активизировалась, даже если великий магистр в определенный момент мог попросить ограничить ее уставными рамками. Что касается реформ внутренней жизни ордена, то свидетельства, полученные при допросах во время процесса, дают понять, что реформы были проведены, даже если мнения на этот счет расходятся.[293] Реформировать орден, похоже, было не просто! И тем не менее представление, что великий магистр и капитул смирились, было широко распространено среди членов ордена. Эти вопросы окажутся центральными на процессе. Многие тамплиеры будут сожалеть об «упущениях» ордена в отношении реформы вступительного ритуала. Может быть, Жак де Моле не ощутил эту потребность?

Прежде чем вернуться на Кипр, Жак де Моле — вероятно, по настоянию папы — делегировал значительную часть своих полномочий, прежде всего финансовых, Гуго де Перо, тогдашнему магистру Франции. Он предоставил Перо — в письме папы, упоминающем об этом факте, более точных сведений нет — должность досмотрщика Франции,[294] если только не имелось в виду неявное подтверждение за ним этой должности. Гуго де Перо занимал обе должности до 1300 г. — даты, когда магистром Франции станет Жерар де Вилье. Было ли это разделением ролей: мне — Восток, тебе — Запад? Не забудем, что существовал еще и досмотрщик Испании. Жак де Моле делегировал полномочия, но не отказывался ни от своих полномочий, ни от своей власти, которую, впрочем, делил с капитулом. У нас будет возможность в этом убедиться, рассматривая его стиль руководства.

6

1300

ОСТРОВОК РУАД

Итак, Жак де Моле вернулся на Кипр в 1296 г.; что он делал в 1297–1298 годах? Это неизвестно, но можно предположить, что он посвятил это время защите своего ордена от короля Кипра, который пытался урезать привилегии ордена Храма (равно как и ордена Госпиталя), вернуть себе права и отказаться от уступок, когда-то сделанных его предшественниками. Это было продолжением ссоры, которой предстояло лишь усугубляться и к которой я вернусь в следующей главе, ссоры, которую папа Бонифаций VIII, а именно в 1298 г., старался приглушить, не имея возможности прекратить.[295] Только для 1299 г. документация, еще небогатая, позволяет утверждать, что к тому времени — и на четыре года — Жак де Моле и его орден полностью втянулись, вместе с другими христианскими силами Кипра и Армении, в операции по отвоеванию Святой земли в связи с наступлением Газана, монгольского хана Персии; двухлетнюю оккупацию островка Руад близ Тортосы на сирийском побережье надо рассматривать под этим углом, я бы даже добавил — только под этим углом.

Интервенция в Армению в 1299 году?

Все началось, если верить Хетуму из Корикоса, с наступления мамелюков на армянское царство Киликию, повлекшего за собой, несомненно по просьбе царя Хетума II, монгольское вмешательство; исходя из этой ситуации, христиане Кипра и претворили в жизнь — в форме конкретных действий, но не без затруднений, — стратегию союза с монголами.

Хетум-историк связывает нападение мамелюков с ослаблением Армянского царства в результате раздоров внутри царствующего рода. Надо привести некоторые подробности о переменах взглядов царя Хетума II и о последствиях этого.[296] В 1296 г., во второй раз отрекшись от власти, снова в пользу своего брата Тороса, царь решил ехать в Константинополь, чтобы повидаться со своей сестрой Ритой, супругой сына императора Андроника II; любопытно, что Торос его сопровождал. В византийской столице они провели месяцев шесть, из чего мы можем заключить, что в Армению они вернулись в середине 1297 года. В их отсутствие их брат Смбат, воспользовавшись тем, что армянская знать и духовенство были встревожены и недовольны этим бездействием правителей, узурпировал власть; когда они вернулись, он велел их арестовать. Смбат царствовал почти год, то есть 1297 год и начало 1298 года. Четвертый брат, Константин, недовольный судьбой, которую Смбат уготовал Хетуму и Торосу, восстал против первого, чтобы освободить их. Тогда-то Смбат и приказал казнить Тороса и ослепить Хетума. Однако Константину удалось освободить прежнего царя и вылечить его, так что Хетум вновь обрел зрение и даровал Константину нечто вроде властных полномочий. Оба брата вместе со знатью и церковью Армении приняли решение, что следующим царем будет Левой (Левой III), малолетний сын покойного Тороса; пока он не станет совершеннолетним, временно управлять царством будет Константин. Сторонники Смбата были схвачены и казнены, сам Смбат посажен в заточение. Это было в конце 1298 или в начале 1299 года.

Тем временем, опять-таки если следовать Хетуму, «сарацины, которые не дремали», воспользовались этими раздорами и ослаблением царства, чтобы напасть на него: «Враги христианской веры заняли третью часть всего Армянского царства»; в частности, они захватили замки Сарвандикар и Рош-Гильом, последний бастион ордена Храма на материке и резиденцию руководства его провинции Армения. Это произошло в 1298 или 1299 году.[297] Константин сделал все, что мог, для обороны страны, но Хетум, вновь обретший зрение (но, похоже, не прозорливость!), «не был доволен правлением своего брата». И вот наш францисканец — в послушании брат Иоанн — с верными людьми велит ночью арестовать Константина. Он силой снова берет власть в столице Сисе, а потом добивается от обоих братьев, Смбата и Константина, нового признания себя повелителем и царем. Он отсылает их обоих, вместе, на галере в Константинополь, под охрану греческого императора. Чтобы они «больше не вернулись к себе на родину!»[298]

К счастью для армян, мамелюки не смогли в полной мере воспользоваться этими трагикомическими эпизодами, потому что неразбериха началась и у них: в 1298 г. был убит султан Ладжин, в результате чего во власть вернулся аль-Малик ан-Насир Мухаммед (Калаун II), который уже был султаном в 1293-1294 годах. Так что наступление мамелюков в Армении должно было прерваться на несколько месяцев; но едва ситуация в Каире стабилизировалась, военные операции возобновились.

Лето 1299 года. Теперь Хетум II обращается к Газану, хану Персии, который, хоть и обратился в ислам, все еще рассматривает мамелюков как своих главных врагов. Последний в октябре покидает свою столицу Тебриз и направляется в область Евфратезия (в верховья Евфрата); в декабре он захватывает Алеппо. Вскорости с ним соединяется царь Хетум, в состав чьего войска как будто входят госпитальеры и тамплиеры Армянского царства,[299] которые примут участие в дальнейшем походе. 24 декабря 1299 г. хан и его союзники одерживают блестящую победу над мамелюкской армией во втором сражении при Хомсе.[300] Монголы преследуют войска противника, бегущие на юг, но останавливаются на уровне Газы. 30 декабря Газан захватывает Дамаск, но цитадель продолжает держаться. Был ли занят Иерусалим? Предание утверждает, что Хетум отслужил обедню на день Богоявления (6 января) в храме Гроба Господня. В первые месяцы 1300 г. казалось, что монголы вот-вот завоюют всю Сирию.

К какому моменту 1298 или 1299 г. можно отнести присутствие в Армении Оттона де Грансона и магистров орденов Храма и Госпиталя (или, скорее, великого командора последнего), о чем говорит Хетум из Корикоса? Дважды в первые недели своего похода Газан вступал в контакт с кипрскими латинянами, прося их о помощи. Первое письмо, датированное 21 октября 1299 г., пришло на Кипр 3 ноября, привезенное гонцом хана; второе послание датируется концом ноября. Эти письма адресованы королю Кипра и магистрам орденов Храма, Госпиталя и Немецкого (Тевтонского).[301] Согласно Амади, христиане не дали хода этому делу из-за несогласия между военными орденами; и действительно, христиане в этом походе не участвовали, кроме армян и местных тамплиеров и госпитальеров.

Большинство историков разделяет эту точку зрения и поэтому обвиняет ордены в том, что из-за их традиционного соперничества была упущена возможность для Газана вернуть Святую землю.[302] Присмотримся к ситуации внимательней. В самом деле, как согласовать эти письма и призывы Газана с данными текста Хетума из Корикоса, если их отнести, как я показал в предыдущей главе, к 1298 или 1299 году? Сам историк Хетум, вернувшись в Армению в 1298 г., присутствовал в сражении при

Хомсе и при разных эпизодах, последовавших за этим боем.[303] Конечно, историк скуп на детали относительно присутствия глав орденов в Армении, но он также ничего не говорит о тогдашних действиях царя Хетума II; может быть, он не хочет возвеличивать поступки царя, которого ненавидит? Западные источники молчат: Тир-ский Тамплиер не упоминает о присутствии глав орденов в Армении, но он ничего не говорит и об обращениях Газана, и это не он ссылается на предполагаемую склоку между тамплиерами и госпитальерами, а Амади, текст которого составлен намного позже и в основном списан с текста Тирского Тамплиера.

На самом деле, я думаю, присутствие Грансона, Моле и великого командора ордена Госпиталя в Армении не было связано с монгольским наступлением; в любом случае просто по хронологическим причинам оно не могло быть ответом на призывы Газана, поступившие позже. Эти высокопоставленные лица действительно прибыли в Армению, но чуть раньше монгольского наступления, во время нападений мамелюков. Не забудем, что как раз в 1298 или 1299 г. в руки мусульман попал замок Рош-Гильом. Оттон де Грансон, Жак де Моле и прочие могли совершить поездку затем, чтобы нанести ответный удар вторгшимся мамелюкам, а не чтобы помочь монголам, которых пока не ожидалось.

Обращение Газана опоздало, потому что он сам уже был в пути, когда его писал, и можно полагать — конечно, не исключая разногласий между христианами, даже если ни один тогдашний источник, вроде Тирского Тамплиера, не дает оснований для подобного утверждения, — что кипрские христиане были не в состоянии ответить столь быстро. Ведь то, что произошло в первые месяцы 1300 г., показывает: военные ордены и киприотов нельзя обвинить ни в злой воле, ни в проволочках, и, возможно, лишь неготовность помешала им быстро откликнуться на запоздалые призывы Газана. Надо поставить под вопрос и мотивы персидского хана: зачем он дожидался ноября, чтобы попросить помощи у христиан, когда сам уже не меньше месяца был в походе?

Оба письма Газана за конец 1299 г. не остались безответными. Кипрские сеньоры действительно оставили остров, чтобы присоединиться к хану: может быть, в конце 1299 г., более вероятно — в январе 1300 года. Ги д'Ибелен, граф Яффский, и Жан де Жибле, оба — рыцари из королевства, высадились со своими вассалами и друзьями на сирийском побережье и заняли замок Нефин. Они собирались добраться до Армении, чтобы примкнуть к Газану. Через несколько дней они узнали, что тот закончил свой поход и вернулся к себе в столицу, Тебриз. Эта инициатива обоих рыцарей была, конечно, незначительным эпизодом, тем не менее она отражает настроение христиан.[304]

Дело было лишь отложено до другого раза, даже если благоприятные условия конца 1299 г. подвернутся не тотчас. В течение 1300 г. произойдет попытка предпринять лучше подготовленную совместную акцию монголов, армян и кипрских сил. И Жак де Моле целиком в нее включится.

Стратегия союза с монголами в действии

Идея совместной акции монголов Персии и латинян была не новой, а ее цели — довольно просты: при разделе стран, завоеванных у мамелюков, между монголами и христианами последние получили бы территории бывших латинских государств Востока (с Иерусалимом). Об этом напоминает в письме, посланном с Кипра 24 марта 1300 г., Тома Гра: «И означенный Казан послал гонцов к королю Иерусалима и Кипра, и к общинам, и к орденам, дабы они повидались с ним в Дамаске или в Иерусалиме, и обещал отдать им всю землю, каковую христиане некогда имели при Готфриде Бульонском». Автор имеет в виду наступление Газана осенью 1299 года. Вера в это обещание и породила слух, вызвавший энтузиазм на Западе в начале 1300 г.: якобы Иерусалим снова в руках христиан. Говорили даже, что царь Армении Хетум отслужил обедню в день Богоявления в храме Гроба Господня.[305]

Наступление и победы Газана тоже породили на Кипре много надежд, судя по письму одного францисканца из Никосии, датированному 14 февраля 1300 года. Он тоже писал, что Хетум молился в храме Гроба Господня, и предвещал, что «наш Министр и многие наши братья [францисканской провинции] готовятся достичь Сирии, равно как рыцари, и пехотинцы, и все прочие монахи».[306] Но весть об уходе Газана в тот же месяц заставила отложить эти благие намерения до лучших времен. Вернемся к проблеме слабого места у монголов: надолго мобилизовать большую армию всадников было трудно, и не потому, что не удавалось удержать людей, а потому, что не удавалось прокормить лошадей. Прекратив преследование мамелюкской армии после своей победы при Хомсе, Газан не смог полностью уничтожить армию каирского султана. Тирский Тамплиер считает его погоню «вялой» и объясняет, почему она была такой: «Он принялся преследовать разбитых, не весьма о том стараясь, ибо его животные были утомлены от великого перехода, каковой они проделали, и от битвы, и от нехватки корма».[307]

Вернувшись в Тебриз, Газан оставил Сирию под управлением эмира Мулая, которого Тирский Тамплиер называет Мо1ау, отчего его можно перепутать с нашим великим магистром; не здесь ли истоки легенды о том, что Жак де Моле вошел в Иерусалим — легенды, к которой я вернусь в конце книги?[308]

Газан, однако, обещал, что вернется в ближайшем ноябре, чтобы на сей раз напасть на Египет.[309] Тем временем, в течение 1300 года, хан предпринимал все новые дипломатические инициативы, адресуясь к Кипру и Западу.

Тирский Тамплиер отмечает прибытие в Никосию, вероятно, весной 1300 г., посланников, главу которых Амади называет «миссер Киаль» или «Киоль». Речь идет об Изоле Пизанце, итальянском купце-авантюристе (из пизанского рода Бофети), который пользовался выгодной ситуацией при дворе Газана и был ценным посредником в отношениях монгольского хана с Западом и, в частности, с папой.[310] По договоренности с киприотами к папе было направлено общее посольство: в письме-донесении, отправленном 2 июля из Барселоны, Ромеу де Маримундо, советник арагонского короля, сообщает своему повелителю, что «послы от татар, от царя Армении, от короля Кипра, от магистра Храма и от прочей заморской знати должны нанести визит верховному понтифику; они уже в Апулии и со дня на день ожидаются в курии».[311] Посланник монголов называл себя Викариус и, вероятно, тоже был итальянцем.

Несомненно с тем, что продемонстрировать как христианам, так и мамелюкам единство монголов, заморских франков и Западной Европы, 20 июля начался рейд христианского флота в направлении Египта и Сирии. Собравшись на совет в Фамагусте, король Генрих II Кипрский, Жак де Моле и великий командор ордена Госпиталя в самом деле решили бросить на Египет флот из шестнадцати галер, шести саетт и еще нескольких панфил (маленьких и скоростных гребных судов). Ни хроника Тирского Тамплиера, ни хроника Амади, более точная, не сообщают, чтобы на борту одного из судов находились король и магистр ордена Храма: «Король Кипра, сир Тира — его брат, магистр Храма, командор Госпиталя и миссер Киаль, посол Кассана, поехали тогда в Фамагусту, где держали совет, решая, следует им переправляться или нет». Они решили переправиться, но ничто не позволяет утверждать, что они были в походе, кроме ханского посла: в самом деле, на кораблях подняли знамя ильхана, потому что он был на борту.[312] Флотилия двинулась к дельте Нила, атаковала Розетту, потом разграбила Александрию и повернула на север, в направлении Акры, а потом Тортосы; налет госпитальеров на Мараклею не удался. Затем флот вернулся на Кипр.[313] В военном отношении результат был очень скромным, в отношении добычи — не столь малым и не был бесполезен в пропагандистском отношении («что-то делается»). Главное достоинство этой экспедиции состояло в том, что она продемонстрировала единство кипрских франков и закрепила в форме конкретного деяния союз с монголами. Мобилизовавшись, франки сумеют быстро ответить новому посланнику Газана, который прибыл на Кипр сообщить о решении монгольского хана выступить в поход в ноябре 1300 года:

В оном [1300] году приехал на Кипр посланный Газаном, царем татарским, и рек, что Газан должен выступить оной зимой и желает, дабы король и все франки направились дожидаться его в Армению, где царь и его народ сделают для них приготовления.[314]

Газан покинул Тебриз 30 сентября. Он вошел в контакт с Хетумом II и на сей раз мог рассчитывать на последующую мобилизацию кипрских франков.[315]

В самом деле, в ноябре Амори Тирский — брат короля, магистр ордена Госпиталя Гильом де Вилларе, как раз приехавший с Запада, и Жак де Моле направили своих рыцарей на остров Тортосу, или Руад, километрах в трех от сирийского берега. Амори привел туда триста рыцарей, а «Храм и Госпиталь имели их столько же или больше».[316]

Каталонский граф Бернарт Гильем д'Энтеса, высадившийся в Фамагусте в конце 1300 г., написал королю Арагона, вероятно, в марте 1301 г., рассказав о том, что происходило на островке зимой:

Газан, находясь в своей земле, послал несколько гонцов на Кипр, к прославленному королю Кипра, магистрам Госпиталя и Храма, дабы им сообщить, что пойдет в землю неверных, сынов Исмаила, каковую обычно именуют Хем (Сирия), в ближайшем ноябре. И он просил, чтобы христиане готовились прийти к нему со всей их армией […]. Услышав это, христиане […] подготовились и направились на остров Тортоса, расположенный менее чем в двух милях от берега. Были то достойный муж — сеньор Тирский, брат прославленного короля Кипрского, пришедший с большим количеством воинов, наш магистр госпитальеров со всеми, кто сопровождал его в поездке и кто совершил много прекрасных и достойных дел, и с ним его люди с Кипра, и магистр тамплиеров со всем своим монастырем и многими иными людьми. С этого острова они переправились на материк, сталкиваясь с великими опасностями и положениями, где оставались двадцать пять дней или более; тем самым на острове и на материке пробыли они четыре месяца и более. И там они ежедневно ждали прихода Газана.[317]

Но Газан не пришел.

В январе 1301 г. в Северной Сирии появился лишь монгольский авангард под командованием полководца по имени Кутлуг-хан. Суровая зима не позволила привести более значительные силы кавалерии. В феврале, наконец, эмиссар Газана передал царю Хетуму, что хан отказывается продолжать свой поход и переносит нападение на мамелюкский Египет на более позднее время. Рядом с Хетумом находились Ги д'Ибелен и Жан де Жибле. Я уже писал, что эти кипрские сеньоры впервые высадились в Сирии в начале 1300 г.; если только они не оставались при царе Хетуме целый год, что маловероятно, они, должно быть, вернулись с Амори Тирским в ноябре и были посланы, с учетом их опыта, к армянскому царю, чтобы вернее получать сведения о передвижениях монгольских войск.[318]

Таким образом, надо понимать, что христианские силы под командованием Амори Тирского и великих магистров орденов рассчитывали на следующее: высадившись в декабре 1300 г. в Тортосе, они смогут соединиться с Газа-ном под Алеппо, через который почти неизбежно должны были пройти монголы, идущие в Сирию из Месопотамии. Они оставались на материке двадцать пять дней; они грабили города и деревни, нападали на мирное население и брали многочисленных пленных, которых перепродавали на кипрских рынках в качестве рабов. Потом, как пишет Тирский Тамплиер, «когда они узрели, что татары слишком запаздывают с приходом, а сарацины собрали много народу, дабы отправиться за ними в погоню, они вернулись на означенный остров Тортосу».[319] Они стали ждать на островке, полагая, что дело в обычной задержке. Но в феврале 1301 г. царь Хетум получил сообщение, что Газан не придет. Уведомленные в свою очередь, франки Руада собрали совет и решили эвакуировать основные силы своих войск, расположенных там. Рыцари Амори Тирского и госпитальеры в конце марта или в начале апреля вернулись на Кипр. На месте остался контингент тамплиеров, переданный под ответственность маршала ордена Бартелеми де Кинси (Сhinsi или Quinsy).

Однако значит ли это, что оккупация и защита Руада становились исключительно задачей тамплиеров? По видимости — да, фактически — нет.

В самом деле, вернувшись в 1300 год, можно констатировать: высадка на Руаде в ноябре была завершением операции, готовившейся в течение этого года всеми христианскими силами, базирующимися на Кипре, в надежде наконец осуществить все планы, связанные с монгольским союзом. Указания на эту мобилизацию христиан, если не доказательства ее, содержатся в некотором количестве документов 1299-1300 годов.

С середины 1299 года госпитальеры Кипра просили Гильома де Вилларе, своего великого магистра, прибыть на остров, чтобы провести капитул; им несомненно казалось, что ситуация предоставляет достаточно богатые возможности, чтобы присутствие великого магистра на месте считать необходимым.[320] Не отставали и госпитальеры Запада, судя по письму одного брата из Нанта, датированному 4 мая 1300 г.: «Наш магистр приказал и повелел нам, дабы мы были готовы отправиться с ним в сию переправу в августе месяце, мы же приказали нашим подчиненным, каковые должны отправиться с нами». И он добавляет фразу, больше говорящую о состоянии духа «в тылу», чем многие привычные рассуждения историков о так называемом упадке крестоносного движения: «И знайте, сир, что весьма многие из нас были рады сему приказу».[321]

Гильом де Вилларе решил приехать и высадился на Кипре в конце октября 1300 года. 5 ноября в Лимасоле он собрал генеральный капитул ордена, где было принято несколько новых статутов. Один из них особенно интересен, потому что ясно указывает: орден Госпиталя намечалось перебазировать обратно в Сирию.

Установлено, что, пока магистр и монастырь будут в королевстве Кипрском, генеральный капитул собираться будет в Лимезоне [Лимасоле]. Если же магистр и монастырь отправятся в Сирию, пусть магистр держит совет с монастырем либо с большей его частью относительно места, где должен будет собираться генеральный капитул.[322]

Можно пойти и дальше, сославшись на показание одного кипрского тамплиера, допрошенного в 1308 г. во время процесса. В самом деле, Жан де Сен-Жорж заявил, что был принят в орден на Троицу 1300 г. (т.е. 28 мая) In Suro in Domo dicti ordinis в присутствии Бар-телеми де Кинси, маршала ордена. Франческо Томмази идентифицирует In Suro как «в Тире». Издательница материалов процесса на Кипре в английском переводе Энн Гилмор-Брайсон отвергает эту идентификацию и предлагает населенный пункт в Бургундии под названием Сивре (Sivre, или Sivrey), предполагая, следовательно, что маршал ордена тогда находился во Франции. Пьер-Венсан Клавери, полагая, что в то время такое было совершенно невероятно, потому что полным ходом шли приготовления к совместной акции с монголами, принимает гипотезу, что дело было в Тире. Однако можно полагать: именно потому, что осенью-зимой 1300 г. готовилась крупная операция совместно с монголами, не исключено, что маршала могли отправить на Запад, чтобы он поторопил тамошние власти с набором новых бойцов.

В таком случае Бартелеми де Кинси 28 мая был в Бургундии, а ведь известно, что генеральный капитул всей провинции Франции собирался в Париже 29 июня (на день Петра и Павла). Известно, что в связи с этим на Восток отправлялись сотни бойцов. Таким образом, маршал вполне успевал вернуться на Кипр к концу лета.[323]

Вот другой документ, несомненно менее однозначный, но, как я считаю, показательный. 25 февраля 1300 г. командор ордена Храма (командор земли, или великий командор, или просто командор Фамагусты?) зафрахтовал (нанял) генуэзский неф, укомплектованный экипажем из 55 человек, за 3000 сарацинских безантов. Наняв его на период с марта по середину июля, тамплиеры получали возможность «покидать порт Фамагусту и направляться в порты Сирии, в места, указанные ниже, сиречь в Тортосу, Триполи, Тир и Акру. В сих местах тебе будет позволено, тебе и означенному дому, через посредство шлюпок погружать на неф и выгружать с оного коней и любой груз, находящийся на нефе, по твоей воле либо воле оного дома прибывая в означенные места и отбывая из них».

Обычная торговая операция? Не думаю, потому что, с одной стороны, в тексте об этом нет ни слова, с другой — в ситуации 1300 года, если учесть недвусмысленную позицию великого магистра в отношении торговли с неверными (позицию, которая активно проявится через несколько лет в проекте крестового похода, который будет передан Клименту V), это представляется невозможным. Может быть, судно намеревались использовать для проведения рейдов на побережья? Ведь предполагалось выгружать коней! Если так, это бы означало, что уже в конце февраля, когда стало известно об уходе Газана, в расчете на его возвращение в ноябре готовили экспедицию, которая в конечном счете состоится в июле 1300 года.[324] Кстати, 19 апреля магистр провинции Арагон-Каталония Беренгер де Кардона писал из Сарагосы Педро де Сан-Хусто, командору Корбинса:

Мы получили письма от сеньора заморского магистра [Жака де Моле], требующие от нас переправиться в сем году на Землю [на Кипр], поелику татары завоевали Землю и нужно помочь монастырю Храма […]. Желая полностью выполнить свой долг, мы просим Вас любезно сообщить о вашей доброй воле и собрать все деньги, какие у Вас есть[325]

Упомянутые письма великого магистра должны были датироваться концом февраля или началом марта. Беренгер де Кардона действительно летом 1300 г. поехал на Кипр и провел несколько недель зимой 1300-1301 гг. на Руаде. Есть интересные, нотариально заверенные документы о фрахтовке каталонского нефа, которую он совершил в Фамагусте для возвращения в Барселону в обществе другого каталонского тамплиера, Беренгера Гвамира.[326]

Наконец, 27 апреля 1300 г. Руджеро ди Лориа, талантливый адмирал флота Хайме II Арагонского, ставший после того, как последний подписал мир с Карлом II Анжуйским (направленный против короля Сицилии Федерико III, родного сына Хайме II!), адмиралом анжуйского флота Неаполя, пишет своему прежнему (и в малой степени нынешнему) патрону, сообщая об инициативах орденов Храма и Госпиталя, которые уже два года собирают в Неаполитанском королевстве и переправляют за море всё, что необходимо в связи с выступлением татар против сарацин в Святой земле.[327]

Таким образом, длительное нахождение тамплиеров на Руаде с апреля 1301 г. объясняется не капризом; это не было случайной авантюрой, лишенной будущего. Кипрские рыцари под началом Амори Тирского, королевского брата и коннетабля Иерусалимского королевства, и госпитальеры не покинули их. Начиная с ноября предыдущего года всё решалось и делалось сообща. То же было и в марте 1301 г.: одной группе, в данном случае — тамплиерам, поручили контролировать, удерживать для всех этот христианский плацдарм в ожидании близкого вторжения монголов и в надежде, что на сей раз оно все-таки произойдет. В любом случае островок был слишком маленьким и слишком бедным, чтобы держать там долгие месяцы слишком значительный гарнизон.

Тамплиеры на Руаде

Руад — одинокий островок близ сирийско-палестинского побережья. Бесплодный песчаный островок тянется на 700 м в длину и на 400 в ширину, его поверхность находится вровень с волнами (высота 15 м над уровнем моря). Две бухточки образуют укрытие для рыбацких судов. Руад, отобранный у тамплиеров в 1302 г., до нынешнего периода населяли рыбаки и торговцы; перед второй мировой войной он вмещал до 3500 жителей.[328]

Таким образом, Руад не имеет ничего общего с Родосом, и тамплиеры не пытались добиваться там независимости. Это было бы просто глупостью! Никто и не начинал создавать там Ordensstaat, «орденское государство», какими стали Родос для госпитальеров или Пруссия для тевтонцев.[329] Пусть нас не сбивает с толку папская булла от 13 ноября 1301 г., даровавшая весь остров целиком магистру и братьям Храма. Руад зависел от Тортосы, сеньориальную власть над которой во времена латинских государств тамплиеры делили с местным епископом. Так же дело обстояло и с Руадом, но буллой от 13 ноября папа даровал тамплиерам всю сеньориальную власть над островом, он уступил им долю епископа в компенсацию затрат, понесенных на создание и защиту этой базы.[330] Здесь нет ничего общего с уступкой завоеванной территории (чем была уступка Родоса госпитальерам). Учитывая тогдашнюю ситуацию (1301 года) на острове и обстановку в том году, папа принял это решение с целью укрепить позиции христиан в лице ордена Храма на территории, которую он после 1291 г. по-прежнему считал христианской. Это продолжение ситуации, существовавшей де-юре в XII и XIII веках. И, естественно, в этой булле ничто не подтверждает идеи, что тамплиеры якобы имели намерение сделать себе из Руада новую штаб-квартиру! Так же как в актах и письменных документах Жака де Моле того же периода.

Руад представлял интерес лишь как плацдарм с расчетом на массовую высадку на сирийско-палестинском берегу, намеченную на осень 1301 г., когда в Сирию вернется Газан; тем временем островок служил исходной базой для беспокоящих рейдов на тот же берег, которые тамплиеры производили в течение 1301 года. Жак де Моле старался информировать европейских суверенов о действиях своего ордена. 8 апреля 1301 г. он сообщил Эдуарду I о неприятностях, которые имел и все еще имеет Газан во внутренней политике из-за мятежа своего кузена, прозванного Порте-Ферри.[331] Но он также узнал, что хан имеет намерение ближайшей осенью вторгнуться в Египет: «И наш монастырь, со всеми нашими галерами и таридами [лакуна] и переправился на остров Тортосу, дабы ждать армию Газана и его татар…» Тем временем монастырь наносит ущерб сарацинам.[332]

Через несколько месяцев Жак де Моле пишет королю Арагона, чтобы уведомить его, «что царь Армении отправил гонцов к королю Кипра, дабы передать ему […], что Газан уже вот-вот придет на земли султана со множеством татар. И мы, узнав это, ныне имеем намерение идти на остров Тортосу, где весь нынешний год пребывает наш монастырь с конями и оружием, нанеся много урона казалям побережья и пленив много сарацин. Мы имеем намерение направиться туда и обосноваться, дабы ждать татар».[333]

Но Жак де Моле не поехал на Руад. Потому что Газан снова не появился и большое наступление монголов было отложено. Правда, в течение 1301 г., в июле, а потом еще раз в ноябре, Газан пытался договориться с мамлюкским султаном, но безуспешно.[334] Его неудачи либо полууспехи в сочетании с нарастающими трудностями, на которые он натыкался в своих походах, побудили его вести себя менее воинственно по отношению к мамелюкам. Это не имело конкретных последствий, но чувствовалось, что зарождается мусульманская солидарность; христианам от этого ничего хорошего ждать не приходилось.

Поэтому и на Руаде с ноября 1301 г. по март 1302 г. не происходило ничего особенного. Тамплиерский гарнизон старался укреплять остров и продолжал рейды и набеги. Без иных достижений, кроме захвата пленных, которых можно было использовать как разменную монету для освобождения христианских узников, или другого результата, который было легко предвидеть, — они начинали всерьез раздражать каирских мамелюков.

Однако тамплиеры проведут на Руаде еще весну и лето 1302 года. Стратегия союза с монголами еще не умерла. Газан отправил на Запад посольство, проведшее там часть 1302 года и начало 1303 года. Послания были переданы королям Франции и Англии (мы располагаем ответом последнего, датированным 12 марта[335]) и папе Бонифацию VIII. Последнему он заявлял 12 апреля 1302 г., что не отказался от идеи похода в Сирию, но - сможет осуществить его только в следующем году; он I твердо рассчитывает на помощь христиан.[336] Его послы побывали при дворе Карла II в Неаполе и у папы в Риме, а в Персию вернулись в апреле 1303 года.[337]

Для тамплиеров Руада возникла дилемма: ждать ли? Ведь мамелюки, установив в Сирии свою власть, воспользовались отсрочкой, которую им дал Газан, чтобы напасть на островок. Длительной осады не было. В июле 1302 г. сирийские вооруженные силы атаковали Киликию и только потом остановили свой выбор на Руаде. Господство в море, о котором повсюду говорили христиане, не означало, что ни одно мамелюкское судно не могло пройти! Мамелюкам иногда предоставлялись удобные возможности. Так что в сентябре 1302 г. мамелюкский флот из шестнадцати кораблей вышел из Египта и достиг Триполи, где принял на борт солдат; потом он атаковал Руад, попытавшись высадить десант в двух точках острова (вероятно, в обеих бухтах). Тамплиерами Руада командовал маршал ордена, Бартелеми де Кинси.[338] Там было 120 рыцарей, 500 лучников и 400 мужчин и женщин, помогающих гарнизону.[339] Согласно Амади, тамплиеры отбили первую атаку мусульман и отбросили их в море и на корабли.[340] Тирский Тамплиер высказывается менее определенно, позволяя понять, что мусульмане, хотя и были отброшены, зацепились за остров; используя численное превосходство, они стали успешно теснить защитников и вынудили их запереться в центре острова, который те успели укрепить (Флорио Бустрон говорит о госса [цитадели на горе (итал.)); на сей раз мусульмане получили свободу действий и прочно закрепились на острове.[341] Они осадили маленькую цитадель и предложили защитникам сдаться, обещая отвезти их на христианскую землю на их выбор. Каталонский тамплиер Гуго д'Эмпуриас, который уже провел долгие годы в тюрьмах Каира, повел переговоры, которые закончились сдачей. Естественно, мамелюки не сдержали слова и казнили всех лучников и сирийских христиан; рыцарей ордена Храма отвезли в плен в Каир, тогда как маршал ордена погиб в бою. Эта сдача состоялась 26 сентября. Флот, снаряженный на выручку королем Кипра и орденами Храма и Госпиталя во главе с их великими магистрами, готовился поднять якорь, когда до него дошла весть о падении Руада. Он остался в порту.[342]

Об этом поражении, которое потерпели одни тамплиеры, потому что на Руаде остались только они, Тирский Тамплиер и хронисты — его продолжатели, Амади и Флорио Бустрон, пишут в нейтральном тоне. На Западе это событие получило слабый резонанс, его упомянул один лишь Иоанн Сен-Викторский.[343] Эта история упоминается в одном документе процесса тамплиеров. Имеется в виду записка, написанная по-французски и переданная одним братом ордена Храма судьям, которая сообщает, что во время последнего капитула ордена, который в Париже на Сретение 1307 г. провел Гуго де Перо, брат Рено де ла Фоли выступил с тяжким обвинением по адресу Жерара де Вилье и еще одного брата, из-за которых «был утрачен остров Тортоса, и через него убиты были братья и захвачены и прочее, и, желая то доказать должным образом, сказал, что оный брат Жирар уехал днем раньше, и взял с собой друзей, и из-за нехватки добрых рыцарей, каковых он увел, было понесено поражение».[344]

Этот Жерар де Вилье был не кем иным, как магистром провинции Франция.[345] Сказанное о нем явно невозможно проверить; Тирский Тамплиер не делает никаких намеков на измену или по меньшей мере дезертирство. Дезертирство, которое произошло «днем раньше» (раньше чего?), выглядит неправдоподобным. Островок был занят осаждающими и окружен их флотом, и непонятно, как Жерар де Вилье и его спутники могли бы прорваться. Магистр Франции, возможно, побывал на Кипре и Руаде в течение 1301 или 1302 года, как многие тамплиеры из Западной Европы в то время, но нет оснований полагать, что он находился там как раз во время последней атаки мамелюков; может быть, здесь источник заблуждения или путаницы у брата Рено де ла Фоли. Другой вариант: Вилье был отправлен на Кипр, чтобы поднять тревогу, когда это еще можно было успеть. В конце концов, изменник не мог не понести дисциплинарного наказания, а ведь к Жерару де Вилье не применили никаких санкций — он был и остался магистром Франции.[346]

Поведение тамплиеров на Руаде вызвало критику: запершись в башне в центре островка, они оставили противнику выгодные позиции и ввязались в борьбу, исходом которой могла быть только сдача; их упрекали и за то, что они доверились обещаниям неприятеля.[347] Может быть, тамплиеры Руада, рассчитывая в ближайшее время на помощь с Кипра, надеялись, что смогут продержаться несколько дней, пока эта помощь не придет? Но отправку помощи вовремя не подготовили.

Поражение было ощутимым для ордена Храма, с одной стороны, потому что потери оказались тяжелыми, с другой — потому что в этом поражении снова можно было обвинить крупнейший из военных орденов. Но надо пойти дальше соображений такого рода. Поражение на Руаде следует поместить в контекст стратегии монгольского союза. Удерживать Руад имело смысл, пока предусматривалась совместная операция с Газаном. А ведь в сентябре 1302 г., хотя двух походов, намеченных прежде, так и не было, еще не теряли надежды на эту операцию. Газан на следующую весну готовил новый поход, который, кстати, состоялся. Потеря Руада не помешала христианам продолжать рейды на сирийское побережье, даже в самом начале 1303 г., когда они разорили Дамур к югу от Бейрута;[348] но она лишила их плацдарма, который позволил бы им присоединиться к монгольским войскам в 1303 году.

Это бы несомненно ничего не дало, поскольку третье монгольское наступление на мамелюков Сирии провалилось. Полководцы Газана Мулай и Кутлуг-хан были разбиты при Хомсе 30 марта и при Шахабе [Мардж-ас-Суффаре], к югу от Дамаска, 21 апреля; оба полководца едва не заплатили жизнями за это поражение.[349] Больше монголы не предпримут попыток напасть на Сирию. Газан 10 мая 1304 г. умер. Его преемники еще направят в 1307 г. в Европу посольство, суля сильную мобилизацию монголов, но это благое обещание никогда не воплотится в жизнь.[350]

Тем кончилась стратегия союза с монголами, одним из инициаторов которой пятьдесят лет назад стал Людовик Святой.

Смысл эпизода с Руадом нужно оценивать правильно. Оккупация этого островка входила в состав масштабного замысла — впервые придать этой стратегии конкретное содержание и реальность. Жак де Моле в рамках ордена Храма все эти годы работал на эту политику. Занятие Руада, как я говорил, произошло по общей инициативе христианских сил Кипра, оказавшихся способными объединиться при всех разногласиях, которые есть тенденция преувеличивать.

Стратегия союза с монголами потерпела неудачу. этом виноваты не только христиане Кипра, Храм, Госпиталь; конечно, можно сослаться на отсутствие флота как раз тогда, когда он был бы нужен, притом что христиане имели господство на море. Но слишком часто забывают, что это морское господство обеспечивали флоты итальянских республик; по сравнению с ними флоты, которые могли мобилизовать король Кипра и военные ордены, выглядели смехотворными. А ведь итальянские республики едва ли собирались ввязываться в войну с мамелюкским Египтом, страной пряностей! Но столь же велика и ответственность монголов за эту неудачу — их промедления, их колебания обошлись дорого. Наконец, нельзя забывать о трудно преодолимых материальных проблемах, с которыми столкнулось предприятие подобного размаха: трудностях в передаче сведений, коммуникации, доставке провизии — всех препятствиях, усложнявших в то время проведение совместных операций.

В течение этих четырех лет Жак де Моле вел себя как ответственный руководитель одной из четырех сил, осуществлявших эту стратегию (орден Храма, орден Госпиталя, королевство Кипр и Армянское царство). Впрочем, скорее как политический руководитель, чем как военный: операциями он руководил с Кипра. На местах он появлялся редко — возможно, он был в Армении в 1298 или 1299 г., бесспорно побывал на Руаде в ноябре 1300 г., но точно не участвовал в морских операциях июля-августа 1300 г. в Александрии, Акре, Тортосе; если бы монгольское наступление, намеченное на ноябрь 1301 г., состоялось, он бы возглавил в боях свои войска.

В его отсутствие на месте командовал маршал ордена. Наконец, может быть, он собирался отплыть с флотом, который должен был оказать помощь тамплиерам, осажденным на Руаде в сентябре 1302 года? На Кипре, чаще всего в Лимасоле, резиденции ордена, он заботился о мобилизации тамплиеров Запада, о поступлении ресурсов, коней, провизии, как свидетельствует его переписка того времени.

Равно как он не имел намерения помещать резиденцию своего ордена в Пеньисколе, в королевстве Валенсия, Жак де Моле не хотел и Руад делать тамплиер-ским Родосом. Орден Храма предполагал оставаться на Кипре — в последнем латинском государстве Востока. Таким образом, по кипрскому периоду и надо оценивать управление орденом Храма при Жаке де Моле и Жаком де Моле. Последствия и отрицательные стороны этого выбора следует рассмотреть потом, говоря о периоде, когда стратегия, основы которой закладывал Моле, проводиться уже не будет.

7

1303

НА КИПРЕ

С 1296 г. по осень 1306 г. Жак де Моле находился на Кипре. Не считая двух кратких вылазок в Армению и на Руад, он жил в Лимасоле, резиденции ордена, на юге острова; иногда он выезжал в Никосию, королевскую столицу, или в Фамагусту, крупный кипрский порт и также королевскую столицу, потому что король Кипра получил корону Иерусалимского королевства. Я уже говорил, что у Жака де Моле никогда не было намерения перенести резиденцию ордена на Запад. Он руководил орденом на Кипре и с Кипра; и первый вопрос, которым надо задаться, — отношения Жака де Моле с кипрской королевской властью.

Жак де Моле и Генрих II Кипрский

В первых главах книги я уже указывал, что вопрос о наследовании Антиохии и Триполи, а потом соперничество между королем Гуго III Кипрским и Карлом Анжуйским из-за обладания Иерусалимским королевством обострили отношения между орденом Храма и кипрской королевской властью настолько, что в 1279 г. король Гуго «велел снести дом Храма в Лимезоне (Лимасоле) и арестовал все их имущества на Кипре».[351]

Хронист преувеличивает — целью короля были только замки Храма (Гастрия, Пафос), домов как таковых (административного центра командорства) не трогали.[352] Папа защищал орден, но королевская власть не дала себя запугать: в сообщении, не датированном, но исходящем, вероятно, от короля Иоанна I (1284-1285), последний жалуется Святому престолу на то, что в недавнем прошлом магистр ордена Храма плохо обращался с его отцом Гуго III.[353] Когда Гильом де Боже к 1285-1286 гг. перестал поддерживать анжуйские интересы и признал нового короля Кипра Генриха II королем Иерусалимским, отношения улучшились лишь внешне. Правда, Генрих II болел и в глазах части кипрской аристократии был слабым королем. Схожая ситуация существовала в то же время в Армении, где Хетум II, царь-францисканец, то и дело менял решения. Если учесть тесные связи между обеими монархиями и обеими аристократиями, эта ситуация оказалась благоприятной для всевозможных интриг, в контекст которых вписывается и попытка 1306 г. сместить короля Генриха II и посадить на его место его брата Амори.

Военные ордены не остались в стороне от этих раздоров. Прежде чем ослабеть, Генрих II был таким же королем, как и все. После 1291 г. ему было о чем беспокоиться: с одной стороны, массовый наплыв беженцев из Сирии и Палестины ставил серьезные проблемы с их приемом, с другой — военные ордены привезли на Кипр свои резиденции, свою центральную администрацию и свой воинственный и независимый дух. Потеряв все, чем они еще владели в Святой земле, тамплиеры и госпитальеры (тевтонцы и братья святого Фомы Акрского во вторую очередь) не желали лишиться доходов, которые извлекали из своих кипрских владений. А ведь Генрих II хотел сократить привилегии орденов и урезать их доходы; главное, он запретил им увеличивать патримоний в его королевстве и мешал приобретать, за счет дарений или покупок, новые владения. Генрих II действовал точно так же, как Хайме II в Арагоне или Филипп Красивый во Франции. Кстати, его политика затрагивала не только военные ордены, — эти меры в равной степени были направлены и против ордена цистерцианцев. К тому же король хотел обложить земельные владения духовенства, а значит, и военных орденов, королевским налогом.

Похоже, с возвращением Жака де Моле на Кипр, в 1296 или в 1297 г., конфликты из-за налогов и запрета на приобретение новых владений обострились, и обе стороны обратились к папе с просьбой о третейском суде. Естественно, в этом деле интересы Храма и Госпиталя были одинаковыми. Папство в прошлом уже вмешивалось в эти дела, пытаясь уладить разногласия между королями Кипра и орденом Храма: например, в 1284 г. Мартин IV просил Гуго III «прекратить наносить ущерб магистру и братьям рыцарства Храма […]. Конфисковав их собственность, он помешал им пользоваться ресурсами их владений и свободно управлять ими…».[354] Бонифаций VIII в 1295 г. подтвердил все привилегии военных орденов в том виде, в каком они существовали в Святой земле.[355] Он официально обратился к королю и магистру ордена Храма 19 марта 1298 г., ответив двумя письмами, не идентичными, но сходными, «по поводу примирения между тамплиерами и королем Кипра», на предыдущие послания, направленные обоими главными участниками конфликта.[356] Письмо Жака де Моле было передано папе Жоффруа де Гонневилем, братом ордена, который станет магистром Аквитании, а письмо короля — его посланником, рыцарем Бодуэном де Мари. Адресуясь к великому магистру, папа ограничился общими местами: он ссылался на интересы Святой земли и призывал к кротости, благочестию и терпению. Королю Кипра папа напомнил о больших потерях, понесенных орденом Храма на Востоке, и его больших потребностях; он подчеркнул, что орден — важная составная часть оборонительной системы Кипрского королевства. В том и другом послании он призывал великого магистра и короля примириться и объединиться. Благое пожелание: ведь споры шли из-за конкретных проблем, которых папа в своих письмах не затронул.

На самом деле Бонифаций VIII не желал втягиваться в это дело слишком глубоко: в принципе поддерживая орден Храма, он не хотел отталкивать и короля, лишая его средств управления. В таком духе он снова написал Генриху II 13 июня 1298 г., упоминая вопрос 1ез1а§шт — подушной подати в два безанта, введенной некоторое время тому назад и наложенной на всех жителей королевства, кроме тамплиеров, госпитальеров и тевтонцев.[357] На самом деле король первое время наложил эту подать и на сервов военных орденов; потом, осознав, что это противоречит привилегиям орденов, он дал задний ход и послал к папе уполномоченного с извинениями.[358] В письме от 13 июня папа, учитывая большие нужды королевства, разрешил королю наложить этот налог на всех, включая военные ордены, хотя это и противоречило прежним установлениям церкви.

Конечно, все ордены запротестовали. Поэтому в следующем году — и, возможно, это надо объяснять участием орденов Храма и Госпиталя в делах Армении в этом, 1299 году — обращения папы стали выглядеть благоприятней в отношении тамплиеров и госпитальеров. 10 июня 1299 г. папа потребовал от короля, чтобы между королем и епископами Кипра, с одной стороны, военными орденами — с другой соблюдалось ordinatio (особо торжественное соглашение), и, обращаясь на сей раз к провинциальным министрам нищенствующих монашеских орденов на Кипре, попросил их выступить посредниками «между королем и рыцарями Храма».[359] Того же 10 июня Бонифаций VIII попросил Генриха II также позволить монашеским орденам в умеренных пределах приобретать не слишком значительные владения на Кипре, чтобы они могли продолжать свою миссию борьбы с сарацинами и лжехристианами (теми, которые торгуют с неверными);[360] наконец, Бонифаций VIII велел королю перестать взимать testagium с орденов, тем самым отказавшись от собственного решения 1298 года.[361]

Таким образом, поводов для разногласий между королевской властью и военными орденами в Кипрском королевстве хватало. Из-за превратностей хранения материалов в архивах буллы и папские письма часто известны только по экземпляру, полученному одним из их многочисленных адресатов, но нельзя забывать: то, что касалось Храма, касалось и Госпиталя, и наоборот. Например, король Кипра запретил снаряжать суда без его дозволения; можно ли считать, что это коснулось лишь ордена Госпиталя, коль скоро сохранился единственный экземпляр королевского письма, адресованный госпитальерам?[362]

Нужно запомнить этот факт, чтобы понять отношение обоих орденов к проблеме, возникшей в результате восстания Амори Тирского против брата в 1306 году. Избитые мысли живучи! Историографическая традиция, изображающая в латинских государствах Востока госпитальеров роялистами, а тамплиеров — близкими к баронам, традиция, которую в последние годы во многом ставят под сомнение, в отношении к ситуации на Кипре в 1306 г. вновь обнаруживает себя: тамплиеры, подстрекатели смут, поддерживают мятежника, тогда как госпитальеры сохраняют верность легитимному суверену. Флорио Бустрон, писавший свою хронику в XVI в., заходит и дальше: «Инициатором этого начинания был магистр Храма, брат Жак де Моле, и Пьер де Эрлан, епископ Лимасольский».[363] Получается, Амори был объектом манипуляций! Что не мешает тому же Флорио Бустрону на следующей странице описывать, как Жак де Моле по договоренности с магистром ордена Госпиталя выступает посредником, хлопоча о компромиссе между королем и его братом.[364]

Реальность была ощутимо иной. Как всегда в истории, надо учитывать хронологию и последовательность фактов. Открытый политический кризис в отношениях между королем Генрихом II и его братом Амори продлился четыре года (1306-1310); а ведь за этот короткий период тамплиеры были арестованы и осуждены, как на Кипре, так и в Западной Европе, а госпитальеры завоевали Родос.

В 1306 г. инициатива восстания принадлежала Амори Тирскому, а не тамплиерам. Генрих II, как я говорил, был болен, и из-за его слабостей его способность выполнять свою королевскую миссию оспаривалась. К нему относились как к Rex Inutilus, бесполезному королю. Его брат Амори мог рассчитывать на немалую часть местной знати и на свои армянские связи: он был женат на Изабелле, или Забел, сестре Хетума II, Тороса, Смбата и прочих. Представление, что эти две монархии были бы защищены лучше, если бы ими правили способные государи, а не бесполезный король и не непостоянный брат-францисканец, было широко распространено в то время, и его активно отстаивал армянский историк Хетум из Корикоса.[365] В хронике Тирского Тамплиера ясно сказано: конфликт между королем и его братом столкнул между собой две группировки кипрской знати.[366] На совете, состоявшемся 26 апреля 1306 г., Генриха II не сместили (он сохранил титул короля), но удалили от власти, а реальную власть препоручили его брату Амори вместе с титулом «правителя и куратора королевства». По этому случаю применили процедуру, разработанную в 1245 г. папой Иннокентием IV в документе, который станет декреталией «Grandi», относящейся к несостоятельному королю, Rex Inutilus.[367]

Оба магистра, Жак де Моле и Фульк де Вилларе, присутствовали и не вмешались в ход событий. Зато в последующие месяцы они приняли участие в переговорах, закончившихся провозглашением декларации от 16 мая, которая завершала начатую процедуру, и приложили свои печати, вместе с печатями церковных и светских сановников, к официальному акту, назначавшему Амори правителем наряду с Генрихом II.[368]

Фульк де Вилларе после этого отправился на Родос; он вернулся в ноябре, чтобы провести генеральный капитул своего ордена, а потом снова уехал на Запад, через несколько недель вслед за Жаком де Моле. Это значит, что в дальнейшем развитии событий на.Кипре оба великих магистра уже не принимали прямого участия. Какие бы чувства они ни испытывали к Генриху II и как бы ни различались их подходы к кипрскому вопросу, они вместе разыграли карту примирения. Можно, конечно, полагать, что тамплиеры и Жак де Моле были более довольны компромиссом и приходом Амори к власти, чем госпитальеры. Может быть, но это госпитальеры приняли от Амори помощь в деле завоевания Родоса, когда он предоставил им две галеры.[369]

Амори, естественно, был честолюбив и хотел стать королем. Поэтому он продолжил интриговать и оказывать нажим на брата, быстро найдя поддержку у тамплиеров, открытая враждебность которых к Генриху II проявилась очень скоро, в начале 1307 года. Прежде чем оставить Кипр осенью 1306 г., чтобы уехать во Францию, Жак де Моле назначил маршала ордена, Эймона д'Уазеле, наместником на время своего отсутствия.[370] Эймон д'Уазеле выглядит решительным противником короля Генриха II и считается (вместе с Жаком де Доммарьеном, занимавшим должность магистра и командора острова) вдохновителем возникшего в январе 1308 г. заговора, целью которого было похищение короля, чтобы заставить его принять более благоприятный для Амори договор, чем договор от мая 1306 года.[371] Заговор провалился; ничего страшного — наш маршал-заговорщик примкнул к великому командору ордена Госпиталя, чтобы навязать Генриху II уступки, должным образом зафиксированные в письменной форме.

И маршал «не мог скрыть злобу и озлобленность, каковые он испытывал по отношению к королю, вот почему он сказал в присутствии баронов, находившихся в Королевском дворце, и нескольких прелатов: «Quod scripsi scripsi» (что написано, то написано); он показал поступками и словами, что очень доволен и что обиды и бесчестье, нанесенные королю, его радуют.[372]

Эта открытая враждебность не помешала Эймону д'Уазеле через несколько месяцев вступиться за своего кузена Рюпена де Монфора, обвиненного в поддержке… короля Генриха II![373]

Был ли поступок Эймона, уроженца Графства, которого назначил маршалом, а потом наместником сам Жак де Моле, его собственной инициативой или был совершен по инициативе Моле и по приказу последнего? Это узнать трудно.

Во всяком случае, тамплиеры, оставшиеся на Кипре, от поддержки Амори ничего не выиграли. В мае 1308 г. Амори решил выполнить приказы папы, велевшие ему арестовать тамплиеров королевства. Эймон д'Уазеле горестно вознегодовал на «измену» Амори. Под его руководством тамплиеры тщетно пытались оказать сопротивление, но в конечном счете 1 июня 1308 г. были вынуждены сдаться.[374] Эймон д'Уазеле умрет в 1316 г. в тамплиерском замке Хирокития, ставшем для него тюрьмой. Его погубили неблагодарность правителя и интересы государства. Госпитальеры, которые в августе 1308 г. еще оказывали давление на Генриха II, чтобы он уступил свое место Амори, в конце того же года поменяли позицию, а в 1309 г. открыто встали на сторону короля. Настолько, что их заподозрили в организации убийства Амори в 1310 году.[375]

Орден Храма на Кипре во времена Жака де Моле

Отказавшись непосредственно управлять островом в 1192 г., орден Храма обосновался в королевстве, созданном в то время династией Лузиньянов. В первой половине XIII в. эта династия не скупилась на его поддержку и сделала ему множество даров. Однако исчезновение центральных архивов ордена Храма — которые, вероятно, находились на Кипре во время завоевания острова турками в 1566 г., — не позволяет выяснить подробности создания этого патримония.[376] Тем не менее его состав для конца тамплиерской эпохи довольно хорошо Ризвестен благодаря двум (почти одинаковым) спискам, которые включил в свою хронику Флорио Бустрон и которые относятся к 1307 и 1313 годам.[377] Хронист отличает церкви с их згапга (под чем надо понимать дом с капеллой, центр командорства) от крепостей и казалей (поместий, деревень). Итак, было четыре дома, или командорства, — Никосия, Лимасол, Хирокития и Фамагуста, к которым надо добавить Пафос, забытый Бустроном; три или четыре больших крепости — Гастрия, Хирокития, Ермасойя и, может быть, Колосси (но едва ли, потому что Колосси был командорством госпитальеров, которые здесь разводили и перерабатывали сахарный тростник).

Список 1313 г. упоминает, кроме того, три бальяжа, включающих разные казали, но это не меняет карты расселения. Добрая часть патримония ордена Храма концентрировалась на юге, вокруг Лимасола; здесь Храм владел двумя (или тремя) крепостями из трех или четырех. О доходах этих домов известно немногое. Их опись, сделанная в тот же день, когда арестовали тамплиеров, дает лишь неполное представление о том, чем владели последние. В Никосии нашли оружие (в частности, 970 арбалетов) и кольчуги (930), не считая оружия и верховых животных братьев Храма; провизию, овощи, вино, сыры и 120 тысяч белых безантов (золотых монет с большим содержанием серебра). Но, похоже, остальные деньги тамплиеры спрятали так хорошо, что их ищут до сих пор![378]

Монетные ресурсы, которыми тамплиеры располагали на Кипре, оценить непросто. Похоже, Жак де Моле смог без затруднений выложить сумму в 45 тысяч серебряных турских ливров, чтобы заплатить выкуп за Ги д'Ибелена — сеньора Яфф, его жену, сына и нескольких его близких, захваченных в плен в своем казале Епи-скопи пиратами с Родоса и Монемвасии в мае 1302 г.;[379] известно также, что великий магистр ссудил Амори Тир-скому 40 тысяч белых безантов.[380]

Реестры генуэзских нотариев, действовавших на Кипре, дают некоторые сведения о хозяйстве тамплиеров и их деятельности в торговой и финансовой сфере около 1300 года.[381] Из них известно о присутствии в водах Фамагусты в 1300-1302 гг. двух тамплиерских кораблей — прежде всего «Сокола», все еще служившего ордену после осады Акры в 1291 г., хотя не похоже, чтобы его капитаном оставался Роже де Флор (в 1301 г. все еще тамплиер),[382] и «Санта-Анны». «Сокол» был зафрахтован 24 февраля 1301 г. представителем торговой фирмы из Пьяченцы для перевозки с Кипра в Марсель разных продуктов (сахара, хлопка и т.д.) за сумму в 14.252 белых безанта;[383] «Санта-Анна» была тоже зафрахтована генуэзцами для перевозки хлопка 2 ноября 1301 г., а потом 3 марта 1302 года.[384] Командор корабля, брат Петр Визиа-нус, соглашался также производить обменные операции: 9 апреля 1302 г. он получил от одного барселонца на Кипре 900 белых безантов, пообещав обменять их в Генуе на 180 генуэзских лир; 10 апреля он принял обязательство перед другим генуэзцем, Леонелло, указавшим, что получил от Джованни Ренуллы 2000 белых безантов, которые Визианус должен был обменять в Генуе на 400 лир через два с половиной месяца после прибытия «Санта-Анны»; в качестве залога Леонелло передал на корабль ордена Храма определенное количество пеньки и другие продукты. На следующий день другой договор того же рода обязал командора корабля совершить еще одну передачу денег «на навигационный риск корабля ордена Храма, именуемого "Санта-Анна", каковой отходит на Геную».[385]

Два этих судна были нефами, круглыми парусными кораблями, приспособленными для перевозки, а не боевыми галерами. Тамплиеры использовали их, чтобы переправлять товары и людей с Кипра в Западную Европу, а также продукцию своих западных поместий в обратном направлении. Но, как известно, собственных судов им не хватало, и они были вынуждены нанимать другие. Это особенно относится к тамплиерам, перемещавшимся с Востока на Запад и обратно, о чем я впоследствии расскажу подробней на примере поездки Беренгера де Кардоны, магистра Арагона, в те же 1300-1301 годы.

Тамплиеры выступали как собственники кораблей, которые использовали для себя или сдавали для третьих лиц. Они перевозили людей, товары и монеты («portage»). Однако было бы ошибкой уподоблять орден Храма банку, пусть даже он действительно оказывал некоторые услуги, характерные для банков или торговых компаний того времени (перевозка, ссуды).[386] Каталонский граф Бернарт Гильем д'Энтеса, прибывший на Кипр в конце 1300 или в начале 1301 г., был вынужден прибегнуть к помощи ордена Храма, чтобы заплатить за свое путешествие Бернару Марке из Барселоны, владельцу корабля «Святой Николай»; он отдал в залог (за сумму в 16.350 серебряных турских ливров) 8000 мюидов пшеницы, вручив их Теодору, врачу ордена Храма, передавшему ему эту сумму с согласия командора свода.[387]

На основе этих заверенных актов, немного противоречивых и в конечном счете не столь многочисленных (с орденом Госпиталя ситуация не лучше), мы попытаемся выяснить главное направление политики ордена Храма в материальной сфере.

На Кипре тамплиеры нуждались в оружии, конях и деньгах, чтобы содержать свои крепости и платить наемникам, а также чтобы выполнять свою милосердную деятельность (милостыня, освобождение пленных). Поскольку ресурсов, извлекаемых из острова, для этого не хватало, они прибегали к использованию европейских ресурсов — своих и чужих. Орден Храма продавал, покупал, принимал залоги, которые продавал, чтобы возместить расходы; он давал ссуды (не беспроцентные, кто бы сомневался!), осуществлял перевозки; но он по необходимости и занимал деньги. Орден Храма рассчитывал не столько на накопление, на тезаврацию, сколько на мобильность и циркуляцию богатств и денег. Он умело пользовался торговыми и финансовыми методами и инструментами своего времени, но ограничивался необходимым: перевозка — да, ссуды и займы — да, но без капиталовложений и спекуляции. Он использовал свои корабли, позволял их фрахтовать третьим лицам, но и сам нанимал суда. Некоторые примеры его операций, сохранившиеся в реестрах нотариев, хорошо показывают правила, которые он соблюдал: нельзя иметь сношения со странами неверных. Орден Храма настойчиво преследовал дурных христиан, занимающихся такой торговлей, — не затем ведь, чтобы делать то же самое. Корабли применялись для перевозки войск или провизии при совершении рейдов и вылазок на побережья противника. Их использовали и для обмена товарами, но исключительно между Кипром и Западной Европой; перевозили и людей. Между тылом и фронтом ордена происходило очень оживленное движение. Надо было восполнять потери 1291 г., как и потери на Руаде в 1302 г., и потому перевозка ресурсов, оружия, коней, денег сопровождалась перевозкой людей. Любой тамплиер, временно направлявшийся на Кипр, способствовал функционированию этой многообразной сети, связывавшей центр (Кипр) с периферией.

«Паутина» тамплиеров

Какую долю внимания Жак де Моле уделял связям между центром и тамплиерской периферией, а также между тамплиерским центром и другими христианскими cилами или же отношениям между этим центром и простыми посетителями? Документация за годы его магистерства хоть и не обильна, но вполне показывает: он желал развивать эти связи и усвоил идею, что, коль скоро он руководит орденом, то это он — главная движущая сила их развития. Жак де Моле управлял, опираясь . на связи между разными структурами ордена и людьми, которые руководят этими структурами.

Количественно оценить перемещения тамплиеров между Кипром и Западом невозможно. Иногда происходили крупные наборы, а значит, и переезды на Кипр значительного числа людей, как после капитула в Париже 29 июня 1298 г., когда «было приказано, дабы за море отправили триста братьев; свидетель был одним из них, и выехал, и провел там два с половиной года…».[388] Другие массовые отъезды пришлись на 1300 год.

Как это показание на процессе, так и другие дают основания полагать, что переездов было много. На кипрском процессе упоминалось четыре поступления в орден (во Франции и в Англии) в 1303 и 1304 гг., и создается явственное впечатление, что четыре новых брата были переправлены на Кипр почти сразу и, вероятно, вместе: они выехали из Марселя под руководством Симона де Кинси, возможно, в то время марсельского магистра переправы.[389]

Данные кипрского процесса отражают разнообразие форм набора в орден и уточняют сведения о приезде на Кипр тамплиеров, которых на этом острове арестовали и судили.

Амади (и Бустрон, которым ему следует) утверждает, что в 1306-1308 гг. на Кипре насчитывалось сто восемнадцать тамплиеров.[390] Эти цифры подтверждает Умберто де Джермилла, показавший в Париже, что присутствовал на приеме Антонио из Верчелли Жаком де Моле в присутствии не менее чем ста двадцати братьев.[391]

На Кипре в 1310 г. из них было допрошено всего семьдесят шесть; некоторые уехали на Запад вместе с Жаком де Моле в 1306 г. — таких выявлено четыре из тех, кого допрашивали в октябре-ноябре 1307 г., в том числе Жак де Моле и Рембо де Каромб. Из семидесяти шести кипрских тамплиеров двое не дали о себе никаких сведений. Значит, остается семьдесят четыре тамплиера, двадцать два из которых были приняты в орден между 1267 и 1300 гг. и пятьдесят два — после 1300 г., в том числе четырнадцать — в 1303-1304 гг., т.е. после поражения на Руаде. Я разделю их на три группы:

1) Десять было принято на Востоке (Святая земля, Кипр, Армения, Романия).

2) Двадцать пять — в Западной Европе, кроме Франции:

Пиренейский полуостров — 11 (в том числе 7 в государствах Арагонской короны)

Италия — 7

Англия — 4

Германия — 3

3) Тридцать девять — во Французском королевстве

при следующем раскладе:

Юго-Восток (Прованс, Дофине) — 6

Центр и Юго-Запад — 6

Провинция Франция — 12

Бургундия и Лионская область — 15

Если учесть четырех кипрских тамплиеров, допрошенных в Париже, еще две единицы надо добавить к Бургундии, одну — к Провансу и одну — к Востоку.

Не придавая этим цифрам большего значения, чем они имеют,[392] надо отметить, с одной стороны, стремление набирать новых членов повсюду, во всех провинциях (присутствие на Кипре португальских тамплиеров — троих — противоречит привычному представлению о квази-автономии португальского Храма по отношению к структурам и боевым задачам ордена), с другой стороны — многочисленный приток из Бургундии и Арагонского королевства, очевидно связанный с персоной Жака де Моле (тем более что все тамплиеры — выходцы из Бургундии были приняты после 1290 года).

О том, что между Западной Европой и Кипром сущеcтвовала постоянная связь, свидетельствуют и поездки, иногда краткосрочные, западных сановников ордена. Мы располагаем о них сравнительно точной информацией благодаря богатству архивов Арагонской короны. Причинами этих переездов иногда были операции, предпринимаемые орденом Храма (например, в 1300-1301 гг., в связи с монгольскими наступлениями), но могла быть и забота о хорошем руководстве орденом.

Можно составить типичную схему поездки такого рода. Великий магистр проявляет инициативу и требует от магистра провинции явиться; последний просит у своего суверена разрешения отлучиться; обычно король соглашается, иногда ставя условия (например, скорое возвращение). Так в 1304 г. было в Англии: Эдуард I разрешил магистру Англии Уильяму де ла Мору уехать; он дал констеблю порта Дувр указания упростить отправку магистра и его свиты, погрузку его коней и снаряжения, денег и прочих вещей, необходимых для путешествия. Уильям де ла Мор заключил договор с флорентийской компанией Мари, занимавшей видное положение в Лондоне; он выплатил им определенную сумму денег, которую должен был получить в Париже обратно у купцов этой компании, но последние мошеннически покинули королевство Франция до приезда магистра.[393] Добавим, что по дороге в Дувр на Уильяма де ла Мора и его свиту напали жители Рочестера; этот дорожный инцидент известен благодаря суду по этому делу, который состоялся в 1305 году.[394]

Эдуард I, как я уже говорил, проделал ту же процедуру в 1296 г. в отношении Ги де Фореста и Брайана де Джея, соответственно бывшего и тогдашнего магистров провинции: он разрешил им выехать из королевства, первому — чтобы отправиться на Кипр, а второму — в Арль, на генеральный капитул ордена. Брайану де Джею было разрешено на время отсутствия оставить заместителя.[395]

Арагонские архивы позволяют увидеть другой аспект начальной стадии поездки на Кипр. Великий магистр требует от лиц, ответственных за провинции, приехать не только при оружии, с конями и мулами («les betes mulasses») во всем снаряжении, но и с responsiones (частью дохода, обычно третьей, которая подлежала передаче центральному руководству ордена) провинции или командорств, а также с запасом провизии. Так, Беренгер де Кардона, магистр Арагона-Каталонии, отправляясь весной 1300 г. на Кипр, потребовал от Педро де Сан-Хусто, командора Корбинса: «В столь великой стесненности и столь великой нужде, в каковой мы находимся, добудьте нам все, что сможете найти в мире Ыс], из денег, солонины и всего, что касается до факта [поездки]…».[396] Что касается Ги де Фореста, ему в 1296 г. королевские таможни разрешили перевезти на Кипр «ворстедские сукна на одеяния братьям рыцарства, пребывающим на Кипре».[397] Тамплиер из Западной Европы, желая вернуться с Кипра, какими бы ни были длительность и причины его приезда, должен был получить разрешение от великого магистра. Четыре известных письма Тибо Годена — это разрешения такого рода, предоставленные Бернардо де Фонтесу и Педро де Сан-Хусто, двум каталонским рыцарям.[398] Мы не располагаем письмами такого рода, написанными Жаком де Моле, но Эймон д'Уазеле, маршал ордена, замещавший великого магистра во время отсутствия последнего в 1306-1307 гг., предоставил подобное дозволение Педро де Сан-Хусто (снова ему!) 20 октября 1306 года.[399] Порой, давая такое разрешение, великий магистр позволял брату также вернуться на Кипр, когда тот захочет. Так было с Педро де Сан-Хусто в 1291 году. Тибо Годен писал магистру Арагона:

Да будет известно Вашей Всеобщности (universite), что мы предоставили разрешение и дозволение возлюбленному нашему брату во Христе Педро де Сан-Хусто, предъявителю настоящих посланий, ехать в свою страну и возвращаться в земли по сю сторону моря [на Кипр] всякий раз, когда ему заблагорассудится.[400]

Беренгер Гвамир прибыл на Кипр в 1300-1301 гг., а потом еще раз в 1304 году. 20 января 1305 г. он получил от великого магистра подобное же разрешение, на которое была наложена личная восковая печать Жака де Моле.[401] Такое разрешение обычно сопровождалось предписанием тамплиерским властям соответствующей провинции Запада предоставить брату, который пожелает достичь Кипра, необходимые средства для его поездки: коней, мулов, провизию или деньги. Так было с Педро де Сан-Хусто в 1306 году.

Беренгер де Кардона, магистр Арагона и досмотрщик Испании, совершил две поездки на Кипр в то время, когда Жак де Моле был великим магистром, — в 1300-1301 и в 1306 годах.

Этапы первой достаточно хорошо известны. Он находился в Сарагосе, когда 19 апреля 1300 г. сообщил командорам своей провинции о желании великого магистра видеть его на Кипре во время большого наступления монголов (ожидаемого в то время).[402] Должно быть, он выехал в мае-июне того же года и несомненно принял участие в операциях по захвату Руада и в рейдах на Тортосу в ноябре. Он готовился уехать на Запад в феврале 1301 г.: вместе с Беренгером Гвамиром он зафрахтовал судно «Святой Николай» у Бернара Марке из Барселоны для перевозки шести рыцарей и двадцати восьми человек свиты. Но отъезд был отложен — Бернар Марке 1 марта извинился за задержку, в которой он не был виноват.[403] Беренгер де Кардона, вероятно, вернулся в Каталонию до 1 мая 1301 г.: действительно, в тот день он был в Гардени и написал Педро де Сан-Хусто, что надо срочно отправить на Кипр провизию, солонину, сыры и т. д., груз которых должно будет взять судно в Торто-се (Каталония).[404] Оставалось заплатить по счету Бернару Марке, что не обошлось без некоторых трудностей: 10 июля после возвращения Кардоны он все еще оставался должен судовладельцу 125 барселонских фунтов.[405]

Для этого противоречивого периода истории ордена Храма, когда встал вопрос о его полезности, следовало бы вернее оценить значение этих передвижений. Я считаю, что оно было большим. Доказывают ли они политическую волю — Жака де Моле — по-прежнему добиваться отвоевания Святой земли? Я также думаю, что да. Данные, почерпнутые в архивах вроде Барселонского, можно также дополнить многочисленными, но не всегда точными сведениями, разбросанными в допросных протоколах процесса.[406]

Паломники и посетители, или странноприимный Храм

Покидая Святую землю, тамплиеры позаботились перевезти на Кипр свою сокровищницу (то есть архивы, позже утраченные) и реликвии из своих капелл и церквей в Сирии и Палестине.[407] Несмотря на малоблагоприятную ситуацию, паломники все еще пытались добраться до Иерусалима. Папа запретил паломничество, потому что оно позволяло мамелюкскому султану взимать с паломников пошлину на входе в Иерусалим и храм Гроба Господня, но некоторые из них были готовы рискнуть отлучением, лишь бы посетить Святой город (как это ни парадоксально). Кипр для них очевидно был неизбежным промежуточным этапом; но остров бывал и целью паломничества, ведь здесь многие места и реликвии могли стать объектами культа. Таким образом, прием паломников оставался актуальной задачей.

Паломничество в Иерусалим иногда бывало формой покаяния, наложенного на закоренелых грешников; когда Иерусалим стал недоступен, целью подобного покаянного паломничества как церковные, так и светские суды назначали Акру, а потом Кипр. Кающийся должен был провести определенное время в Святой земле, принять участие в операциях крестоносцев и вернуться в Западную Европу с удостоверением, подтверждающим, что он добросовестно исполнил свое покаяние; это удостоверение утверждалось военными орденами Храма и Госпиталя. Такое наказание суд французского короля наложил в 1302 г. на графа Анри III Барского. Однако неизвестно, исполнил ли тот покаяние.[408] Об одном выразительном случае рассказал Жерар дю Пассаж, допрошенный во время процесса ордена Храма. Вступив в орден в 1293 г., он покинул его в 1305 г. и исповедался в заблуждениях, которые совершает орден, перед папским легатом. Тот в качестве покаяния велел ему отправиться за море, то есть на Кипр, с… госпитальерами; он был арестован королевскими агентами как раз в то время, когда готовился к отъезду![409]

Паломников, исполняющих покаяние, и паломников из набожности надо было принимать, давать им кров, содержать или лечить. Эта миссия, которая у госпитальеров была изначальной, требовала постройки странноприимного заведения в Лимасоле по образцу заведений в Иерусалиме или в Акре.

Тамплиеры, допрашиваемые относительно милосердных дел в их ордене, очень настаивали, как я говорил, что они не обязаны были оказывать гостеприимство, в отличие от госпитальеров. Поскольку, как писал Жак де Моле в памятной записке об объединении, «в основу одного положено гостеприимство, другого — военная служба».[410] Тем не менее тамплиерам все-таки гостеприимство было не чуждо, и они принимали проезжих, паломников или прочих.

В конце 1301 г. дом Лимасола и великий магистр Жак де Моле приняли именитого гостя в лице Раймунда Луллия, францисканца с Майорки, знаменитого апостола мирного миссионерства, но притом ярого сторонника крестовых походов, что, вопреки внешнему впечатлению, не противоречило одно другому.[411] Для Раймунда Луллия, написавшего трактаты о крестовом походе, последний мог быть только средством — необходимым — для политического и военного подчинения неверных, дающим возможность развернуть миссионерскую деятельность, которая позволит их обратить. Раймунд Луллий несколько раз съездит в Магриб, пытаясь там проповедовать Христа. С этой миссионерской перспективой он в 1301 г. добрался и до Кипра. Разумеется, его привлекли посулы союза с монголами и, в частности, слух о возвращении Иерусалима христианам. Он отплыл с Майорки в начале 1301 г. и прибыл в Фамагусту, но, сойдя на берег, был разочарован: Иерусалим не возвращен! Таким образом, он прожил лето на Кипре, дискутируя с представителями греческого духовенства острова: сентябрь и октябрь он провел в греческом монастыре Иоанна Златоуста. Но вскоре он заболел и вернулся в Фамагусту, а потом приехал в Лимасол, где Жак де Моле приютил его у себя во дворце. Анонимный биограф Раймунда Луллия пишет в «Vita coetanea», что, «достигнув Фамагусты, он был с радостью (hylariter) принят магистром Храма, каковой был в городе Лимасол, и проживал в его доме, пока не обрел здоровья».[412]

Поправившись, он в начале января 1302 г. поехал в Армению. Его встречу с Жаком де Моле в Фамагусте пытались объяснять тем, что он тогда вернулся из Армении;[413] но доказательства его пребывания в кипрском монастыре Иоанна Златоуста в сентябре и октябре 1301 г. неоспоримы, и на этот раз лучше предположить, что писец ошибся.

Впоследствии (в 1308 г.) Раймунд Луллий примкнул к королю Франции, но тамплиеров он не осуждал. Его дружеская встреча с великим магистром не мешала ему иметь свою точку зрения, прежде всего на объединение орденов, к идее которого он относился весьма благосклонно. Однако убедить Жака де Моле он не смог.

Последний несомненно принимал у себя во дворце в Лимасоле немало посетителей, в том числе и многих тамплиеров. В самом деле, частые приезды западных сановников, а также друзей-тамплиеров были частью метода управления, который применял великий магистр.

Управление орденом с Кипра: «стиль» Жака де Моле?

Структуры ордена Храма, описанные мной в главе 2, за два века его истории почти не изменились. Однако к 1300 г. провинции Иерусалим, Триполи и Антиохия исчезли и из восточных провинций остались только Кипр, Армения и Романия (или Греция). Поэтому Кипр, как всякая провинция, имел собственного магистра или командора. В 1307 г. им был Жак де Доммарьен; но здесь находились также центральные органы ордена и органы, выполнявшие функции его правительства. В отличие от прошлого времени и вразрез с иерархическими положениями устава[414] исчез сенешаль, и функции первого заместителя магистра исполнял великий командор, или командор земли. Финансовые функции, которые великий командор исполнял во времена, когда Жуанвиль рассказывал о крестовом походе Людовика Святого, он уступил казначею. Этим казначеем был главный казначей ордена, а не казначей парижского Храма. Во времена Жака де Моле упоминаются «командоры дворца», которые, может быть, сменили командора города Иерусалима.[415] Они также исполняли функции раздатчиков милостыни, что подчеркивает значение, придававшееся этой сфере деятельности при Жаке де Моле. Зато функции великого магистра, естественно, маршала и подмаршала, гарде-робмейстера, туркопольера, командора рыцарей, знаменосца (porte-banniere, или gonfalonier) и инфирмария не изменились.

По-прежнему обнаруживается должность командора свода; он занимался морскими делами, очень важными в конце XIII в., и проблемами снабжения, перевозок между Кипром и Западной Европой. Регулярное снабжение острова для тамплиеров и для Жака де Моле приобрело приоритетное значение. Показательно, что командор свода фигурирует среди лиц, подписавших первый известный акт нового великого магистра.[416] В ордене Госпиталя, проводившем в то время аналогичную морскую политику, этот ход развития проявился в учреждении должности адмирала, появившейся в текстах в 1299 г., первым обладателем которой был Фульк де Вилларе.[417]

Через недолгое время, в акте, заверенном 16 июня 1301 г., встречается и упоминание адмирала ордена Храма: Ламберто ди Самбучето вносит в реестр расписку, данную одним жителем Фамагусты пяти лицам из Барселоны и Прованса на сумму, представляющую собой их гарантию, что они будут служить Храму в течение двух месяцев, данную некоему «сеньору адмиралу, или капитану, или графу Храма». Мне кажется, что термин «адмирал» в данном случае не имеет другого смысла, кроме как «капитан» или «владелец» корабля.[418] В ордене Храма не было адмирала, а только командор свода. В отсутствии этой должности некоторые усматривали признак отсталости или архаичности Храма и его безразличия к сфере мореплавания. Это неправда; не перестают также повторять, что у Храма не было кораблей! Одни повторяют это за другими, не удосужившись проверить. Орден Храма — об этом забывают! — исчез в 1307-1314 гг., несомненно раньше, чем стали применять новую терминологию. Ведь тому, кого больше нет, не так легко сделать что-то новое!

Итак, во главе ордена стоял магистр, или великий магистр, или генеральный магистр; в западноевропейских актах встречается и написание — «заморский» магистр. В своих письмах Жак де Моле, как и его предшественники, никогда не титулует себя иначе, кроме как «смиренный магистр рыцарства Храма». Устав ордена Храма четко описывает «дом» магистра, то есть персонал, предоставленный в его распоряжение для выполнения его задач: персонал капеллы, то есть капеллан и клирик; служебный персонал — брат-сержант, слуга благородного происхождения, несущий его щит и копье, кузнец, сарацинский писец, он же толмач, туркопол, кухарь и два пеших слуги;[419] наконец, советники — два рыцаря-«компаньона» (socius, socii) великого магистра, всегда пребывающие при нем на любом совете или собрании, где участвует не менее пяти-шести человек.[420] Устав несколько раз упоминает о том, что в окружении магистра и вообще сановников ордена Храма находились «достойные люди дома», которые играли роль совета и к которым я еще вернусь.

Из случайного списка сановников ордена, который можно составить на основе писем Жака де Моле или допросных материалов процесса, можно заключить, что его окружение, то, что образовало его familia, или «maisnie», по составу соответствовало требованиям устава, даже если слова и названия изменялись: в 1295 г. отмечен капеллан магистра,[421] а также прево упряжи и животных (Гильом из Жи),[422] прево гарнизонов (то есть провизии и запасов, Пьер из Сафеда)[423] и слуги (Мартино Мартин, Джордже).[424] Упоминается еще два человека на службе великого магистра, функции которых точно не указаны: Жак из Ла-Рошели и Антонио из Верчелли.[425] Два человека охраняли комнату магистра: Эймон де Барбон — в течение трех лет и Понс из Вопо ореге (Бонёвра, то есть еще один бургундец!), «страж покоя великого магистра за морем в течение полугода, пока оный магистр не прибыл по сю сторону моря».[426]

В качестве socii Жака де Моле упоминаются Гильом де Барриер (Ваrrоеr) и Понс де Magnocampo (Граншан), которые в отсутствие всякого другого сановника ордена подтвердили полномочия, данные великим магистром Беренгеру де Кардоне на заключение договора об обмене Тортосы на Пеньисколу в 1294 году.[427] Или же Жоффруа Пикар, упомянутый в 1303 г. Пьером из Сафеда,[428] или тот немецкий тамплиер, граф Фридрих, который объявил себя компаньоном великого магистра.[429]

В окружении Жака де Моле неизвестен «сарацинский писец». Его не было? Он был уже не нужен на Кипре? Во всяком случае, писец-толмач Гильома де Боже, составитель хроники Тирского Тамплиера, на Кипре больше не получил обратно свою должность.

Среди сановников ордена, но часто без точного указания их функций, попадаются люди, не входящие в состав familia. Так, в 1292 г. упомянуты Бернар Немец, Рембо де Каромб и Симон (он же Эксемен) де Ленда; двое последних в дальнейшем сделают в ордене хорошую карьеру. Может быть, их надо рассматривать как «достойных людей», часто упоминаемых в документах, но редко называемых по именам? Не составляли ли здесь сановники и компаньоны магистра неофициальный совет — зародыш «монастыря» в том узком смысле слова, какой оно имело у госпитальеров? Я уже упоминал, что на форму использования слова «монастырь» (соuvent) в тамплиерских текстах 1300-х годов надо обратить особое внимание. Оно сохранило первоначальный смысл: совокупность боевых братьев ордена. Но магистерство Моле могло бы стать важным этапом в эволюции этого слова, резко прерванной актом насилия короля Франции по отношению к тамплиерам. Во многих показаниях, данных во время процесса, тамплиеры говорили, что верят: «то, что было приказано великим магистром вместе с монастырем, в ордене соблюдалось».[430] Конечно, этот термин мог бы означать капитул, но, поскольку те же допрашиваемые тамплиеры использовали и слово «капитул» в первоначальном смысле, можно допустить, что они делали различие между словами «капитул» и «монастырь».

В последующих таблицах я привожу имена сановников, которые смог собрать в документации. Эти списки неполны и, главное, слишком кратки, чтобы претендовать на что-либо, кроме того как дать общее представление о правлении Жака де Моле.

Familia Жака де Моле

Из известных членов familia (несомненно, ничтожного меньшинства) четверо — уроженцы Бургундии и Шампани (даже пятеро, если добавить капеллана, принятого в Дижоне).

Что касается главных чиновников ордена, перечисленных в таблицах, место происхождения большинства из них установить можно. Жак де Моле набирал их во всем ордене, но явное предпочтение отдавал выходцам из Бургундии и Шампани, а также из стран Арагонской короны, как показывает следующая таблица:

А именно:

Каталония-Арагон: Беренгер де Сан-Хусто, Раймон де Барбера, Эксемен (Симон) де Ленда, Дальмау де Тимор (2), Педро де Кастильон.

Португалия: Веласку Ферранди. Кастилия-Леон: Мартен де Луп (Лопес), Гильом из Оренсе.

Прованс: Рембо де Каромб (5). Тулуза: Пьер Бордан.

Бургундия: Эймон д'Уазеле (2), Бартелеми де Кин-си (2), Мартен де Ломюсс, Жак де Валь-Брюан, Пьер де Дрюи.

Шампань-Бри: Флоран де Виль, Жан де Виль, Бартелеми де Горд (2).

Иль-де-Франс: Гоше де Лианкур, Жоффруа де Шар-не, Пьер де Берси.

Нидерланды: Бодуэн де Ландрен (2), Жан де Лессин (Lisivis).

Англия: Адам де Кронвалль. Германия: Бертран Немец. Восток: Гильом де ла Тур.

Сведения, которыми я располагаю, не позволяют оценить, существовало ли строгое правило относительно срока пребывания на должности. Часто говорят о четырех годах, но замечены исключения. Тем не менее, похоже, была тенденция к тому, чтобы обладатели должностей на Западе и на Кипре меняли место службы. Эти перемещения опять-таки хорошо заметны из данных Барселонских архивов. Беренгер де Сан-Хусто, великий командор в 1292 г., прежде был магистром провинции Арагон (1283-1290), а потом станет командором Миравета (1297-1307); несколько месяцев в 1300 г. он замещал магистра Арагона.[431] Дальмау де Тимор стал командором Барбера (январь 1395–июль 1307), побывав туркополье-ром; он тоже в 1306 г. замещал магистра провинции.[432] Эксемен (Симон) де Ленда был командором Орты с 1296 по 1307 г., заместителем магистра провинции в 1296 году.[433] Есть несколько примеров и за пределами этой географической зоны: Жоффруа де Шарне, несомненно ставший гардеробмейстером ордена вскоре после приезда на Кипр, вернулся на Запад, возможно, вместе с Жаком де Моле (был назначен новый гардеробмейстер — Жан де Виль), чтобы исполнять там должность магистра или командора Нормандии.[434] Эймон д'Уазеле упоминается в разных областях Франции и в качестве командора домов ордена Храма в Бургундском графстве, прежде чем стать маршалом ордена.[435] Что касается Рембо де Каром-ба, он, похоже, всю карьеру сделал на Кипре.

Можно обнаружить также заботу о коллегиальности в управлении орденом и способность Жака де Моле делегировать полномочия. Назначать заместителя в свое отсутствие было нормальной практикой. Так великий магистр поступил в октябре 1306 г., назначив маршала Эймона д'Уазеле своим заместителем;[436] должно быть, то же самое он сделал во время первой поездки, но неизвестно, в пользу кого. В обоих случаях он приехал на Запад вместе с членами своей familia, но оставил на Кипре все свое правительство: лишь два его «компаньона» подписали акт, которым он разрешал Беренгеру де Кардоне обменять Тортосу;[437] а в 1306 г. он взял с собой только Рембо де Каромба, великого командора (еще Жоффруа де Шарне, но тот покинул свою должность гардеробмейстера).

В 1298 г., в 1300 г., а потом в 1303 г. в связи с монгольскими наступлениями на Кипр ехали многие тамплиеры. Можно полагать, что Жак де Моле послал на Запад доверенных людей, чтобы активизировать и организовать эти переезды: в 1300 г. в Париже находился Бартелеми де Горд (который еще не был туркопольером ордена),[438] а в Бургундии на Троицу того же года мог оказаться Бартелеми де Кинси, вероятно, уже маршал (если не принимать идентификацию Iп Sиго с Тиром).[439] Смена руководителей вызывалась, конечно, и обстоятельствами: умерли Гильом де ла Тур, Бартелеми де Кинси, — но эту смену диктовала и политическая воля Жака де Моле (о чем свидетельствуют каталонские и арагонские примеры); не в меньшей мере была выражена и забота о коллегиальности. Документ 1292 г., конечно, имеет исключительное значение, потому что это один из самых первых актов (если не первый) Жака де Моле как великого магистра; он рассчитан на то, чтобы в вопросе патримония ордена в Арагоне утвердить его власть и власть его команды, все члены которой подписали этот документ.

В своих поездках на Запад, когда ему приходилось принимать меры, связанные с патримонием ордена, он всегда действовал сообща с местными сановниками. Например, 9 июня 1307 г. он одобрил и утвердил дар, который один житель Астаффора сделал ордену Храма. Этот акт в первую очередь имел отношение к командору домов Аржантен и Жимбред в Аженской области; для обсуждения этого дара командор явился к Жаку де Моле, при котором находились также Гуго де Перо — досмотрщик Франции и Бернар де Рош — магистр Прованса (ему впоследствии было поручено уладить практические детали). Такие ратификации Жак де Моле использовал как орудие; данный акт датирован 9 июня 1307 г. и подписан, в частности, Джакомо да Монтекукко, командором Ломбардии и кубикулярием папы, очевидно, присутствовавшим в Пуатье.[440]

Таким образом, в отношениях с орденскими провинциями Жак де Моле выказывал реальную заботу о согласованности действий, но считал важным напоминать и о своих прерогативах.

Назначение Эксемена де Ленды магистром Арагона (8—11 сентября 1307 года)

У нас по этому назначению есть досье — к сожалению, уникальное, состоящее из семи документов. Оно демонстрирует старания Жака де Моле соблюсти форму, но при этом уладить проблемы, связанные с назначением, и вновь утвердить некоторые принципы. Жак де Моле тогда находился уже не на Кипре, а в Пуатье. Это ничего не меняет — он по-прежнему руководил своим орденом.

С 1291 г. магистром провинции Арагон был Беренгер де Кардона, с 1297 г. также досмотрщик Испании. Отношения между Жаком де Моле и Беренгером де Кардоной в основном отличало доброе согласие, даже дружба — об этом свидетельствует радость последнего, когда он встретил великого магистра в Лимасоле перед самым своим отъездом с Кипра в октябре 1306 года.[441] Это не исключило нескольких мелких проблем в 1303-1304 гг., чьи следы обнаруживаются в досье, которое я теперь изучаю. Приблизительно на Пасху 1307 г. Беренгер де Кардона вернулся домой; в конце мая 1307 г. он провел в Орте провинциальный капитул[442] и умер в ближайшие недели, до 16 июля. Жак де Моле, тогда находившийся в Пуатье, узнал о его смерти из письма короля, датированного этим днем, на которое он ответил 4 августа.[443] Король сообщал о кончине магистра Арагона и рекомендовал великому магистру кандидатуру Дальмау де Тимора; Жак де Моле хорошо знал последнего, ведь тот был на Кипре туркопольером. Однако он ответил королю, что не может уступить его желанию:

Установившийся обычай таков, что, когда умирает командор провинции, братья сей провинции, уведомив магистра о том, что случилось, по мере своего знания и совести решают, кого назначить новым руководителем. Поелику наши братья сего еще не сделали, мы не в состоянии, не выслушав их мнения, назначить нового командора.[444]

Вполне понятно: братья предлагают, магистр и капитул располагают. Мы не приписываем Жаку де Моле хитростей, но все-таки напрашивается мысль, что он воспользовался этой «традицией» лишь затем, чтобы не уступать королю Арагона; это была скорее отговорка, чем строго установленное правило.

8 сентября великий магистр принял решение; в тот день он отправил три письма: два — Эксемену де Ленде и третье — арагонским тамплиерам, сообщая им, что назначил последнего магистром Арагона.[445] Гонцы предварительно осведомили великого магистра о результатах совещаний арагонских тамплиеров; поэтому Арно де Баньюльсу, который находился в Пуатье и которого он назначил командором Гардени, было поручено вместе с братом Хилем доставить новому магистру инсигнии его должности — буллу и кошель, то есть матрицу печати провинции. Решение принадлежало именно Жаку де Моле: «Мы рассудили по своему разумению лучшего из вас сделать командором…», — писал он тому, кого повысил в должности;[446] во втором письме он уточнял полномочия, которые вручает ему, — доверенность, полную власть в некоторых делах и т.д.[447] Новый командор Гардени должен был также передать письма нескольким лицам, в том числе из королевской семьи, — одно письмо королю,[448] другое королеве Бланке, оба датированные 10 сентября: «Мы и наши братья решили наделить сим бальяжем Эсемена де Ленду».[449]

Два других послания, одно из которых было написано 10 сентября, а другое 11 сентября, опять же адресованы Эксемену де Ленде и должны были напомнить ему о некоторых принципах управления, которые якобы преступил его предшественник, и сообщить о некоторых решениях, касающихся провинции Арагон-Каталония. Письмо от 10 сентября, довольно длинное, призывало магистра следить за сохранением мира между братьями, «честно вести себя в религии» (должным образом сохранять орден), окружать себя достойными людьми и изгонять либо исправлять дурных и, наконец, поддерживать добрые отношения с королем и сеньорами страны.[450] В то же время Жак де Моле рекомендовал нового магистра и упомянутых достойных людей королю.

Далее великий магистр сообщал Ленде о некоторых решениях, касающихся государств Арагонской короны, и, в частности, о «движении», в смысле об административных перестановках в командорствах: Педро де Сан-Хусто переходил из Альфамбры в Пеньисколу, Беренгер де Ольмос — из Новильяса в Альфамбру; руководство бальяжем Тортоса (тамплиеры еще имели владения в городе и области, несмотря на обмен с королем в 1294 г.) поручалось Хилю Пересу; наконец, Гардени он передавал Арно де Баньюльсу, прежде командору Пеньисколы, тому самому, «каковой прибыл к нам». Такие назначения обычно делал магистр провинции; Жак де Моле не игнорирует этого, когда пишет ему: «И наше желание таково, дабы обо всех сих бальяжах, каковые мы даруем, вы пеклись бы так же, как если бы их даровали вы». Великий магистр пользуется должностной вакансией, чтобы вмешаться в обычную процедуру назначений командоров дома, но при этом не забывает ввести нечто вроде статьи о ненанесении ущерба.[451]

Проводя эту процедуру (имел ли он на это право? или это был акт произвола?), Жак де Моле рассчитывает уладить некоторые частные проблемы и вознаградить отдельных лиц за верность. Педро де Сан-Хусто — его друг, и он получает повышение. Беренгер де Ольмос находился в Новильясе в трудной ситуации (в чем было дело, неизвестно), и его переводят в другое место. Арно де Баньюльс, переходя из Пеньисколы в Гардени, ничего не теряет: это центральный дом провинции. Хиль Перес — это, вероятно, «монсир Хиль», о котором в письме от 8 сентября говорится, что он находится в Пуатье.

Жак де Моле напоминает о двух случаях в прошлом, когда тогдашний магистр, Беренгер де Кардона, не посчитался с его прерогативами. Моле отдал Бернардо де Тамари, уезжавшему с Кипра обратно в свою страну, ко-мандорство Рибафора (или Рибароха), но Кардона распорядился этим командорством иначе, и Жак де Моле замечает: «Нехорошо, чтобы, когда мы даем некий бальяж, наши письма не принимались во внимание».

Другой щекотливый случай, упомянутый великим магистром, — случай Педро де Кастильона. Принятый в орден в Руссильоне в 1280-е годы, тот направился на Кипр, где оставался до 1303 года. Потом он вернулся в Каталонию, и Жак де Моле просил Беренгара де Кардону дать ему командорство, чего Кардона не сделал; он «был суров» с Кастильоном, пишет великий магистр. Педро де Кастильон занимал лишь второстепенные должности — заместителя командора Миравета в Торрес-де-Сегре, доме, зависимом от Миравета, где его присутствие отмечено с марта 1303 г. по 1305 г., после того как он некоторое время прослужил заместителем командора Педро де Сан-Хусто в Амбеле, в 1303 году. Один важный документ, который его издатель Г. Финке датировал Рождеством 1304 г.[452] и к которому я еще вернусь, так как он дает сведения о центральном руководстве ордена, — это как раз письмо Педро де Кастильона, адресованное Педро де Сан-Хусто, где первый сообщает, что, проведя рождественские праздники в Миравете по приглашению правителя, он готовится вернуться в Торрес-де-Сегре. Не имея карьерных перспектив в Каталонии из-за враждебности магистра провинции, он в 1305 г. вернулся на Кипр. Тогда Жак де Моле назначил его казначеем ордена. В 1306 г. он вернулся в Каталонию как посол великого магистра. В сентябре 1307 г. Педро де Кастильон, должно быть, снова был на Кипре, потому что Жак де Моле дал ему возможность свободно выбирать, куда он хочет ехать в Каталонии, и соответственно потребовал от Эксемена де Ленды предоставить ему «что-нибудь хорошее». Из хроники Амади известно, что казначей ордена в 1307-1308 гг. находился на Кипре вместе с маршалом, гардеробмейстером и прочими. Но был ли этим казначеем все тот же Педро де Кастильон? Во всяком случае, среди тамплиеров, допрошенных на Кипре в 1310 г., он не фигурирует; но к тому времени он и не умер, потому что в 1313 г. в Каталонии вновь обнаруживается его след — он получил пенсию с доходов дома Айгуавива, опять-таки тамплиерского.[453]

Наконец — и это тема последнего письма, адресованного Эксемену де Ленде 11 сентября, — Жак де Моле просит нового магистра быть «милостивым и благосклонным к гпа^ше [дому] командора, каковой был прежде». Значит, не было spoil system [системы распределения должностей между сторонниками победившей партии (англ.)], поскольку «такое в Храме не принято». Бывших слуг своего предшественника Ленда должен был пристроить на должности.[454]

Принцип самостоятельности ордена

Досье о назначении Эксемена де Ленды показательно потому, что отражает сложность отношений между центром и периферией в ордене, а также проливает свет на представления Жака де Моле об отношениях ордена Храма с властями, в данном случае — светскими, но также и церковными. В письме от 10 сентября, адресованном Эксемену де Ленде, есть ключевая фраза, которую я поставил эпиграфом к книге, поскольку она, как мне кажется, прекрасно отражает саму основу политики Жака де Моле в качестве магистра ордена Храма. Посоветовав новому магистру Арагона сохранять добрые отношения c королем и вельможами своей провинции, он указывает, что направляет и другие письма, в том числе королю, которому «рекомендует вас и достойных людей нашего ордена». Жак де Моле оставил Эксемену де Ленде выбор, вручать это письмо королю лично или нет:

«Quar nous navons Volu ne Volons le Temple mettre en aucune servitute se non tant come Il hy affiert». [Ибо мы не хотели и не хотим, чтобы Храм был поставлен на какую- либо службу, кроме той, каковая ему надлежит.]

Храм — магистр, сановники, командоры провинций и домов — должен поддерживать добрые отношения с разными государями, не допуская посягательств на независимость или самостоятельность ордена. Назначение провинциальных магистров — один из критериев, позволяющих демонстрировать эту самостоятельность. Есть и другие: в Англии, например, — королевское разрешение на поездки тамплиерских сановников, когда их вызывает великий магистр. Отношения Жака де Моле с Эдуардом I были хорошими. Причины, вызвавшие замену Ги де Фореста на посту магистра Англии на Брайана де Джея, неизвестны, но ничто не говорит о конфликте: в 1296 г., когда старый и новый магистры, вызванные Жаком де Моле, должны были пересечь море вместе с кардиналом Альбанским, папским легатом, они получили дозволение от короля без проблем.[455] В 1304 г. Уильям де ла Мор, сменивший Брайана де Джея, который скончался в 1298 г., был приглашен великим магистром на Кипр. Король, похвалив его разумность и добродетели, рекомендовал его последнему; он дал магистру разрешение покинуть Англию, но попросил Жака де Моле быстро вернуть его обратно «руководству владений Храма под властью короля ради его чести».[456] Король также особо выделил любезные и достохвальные услуги, которые тот оказал его королевству.

Здесь ясно виден двойственный характер самой сути отношений между орденом Храма и различными властями. Тамплиеры, как и госпитальеры, служили монархам м папе. Во Франции тамплиер занимал должность королевского казначея.[457] В Англии тамплиеры тоже играли определенную роль в хранении королевской казны. Это давало королю гарантию порядка, но вместе с тем и возможность вмешиваться в дела ордена, оказывать давление. Назначение провинциальных магистров, если вернуться к этому вопросу, требовало переговоров. В случае Уильяма де ла Мора они были несложными; но обе стороны должны были поддерживать равновесие, уметь «не заходить слишком далеко», что хорошо иллюстрирует письмо Эдуарда I, адресованное не ордену Храма, а Гильому де Вилларе, магистру ордена Госпиталя, и датированное 28 августа 1299 года. Король просит его дать в ордене дом или бальяж одному рыцарю-госпитальеру, Фонтанету де Каза-Нова, «если это позволяет устав ордена». Взамен король примет во внимание «те предметы, каковые, насколько ему известно, дороги магистру».[458]

В делах такого рода надо было проявлять дипломатические способности, и Жак де Моле не был ими обделен. Достаточно посмотреть, как он разрешил щекотливую ситуацию, возникшую в 1301–1302 гг. в отношениях между королем Арагона и магистром этой провинции Беренгером де Кардоной. Разногласия между королем и магистром начались во время собрания кортесов в Лериде (имеется в виду ассамблея каталонских Штатов, сходных с Генеральными или провинциальными штатами Франции).[459] 9 апреля 1302 г. король написал Жаку де Моле, прося его сместить Беренгера де Кардону. Фактически король жаловался прежде всего на то, что великий магистр назначил последнего своим наместником в землях по сю сторону моря, находящихся под властью короны Арагона (на островах Западного Средиземноморья), не уведомив его (ввиду того оборота, который принял инцидент, можно предположить, что это должен был сделать Кардона); поскольку Моле не ответил, король 28 сентября направил второе письмо.[460] Ответ великого магистра написан в Лимасоле и датирован 15 ноября 1302 г.: успокаивая короля, Жак де Моле сообщал ему, что не может отозвать магистра Арагона, так как, «когда должность дается ad terminum [то есть на длительный срок], […] она дается с согласия нашего капитула, и до самого этого срока отбирать ее не положено»;[461] однако он потребовал от Беренгера де Кардоны извиниться. В общем, великий магистр уговаривал короля потерпеть до ближайшей смены должностей. Последний 31 января 1303 г. отправил к нему нового гонца; он сообщал, что понимает положение магистра, и ввиду того, что Кардона извинился, считает инцидент исчерпанным, предупреждая, что больше такого не должно повториться.[462]

Жак де Моле апеллировал к обычаям, к статутам ордена, лишь бы спасти самостоятельность. Ему это довольно хорошо удавалось.

Я рискнул бы добавить: кроме как во Франции. Читатель уже несомненно заметил, что я не привел ни одного примера, ни одного документа, касающегося отношений Жака де Моле с королем Франции или с французскими тамплиерскими сановниками. Тем не менее без этого дело обойтись не могло. Невозможно представить, чтобы, если между Кипром и каталонскими и арагонскими землями шла такая оживленная переписка, подобной переписки не было бы с Францией, между Моле и королем, Моле и Перо! Ни единого письма в отношениях между Моле и досмотрщиком Франции и Англии, чьим коллегой в Испании был Беренгер де Кардона. Нет никаких оснований думать, что Жак де Моле пренебрегал этим королевством. В Арагоне и Англии архивы ордена Храма были арестованы во время процесса, и если некоторые материалы впоследствии были переданы госпитальерам, вполне можно предполагать, что кое-что сохранилось и в королевских канцеляриях (кстати, тех, которыми пользуются и поныне). Что же, во Франции их намеренно уничтожили?

Во Французском королевстве надо было обеспечивать руководство провинциями Франция, Овернь, Пуату и Прованс, а также Нормандией и некоторыми важными бальяжами. Оказывал ли король давление, чтобы магистрами провинций назначали людей, верных ему? Нет никаких оснований утверждать, что Моле уступил давлению короля, назначая Жерара де Вилье во Франции, Юмбера Блана в Оверни, Жоффруа де Гонневиля (выходца из Англии) в Пуату, Бернара де Роша в Провансе или Жоффруа де Шарне в Нормандии. Всё, что можно констатировать — что Жерар де Вилье (который к тому моменту уже несомненно не был магистром Франции) и Юмбер Блан бежали, чтобы избежать ареста, что Жоффруа де Шарне был гардеробмейстером Кипра и поддержал Моле, когда тот пожертвовал собой в 1314 году. Жоффруа де Гонневиль покончил с собой, как и Перо, избежав тем самым костра. Одного только Гуго де Перо можно причислить к людям, близким к королю Франции. Его отношения с Жаком де Моле связаны с преследованиями ордена Храма, и поэтому о них я поговорю в главе 9, посвященной процессу.

8

1306

ПРОЕКТЫ И ПРОБЛЕМЫ

В конце октября или в начале ноября 1306 г. Жак де Моле покинул Кипр, чтобы больше туда не вернуться. Он откликнулся на приглашение папы, адресованное также магистру ордена Госпиталя и датированное 6 июня.[463] Это приглашение было связано с двумя вопросами: проблемой крестового похода, к которой то и дело возвращались, и проблемой объединения орденов. Понтифик просил магистров обоих орденов изложить свои мысли по тому и другому вопросу в форме памятных записок, которые они должны были отправить ему до приезда. Мы располагаем текстами обеих памятных записок Жака де Моле, а также текстом записки Фулька де Вилларе о крестовом походе (по причинам, которые мы выявим позже, маловероятно, чтобы он составил записку по вопросу объединения орденов).[464] Последний вопрос в глазах папы несомненно был приоритетным; во-первых, его решение рассматривалось как предварительное условие успеха крестового похода, но он выходил далеко за рамки этой проблемы и включал в игру все политические и религиозные силы того времени. Поэтому он был чреват серьезными последствиями для военных орденов и особенно, как мало-помалу выяснится, для ордена Храма.

Прибыв во Францию в конце 1306 или в начале 1307 г., Жак де Моле столкнулся с другой проблемой, о существовании которой, похоже, прежде совсем не знал, — проблемой слухов, ходивших о его ордене, и определенных обвинений, которые начали накапливаться против него.

Таким образом, поездка 1306-1307 гг. началась в условиях, совсем непохожих на те, которые сложились во время первой поездки. Она никак не была связана с инициативой великого магистра — она стала ответом на приглашение папы, насчет чего надо уточнить, что в этом приглашении не было ничего нелюбезного. Моле и Вилларе ехали не отчитываться! Они ехали, чтобы изложить экспертное мнение по вопросам, касавшимся их в первую голову. Потому Моле и не предпринял турне по европейским домам Храма, а остался во Франции.

Прежде чем последовать за Жаком де Моле во Францию, я изложу обе проблемы — крестового похода и объединения орденов, а также мысли, которые великий магистр сформулировал для папы по решению этих проблем. Потом придет пора рассмотреть третью проблему, самую опасную для Жака де Моле, — проблему клеветы на орден Храма.

Что за крестовый поход и с какой целью?

Памятные записки Жака де Моле и Фулька де Вилла-ре входят в число «трактатов о возвращении Святой земли» — этот жанр переживал особый расцвет с 1270-х годов. Мы эти экспедиции называем словом «крестовый поход» (crosage). К 1300 г. в зависимости от природы и цели таких «крестовых походов» для их обозначения использовали более богатый лексикон. Для крестовых походов с целью освобождения, или отвоевания, Святой земли и Иерусалима применялись прежде всего два термина: общая переправа (раssagium generale) и частная переправа (passagium particulare). Первая соответствовала большому крестовому походу под руководством церкви, в котором участвуют короли и князья Запада и их рыцарские войска, сопровождаемые более или менее многочисленными и разношерстными группами людей, которые не принимают участия в боях и которых не приглашают, но и не прогоняют. Частной переправой прежде всего назывались маленькие экспедиции, которые какой-то король, князь или более мелкий сеньор предпринимает в промежутке между большими крестовыми походами. Парадоксальным образом второй крестовый поход Людовика Святого, когда тот направился в Тунис, можно назвать «первой общей переправой», тогда как первый его поход, в котором участвовали исключительно французы, был частной переправой.[466] Цели частных переправ во второй половине XIII в. менялись: надо учитывать их хронологию и контекст и различать период до 1291 г., когда часть латинской «Святой земли», пусть урезанная, сохранялась, и период после 1291 г., когда, как накануне первого крестового похода, уже надо было «освобождать», завоевывать Иерусалим. Содержание трактатов о крестовом походе, написанных до и после этой даты, различается.

Для периода до 1291 г. известны прежде всего проекты представленные папе Григорию X на Втором Лионском соборе 1274 года. Они принадлежат клирикам (Гумберт Римский, Вильгельм Триполитанскии и т.д.), потому что мирянам предлагали представлять свои мнения устно. Авторы всех проектов высказывались за частную переправу и отвергали общую как неэффективную Понятие частной переправы уточнялось. За образец принимали то, что я назову «вариантом Людовика Святого», то есть отправку постоянных войск наподобие «французского полка», оставленного королем Франции в Акре после отъезда в 1254 г. и находившегося в Святой земле еще в 1274 году. Ставилась задача защищать то, что еще оставалось, и по возможности отвоевывать территории. Поэтому вариант частной переправы при новом содержании выглядел лучше всего приспособленным к реальности. Тем не менее папа не посчитался с этими мнениями и начал организацию общей переправы. Его смерть в 1276 г. прервала эти приготовления.

После 1291 г. контекст радикально изменился, потому что Святой земли больше не было, кроме Кипра и Киликийской Армении. Крепости, прежде принадлежавшие христианам, надо было отвоевывать одну за другой, и, хотя Кипр и Армения еще представляли собой небесполезные базы, теперь, чтобы снова закрепиться на сирийско-палестинском побережье, потребовались бы огромные военные усилия.

Тогда расплодились трактаты о крестовом походе, авторы которых с большим или меньшим реализмом предлагали комбинацию обоих видов переправы — частной и общей. Самым ранним и, на мой взгляд, самым близким к проектам Вилларе (прежде всего) и Моле был проект короля Карла II Сицилийского, датированный 1292 или 1293 годом.[467] Можно предположить, что Жак де Моле был знаком с этой идеей и обсуждал ее с королем, когда встречался с ним в Неаполе в 1294 и 1295 годах. Существовали и другие трактаты, прежде всего три сочинения Раймунда Луллия, который был пламенным сторонником миссионерства и обращения словом, но по опыту знал, что в странах ислама невозможно проповедовать учение Христа, не подчинив предварительно мусульман в политическом и военном отношении. В 1292 г. он написал «Письмо верховному понтифику о возвращении Святой земли», присовокупив его к «Трактату о способе обращать неверных», иначе называемому «Lo passage»; его самый важный текст, «Liber de fine» [Книга конца (лат.)], датируется 1305 годом; наконец, в 1309 г. он опубликовал «Книгу о приобретении Святой земли». Хетум из Корикоса, армянский историк, с которым читатель уже знаком, сделал трактатом о крестовом походе четвертую часть своего «Цвета историй Восточной земли», представив ее папе Клименту V в Пуатье в 1307 г., в то самое время, когда в римской курии обсуждали трактаты Жака де Моле и Фулька де Вилларе.[468] Два проекта (фактически две версии одного и того же проекта), датируемые по-разному, но около 1300 г., приписываются Оттону де Грансону.[469]

Не вникая в детали этих предложений, можно отметить, что все они в разной степени учитывают два момента: превосходство христиан на море и сочетание частной и общей переправ. Морское превосходство следует использовать в двух формах: организовать блокаду Египта и помешать «дурным христианам» (купцам) торговать с неверными; защитить Кипр и Армению. Частная переправа сводится к проведению предварительных операций, смысл которых — тревожить противника с целью измотать его, а также к созданию плацдарма для проведения общей переправы. Последняя должна дать возможность фронтального удара по противнику (в большей части проектов целью назначается Египет). Что касается Кипра и Армении — это тыловые базы, место сбора христианской армии.

Проект Фулька де Вилларе оказывается ближе к этой модели, чем проект Жака де Моле. Однако я думаю, что их различия преувеличивают, в недостаточной мере проанализировав контекст и хронологию.[470]

Фульк де Вилларе, советуя папе проявлять осторожность, чтобы избежать просчетов, какие делались уже больше века, берет за образец первый крестовый поход, во главе которого стояли религиозный и военный вожди. На папу возлагается задача провозгласить и проповедовать крестовый поход, причем он должен назначить на подготовку достаточно короткий срок, чтобы энтузиазм не успел угаснуть. В то же время надо собрать деньги и подготовить корабли. Уже теперь следует снаряжать флот, который вместе с флотами Кипра и военных орденов обеспечит блокаду Египта. Задача другого, более крупного флота (пятьдесят кораблей, в том числе «юис-сье» для перевозки лошадей) будет состоять в том, чтобы тревожить противника. Далее последует набор воинов для общей переправы: Фульк де Вилларе рассчитывал на участие оплачиваемых наемников наряду с крестоносцами-добровольцами и братьями военных орденов. Цель этой общей переправы будет объявлена в последний момент. Наконец памятная записка переходит к перечню разных финансовых средств, которые следует использовать: десятина, пожертвования в церквах на крестовый поход, индульгенции и выполнение обетов. Естественно, крестоносцы будут под защитой и покровительством церкви.

Трактат Жака де Моле по значению почти сопоставим с трактатом Фулька де Вилларе, но имеет другую структуру.[471] Магистр ордена Храма не предпринимает лишних предосторожностей и с порога отвергает идею частной переправы (он говорит о «малой переправе»), показывая ее бесполезность: маленькая армия, если ее быстро не поддержать, будет уничтожена мамелюками. Он также отказывается от идеи использования Армении в качестве исходного рубежа: армянская поддержка слишком слаба, средств там недостаточно, к тому же в качестве бойцов и союзников армяне вызывают мало доверия.[472] Таким образом, Жак де Моле предлагает провести общую переправу с участием всех государей Запада под руководством папы. Он предусматривает средства для этого — корабли, предоставленные итальянскими республиками (большие круглые суда, лучше приспособленные для перевозки людей и снаряжения, чем галеры); он предполагает, что в походе примут участие от 12 до 15 тысяч рыцарей и 5 тысяч пехотинцев. Идеальную тыловую базу представляет собой Кипр. Оттуда «большая переправа» направится к цели, которая держится под секретом и о которой Жак де Моле сообщит папе устно. Наконец, в качестве ближайшей меры он просит папу как можно скорей, в течение зимы, чтобы весной они были готовы, снарядить десять галер, задачей которых будет защищать Кипр и блокировать сарацинские страны. Моле обязуется оплатить эти галеры. Магистр просит папу строго наказывать христиан, которые торгуют с сарацинами и не колеблясь поставляют им все элементы галер («сборные изделия», как сказали бы мы) и оружие. Имеются в виду Венеция, Пиза и Генуя. Тем не менее, чтобы фрахтовать большие транспортные суда, обращаться придется к ним.

На этой памятной записке лежит явственный отпечаток личного опыта Жака де Моле, не раз сообщающего о том, что он знает и что сделал. Он узнал от агентов итальянских торговых компаний о изрядных доходах, которые султан Каира извлекает из торговли с христианскими купцами в Александрии и в других портах. Он выяснил, сколь большие армии могут мобилизовать мамелюки, и поэтому знал, насколько мощным должен быть ответный удар христиан (в отношении цифровых данных он ссылался на крестовый поход Людовика Святого). Он знал, где слабые места у врага и где лучше не высаживаться.

Опыт, который получил великий магистр, — может быть, в Армении в 1299 г., на Руаде в 1300-1302 гг., несомненно объясняет его нежелание иметь дело с Арменией как целью малой переправы и с самой малой переправой. В 1301-1302 гг. на Руаде тамплиеры оказались в ситуации малой переправы, и мы видели, что они не вели себя пассивно: они тревожили противника и совершали рейды, какие в своей памятной записке предлагал Фульк де Вилларе. Но ведь на Руаде ждали удобного случая — наступления монголов. В конечном счете оно не состоялось, и к тамплиерам нагрянули мамелюки!

Этот аргумент можно развить: в глазах Жака де Моле малая переправа имела бы смысл, а Армения представляла интерес только в рамках стратегии союза с монголами. А ведь в 1306 г, когда он писал эту записку, даже если в 1307 г. в Пуатье прибыло монгольское посольство, стратегия союза с монголами уже умерла. Жак де Моле, один из главных ее проводников в 1299-1303 гг., составил акт о ее кончине.

Магистр ордена Госпиталя Фульк де Вилларе в меньшей степени, чем Моле, лично участвовал в драмах 1300-1302 годов. Если сравнить его проект с проектом Моле, можно отметить, что в нем больше конкретики; но это, может быть, объясняется тем, что магистр ордена Храма больше рассчитывал сказать папе устно, а памятную записку рассматривал как рабочую основу. Главное различие состоит в том, что Моле отвергал частную переправу, а Вилларе, напротив, указывал для нее конкретные цели. Впрочем, то, что описывает последний, довольно хорошо соответствует тому, что делали христианские корабли в июле-августе 1300 г., когда они разоряли берега Египта и Сирии-Палестины, или когда христиане, выступив с Руада, дней на двадцать захватили район Тортосы. Кстати, эти операции продолжались и после эпизода с Руадом.

Можно задаться вопросом: не имеется ли в виду здесь деятельность, скажем так, рутинная, которую надлежало вести военным орденам и которая не имеет отношения к проекту крестового похода как такового. Поэтому различие между обоими проектами мне не кажется столь большим, как часто утверждают. Точки соприкосновения по меньшей мере столь же очевидны. Проект Фулька де Вилларе — так же, как и у Жака де Моле, проект общей переправы. Жак де Моле перескакивал этап частной переправы, и то наполовину: ведь ничто не мешало маленькому галерному флоту, выделенному для блокады Египта, проводить рейды. Авторы обоих проектов убеждены, что превосходство на море гарантировано и что его удастся использовать, в чем согласны оба магистра; нужна постоянная флотилия — ив этом разногласий между ними нет. Кроме одного пункта: Фульк де Вилларе отделяет флот, необходимый для блокады, от флота, используемого для частной переправы.

Обе памятных записки не датированы. Историки предложили достаточно произвольные даты: для проекта Вилларе — 1305 г., что слишком рано. Мне кажется наиболее простым и наиболее логичным датировать эти проекты, исходя из просьбы Климента V, то есть летом 1306 г., периодом до отъезда обоих магистров на Запад.[473]

Таким образом, проблема крестового похода поставлена ими в достаточно традиционных границах; они это сделали, потому что их попросили. Впоследствии, когда начался процесс против ордена Храма, Климент V и Фульк де Вилларе организовали частную переправу, замаскированной целью которой была поддержка госпитальеров в завоевании Родоса; для этого госпитальеры даже составили проект.[474] В нем использованы некоторые аспекты той части трактата магистра ордена Госпиталя, которая посвящена частной переправе, но это самостоятельный проект — он не входит в общую переправу как составная часть.[475]

Объединение орденов

Эта тема, должно быть, еще в большей степени, чем тема крестового похода, была поводом для встречи папы с магистрами орденов. Можно сказать, что вопрос, который затрагивали с 1270-х годов, теперь назрел. Как и в отношении крестового похода, папа затребовал письменное мнение обоих магистров, но мы располагаем только мнением Жака де Моле.[476] Прежде чем его рассматривать, я напомню об истории проекта.

В 1250-1270-е годы соперничество, и часто острое, между орденами иногда выливалось в открытый конфликт, как в ходе войны святого Саввы в Акре;[477] но в тот же период ордены пытались также разработать процедуру улаживания этих конфликтов. Их разногласия, получив известность на Западе, испортили их имидж; тяжелые поражения, понесенные во время наступления Бейбарса с 1265 по 1271 гг., были отнесены на счет этого соперничества. Какая важность, что в глазах историка это во многом неверно, — главное, что так воспринимали ситуацию современники. В этом контексте идея объединения орденов, казалось, сулит возможность прекратить их раздоры и придать бо'льшую эффективность их деятельности в той мере, в какой, несмотря ни на что, за ними признавали определенную пользу. Вопрос был открыто поставлен на Втором Лионском соборе в 1274 г. — соборе, где обсуждали и идею крестового похода. Небезразлично отметить, что в этом соборе участвовал и великий магистр Гильом де Боже и что тамплиеры выступили в защиту своего ордена, подвергшегося упрекам, в частности, за то, что он недостаточно посвящает себя милосердию. Естественно, что в этом плане орден Храма не мог соперничать с орденом Госпиталя, создававшимся как милосердный.[478]

На Лионском соборе дискуссия об объединении внезапно оборвалась. Неизвестно, произвели ли эффект доводы ордена Храма в свою защиту. Зато известно, что Гильом де Боже обменялся несколькими едкими репликами с королем Арагона Хайме I. Что бы на этот счет ни утверждали, никаких следов вмешательства этого короля в борьбу вокруг объединения орденов нет.

После падения Акры этот вопрос вышел на первый план. Конечно, храбрость ее последних защитников из числа тамплиеров и госпитальеров была известна, но это ничего не меняло в сути проблемы — некоторые считали, что ответственность за поражение несут ордены. Активно занимаясь подготовкой крестового похода, папа Николай IV вернулся к проекту объединения. Буллой «Оига шиш», обнародованной 15 августа 1291 г., он потребовал от архиепископов, чтобы те, «собравшись со своими викарными епископами на поместные соборы, обсудили вопрос объединения тамплиеров и госпитальеров и дали апостолическому престолу знать о результатах своих совещаний».[479] Он объявил, что ждет ответа ко 2 февраля 1292 года.

Известны ответы некоторых из этих соборов — Миланского от 26 ноября 1291 г.,[480] Зальцбургского, который одобрил слияние и распространил эту идею на Тевтонский орден, предложив, кстати, поручить руководство крестовым походом Эдуарду I Английскому.[481]

Публицисты тоже набросились на этот вопрос и высказывали свои мнения: Раймунд Луллий, рассуждая о крестовом походе, предложил слить вместе все ордены, включая испанские и тевтонские. Жак де Моле не мог не обсудить этой темы во время поездки на Запад — например, с королем Карлом II Неаполитанским, автором трактата о крестовом походе, где тот высказался в пользу объединения орденов (всех, военных и странноприимных); говорил он об этом и с папой Бонифацием VIII в Риме в 1295 году. В памятной записке об объединении он напомнил основные моменты истории споров — Второй Лионский собор, буллу Николая IV и наконец заключил, что Бонифаций VIII «говорил об этом вопросе несколько раз и, приняв во внимание всё, полностью прекратил это дело, как вы можете узнать у некоторых кардиналов, бывших при нем в то время».[482] У Бонифация VIII несомненно были свои резоны отложить решение на более позднее время. Не вызывает сомнения, что Жак де Моле в то время упирался изо всех сил.

При Николае IV этот проект выдвигало прежде всего белое духовенство. Кстати, папа обращался к епископам, а ведь они с давних пор протестовали против привилегий — чрезмерных, на их взгляд, — военно-монашеских орденов. В последнее десятилетие XIII в. и в начале XIV в. ситуация изменилась: вопрос объединения, тесно связанный с вопросом крестового похода, был снова поднят некоторыми светскими властями, но в политическом отношении изменил первоначальный смысл.

Карл II Неаполитанский, как я говорил, желал объединения; но во главе того объединенного ордена, о котором мечтал, он ставил короля или королевского сына, чтобы тот стал королем отвоеванного Иерусалима. Этого короля или королевского сына не стоило искать далеко — им мог стать его сын Роберт или же выходец из французских Капетингов, Филипп Красивый. При французском дворе свой проект крестового похода разработал Пьер Дюбуа, адвокат; он принял эстафету от Раймунда Луллия. После 1305 г. король Франции был вдовцом и отцом троих сыновей. Идея сделать короля или одного из его сыновей великим магистром ордена приобретала все больше популярности. В таком случае есть все основания думать, что объединенный орден послужил бы для достижения иных целей, чем крестовый поход и отвоевание земель, пусть даже их официально провозглашали в окружении Филиппа Красивого.

Жак де Моле в памятной записке, которую он адресовал папе в 1306 г., категорически отвергал идею слияния орденов. Чтобы понять его позицию, его памятную записку надо соотнести как с исторической традицией, так и с изменчивым — и изменившимся — контекстом последних лет. Аргументация Моле, как мы увидим, слаба; великий магистр занимал оборонительную позицию, как и его предшественник Гильом де Боже в 1274 году.

Для начала Жак де Моле вспомнил исторических предшественников — от участников Второго Лионского собора до Бонифация VIII. Потом он привел доводы против объединения: оба ордена — старинные; опасно заставлять тех, кто избрал один орден, вливаться в то, что станет другим. Соперничество между обеими организациями благотворно — оно способствует дарениям, подаче милостыни, принятию обязательств, энтузиазму в сражениях; оно продолжится и в едином ордене, но будет его разъедать. Устав объединенного ордена неизбежно станет компромиссным между уставом строгим (Храма) и нестрогим (Госпиталя); будут уничтожены дома, капеллы; две иерархии уступят место одной, что вызовет у некоторых озлобление и недовольство (нельзя не подумать, что Жак де Моле опасался за свое место!). Завершая рассуждение, магистр Храма приводит пример, на его взгляд — положительный, здорового соревнования между двумя крупными нищенствующими орденами, доминиканским и францисканским, а также использования военными вождями латинского Востока орденов Храма и Госпиталя в качестве авангарда и арьергарда во время сражений в Святой земле.

Далее Жак де Моле выдвигает некоторые аргументы в пользу объединения. И миряне, и белое духовенство критикуют и подвергают нападкам ордены; патримоний последних сокращается или терпит ущерб. Единый орден будет «столь силен и столь могуч, что сможет защитить свои права от кого угодно». Объединение приведет к сокращению расходов на деятельность. Это всё, и этого очень мало, чтобы согласиться на такое слияние. Тем не менее Жак де Моле не хлопает дверью. Он заканчивает памятную записку уверением, что он и его орден готовы и всегда будут готовы дать папе совет и сообщить ему свое мнение. И пусть папа делает, что захочет, — фраза несколько грубоватая!

Очевидно, что над соображениями «за» и «против», выдвинутыми Жаком де Моле, можно посмеяться. Они не очень веские, даже если некоторые его доводы, основанные на опыте, не стоит отвергать с порога. Вопрос не в этом. Здесь Жак де Моле ведет (правда, к крестовому походу это не относится) арьергардный бой. Он знает, что слияние неизбежно; он отвергает его по причинам, которые приводит и которые выглядят довольно малоубедительно, но еще и по причинам, которые не может назвать.

Первая причина состоит в том, что объединенный орден по уставу, функциям, образу жизни будет ближе к Госпиталю, чем к Храму. Показательны рассуждения, посвященные практике милосердия, которую надо отличать от практики приема странников, свойственной ордену Госпиталя. Храм упрекают, что он не подает милостыни (что неправда); ему предлагают объединиться с орденом, для которого милосердие, внимание к бедным и забота о них — будь они паломниками или нет — представляют собой изначальный смысл существования, который сохраняется и до сих пор, тогда как Храм был основан ради «воинской службы». Конечно, при слиянии он утратит свою идентичность.

Вторая причина откровенно скандальна. В контексте 1305-1306 гг. было очевидно, что новый объединенный орден утратит всякую самостоятельность, что он попадет под башмак короля Франции. При слиянии Храм исчезал в двух смыслах: как явление и как самостоятельная единица. Объединенный орден, как бы его ни назвали, станет вариацией ордена Госпиталя; им прямо или косвенно будет руководить король Франции. Добавим, что в таком случае ему не будет никакого дела до Святой земли. Хоть Филипп Красивый и был внуком Людовика Святого, это ничего не меняло — на крестовый поход ему было наплевать. Поэтому объединение орденов становилось ходом в борьбе между французской королевской властью и папством. Хватило бы у папства средств, силы характера, чтобы сохранить опеку над объединенным орденом и пресечь связанные с последним амбиции короля? Возможно, Жак де Моле проявлял чрезмерный пессимизм в отношении контроля над новым орденом. Игра была еще не кончена.

Для этого периода истории можно понять непримиримость Моле… и молчание Вилларе. Конечно, последний не писал записки об объединении орденов: он не хотел связывать себя каким-либо текстом в момент, когда, предприняв завоевание Родоса, надеялся получить средства, которые при папской поддержке позволят ему противостоять амбициям французского короля, и ожидал выгод от объединения орденов. Летом 1306 г. Жак де Моле не мог знать всего. Мы не рассматриваем Родос как место, завоеванное госпитальерами, — его им еще только обещали. Поэтому понятно, что, предвидя худшее, Моле замыкался в высокомерном отказе. Но, заняв непримиримую позицию, он отталкивал от себя короля Франции и не помогал папе бороться с амбициями этого короля. Климент V, конечно, хотел объединения орденов, но мы не сомневаемся: каким бы слабым он ни был или ни считался, появления объединенного ордена под пятой Филиппа Красивого ему было не нужно.

Разработка и обсуждение

Теперь рассмотрим вопрос, как запрашивались и писались эти памятные записки и как они были переданы адресату — папе Клименту V.

Жак де Моле и Фульк де Вилларе были — выразимся официально — приглашены папой 6 июня 1306 года. Но на самом деле проект объединения орденов вокруг папы существовал и раньше. Новые сведения найдены опять-таки в архивах Арагонской короны. 26 и 27 января 1306 г. Жак де Моле написал два письма, одно — своему другу Педро де Сан-Хусто, второе — королю Хайме II . Он сообщил им, что отправил послом в Арагон Педро де Кастильона, казначея ордена. Это был катадонец, о котором я уже говорил, что он занимал ряд второстепенных постов в командорствах ордена Храма в этой провинции;[483] ему было поручено обсудить дела дрма. В письме Педро де Сан-Хусто великий магистр добавляет, что он вспомнил: «Ранее мы велели Вам лично прибыть в монастырь при ближайшей переправе [то есть весной]». Но, пишет он, «в сем случае мы хотим оказать Вам особую милость и предоставляем на Ваше усмотрение выбор, ехать или оставаться» (Педро де Сан-Хусто предпочтет ехать на Кипр). Таким образом, капитул предполагался довольно важный, коль скоро великий магистр уведомлял о нем некоторых командоров Западной Европы, а не только магистров провинций. В марте того же года магистр провинции Арагон Беренгер де Кардона информировал Арно де Баньюльса, командора Пеньисколы, что получил письмо от «сеньора заморского магистра», где тот дает знать, что, «по причине письма папы об общей переправе», требует от Кардоны прибыть в августе на Кипр для совещания.[484] В другом письме тому же Арно де Баньюльсу Беренгер де Кардона сообщает, что должен ехать на Кипр в сопровождении двух других братьев и слуги командора Миравета.[485]

А 20 июня 1306 г. Педро де Кастильон, посол великого магистра в Арагоне, передавал Педро де Сан-Хусто, который еще не уехал, новые важные сведения:

Мы сообщаем Вам, сеньор: сеньор магистр сей земли [Беренгер де Кардона] получил нести из римской курии [из Пуатье], что досмотрщик Франции и командор Португалии, по повелению папы […], на ближайший День всех святых прибудут к нему и что они не должны ни ехать на Кипр, ни что-либо туда посылать. Великий магистр на означенный день приглашен к папе. И еще знайте, что оный командор Арагона получит сие повеление в некие дни означенного года. Великий магистр Госпиталя, прочие командоры означенного ордена, как и прочие ордены, имеющие владения, получили или получат таковое повеление, объясняемое тем, что следует обсудить объединение орденов.[486]

Таким образом, Педро де Кастильон знал о письме папы от 6 июня, созывавшем обоих великих магистров и других командоров в Пуатье на ближайший День всех святых или последующие две недели.

Значит, Жак де Моле, прежде чем получил это письмо, уже пригласил главных сановников своего ордена на Западе приехать на Кипр в августе. Папское приглашение на 6 июня составляло, таким образом, часть процедуры, уже начатой папой (причем, вероятно, начиная с его коронации в ноябре 1305 г.), — процедуры, о которой Моле знал, поскольку, исходя из полученных сведений, организовал совещание сановников своего ордена. Письмо папы уточняло место встречи (Пуатье) и дату (День всех святых), но вынуждало Моле отказаться от совещания, которое он рассчитывал провести в августе, до встречи с Климентом V. Очевидно, на этих совещаниях предполагалось выработать и записать позицию ордена Храма по обоим обсуждаемым вопросам — крестового похода и объединения орденов. В послании, датированном 15 ноября 1306 г., Климент V напоминает Гуго де Перо, что потребовал от него отказаться от поездки на Кипр, чтобы послужить Святому престолу.[487] Зато как Беренгер де Кардона, так и Педро де Сан-Хусто до острова добрались. Они не могли не получить информации о последних перипетиях; значит, они сами решили ехать; впрочем, сомнительно, чтобы папа передавал им какой-либо приказ того или иного содержания. У Климента V с ними не было настолько тесных связей, как с Гуго де Перо.

Следовательно, обе памятных записки Жака де Моле были написаны на Кипре вместе с присутствовавшими чиновниками ордена и «достойными людьми».

Возникает вопрос, каким образом эти памятные записки дошли до папы. Разные историки предлагают одну дату — декабрь 1306 г. и в качестве посредника — Юм-бера Блана, магистра Оверни и Лимузена.[488] Последнее утверждение не имеет никаких оснований, тогда как дата представляется вероятной. Имя Юмбера Блана с этой историей связали, произвольно соединив уже упомянутое письмо от 6 июня с набором из трех других писем понтифика, датированных 13 июня и имевших отношение к магистру Оверни. В этих трех письмах есть одинаковые части: первая, где содержится обращение к королям, князьям, епископам и клирикам, рекомендует им Юмбера Блана и Пьера де Лангра, гражданина Марселя, представленного как «адмирал галер, посланных на помощь Святой земле», и просит споспешествовать их предприятию по оказанию помощи латинским государствам; две других части касаются двух этих персонажей — поскольку они решили бороться с неверными и с нечестивыми христианами, которые торгуют с таковыми, им будет дозволено атаковать корабли последних и грабить их; кроме того, папа также предоставлял им привилегию брать на борт священника, правомочного исповедовать взятых в плен дурных христиан и отпускать им грехи, естественно, если те покаются.[489]

История с этой затеей по-прежнему интригует. Надо ли видеть в ней личную инициативу двух этих людей? Или же ее следует связать с проектом крестового похода, который предложил Жак де Моле?

Можно предположить, что это была инициатива на месте, поддержанная папой. В таком случае речь шла о каперстве, а не о простом пиратстве, под покровительством Святого престола и при поддержке суверенов Запада.[490] Однако трудно представить, чтобы магистр ордена Храма был не в курсе столь важной инициативы провинциального магистра в то время, когда сам готовил план крестового похода.

Нужно ли связывать эту инициативу с тем, что писал Жак де Моле в своей памятной записке о крестовом походе? Приведу одну фразу из этого текста, имеющую несколько темный смысл:

Также я считаю нужным и весьма одобряю, если Вы снарядите десять галер, как можно скорее […], с тем, чтобы они могли оборонять Кипрское королевство и охранять море, и тем самым противодействовать тому, чтобы дурные христиане могли снабжать сарацин; […] что до необходимых денег, я предоставлю их секретно, если Вам угодно, как я сочту уместным[491]

Если, как мы только что видели, подготовка к встрече с папой началась весной 1306 г. и даже раньше, не исключено, что какие-то конкретные приготовления могли произойти до того, как их ясно опишут. Жак де Моле в памятной записке просил зафрахтовать корабли зимой 1306 г., чтобы следующей весной они уже могли действовать. Инициатива Юмбера Блана — Пьера де Лангра, отраженная в папских письмах от 13 июня 1306 г., могла входить в состав этого плана. Идея создания маленького флота для блокады Египта стала, как мы видели, общим местом и встречалась в то время во всех трактатах о крестовом походе, какие бы решения ни предлагались. С марта 1306 г. тамплиерам было известно, что ведется серьезная подготовка проекта крестового похода; можно было, не дожидаясь его оформления, заняться организацией некоторых его практических аспектов.

Да простят мне это отступление, и я вернусь к своему первоначальному утверждению, чтобы заключить: в содержании трех писем, проанализированных выше, ничто не позволяет сделать вывод, что памятные записки Жака де Моле папе передал Юмбер Блан. Гонец магистра выехал до него. Записки на Запад вполне мог доставить гонец; возможно, они были отправлены раньше, чтобы дошли до декабря, или магистр просто-напросто привез их сам.

Итак, в октябре Жак де Моле готовился отплыть во Францию. За исключением Рембо де Каромба, великого командора, он оставлял все руководство ордена на месте и назначал маршала Эймона д'Уазеле наместником на время своего отсутствия. Когда это было? Раньше 20 октября: в письме, датируемом этим днем (имеется в виду разрешение Педро де Сан-Хусто вернуться в свою страну), Эймон д'Уазеле подписывается как носитель этого титула.[492] Такое было обычной практикой как на центральном, так и на провинциальном уровне. Но этот факт не дает нам даты отъезда Жака де Моле.

Дорогу нам укажет Беренгер де Кардона. Ненадолго последуем за ним. Он выехал на Кипр после 10 августа 1306 г. — несомненно позже, чем собирался.[493] Высадился на острове в Фамагусте до 8 октября — даты, когда он прибыл в Лимасол. Встретился с магистром (Жаком де Моле), который готовился ехать на Запад. Провел с ним три дня, и магистр уехал. Поскольку на Кипре Беренгеру делать было больше нечего, он в свою очередь решил уехать. Но, когда он должен был отплыть из Фамагусты, он заболел четырехдневной лихорадкой, отложил отъезд, вернулся в Лимасол, стал лечиться и выздоровел. Тогда он отплыл, но уже зимой, и его судно зазимует в Кандии на Крите. Это оттуда он написал своим каталонским братьям, что покинет Кандию в марте 1307 г. и надеется достичь Барселоны до Пасхи.[494] Так и случится.

Итак, Жак де Моле уехал после 11 октября и до 20 (даты первого известного акта, где Эймон д'Уазеле фигурирует как исполняющий обязанности великого магистра). Это позволяло ему прибыть во Францию к середине ноября, но никак не ко Дню всех святых. Фульк де Вилларе выехал еще позже, ведь он провел капитул своего ордена в Лимасоле 3 ноября.

В момент отъезда Жак де Моле не мог знать, что назначенная в Пуатье встреча переносится на неопределенный срок: ведь в конце августа папа заболел и отложил все аудиенции. Об этом тот сообщал в разных письмах, еще 5 ноября.[495] Жак де Моле об этом узнал, высадившись в Провансе.

Покидая Кипр, великий магистр мог надеяться, что к вопросу крестового похода подойдут серьезно, и по-прежнему думать, что объединение не состоится, если он выступит против. Что несомненно было фатально ошибочным суждением, к тому же, приехав во Францию, он столкнется с проблемой, которой не предвидел, — проблемой слухов о своем ордене. Они опасно ослабляли его позицию и создавали прямую угрозу существованию ордена Храма безотносительно к вопросу объединения.

9

1307

В СЕТЯХ КОРОЛЯ ФРАНЦИИ

Жак де Моле приехал в ноябре или декабре 1306 г., вероятнее всего — в Марсель. В этом порту, не принадлежавшем Французскому королевству, с давних пор была создана тамплиерская инфраструктура с магистром переправы, контролировавшим все перевозки людей, имущества и денег на Восток. Марсель был главным портом приписки тамплиерских судов в Западном Средиземноморье. В тот момент Моле, должно быть, узнал, что не сможет встретиться с папой в Пуатье. Великий магистр ордена Госпиталя приехал позже, возможно, только в начале января. Король Англии Эдуард I в письме от 8 февраля 1307 г. сообщал последнему, что разрешил великому приору Госпиталя в Англии Уильяму де Тоталу пересечь море, чтобы «представиться Вам при римском дворе [в Пуатье]».[496] Таким образом, Эдуард I полагал, что Вилларе мог в то время находиться в Пуатье; но так ли это было на самом деле? Сомнительно, если учесть перенос свидания с папой на более позднее время, тем более что в апреле Вилларе мог быть в Неаполе.[497] Таким образом, о местонахождении Вилларе можно только догадываться, а о Моле ничего не известно!

Папа объявил о переносе своих аудиенций в январе 1307 г.; можно полагать, это он взял на себя инициативу предложить в качестве новой даты собрания май того же года.

Никто не знает, что делал Моле в период с декабря 1306 г. по май 1307 года. Капитул ордена Храма вроде как собрался в Париже на Сретение (2 февраля 1307 года). Согласно Понсару де Жизи, допрошенному во время процесса, там председательствовал Гуго де Перо; присутствовал ли Жак де Моле? Свидетельство Понсара де Жизи не позволяет ни утверждать, ни отрицать этого; и даже дата указана не очень ясно, делая 1307 год гипотетическим.[498] Нет также следов поездки великого магистра по командорствам тамплиерских провинций Французского королевства в связи, например, с церемонией приема в орден; если бы он на какой-то присутствовал, этот факт бы отметили в показаниях. Ни одна хроника того времени не говорит о его вероятных перемещениях. Не факт, что Жак де Моле намеревался во время второй поездки совершить турне с целью контроля или инспекции; во всяком случае, делать этого после встречи с папой он не планировал — в письме, адресованном великому магистру и датированном 23 мая 1307 г., Пе-дро де Сан-Хусто к сообщению о своем намерении ехать в Кастилию и в Португалию, где возникли некоторые проблемы, добавляет информацию, полученную им из писем братьев в двух этих королевствах.[499] Короче говоря, что он делал в то время, неизвестно. Вот только не может быть, чтобы сразу по прибытии во Францию его не осведомили о слухах, ходящих об ордене.

Слухи

Итак, Жак де Моле обнаружил проблему, с которой не ожидал столкнуться. В самом деле, слухи об ордене заходили гораздо дальше критики, которой издавна подвергали не только тамплиеров, но и госпитальеров и прочие военные ордены, и даже всю совокупность монашеских орденов в целом:[500] их упрекали за гордыню, высокомерие, скупость, отсутствие милосердных действий (у тамплиеров). Если верить показанию одного участника процесса, не тамплиера, Жак де Моле узнал об угрозах, нависших над его орденом, из писем магистра переправы в Марселе. Один клирик из Лионского диоцеза, Этьен де Нейрак, давая 27 января 1311 г. в Париже показания папской комиссии, утверждал, что во время ареста тамплиеров в Лионе (13 октября, как и во всем королевстве) с ними был арестован один белый клирик, у которого королевская полиция нашла две пары запечатанных писем, исходивших от магистра переправы в Марселе.[501] В первых письмах магистр переправы сообщал великому магистру, что орден и братья подвергаются тяжким обвинениям со стороны короля и папы; он просил Моле остерегаться и вести себя с королем так, чтобы добиться благосклонности в отношении ордена Храма! Вторые письма были направлены против рыцарей из Гаскони, которые, будучи арестованы, якобы оклеветали орден и тем самым положили начало обвинениям по его адресу. Это свидетельство единственное, притом изобилующее невероятными утверждениями; как и в отношении всех свидетельств этого процесса, отвергать его нельзя, но проверять и перепроверять надо! Странно, что магистр переправы в Марселе уведомляет великого магистра письмами, тогда как мог с ним увидеться, когда тот проезжал через Марсель; конечно, последнее утверждение — не более чем гипотеза. Но вот что еще страннее: письма были захвачены в Лионе 13 октября, и это значит, что тот, кто их привез, покинул Марсель за несколько дней до того; получается, магистр переправы информировал своего начальника не вскоре после приезда последнего во Францию, а гораздо позже, перед самым арестом тамплиеров в октябре 1307 года! Это не имело смысла. К тому моменту Жак де Моле уже все знал. Разве что магистр переправы, как и многие другие тамплиеры, включая магистра, не подозревал о масштабах опасности.

Тем не менее свидетель не мог целиком выдумать эту историю с письмами (к тому же факты были недавними, и провала в памяти заподозрить нельзя). Но, должно быть, произошла путаница. В показании папской комиссии от 27 ноября 1309 г. Понсар де Жизи называет четырех предателей, с заявлений которых, по его мнению, и начались неприятности у Храма: это Гильом Робер — монах, Эскьё де Флуарак де Биттерис [из Безье] — помощник приора Монфокона, Бернар Пеле — приор Ма-д'Ажен и Жерар де Буазоль — рыцарь, приехавший в Жизор.[502] Не связано ли как-то это утверждение с гасконскими рыцарями, упомянутыми выше?[503] К этому я вернусь. Как бы то ни было, историк не может, опираясь на этот текст, утверждать, что Жак де Моле был введен в курс событий — вскоре после приезда (подчеркиваю) — таким способом.

Конечно, были и другие возможности информировать великого магистра. Так, Рауль де Жизи (не путать с Пон-саром де Жизи) якобы исповедовался в заблуждениях ордена Храма (то есть в его гнусностях) перед одним братом-миноритом в Лионе (опять Лион!), где находился незадолго до задержания тамплиеров, «прежде, нежели услышал об этом» (sic).[504] Через недолгое время он якобы встретил Гуго де Перо, опять-таки близ Лиона, и попросил применить какое-нибудь средство против этих заблуждений. Гуго де Перо якобы ответил, «что ожидает приезда великого магистра, каковой должен прибыть из-за моря, и поклялся […], что, если оный магистр не пожелает искоренить означенные злоупотребления, это сделает он…» У свидетеля опять же проблемы с памятью: «незадолго до задержания тамплиеров» соответствует у него, таким образом, 1306 году, когда великий магистр еще не приехал с Кипра!

Наконец, известно, что папа был в курсе этих слухов с конца 1305 г.; а ведь при нем находился тамплиер-кубикулярий (спальник). Можно ли поверить, что последний ничего не знал? Можно ли поверить, что Жак де Моле с ним не встретился?

Известно, откуда исходили эти слухи, известно, когда они зародились и кто их распространял. Есть два рассказа, отчасти выдуманных, — флорентийского хрониста Виллани и Амори Ожье, клирика из Безье, автора жизнеописания Климента V.[505] Согласно первому, тамплиер, заключенный в королевском замке, приор Монфокона в Тулузской области,[506] рассказал флорентийцу Ноффо Деи, сидящему вместе с ним, о заблуждениях и пороках тамплиеров; впоследствии Ноффо Деи разгласил эти сведения.[507] Согласно второму, горожанин из Безье, Эскьё (или Секен) де Флуарак, был посажен в заточение вместе с тамплиером-ренегатом; они исповедовались друг другу, и тамплиер якобы изобличил перед Эскьё заблуждения против Бога и единства веры, которые совершались в ордене, и сообщил, «что при вступлении в его орден и позже его члены предавались многим порокам». Эскьё, увидев в этом счастливую возможность выбраться из тюрьмы, якобы добился от своих стражников, чтобы они привели его к королю, и все ему рассказал.[508]

Как согласовать эти данные с показанием Понсара де Жизи, упомянувшего «Эскиуса де Флуарака де Битте-риса, помощника приора Монфокона» среди доносчиков на орден Храма, а также со свидетельством магистра переправы в Марселе, помещающего источник слухов в Гаскони и возлагающего на гасконцев ответственность за доносы на Храм?

На самом деле Эскьё де Флуарак (или Флуаран) де Биттерис действительно существовал; но он не был тамплиером и не мог быть приором Монфокона в Тулузской области, потому что в Тулузской области нет Монфокона. Зато приорат Монфокон, подчиненный Сен-Марсьялю в Лиможе, был в Перигоре (Дордонь, кантон Лафорс).[509] Ничто не мешало нашему Эскьё де Флуараку де Биттерису быть приором этого Монфокона. Действительно, Эскьё де Флуарак мог быть выходцем из Аженской области: место «De Bitteris», Безье, есть в районе Лаплюм, и известен род де Биттерис, из которого вышел один аженский каноник. Название «Флуарак» носит и квартал в Ажене. А ведь, с другой стороны, известно, что Бернар Пеле, другое лицо, упомянутое Понсаром де Жизи, на самом деле был клириком из этой области, который служил английским королям и герцогу Гиени (другое название Гаскони); он ездил в Лондон к Эдуарду И, чтобы осведомить его о том, что он знал о тамплиерах и ходивших о них слухах. Слухах, которые, как подтвердил король Англии в письме к королю Франции, зародились в Аженской области.[510]

Был ли Эскьё де Флуарак уроженцем Безье в Лангедоке или Безье в Аженской области, не суть важно, равно как и способ, которым он получил информацию. Потому что — и это он пишет сам в письме королю Арагона Хайме II в начале 1308 г., — все дело начал он. И этому надо поверить. В этом письме он напоминает королю Хайме II, что ездил к нему в Лериду в начале 1305 г., чтобы уведомить о том, что он узнал об ордене Храма. Король Арагона сделал вид, что не верит ему, но якобы заявил: если тот докажет свои слова, он даст ему денег и обеспечит его рентой. И в самом деле, когда дело приняло известные масштабы, Эскьё (и это цель его письма) потребовал от арагонского короля выполнить обещание.[511]

Таким образом, Эскьё де Флуарак изложил свои откровения королю Франции, который поступил как всегда: выслушал, не говоря ни слова и, несомненно, не слишком веря, а потом поручил Гильому де Ногаре разобраться, в чем дело.[512] Король уведомил Климента V, с которым встретился на церемониях по случаю коронации последнего в Лионе в ноябре 1305 года. Гильом де Ногаре, не теряя времени, начал свое расследование: опросил тамплиеров, вышедших и изгнанных из ордена, внедрил в орден шпионов, пополняя досье и еще несомненно не зная, зачем оно понадобится, но в уверенности, что однажды оно пригодится.

Таким образом, дело Храма начало раскручиваться, но на этой стадии король и его окружение еще воспринимали его скорее как средство давления на папу и церковь, чем как нечто самостоятельное. Король и его основные советники, во главе с Гильомом де Ногаре как непосредственным участником покушения в Ананьи, были одержимы желанием покончить с последствиями этого злодеяния и добиться того, чтобы память папы Бонифация VIII была осуждена. В 1305 г. упразднение ордена Храма еще несомненно не планировалось.

Более или менее надуманные слухи, ходившие в то время, приписывали тамплиерам обычаи подозрительные и аморальные: отрицание Христа, плевки на крест, непристойные поцелуи, содомию, секретность капитулов, отсутствие духа милосердия и т.д. Только когда начнется судебный процесс, обвинения, уже упомянутые в приказе короля об аресте, будут ясно сформулированы: так, булла «Рааепз гттепсогсНат» от 12 августа 1308 г. включает два списка — один из 87 или 88 обвинений против отдельных лиц, другой из 127 обвинений против ордена.[513] Отметим, что в этих списках содержатся как традиционные статьи обвинения: проблема милостыни и милосердия, секретность капитулов, богатства, надменность и т.д., — так и новые, гораздо более тяжкие, поскольку имеют отношение к вере: отречение, плевок на крест, отсутствие освящения во время мессы — или к поведению: непристойные поцелуи, содомия, идолопоклонство.

Но — на миг вернусь к показанию Понсара де Жизи, процитированному ранее, — следователи особо сосредоточатся на ритуале вступления в орден, и не будет ни одного допросного протокола, где бы не было вопроса об этом, в основном в самом начале, сразу после требования назвать себя. Показание Понсара де Жизи, которое, пусть даже оно несомненно неточно в деталях, остается правдоподобным, явно показывает: когда затрагивалась эта тема, тамплиеры смущались и чувствовали себя неловко. Так что обвинители со спокойной совестью могли тщательно расспрашивать об этом вступительном ритуале. Этот прием применят, в частности, и к Жаку де Моле.

В ходе 1306-1307 гг., когда как король, так и папа укрепляются во мнении принять какое-либо решение по поводу Храма, позиция и поступки Жака де Моле, находящегося во Франции, явно будут иметь особое значение. Его отношения с королем, с папой, с тамплиерами королевства окажут влияние на ход событий, хоть и не определяющее.

Жак де Моле и Филипп Красивый

В 1292 г. король Франции, даже если бы хотел, не мог повлиять на процедуру, которая привела к избранию Жака де Моле.[514] Последний несомненно имел возможность встретиться с королем во время первой поездки, особенно когда приезжал в Париж, чтобы председательствовать на капитулах ордена, но никаких доказательств подобных встреч у нас нет. Таким образом, вообразить можно что угодно, но лучше я воздержусь от этого! Незаметно, чтобы в то время были поводы для конфликта между королем и орденом Храма, между королем и великим магистром, кроме как по двум пунктам:

• напряженные отношения между Францией и Арагоном из-за Сицилии. Но эта ситуация утрачивала остроту, потому что король Арагона Хайме II и король Сицилии (фактически только Южной Италии) Карл II Анжуйский вскоре должны были сблизиться и в конечном счете в 1298 г. подписать союз (против Федерико Сицилийского, брата Хайме II!);[515] в 1302 г. мир в Кальтабеллоте положит конец конфликту;

• вопрос (который я рассмотрю позже) объединения орденов, к которому призвал папа Николай IV в 1291 году. Исходя из того, что известно о позиции Жака де Моле, резко не принимавшего этой идеи, можно полагать: если король затронул этот вопрос, между ними возникло разногласие. Но в 1295-1296 гг. французский король еще не занял на этот счет четкой позиции; во всяком случае, в понтификат Бонифация VIII на повестке дня этот вопрос не стоял.

Однако к 1300 г. назрел повод для серьезного конфликта между орденом Храма и королем. Он был следствием конфронтации между королем Франции и папой Бонифацием VIII.[516] Этот конфликт все более обострялся и наконец привел к уже упомянутому событию — «покушению в Ананьи» 7 сентября 1303 г.: противники Бонифация VIII, два кардинала Колонна, к которым присоединился Гильом де Ногаре, захватили папу в плен в его дворце в Ананьи и стали ему угрожать. Задача Гильома де Ногаре состояла в том, чтобы заставить верховного понтифика предстать перед собором — который хотел созвать король Франции — и ответить за разные преступления, в том числе за ересь. Возмущение населения Ананьи вынудило агрессоров отпустить добычу, но в следующем месяце папа умер. Естественно, французский король и его советники организовали во Франции активную пропагандистскую кампанию, чтобы очернить папу и укрепить свою позицию. В 1302 г. в Париже было созвано собрание сословий (зачаток Генеральных штатов). Монашеские ордены, епископы, духовенство в целом должны были выбирать между верностью главе церкви и верностью королю. Аббат Сито, Иоанн Понтуазский, сохранил верность папе; он стал исключением, и за это его ненадолго заключили под стражу.[517]

Орден Храма занял двойственную позицию. Похоже, великий магистр и руководство ордена на Кипре никак себя не проявили. Известно, что Жак де Моле поддерживал с Бонифацием VIII хорошие отношения, и в 1302 г. еще не отказались от стратегии союза с монголами — Храм нуждался в папе.

Зато во Франции тамплиерам пришлось выбирать. В 1302 г. папа вызвал досмотрщика Франции Гуго де Перо в Рим вместе с остальными епископами и главами монашеских орденов христианского мира. Король Франции запретил епископам и прочим клирикам своего королевства туда ехать; многие ослушались короля, но не Гуго де Перо, не поехавший в Рим, однако делегировавший туда своего племянника Гуго Шалонского. На собрании сословий Перо поддержал королевскую позицию. Скажем так, он обеспечил «сервис минимум»: в протоколах заседаний, состоявшихся в Лувре 13 и 14 июня 1303 г., в ходе которых Гильом де Плезиан зачитал статьи обвинения против Бонифация VIII, он числится среди прелатов, аббатов и глав орденов, которые поддержали требование созвать собор для суда над папой. Но, как обращает внимание Жан Кост, ответственный за издание этих текстов, прелаты сохранили за папой канонический титул (вопреки Гильому де Плезиану), дав понять, что им вывернули руки и что они не считают заранее папу виновным (опять же вопреки Плезиану); наконец, они отказались выступать в качестве обвинителей.[518]

Перед нами нечто вроде разделения задач между великим магистром и досмотрщиком Франции, которое не могло остаться незамеченным для короля и его советников. Было ли это разделение намеренным? Во всяком случае, пока Жак де Моле находился на Кипре, пока обсуждали, в некотором роде на расстоянии, средства проведения крестового похода и объединения орденов, ничего не могло случиться. Но как только великий магистр оказался во Франции, проблем в отношениях между орденом Храма и королем скрывать больше было нельзя.

Проблемы? Какие конкретно? Естественно, напрашивается мысль о крестовом походе и об объединении орденов. Это проблемы давние и общие, к ним я вернусь. Но были и другие, которые, похоже, все свалились на Моле, едва он ступил на землю Франции; прежде всего вспоминается конфликт между королем и великим магистром из-за судьбы Жана дю Тура, казначея парижского Храма и казначея короля. Хроника Тирского Тамплиера приводит краткий и выразительный рассказ о ней. Но можно ли доверять этому тексту?

Дело казначея Храма

Предоставим слово Тирскому Тамплиеру:

Оный брат Жак де Моле, магистр Храма, когда был за морем [на Западе], вел себя весьма скаредно по отношению к папе и кардиналам, ибо был весьма скуп до неразумного, и тем не менее папа принял его с виду весьма благосклонно, и в сей обстановке магистр поехал в Париж и во Францию, и потребовал от казначея Храма отчета, и нашел, что казначей ссудил королю Франции большую сумму, говорят, четыреста тысяч флоринов золотом, не знаю — может быть, менее. И магистр весьма разгневался на казначея и отобрал у него облачение. И изгнал его из ордена, из коего тот пришел к королю Франции, каковой был весьма удручен, что по его вине тот был лишен облачения, и послал важного чина Франции к магистру, прося из любви к себе вернуть облачение и передавая, что охотно вернет то, что должен дому; означенный же магистр не пожелал ничего делать и ответил иначе, нежели должен был, на просьбу такого человека, как король Франции. И когда король увидел, что тот не хочет ничего делать по его просьбе, он послал к папе, попросив его велеть магистру Храма вернуть плащ облачения Храма казначею, и означенный казначей лично принес оное письмо папы магистру ордена Храма, каковой ничего не сделал для папы, и говорят, что магистр бросил оное письмо в огонь, горевший в камине.[519]

Король был недоволен. Папа потребовал от магистра вернуться из Парижа в Пуатье и предписал ему предоставить экземпляр устава. Тирский Тамплиер напрямую связывает этот эпизод с начавшимися гонениями на Храм.

В этом рассказе есть неточности и неправдоподобные детали, но, опять-таки, несомненно не все вымышлено.

Жан дю Тур (или де Тур) — здесь речь идет о Жане дю Туре Младшем — вступил в орден Храма в 1275 г.; он был принят в Морепа[520] своим дядей Жаном дю Туром Старшим, в то время казначеем парижского Храма (с 1271 по 1281 год, год его смерти). Жан дю Тур Младший стал казначеем в свою очередь в 1287 или 1289 г. (сменив на этом посту некоего Юмбера). Итак, он якобы ссудил королю огромную сумму в 400 тысяч флоринов, не поставив в известность магистра. А ведь статуты ордена Храма четко говорят: заем такой величины не может совершиться без его разрешения. Узнав об этом нарушении, великий магистр, опять же следуя уставу Храма, изгнал виновника из ордена.[521] Отметим, что в качестве санкции использовалась утрата облачения, менее тяжкая санкция, чем утрата дома, в том смысле, что это «временная» санкция, то есть она может быть снята. Если события действительно развивались так, как рассказано, упрекнуть великого магистра не в чем.

Прежде чем приводить любые соображения, обратим внимание на последовательность событий в рассказе Тирского Тамплиера: прежде всего Жак де Моле видится с папой и проявляет себя скаредным или скупым; потом он едет в Париж, проверяет счета своего казначея и обнаруживает недопустимый заем, сделанный королю; он негодует на Жана дю Тура и изгоняет его. Король вступается за него (что понятно, ведь Жан дю Тур — и «его» казначей!), и великий магистр отвечает ему неучтиво. Потом Жан дю Тур, которого поддержал король, получает письмо папы с просьбой о восстановлении в ордене. Он приносит письмо Моле, все еще находящемуся в Париже; тот бросает послание в огонь. Таким образом, Жак де Моле оказывается виновным в скаредности или скупости в отношении папы, в великом гневе на своего казначея, в недопустимых словах по адресу короля (написанных или сгоряча сказанных?) и, наконец, в жесте, выражавшем оскорбительную ярость на понтифика. Тем самым он отталкивает от себя папу, короля и важное лицо в своем ордене. Многовато для одного человека!

Если считать этот рассказ соответствующим истине, надо также признать, что Жак де Моле в конечном счете уступил: Жан дю Тур, изгнанный им из ордена, в конце концов был там восстановлен, коль скоро его арестовали как тамплиера в ходе большой облавы 13 октября 1307 г., и инквизитор Франции допрашивал его с 26 октября, то есть через два дня после Жака де Моле.[522] А Филипп Красивый, спасший тамплиера, потому что это был его казначей, не моргнув глазом отрекся от своего казначея, потому что это был тамплиер!

Рассказ Тирского Тамплиера ставит проблемы. Не стану отрицать ни достоинств этой хроники, ни общей достоверности сведений, которые в ней содержатся. Но надо учесть, что, с одной стороны, ее автор, большой почитатель Гильома де Боже, игнорировал Жака де Моле,[523] а с другой — что его сведения о делах на Западе не слишком точны, кроме как в отношении итальянских морских республик.

Также примечательно, что европейские исторические источники, авторы которых были близки особо к парижскому двору или римской курии, не упоминают об этом эпизоде: ничего подобного нет ни в «Больших хрониках Франции», ни в «Продолжении Гильома де Нанжи», ни у Иоанна Сен-Викторского, ни в «Жизнеописаниях Климента V», собранных Балюзом. Зато в письме одного арагонца, находившегося при дворе в Пуатье в первые недели после ареста тамплиеров, есть сведения, которые как будто отчасти подтверждают слова Тирского Тамплиера. Вероятно, этот человек был близок к тамплиерам; он написал командору Аско (в Каталонии) в ноябре 1307 года. Он рассказал об аресте тамплиеров во Франции и о встречах, которые после этого произошли в Пуа-ть,е; он привел диалоги (вымышленные?) между папой и тамплиерами в Пуатье или же между Жаком де Моле и тамплиерами, арестованными вместе с ним. У меня еще будет случай обсудить этот текст. Здесь я отмечу только фразу: «И знайте еще, что, как поведал мне один оруженосец, прибывший из Парижа, сеньор магистр произнес резкие и грубые слова по адресу короля Франции»; опять-таки в тюрьме, когда король пришел его повидать, «у них был весьма резкий и суровый разговор».[524]

Проблема, как часто бывает, — в хронологическом порядке. Когда?

Свидетельство арагонца как будто относится ко времени ареста и последующим дням; о проблемах казначея нет ни слова; все сведения, приводимые автором, как мы увидим, связаны с арестом, а не с обстоятельствами, которые ему предшествовали и могли быть его причиной. Но возможно ли, чтобы Филипп Красивый встретился с Жаком де Моле в тюрьме через столь недолгое время после ареста последнего? Конечно, нет, но если бы такая встреча состоялась, вполне вероятно, что Жак де Моле выказал бы изрядный гнев!

Тирский Тамплиер в своем рассказе относит случай с казначеем к более раннему времени, потому что делает из него едва ли не спусковой механизм адской машины, которая сокрушит орден Храма. Он упоминает встречу в Пуатье с папой (первый инцидент), потом поездку в Париж (гнев на казначея и столкновение с королем) и наконец возвращение в Пуатье, к папе. Эта хронология, возможно, соответствует маршруту великого магистра в мае-августе 1307 г., который позволяют проследить некоторые источники.

Французский король прибыл в Пуатье 21 апреля 1307 г. и, похоже, уехал после 15 мая. Его встречи с папой в основном были связаны с тем, что он хотел поскорее начать процесс по осуждению памяти Бонифация VIII (о чем Климент V не хотел слышать); упомянул он и вопрос тамплиеров.[525] 14 мая Жан Бургонь, представитель короля Хайме II при римской курии, написал письмо своему господину, чтобы передать некоторые сведения. Он сообщил о присутствии в Пуатье короля, о том, что о содержании разговоров ему известно немногое, кроме того, что Филипп Красивый, с одной стороны, попросил канонизировать Пьетро ди Морроне, то есть папу Целестина V, который отказался от тиары и которого сменил Бонифаций VIII, а с другой стороны — осудить последнего. Наконец, он указал, что «вскоре сюда должен прибыть магистр рыцарства Храма; ожидается также магистр Госпиталя святого Иоанна Иерусалимского, и папа, после того как об этом настоятельно шла речь, должен заняться объединением обоих орденов и намерен делать это вместе с ними».[526]

Похоже, король уехал до прибытия обоих магистров. Но он оставил при папе Гильома де Ногаре и Гильома де Плезиана, которым поручил добиваться осуждения Бонифация VIII. Поэтому не исключено, что Жак де Моле и Фульк де Вилларе, если они оказались в Пуатье вместе, имели возможность встретить обоих советников короля.[527] Одно место из показания Жака де Моле папской комиссии, заседавшей в Париже, от 26 ноября 1309 г. позволяет предположить, что великий магистр был знаком с Гильомом де Плезианом: «Означенный сеньор Гильом переговорил отдельно с магистром, коего любит и любил, о чем он сказал — потому что они рыцари…».[528] Может быть, эта «дружба» возникла в Пуатье? Во всяком случае, 9 июня Жак де Моле там еще находился — он жил в городском странноприимном доме.[529] Потом он направился в Париж, чтобы 24 июня 1307 г. провести генеральный капитул.[530] Одно письмо Жака де Моле к Хайме II Арагонскому свидетельствует, что он был снова в Пуатье 4 августа,[531] а также с 8 по 11 сентября.[532] Наконец он снова уехал в Париж на похороны Екатерины Валуа, в которых с должными почестями принял участие 12 октября.

Итак, он мог встретиться с королем до апреля, в конце июня или в июле, а также в начале октября. Инцидент, описанный Тирским Тамплиером, мог иметь место в июне-июле или же, если учесть горящий в камине огонь, — зимой 1307 г., например, в феврале-марте: гипотетическая веха в хронологической пустоте первой трети 1307 года.

Преимущество последней даты в том, что она оставляет достаточный промежуток времени, чтобы инцидент — если он произошел — был либо улажен, либо забыт, когда Жак де Моле держал шнурок гробового покрова на похоронах Екатерины Валуа, или даже в июне, когда он признался королю, что против ордена Храма выдвигают некоторые обвинения.

Однако остается вопрос: можно ли представить себе, чтобы после такого инцидента Жак де Моле мог находиться при дворе в столь большом почете? Не будем спешить с отрицательным ответом: Филипп Красивый, собираясь на следующий день арестовать магистра, морочил ему голову и не вызвал у него никаких подозрений!

Тем не менее надо признать, что эту история с казначеем слишком часто отсутствует в документах, чтобы счесть ее достоверной. Что делать с этим единственным свидетельством (письмо арагонца за ноябрь 1307 г. в конечном счете имеет мало или даже ничего общего с этим эпизодом)? Отвергнуть полностью? Похоже, это трудно. Безоговорочно принять? Так предпочла поступить Барбара Фрале, которая опирается на этот текст, чтобы выстроить факты в соблазнительную цепочку и привести остроумное доказательство, которое лично меня не убеждает. Тем не менее эти доводы заслуживают изложения.[533]

Жан дю Тур был якобы вынужден обещать королю ссуду и тем самым нарушить устав своего ордена — вероятно, в момент, когда Филипп Красивый столкнулся с мятежом, как раз находясь в Парижском Тампле в июне 1306 года. Мятеж был вызван порчей монеты (вызвавшей дефляцию), только что осуществленной правительством (Филипп Красивый использовал порчу монеты и злоупотреблял ей, чтобы получить финансовые средства, которые ему не удавалось добыть за счет налогов). Разъяренная толпа, узнав, что король находится в Тампле (месте, где хранилась королевская казна), заблокировала входы в него, чтобы туда не могли доставлять пищу.[534] У Жана дю Тура не могло быть разрешения Жака де Моле (тогда находившегося на Кипре), а запрос занял бы слишком много времени. А ведь король нуждался в деньгах немедленно. Гуго де Перо, досмотрщик Франции, находившийся тогда в Париже (что возможно, но не факт), мог бы заменить магистра и дать такое разрешение, тем самым прикрыв казначея. Напомним в этой связи письмо Бонифация VIII от 8 февраля 1297 г., адресованное Гуго де Перо, в котором папа просит суммы, которые Храм будет выплачивать в помощь Святой земле, передавать папским сборщикам, и добавляет, что Жак де Моле по его просьбе «сообщил нам, что послал тебя в качестве своего заместителя в земли по сю сторону моря».[535] Вопрос займа королю якобы разрешился только в феврале 1307 г., и Барбара Фрале в доказательство своих утверждений ссылается на переписку между папой и королем, где упоминается «загадочное дело» — на ее взгляд, тот самый вопрос займа.[536] Это дело Жак де Моле и обнаружил, прибыв во Францию, когда проверял счета казначея.

Но опять же возникает проблема хронологии, и не очень понятно, к какому моменту отнести взрыв ярости великого магистра. Ведь прибыл он во Францию в декабре 1306 года. Значит, если «загадочное дело» закончилось в феврале 1307 г., оно разрешилось без него, в момент, когда он находился во Франции и когда уже нельзя было ссылаться на алиби — мол, к нему нельзя обратиться, потому что его здесь нет. Получается, его сознательно исключали из игры! Это, конечно, вполне могло вызвать ярость! Но когда?

Мне кажется, в этом рассуждении слишком много «вероятного» и «правдоподобного», основанного не на доказательствах, а на нагромождении гипотез.[537] Кстати, к некоторым утверждениям в рассказе Тирского Тамплиера можно отнестись скептически. Сумма, которую ссудили королю, столь велика, что сам хронист не преминул выразить сомнение. На мой взгляд, она превосходит финансовые возможности Храма. Здесь надо понимать: Жан дю Тур был также королевским чиновником и в этом качестве заведовал королевской казной, отличной от казны Парижского Тампля. Ссужать королю деньги можно было только из собственных средств ордена Храма[538] — в самом деле, не мог же король одолжаться в собственной казне! Где ничего не было, потому что он всё забрал!

То, что между орденом Храма и королем произошел финансовый инцидент, я не отрицаю, но, конечно, не по причинам, упомянутым выше, и не основываясь только на тексте Тирского Тамплиера. Анализ фискальной политики короля и проблем управления его казной, проведенный Р. Кепером и С. Менахе, побуждает искать финансовые причины атаки на орден Храма в другом месте, обращая больше внимания на политику, а не только на техническую сторону вещей.[539] В общем, породили это дело в большей степени политические причины, чем причины личного характера, и особое значение среди них, как мне кажется, имел отказ Жака де Моле объединить ордены.

Чтобы закончить (надолго ли?) с делом казначея, я хотел бы добавить: если Жан дю Тур восстановлением в ордене был обязан папе, странно, что он сам вручил Моле письмо Климента V: это послание должны были доверить посланцу папы, а не человеку, которому папа оказывает благодеяние. Наконец, мне трудно представить, чтобы Жак де Моле, человек опытный, в других местах и при других обстоятельствах выказывавший уравновешенность и определенную дипломатичность, мог настолько поддаться чувству гнева. Но, возможно, я ошибаюсь!

Жак де Моле и Гуго де Перо

В рассуждении Барбары Фрале и вообще в генезисе процесса тамплиеров, как его воссоздают, Гуго де Перо играет центральную роль, может быть, более важную, чем Жак де Моле. Я почти согласен с этой точкой зрения, даже если не отношу появление разногласий между этими двумя людьми к столь раннему периоду (1292 г.) и нахожу другие, чем ее сторонники, причины раскола между великим магистром и досмотрщиком Франции — раскола, который, похоже, возник и углубился.

Для начала напомним, что в момент избрания Моле Гуго де Перо был для ордена не более чем командором дома и племянником могущественного, но уже умершего дяди. Фактически магистром провинции Франция, а потом генеральным досмотрщиком ордена во Франции и в Англии был как раз Жак де Моле. Совмещение должностей магистра провинции и досмотрщика допускалось — так, Беренгер де Кардона был одновременно магистром Арагона и досмотрщиком Испании. Попытаемся уточнить подробности карьеры Гуго де Перо как обладателя двух этих должностей, чтобы лучше понять то, что произошло в 1306-1307 годах.

В качестве магистра Франции он отмечен в 1293 г.,[540] а потом в 1295 и 1300 годах.[541] И только. В качестве досмотрщика Франции он упоминается самое раннее в 1294 г., если не в 1295 г.;[542] как досмотрщик Англии он был официально аттестован 25 мая 1294 года.[543] Потом, с того момента до самого 1307 года его имя в сопровождении титула досмотрщика Франции встречается раз пятнадцать. Функции магистра Франции и досмотрщика он совмещал по 1300 г.: одного свидетеля на кипрском процессе, брата Понса дю Пюит из Лана, в то время принял в Бельвиле[544] Бодо де Перасео [имеется в виду Гуго де Перо], «тогда командор и досмотрщик во Франции».[545] 14 сентября 1300 г. он уже только досмотрщик.[546] Именно в тот день командором, или магистром, Франции стал Жерар де Вилье. Значит, Гуго де Перо уже занимал только должность досмотрщика Франции и, вероятно, Англии. В качества досмотрщика Франции его представил еще Жерар де Косе, видевший, как тот принимал Жеана де Прюне в Парижском Тампле — в присутствии короля — месяцев за шесть до ареста тамплиеров.[547] Тем же титулом величали его и на Сретение 1307 г. в Париже во время приема Жана де Баземона.[548] Сопоставление обоих свидетельств позволяет утверждать, что оба этих приема происходили в один день, на Сретение. Возможно, на эту дату приходился и капитул, упомянутый в другом показании.

А ведь одно письмо Педро де Кастильона, уже упоминавшееся в связи с вопросами назначения командоров и магистров провинций Храма, которое хранится в Архивах Арагонской короны, содержит своеобразные сведения, год на нем не указан, но оно написано позже 27 декабря в Торресе (Торрес-де-Сегре, близ Миравета), — почти наверняка можно утверждать, что в январе. Педро де Кастильон провел рождественские праздники в Миравете по приглашению командора Беренгера де Сан-Хусто. Потом он вернулся в Торрес — после 27 декабря, а фактически, что очень вероятно, в начале января. Это письмо адресовано Педро де Сан-Хусто, в то время командору Альфамбры, и сообщает последнему, что посланец заморского магистра, кастилец Доминго, прибывший сначала в Гардени (23 декабря), а потом в Миравет (27 декабря), привез новости от великого магистра и уведомил о некоторых перестановках в составе тамплиерской провинциальной и центральной администрации. По его информации, Гуго де Перо был смещен с поста досмотрщика Франции, зато ему якобы было поручено руководить провинциями Франция и Прованс. С другой стороны, в Апулию назначен брат Раймон де Кинси (на самом деле имеется в виду Симон) по прозвищу Капюшон. Еще одно свидетельство: Беренгер де Сан-Хусто, командор Миравета, получил титул досмотрщика Испании. Тот же посланец якобы сообщил, что прочие сановники на Кипре, великий командор Рембо де Каромб, маршал Эймон д'Уазеле, гардеробмейстер Жоффруа де Шарне, туркопольер Бартелеми де Горд и подмаршал, остаются на своих должностях.[549]

Как я говорил в главе 7, письмо Педро де Кастильона, вероятно, датируется началом января 1305 года. Я не буду приводить солидных обоснований, которые выдвинули Г. Финке, опубликовавший текст, и А. Фори, но, если эта дата верна, перестановки, которые произвел Моле, непросто объяснить, если допустить, что они действительно были сделаны. Одна проблема касается Прованса, магистром которого с 1300 г. — и без перерывов, насколько мне известно, — был Бернар де Рош;[550] он занимал этот пост и 9 июня 1307 г., когда подписал письмо Жака де Моле, написанное в Пуатье, к тексту которого я вернусь. Зато назначение Раймона де Кинси в Апулию вполне соответствует реальности, если, конечно, читать «Симон», а не «Раймон». Именно Симона де Кинси мы встречали в Марселе, где он в 1303 г. руководил приемом братьев, которых впоследствии отвез на Кипр. Ведь это его надгробие найдено в Барлетте: «Здесь покоится Симон де Кинси, магистр домов Храма в Сицилийском королевстве, умерший в среду 7 июня 1307 года. Да живет его душа во Христе».[551]

Обоих досмотрщиков Запада сместили? Прежде всего рассмотрим случай с Испанией. В 1300 г. на этот пост был назначен Беренгер де Кардона. От самого Жака де Моле известно, что назначение на этот пост не подразумевало конкретного срока — его владельца можно было сменить и через четыре года, так что в отставке Кардоны не было ничего невозможного. Зато Беренгер де Кардона остался магистром Арагона. Загвоздка лишь в одном! Письмо Жака де Моле (за 1300 г.), утверждающее Кардону на посту досмотрщика, включено в письмо последнего от 10 марта 1306 г., где он титулуется магистром Арагона и досмотрщиком Испании. Таким образом, почти исключено, чтобы Кардону когда-либо лишали его функций досмотрщика.

Что касается Гуго де Перо, текст письма Педро де Кастильона недвусмыслен (он пишет о смещении). Однако, утрачивая должность досмотрщика, Перо якобы вновь получал должность магистра Франции и к тому же должен был временно исполнять аналогичные функции для Прованса. Следовательно, в отставке с поста досмотрщика очень трудно видеть наказание..

Надо ли считать, что этот жест был рассчитан на короля Франции, с которым Гуго де Перо был тесно связан? Если такое назначение сделали, то в ущерб Жерару де Вилье. Но непохоже, чтобы такие решения были приняты на самом деле, — в таком случае о них бы скоро сообщили. В последующие годы до самого февраля 1307 г. Гуго де Перо носил титул досмотрщика; точно так же последнее упоминание о Жераре де Вилье как о магистре Франции связано с приемом, совершенным в Ла-Ферте-Гоше в середине февраля.[552] Правда, однажды его именуют досмотрщиком Франции![553]

Тем не менее письмо Жака де Моле, написанное в Пуатье 9 июня 1307 г., в чем-то подтверждает эти перемены в руководстве ордена: Гуго де Перо его подписывает как магистр Франции, а уже не как досмотрщик; рядом с его подписью под актом стоит подпись Бернара де Роша, магистра Прованса.[554] Тот, когда был еще командором Вау-ра, замещал Гуго де Перо в должности досмотрщика 13 июня 1303 года.[555] Двадцать семь тамплиеров, содержащихся в доме Жана Рошелли в Париже, подали следователям заявление, что желают видеться с магистром ордена и с Гуго де Перо, командором Франции.[556] Но в ходе дальнейшего процесса и особенно в 1314 г., на последнем суде над сановниками ордена Храма, Гуго де Перо во всех текстах будут называть досмотрщиком Франции.

Так что трудно сделать вывод, что великий магистр наказал Гуго де Перо этой отставкой и сменой должности, в отношении которых даже не поймешь, имели они место или нет. Можно было бы даже сказать — совсем напротив. В течение 1302-1307 гг. Гуго де Перо сохранял с королем превосходные отношения. Мы видели, что в 1302 г. он не откликнулся на приглашение папы. 13 июня 1303 г. он назначил Бернара де Роша заместителем именно потому, что выполнял одну миссию на службе короля. 10 августа того же года король даровал Гуго и его людям покровительство и привилегии за неоднократную помощь, «особенно против Бонифация»;[557] 27 мая 1305 г. одному королевскому агенту оплатили «его расходы на поездку в Дофине по поручению короля и в обществе брата Гуго де Перо, досмотрщика домов рыцарства Храма…».[558] Этот пример показывает, что, был ли он досмотрщиком, магистром Франции или нет, его титул почти не влиял на качество его отношений с королем Франции.

Так что я не думаю, что между Перо и Моле был глубокий раскол; разногласия несомненно были, но не такие, чтобы повлечь за собой резкое противостояние. В конце концов, наличие брата, хорошо освоившегося при французском дворе, отвечало интересам Жака де Моле и ордена Храма. Но, очевидно, в случае открытого конфликта между великим магистром и королем, например, по вопросу объединения орденов или даже — если такой конфликт имел место, во что я не верю, — по вопросу займа казначея, король мог использовать Гуго де Перо как посредника и даже откровенно манипулировать им в борьбе с великим магистром.

Гуго де Перо находился в Пуатье вместе с Жаком де Моле 9 июня; они вместе участвовали в генеральном капитуле в Париже 24 июня. Трудно представить, что они тогда питали скрытую враждебность друг к другу. Как в отношении папы, прося его создать комиссию по расследованию, так и в отношении короля, уговаривая его не поддерживать слухи, порочащие орден, тот и другой выступали если не вместе, то по меньшей мере в. полном согласии.

Выбор короля

Лето 1307 г. Жак де Моле, похоже, провел в Пуатье. Встречи, состоявшиеся у него в мае и в июне, создали у него впечатление, что ситуация тяжелая, но не безнадежная, если проявить инициативу. С этой целью он упредил события и заговорил с королем о проблеме отпущения грехов мирянами, которое иногда практиковалось в ордене, о том, что такая встреча произошла, позже, когда дело ордена Храма уже началось, сообщает Гильом де Плезиан. В речи, произнесенной 29 мая 1308 г. перед папой в Пуатье, — речи, известной по рапорту Жана Бургоня своему господину, королю Арагона, за следующее число[559] и по документу из Национальных архивов в Париже,[560] — Гильом де Плезиан сказал, что магистр пришел к королю и «в присутствии нескольких членов его Совета, желая оправдать себя и свой орден, произнес слова, которые, ежели они были обдуманными, явственно отдавали ересью. Он тогда изложил некоторые положения устава своего ордена и, в частности, сообщил, что иногда братья из страха покаяния, которое могли бы на них наложить, не желали признаваться в своих грехах и что он сам на капитуле отпускал им последние, хотя был мирянином и не имел ключей».[561]

Именно по этой причине он со всей ясностью просил папу начать расследование. Нужно отдавать себе полный отчет, что это значило: допросы, публичное разоблачение злоупотреблений, заблуждений, разных неприятных случаев. Жак де Моле не мог не знать, что будет поднят вопрос ритуала вступления в орден и что странности (выразимся пока так) этого ритуала станут достоянием гласности. Так что великий магистр рисковал. Папа, соглашаясь на его просьбу и принимая роль руководителя следствием, — тоже. В целом все выглядело так: Жак де Моле в полном сознании своей правоты, несомненно отдавая себе отчет в негативных последствиях разоблачений, которые будут сделаны, сохранял убежденность, что его ордену ничто не грозит, что слухи улягутся, а обвинения стихнут. Останутся лишь нарушения, совершенные отдельными лицами, в отношении которых орден сможет сказать, что первым наказал их. В конце концов и Гильом де Ногаре создал свое досье, именно допрашивая тамплиеров-ренегатов, изгнанных из ордена за провинности.

Можно считать, что великий магистр проявил себя не слишком проницательным, что его поведение граничило с легкомыслием. Но ни он, ни папа не могли себе представить тех чудовищных масштабов, какие примет наступление короля. Не очень важно, все ли уже было подготовлено у короля или он принял решение, только прочитав папское письмо с приказом о начале расследования; можно сказать одно, что в интересах как ордена Храма, так и папы было действовать быстро; у Жака де Моле к тому моменту времени уже не было; у папы время было, но он не воспользовался этим козырем.

24 августа 1307 г. Климент V написал королю, сообщив, что начинает следствие по делу ордена Храма, и уточнил, что об этом его попросили сами тамплиеры:

Поскольку магистр Храма и несколько командоров, как из числа Ваших подданных, так и из зарубежных стран, узнав о поклепах, о каковых были осведомлены и Ваше Величество, прибыли, дабы несколько раз пасть к моим ногам и настоятельно просить нас провести расследование по делам, в каковых их столь несправедливо обвиняют, и наложить на них покаяние, если они будут признаны виновными, или очистить их от этого обвинения, если они невинны.[562]

Тирский Тамплиер, пересказывая случай с казначеем, писал также, что папа попросил Жака де Моле передать ему экземпляр устава. Может быть, папа сделал эту просьбу действительно с прицелом на такое расследование:[563] ведь вопреки тому, что часто утверждают (в оправдание Филиппа Красивого), папа был намерен активно заняться коренными проблемами и реформировать орден, если понадобится. Его нельзя упрекнуть в недобросовестности, сославшись на то, что в том же письме от 24 августа он также написал французскому королю: по-настоящему расследование начнется только во второй половине октября. Он объяснил ситуацию: он тяжело болен и с 1 сентября начнет лечение, при котором будет вынужден отойти от дел, так что просит короля не направлять к нему послов раньше 15 октября.

Король и его советники могли бы подождать и предоставить церкви возможность провести серьезное расследование, которое, не предвосхищая виновности ордена Храма, нанесло бы ему определенный ущерб. Это значило бы поступить по закону. Но король, сославшись на тяжесть улик, убежденный в приверженности тамплиеров к ереси, предпочел действовать по собственной инициативе, поправ право церкви и вообще всякое право, пусть он даже в качестве прикрытия использовал инквизитора Франции. Напомним, что инквизиция была орудием церкви, а значит — папы, но не короля. Хранитель печати Пьер Эйселен, архиепископ Нарбоннский, возмущенный королевским произволом, 26 сентября подал в отставку; его сменил Гильом де Ногаре; этим все сказано.

Вернемся к хронологии. 14 сентября королевское письмо, изобличающее преступления тамплиеров («Нечто горькое, нечто прискорбное […] гнусное преступление, мерзкое злодеяние, отвратительное дело, ужасное святотатство, нечто совершенно бесчеловечное…») и приказывающее их арестовать, было направлено всем бальи и сенешалям королевства, которые должны были держать его в секрете и ждать, когда будет назначен день для исполнения приказа. 22 сентября инквизитор Франции направил указания инквизиторам по всему королевству. Королевские агенты тайно следили за тамплиерами, уточняли их возможность оказать сопротивление и выясняли состояние их имущества. А 13 октября они перешли к действиям.

Незадолго до этого, в начале октября, в Пуатье Гуго де Перо якобы имел доверительную беседу с папой и раскрыл ему странные обычаи, принятые в ордене при приеме новых членов.[564] Поздновато для человека, который лет двадцать-тридцать, дольше, чем многие другие, если учесть его должность в ордене, преспокойно проводил этот «секретный» обряд. Папа как раз недавно (26 сентября) написал королю, прося предоставить улики против тамплиеров, которыми тот располагает.

Тем временем король делал вид, что ничего не происходит. 12 октября, накануне своего ареста, Жак де Моле, специально приехав в Париж, как почетный гость принял участие в похоронах Екатерины де Куртене, наследницы трона Константинопольской Латинской империи и супруги Карла Валуа, брата короля.

Позже, в ходе процесса, у Жерара де Косса, который присутствовал на приеме в орден Храма в Париже месяцев за шесть-восемь до ареста тамплиеров, на приеме, где не было ничего неприличного, спросили, не было ли у него каких-то подозрений в отношении того, что готовится против ордена; он ответил, что не было никаких.[565] Тем не менее у некоторых такие подозрения возникли, и эти люди бежали — например, Жерар де Вилье.

Что до великого магистра, он явно недооценивал всю жестокость штурма, который готовился; и если он питал какие-то подозрения, то виду не показывал. Но он предпочитал не увиливать, раз он требует расследования. И, во всяком случае в тот момент, он не стал уклоняться.

10

1309

ВЫБРАТЬСЯ ИЗ ЛОВУШКИ

Задача этой главы — уточнить поведение Жака де Моле в ходе суда над орденом и его членами и выяснить его ответственность за развитие процесса и его итог — роспуск ордена Храма. Таким образом, речь не идет о написании истории процесса, но, чтобы мои мнения были верно поняты, надо напомнить его основной хронологический контур и сделать обзор судебных процедур.[566]

Основные стадии процесса

24 августа 1307 г. Климент V написал королю Франции, что намерен начать расследование по обвинениям, выдвигаемым против ордена; но, поскольку он болен и лечится, он уточнял, что эта процедура начнется не раньше октября. Тогда Филипп Красивый решил упредить события — не столько из опасений, что папа будет уходить от решения и расследование затянется, сколько потому, что уже принял решение: орден Храма надо во что бы то ни стало «убить». 14 сентября король адресовал всем своим бальи и сенешалям письмо — настоящий обвинительный акт против тамплиеров и в то же время приказ об аресте последних; чиновники короля должны были хранить тайну до «дня икс». То есть речь идет об инициативе короля и его Совета, королевские агенты здесь выступали как исполнители. Обращение инквизитора Франции Гильома Парижского к светской власти, где он якобы просил ее о содействии, имело чисто формальный характер; инструкции, которые он разослал 22 сентября инквизиторам, были незаконными, потому что он не имел права действовать без указания папы. А ведь расследование по папскому приказу должны были вести епископы, а не инквизиторы, — Климент V не был изначально убежден в ереси тамплиеров.

Ожидая момента перехода к действиям, королевские агенты должны были тайно следить за тамплиерами, находясь в их окружении. Облава, проведенная рано утром 13 октября, позволила арестовать почти всех тамплиеров королевства. Некоторым удалось бежать, в том числе бывшему магистру Франции Жерару де Вилье с группой из сорока братьев; в Англию ушел также магистр Оверни.[567] 16 октября король сообщил суверенам Западной Европы о причинах своей акции и попросил их поступить так же в своих государствах, но получил отказ. Папа, узнав о событии, был уязвлен.

Теперь началась первая стадия процесса — с допросами, которые по всей Франции вели инквизиторы, но обвиняемых предварительно «обрабатывали» королевские агенты; во всяком случае, последние всегда были поблизости, и охранять тамплиеров поручалось им. Допросы проходили во второй половине октября и в ноябре; так, в Париже с 19 октября допросили сто тридцать восемь тамплиеров, среди которых были высшие сановники ордена, оказавшиеся во Франции. Филипп Красивый мог торжествовать — тамплиеры признавались и соглашались с некоторыми из обвинений, выдвинутых против них и их ордена, в том числе Жак де Моле и сановники. Этого было достаточно, чтобы оправдать акцию короля и ее поспешность. Ересь тамплиеров, по мнению короля, стала явственной — почти все признавали скабрезные черты церемонии приема в орден: отрицание Христа, плевок на крест, непристойные поцелуи, совет братьям заниматься содомией, если они «распалятся»; к этому добавлялись обвинения в том, что при служении мессы пропускались некоторые таинства, в отпущении грехов мирянами, в секретном характере капитулов и, наконец, в идолопоклонстве (тамплиеров действительно обвиняли в почитании идола, имевшего форму головы с четырьмя лапами, или кота — очевидно, черного).

Признания Жака де Моле, Гуго де Перо и Рембо де Каромба позволяли французскому королю производить нажим на соседних суверенов и на папу. Мало-помалу короли Англии, Арагона и Кастилии поменяли отношение к «своим тамплиерам». Этому способствовало и поведение папы. 22 ноября 1307 г. Климент V обнародовал буллу «Pastoralis praeminentiae», приказывая арестовать тамплиеров по всему христианскому миру. Папа пытался перехватить инициативу и вернуть церкви дело, находившееся полностью в ее компетенции (орден Храма находился под прямой юрисдикцией папы). Он хотел, чтобы охрана заключенных тамплиеров была доверена церкви, равно как и охрана их конфискованного имущества. Б декабре в Париж были посланы два кардинала, чтобы выслушать Жака де Моле и других сановников. В конце 1307 г. и в первые месяцы 1308 г. тамплиеров арестовали во всем христианском мире. Однако в Арагоне они оказали сопротивление; на Кипре тоже, но 1 июня 1308 г. им пришлось подчиниться.

После этого папа и королевский лагерь начали мериться силой. Гильом де Ногаре и Гильом де Плезиан шли на все: сделали запрос в Парижском университете насчет законности акции, предпринятой королем (ответ не оправдал ожиданий), выпускали подрывные памфлеты, позорящие тамплиеров и Жака де Моле,[568] организовали созыв Генеральных штатов в Туре в поддержку акции короля. Наконец, король лично приехал в Пуатье, и Гильом де Плезиан в двух речах (29 мая и 14 июня 1308 г.), изобилующих бурной риторикой, высказал едва завуалированные угрозы по адресу папы.[569]

Это противостояние короля и папы продолжалось всю первую половину 1308 года. Тем не менее по настоянию папы король согласился, чтобы в Пуатье привезли некоторое количество заключенных тамплиеров из Парижа, в том числе магистра и главных сановников, дабы папа и кардиналы там их допросили. На самом деле пятерых сановников, в том числе Жака де Моле, так и не довезли до Пуатье. Но показания семидесяти двух тамплиеров, тщательно отобранных агентами короля и предъявленных в Пуатье, заставили папу смириться, и в конце концов он уступил. Правда, только отчасти: буллой «Рааепз гшзепсогсНат» от 12 августа 1308 г. он объявил о начале процесса, приемлемого для короля, но возлагающего заботу об урегулировании этого дела на церковь.

Уточняя обвинения, выдвинутые против ордена Храма, булла давала ход двум процессам: против конкретных тамплиеров и против ордена как такового. Следствие по первому исходило из списка, содержащего 87 или 88 обвинений, и поручалось епархиальным комиссиям; после этого суд возлагался на провинциальный собор. Следствие по второму должны были вести папские комиссии, сформированные в каждом государстве (в Италии их будет несколько), сообразуясь со списком обвинений из 127 статей.[570] На основе их работы вселенский собор, который предполагалось созвать осенью 1310 г. во Вьенне (Дофине), вынесет приговор о судьбе ордена; в реальности этот собор перенесут на год. Наконец, папа оставлял за собой вынесение приговора пяти сановникам ордена, заключенным в Париже, — Жаку де Моле, Гуго де Перо, Жоффруа де Шарне, Жоффруа де Гонневилю и Рембо де Каромбу.

Имущества ордена Храма, с начала процесса попавшие под королевский секвестр, следовало направить на службу крестовому походу, — папа желал, чтобы их передали ордену Госпиталя, но французский король в то время возражал.

Епархиальные комиссии были сформированы весной 1309 г., тогда как папские появились не раньше конца 1309 г., даже в 1310-1311 годах. Парижская папская комиссия впервые собралась в ноябре 1309 г. (Моле перед ней предстал 26 и 28 ноября), но серьезная работа началась только в феврале 1310 года. Никто не проявлял рвения, чтобы их созвать, — ни церковь, ни короли. Тянули время или боялись разоблачений?

Имеются протоколы допросов некоторых епархиальных комиссий — в Ниме, Оверни, Лериде, Наварре, Эльне, Лондоне и Равенне.[571] В основном эти работы доводились до конца и завершались созывом провинциального собора, который отпускал грехи тамплиерам, признавшим свои заблуждения, и примирял их с церковью; других приговаривали к заключению; наконец, как бывало в Сансской и Реймсской провинциях, некоторых тамплиеров осудили как повторно впавших в ересь, потому что перед папской комиссией, судившей орден, они отказались от признаний, сделанных ими перед епархиальной комиссией.[572]

Работа папских комиссий оказывается более разнообразной. Известны ее результаты в Лондоне, Риме и на Кипре.[573] Парижские — самые важные, самые точные и самые подробные.[574] Папские уполномоченные очень тщательно выполнили свою работу, стремясь к определенной объективности. Комиссия обратилась ко всем тамплиерам королевства, желающим дать показания об ордене и защитить его, с просьбой прибыть в Париж. Это движение разворачивалось медленно, но с февраля 1310 г. в столицу хлынула настоящая волна тамплиеров — около шестисот братьев, в большинстве своем желавших защитить орден и очистить его от обвинений. Эти тамплиеры поручили говорить от своего имени четырем братьям, избранным в качестве уполномоченных: двум священникам, в том числе Петру Болонскому, бывшему представителю ордена при римской курии, и двум рыцарям. Те предпочли бы устраниться, уступив дорогу великому магистру, но, как мы увидим, тактика защиты, избранная Жаком де Моле, не позволила им этого сделать.

Это вызвало откровенную панику в лагере короля. Ответный удар нанес архиепископ Сансский Филипп де Мариньи, брат Ангеррана де Мариньи, одного из главных советников короля. В ходе суда над тамплиерами Парижского диоцеза (Париж пока был не более чем викарным епископством Санса) он сыграл на разделении процессов против личностей и против ордена, указав на противоречия в показаниях тамплиеров перед одним и другим судами. Тем самым он смог произвольно объявить тех, кто, признав свои заблуждения перед епархиальной комиссией, потом защищал орден перед комиссией папской, повторно впавшими в ересь; пятьдесят четыре тамплиера, переданные светской власти, 12 мая 1310 г. были сожжены в Париже.

Сопротивление тамплиеров было сразу сломлено.

Папская комиссия продолжала допросы до 26 мая 1311 года. Она не отказалась от замысла пролить полный свет на ритуалы ордена Храма. Ее цели сильно отличались от королевских. Сравнение между протоколами допросов, ведшихся в 1307 г. под прямым давлением королевской власти, и допросов папской комиссии 1310-1311 гг. красноречиво, и только оно представляет интерес в работе Барбары Фрале.[575] Королевские агенты старались собрать как можно больше фактов против тамплиеров, часто прибегая к пытке: признания в отречении от Христа, в плевках на крест, в непристойностях и т.д. были для них доказательствами ереси и даже магических обрядов и колдовства,[576] оправдывающими процесс, начатый французским королем вопреки правам церкви. В их глазах этого было достаточно, чтобы вынести ордену приговор и упразднить его. Для папской комиссии, а значит, для папы, проблема состояла в ином: нужно было внимательно разобраться, в каких условиях совершались скандальные (но сами по себе не еретические) ритуалы приема, выяснить их причину и проверить, не считая этого вступительного обряда, было или не было ортодоксальным совершение литургии — уточнить вопросы отпущения грехов мирянами, освящения облатки и т.д.

Члены парижской папской комиссии пришли к выводу, что тамплиеры держались правой веры, и по этой причине все, кто признался в совершении недостойных актов во время вступительной церемонии (инициации, издевательства над новичками) и покаялся в этом, получали отпущение грехов и примирялись с церковью. Но орден надо было очистить от этих недостойных обычаев; его следовало реформировать; его устав и статуты, которым орден Храма и его руководство позволили прийти в упадок, подлежали тщательному пересмотру с целью выявления заблуждений или несообразностей. И нужно было исторгнуть из ордена позорные обычаи, введенные неведомо когда в качестве некоего инородного тела, неприличного «эпизода» в составе ортодоксального и здорового вступительного ритуала, в отношении которых соискателям внушали, что эти обычаи тоже принадлежат к статутам ордена.

Эти недопустимые деяния, вменяемые в вину тамплиерам, представляют собой не ядро богохульственной вступительной церемонии, а скорее «чужеродные элементы», соположенные или, вернее, присоединенные к концу традиционного и совершенно допустимого ритуала, зафиксированного в писаном уставе.[577]

Отчеты папских комиссий дали материал для работы собора, собравшегося во Вьенне 16 октября 1311 г., через год после назначенной даты. Дебаты оказались бурными, большинство отцов собора, похоже, не были убеждены в виновности ордена и выражали готовность выслушать его защитников — которые давали о себе знать за пределами собора, — прежде чем выносить приговор. Но папа, все еще испытывая давление со стороны короля, подошедшего со своей армией к Лиону, решил покончить с этим делом. Он считал нужным пожертвовать орденом Храма, чтобы спасти церковь и папство, а также чтобы окончательно похоронить идею процесса по осуждению памяти Бонифация VIII, которого хотел от него добиться

Филипп Красивый. Поэтому он решил буллой «Уох 1п ехсе!зо», обнародованной 22 марта 1312 г., объявить о роспуске ордена Храма «не путем суда, а путем апостольского предписания или решения». Орден Храма не был осужден — его упразднили, потому что, слишком ослабленный, слишком оклеветанный, он уже не мог оправиться и, значит, больше ни на что не годился.[578] Через недолгое время папа передал имущество Храма ордену Госпиталя, тем самым в очень своеобразной форме осуществив объединение орденов. Филипп Красивый по совету Ангеррана де Мариньи в конечном счете согласился с этим решением. Король получил «шкуру» ордена Храма, но не смог отобрать у папства объединенный орден, которым стал орден Госпиталя.

Климент V оставил за собой право вынести приговор сановникам Храма. Он дожидался 22 декабря 1313 г., чтобы поручить трем кардиналам не провести суд, а объявить руководителям ордена приговор к пожизненному заключению. Это было сделано 11 марта 1314 г. в Париже (к этой дате я вернусь). Жак де Моле вознегодовал, отказался от всех признаний и объявил о невиновности здорового ордена. Жоффруа де Шарне присоединился к нему; Гуго де Перо и Жоффруа де Гонневиль не сказали ни слова; что касается Рембо де Каромба, его уже не было — он несомненно умер. Тем же вечером король велел сжечь великого магистра и того, кто его поддержал. Перо и Гонневиль избежали казни и закончили свои дни в тюрьме.

Допросы Жака де Моле

Арестованный в Парижском Тампле утром 13 октября 1307 г., Жак де Моле был посажен в тюрьму под охрану агентов короля. Так случилось со всеми тамплиерами по всей Франции. Легко можно представить, что неделя или десять дней в заключении не доставили им удовольствия и что на допрос к инквизиторам тамплиеров отправили после того, как их немного «обработала» королевская полиция. В Париже допросы начались 19 октября. Жак де Моле впервые был допрошен 24 октября.[580] Он признал, что во время приема в Боне в 1265 г. отрекся от Христа, вопреки желанию, и был вынужден плюнуть на крест; он еще плевал в сторону. Он утверждал, что ему никто не давал совета вступать в плотские сношения с другими братьями в случае, если он «распалится», и что он никогда этого не делал.[581] Наконец, он предположил, что прием в орден проходил так всегда; во всяком случае он, принявший немногих, провожал их, но предоставлял одному из своих помощников «отвести в сторону [нового тамплиера] и проделать с ним то, что следовало».

Это все, в чем признался великий магистр, и ничего больше он впоследствии не скажет. Впрочем, ничего другого от него и не требовали. То ли инквизитор щадил Жака де Моле, не очень понятно, почему, то ли инквизитор и советники Филиппа Красивого полагали, что этих признаний, даже очень скудных, хватит, чтобы подорвать престиж ордена Храма. При условии их умелого использования; во всяком случае, признания, уже полученные от других тамплиеров, позволяли дополнить его свидетельство.

В самом деле, на следующий день, 25 октября, Гильом де Ногаре организовал открытое заседание в Парижском Тампле; в присутствии множества клириков, прежде всего богословов и прочих представителей Парижского университета, Жак де Моле повторил свои признания, ничего не добавив к показанному накануне. Но теперь все знали, чему предавались тамплиеры во время церемонии приема в орден. Вот как этот день описан в продолжении хроники Гильома де Нанжи:

Эти преступления, каковые кажутся невероятными по причине ужаса, который они вселяют в сердца верующих, однако великий магистр, приведенный в Тампль, в присутствии докторов Университета недвусмысленно признал их, говорят, на следующей неделе, заверив только, что не запятнал себя содомским пороком и во время принятия обета плевал не на образ распятого, а на землю, в сторону. Как уверяют, он сообщил всем братьям, написав им собственноручно, что к этой исповеди его побудило желание покаяться, и призвал их поступить так же.[582]

Мало того, что его признания, хоть и очень неполные, стали достоянием гласности, — обвинители, и это был «мастерский ход»,[583] добились от магистра (как? можно допустить манипуляцию) письма, заверенного печатью ордена Храма, которое предписывало всем братьям в силу священного принципа повиновения признать, что во время приема в орден практиковались скандальные обычаи.[584]

Возможно, как раз на исходе этого дня Моле, которого до того держали в Парижском Тампле, был заключен в тюрьму и посажен в одиночную камеру в Корбее. Позже он жаловался на условия этого заключения и на свою изоляцию. Папа Климент V, который выразил протест против поступка французского короля, но 22 ноября решил отдать приказ об аресте всех тамплиеров, чтобы перехватить инициативу, несомненно был потрясен этими признаниями, но не хотел попасться на удочку. Прежде чем принять решение, которое вымогал у него король Франции (об упразднении ордена), прежде чем выносить какой-либо приговор, он хотел убедиться в искренности сделанных признаний и, в частности, признаний великого магистра. Поэтому он послал в Париж двух кардиналов, Беранже Фредоля и Этьена де Сюизи, чтобы получить нужные сведения. Поначалу король отказался представлять им великого магистра и других сановников; папа снова отправил тех же посланцев в Париж, с собственноручным письмом королю; кардиналы дали понять, что новый отказ короля повлечет за собой отлучение.[585] Тогда Королевский совет согласился представить посланцам папы великого магистра, Гуго де Перо и еще нескольких тамплиеров. Об этом папу информировало письмо короля, датированное 24 декабря.[586] Встреча произошла в соборе Парижской Богоматери, при закрытых дверях, вероятно, 27 декабря.

Жак де Моле и другие тамплиеры отреклись от своих признаний и пожаловались на пытки и дурное обращение. Из двух текстов, датированных весной 1308 г. и хранящихся в Архивах Арагонской короны, можно, если проявить критичность, узнать подробности этого заседания в соборе Парижской Богоматери. Первое письмо принадлежит перу клирика, вероятно — казначея папы, который уведомляет своего брата, тамплиера Арно де Баньюльса, командора Гардени;[587] второе, анонимное, написано живущим в Париже клириком его брату Бернару Ф. на Майорку.[588] Оба письма приводят рассказ о заседании, причем второе описывает хитрую уловку, которую якобы придумал Жак де Моле, чтобы придать отречению от своих показаний как можно больше гласности.

Оба кардинала спросили у него, «правда ли то, в чем, как они слышали, он сознался. И он ответил, что правда»; и Жак де Моле добавил, «что сознался бы в величайших заблуждениях», если бы перед ним собрали весь богатый и бедный люд Парижа.[589] Если верить нашему тексту, кардиналы согласились и открыли двери собора Парижской Богоматери толпе. Тогда Жак де Моле, взобравшись на возвышение, якобы обратился к собравшимся в следующей форме:

«Сеньоры, все, что сказал вам Совет Франции, что я и все эти братья тамплиеры, здесь присутствующие, как и другие, сознались, — это правда». И, распахнув плащ и сняв одежды, добавил: «Смотрите, сеньоры, как нас заставляли сказать то, что хотели»; и он показал руки, с которых мясо было срезано до костей, и следы пытки, которую перенес. Потом он опроверг свои признания. Рассказ несомненно слишком красивый, чтобы быть правдой, по крайней мере полной; с помощью этой мизансцены Жак де Моле публично свел на нет воздействие своего публичного признания от 25 октября.[590] Естественно, в реальности этой ловкой проделки можно усомниться. Остается суть: перед кардиналами — посланцами папы Жак де Моле отказался от своих признаний; тогда возникает вопрос — почему бы его не могли пытать, как и других? К этому вопросу я еще вернусь.[591] Жак де Моле также якобы передал тамплиерам, которые были представлены двум кардиналам вместе с ним, восковые таблички, предписывающие им отказываться от признаний, потому что теперь они находятся под покровительством папы.[592]

Последствия этого отречения известны: папа отложил на потом какой-либо приговор и решил приостановить процесс, начатый королем и инквизитором, чтобы взять дело под свой контроль. Ему пришлось иметь дело с усилением нажима со стороны короля, Гильома де Ногаре и Гильома де Плезиана. Тем не менее он добился, чтобы некоторые тамплиеры, в том числе сановники, были переведены в Пуатье, где их допросят его люди.

Король и его полиция приняли свои меры предосторожности и послали в Пуатье только тщательно отобранных тамплиеров; как нарочно, оказалось, что сановники слишком ослабли, чтобы выдержать путешествие до конца, — они остановились в Шиноне, где король любезно разместил их в своем замке! в Пуатье с 28 июня по 2 июля 1308 г. было допрошено семьдесят два тамплиера; сохранились протоколы допросов сорока двух из них; они подтверждали свои признания.[593] Что касается тех, которые находились в Шиноне, то папе пришлось отправить трех кардиналов, в том числе Беранже Фредоля и Этьена де Сюизи, чтобы допросить их. Протоколы этих допросов частично опубликованы.[594] Барбара Фрале недавно обнаружила в архивах Ватикана оригинальный протокол, уточнив его дату — 17–22 августа.[595] Их содержание было включено в буллу «Faciens misericordiam», правда, обнародованную папой 12 августа, то есть раньше, но воспроизведенную в нескольких десятках экземпляров в последующие дни и недели.

Значит, сановники были допрошены после публикации первых вариантов буллы. Папа принял решение о процедуре, которая должна последовать за процессом, не дожидаясь результатов их допросов. Известно, что в этой булле он оставил за собой вынесение приговора сановникам, но не указал его срок. Папа, вынужденный отчасти уступать нажиму со стороны короля (в вопросах охраны заключенных, секвест