/ / Language: Русский / Genre:sf_action

Рота Его Величества

Анатолий Дроздов

Получив в наследство от дальнего родственника ветхий дом, Илья Князев, бывший боец спецназа, собирался вести тихую, незаметную жизнь. Его девушку убила наркоманка — дочь местного олигарха. Суд, как водится, дал убийце два года условно. Илье не осталось ничего другого, как тосковать по своей Светке. Он и не догадывался, что лекарство от тоски находится в запечатанном конверте. И что совсем рядом — проход в другой мир! Князев очертя голову бросился в новую жизнь, где ему на полную катушку пришлось применить все свои специальные навыки, знания и боевой опыт. Схватки, перестрелки, кипение политических страстей, новая любовь — тихой и незаметной такую жизнь назвать никак нельзя. И в центре этого круговорота событий он — Илья Князев, у которого свои понятия о долге, чести и верности.

Он служил России здесь, готов служить и там… Остается только один вопрос: какой именно России? Ведь в новом мире их две!


Анатолий Дроздов

РОТА ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА

Пролог

Голос в трубке был по-мальчишечьи звонким.

— Илья Степанович Князев?

— Угу! — подтвердил я, протирая глаза.

— Тысяча девятьсот восемьдесят второго года рождения?

— Наверное! — согласился я.

— Родились в N?

— Вроде. Вы-то кто? — спросил я, завершая процесс пробуждения.

— Нотариус, веду поиск наследника.

— Меня? — не поверил я.

— Именно! — подтвердил обладатель мальчишечьего голоса.

— И чего я унаследовал?

— Дом! — сообщил нотариус.

«От кого?» — хотел спросить я, но прикусил язык. Какая разница? Голодному не важно, кто его кормит.

— Едва вас разыскал, — пожаловался нотариус. — По месту регистрации не значитесь, местожительство неизвестно. Пришлось залезть в базы сотовых, а там лишь инициалы. Вы семнадцатый, кому я звоню. Приезжайте немедленно: срок кончается.

— А деньги? На дорогу?

— Не предусмотрено, — огорчил нотариус, — но я выслал вам пакет. Что в нем, не знаю, доверитель просил передать, возможно, ценные бумаги. Запишите мой адрес…

Поплескавшись под рукомойником, я выбрался из бытовки. Работа на стройке кипела. Ион, заметив меня, показал кулак.

— Работать будешь? — крикнул сердито.

Я покачал головой.

— Почему? — спросил он. — Кушать не надо, да?

— Наследство получил.

— Большое? — заинтересовался он.

— Дом.

— Здесь?

— В райцентре.

— А-а… — протянул он разочарованно. — Будешь ремонтировать, зови!

Я кивнул и выбрался на улицу. «Будешь ремонтировать…» За какие шиши? Я порылся в карманах. Мелочи набралось — как раз доехать к почтамту. На завтрак у нас — свежий воздух… «Что в пакете? — гадал я. — Лучше всего депозитный сертификат на предъявителя — сбыть можно мгновенно. Облигации тоже неплохо, а вот акций в пакете наверняка нет — они обычно бездокументарные…»

Подошел автобус. Я забрался внутрь, купил билет и встал у окна, держась за поручень. Мысли крутились вокруг содержимого пакета. Вот я захожу в банк, протягиваю в окошко депозитные сертификаты или облигации, главное, что протягиваю, а мне взамен — пачки денег! В пятитысячных купюрах. Можно оформить карт-счет, наверняка предложат, но это фигушки. Банкоматы имеют способность зависать, и еще неясно, какие они в райцентре.

Краем сознания я понимал, что грежу, как ребенок, но остановиться не мог. Хроническое безденежье и работа за еду надоели вусмерть. Может ведь человеку повезти? Хотя бы раз в жизни?

…Почтовая служительница, глянув в мой паспорт, ушла в подсобку и вернулась с конвертом. Он оказался тяжелым и плотным на ощупь. Если и впрямь ценные бумаги… Я отошел в сторону и торопливо вскрыл конверт. Газета… Несколько мгновений я оторопело смотрел на «наследство», а затем развернул газету. Отпечатанная на толстой, рыхлой бумаге, она выглядела странно. Ни внешним видом, ни шрифтами, ни размещением статей газета не походила на современные. «Вчера жители Петрограда, а также все подданные Новой России торжественно отметили тезоименитство Его Императорского Величества, Божьей милостью Алексея Второго, — прочел я на первой странице. — Купцы города, пришедшие поздравить Государя, поднесли Помазаннику золотой поднос, полный золотых же червонцев…» Что за хрень?! Я пролистал газету: впечатление усилилось. Авторы статей сообщали о появлении водопровода на Выборгской стороне, приглашали на авиационный праздник, где «публике будут явлены новейшие модели аэропланов», пеняли извозчикам, вздувшим плату за проезд, и предлагали городской управе с этим делом разобраться. Реклама в газете также имелась. Швейная фабрика «Осиная талия» рекомендовала дамам новейшие модели корсетов, парфюмерная фирма «Новая Россия» сообщала о выпуске духов. От содержания текстов несло древним и обветшалым, однако слова были без «ятей» и «еров». Я вернулся на первую страницу и глянул на дату: 12 октября прошлого года. Газета давняя, но не настолько… Я отложил ее и взял конверт. Внутри что-то болталось. Это оказалась монета, большая и тяжелая. На белом кружке красовался профиль немолодого мужчины, по кругу шла надпись: «Б.М.[1] АЛЕКСЕЙ II ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ НОВОРОСС.». Я перевернул кружок. Двуглавый орел с коронами и гербами сжимал в лапах скипетр и державу, ниже шла надпись: «РУБЛЬ 2010 г.». Заинтригованный, я рассмотрел гурт[2]. Надпись присутствовала и здесь: «ЧИСТОГО СЕРЕБРА 17,996 ГР.».

— Что бы это значило? — спросил я вполголоса.

Ответа не последовало. Случившееся походило на розыгрыш, но разыгрывать меня было некому. Илья Князев, появившийся на свет в захудалом городе N, никому в этом мире не был нужен. Оставалось утереться и думать, как добраться к нотариусу. Первым делом добыть денег. Рубля, даже серебряного, не хватит…

1

Дом был старым. Шиферная крыша, почерневшая от грибка, облупившаяся краска на дощатой обшивке стен, покосившиеся забор и ворота… Я сверился с документом. Табличка с номером на стене дома подтвердила, что адрес тот. Я, конечно же, не рассчитывал на дворец, но действительность оказалась мрачнее. Наследство! Не с нашим счастьем…

Я достал ключи, врученные нотариусом, выбрал нужный и снял замок с калитки. Взялся за ручку. Калитка еле поддалась. Я нажал сильнее; калитка поползла, неохотно открывая проход. Глянув внутрь, я понял причину. Трава во дворе стояла стеной. С улицы траву кто-то обкосил, внутрь давно не заглядывали.

Прокладывая тропу в зарослях, я прошел к дому, открыл еще один замок и вошел. Интерьер глаз не порадовал. Веранда, она же кухня, газовая плита с большим баллоном, стол и табуретка. В самом доме обнаружились две комнаты: гостиная и спальня за дощатой перегородкой. Из мебели имелись стол, буфет и два стула в гостиной, в спальне — железная кровать с никелированными шарами на спинках (не знал, что такие еще сохранились!), шкаф производства пятидесятых годов прошлого века и еще один стул. Тусклые, выцветшие обои на стенах, потолок, подшитый ДВП и крашенный масляной краской. Нищета, даже не замаскированная.

Я бросил сумку на стул и вышел во двор. В сарае обнаружился верстак с тисками и инструментами. Удивительно, но их не растащили. Здесь же нашлась коса — с заржавленным полотном, но вполне исправная, даже с оттянутым лезвием. Я забил плотнее клин между пяткой и косовищем, поправил лезвие и вышел во двор. В колодец двора, образованный строениями, солнце не попадало, трава сохранила влагу. Срезанная косой, она ложилась в ровные, тугие валки. Покончив с двором, я перебрался в огород. Бурьян здесь стоял в рост человека, но не слишком густо — в прошлом году землю пахали. Коса резала траву исправно, я увлекся и забыл о времени. Закончив, забросил косу на плечо и, довольный, направился к дому.

…Старуха стояла во дворе и смотрела на меня, как Мюллер на Штирлица. Или как Штирлиц на Мюллера — это кому как больше нравится. От неожиданности я споткнулся и снял косу с плеча. Под пристальным взглядом прислонил ее к стене сарая.

— Ты кто? — спросила старуха голосом прокурора.

— Илья, — раскололся я.

— Что делаешь?

— Траву кошу.

— По какому праву?

— Ну… — замялся я и, подумав, сказал робко: — Это теперь мой дом.

— Документы! — железным голосом потребовал прокурор.

Я вынес паспорт и свидетельство о наследстве. Старуха изучила паспорт, тщательно сверила фото с оригиналом, затем рассмотрела свидетельство.

— Ты и есть племянник? — спросила уже мягче.

— Двоюродный, — уточнил я.

— Здоровенный какой! — вздохнула она и вернула документы. — Давно приехал?

— Сегодня.

— На могилке был?

«Не знаю, где она», — хотел я ответить, но не решился. Взгляд старухи не сулил доброго.

Я вздохнул и покачал головой.

— Идем! — приказала она.

Я сунул документы в карман и запер дверь.

Мы шли по улице, размытой летним дождем; старуха семенила рядом, то отставая, то забегая вперед. Лужи она осторожно обходила. Я украдкой разглядывал гостью. На ней был ситцевый халат не первой свежести и стоптанные тапки с задником. Серые от седины волосы стянуты в пучок резинкой на затылке. Гостья оказалась не такой старой, как показалось вначале, — лет шестидесяти. Одутловатое лицо, усеянное родинками, сизоватый крупный нос, поджатые губы…

— Простите, — сказал я. — Вас как зовут?

— Глафира, — сообщила она и, подумав, добавила: — Семеновна.

— Дяде вы кто?

— Соседка.

На моем лице, видимо, отразились чувства, потому что Глафира обиделась.

— Да я, если хочешь знать!.. С Павловичем!.. Душа в душу! Сорок лет! Это он мне за домом велел присматривать!

— Извините, Глафира Семеновна, — сказал я искренне. За домом, как я убедился, смотрели истово.

— Пришли, — сообщила она, показывая рукой. — Кладбище.

Мы миновали калитку и стали пробираться меж могил. Они располагались тесно, едва не смыкаясь оградами. На кладбище, как я заметил, упокоились многие поколения горожан: могилы со стороны входа были с коваными оградами и такими же крестами, явно вековой и более давности. Затем шли оградки из арматуры с памятниками из мраморной крошки или крестами из водопроводных труб. И только в дальнем конце стояли костяшки из габбро, обрамленные столбиками с цепями. Глафира подвела меня к холмику в углу.

— Вот! — сказала, всхлипнув. — Встречай, Павлович, племянника.

Павловича передо мной не было. А был песчаный холмик, деревянный крест с табличкой и букетик искусственных цветов, воткнутый прямо в песок. Букетик был свежим, видать, с недавней Радуницы. Глафира нагнулась и стала собирать с могилки обломки веток, налетевшие со старых лип. Затем извлекла откуда-то обгрызенный веник и стала мести вокруг холмика. Словом, делала то, чем обычно занимаются люди на могилах, чтоб как-то скрасить вину перед покойным: он уже там, а ты, деливший с ним дни и годы, еще задержался. С человеком, лежавшим под деревянным крестом, я ничего не делил, я даже не видел его никогда, потому вины не испытывал. Родственнику вздумалось завещать мне дом; спасибо, но я не просил. Что до наследства… Дареному коню в зубы не смотрят.

Глафира закончила с уборкой, перекрестилась и поклонилась кресту. Я последовал ее примеру. Приличия надо соблюдать: о мертвых или хорошо, или ничего.

Глафира выжидательно смотрела на меня.

— Помянем раба божьего? — спросил я.

— Это как водится! — ответила она и взяла меня под руку.

Обратный путь мы преодолели быстрее. В доме Глафира уселась за стол, я достал из сумки бутылку водки, хлеб и нарезанную ветчину в вакуумной упаковке — все купленное в местном гастрономе.

— Богато живешь! — сказала Глафира, разглядывая нарезку. — Где работаешь?

— В фирме, — соврал я.

— Кем?

— Юристом.

— У-у-у… — протянула она. В представлении Глафиры юрист, наверное, был чем-то вроде олигарха. А вот Светка сразу сообразила. «Офисный планктон! — хмыкнула она и добавила: — Большой такой планктонище…»

В буфете нашлись тарелки, вилки и стаканы. Я разлил, и мы выпили, не чокаясь. Глафира пила водку не морщась — привычно.

— Хороший человек был Павлович, — начала она, и я тоскливо приготовился слушать. — Уважительный!

Сколько бывал на похоронах, ни разу не слышал, чтоб о покойниках говорили плохо. Вокруг полно людей злых и непорядочных, подлецов и распутников, пьяниц и домашних тиранов. Умирая, люди теряют дурные свойства, наверное, из-за невозможности их более проявить.

— Слова плохого никому не сказал! Попросишь — никогда не откажет! Забор починить или денег занять, — перечисляла Глафира.

— У него были дети? — перебил я. Наличие других наследников могло создать проблемы.

— Он и женат-то не был! — успокоила Глафира. — Всю жизнь один как перст. Хотя женщины им интересовались, и очень хорошие женщины! — подняла палец соседка. Я понял, кто входил в число «хороших». — Отчего ж нет? Человек тихий, порядочный, непьющий, и должность хорошая — бухгалтер. Я его, бывало, спрашиваю: «Что ж, Павлович, не женишься? Скучно ведь одному?» — «Я тишину люблю! — отвечает. — А женщины — существа шумные». Сказать по правде, было у него здесь, — Глафира повертела пальцем у виска, — всю зарплату на книжки изводил. В область за ними ездил. Бывало, встречаю, а у него полная сумка. Довольный, улыбается. «Глянь, — говорит, — Глаша, какие достал!» — и показывает. Смотрю: «Металлургия»! Зачем, спрашивается, бухгалтеру металлургия?

Я огляделся. Никаких книг в доме не наблюдалось.

— Вот и я спрашивала: «Где ж книги? Все тащишь и тащишь, а в доме пусто». — «Я, — отвечает, — их хорошим людям отдал. Им нужнее». Спрашивается, зачем покупать, чтоб после отдать? Со странностью он был, но добрый. Меня жалел, как муж помер, денег давал… — Глафира всхлипнула.

Я разлил остатки водки по стаканам. Глафира махнула свой и закусила ломтиком ветчины.

— Как в больницу собрался, позвал меня, — сказала со вздохом. — Дал денег и говорит: «Если не вернусь, сделай все по-людски! Отпевание, похороны, поминки — чтоб слова худого не сказали!» Велел за домом присматривать, обнял меня, поцеловал на прощание… — Глафира снова всхлипнула. — Я все сделала, как он велел! Если б знала твой адрес, непременно б телеграмму дала! Ты не в обиде?

Я покрутил головой.

— И вот еще… — Глафира перестала плакать, взгляд ее стал тревожным. — Павлович сказал, что могу взять из дома, что захочу. Я телевизор с холодильником забрала. Они старые — таких давно не делают. Ты — богатый, новые купишь, а мне в память…

Я кивнул, подтверждая, что не в претензии.

— Пойду! — Глафира тяжело поднялась со стула.

— Вы не знаете, — спросил я, — почему он завещал дом мне?

— Наверное, некому более, — предположила соседка. — Я не знала, что он подписал дом, нотариус объявил. Павлович ему приказал так сделать, заплатил за розыск наследника. Предусмотрительный был человек, умный…

Я проводил Глафиру до ворот, вернулся в дом и распаковал сумку. Развесив одежду по спинкам стульев, достал запечатанный конверт: нотариус вручил его вместе со свидетельством. Читать наставления покойного мне не хотелось, и я бросил конверт на стол. На веранде нашлось ведро, я набрал воды в колонке, умылся и почистил зубы. Хотелось спать. Я встал рано, трясся в автобусе, полдня ушло на бумажные дела. А тут еще соседка…

В шкафу обнаружилось постельное белье, с виду чистое, я застелил постель и собирался прилечь, но все же, мучимый совестью, вернулся к столу. Последний долг покойному следовало отдать. В тусклом свете маломощной лампочки конверт выглядел непритязательно: тонкий, потертый. Я оторвал полоску сбоку, достал сложенный листок бумаги, развернул. На листке было только одно слово: «Ищи!»

«Ветра в поле! — подумал я, бросая листок на стол. — Ищите и обрящете!»

Глафира была права насчет странностей…

Я провалился в сон, и мне привиделась Светка. Обнаженная, с дерзко торчащими сосками маленьких грудей, она тянула ко мне руки и зазывно улыбалась. Худшего окончания тяжелого дня и придумать было трудно…

* * *

Проснулся я на рассвете и некоторое время лежал, прислушиваясь. Было непривычно тихо — до глухоты в ушах. В большом городе я отвык от тишины. Там постоянно что-то шумело, если не машины под окном, то соседи сверху или вода в трубах… Вставать мне не хотелось, жить — тоже. Светка мучила меня всю ночь. Приходила, садилась на край койки и, улыбаясь, расстегивала блузку. Я протягивал руки, но она отодвигалась, грозя мне пальцем. Я пытался встать, но тело не подчинялось. От горечи я заплакал.

— Пожалуйста! — попросил я. — Не мучь меня больше! У меня нет сил!

— Ты сам не отпускаешь меня! — возразила она.

— Я тебя люблю!

— Я знаю, — вздохнула она. — Я тебя тоже люблю. Но меня больше нет, а ты страдаешь.

— Как же мне быть?

— Не держись за меня! — сказала она. — Забудь! Это единственный выход.

— Ты не обидишься?

— Мне здесь хорошо! — возразила она. — Немножко не хватает тебя, но это временно — я еще не привыкла. Придет время, и ты поймешь. Но это будет не скоро, тебе еще долго.

— Я могу ускорить.

— Глупый! — Она наклонилась и коснулась губами моих глаз. — Какой же ты глупый! Я тебе ускорю! Разлучишь нас навсегда! Живи, любимый! Я тебя очень прошу!

…Мы познакомились на пляже. Стояла жара, весь город устремился к реке, и пляж был полон. Я отыскал свободное местечко и почти сразу заметил девчонку, лежавшую рядом. На пляж я пришел купаться, а не за клубничкой, но Светку не заметить было нельзя. У нее были милое личико, тоненькая фигурка и голубые глаза. Цвет глаз я разглядел позже, поскольку в тот момент их скрывали солнцезащитные очки, вдобавок она лежала, уткнувшись в книгу.

— Присмотрите? — спросил я, сбросив одежду.

Она кивнула, не отрываясь от чтения. Я забрался в реку, с удовольствием поплавал и понырял, доставая дно, и, довольный, вылез на берег. Я пробирался среди распластанных на песке тел, стараясь не наступить на чью-либо руку или ногу, поэтому смотрел вниз. А когда поднял голову…

Жара в тот год выпала на День ВДВ. Центр города заполонили парни в голубых беретах и тельняшках; а также ОМОН, предвкушавший пьяные разборки. Кто знал, что десантура попрется на пляж? Обычно она плещется в фонтанах, но в этот раз или фонтанов не хватило, или парней потянуло на простор. Эти четверо вломились на пляж и сразу заметили Светку — ей, как и мне, не хватило места у воды, мы расположились у самого входа. К моему появлению сцена приставания была в самом разгаре: один голубой берет держал Светку, второй стаскивал с нее плавки, остальные двое комментировали процесс. Светка извивалась, брыкалась, звала на помощь, но на только что переполненном пляже образовалась пустота.

— Мужики! — сказал я десантуре как можно миролюбивей. — Это моя девчонка.

— Ну и вали нах! — посоветовал один из комментаторов.

— Отпустите! — попросил я. — Нехорошо обижать маленьких!

— Тебе же сказали валить! — окрысился комментатор. — Чё непонятного, чмо? Объяснить? — Он встал и замахнулся.

Он еще падал, когда я двинул по шее того, кто держал Светку. Десантник разжал руки и сел на песок. Любитель женских плавок получил коленом в подбородок и грохнулся на спину. Я вернул плавки на место и оттолкнул Светку в сторону: десантура, опомнившись, пошла в бой.

Трезвые, они б смололи меня в фарш — ВДВ есть ВДВ, своих они дрючат не по-детски — приходилось видеть. Однако перед пляжем ребята посидели — и хорошо, потому двигались медленно, замахивались широко. Все равно мне пришлось туго. Они вцепились в меня, как лайки в медведя: стоило одному упасть, как на его месте возникал следующий. Алкоголь сделал их нечувствительными к боли; удар, который отключил бы трезвого, пьяного лишь притормаживал. Я сбил костяшки пальцев на правой руке, мне рассадили скулу и навешали синяков, я устал и стал оглядываться, прикидывая, куда бежать. Светки поблизости не было, а судьба прочих отдыхающих меня не волновала.

К счастью, второго августа, в День ВДВ, полиция в России стоит на ушах, потому найти ее легче. Светка нашла. Набежавший ОМОН упаковал обидчиков, а заодно и меня — до выяснения обстоятельств…

В обезьяннике я просидел недолго — часа полтора. Меня отвели в кабинет, где за столом, заваленным бумагами, восседал моложавый майор и читал составленный дежурным протокол.

— Так! — сказал он, поднимая глаза на меня. — Хулиганим, значит?

— Защищаем граждан! — возразил я.

Майор хмыкнул:

— Знаем мы таких защитников! Присаживайся.

Я подчинился. Майор отложил протокол, взял лежавший перед ним бумажник и стал его потрошить. Бумажник был мой. Извлеченные на свет божий документы, деньги и прочее майор раскладывал перед собой. Затем взял паспорт, полистал и улыбнулся:

— С днем рождения, Илья Степанович!

— Спасибо! — сказал я, трогая скулу. — Уже отметил.

— Четырех десантников уложил! — сказал майор. — Хорошо повеселился!

— Они были пьяные, — уточнил я.

— А вот мои парни еле справились! — возразил майор. — Не скромничай. — Он взял извлеченную из бумажника фотографию, изучил, затем показал мне: — Ты где?

— Крайний справа.

— Ага! — сказал майор. — Краповый берет! Суду все ясно. А вот это орден Мужества?

Я подтвердил.

— Крап твой или прибарахлился?

Я только хмыкнул. Попробовал бы кто надеть крап не по заслугам! Убить не убили бы, но здоровье подпортили б.

— Сдал испытания с первого раза? — продолжал допытываться майор.

— Вообще не сдал! В последнем бою вырубили.

Это было правдой. В финале испытаний претендентов на краповый берет ждет самое трудное: четыре рукопашных боя подряд — и каждый со свежим «краповиком». Выдержать их невероятно трудно. Потому существует негласное правило: претендента бить, но не мочить. Висюков меня мочил: он поклялся, что я не получу берет, и слово сдержал. Не любил он меня…

— Откуда крап? — все не отставал майор.

— Совет краповых беретов постановил выдать. В связи с невозможностью сдать испытания из-за полученного ранения.

— Понятно, — сказал майор и стал запихивать бумаги обратно. — Я вот дважды сдавал, и оба раза неудачно. Одного не пойму: почему такой парень, как ты, вместо того чтоб служить у нас, сидит в занюханной конторе? Много платят?

— Если бы!

— Тогда в чем вопрос? Ты же дипломированный юрист, стал бы лейтенантом! Сразу!

— Уже предлагали, — буркнул я. Майор стал меня раздражать.

— Ладно! — Он протянул бумажник. — Свободен!

Я взял и пошел к двери.

— Эй, прапорщик! — окликнул он.

Я оглянулся.

— Орден хоть не пропил?

— Нет! — ответил я. — Лежит в тумбочке.

— Ордена носить надо, а не складывать в тумбочки, — буркнул он. — Иди!

…Светка ждала меня на улице.

— Что так долго? — спросила сердито.

— Устанавливали личность, — пояснил я.

— Лучше б людей от хулиганов охраняли! — Она шагнула ближе и потрогала ссадину на моей скуле. — Больно?

— Терпимо, — сказал я.

— Далеко живешь?

— Две остановки.

— Вот и хорошо! — улыбнулась она. — А то моя общага на краю города.

Я смотрел недоуменно.

— Тебя ж лечить надо! — пояснила она и вдруг насупилась: — Или нет?

— Надо! — подтвердил я торопливо. — Очень надо!

— Идем! — Она взяла меня под руку.

Назавтра я перевез ее к себе. Мне понравилось быть пациентом, а ей — доктором. Через месяц мы отнесли заявление в загс и стали готовиться к семейной жизни. Стипендии студентки и зарплаты юриста — офисного планктона — было маловато, я стал подрабатывать вечерами. Потому не сопроводил ее к вокзалу: Светка ехала повидать отца. Поезд отходил поздно, она вышла на остановку и стала ждать автобус. Она не заметила джип, мчавшийся по встречной, она смотрела в другую сторону. У обдолбанной суки, сидевшей за рулем, отказали мозги, она крутанула руль, джип вильнул влево и влетел в остановку. Никелированным кенгурятником джип, как танк, снес ограждение и единственного человека, стоявшего на остановке. Света умерла мгновенно, она, наверное, даже испугаться не успела…

Виновную искать не пришлось — она отключилась прямо в машине. В ходе разбирательства выяснилось: дочь местного олигарха. Дело с ходу попытались замять, но не вышло. Кто-то (тогда я не знал, кто) вывесил историю на популярном форуме — с подробностями и фото. Поднялся шум, подключилась пресса — суд состоялся. Только то, что не смогли связи, сделали деньги и ушлый адвокат. Меня не признали участником процесса, как я ни умолял. Мы ведь не успели со Светой расписаться. Потерпевшим определили отца Светки, а с ним адвокат поговорил… Убедить алкоголика нетрудно — это вопрос денег, причем не слишком больших. Я умолял Светкиного отца, но на суде он заявил, что претензий не имеет. Прокурор тут же попросил для виновной два года колонии, судья с ним согласился, добавив к сроку «условно». Ликующая родня увела осужденную, я вышел на улицу и закурил. С третьей попытки — руки дрожали. В этот момент меня тронули за плечо. Это был знакомый майор.

— Теперь ты понимаешь, почему я не с вами? — спросил я.

— Знал бы ты, чего стоил этот суд! — вздохнул он. — Дело дважды закрывали. Если б не Интернет…

— Ваша работа?

Он кивнул.

— Если б за рулем был мужик… — начал я.

— Он не дожил бы до суда! Знаю! — сказал он. — И очень рад, что оказалась баба. Мотать срок из-за всякой падали? Этой суке недолго осталось — сидит на игле. Пытались лечить — бесполезно. Тюрьма могла ее спасти — там нет наркоты. Они перехитрили сами себя. Суд не наказал — бог накажет. Сдохнет, причем скоро! Если тебя это утешит…

— Не утешит, — сказал я.

Я не врал: меня не утешил бы даже расстрел. Вернуть Свету он не мог. Мы с ней как-то мгновенно срослись. Она любила меня поддразнивать, называла офисным планктоном, я делал вид, что сержусь, хотя на самом деле просто млел. Нас ждало простое, непритязательное счастье: работа, много работы, ипотека, дети, строгая экономия, но это мало значило по сравнению с тем, что мы были вместе. Смерть оторвала ее от меня — с мясом. Я не мог работать в полную силу — и меня уволили. Платить за квартиру стало не по карману, и я перебрался в угол для гастарбайтеров. Я помогал им на стройке — бесплатно не кормили. Деньги таяли, я стал продавать вещи. Мне нужно было дождаться суда. Сначала я продал машину. Много за нее не дали — слишком старая. Пришлось продать и ноутбук. Получив письмо нотариуса, я продал сотовый — последнюю ценную вещь, что у меня оставалась. Вырученных денег хватило на билет, госпошлину и немудреную еду. Глафира зря считала меня богатым. У меня был только этот дом, который следовало немедленно сбыть с рук. Я понимал, что дом в райцентре не стоит дорого, тем более такой, но что-то он все же стоил. На билет в один конец — куда-нибудь подальше, должно хватить.

Я встал, вышел во двор и, вдыхая запах вянущей травы, отжался сто раз. Затем умылся и доел остатки вчерашнего ужина. Разжился тряпками и стал наводить в доме предпродажную подготовку. Помыв окна, я протер мебель и только после заметил в углу икону. Не Николая Чудотворца или Богородицы — привычные домашние образа, а Спаса Нерукотворного. Я не религиозный человек, но Бога следует уважать. В горах мы часто его вспоминали…

Я притащил стул, встал на него и стал протирать образ. Нижним концом он опирался на гвоздь, от неловкого движения икона соскочила и повисла на веревочке. Что-то выскользнуло из-под нее и шмякнулось на пол. Я спрыгнул со стула и поднял. Это был сверток цилиндрической формы, запакованный в бумагу с красной полосой. Обертку вдобавок заклеили. Я надорвал бумагу — в ладонь скользнули желтые монеты. Я поднес одну к глазам. В центре желтого кружка красовался двуглавый орел, но не современный российский, а царский. Ниже шла надпись: «10 рублей 2000 г.». Я перевернул монету. Уже знакомый мне одутловатый профиль немолодого человека красовался в центре, по кругу шла надпись старинным витиеватым шрифтом: «Алексей II император и самодержец Новой России». Я ссыпал монеты в карман и разгладил сорванную обертку. Тем же витиеватым шрифтом на ней было напечатано: «Государственный банк Новой России».

— М-да… — пробормотал я, опускаясь на стул. — Ищите и обрящете! Что бы это значило, дядя, не скажешь?

Дядя мне ничего не ответил.

2

Скупка золота в райцентре имелась, но эту мысль я отверг. Люди в провинции просты и непосредственны, известие о золотых россыпях, обнаруженных в старом доме, распространилось бы немедленно. Меня ждал наплыв асоциальных личностей, выяснение отношений, мордобой и следствие. Я одолжил у Глафиры денег и отправился в область. Уговорить Глафиру стоило труда. Старуха смотрела подозрительно и деньги дала под залог ордена.

— Он стоит две тысячи? — спросила, вертя в руках награду.

— Больше! — заверил я. — Коллекционеры с руками оторвут!

— Где ж я найду твоих коллекционеров?

— Так в каждой газете объявления!

К счастью, у Глафиры имелась местная газетка, а в ней стандартная реклама: «Покупаю ордена, медали и другие награды…» Старуха успокоилась и вынесла деньги.

В поездку я взял документы. Паспорт — само собой, но еще и свидетельство о наследстве. Существовала возможность, что монеты не золотые; в этом случае реакцию скупщика просчитать не трудно: отмазка не помешает.

В город я приехал к обеду. Позавчера я покинул его, думая, что навсегда; оказалось, что зря. Скупки у вокзала я оставил без внимания и отправился в центр. На привокзальной площади много глаз, и глаза эти не всегда добрые. Шагая по проспекту, я заметил вывеску «Ломбард» и подошел ближе. Золото здесь скупали, о чем говорило объявление на стекле. Я заглянул в витрину — посетителей не наблюдалось. Я толкнул дверь. Скучавший за прилавком клерк поднял голову.

— Вот! — Я положил на стойку монету.

Он подбросил ее на ладони, провел по какому-то бруску, удовлетворенно хмыкнул и вдруг оторопело уставился на желтый кружок.

— Это не царский червонец!

— Имитация, — сказал я.

— Но портрет и год чеканки!

— Монета золотая?

— Вне всякого сомнения.

— Тогда какая разница?

— Минуту! — Он скрылся за дверью в стене.

«Так! — подумал я. — Монеты в розыске. Украдены. Возможно, ограбление или, что хуже, убийство. Звонок в полицию, ОМОН, маски-шоу. Мордой в пол, руки за голову, ноги на ширине плеч… Чувствовал!»

По уму, мне следовало бежать, причем немедленно. Однако бежать не хотелось — совесть моя была чиста.

Дверь, в которую скользнул клерк, открылась, из нее выглянул старик. Совсем древний и с характерной внешностью. Старик уставился на меня немигающим взглядом.

— Это вы принесли монету? — спросил он скрипучим голосом.

Я кивнул.

— Зайдите, пожалуйста.

Появившийся клерк открыл мне проход, я подумал и вошел. Комната за дверью оказалась складом, уставленным стеллажами. Они были завалены вещами, главным образом бытовой техникой. Старик провел меня к столу и предложил стул. Сам устроился напротив.

— К вам один вопрос, молодой человек, — сказал он, глядя мне в глаза. — Где вы взяли монету?

— Я обязан отвечать?

— Не обязаны. Но в таком случае я звоню в полицию.

— Звоните!

Он некоторое время смотрел молча.

— Вы производите впечатление приличного человека, — сказал он задумчиво. — Я объясню свой интерес. Такие монеты приносил мне друг — и только он! Вдруг появляетесь вы…

«Да! — подумалось мне. — Это я удачно зашел!»

— Друга звали Иван Павлович?

— Так! — подтвердил он.

— Это мой дядя, он умер полгода назад. Я наследник.

— Можете подтвердить?

Я достал свидетельство. Старик взял его, изучил и вернул бумагу.

— Как умер Иван? — спросил тихо.

— Что-то напутали с лекарством.

— В последний раз он выглядел плохо… Боже, почему он не пришел ко мне? — всплеснул руками старик. — Я б отвел его к лучшим врачам! Они никогда и ничего бы не напутали! Ах, Иван! Такой молодой…

Я хмыкнул.

— Ну да! — покосился он. — В вашем представлении любой, кому за шестьдесят, — старик. Мне скоро восемьдесят, но старым я себя не считаю. Иван для меня — просто мальчик. Какое несчастье, какое несчастье…

— Монеты возьмете? — перебил я. Причитания меня утомили.

— Разумеется! У вас сколько?

Я высыпал червонцы на стол.

— Всего-то?

— Сколько есть.

Он смотрел недоверчиво. Я развел руками.

— И вы шли ко мне с этим?

— Я к вам не шел, заглянул случайно.

— Молодой человек, — произнес старик торжественно. — Давайте договоримся раз и навсегда: вы не станете рассказывать мне сказки, а я не буду их слушать. Я могу вас понять: вы никогда не видели Кацмана и не знаете, можно ли иметь с ним дело. Я могу поздравить ваших родителей — у них умный сын. Сейчас я покажу вам, как Кацман ведет дела. У вас здесь десять монет. Это точные копии червонцев царя Николая, убитого большевиками в восемнадцатом году. В каждой монете семь и семь грамма чистого золота. Разумеется, вы это знаете, перед приходом сюда вы все взвесили и посчитали, и сейчас хотите посмотреть, как Кацман станет вас обманывать. Кацман не будет этого делать, он никогда и никого не обманывал, за исключением КГБ, но это было при советской власти, и КГБ того заслужил. Что мы имеем? Семьдесят семь граммов чистого золота по тысяче рублей за грамм. Никто в городе не предложит вам лучшей цены; я уверен, вы это знаете. Заметьте, я не взвешиваю монеты и не пробую их камнем, я верю вам на слово. Вам причитается семьдесят семь тысяч рублей. Лично от себя Кацман добавляет еще три. Итого восемьдесят тысяч. Получите! — Он протянул мне деньги.

Я взял купюры и спрятал в карман.

— Вы довольны?

— Спасибо! — Я встал.

— В следующий раз жду настоящую партию.

— Какую именно?

Он хмыкнул:

— Хоть тонну! Я, конечно, шучу, Иван никогда не приносил много, особенно в первое время. Сто-двести монет, редко тысячу. Его можно было понять: в советские времена за такой гешефт ждала Колыма — и то в лучшем случае. Могли подвести под расстрел. Сейчас КГБ нет и бояться нечего. Разумеется, Кацман, как и прежде, окажет посильную помощь. Связи у меня не те — кто-то умер, кто-то расстался с постом, но кое-что сохранилось. Лекарства, семена, технологии. Даже оружие…

— Зачем мне оружие? — спросил я.

Старик обиделся.

— Я не спрашиваю вас, молодой человек, зачем вы чеканите на вашем золоте эти странные портреты, вместо того чтоб воспроизвести царский червонец. Или без затей принести золотой лом. Монеты все равно идут в плавку! Однако вы это делаете. Значит, у вас есть соображения. У Кацмана они тоже есть. Я знаю, что у меня могут попросить. Поскольку просили, а Кацман помогал. Не задавайте ненужных вопросов, молодой человек, и вы не услышите неприятных ответов. До свидания!

На улице я потер виски, пытаясь осмыслить только что услышанное. Золото килограммами, КГБ, оружие… Это походило на бред или сцену из западного боевика, но реальность опровергала как сон, так и фильм. Я находился в знакомом городе, стоял у проспекта, по нему катили машины с российскими номерами, а рядом была дверь с вывеской «Ломбард». Я достал из кармана деньги, пересчитал. Все правильно: восемьдесят тысяч. Хорошая сумма! За дом я рассчитывал выручить меньше.

Я двинулся по проспекту, вертя головой, — хотелось есть. Искомое появилось скоро. Из раскрытых дверей кафешки тянуло запахом жареного мяса, картошки и еще чем-то острым. Я не заставил себя упрашивать и вошел. Официантка принесла мне кружку пива и соленых орешков, я заедал ими горьковатый напиток, пока не поспел мой стейк. План дальнейших действий созрел во время еды. Щедро расплатившись и заслужив благодарный взгляд официантки, я направился в офис сотовой компании, где приобрел смартфон и сим-карту с безлимитным Интернетом. Поисковик выдал мне десяток объявлений, я выбрал то, где обещали срочность, и позвонил. Мне ответили, и я объяснил, в чем нуждаюсь.

— Ремуксы или образы? — спросил собеседник.

— На ноуте смотреть, достаточно рипов.

— Сбросить на встроенный диск?

— На внешний, форм-фактор два с половиной дюйма.

— Объем?

— Терабайт.

— Часа полтора, не меньше.

— Договорились! Будет готово, звоните. Скажу, куда подвезти.

В магазине ноутбуков я задержался. Бродил у стоек, разглядывая, прикидывая, трогая клавиши. Денег хватало на самые дорогие, но я умерил пыл. Что б там ни болтал Кацман, в горы золота верилось с трудом. Я выбрал бюджетную модель с предустановленной «семеркой». Остальные программы куплю в киоске у вокзала.

— Сумка нужна? — спросил продавец, выключая ноутбук.

— Обязательно! — сказал я, отсчитывая деньги.

Звонок раздался раньше, чем я ждал.

— Привокзальная площадь, — сказал я.

— Замечательно! — обрадовались в трубке. — Как раз рядом живу.

Я покупал обратный билет, когда ко мне подошли.

— Все как вы просили, — сказал приятный, смышленый на вид паренек, вручая мне диск. — Никаких вампиров и зомби! Классика — зарубежная и наша.

Я включил ноутбук, проверил диск и расплатился. Дорога в райцентр пролетела незаметно: я сидел в мягком кресле и смотрел кино. Наушники позволяли не беспокоить пассажиров. Прибыв на место, я заглянул в магазин и набил сумку продуктами — да так, что еле донес. Накрыв стол, я отправился к Глафире и вернул долг. После чего забрал орден и пригласил соседку в гости.

— Говорила, что богатый! — сказала Глафира, увидев стол. — Чё деньги занимал?

— Перевод задержали, а я истратился.

— Получил все-таки?

— Как видите!

— За это надо выпить! — заключила Глафира.

Я подливал соседке весь вечер, но нового ничего не узнал. Если верить Глафире, бизнесом дядя не занимался. Ходить к нему никто не ходил, если только ночами, но приличные люди, а покойный Иван Павлович был именно таким, ночами спят. По всему выходило, что Кацман наврал мне (спрашивается, зачем?) или же покойный дядя был Штирлицем. Отложив загадку на время, я отвел Глафиру домой (самостоятельно передвигаться она уже не могла), прибрал в доме и завалился спать. Светка этой ночью меня не беспокоила…

* * *

Потолок и стены из поиска выпадали. Старые обои и обшивка потолка исключали вероятность тайника, по крайней мере, устроенного в недавнее время. Можно мечтать о килограммах золота, заложенных в стены во времена оны, но я не пацан и в сказки не верю. Монеты нашлись за иконой, значит, прятали их впопыхах. Я оставил в покое пол и плинтусы — их не трогали с прошлого века. Оставалась мебель. Я исследовал стол и стулья, вспомнив в последнем случае роман Ильфа и Петрова. Дядя, как выяснилось, его тоже читал — в стульях не обломилось. Так же как в шкафу и буфете. В любом знании много печали — как в малом, так и в большом. Понимаешь это после того, как вытащишь из шкафов содержимое, простукаешь стенки, низ и верх, а затем все вытащенное (и тоже проверенное) водворишь на место. На печку много времени не ушло. Все изразцы держались плотно, топка и поддувало были девственно чисты. Веранда слепила мне кукиш, как и дом, после чего жест повторили чердак и сарай. Оставался погреб, но туда я не пошел. Погреб не имел замка, в нем я хранил продукты и прекрасно помнил убогое сооружение. Цементный пол, такие же потолок и стены, полки с сиротливой кучкой купленной мною провизии и тыльная стенка, зашитая досками. Прятать золото в этом месте мог человек, убогий от рождения, покойный дядя к таковым не принадлежал.

Оставался огород — последняя и призрачная надежда. Клады перестали закапывать лет сто назад, но в провинциальном городке патриархальные традиции чтут. Дядя схоронил монеты за «божницей», как это делали в девятнадцатом веке! Я убедил себя в этом, после чего взял лопату и пошел рыть. Не окопы. Подобное навело бы соседей на определенные мысли. В городке, где я вырос, соседка понуждала мужа вскопать огород простым и эффективным способом: прятала в землю бутылку водки и сообщала о ней мужу. Не зная место закладки, муж копал тщательно и планомерно. Метод имел один недостаток: по обнаружении бутылки муж работу прекращал и удалялся с добычей; докапывать приходилось жене. Оставалось надеяться: мне повезет, как пьянице.

Я сгреб скошенную траву и поплевал на руки. Песчаная земля поддавалась легко. Я был на полпути, когда к забору подошла Глафира.

— Сеять будешь? — спросила удивленно. — Что?

— Пшеницу! — сообщил я. — В мире неурожай.

— Пшеницу поздно, — возразила соседка. — Май на дворе!

— Тогда бананы! Их тоже покупают.

Глафира засмеялась и погрозила мне пальцем:

— Хитрый! Не хочешь говорить! Ну да ладно, свой огород я засадила. Хороший ты парень, Илья! — заключила соседка. — Уважительный, работящий. Я думала, продашь дом, а ты огород копаешь. Значит, остаешься. Это правильно! Хороших мужиков у нас в городе мало, хоть одним да больше. Тебе невесту сыскать? — предложила Глафира. — Ты ведь наших не знаешь, нарвешься на шалаву! У меня хорошие девочки на примете: порядочные, работящие. Не пьют, не курят…

— Я подумаю, — пообещал я. — Насчет непьющих.

Соседка постояла чуток, наблюдая за моей работой, затем побрела к себе. С огородом я покончил к вечеру — на остатках сил и в припадке злости. Золотая лихорадка оказалась сильней алкогольной; я вскопал все, не получив взамен даже выпивки. Бросив лопату в сарай, я умылся и занялся ужином. Стоял чудесный теплый вечер, и мне не хотелось сидеть в стенах. Я вытащил стол и стулья во двор, разложил еду по тарелкам и открыл поллитру. Ее я точно заслужил.

Я заканчивал ужин, когда в калитку постучали. Это оказалась не Глафира, как я ждал, а нотариус — тот самый, который выдал свидетельство о наследстве.

— Извините, Илья Степанович, — сконфузился он. — Я не вовремя.

— Очень даже вовремя, — возразил я. — Прошу к столу! — Я плеснул в рюмку и подвинул ему.

— Что вы! — замахал руками нотариус. — Я по делу!

— Обижусь, — сказал я.

Он помялся и присел. Нотариус мне нравился. В провинции встречаются такие пареньки: румяные, стеснительные и безукоризненно честные. Антон, так звали нотариуса, не только выдал мне свидетельство о праве на наследство, но подробно рассказал, как оформить дом, и даже вызвался к нему сопроводить, пожертвовав ради этого своим обедом. Я едва отбился.

— За наследство!

Антон выпил и закашлялся. Я придвинул ему тарелку и подал вилку. Гость торопливо закусил. Я снова наполнил рюмки.

— Илья Степанович! — Он прижал руки к груди. — Я вас прошу! Я не пью!

— Жена запрещает?

— Я не женат!

— Невеста?

— У меня ее нет.

— Это большое упущение со стороны местной общественности! — сказал я. — Его следует немедленно исправить. У Глафиры Семеновны есть на примете порядочные и работящие девушки. Не шалавы какие-нибудь, в чем она дает ручательство. Соседка предлагала их мне, но мне столько не потянуть. Могу поделиться.

Антон изумленно уставился на меня и вдруг прыснул. Я подождал, пока он закончит смеяться, и придвинул ему рюмку.

— Илья Степанович, давайте сначала о деле, — попросил он. — Я действительно не пью и могу охмелеть.

— Ладно, — сказал я. — Что за дело?

— У вас нет намерения продать дом?

Холодный ветерок пробежал по моей спине. Заявись ко мне Антон в первый же день, он бы немедленно получил ключи — и клятвы не забыть вовек. Но за последние дни кое-что изменилось.

— Не определился, — сказал я уклончиво.

— Есть покупатель.

— Кто он?

— Не местный. Ко мне обратился его представитель и попросил о посредничестве.

— Зачем им дом?

— Не знаю! — пожал плечами Антон. — Мне не объяснили.

— В городе нет свободных домов?

— Полно! Продавцов больше, чем покупателей.

— Однако вам сказали: именно этот?

— Да.

— Вы не находите это странным?

— У богатых свои причуды! — вновь пожал плечами Антон. — Может, вырос человек здесь, может, родня его жила.

— Обделенные наследники?

— Не думаю, — сказал Антон, помолчав. — Не похоже.

— Но клиент богатый?

— С чего вы решили?

— Вы сами сказали, — напомнил я.

— Ну… — Антон покраснел и насупился.

Если вы отвечаете в фирме за договоры: встречаетесь с поставщиками, согласовываете формулировки и следите за исполнением обязательств; если всем этим вы занимаетесь ряд лет, то начинаете чувствовать подвох в каждой детали — не важно, что это: слова или текст на бумаге. От предлагаемой мне сделки несло гнилью. Не со стороны нотариуса. По всему было видать: Антона используют втемную.

— Скажите, Антон, вы с тем человеком заключили договор?

Он покачал головой.

— Взяли аванс?

— Они не предлагали.

— Только пообещали?

Он кивнул, и я едва не рассмеялся. Нет, я люблю русский бизнес! Какой-нибудь олигарх местного разлива будет пить в три горла, швырять бриллианты многочисленным телкам, покупать «Бентли» и «Хаммеры», но он же задавится, чтоб заплатить человеку, который заработает ему миллионы. Скольких жлобов я поймал на этой привычке, сколько выгодных сделок заключил! Персонал сливал мне владельцев радостно, рьяно.

Я достал из бумажника две банкноты по пять тысяч рублей и положил их перед Антоном.

— Я нанимаю вас, Антон!

— Для чего? — изумился он.

— Для правовой помощи…

— Вы же сами юрист!

— Юристам помощь тоже нужна.

— Какая?

— Представлять мои интересы в переговорах о доме.

— Но я представитель другой стороны!

— Уже нет. Они вам не заплатили, а я — да!

— Я дал слово!

— Хорошо, — согласился я. — Исполняйте до конца.

— Мне поручено предложить вам пятьдесят тысяч.

— Жлобы! — сказал я искренне.

— В случае вашего отказа — сто тысяч! Это хорошая цена, Илья Степанович! Ваш дом стоит меньше. Я регистрирую сделки и знаю цены.

Я покачался на стуле.

— Передайте нанимателю: я не продаю дом! Я его полюбил, прирос сердцем. Сегодня я вскопал огород, завтра засажу его картофелем. Я буду окучивать всходы, выпалывать сорняки, с появлением колорадских жуков соберу их и казню лютой смертью. Осенью соберу урожай и буду плакать над каждым клубнем: они пахнут детством.

— Вы это серьезно? — спросил Антон. — Насчет детства? Так и передать?

— Дословно!

Он хмыкнул и засмеялся. Я улыбнулся. Антон глянул на лежавшие перед ним купюры и спрятал руки под стол.

— Чего вы хотите, Илья Степанович?

— Просто Илья, — предложил я. — Мы ведь партнеры!

— Еще нет, — возразил он. — Я не дал согласия.

— Расскажите мне о покупателе. Вернее, о его представителе.

— Это не этично, — насупился он.

— Я не требую сведений о его состоянии, тем более что вы этого не знаете. Как он выглядит, сколько ему лет, какое впечатление производит. Это преступление?

— Пожалуйста! — пожал он плечами. — Мужчина, под пятьдесят, седина, плотный такой. Лицо… Оно… не запоминается.

«Ага!» — сказал я мысленно.

— Говорит вежливо, но почему-то производит неприятное впечатление.

— Он расспрашивал вас обо мне?

— Я ничего не сказал!

— А о вас самом расспрашивал? Не интересовался, между прочим, любите ли вы женщин или, скажем, выпить?

— Откуда вы знаете?

— Привычка — вторая натура. Спасибо, Антон, у меня больше нет вопросов. Берите деньги, вы их заработали!

Он помялся. Его щепетильность начинала раздражать. Быть честным хорошо, но не до такой же степени!

— Я не могу взять деньги просто так, Илья Степанович, — сказал нотариус. — Я должен что-то сделать. Хотите, оформлю дом вам в собственность?

— Буду рад.

— Договорились! — Он сунул деньги в карман. — Вы заплатили только за это. Хочу сказать вам, Илья, что я пришел потому, что думал: вам это нужно! Мне показалось, вы хотите продать дом.

— Ты хороший человек, Антон! — сказал я растроганно. — Я лично выберу тебе невесту!

Он захохотал и протянул руку. Я пожал.

После ухода Антона я плеснул себе в рюмку. Портрет, обрисованный нотариусом, сказал мне много. У людей, служивших в конторе глубокого бурения, она же ФСБ, на всю жизнь остается привычка искать слабые стороны людей. Выходя в отставку, «конторщики» оседают в окружении людей состоятельных — там, где востребованы их опыт и знания. Домом интересовалась не ФСБ. Государство не ищет обходных путей; оно действует грубо и прямо. Мне следовало быть настороже.

Главное, что следовало из разговора с Антоном: я плохо искал. Или не там.

3

Тусклая лампочка под потолком погреба давала мало света, и я принес фонарь. Он высветил убогую обстановку: полки-стеллажи по обеим сторонам от входа и зашитую досками дальнюю стенку. Я положил фонарь и взял монтировку. К моему удивлению, она не пригодилась. Стеллажи не крепились к стенам, как я предполагал, более того, они легко сдвинулись с мест. Присмотревшись, я разглядел на ножках маленькие металлические колесики; благодаря им стеллажи катались по полу.

— На фига такая приблуда? — подивился я вслух. — Куда на них ездить?

Никто мне, конечно же, не ответил, и я решил использовать нежданную находку. Стеллажи были сдвинуты в центр подвала и тщательно осмотрены со всех сторон. Безрезультатно. Ни доски, ни стойки не трогали с тех пор, как соединили в целое. Я простукал монтировкой стены погреба (может, для того стеллажи сделали подвижными?). Монолитный бетон отзывался глухо — ни пустот, ни замаскированных ниш.

Оставалась последняя, зашитая досками стена. Расстроенный предыдущим результатом, я в сердцах саданул по ней монтировкой. К моему удивлению, доска, на которую пришелся удар, не рассыпалась, в ней не появилась дыра; более того, монтировка отскочила со звонким стуком. Обшивка оказалась не гнилой, хотя выглядела именно так. Я взял фонарь и присмотрелся, а затем поскреб доску монтировкой. Она оказалась крашеной! Под черной морилкой показалось здоровое дерево, причем не сосна. Кто-то не пожалел дубовых досок.

Заинтригованный, я тщательно осмотрел стену под лучом фонаря. И едва не засмеялся, обнаружив вверху и внизу каждого из двух щитов характерные точки. В доме, где я вырос, полы настилали таким же образом: вгоняли гвоздь в доску по самую шляпку, утапливали ее бородком, а отверстие маскировали деревянной пробкой — чопиком. То, что я счел обшивкой, оказалось воротами, подвешенными на мощных петлях. Человек, устроивший их, не хотел, чтоб это знали, поэтому спрятал петли с другой стороны.

Створки ворот оказались плотно пригнанными, мне не удалось подцепить их монтировкой. Я стал искать запор. Посередине одной из створок торчал странный сучок. Повинуясь интуитивному чувству, я нажал на него. Сучок легко ушел внутрь, что-то щелкнуло, и створки приоткрылись. Я потянул за них.

За воротами была стена! Такая же, бетонная, как и все остальные. Некоторое время я тупо смотрел на нее, затем схватил монтировку и стал простукивать. Стена отзывалась, как сплошной монолит. Пустот не было. Звук оказался более звонкий, чем на боковых стенах, но в отсутствии тайника сомневаться не приходилось. В сердцах я ударил по стене изо всей силы — на пол посыпались куски штукатурки. Я попробовал пальцем обнажившийся участок. Камень, монолит! Получалась полная ерунда. Одна из стен погреба оказалась каменной, этот камень для чего-то заштукатурили, а потом прикрыли воротами. Спрашивается: зачем?

Я осмотрел ворота. Их навесили на мощной раме из швеллера. Кованые петли, хитрый запор. И все для того, чтоб прикрыть глухую стену?! Бред какой-то! Чувствуя себя обманутым, я скользнул лучом фонаря по обратной стороне створок. Внезапно в потоке света что-то сверкнуло. Это был перстень, так называемая «печатка», висевшая на гвоздике. Я снял ее и внимательно рассмотрел. Легкий серебристый металл, на «печати» — вставка из светлого камня, а на ней — странный узор из углов и квадратов. Я подбросил перстень на ладони, затем примерил к пальцу. На безымянный он пришелся впору. Это и есть наследство? Ради него я перетряс дом, вскопал огород и разбомбил подвал? Зачем так шутить, дядя?

Прошлым вечером я листал обнаруженный в шкафу альбом. Фотографий было мало, почти все черно-белые. Какие-то мужчины в широченных штанах и пиджаках с огромными лацканами, женщины в длинных цветастых платьях — явно снимали в пятидесятые годы. На одном из фото я узнал деда — еще не старого, с зачесанными назад густыми волосами. Нашелся портрет немолодого мужчины с усталым лицом и грустными глазами. Это же лицо было на маленьких фото для документов. Не приходилось сомневаться: покойный Иван Павлович. Один из снимков был странным. Молодая женщина с двумя детьми: мальчиком и девочкой. Женщина и девочка — в платочках, у мальчика длинные волосы, прикрывающие уши. У всех троих — круглые лица с необычным, кошачьим разрезом глаз. Девочка на коленях женщины удивленно смотрела в камеру, мальчик стоял рядом, лицо его было насуплено. Все трое удивительно похожи — семейное фото. Чужая память, в одночасье ставшая не нужной…

Я поднес перстень к глазам, рассматривая узор, затем вытянул руку к странной стене, чтоб разглядеть находку на расстоянии. В лицо ударил дневной свет. Я зажмурился, затем осторожно приоткрыл глаза. Стена исчезла! Я стоял на дне неглубокой расщелины, по обеим сторонам высились каменные стены, а сверху сияло жаркое солнце! Я отчетливо видел трещины в каменных склонах, редкую растительность на дне расщелины, недалекий выход из нее. Я испуганно отдернул руку — видение исчезло. Не сразу. Вначале оно померцало, а после стало темно. Твою мать!

Я отступил назад, потряс головой, затем глянул перед собой. Там была все та же стена с пятном от сбитой штукатурки. Я потрогал ее: шершавая, холодная. Вчера я явно перебрал.

— Сим-сим, откройся! — съязвил я, вытягивая руку с перстнем.

Стена, будто издеваясь, снова исчезла. Я видел ту же расщелину и чахлый куст, примеченный еще в первый раз.

С галлюцинацией надо было кончать. Я шагнул вперед, затем еще и, ощущая подошвами кроссовок неровности каменного дна, прошел с десяток метров. Остановился и потрогал большой валун. Он оказался теплым и шершавым. Я поднял камешек и запустил в склон — он отскочил с характерным звуком. Я сорвал листок с кустика, пожевал и, скривившись, выплюнул — горький! Дабы развеять последние сомнения, я протопал к выходу из расщелины. Передо мной расстилалась каменистая долина, поросшая травой и редкими купами кустарника. Слева и справа возвышались невысокие горы, а в отдалении виднелась зубчатая полоска леса. Пейзаж никоим образом не напоминал тот, что окружал знакомый райцентр. Да и где, скажите на милость, взять горы в Нечерноземье?

Я оглянулся и похолодел: входа в подвал не было! Вместо черного проема виднелась каменная стена, превратившая расщелину в тупик. Спотыкаясь на одеревеневших ногах, я побежал обратно, пока не уткнулся в камень. Он выглядел неодолимо и оказался таким же на ощупь.

«Спокойствие, только спокойствие!» — вспомнил я слова героя мультфильма.

Пещера Али-Бабы открывалась и закрывалась одним и тем же способом. Я сглотнул, вытянул руку с перстнем к каменной стене и собрался сказать «сим-сим», как передо мной возник черный прямоугольник. Я увидел сдвинутые стеллажи, забытый мной фонарь и, не раздумывая, сиганул туда. Когда оглянулся, на месте расщелины была стена…

Я не пью по утрам даже в чрезвычайных обстоятельствах. Не стал пить и в этот раз, хотя очень хотелось. Вместо этого плотно пообедал, сложил в рюкзачок пару чистого белья, мыльно-рыльные принадлежности, подумав, добавил несколько бутербродов. Путешествие в неведомый мир могло затянуться. Страха я не ощущал. Чего бояться? Покойный дядя ходил этим маршрутом много лет и без ущерба для здоровья. Если старик мог, то молодой и подавно.

Я сходил к соседке и попросил присмотреть за домом.

— Надолго уезжаешь? — поинтересовалась Глафира.

— Может, на день, а может, и неделю. Как дела пойдут.

— Скрытный ты! — погрозила пальцем соседка. — Как покойный Павлович. Тот, бывало, исчезнет на несколько дней, а потом говорит: командировка! А я, не будь дурой, спроси у сослуживцев: что это вы человека в командировки гоняете? Чай, не двадцать ему! Знаешь, что ответили? Никто не посылал! Отпуск берет — законный или за свой счет. Вот так! Знаешь, — Глафира понизила голос, — думаю: к женщине он ездил!

— Неужели? — изумился я.

— Точно! Он из этих поездок всегда радостный возвращался. Бывало, ходит по огороду и поет. Негромко, но мне-то слышно. Так что была женщина, не сомневайся!

— Что ж он не привез ее сюда?

— Может, не захотела? Но всего вернее: замужняя была! Грех так говорить о покойнике, — Глафира поспешно перекрестилась, — но я в том уверена. Наверное, муж уезжал в командировку, а он тем временем — к ней!

Я осуждающе покачал головой.

— Ты только не думай на дядю! — спохватилась соседка. — Золотой человек! Кто знает, как там было? Может, дети ее связывали, может, муж болел, а она бросить не могла. В жизни всякое бывает.

Я вспомнил странное фото. Если Глафира права, то вкус у дяди был своеобразный.

— За домом присмотрите? — спросил я.

— Чай, не в первый раз! — сказала соседка.

…Я запер дом и дверь в подвал. Никому в здравом уме не придет в голову запирать подвал изнутри, но засов для этого имелся, и я им воспользовался. Открыв проход, я запер и тайные ворота — на всякий случай. Отойдя десяток шагов, оглянулся — каменный тупик был на месте. Я подавил желание немедленно вернуться и проверить, откроется ли проход. Открылся раз — и в другой никуда не денется. Оставив за спиной расщелину, я зашагал к дальнему лесу, выбирая дорогу поровнее. Никакой определенной цели у меня не было, как и направления; я шел туда, куда несли ноги.

Лес оказался дальше, чем мне представлялось, — обман зрения, обычный в горах. Я достал смартфон и наушники. Сети здесь не было, я это сразу проверил, так хоть музыку послушать! Воткнув в уши затычки, я нашел скачанный в Интернете альбом и ткнул в «play». Оркестр грянул «На прекрасном голубом Дунае», я добавил звук и сунул смартфон в боковой карман.

…Эти вальсы любил дед. В доме была старинная радиола с зеленым глазком-индикатором. Чтобы послушать музыку, надо было открыть внизу крышку, сунуть в щель пластинку и опустить на край черного диска головку звукоснимателя. В динамике раздавался легкий треск, а затем вступали скрипки и трубы. Дед садился у стола и подпирал подбородок кулаком. В такие минуты я боялся к нему подходить. Музыка стихала, дед ставил новую пластинку, затем другую… После аккуратно складывал их в пожелтевшие конверты. Надписи на конверте были немецкие, отпечатанные черным готическим шрифтом.

Пластинки дед привез из Австрии. Это, как и многое другое, я узнал позже — и не от деда. Он встретил Победу в Вене. Командира взвода разведки не демобилизовали, как других фронтовиков. Лейтенанту было девятнадцать, таким предстояло еще служить. Деду выпало в оккупированной Австрии. Он этому не обрадовался. Вокруг была чужая земля и люди, которых он ненавидел. Они убили его семью, уничтожили односельчан, сожгли родную деревню — у ненависти были глубокие корни. Не важно, что эти люди звались австрийцами; форма у них была, как у немцев, да и русских они убивали точно так же, дед это хорошо знал. Он не любил увольнения, а когда случались, заходил в ресторанчик неподалеку от части и сидел там допоздна.

В один из таких вечеров он возвращался в часть, как вдруг услышал сдавленный крик. Привычка заставила деда свернуть. В подворотне творилось неприглядное. Двое солдат прижимали к стене худенькую девчонку. Один держал нож, второй, сопя, задирал девчонке платье. Оба насильника были высокими, мордатыми и пьяными.

— Отставить! — приказал дед.

Солдаты испуганно оглянулись, но успокоились, заметив, что офицер один, к тому же без кобуры на поясе. (Дед по фронтовой привычке носил пистолет в кармане.)

— Иди своей дорогой, лейтенант! — посоветовал тот, что с ножом. — Не то поранишься!

— Брось нож! — посоветовал дед. — Лучше будет!

— Счас! — ответил громила и прыгнул к деду.

Пока он, воя от боли, ползал по земле, дед достал из кармана «ТТ» и передернул затвор. Второй насильник смотрел побелевшими глазами.

— К стене! — велел дед.

Солдат занял указанное место. Дед пинком поднял второго, поставил рядом.

— Властью, данной мне партией и правительством, за покушение на жизнь офицера Красной армии и попытку изнасилования гражданской немки, — сказал дед, поднимая «ТТ», — я, лейтенант Князев, приговариваю двух гадов к смертной казни через расстрел. Приговор привожу в исполнение немедленно!

— Герр офицер!..

Девчонка повисла у него на руке. Дед выстрелил, пуля выбила кирпичную крошку над головами солдат и срикошетила.

— Идиотка! — сказал дед по-немецки. — Я мог их убить!

— Вы не собирались? — удивилась она.

— Пугал, — объяснил дед. — В комендатуру вести не хочется. Допросы, разбирательства…

— Тогда посмотрите! — указала она.

Дед посмотрел. Солдаты стояли с мокрыми штанами, головы их тряслись.

— Вот что, гниды! — сказал дед, пряча пистолет. — Встречу кого в городе — застрелю! Ясно? — Он повернулся и пошел прочь.

За спиной зацокали каблучки. Дед оглянулся — девчонка шла следом.

— Можно мне с вами? — спросила она. — Я боюсь одна.

— Где живешь? — спросил дед.

— Рядом с вашей частью, герр офицер!

— Ты знаешь меня? — удивился дед.

— Конечно! — ответила она. — Вы бываете в ресторане дядюшки Михеля и сидите там один, никого не приглашая: ни друзей, ни женщин.

— Не видел тебя.

— Меня пускают только в кухню, но я выглядываю в зал.

— Работаешь в ресторане?

— Мы с мутер печем штрудели для дядюшки Михеля. Вы пробовали наш штрудель?

— Нет, — сказал дед. — Я не знаю, что это такое. Ты как здесь оказалась?

— Носила бабушке пирожки.

— Как Красная Шапочка? — усмехнулся дед.

— Вы знаете эту сказку? — удивилась она.

— У нас все ее знают, — ответил дед.

Остаток дороги они прошагали молча и так же, без слов, расстались. Назавтра деду позвонили с проходной.

— Вас какая-то немка требует! — доложил дежурный.

— Какая еще немка? — не понял дед.

— Не знаю. Пришла, лепечет: «Герр офицер Князев, герр офицер Князев…»

— Прогони! — сказал дед.

— Гонял, — вздохнул дежурный. — Не уходит.

«Немкой» оказалась вчерашняя девчонка. Увидев деда, она заулыбалась и протянула корзинку:

— Вот!

— Что это? — спросил дед.

— Яблочный штрудель. Вы же не пробовали!

— Отойдем, — велел дед.

Рядом с воинской частью был парк. Дед нашел свободную скамейку, они сели. Девчонка откинула салфетку, прикрывавшую пирог, и стала нарезать его предусмотрительно захваченным ножиком.

— Он еще теплый! — сказала, протягивая кусок. — Недавно испекли. Мутер постаралась. Сказала: «Обязательно поблагодари русского! Он благородный человек!»

— Себе почему не берешь? — спросил дед.

— Это все вам! — Она спрятала руки за спину.

— Бери! — велел дед. — Один есть не стану.

Штрудель оказался вкусным. Дед жевал с удовольствием, она — с еще большим, откусывая сразу помногу. Дед догадался, что свои пироги гостья пробует не часто.

— Поблагодари мутер, — сказал, вставая.

Она тоже поднялась.

— Герр Князев, — сказала тихо. — Я хочу, чтоб вы знали: я вступилась за тех солдат не потому, что у меня с ними что-то было. Я честная девушка и не гуляю с солдатами. Я испугалась за вас. У вас могли быть неприятности. Эти солдаты не пожалуются?

— Пусть только попробуют! — усмехнулся дед.

— Они плохие люди! Я понимаю, русским есть за что нас ненавидеть. Но я не воевала в России, и отец мой не воевал. Он умер до войны, в концлагере. Он не любил нацистов и не скрывал этого.

— Не держи зла, — сказал дед. — Русские, как и немцы, бывают всякие. Эти были не фронтовики — тыловые крысы. Видела их ряшки? — последнее слово дед произнес по-русски, поскольку немецкого эквивалента не знал.

— Что есть «ряшки»? — спросила она.

— Ну… Морды у них такие! — сказал дед по-русски и засмеялся.

Когда он перевел, она тоже засмеялась, показав белые зубки.

— Тебя как зовут? — спросил дед.

— Лиза. А вас?

— Степан.

— Не приходи больше в часть, Лиза, — попросил дед. — Это не положено.

— Куда ж мне приходить? — спросила она робко. — Сюда?

— Можно, — сказал дед, подумав.

— Завтра? — обрадовалась она.

— Завтра не получится, — вздохнул дед. — И послезавтра тоже. В воскресенье…

Спустя полгода дед подал рапорт о женитьбе.

— Совсем охренел, Князев! — сказал командир, вызвав его к себе. — Она же немка!

— Австрийка.

— Какая, на хрен, разница? Или австрийцы не воевали?

— Она не воевала! — сказал дед. — Ее мать не воевала. Отец и вовсе замучен в фашистском концлагере. Обычная рабочая семья. Они не враги советской власти, они за социализм!

— Слушай, Степан, — сказал командир, протягивая рапорт. — Забери, а? Я тебя очень прошу! Насчет браков с немками существует строгий приказ. Сломаешь себе жизнь и мне нагадишь!

— Я к генералу пойду! — набычился дед.

— В Сибирь ты, на хрен, пойдешь! — заорал командир. — К белым медведям! Последний раз прошу — забери!

— Нет! — сказал дед.

…Вечером в общежитие к нему пришли.

— Сдайте оружие! — велел капитан с повязкой на рукаве.

Дед достал из кобуры «ТТ».

— Еще?

— Нету, — сказал дед.

— Так я и поверил! — ухмыльнулся капитан. — Чтоб фронтовик и без трофея? Где чемодан?

— Под койкой.

— Покажешь или сами посмотрим?

— Сами! — огрызнулся дед.

По кивку капитана сопровождавший его лейтенант нырнул под койку, вытащил чемодан, открыл и стал рыться в содержимом.

— Аккуратнее! — сказал дед, когда очередь дошла до стопки пластинок. — Это подарок!

— Было бы кому дарить, — вздохнул капитан, но на лейтенанта прикрикнул: — Осторожнее!

— Ничего нет! — доложил лейтенант, закончив осмотр.

— Собирайся, — сказал капитан деду.

— Мне разрешат попрощаться? — спросил он.

— Еще чего? — хмыкнул капитан. — Знаю я вас, разведчиков! Прыгнул через забор — и ищи-свищи! У тебя, Князев, выбор простой: или идешь с нами, как честный человек, или в наручниках. Но идешь в любом случае!

— Я напишу ей записку, — попросил дед.

— Нет! — отрезал капитан.

У деда оставалась последняя надежда — поезд. Из вагона можно выпрыгнуть. А там… Хотя б объяснить!

Надежда рухнула на вокзале. Комендантский наряд подвел его к вагону с решетками на окнах.

— До границы не выпускать! — велел капитан, передавая документы офицеру СМЕРШа. — Вздумает бежать — стреляйте!

Офицер хмыкнул:

— У нас не убежит. Не таких возили!

К белым медведям деда не отправили, но гарнизон для прохождения службы определили дальний. Он не угомонился. Пробовал писать в Вену — почта письма возвращала. Его пытались стыдить, увещевали — не помогло. Кончилось тем, что строптивого лейтенанта исключили из комсомола и уволили из армии. Дед оказался на улице с одним чемоданчиком: без денег и надежд. Родных нет, дома — тоже, дорога к любимой закрыта навсегда. На попутках и перекладных дед добрался до фронтового товарища — адрес у него был.

— Я ненадолго, — сказал дед смущенно. — Сильно не стесню. Найду работу, рассчитаюсь.

— Видала? — сказал товарищ жене. — Платить собирается! Выгодный квартирант! А мне тебе сколько заплатить? За то, что подобрал на нейтралке и на себе пер? И ведь допер, хрен жилистый! На нашей улице я единственный с фронта вернулся. Пусть без этого, — товарищ похлопал по деревяшке-протезу, — зато живой! Бабе моей полгорода завидует, сама она свечки в церкви ставит, а он — платить… Еще раз скажешь — выгоню! Знать тебя не захочу!

Товарища деда звали Николаем. От него я и услышал эту историю…

Дед остался у друга. Он работал на заводе, жил тихо. Потом занял денег и срубил себе дом. Жил в нем один. Женщины городка не могли с этим смириться. Дед был невысок ростом, худощав, но очень красив. Густые волосы, синие глаза, белозубая улыбка… В послевоенном городке даже хромой и рябой считались завидными женихами, а тут и собой хорош, и при должности, и дом имеет! Деда много и упорно сватали, вдовушки и разведенки стучались к нему ночами — он не открывал. Он ждал. Год, пять, десять… Когда в стране повеяло оттепелью, дед стал писать. В этот раз письма в Вену дошли. И вернулись с пометкой: «Адресат по указанному адресу не проживает». Дед пытался искать Лизу через Красный Крест, ездил в Москву, обивал пороги, слал запросы. Ему ответили, что Лиза Крайски, 1927 года рождения, в городе Вена не проживает, а сведений о том, куда она выбыла, не имеется. Только после этого дед женился. Избраннице его было за тридцать. Тихая, застенчивая женщина, работавшая в отделе статистики, она потеряла надежду выйти замуж и на деда не засматривалась. Все случилось неожиданно. У Николая был семейный праздник — отмечали день рождения жены. Мария, так звали мою бабушку, работала вместе с именинницей, поэтому была приглашена. Застолье вышло веселым и шумным, гости пели и танцевали. За столом дед сидел рядом с Марией (ему всегда подсаживали незамужних), ухаживал за ней, приглашал танцевать. По окончании праздника вызвался проводить.

— Я далеко живу, — сказала Мария, — за речкой.

— Далековато, — согласился дед. — Зато я — рядом! Зачем мучиться — ночуй у меня!

— Вы меня не за ту принимаете! — обиделась Мария. — Я не гулящая!

— Знаю, — сказал дед. — Потому и зову. Не просто переночевать — насовсем!

— Вы шутите? — спросила она.

— Нет! — ответил дед. — Не шучу. Хочешь быть моей женой?

— Да… — прошептала Мария…

Через год она родила ему дочку, а еще через пятнадцать — умерла. Военная сирота, Мария много голодала, сердце ее не окрепло. Поздние и тяжелые роды надорвали его вовсе. Жена часто болела, дед отправлял ее на курорты и в санатории, она возвращалась посвежевшей, но это не длилось долго. Городские кумушки жалели деда, взявшего в жены больную женщину, Мария об этих разговорах знала и сильно переживала.

— Мне бабы в спину шипят: «Обнаглела совсем! Муж полы в доме моет», — жаловалась Мария жене Николая. — Как будто я в самом деле такая! Он мне запрещает мыть! Говорит: «С твоим сердцем нельзя».

— Повезло бабе, а она слезы льет! — ответила подруга. — Мало ли, что говорят! Это их от зависти корчит. Я сама тебе завидую! Такой мужик, а хоть бы посмотрел на другую! Мой вот инвалид, а норовит на сторону сбегать, кобель одноногий! Поймаю — вторую ногу оторву!

Лечение жены и подраставшая дочь требовали средств. Дед оставил спокойную, но малоденежную работу на заводе и устроился кочегаром в школу. Работа была сезонной, график давал много свободного времени. Дед строил дома, летом уезжал на шабашки. На воспитание дочери времени не хватало, а мать с ней не справлялась. Дочку они упустили…

Занятый воспоминаниями, я не заметил, как подошел к лесу. До него оставалось шагов пятьдесят, когда из-за ближних кустов вышли двое. Один из них держал в руках длинноствольный помповик. Черный зрачок ствола смотрел мне в лицо. Я выдернул затычки из ушей.

— Стоять! — приказал тот, что был без ружья. — Руки вверх!

Я подчинился. Парочка подошла ближе. Ствол помповика едва не упирался мне в грудь. Какое-то время мы рассматривали друг друга. Незнакомцы были одеты в военную форму, причем какого-то древнего образца: гимнастерки без погон, но с петлицами, шаровары, ботинки с обмотками, на головах — пилотки. Оба невысокие, лица смуглые, глаза — щелочки, однако не такие, как у китайцев или наших бурят. Но главным было даже не это! Уши у них были не человеческие! Острые, поросшие шерстяным пушком, они располагались перпендикулярно голове и при этом двигались! Звериные ушки…

Похоже, я их тоже озадачил. Странные люди глядели на меня с нескрываемым удивлением. Воспользовавшись ситуацией, я оценил вооружение. У солдатика с однородными петлицами имелся помповик, патронташ и штык на поясе. У второго (в петлицах по кубику — командир) — большой револьвер в открытой кобуре, как у ковбоев из американских вестернов. Рукоять пристегнута ремешком — чтоб не выпал при беге. Хорошо для сохранности, но плохо при внезапном нападении. Ковбои перед боем эти ремешки отстегивали, этот не озаботился.

— В чем дело, господа? — спросил я как можно дружелюбнее. — Я нарушил границу?

— Господа в Петрограде! — огрызнулся командир.

— Прошу прощения: товарищи!

— Тамбовский волк тебе товарищ! — сообщил остроухий.

— Так вы из НКВД! — догадался я. — Как Лаврентий Павлович? Все в трудах и заботах?

Он выпучил глаза.

— Замнем! — предложил я. — Ближе к делу. Предъявить паспорт?

— Сами найдем!

Остроухий запустил мне руку в карман.

— Поосторожнее! — предупредил я. — Боюсь щекотки.

— Молчать! — рявкнул остроухий.

Он вытащил смартфон и стал его рассматривать. Солдатик скосил взор. Мне это не понравилось.

— Поаккуратней, пожалуйста. Вещь хрупкая. Не надо ее тискать. Чай, не девка…

— Я приказал молчать! — окрысился старший. — Косухин, врежь ему!

Солдатик осклабился, перехватил помповик и замахнулся прикладом. Удар по колену оказался для него полной неожиданностью. Я поймал помповик, выпавший из его рук, и дал старшему то, что он сулил мне. Остроухий грянулся на землю, смартфон отлетел в сторону. Я наклонился, чтоб поднять, и в этот миг над головой свистнула пуля…

4

Рик сидел на ветке и смотрел в монокуляр. Солдат он заметил, когда те переваливали через гребень, и теперь просто наблюдал. Судя по всему, очхи пришли надолго. Выставив дозор на возвышении, солдаты таскали хворост от ближайших кустов, двое побежали с котелками к ручью — будут готовить обед. Кашу из концентратов или щи из сушеных овощей — в Союзе армию разносолами не балуют.

Рик еще раз пересчитал противников. Все правильно — полувзвод, четырнадцать солдат при офицере. Знаки различия на таком расстоянии рассмотреть невозможно, но офицера он определил сразу — по выправке. В военных училищах Союза курсантов дрючат будь здоров — ровная спинка остается пожизненно. Какого рожна их принесло?

Противник Рика не беспокоил. Во-первых, далеко. Во-вторых, в лес, где на дереве примостился Рик, очхи не пошли. И не пойдут. Лес — территория веев, незваному гостю здесь сделают больно. Рик ухмыльнулся, а затем вздохнул. Было б замечательно, если бы кто-то из очхи все же решился. Хорошее ружье Рику не помешает. В Союзе стволы хромируют изнутри, чистить такие — удовольствие. Ружья у очхи всем лучше. По способу заряжания, надежности, кучности боя… Вот у Рика полуавтомат, а толку? Три раза выстрелил, затем толкай патроны в подствольный магазин. Долго, неудобно. В «скорпионы» Союза патроны, считай, сами заскакивают, а простой механизм перезарядки позволяет вести огонь быстро и эффективно.

К лесу очхи не приближались, Рик погрустил по этому поводу и вернулся к наблюдению. Очхи сварили обед, поели и разлеглись на камнях отдохнуть. Кроме, естественно, дозорных. Пора и ему поесть! Рик достал из сумки сверток — Ула сунула, провожая, — развернул тряпицу. Сало! Душистое, недавнего посола, с чесночком и мясной прорезью — такое, какое он любит. Где, интересно, Ула взяла свежину? Весной в станице поросят не режут. Поразмыслив, Рик вспомнил: неделю тому у соседки свинья подавилась картошкой — пришлось прирезать. Соседка на всю улицу голосила: свинка была молодой, могла расти. Вот Ула и разжилась! Брату не сказала: сюрприз! Замечательная у него сестра, повезет кому-то с женой!

«Не позволю зятю ее обижать! — решил Рик. — Кто бы тот ни был!»

Он набросился на еду, поочередно вгрызаясь то в кус сала, то в ломоть хлеба, и не заметил, как съел все. Запив обед водой из фляжки, Рик откинулся спиной на ствол и слегка осоловелыми глазами глянул в сторону очхи. Те пребывали в прежнем состоянии.

«За каким чертом их принесло? — подумал Рик. — Ладно б патруль, здесь они не выводятся. А сразу полувзвод? Ищут кого? Не похоже, вон, на камнях валяются. Ждут? Но кого? Чужие здесь не ходят, а веи только в лесу. Странно…»

Рик собрался вздремнуть вполглазка (что еще делать после обеда), как дозорный очхи начал подавать знаки. Офицер вскочил и поднял солдат. Рик насторожился. Офицер взобрался к дозорному на возвышение и приложил ладонь ко лбу. Рик проследил направление, навел монокуляр. По долине кто-то шел! Рик хукнул на линзы, протер их платочком и глянул снова. Человек, пересекавший долину, был странно одет: узкие штаны в обтяжку, легкая куртка… Какие-то нелепые ботинки… Незнакомец был без головного убора и коротко острижен. Очхи? Что делать штатскому очхи в пограничной полосе? Союз отселил гражданских в глубинные районы. Беглец? Тогда почему так спокойно вышагивает? Беглецы не бродят по открытому пространству днем, они прячутся и ждут сумерек. Надо быть идиотом, чтобы сбежать из Союза в Новую Россию. Убить перебежчика, конечно же, не убьют — не те времена, но шпионом признают наверняка. А это тюрьма — лет на двадцать. Лучше аплодировать Генеральному секретарю…

Рик перевел монокуляр на очхи. Солдаты, таясь за валунами, вытягивались в цепь, перерезая чужаку дорогу. Так! Очень интересно! Рик навел монокуляр на пришельца. Тот шагал, ничего не подозревая. Когда он подошел ближе, Рик разглядел лицо. Это был не очхи и даже не вей. Ари, ей-богу, ари! Как он здесь оказался? Что делает? Очхи его перехватят! Как быть? У Рика нет приказа спасать сумасшедших ари. Приказ предписывал следить за долиной и при появлении неустановленных личностей задерживать оных для препровождения в станицу. Рик мысленно хмыкнул, слыша в голове приказ. В пограничной долине не бывает посторонних, здесь ходят только военные. Оказалось, не только они…

Очхи залегли за камнями, офицер с солдатом, пригнувшись, скользнули за ближайшие кусты. Здесь они перехватят ари. Рик им не помеха — один против полувзвода? Рик глянул на пришельца: тот по-прежнему ничего не замечал. Присмотревшись, Рик едва не охнул: в уши ари были вставлены затычки, от них тянулись к карману куртки тонкие провода. Ари и без того, считай, глухие, так этот вдобавок и уши заткнул! Как ему слышать врага? Ведь это так нужно! Рик распознал бы засаду за сто сажен! В армейских ботинках не подберешься скрытно. Стучат каблуки, скрипят попавшие под подошву камушки… Этот ари действительно сумасшедший! Пусть его ловят! Рик доложит о случившемся, пленного выкупят, ари всегда выкупают. Или меняют на пленных очхи — одного за десяток или даже сотню, это как сторгуются.

Как и предполагал Рик, ари напоролся на очхи. Наперерез ему вышли двое, остальные затаились неподалеку. Офицер скомандовал, пришелец послушно поднял руки, перед этим вытащив свои затычки. Поздно! Очхи подошли, что-то спросили, ари ответил. Рик насторожил слух. Задержанный и офицер с солдатом стояли боком к нему, слова различить сложно. Не похоже, чтоб ари испугался, держится надменно. С очхи такое не пройдет, им плевать на происхождение. Словно подтверждая его мысль, солдат замахнулся прикладом. Дальнейшее произошло так быстро, что Рик даже охнуть не успел. Ари двинул солдата ногой, тот присел, ари подхватил ружье и ударил офицера прикладом. Тот упал, ари нагнулся, в этот момент очхи открыли огонь.

Выбора не осталось — ари нужно спасать. За офицера его на куски порвут! Рик сорвал с плеча ружье и начал стрелять, почти не целясь. Вскочившие очхи залегли. Пришелец умело воспользовался моментом. Пригнувшись, он несся к лесу. Рик белкой соскользнул вниз.

— Стреляй! — закричал он, заметив, что очхи снова встают.

Ари не заставил себя упрашивать. Обернулся и — пах-пах-пах! — открыл беглый огонь. Солдаты грянулись на камни, чужак в два прыжка покрыл расстояние до спасительного леса.

— За мной! — крикнул Рик. — Если хочешь жить!

Он вломился в подлесок и понесся изо всех сил. Ари не отставал. Рик слышал за спиной его шумное дыхание. Дышал ари часто, но ровно, как опытный бегун. Рик успел удивиться и расслышал в отдалении треск веток. Очхи не побоялись войти в лес. Более того, треск и топот послышались сбоку — преследователи загибали фланг. Бегать очхи умеют, рано или поздно их возьмут в кольцо и перехватят. Что тогда? Вдвоем против полувзвода, с разряженными ружьями?

Рик думал недолго. Он свернул с тропинки, пересек небольшую поляну и выскочил на край плато. Здесь оно обрывалось каменной осыпью. Не так давно кусок обрыва сполз вниз, при этом обнажилась часть корней вековой сосны. Корни повисли в воздухе и со временем опустились, но произошло это не сразу, и Рик заметил под корнями черный проем. Он не поленился взобраться по осыпи. Это была пещерка: узкая, протяженностью шагов пять и высотою в сажень. Хорошее место, чтоб укрыться от непогоды, а после того как корни опустились — и от чужого глаза.

— Делай, как я! — сказал Рик, подбегая к сосне.

Он забросил ружье за спину, схватился за корень и стал спускаться. Ари последовал за ним. За толстый корень он держался уверенно, Рик только подивился. У входа в пещерку они оказались одновременно. Рик знаком велел ари лезть туда, тот послушался. Рик прыгнул следом — и вовремя: наверху затопали. Рик приложил палец к губам, ари кивнул. К удивлению Рика, незнакомец не выглядел испуганным. Настороженным, собранным — да, но не подавленным.

Наверху послышались голоса, Рик замер, прислушиваясь. Обрыв и корни гасили звуки, разобрать речь не получалось. Догадаться, впрочем, было не сложно. Очхи, глянув вниз, не обнаружили беглецов и теперь решали, что делать. Спускаться не станут — зачем? В долине-то никого! Наверняка прочешут лес, подумав, что беглецы затаились. В подтверждение его мыслей голоса умолкли и послышался топот. Вот и хорошо! Надо выждать и спуститься по осыпи. За ней — долина, а там — лес. В станице они будут к вечеру…

Рик осторожно выглянул из пещерки, прислушался и раздвинул корни. Посмотрел вправо, затем влево и едва не выругался. На уступе, шагах в двухстах, маячила фигура. Очхи выставили часового. Плохи дела! Можно, конечно, рискнуть и попробовать прорваться, но рисковать Рику не хотелось. Часовой начнет стрелять и с большой долей вероятности попадет. Если не убьет, то заденет. Тем временем подбегут остальные… Снять часового бесшумно не получится: стоит на открытом пространстве, не подберешься. Придется ждать.

Рик обернулся и наткнулся на внимательный взгляд незнакомца. Тот пристально смотрел на его уши. Рик ощутил приступ раздражения. Ну да, он собрал свои волосы в хвостик на затылке, обнажив уши, и тем самым нарушил устав. Но как, скажите, передвигаться в дозоре с уставной прической? Кого ты расслышишь? Очхи не стесняются уши показывать, у них равенство… Если на то пошло, то вся заваруха из-за этого ари! Принесло его!

— Ты кто? — спросил Рик сердитым шепотом. С ари нельзя так разговаривать, но Рик был зол.

— Илья, — ответил ари.

— Как здесь оказался?

— Вышел и пошел. — Ари улыбнулся, и Рику расхотелось продолжать допрос.

Он снял ружье и сел, привалившись к стене пещеры. Чужак последовал его примеру. Трофейное ружье он сначала осмотрел, затем ловко сдвинул рычаг. Магазин открылся, обнажив круглый зев. Илья вопросительно посмотрел на Рика. Тот, помедлив, извлек из сумки три патрона и бросил ари. Тот поймал и ловко пополнил магазин.

— Картечь, — предупредил Рик. — Наши пули не подходят — у «скорпионов» чок другой.

Ари кивнул, но взгляда не отвел. Рик помялся: боеприпасов было мало — не на войну шел. Ари смотрел в упор, и Рик достал еще три патрона. Ари рассовал их по карманам. Рик зарядил полуавтомат и поставил его к стене. Ари последовал его примеру.

— Передохнём, — предложил Рик.

Ари подумал и стащил с плеч рюкзачок: Рик только сейчас его заметил. Расстегнув молнию, гость извлек сверток в тонкой бумаге. Там оказалась стопка бутербродов. Рик ощутил запах копченого мяса.

— Угощайтесь, — предложил ари Рику.

«Сыт я», — хотел сказать Рик, но внезапно почувствовал слюну во рту. Есть ему, несмотря на недавний обед, хотелось.

Рик взял верхний бутерброд, ари — следующий. Они принялись жевать и не оставили это занятие до тех пор, пока бутерброды не кончились. После чего Рик снял с пояса флягу и протянул Илье. Тот основательно приложился и вернул флягу. Рик напился и сунул флягу в чехол. Ари посмотрел на него и снова улыбнулся.

«Симпатичный парень! — подумал Рик. — Девкам такие нравятся. Зачем он здесь? Что делает? Вдруг наш шпион?»

Поразмыслив, Рик версию отверг. Шпион не попался бы так глупо. Ари, как известно, народ спесивый, но этот таким не выглядел. Вопросов не задает, отвечает уклончиво, по тому, как бегает и обращается с оружием, видно, что не щеголь с Невского.

— Как вас зовут? — внезапно спросил ари.

— Вахмистр Тертышкин! — сказал Рик, ощутив неловкость: ари обращался на «вы». — Пограничная стража, четвертая сотня!

— Вахмистр? — удивился ари.

Рик ткнул в широкую лычку на погоне.

«Слепой он, что ли?» — подумал сердито.

— Я обязан вам, вахмистр! — сказал ари. — Вы отсекли их огнем.

— Ты тоже стрелял! — буркнул Рик.

— Боюсь, что мимо! — вздохнул ари. — Оружие незнакомое.

«Врет!» — подумал Рик.

— Наверху часовой? — спросил ари.

Рик кивнул.

— Снять не удастся?

Рик покачал головой.

— Тогда ночью, — согласился ари. — Если, конечно, они не спустятся и не станут ждать нас там.

«Не дай бог!» — подумал Рик.

— Что станем делать, если спустятся?

— Пробиваться к своим! — сказал Рик. — Ночевать нельзя. Утром они обыщут склон и найдут пещеру.

Ари встал и пошел к выходу.

«Куда это он?» — удивился Рик.

Ари раздвинул корни, осторожно выглянул и поманил Рика пальцем. Вахмистр подошел. Цепочка солдат спускалась в долину справа по склону. Шагали очхи устало, по всему было видать: набегались. Рик в сердцах цыкнул зубом.

— Плохо дело? — спросил ари.

Рик кивнул.

Ари наклонился и стал рассматривать пол пещеры.

«Чего это он?» — удивился Рик.

Гость поворошил пальцами россыпь мелких камней, выбрал парочку, предварительно подбросив каждый на ладони, и пошел в глубь пещеры. Там достал из рюкзачка носки и запихнул в каждый по камню. Совершив это странное деяние, ари взял носки возле резинок, покрутил ими в воздухе.

«Это он кистень сделал! — догадался Рик. — Ловко!»

— Держи. — Ари протянул носок Рику.

— У меня нож, — сказал Рик.

— С ножом надо подбираться вплотную, — возразил ари. — Не всегда получается.

Рик взял носок.

— Бей в висок! — посоветовал ари. — Или в ухо. В затылок не цель — соскользнет.

— Ладно, — сказал Рик и прислонился к стене.

Так они просидели до поздних сумерек. Перед тем как покинуть пещеру, упаковали содержимое карманов и сумок. Попрыгали, проверяя, не звенит ли что. Ари делал это не хуже Рика, и вахмистр в очередной раз задумался над тем, кого послала ему судьба. После думать стало некогда — предстояло действовать. Диспозицию и план они обсудили перед выходом. Внизу, в долине, горели костры, они преграждали дорогу к спасительному лесу. Спускаться по осыпи было безумием. Стоит камню покатиться из-под ноги — и противник тут как тут. По корням сосны они взобрались наверх, прошли вдоль обрыва (часового здесь уже не было) и спустились по знакомой Рику тропинке. Затаились за кустом, осматриваясь. Костров впереди полыхало пять — каждый в сотне шагов от другого. Возле каждого трое или двое врагов, а возможно, и никого. Очхи могли схитрить: разжечь костры для привлечения внимания, оставив поддерживать огонь пару солдат, а остальными силами ждать беглецов на вероятных путях отхода. Рик, например, так бы и сделал. Он не стал бы зажигать огонь вовсе — пользы от него никакой. Дозорного пламя ослепляет, в то время как его самого из темноты видно замечательно. Очхи костры зажгли: здесь, на чужой территории, им страшно. Этим надо воспользоваться.

Рик подал знак ари. Тот достал припасенный камень и что есть сил швырнул его в сторону осыпи. Руки у ари были длинные, силы хватало — камень улетел далеко и упал, как гром в ночной тиши. Затем покатился вниз, стуча и подпрыгивая.

Долина отреагировала мгновенно. Сразу несколько теней метнулись на звук, послышались крики. Рик воспользовался смятением, неслышно скользнул к ближайшему костру и бросил в пламя горсть патронов. Трюк придумал ари, он же предложил его исполнить, но Рик запретил. Одежда у ари была недостаточно темной, а его странные ботинки (ари назвал их кроссовками) — и вовсе светлые. Риск был велик — у костра мог кто-то остаться, но в этот раз рискнуть стоило. Рику повезло — никто не встретился. Едва он вернулся к кусту, как взорвался первый патрон.

Выстрел в ночи, особенно нежданный, — это всегда страшно. Если твои нервы напряжены, если ты ждешь нападения врага, то удержаться от ответной стрельбы невозможно. Ибо кажется, что враг рядом и метит именно в тебя. Долина озарилась вспышками ответных выстрелов, разом выдав расположение сил очхи. Высоко над головами беглецов пропела шальная пуля, затем вторая… В костре грохнул очередной патрон, и стрельба, начавшая стихать, возобновилась. Рик и ари выбрались из-за куста и заскользили в обход фронта противника. Таиться более не стоило. Выстрелы притупляют слух стрелка, вспышки его ослепляют. Опасаться, что беглецов разглядят или расслышат, не приходилось.

Они беспрепятственно миновали линию костров и побежали, почти не таясь. Ари двигался справа от Рика — шагах в десяти, вахмистр едва различал его силуэт. Странные ботинки ари, в отличие от сапог Рика, ступали почти неслышно. Темная гребенка леса вырастала на глазах и скоро заняла полнеба. Рик собрался облегченно вздохнуть, но тут впереди отчетливо клацнул металл.

— Стой! Кто идет?

Рик замер.

Попались глупо! Сообразить, что очхи выставят часового у леса, следовало раньше. Он думал, у Союза не найдется храбрых солдат маячить у опушки, но такой нашелся. Своих командиров очхи боятся больше, чем веев.

— Стой! Стрелять буду! — крикнул солдат, и Рик рухнул на землю.

Вспышка выстрела ослепила его, над головой прожужжала картечь. Затвор «скорпиона» смачно клацнул, выбросив гильзу, и дослал в ствол новый патрон.

«Все!» — подумал Рик.

При вспышке выстрела очхи разглядел его. Во второй раз не промахнется. Ответить Рик не успеет — ружье за спиной.

«Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя грешного!» — подумал Рик, закрывая глаза.

Впереди раздался глухой удар, затем шум падающего тела.

— Рик! — послышался знакомый голос. — Это Илья! Ты живой?

— Да! — ответил Рик, вскакивая.

Когда он подбежал, Илья снимал с недвижимого очхи патронташ и штык-нож. Получалось это у него на удивление споро.

— Держи! — Илья сунул Рику «скорпион».

Хотя обстановка совершенно к этому не располагала, Рик едва не задохнулся от радости.

— Чем ты его? — спросил, глядя на труп.

— Этим! — Илья показал самодельный кистень и вытряхнул из него камень. После чего сунул носок в карман. — У тебя сохранился?

Рик достал самодельный кистень. С ним Илья проделал ту же процедуру.

— Запасная пара! — пояснил. — Другой нет.

«Труп» у их ног замычал и пошевелился.

— Добью! — сказал Рик, доставая нож.

— Брось! — остановил Илья. — Не опасен. Надо спешить!

— Теперь не догонят! — возразил Рик, но нож спрятал.

* * *

— Все? — спросил Ливенцов, закрывая блокнот.

— Так точно! — доложил Рик.

— Вспомнишь еще что, сообщи.

— Слушаюсь, господин есаул!

— Да не тянись ты, вахмистр, — сказал Ливенцов. — Не в строю. Где поместим гостя?

— Если не возражаете, — Рик облизал губы, — у меня.

— Понравился?

Рик кивнул.

— Приятный человек, — согласился есаул. — Забирай! Но с одним условием, — Ливенцов поднял палец, — будешь приглядывать. Внимательно! Что говорит, как себя ведет, чем интересуется.

— Вы думаете?..

— Думать — моя обязанность, вахмистр! Приказ ясен?

— Так точно! — щелкнул каблуками Рик.

Ливенцов позвонил в колокольчик.

— Пригласи задержанного! — велел заглянувшему вестовому.

Появившийся вскоре Илья положил на стол начальника листок бумаги.

— Вы немногословны, — заметил Ливенцов, пробежав глазами текст.

— Отвык писать от руки, — сказал Илья. — Тем более карандашом.

— Попросили бы перо…

— Его я сроду не держал. В кино видел, но, как этим пишут, не представляю. Если б клавиатура…

— Ладно, — сказал Ливенцов. — На сегодня достаточно. Отдыхайте.

Когда вахмистр с ари ушли, есаул снял трубку телефона.

— Петроград! — бросил в микрофон.

Дождавшись ответа телефониста, Ливенцов продиктовал номер и стал ждать.

— У аппарата! — раздалось в наушнике.

— Здравия желаю, господин подполковник! — отчеканил есаул.

— Это ты, Гордей? — На другом конце зевнули. — Не надоело еще? Может, по стойке «смирно» стоишь?

— В соответствии с уставом внутренней службы, — сказал Ливенцов, улыбаясь в усы, — подчиненный приветствует начальника пожеланием ему здравия и обращается по титулу, а за неимением такового — по званию…

— Брось! — прервали на другом конце провода. — Устав я читал. Что у тебя?

— Проходчик.

— Объявился! — Голос подполковника зазвенел радостью. — Иван Павлович?

— Другой.

— Вот как… — Собеседник мгновение помолчал. — Что с Ненашевым?

— Умер, если верить заявлению нового.

— А этот кто?

— Дальний родственник и наследник.

— Он посвящен в дело?

— Нет.

— Как он обнаружил проход?

— Утверждает, что случайно.

— Гм! — сказал собеседник.

— Вот и я так думаю! — сказал Ливенцов.

— Как он оказался у тебя?

— Тертышкин привел.

— Рик? — изумился собеседник. — Почему он? Мы же условились: за проходчиком его не посылать!

— Я не питал надежды увидеть Ненашева — год скоро, как сгинул. Когда в последний раз прощались, выглядел плохо. Тертышкин — лучший дозорный в отряде, а Союз в последнее время зашевелился. Вот я и подумал…

— Не верь после этого в судьбу… — вздохнул подполковник. — Вдруг это не случайность?

— Хочу заметить, Яков Сильвестрович, — голос Ливенцова стал строгим, — всякий сговор с вахмистром я исключаю!

— Я тоже, — успокоил подполковник. — Я о другом. Как они встретились?

— Вахмистр заметил незнакомца в долине. Там почему-то оказался и полувзвод Союза, который перехватил проходчика. Он, однако, сумел отбиться, после чего сбежал с помощью вахмистра. Они спрятались от погони в пещере, дождались ночи. Очхи выставили заслон, но они сумели прорваться и к полудню добрались до станицы. Убили или ранили нескольких очхи, принесли трофейное оружие.

— Красота! Тертышкин романов, часом, не пишет?

— Не замечал. Вахмистру я верю.

— А проходчику?

— Ну… — замялся Ливенцов.

— Так! — отозвался собеседник. — Поподробнее!

— Он молод, образован, хорошо развит физически. Со слов Тертышкина, великолепно владеет оружием и знает приемы рукопашного боя. Вахмистр считает, что обязан ему жизнью.

— Что говорит сам проходчик?

— Утверждает, что служил в Российской армии — в общей сложности семь лет. Принимал участие в боевых действиях. Вышел в отставку в чине прапорщика, получив диплом юриста.

— Логично. Что тебя смущает?

— Как изволили заметить, слишком красиво. Ранее в долине не замечалось так много очхи. А тут как по заказу! К тому же, как утверждает вахмистр, они явно кого-то ждали.

— Что еще?

— Он мне нравится.

— Ага! — сказал подполковник.

— Вызывает симпатию, ему хочется верить.

— Засланец из Союза?

— Очень может быть.

— Как выглядит?

— Чистокровный ари.

— Проверить нетрудно. Подключим ИСА.

— Когда вас ждать?

— Утром.

— Успеете?

— У меня, да будет тебе известно, личный поезд. Не видел?

— Нет.

— Именным указом выделили. Приеду, похвастаюсь. Как сын?

— Приедешь, похвастаюсь!

— Ты все о своем?

— У меня третий, между прочим! Где твои?

— Кто в трезвом уме и памяти выйдет замуж за начальника Корпуса жандармов? Мы же изгои! Разве сумасшедшая какая. В связи с чем вопрос: зачем мне сумасшедшая?

— Не увиливай! — сказал есаул.

— От тебя увильнешь! Засланца где поместил?

— Тертышкин присматривает.

— Ну и славно! Пусть думает, что ему поверили. Расслабится… До встречи, Гордей!

— Жду! — сказал есаул и повесил трубку.

После чего вновь перечитал записи в блокноте и объяснение засланца. Отложив их в сторону, взял со стола темно-красную книжицу, пролистал.

— Князев Илья Степанович, — прочел вполголоса и вздохнул: — Красивое имя! Кто, интересно, придумал?

5

Станица выглядела прянично-сказочной. Аккуратные, срубленные в чистый угол дома, ухоженные дворы, подсыпанные гравием улицы с кюветами по обеим сторонам; но главное — сады! Они окружали каждый дом. Яблони и вишни, раскинув ветви, тянули их через заборы, будто приглашая любоваться. Сады цвели: пышно и торжественно. Бело-розовая кипень окружала дома, те стояли, будто в сугробах, и сугробы эти пахли нежно и зазывающе. Мне вдруг отчаянно захотелось жить в этом месте: выходить с рассветом из дому, улыбаться проснувшемуся солнцу и идти по росе навстречу жизни.

Рик остановился у крайнего дома и отворил калитку. Мы не успели сделать и десятка шагов, как из дома вылетело и повисло на шее вахмистра визжащее существо. Рик существо обнял, чмокнул в щеку и поставил на землю.

— Где ты был? — затараторило существо. — Еще вчера ждала! Не знала, что думать!

— Ула! — сказал Рик укоризненно. — Я не один.

Существо умолкло и уставилось на меня. Теперь я смог его разглядеть. Это была девчонка, совсем еще юная, с круглым миловидным лицом. В ее чертах сквозило сходство с Риком: такие же серые глаза, вздернутый нос и упрямый подбородок. Уши девушки были скрыты под волосами, но я не сомневался, что они такие же, как у вахмистра. Девчонка смотрела на меня, не отрываясь, и я замер, не зная, что предпринять.

— Моя сестра Ула, — поспешил на выручку Рик. — А это Илья, он погостит у нас.

— Здравствуйте! — сказал я.

Она не ответила, все так же буравя меня взглядом.

— Ула! — окликнул Рик.

Она нехотя повернулась.

— Дай нам поесть и затопи баню!

Ула кивнула и побежала в дом. Мы составили ружья к стене, умылись и пошли в дом. Стол к нашему приходу успели накрыть: густой борщ дымился в глиняных мисках, хлеб, нарезанный толстыми ломтями, высился горкой. Рик перекрестился на икону в углу, я повторил, и мы сели на лавку. Деревянные ложки лежали у мисок, мы, не сговариваясь, набросились на еду. В последний раз перекусить нам довелось в пещере, и было это вчера. Борщ был чудо как хорош: наваристый, щедро заправленный сметаной и обжигающе острый. Миски опустели мгновенно. На смену явилась каша. Гречневая крупа упрела в печи, для нее не пожалели масла — каша так и таяла во рту. Ула, подав миски, отошла к печи и продолжила меня разглядывать. Рик это заметил.

— Ула! — сказал он сердито. — Мы не в церкви, а Илья не икона! Как там баня?

Она фыркнула:

— Топится! — и выбежала.

Запив кашу холодным молоком, мы вышли во двор. Рик достал кисет. Я курю редко — под настроение, сейчас как раз был такой случай. Рик насыпал в папиросную бумажку резаный табак, свернул и, дав мне лизнуть край, заклеил самокрутку. Мы сели на лавочку у крыльца и закурили, пуская в воздух белесый дым. Когда огонек обжег пальцы, я бросил самокрутку в ящик с песком, как раз для того и предназначенный, и встал.

— Ружья почистить! — напомнил Рик.

Возиться с грязным железом было лень, но Рика обижать не хотелось — меня накормили. Рик принес ветошь и ружейное масло, я вздохнул и взялся за дело. Рик действовал сноровисто, у меня получалось хуже — отвык. Пока я занимался одним ружьем, Рик справился с двумя. Причем, как я заметил, трофей он чистил с особой любовью. Это казалось странным. Ничего особенного в ружье не было — обычный гладкоствол. От знакомых мне систем он отличался наличием крепления для штыка. Зачем штык помповику, я не представлял, но спрашивать не рискнул. Не знаешь чужих порядков, помалкивай — целее будешь.

Прибежавшая Ула унесла ружья в дом. Обратно появилась с полотенцами и чистым бельем.

— Для вас белья нет, — сказала мне виновато. — У Рика размер другой.

— Не беда, — откликнулся я и полез в рюкзачок.

В штабе его перетряхнули, но вещи не тронули. Оставили даже ружье, велев, правда, разрядить. Запасные трусы оказались на месте, как и освобожденные от камней носки. Камни носкам не понравились — один разорвался, второй был в пятнах.

— Я постираю. — Ула забрала носки. — И заштопаю.

Я пожал плечами: в кроссовках можно и на босу ногу; женщины, к примеру, так и ходят. Мы с Риком направились в глубь сада, где над крышей баньки дымилась труба. Баня не протопилась, но ждать мы не стали. В парной было тепло, вода в котле согрелась — чего еще? Печь-каменка и железный котел здесь были такими же, как в бане у деда. В этом мире все было похожим: дома, одежда, речь; только выглядело все как в историческом фильме. С одной поправкой: фильм сняли в Голливуде по сценарию выходца из Айовы. Режиссер, естественно, вырос в Айдахо. Два глубоких знатока России объединились, чтобы сотворить сей шедевр. В их представлении именно так жили русские. Строили дома, топили бани, шили мундиры и платья до пят. Из картины выпадали только имена. В американском фильме Рика звали бы Иван, а фамилия у него была бы Чехов. Улу величали бы Наташей, и роль ее доверили бы молодой Кински, потому что, по мнению режиссера, у этой немки славянское лицо…

Мы посидели на полке до обильного пота, потом взяли деревянные шайки. Нашлись мыло и мочало, в предбанник мы выбрались розовые и чистые до скрипа кожи. Пока мы плескались, одежду мою почистили, кроссовки оттерли от грязи. Не приходилось сомневаться — работа Улы. Сестра у Рика оказалась замечательной.

Эта мысль нашла подтверждение в доме. Стол снова накрыли. На этот раз его украшала бутылка с прозрачной жидкостью, два стакана и тарелка с нарезанным салом.

— После бани укради, но выпей! — подмигнул мне Рик. — Генералиссимус Суворов заповедал.

Мы не стали обижать генералиссимуса и последовали завету. В бутылке оказался самогон, мягкий и ароматный. Сало, свежепосоленное, с чесночком, таяло во рту. Вечер выдался славный. Чистый и умытый, я сидел за столом, вкусно ел, сладко пил, а вокруг наблюдались исключительно приятные люди. Я понятия не имел, где нахожусь и зачем, собственно, меня сюда принесло, но это меня не тревожило. После вчерашней перестрелки и догонялок по пересеченной местности вокруг был рай.

От второго стакана я отказался, как и от предложения покурить. Рик вышел, Ула прибрала со стола и внезапно взяла меня за руку.

— Ногти не стрижены! — сказала укоризненно.

Я глянул — ногти и впрямь не радовали. Спуск и подъем по корням не пошли им на пользу, к тому же стриг я их давненько.

Ула извлекла из кармана маленькие ножницы. Я попытался их отобрать, но не тут-то было! Я не стал настаивать — лень. Ула принялась за мои ногти. За этим занятием и застал нас воротившийся Рик. Он нахмурился и вышел.

— Я постелила на кровати! — сказала Ула, сметая в ладошку обрезки ногтей. — Отдыхайте!

Я последовал совету — глаза слипались.

* * *

Во дворе Рик преградил Уле дорогу.

— Отдай! — сказал сердито.

— Нет! — сказала Ула.

— Отдай! — повторил Рик, подступая.

Ула спрятала кулачок за спину.

— Отберу! — предупредил он.

— Только попробуй! — крикнула она. — Ты не смеешь! Я… Я повешусь!

— Ула! — сказал Рик, отступая. — Опомнись! Это запрещено! К тому же мы его не знаем.

— Сам говорил, что хороший!

— Как солдат! А каков человек? Не забывай: он ари! Есаул велел за ним присматривать.

— Я и присмотрю!

— Это как?

— После венчания.

— Ари не женятся на вейках!

— Женятся! Сам знаешь!

— Лучше б этого не было!

— Как ты можешь! — Ула всхлипнула. — Папа любил маму!

— Если б любил, не уезжал бы!

— У него были дела!

— Знаем мы эти дела. Другую завел!

— Не смей так говорить! Отец нас любил! Он дал нам все!

— Кроме фамилии.

— Это не его вина!

— Ула, — сказал Рик как мог мягче. — Пожалуйста. Я тебя прошу. Не делай этого.

— Отойди, — сказала сестра.

Рик плюнул и отступил в сторону. Ула проскочила мимо и выбежала в калитку.

— И ведь сам привел… — вздохнул Рик, провожая ее взглядом.

Ула же, миновав станицу, направилась к лесу. Здесь, на опушке, стояла изба: маленькая, замшелая, огороженная трухлявым плетнем. Ула скользнула в калитку и поскреблась в обитую заскорузлой кожей дверь.

— Кто там? — раздался из-за двери скрипучий голос.

— Я, бабушка Наина!

Дверь открылась, на пороге появилась старуха: сгорбленная, в потертом полушубке. Лицо ее было сердитым.

— Ула? Чего тебе?

— Вот! — Ула раскрыла кулачок.

— На порчу?

— Что вы, бабушка! — испугалась Ула.

— Шучу! — засмеялась старуха, показав два зуба. Один зуб у нее рос сверху, второй — снизу, прочие отсутствовали. — Заходи.

Наина посторонилась, пропуская гостью в дом. Ула вошла и встала у порога. Маленькое окошко, единственное в избе, давало мало света, и Ула постояла, привыкая к полумраку.

— Значит, приворот? — спросила старуха, снимая с полки плошку и кусок воска.

Ула кивнула.

— Лет тебе сколько?

— Семнадцать.

— Не рано замуж?

— Нет!

— Влюбилась?

Ула кивнула.

— Хорош собой?

— Он! — Ула набрала в грудь воздуха. — Он…

— Увидела, и сердце замерло?

— Да! — выпалила Ула. — Как вы узнали?

— Будто ты здесь первая… — вздохнула старуха. — Чем хоть глянулся?

— Он такой… Как богатырь из сказки!

— Наш, станичный?

— Ари.

— Что? — Старуха замерла. — Ты просишь приворот на ари?

— Разве нельзя?

— Да меня сожгут вместе с избушкой! Проведает его родня…

— Нет у него родни! Рику сказал, когда к станице шли.

— А невеста?

— Тоже нет!

— Ари, и без невесты? Их в младенчестве обручают!

— Не знаю почему, бабушка, но он не обручен! Кольца на пальце нет, одежду смотрела, пока он в бане мылся, — ни фотографии, ни письма, ни медальона с портретом. Платочки — и те без вышивки. Нет невесты!

— Смотри, девка! — Старуха погрозила скрюченным пальцем.

— Бабушка Наина! — Ула сложила руки на груди. — Я очень прошу! У него глаза несчастные, мне его так жалко… — Ула всхлипнула.

— Ладно, — вздохнула старуха. — Не взялась бы, если б не мать твоя. Редкой души была женщина, много мне помогала. Давай. — Она протянула сухонькую ладонь.

Ула пересыпала в нее обрезки. Старуха отломила кусочек воска и закатала в него ногти. Затем плеснула в плошку жидкость из кувшинчика, бросила туда же шарик. В избушке запахло остро и дурманяще.

— Звать его как? — спросила старуха.

— Илья.

— Крещеный?

— На шее крест.

— Если некрещеный, не подействует.

Ула кивнула. Наина, двигая шарик в плошке, забормотала гнусаво:

В чистом поле дуб могучий, а вкруг дуба повилик,
Так Илья да без Ульяны истомился бы и сник!
Чтоб ему не елось, пилось без Ульяны дорогой,
Не дышалось, не любилось, если встретится с другой.
Ветка к дереву клонится, без него ей не прожить,
Так Илье свою Ульяну холить, нежить и любить!
Как цыпленок за наседкой, а теленок за буренкой,
Так Илье да за Ульяной поспешать любой сторонкой…

Завершив обряд, старуха протянула шарик Уле:

— Положи ему под подушку, а наутро достань и закопай. Место запомни! Передумаешь — выкопай и сожги.

— Не передумаю! — сказала Ула.

* * *

Детям, родившимся вне брака, имя и отчество отца записывают со слов матери. Мне вписали: «Князев Степан Гаврилович». Я стал сыном деда: сначала формально, а после — и фактически. Не дед дал мне жизнь, но он сохранил ее: мать, догадавшись о беременности, побежала в больницу. Аборт школьнице делать не стали, вместо этого сообщили отцу.

— Убью! — сказал дед дочери. — Только попробуй! Нагуляла — рожай!

Девять классов мать закончила, а в десятый не пошла — стыдно! Через год, оставив ребенка, она уехала из городка. С тех пор я видел ее несколько раз, да и то мельком — сын мешал ее новой жизни. В ясли меня отнес дед, он же отвел в садик, в школу я пошел сам.

Ездить по шабашкам дед более не мог, а другой работы в городке не имелось. Зимой дед топил в кочегарке, летом занимался огородом и немного плотничал. На переменах я забегал к нему. В кочегарке пахло сгоревшим углем, раскаленным чугуном, было жарко и пыльно. Дед отворял топку и лопатой швырял уголь в огненное пекло. Я любил на это смотреть, просил позволения попробовать. Мне разрешали.

Помощи от матери не было, жили мы скудно. Чтоб внук не голодал, дед забивал скот. Кабанчиков в городке держали многие, а вот бить не умели. Дед справлялся с этим мастерски. Он не вязал свиньям ноги и не тыкал в них ножом под аккомпанемент визга умирающего животного. У деда происходило быстро и тихо. Хозяйка выпускала кабанчика во двор, тот начинал рыть землю — свиней не кормят перед забоем, дед подходил, чесал кабанчика за ухом. Тот замирал. Дед наклонялся, хватал кабанчика за переднюю ногу, бил ножом в сердце, после чего отпускал. Кабанчик удивленно хрюкал, делал пару шагов и оседал. Его укладывали на доски, дед разжигал паяльную лампу. Он осмаливал и скоблил тушу, а затем «разбирал» ее на части.

За работу дед брал деньги и кусок свежины. Считалось, что это дорого, тем не менее деда звали. Хозяйкам нравилось, что кабанчик не мучится, а мясо от разделанной туши хранится долго — дед умел спускать кровь. Свежину, полученную в уплату, дед засаливал. В сезон убоя ее набирался ящик, сала нам хватало до лета. В мае подрастал щавель, картошка не переводилась, а куры неслись. Курами занимался я. По весне дед покупал цыплят, и я заменял им наседку: кормил, поил и защищал от котов. Цыплята признавали меня за мать, даже оперившись, ходили следом. Стоило мне сесть, как они лезли мне на колени, норовили взобраться на плечи. К осени цыплята вырастали, и дед резал петушков — мы не голодали.

Дети жестоки. Я рос без отца и фактически без матери, потому носил кличку Байстрюк. С обидчиками я дрался, но они преобладали числом; домой я возвращался битым и в слезах. Дед меня не жалел. Когда я в очередной раз пришел в синяках, он вытащил из сарая два столбика и обрезок водопроводной трубы. Через полчаса во дворе стоял турник.

— Подтянись! — велел мне дед.

Я повис на перекладине, как сопля.

— Двадцать раз утром, двадцать — вечером! — сказал дед. — Когда сможешь, побьешь любого!

Смог я через год. На перемене ко мне подскочил Вовка Лысиков — он почему-то любил меня задирать. Вовка не отличался силой, зато был наглым и дерзким — его боялись даже учителя.

— Ну что, Байстрюк! — Вовка толкнул меня в грудь. — Говорят, ты теперь сильный?

— Хочешь попробовать? — спросил я.

— Хочу! — сказал он.

— После школы на пустыре! — предложил я.

— Заметано! — засмеялся он.

На пустырь нас провожали два класса: мой и Вовкин, параллельный. Бросив портфели на траву, мы стали напротив. Вовка замахнулся, но я оказался быстрее. Упав на спину, Вовка вскочил, и я снова ударил. Так продолжалось долго, по крайней мере, мне показалось, что долго. Он вскакивал — я бил, он поднимался — и снова падал. Кровавые сопли висели на его губах, он плевался кровью, но упрямо вставал. Темная пелена сгустилась вокруг меня, я видел только Вовку и его окровавленное лицо; и бил, бил и бил… Окружившие нас сверстники молчали; никто не попытался разнять. Это сделала проходившая мимо женщина. Она закричала, подбежала и растащила нас…

Вовку отвели в больницу, меня попытались исключить из школы. Дед надел ордена — это было впервые на моей памяти — и пошел к директору. Что он там говорил, осталось неизвестным, но в школе меня оставили.

— Учись! — сказал дед по возвращении. — Кулаками махать — ума много не надо. Еще намашешься!

Дед как в воду глядел: кулаки мне пригодились. Но не в школе: задирать меня перестали.

…Мать приезжала к нам редко и ненадолго. Маленьким я теребил деда, спрашивая, когда она появится; дед отмалчивался или говорил: «Не знаю». В предпоследний раз мать явилась, когда мне было четырнадцать. Я не сразу сообразил, что чужая, вульгарно накрашенная женщина, переступившая порог нашего дома, и есть мама, которую я так ждал.

— Гляди, какой вырос! — изумилась мать, взъерошив мне волосы. — Вот тебе! — Она положила на стол кулек. — Угощайся! Я побежала! Спешу!

— Не заночуешь? — удивился дед.

— Некогда! Меня ждут! — Мать выскользнула за дверь.

Я выглянул в окно. Мать подбежала к ожидавшему на улице мужчине, тот взял ее под руку, и они пошли прочь. Дед встал рядом со мной, проводил ее взглядом, затем развернул принесенный кулек. Там оказались дешевые карамельки.

— Шалава! — Дед швырнул кулек на пол.

Я нагнулся подобрать.

— Не смей!

Дед стал топтать конфеты ногами, затем выбежал за дверь. Я подождал немного и вышел следом. Дед курил на чурбаке у сарая, по щекам его текли слезы…

Дети любопытны и любят исследовать мир. Награды деда я обнаружил маленьким. Их было много, и числом они прибывали: к юбилеям Победы фронтовиков награждали. Я любил перебирать ордена и медали; прикладывал их к груди и любовался своим отражением в зеркале. Наигравшись, клал награды обратно — дед не любил, чтоб их трогали. У деда были два ордена Славы — третьей и второй степеней, орден Красной Звезды, медаль «За отвагу» и много других медалей на пятиугольных колодках с разноцветными лентами.

О войне дед ничего не рассказывал, сколько я ни просил.

— Не надо тебе это знать, — отвечал строго.

Знать мне хотелось. Как все мальчишки, я любил фильмы о войне; мне было обидно, что дед молчит о подвигах. Я пожаловался дяде Коле.

— Степан прав, — сказал дядя Коля, перекусывая дратву (он ремонтировал сапог жены). — Ничего хорошего там не было. У меня на войне нога осталась, — дядя Коля похлопал по протезу, — и крепко повезло, что не голова.

— А как же подвиги? — спросил я.

— Какой у разведчика подвиг? — вздохнул дядя Коля. — Ты вот в книжках читаешь: подполз, снял часового. Это значит, зарезал, потому как по-другому никак. Велик подвиг человека зарезать? Страшное это дело, Илья. Человек ведь не свинья. Даже та кричит, когда ее бьют, а тут человек… Понятно, что он фашист и убить его надо, да только одно дело из винтовки, а другое — ножом. Ты ему рот закроешь и режешь, а он кричать пытается — от ужаса. Возвращаешься к своим, а ватник в крови. Постирать негде, так и ходишь…

— Дед немцев резал? — спросил я.

— Как курей! У него семью убили, лют был Степан. Не миндальничал, как я. Ведем языка, а он его ножом в задницу — чтоб ногами быстрее двигал. Пока пригоним, у немца штаны в крови. Ругали нас за это, да толку? Начальства мы не боялись. Мы же смертники! Из разведчиков, может, один процент до Победы дожил, да и тот, как считать… Вот так, сынок!

На похоронах деда дядя Коля плакал навзрыд. Его держали под руки — сам он уже еле ходил. Неловко склонившись над гробом, дядя Коля гладил лицо умершего друга и все повторял:

— Степа… Степа…

На похоронах я в последний раз увидел мать. Она была с очередным сожителем — стриженым мужичком, с руками в синих наколках. У мужичка была вихлястая походка и щербатый рот; к тому времени я таких насмотрелся. Мать отвела меня в сторонку.

— Не говори Толику, что ты мой сын, — попросила тревожно. — Я сказала ему, что мне тридцать, а ты вон какой! Солдат! Я скажу, что ты мне племянник.

Я кивнул. Толик смотрел на меня косо — урки не любят внутренние войска, но задраться не посмел.

Ночевали мы в опустевшем доме. Разбудили меня голоса.

— Это можно продать? — спрашивал женский голос. — В самом деле?

— Только так! — отвечал мужчина. — За одну «Славу» знаешь сколько дадут?

Я оделся и вышел из спальни. Мать с Толиком сидели за столом и перебирали награды деда. Я молча сгреб их.

— Ну, ты! — вызверился Толик.

Я двинул его в лоб. Толик рухнул на пол вместе со стулом.

— Как ты смеешь! — завопила мать.

— Заткнись, — посоветовал я. — Не то…

Я не шутил. Если б она сказала хоть слово…

Она умолкла. Я завернул награды в газету, сложил их в сумку и ушел из родительского дома — навсегда. Дом мать вскоре продала, возвращаться мне было некуда, и я остался на сверхсрочную. Служил и учился заочно. Юридический вуз для внутренних войск считается профильным, учиться мне не мешали. Получив диплом, я уволился в запас. Мне предлагали погоны лейтенанта, но армией я был сыт.

Награды деда я передал в музей. Была опасность, что мать истребует их по суду. Урки законы знают, ее могли надоумить. Дар занесли в фондовые книги, я пообещал хранителю ежегодно проверять наличие. Не знаю, какое у меня при этом было лицо, но он проникся…

* * *

Разбудило меня солнце. Его лучи проникли сквозь веки, окрасив мир в розовое. Я открыл глаза: за окном разгорался рассвет. По всему выходило, что проспал я половину суток, даже больше. В голове роились смутные остатки сна: кто-то подходил ко мне ночью, трогал подушку, но в этих воспоминаниях не было ничего тревожного, и я отбросил их. Встал, оделся и побежал туда, куда звал организм. Когда, умывшись, я вошел в дом, у печи хлопотала Ула.

— Где Рик? — спросил я, поздоровавшись.

— Повел Орлика купать. Снедать будете?

Я кивнул и сел за стол. Орликом звали строевого коня Рика — вчера мне его продемонстрировали. В хозяйстве Тертышкиных имелась также корова (сейчас она щипала травку на дальнем лугу) и десяток кур. Продукция домашнего животноводства послужила мне завтраком: Ула подала сковороду со скворчащей яичницей и кружку парного молока. Пока я ел, она сидела напротив и смотрела, не отрываясь. Взгляд ее был странен и тревожил меня.

— Спасибо, — поблагодарил я, покончив с завтраком.

Ула кивнула и убрала посуду. Я хотел встать, но она знаком велела остаться. После чего опять устроилась напротив. Так мы и сидели, разглядывая друг друга. Ула заплела косу, теперь волосы не закрывали ей уши. Они были такие же остроконечные, как у Рика, но заметно меньше и изящнее. Ула села напротив окна, солнечный свет пробивался сквозь ушки, отчего те казались розовыми. Неподалеку звякнуло ведро, ушки дрогнули и повернулись на звук. Я невольно улыбнулся.

— Почему ты смеешься? — насторожилась Ула.

— Так… — попытался увильнуть я.

— Говори! — велела она.

— У тебя ушки, как у котика.

— Котов не бывает! — надулась она. — Они только в сказках!

— А собаки?

— И собак. Разве не знаешь?

«Вот зачем вам уши!» — подумал я.

— Тебе не нравятся мои уши? — наседала Ула.

— Отнюдь! — заверил я. — Они очень милые. Они… — я замялся, — как лепестки роз.

Ула покраснела.

— Что еще нравится? — спросила шепотом.

— Все! — сказал я.

Разговор следовало прекращать.

— Хочешь сказать, что я красивая?

— Да! — заверил я.

Ула вспыхнула и убежала.

«Язык мой! — подумал я, вставая. — Ведь собирался помалкивать! Что, интересно, я сморозил? Сама ведь набилась!»

Дверь скрипнула, и на пороге возник Рик — я не слышал, как он приехал. За спиной брата маячила Ула. Лицо вахмистра не сулило мне хорошего.

— Сестра говорит, ты сказал ей «красивая»! — сказал Рик. — Это правда?

— Послушай, Рик! — сказал я как можно мягче. — Я чужак и не знаю ваших обычаев. Если я что-то…

— Говорил или нет?!

— Говорил, — признался я.

— Значит, женишься на ней?

— С какой стати?

Ула сдавленно всхлипнула. Лицо Рика побагровело.

— Послушай, ари! — сказал вахмистр, подступая. — Если ты явился сюда, чтоб насмехаться над моей сестрой, то я…

— Рик!.. — попытался остановить его я, но было поздно — кулак вахмистра едва не вышиб мне глаз.

Я отскочил и затанцевал, уклоняясь от ударов. Это было трудно — Рик дрался умело. Подвижный и ловкий, он наседал, оттесняя меня к печке. Я не хотел его бить, но кулак вахмистра засветил мне в глаз, и я не сдержался. Удар в скулу не остановил его, пришлось бить в живот. Рик хватил воздух ртом и осел на пол. Ула метнулась к брату. Я подобрал валявшийся под лавкой рюкзачок и вышел.

Я брел по улице, и станица не казалась мне более картинкой из фильма. На душе было муторно. Я вломился в этот мир, как фашист на танке. Устроил стрельбу, убил или покалечил несколько человек, обидел девушку, избил ее брата — все от избытка дурости. Почему я решил, что меня ждут с распростертыми объятиями? У этого мира свои проблемы, я ему — пятое колесо. Надо возвращаться, причем немедленно. Дорогу я знаю, как-нибудь доберусь. Мой паспорт у есаула, но заменить его не проблема — скажу, что потерял. Пока сделают новый, буду сидеть и смотреть фильмы — у меня их полный диск. Заодно подумаю, как быть дальше. Решено!

Станица осталась позади, когда за спиной раздался конский топот — меня нагонял разъезд. Я сошел на обочину, полагая, что это не за мной. Зря так думал. Два вооруженных всадника остановились рядом. Они были в защитной форме с зелеными погонами. На лохматых головах странно смотрелись такие же зеленые фуражки. Здешние солдаты, в отличие от офицеров, почему-то были длинноволосыми.

— Господин Князев? — спросил один из всадников, наклоняясь.

— Так точно! — доложил я.

— Господин есаул просит вас пожаловать! — Всадник сделал приглашающий жест. — Прошу!

Я выбрел на дорогу, всадники заняли места справа и слева, и мы тронулись в путь. В период моей службы такой вид передвижения именовался конвоем.

6

Женщина, шагавшая по платформе, была в костюме для верховой езды: бежевые бриджи, высокие коричневые сапоги с белыми отворотами и приталенный жакет в крупную клетку. На голове красовалась каскетка, в правой руке она держала хлыст. Хлыстом она сердито постукивала по голенищу. За спиной женщины, на почтительном расстоянии, семенил жандарм в голубом мундире.

«Господи! — подумал Зубов. — Почему она? Почему не нашлось кого другого? За что это мне?» — он нервно облизнул губы.

Женщина тем временем приблизилась и встала, уперев руки в бока. Лицо ее дышало негодованием. Зубов отвесил учтивый поклон.

— Яков Сильвестрович! — сказала женщина. — Что происходит? Меня вытащили из седла, спешно привезли на вокзал, но никто не дал себе труда объяснить зачем. Какие-то невнятные бормотания о секретной миссии. Может, вы скажете?

— Непременно, — заверил Зубов и отступил от вагонной двери. — Прошу!

Женщина, поколебавшись, шагнула в вагон, Зубов поспешил следом. Подскочивший жандарм затворил за ними дверь. Свистнул паровозный свисток, и вагон тронулся.

— Что это значит? — возмутилась женщина. — Куда мы едем?

— Пожалуйста, Александра Андреевна, присаживайтесь! — Зубов указал гостье место на диване и, обождав, пока та сядет, устроился напротив. — Прошу извинить за доставленное беспокойство, но я не планировал приглашать в поездку именно вас. Я полагал, что доктор Сретенский…

— Профессор в экспедиции!

— А его заместитель?

— Он болен — и давно.

— В таком случае выбор правильный. В Институте сравнительной антропологии вы лучший специалист после профессора.

Женщина хмыкнула, только в этот раз — беззлобно.

— К чему такая спешка? — спросила, забрасывая ногу на ногу. — Мне домой не дали заехать! Носового платка — и того не захватила!

— Вот! — Зубов протянул ей шелковый платочек. — Не извольте сомневаться — чистый! В этом поезде для вас найдется все необходимое.

— Даже платье?

— Платье не обещаю, но халат отыщем. Вы сможете принять душ, а пока будете спать, ваш костюм почистят и, если есть необходимость, постирают, и отгладят.

— Вы умеете уговаривать! — Александра Андреевна стащила каскетку и бросила ее на диван. Волосы цвета спелой пшеницы хлынули волной и раскатились по ее плечам.

«Господи! — мелькнуло в голове у Зубова. — За что караешь?»

— Итак, — сказала Александра Андреевна, — куда едем?

— К Ливенцову.

— К Гордею Ивановичу? — Гостья улыбнулась. — Как он?

— Хвалился третьим сыном.

— Надо же! — Гостья покачала головой. — Так мы на крестины?

— Не совсем. — Зубов вздохнул. — Вы умеете хранить тайну?

— Сотрудники института дают подписку.

— Речь о государственных секретах.

— У нас они не менее строгие.

— Что вы слышали о проходчике?

— То, что и все. Человек, открывший нам Старый Свет. Он принес знания, лекарства, технологии; помог Новой России обрести силу и могущество. Красивый миф, любимый массами.

— Это не миф.

— Вот как? — Гостья с интересом смотрела на Зубова.

— Я знал проходчика.

— Почему — «знал»?

— Он умер.

— Жаль. Я бы с удовольствием познакомилась.

— Вам представится такая возможность.

— Мы едем на встречу?

— Возможно.

— Что значит «возможно»?

— Проходчик, которого мы знали, умер. Явился человек, который утверждает, что он — сменщик.

— Ага! — сказала гостья. — Поскольку мы едем к Ливенцову, то это случилось на границе. У вашего ведомства возникли подозрения: тот ли это человек? Не шпион ли он Союза? Потому пригласили меня?

— Александра Андреевна, — сказал Зубов. — Я потрясен! У вас проницательный ум!

— Не льстите!

— Это не лесть! До сих пор я знал вас как очаровательную женщину, но вы убедили меня…

— Что в этой головке таится разум? Яков Сильвестрович, вы меня разочаровали: я не полагала вас шовинистом. На дворе двадцать первый век, а вы поражаетесь, встретив умную женщину.

— Извините! — Зубов склонил голову. — Дело в том, что вы слишком красивы.

— Это беда? Следовало быть уродиной, типичным синим чулком?

— Упаси бог! Я смертельно завидую князю.

— Жаль, что он не слышит. — Гостья вздохнула. — Вернемся к делам.

— Вы сможете распознать самозванца?

— Наверняка.

— Ливенцов утверждает: он ари.

— Ливенцов не служит в ИСА. Внешность обманчива. Есть признаки, позволяющие без ошибки выявить происхождение. Вы знакомы с работами профессора Сретенского?

— Не имел чести.

— Они засекречены, но ваше ведомство числится в списке допущенных. Не думаю, однако, что вы их читали. Зачем? Вытащить слабую женщину из седла куда легче.

— Александра Андреевна! — Зубов прижал руку к груди. — Еще раз, покорно…

— Мне обещали душ и халат!

— Прошу! — Зубов встал. — Горничная проводит.

— Я голодна.

— Стол будет накрыт!

…Через полчаса они сидели за столом и ужинали. В пышном халате до пят Александра Андреевна выглядела уютно, по-домашнему. Лицо ее порозовело и оттого казалось совсем юным.

«Сколько ей? — думал Зубов, наблюдая, как гостья расправляется с курицей. Отсутствием аппетита Александра Андреевна не страдала. — Двадцать пять? Двадцать шесть? Она окончила гимназию, затем — университет. В ИСА стала любимицей Сретенского. На все нужно время. Возможно, двадцать семь. Ну и что? — одернул он себя. — Ты все равно много старше! К тому же… — Зубов глянул на кольцо на безымянном пальце гостьи. — Она обручена, но не выглядит счастливой. Ее помолвка с князем неприлично затянулась. Говорят, у Горчакова роман на стороне. Надо будет проверить. Какой идиот этот князь! Манкировать такой женщиной!»

— Шампанского? — Зубов наполнил бокал.

Александра Андреевна отпила, помедлила и глотнула еще. Промокнула губы салфеткой и посмотрела на хозяина. Верхняя губа ее капризно оттопырилась, показав краешек белоснежных резцов.

«Взять эту губку своими губами… — подумал Зубов. — Потом пройтись языком по зубкам, отыскать ее язычок… У нее под халатом наверняка ничего…» — Ему стало жарко от этой мысли.

— Что с вами, Яков Сильвестрович? — Гостья смотрела удивленно. — У вас изменилось лицо…

— Устал, — соврал Зубов. — Не желаете отдохнуть?

— Пожалуй. — Гостья встала. — Когда мы будем на месте?

— На рассвете.

— Тогда непременно лягу. Не привыкла рано вставать.

— Воспользуйтесь моей спальней.

— А вы?

«Составлю компанию! — едва не выпалил Зубов и немедленно себя одернул: — Уймитесь, господин подполковник! В самом деле!»

— Я человек военный, — сказал он с поклоном, — мне и такой диван, — он указал на гостиную, — роскошь! К тому же нужно работать.

— Спокойной ночи! — пожелала гостья и пошла коридором. Полы халата развевались вокруг ее длинных ног, затянутый поясок подчеркивал узкую талию.

«Принесло же этого засланца! — вздохнул Зубов. — Прямо беда…»

* * *

Александра проснулась рано. С минуту она лежала, прислушиваясь. Вагон подрагивал, колеса стучали на стыках — они еще не приехали. За неплотно закрытой шторой мутно просвечивало — рассвет только разгорался. Спать более не хотелось, и Александра несколько раз потянулась. Доктор Штоль рекомендовал делать это при каждом пробуждении, для того, «чтоб жизненные силы организма своевременно пробудились и вставание не доставило ему излишней нагрузки». Покончив с потягушками, Александра отбросила одеяло. Спала она по той же рекомендации голенькой, и от прохладного воздуха кожа подернулась мурашками. Александра соскочила на ковер и энергично замахала руками. Комплекс гимнастики «для барышень и молодых дам», изобретенный доктором Штолем, она проделала полностью и только после этого набросила халат.

Вызванная звонком горничная принесла умывание и одежду. Александра отказалась от ее помощи, умылась и оделась сама. Костюм ей почистили и отгладили, Александра с удовольствием постояла перед зеркалом, поправила прическу и вышла в коридор. И только тут заметила, что пол более не подрагивает — поезд стоял. Станция? Догадка подтвердилась в гостиной. Зубов обнимал крепкого мужчину в мундире есаула, они восклицали и хлопали друг дружку по спине. Александра остановилась в дверях и закусила губу. Зубов увидел ее первой.

— Гордей! — сказал тихо.

Есаул оглянулся и мгновение смотрел на Александру. Лицо его выразило изумление.

— Саша? Простите… Александра Андреевна?

— Узнал! — засмеялась Александра, подходя ближе. — Здравствуйте, Гордей Иванович!

Капитан осторожно коснулся губами ее запястья.

— Вы знакомы? — удивился Зубов.

— Росли вместе, — сказал есаул.

— Его отец был начальником батальона, а мой — полковым командиром, — пояснила Александра. — Квартиры — рядом. Подростком Гордей Иванович носил меня, маленькую, на руках, а я в благодарность обещала на нем жениться. Только он не дождался. — Александра лукаво взглянула на есаула. Тот смущенно потупился.

— Непростительное упущение! — засмеялся Зубов.

— Она была маленькой, худенькой, — сказал Ливенцов. — Представить было нельзя, что кроха сделается такой красавицей! Когда мы в последний раз виделись?

— Пять лет тому, — сказала Александра, — я была студенткой.

— Я встретил вас на Невском, на вас было красивое платье… Отчего сейчас костюм? Последняя мода?

— Вот он знает! — Александра указала на Зубова.

— Мы забрали Александру Андреевну с конного манежа, — пояснил подполковник.

— Так вы специалист ИСА? — догадался есаул. — Не знал, что в институте работают женщины!

— Еще один поклонник домостроя! — Александра уперла руки в бока.

— Боже сохрани! — возразил Ливенцов. — Просто не ждал увидеть вас в таком качестве. Это замечательно, что вы так одеты! Я привел верховых лошадей и, видя женщину, думал вызвать пролетку. Прошу, господа!

— А завтрак? — воспротивился Зубов.

— Стол накрыт! — успокоил Ливенцов.

От станции до штаба отряда было четыре версты, домчались они быстро. Александре показалось, что слишком быстро. Это было так упоительно: скакать в разгоравшемся рассвете по дороге, обсаженной белыми тополями, видеть, как солнце золотит их зябкие стволы, вдыхать полной грудью свежий, полный ароматом цветущих садов воздух. Беспричинная радость переполняла Александру; она более не сердилась на Зубова и была благодарна, что он вытащил ее из затхлого Петрограда сюда, в приграничье. Экспертиза не затянется, Зубов уедет, а ей можно будет остаться. Погостить у Ливенцова — есаул наверняка предложит. Здесь красивые места, к тому же есть горы — почему б не осмотреть? В институт она сообщит, что собирает материал для диссертации — его и в самом деле надо собирать, а сама отдохнет пару дней. Или недельку — как сложится…

Завтракали в доме Ливенцова. Гостям была представлена жена есаула — миловидная, приветливая женщина, и дети — трое мальчиков в возрасте от семи лет до одного месяца. Младшего вынесли на руках, гости получили возможность полюбоваться его насупленным личиком. Александре, как женщине, дали ребенка подержать; малыш, оказавшись на руках гостьи, беспокойно зашевелился и стал открывать ротик, демонстрируя розовый язычок.

— Есть хочет! — сказала мать и забрала младенца.

Александра проводила ее взглядом.

«Вейка! — подумала огорченно. — У Ливенцова будут трудности: в Бархатную книгу сыновей не впишут».

Александра благоразумно промолчала по этому поводу и набросилась на еду. Завтрак был вкусный, а она проголодалась. Они пили чай, когда в столовую заглянул посыльный. Есаул подошел к нему, посыльный козырнул и что-то тихо сказал.

— Гость доставлен! — объяснил Ливенцов, возвратившись к столу.

Зубов встал, Александра — следом. Они перешли в здание штаба — оно располагалось рядом, по лестнице поднялись в кабинет начальника отряда. Есаул поставил в ряд три стула, предложив Александре занять место в центре. Александра покачала головой и села с краю. Ее примеру последовал и Зубов. Есаулу ничего не оставалось, как устроиться между ними. Он сделал знак вестовому, тот шмыгнул за дверь. Спустя минуту в кабинет шагнул высокий мужчина. Александра широко открыла глаза. Незнакомец выглядел странно. Необычная одежда, сумка на плечевых лямках за спиной, но главным было даже не это. Лицо… Его нельзя было назвать красивым, по крайней мере, в представлении об образцовой внешности ари. Черты лица были правильны, но грубоваты — облик воина, а не аристократа. Впечатлению способствовал и свежий синяк под глазом. Тем не менее гость привлекал — каким-то суровым, мужским обаянием, одинаково приятным глазу мужчин и женщин. Сердце Александры легонечко екнуло.

«Уймись! — приказала она ему. — Ты здесь не для этого!»

Сердце послушалось и пошло ровно.

Незнакомец прошел к центру кабинета, встал напротив, заложив руки за спину. Он не выглядел испуганным, даже встревоженным. Разве что грустным.

«Именно грустный! — определила Александра. — Интересно, почему?»

— Знакомьтесь! — сказал Ливенцов. — Илья Степанович Князев. Мы… — Он посмотрел вправо и влево. — Подполковник Зубов Яков Сильвестрович, начальник Корпуса жандармов, и Александра Андреевна Добужинская из Института сравнительной антропологии. Меня вы знаете.

Гость вежливо поклонился.

— Мы пригласили вас…

— Погодите! — перебил Зубов. Он встал и подошел к Князеву. — Откуда у вас этот синяк? Вас били?

* * *

— Вас били? — спросил подполковник.

Я покачал головой.

— Откуда синяк? — не отставал он.

— Поскользнулся, упал, очнулся — синяк.

Женщина, сидевшая с есаулом, засмеялась. У нее оказались красивые белые зубки.

«Добужинская! — всплыло в памяти. — Она-то здесь зачем?»

Подполковник посмотрел на есаула, тот вскочил и подошел к двери.

— Тертышкина ко мне! — приказал вестовому.

Пока искали Рика, мы играли в гляделки. Не приходилось сомневаться: тройка в кабинете собралась по мою участь. Подполковник (почему-то с тремя звездами на погоне), есаул (погон с одним просветом без звездочек) и женщина в костюме для верховой езды. Присутствие женщины меня смущало. Для члена трибунала она выглядела слишком красивой. Присмотревшись, я разглядел в глазах Добужинской ум и волю и решил, что с ней надо быть особенно настороже. Зэки, с которыми приходилось общаться, единодушно не любили судей-женщин — те отмеривали срок по полной и без видимых колебаний.

Поиски вахмистра не затянулись: видимо, Рик болтался неподалеку. Переступив порог, он вытянулся и щелкнул каблуками. Синяк на его скуле горел закатным багрянцем.

— Что это? — Есаул ткнул в синяк.

Рик не ответил.

— Вы дрались с Князевым? — уточнил вопрос подполковник.

Рик облизал губы.

— Отвечать! — рявкнул жандарм.

— Так точно, ваше высокоблагородие!

— Из-за чего?

— Обидел мою сестру!

— Как?

— Сказал ей, что она красивая, но жениться отказался.

— Ага! — Подполковник повернулся ко мне. — Нехорошо, Илья Степанович!

— Это был комплимент, — пояснил я, — простая вежливость. Я не знал, что это чревато.

— По обычаям веев, мужчина, сказавший женщине, что она красивая, считается сделавшим ей предложение, — пояснил подполковник.

— Строго здесь! — заметил я.

— А у вас?

— У нас проще: сказал «красивая» — сделал женщине приятное. А дальше как карта ляжет. Вот Александра Андреевна, — я кивнул на Добужинскую, — красивая женщина. Это факт, и я его обнародовал. Мне теперь жениться на ней?

— А вы бы желали? — улыбнулась Добужинская.

— Готов обсудить.

— Александра Андреевна помолвлена с князем Горчаковым, — сердито сказал подполковник. — К тому ж она не вейка.

— Помолвка не свадьба, можно расторгнуть.

Добужинская захохотала. Есаул улыбнулся, только подполковник насупился.

— Вы вынуждаете меня…

— Минуту! — Добужинская встала и подошла к нам. — Илья Степанович, почему вы сделали комплимент сестре вахмистра?

— Напросилась.

— То есть?

— Ей хотелось, чтоб я это сказал.

— Так! — заинтересовался жандарм. — Поподробнее можно? С самого начала. Вы пришли в дом Тертышкина…

— Поели, почистили оружие, помылись в бане, после чего я лег спать.

— И все?

— Ну… Выпили немного.

— С сестрой?

— С Риком! То есть вахмистром.

— А сестра?

— Накрывала нам на стол. Одежду мою почистила.

— Более ничего?

— Ногти мне стригла.

— Что? — Подполковник переглянулся с Добужинской. — Вы ее об этом просили?

— Сама предложила.

— Что она сделала с обрезками ногтей?

— Смела в ладошку и унесла. Выбросить, как понимаю.

— При каких обстоятельствах вы сказали ей «красивая»?

— На следующий день, после завтрака. Она села напротив и стала интересоваться, что в ней мне нравится. Потом спросила, красивая ли она. Я подтвердил, чтоб не обидеть. Она убежала и вернулась с Риком…

— Вахмистр! — Подполковник повернулся к Рику. — Вы знали? Про ногти?

Рик опустил голову.

— Отвечать!

— Я… — выдавил Рик. — Я ей запрещал! Хотел отобрать. Но она сказала, что повесится…

— Илья Степанович! — повернулся ко мне подполковник. — Будете выдвигать обвинение?

— Какое?

— В отношении Тертышкина Иллирика Ивановича и его сестры Ульяны Ивановны за чародейство в отношении не осведомленного в том лица и понуждение оного к вступлению в брак с применением силы. Статьи триста восемьдесят шесть и триста восемьдесят девять Уложения об уголовных наказаниях.

— Не буду! — сказал я, тронув синяк. — Разобрались.

Есаул кивнул Рику. Тот сделал поворот «кругом» и вышел. Есаул принес и поставил мне стул.

— Садитесь, Илья Степанович! Есть разговор…

Спустя час я чувствовал себя носком, достатым из стиральной машины. Не извлеченным, а именно «достатым», поскольку достали меня до самой паренхимы. Я предполагал, что меня будут расспрашивать, и мысленно готовился. Выяснилось, что ни фига я не готов. Биография — где родился, крестился, заняла пять минут. А вот далее… Никого не интересовала страна, из которой я прибыл: ее государственное и политическое устройство, структура экономики, кто в России президент, а кто премьер-министр и как часто они меняются местами. Вопросы повергали меня в ступор. Каковы новейшие разработки фармацевтических компаний, цена их лекарств и кто лучший производитель дженериков? Последний термин я попросил расшифровать, подполковник любезно это сделал, но по его лицу я понял, что лучше б не спрашивал. Знаю ли я лучшие сорта семенной пшеницы, картофеля, рапса и подсолнечника? Желательно районированные для южных областей России. Какова их реальная урожайность и культура возделывания? Я что, агроном? Каков тренд котировок на золото на мировых биржах за последний год? Я брокер? Но более всего мне «понравился» вопрос о тенденциях моды в сфере женского белья. Последний поступил от Александры Андреевны и диктовался, судя по всему, не академическим интересом. Я признался, что из всех видов женского белья знаю два. Лифчик, он же бюстгальтер, и трусики. У последних бывает разновидность под названием «стринги». Стринги Добужинскую заинтересовали, и я нарисовал их в любезно поданном есаулом блокноте. Во фронтальной и тыловой проекциях, изобразив их для наглядности на модели. Образ модели был навеян картинками из журналов. Добужинская разглядела рисунок внимательно, а есаул, едва глянув, закашлялся и торопливо спрятал блокнот. Я пожал плечами. Света стрингов не носила, ей было без нужды. На ней и армейские кальсоны смотрелись бы эротично, впрочем, как и на Добужинской. Представив Александру Андреевну в кальсонах, я невольно улыбнулся. Добужинская поняла это по-своему и поджала губку. Обижать ее не следовало, в чем я скоро убедился.

Почти все вопросы задавал подполковник, он прямо сыпал ими и хмурился, получив уклончивые ответы. К концу беседы меня все чаще подмывало сказать жандарму, кто он, куда ему идти и как далеко. Если б не Добужинская, я бы это сделал. Зубов понял.

— На сегодня хватит! — сказал, вставая. — А теперь, Илья Степанович, с вашего позволения, небольшой медицинский осмотр. Проведет его Александра Андреевна. Не возражаете?

Я пожал плечами.

— Разденьтесь до белья! — приказала Добужинская.

Под внимательными взглядами тройки я освободился от одежды, оставшись в одних трусах, Добужинская приступила. Это был странный осмотр. Она не выслушивала и не выстукивала меня, как я ожидал. Первым делом мне заглянули в глаза и уши. Последние зачем-то помяли в руках. Пальцы у Добужинской оказались тонкие, но сильные. Затем мне осмотрели руки и ступни, прощупали суставы и ключицы. Было щекотно, и я хихикнул. Добужинская нахмурилась.

— Это что? — Она коснулась пальцем шрама на боку.

— Задело из подствольника.

— Что такое подствольник?

— Подствольный гранатомет «ГП-25», калибр 40 миллиметров, эффективная дальность стрельбы до 150 метров, — доложил я. — Заряжается гранатами «ВОГ-25» с эффективной зоной поражения осколками до пяти метров. Я оказался ближе.

— Опустите трусы! — велела она.

Я посмотрел на есаула и подполковника. На их лицах читалось удивление, но они молчали.

— Ну?! — наседала Добужинская.

Я подчинился.

— Возьмите член и оттяните крайнюю плоть!

Я оторопел. При медицинском осмотре доктор щупает мужчинам мошонку — на предмет обнаружения грыжи, мне это делали не раз, в том числе женщины, но член их не интересовал. Я замялся. Добужинская сердито фыркнула, присела и сделала то, на что я сам не решился. Рассмотрев результат, она встала.

— Одевайтесь!

Руки у меня подрагивали. На тюремных шмонах зэков заставляют спустить штаны, нагнуться и раздвинуть ягодицы. Однако шмонают зэков надзиратели-мужчины, это хоть неприятно, но объяснимо. Эта эсэсовка в бриджах лапала меня как животное, чей инструмент для производства потомства интересен ветеринару. Я, возможно, и незваный гость, но все же не настолько…

— Обождите, пожалуйста, в приемной! — сказал мне Ливенцов, отводя взгляд.

Громадным усилием воли я удержал себя от того, чтоб не впечатать дверь в косяк.

7

— Он чистокровный ари! — сказала Александра.

— Вы уверены? — спросил Зубов.

— Вне всякого сомнения!

Зубов кашлянул:

— Вы определили это столь необычным способом?

— Именно.

Зубов смотрел вопросительно.

— Я говорила: вы не читали материалов института! — сказала Александра, раздражаясь. — Иначе б знали о недавнем открытии доктора Сретенского!

— В чем оно заключается?

Александра вздохнула:

— Надеюсь, вы слышали о рецессивных и доминантных признаках наследования?

Зубов неуверенно кивнул.

— Напомню. Доминантный признак преобладает по сравнению с рецессивным. Если у одного из родителей голубые глаза, а второго — карие, то вероятность появления у совместных детей карих глаз четыре к одному, поскольку темный цвет глаз — доминантный. Смуглый цвет кожи — доминантный признак, светлый — рецессивный, курчавые волосы — доминантный, прямые — рецессивный. И так далее. Заслуга профессора Сретенского в том, что он открыл агрессивно-доминантный признак, который проявляется всегда и у всех потомков смешанных браков. У мужчин это сдвоенная уздечка.

— Что? — в голос спросили Зубов с Ливенцовым.

— Вертикальная складка крайней плоти, соединяющая член с головкой. У выходцев из Старого Света она одинарная, у аборигенов — сдвоенная. У всех потомков мужского рода, родившихся от смешанных браков, она сдвоенная. Всегда! Представляете значимость этого открытия?!

— Гм… — сказал Зубов.

— Профессор подтвердил его экспериментально, проведя осмотр тысяч мужчин. Веев, очхи, ари…

— И что ари? — спросил Ливенцов. — Не возражали?

— Есть место, где они молчат! — сказала Александра.

— Как оно называется?

— Морг!

Ливенцов поднял брови.

— Да! — подтвердила Александра. — Мы работали в моргах. Никто не позволил бы нам осматривать живых ари. Тем более что вскрылся ряд щекотливых обстоятельств. У ряда представителей громких фамилий при осмотре был выявлен доминантный признак, а ведь они считались чистой крови! Профессор Сретенский провел исследования в архивах, пришлось даже ездить в экспедиции, но во всех случаях подтвердилось: в роду этих людей были смешанные браки.

— Скажите, Александра Андреевна, — сказал Ливенцов. — Вам нравится ваша служба?

— Я делаю то, что полезно Отечеству! — обиделась Александра. — Доминантный признак у Князева означал бы, что он из Союза. К счастью, это не так.

— Не факт! — сказал Зубов.

— Почему? — удивилась Александра.

— Союз мог найти чистокровного ари.

— Исключено! Среди пришедших к очхи не было женщин.

— Были! — возразил Зубов. — Медицинский батальон. Врачи, медсестры… Они вышли замуж, родили детей. Так что вероятность, пусть и незначительная, есть. Не надо недооценивать врага.

— Уймись, Яков! — сказал Ливенцов.

— Я всего лишь делаю свою работу.

— Наделали! — вздохнул Ливенцов. — Князев не шпион, это очевидно. Вспомни инцидент с сестрой Рика! Шпион не допустил бы подобной глупости: очхи знают, для чего парням стригут ногти. Князев — чужак, это видно по всему. Он шел сюда с добрыми намерениями, как утверждает Тертышкин, даже уши заткнул. Как его встретили? Едва не убили! Ладно, то были очхи. Но мы! Сначала попытались его силой женить, а после избили. Доставили в штаб под конвоем, мучили вопросами, а потом ощупали, как жеребца на конном рынке. Он ведь офицер! Что мы натворили!

— У меня есть деньги из секретного фонда, — сказал Зубов. — Компенсируем!

— Яков! — Ливенцов покачал головой. — Я тебя прошу! Ты его оскорбишь.

— Да что ты, в самом деле! — возмутился Зубов. — От денег не отказываются! Так, Александра Андреевна?

— Гордей Иванович прав! — возразила Добужинская.

«Что ж ты хватала его за член?! — подумал Зубов. — Теперь вот расхлебывай!»

— Если нужно для дела, — продолжила Александра, — я извинюсь.

— Нет! — сказал Ливенцов. — Случилось у меня в штабе, мне и отвечать.

* * *

Я складывал вещи, когда в дверь постучали. Это была Глафира.

— Давно приехал? — спросила она. — Не видела, как шел.

— Снова уезжаю! — сообщил я. — Дела ждут.

— А это что? — Она ткнула в синяк.

— Задрался с одним.

— Гляди! — покачала она головой. — Еще стрельнут из этой, как ее, трам…

— Травматики?

— Во! — подтвердила она. — Убить могут! Я по телевизору слышала.

— Буду осторожен! — пообещал я.

— Тебя тут спрашивали, — сообщила Глафира. — Представительный такой.

— Лет пятидесяти, лицо не запоминается?

— Точно! — подтвердила соседка. — Телефон оставил, просил, как появишься, связаться. — Вот! — Она протянула листок.

Я взял листок, скомкал и бросил в угол.

— Ты это чего? — удивилась Глафира.

— Знаете, кто он? — спросил я заговорщицким шепотом.

— Ну? — насторожилась она.

— Бандит! Хотят купить дом и сделать подпольное казино.

— Ишь ты! — ахнула она.

— Представляете, что здесь будет? Пьянки, драки, девки голые…

— Не продавай! — отрезала Глафира. — Ни за что!

— Не буду! — успокоил я. — Если вновь объявится, скажите: уехал — и надолго. Станут, не дай бог, в доме шарить, вызывайте полицию!

— Само собой, — кивнула соседка. — Ах ты, боже мой! Это ж надо додуматься! Но почему именно здесь?

— Место тихое…

Я вышел ее проводить. Мне хотелось убедиться, что соседка не увидит, как я шмыгну в подвал. Глафира взялась за щеколду калитки, когда под ногами послышался писк. Мы, не сговариваясь, глянули вниз. Это был котенок, совсем еще крохотный, с серой шерсткой, белыми «носочками» на передних лапках и таким же белым пятнышком на мордочке.

— Подбросили! — ахнула Глафира. Она наклонилась и подцепила котенка ладонью. — Так! — заключила, рассмотрев дрожащий комочек. — Я знаю, кто это сделал! Сейчас же отнесу обратно!

— Не надо! — попросил я.

— Оставишь? — удивилась Глафира.

Я кивнул.

— Ты же уезжаешь?

— У меня есть кому о нем заботиться.

— Ага! — Она погрозила мне пальцем. — Зазнобу завел?

Я смущенно потупился.

— Лишь бы не шалава какая-нибудь! — вздохнула Глафира и отдала мне котенка. Тот тихонько пискнул, переместившись мне за пазуху, но почти сразу умолк — пригрелся.

Я сходил в дом за сумкой, запер дверь и, оглядевшись, шмыгнул в подвал. Ливенцов с Зубовым, увидев меня, заулыбались, я догадался почему. Мы вышли из расщелины, мне подвели коня. Казак хотел забрать сумку, но я не отдал. Нацепил ее как рюкзак ручками за плечи и полез в седло. Обратная дорога не затянулась. К расщелине от штаба вела короткая дорога, о которой я раньше не знал, потому и поперся через долину. Сотня казаков, рассыпавшись по сторонам, охраняла процессию. Я ехал рядом с Ливенцовым, Зубов и Добужинская рысили впереди. Александра Андреевна держалась в седле прямо, время от времени она оглядывалась и смотрела почему-то на мой живот. Я догадался, что котенок, угревшийся за пазухой, выпирает из-под футболки. Объяснять я ничего не стал — перебьется! Замыкал процессию Рик с помповиком на изготовку. Он держался отчужденно, а я не приставал — утрясется.

Встречать нас высыпало полстаницы. Никто не знал, куда отправляется сотня, в том числе сами казаки. Их подняли по тревоге, а в пограничной станице это дурной признак. Сотня вернулась в полном составе, а зачем ходила, знать не полагалось. Казаков не пустили к расщелине, даже Рика. Проход видели трое: подполковник, есаул и Добужинская. Последнюю я бы тоже не пустил, но на этой земле решали другие. Ливенцов скомандовал разойтись, бабы и девки кинулись обнимать казаков, я слез на землю и направился к стоявшей неподалеку Уле. Она не спускала с меня глаз.

— Вот! — сказал я, доставая из-за пазухи котенка.

Оказавшись на моей ладошке, подкидыш жалобно пискнул. Глаза Улы стали большими.

— Ой! — прошептала она. — Это кто?

— Котик! Тот самый, каких не бывает. Держи!

Она подставила ладошки. Котенок, сменив хозяина, снова пискнул.

— Он, наверное, голодный? — заволновалась Ула.

— Корми его молоком из блюдечка, — посоветовал я, — только не давай сразу много — обожрется. Он еще совсем маленький. Подрастет, можно будет мясом кормить; он сам определится когда.

Я повернулся и пошел к ожидавшим меня начальникам.

— Зачем вы сделали это?.. — начал Зубов, но, наткнувшись на мой взгляд, умолк.

Добужинская стояла, закусив губу, только Ливенцов улыбался.

— Королевский подарок, Илья Степанович! — заметил он. — Первый кот в Новом Свете!

— Будут еще! — успокоил я. — Сколько нужно?

— Идемте обедать! — предложил он.

…Обед не затянулся. После того как посуду убрали, я взял сумку. Мне хотелось продемонстрировать ноутбук. Само собой, он оказался на дне, и я стал выкладывать вещи на стул. Оглянувшись, увидел, как Ливенцов держит в руках орден — впопыхах я бросил его сверху.

— Ваш? — спросил есаул.

— Мой! — подтвердил я, забирая награду.

— Как называется?

— Орден Мужества.

— За что удостоены?

— Она видела! — указал я на Добужинскую.

— Подствольник?

— Он самый.

— Кровью своею запечатлели подвиг свой?

— У нас пишут «за мужество и самоотверженные действия», — сказал я, доставая ноутбук. — Смотреть будем?

Демонстрация не затянулась. К моему удивлению, ноут их не впечатлил. Зубов задал несколько профессиональных вопросов, и я понял: Иван Павлович носил в этот мир не только книжки.

— На худой конец, можно фильмы смотреть! — сказал я уязвленно и щелкнул по тачпаду. На экране появились танки; они ползли по полю, стреляя на ходу. Офицеры и Добужинская наклонились к экрану и некоторое время напряженно смотрели. Я нажал «esc».

— У вас только о войне? — спросила Добужинская, разгибаясь.

— Есть и про любовь! Вам про несчастную или счастливую?

— Счастливую! — сказала она. — Пожалуйста!

Я заметил, как Зубов за спиной Добужинской делает мне какие-то знаки. Я посмотрел на Ливенцова, тот кивнул.

— Лучше вам одной! — сказал я с фальшивой заботливостью. — Экран маловат, а мужчинам не интересно.

Она обернулась и посмотрела на Зубова с Ливенцовым. Те потупились.

— Пьянствовать собираетесь! — заключила Добужинская. — Потом станете о женщинах сплетничать, я, конечно же, мешаю. Ну и пусть! — Она презрительно поджала губу. — Илья Степанович, проводите меня!

— Прикажу подать вам вина и сластей! — крикнул есаул вслед.

Мы поднялись в бельэтаж, зашли к Добужинской, я быстро настроил ноутбук, показал ей, как делать паузу, добавлять и уменьшать звук.

— Если что, позовете! — сказал, листая список картин. Про любовь все не попадалось. Я скосил взгляд на Александру. Она смотрела на экран, смешно морща лоб. Ее верхняя губка капризно оттопырилась, обнажив белую полоску зубов. Кого-то она мне напоминала, и я вдруг вспомнил кого. Включив обратную сортировку, я опустил движок в конец списка и открыл фильм «31 июня».

— Про любовь!

Она кивнула и уставилась в экран…

Пока я отсутствовал, стол снова накрыли. Добужинская как в воду смотрела: бутылки и графины всевозможного размера и цвета сменили супницы и общие блюда. Похоже, пили здесь по-немецки — после обеда.

— Вино? Коньяк? — спросил Зубов.

— Водки! — попросил я.

Ливенцов одобрительно кивнул и наполнил стопку.

«Граммов сто, если не больше!» — определил я.

Себе есаул напустил не меньше, а вот Зубову плеснул коньяка.

— За здоровье? — предложил Ливенцов.

Мы молча чокнулись. Спорить по поводу тоста не хотелось. Если со знакомством не получилось, то за здоровье лучше. Похоже, мне оно понадобится.

— Илья Степанович! — сказал Зубов, ставя бокал. — Гордей Иванович принес вам извинения, но разрешите и мне…

— Проехали! — сказал я, цепляя вилкой соленый огурчик. — Ближе к делу!

Подполковник сконфуженно умолк. Хамить, конечно, мне не стоило, но словесами я был сыт. Сначала тебя бьют по физиономии, потом щупают, как коня на ярмарке, а после начинают песни.

— Вы, наверное, желаете знать, куда попали? — спросил Зубов после короткого молчания.

— Вот! — подтвердил я. — Но этапы сотворения мира можно пропустить.

Ливенцов засмеялся и налил всем.

— За взаимопонимание?

— Угу! — согласился я. — Только давайте договоримся: без виляний хвостами. Идет?

Мы чокнулись, и я закусил бужениной. Она таяла во рту.

— Значит так! — сказал Ливенцов. — Местность, где мы сейчас приятно беседуем, называется Новый Свет. Соответственно ваша планета — Старый.

— Планета? — спросил я.

— Можно считать так. Звезды в нашем мире другие. Светило похожее, и зовем мы его Солнце, но оно другое. Луны нет. Что это за планета и где она расположена, мы не знаем. Может, это и не планета вовсе, а какой-то иной мир. «В доме Отца моего обителей много», — говорил Господь. На всякий случай мы зовем это место Землей.

— Мудро! — согласился я. — Не нужно привыкать. Как здесь оказались люди? Те, кто с одинарной уздечкой?

— Вы слышали? — подпрыгнул подполковник.

— Говорили громко.

— У вас слух, как у вея! — воскликнул Зубов.

— Вот-вот! — сказал я. — О веях подробнее.

— В этом мире испокон века проживали два народа: веи и очхи, — сказал Ливенцов. — Жили немирно. Веи обосновались на равнине и занимались земледелием. Страна очхи гористая, пахотных земель мало, там жили кочевники-скотоводы.

— Они нападали на веев?

— Как вы догадались?

— Кочевники всегда нападают. Когда пришли люди?

— В первый раз — в марте 1920 года. Гражданская война, самый трагический момент. Отступавшая под напором большевиков Добровольческая армия откатилась к Новороссийску. Судов для эвакуации в Крым не хватало, за место на них шли схватки. Стало ясно, что погибнут тысячи, многие тысячи людей, в том числе гражданские лица, женщины, дети. В этот момент к командиру дивизии барону Врангелю пришел человек…

— Врангелю? — спросил я. — Тому самому?

— Нет. Род Врангелей в России был очень обширен. Незнакомец предложил барону спасти его подчиненных и прочих лиц от наступающих большевистских орд, проведя их в безопасное место.

— Как звали этого человека?

— Он остался неизвестным.

— У нас он значится Нечаянным Спасителем, — уточнил Зубов. — Там, где случился Первый Проход, ему поставлен памятник. Это южнее.

— Неизвестно, что сказал Спаситель Врангелю, но барон принял предложение, — продолжил Ливенцов. — Выбор у него был не богатый: погибнуть или попробовать рискнуть. Проход был открыт двое суток. Он был больше вашего — повозки проходили по три в ряд. Вышли очень многие.

— Тридцать семь тысяч двести восемьдесят один человек, — уточнил Зубов.

— Уходил Врангель организованно: с оружием, припасами — этого добра валялось повсеместно, даже с артиллерией. Когда последний отступающий пересек черту, проход закрылся и более не открывался.

— Почему?

— Никто не знает, но предположить не трудно. Проходчик остался в России, а что там началось после, вы знаете. Скорее всего проходчик погиб. В первое время переселенцы ждали его и только спустя годы осознали: возврата нет.

— Как встретили людей?

— У веев существовала легенда о Детях Неба, которые спасут их от смерти, — практически у каждого народа есть подобное поверье. Видимо, люди здесь бывали и раньше — только очень давно. Они оставили о себе хорошие воспоминания. Веи ко времени Прохода изнемогали под натиском очхи. Пришельцы не обманули их ожиданий. Первым делом Врангель разобрался с захватчиками. Здесь был период Средневековья — об огнестрельном оружии даже не слышали. А тут ружья, пулеметы, пушки! Кочевникам не только дали отпор, но совершили карательный набег — они надолго забыли дорогу на юг. Остальное представить нетрудно. Пришельцы принесли с собой не только оружие. Среди беженцев было много офицеров — образованнейших людей того времени. Плюс гражданская интеллигенция: инженеры, ученые, врачи… У веев государства не существовало — только племена, которые враждовали между собой. Государство появилось, и Врангель стал его первым главой.

— Царем?

— Врангель корону не принял, хотя ему настойчиво предлагали. Короновали его сына Алексея.

— Веи не возражали?

— Илья Степанович, о чем вы! — встрял Зубов. — Вы не представляете, как изменилась после Прохода эта страна! В короткий срок она шагнула в двадцатый век. Появились школы, больницы, университеты, наука, современные города, дороги… До прихода русских веи вымирали, их было менее миллиона.

— А сейчас?

— Свыше двадцати по последней переписи.

— А очхи?

— Их статистика засекречена, но, по нашим данным, их не меньше. Поначалу все было хорошо. На пришельцев просто молились, их боготворили, для вейки выйти замуж за Сына Неба считалось редким счастьем.

— Я заметил.

— Ваш случай несколько иной, — сказал Ливенцов, — но в целом Яков прав. Среди пришельцев мужчины преобладали — выходили-то главным образом военные, потому смешанные браки случились немедленно. Веек спешно крестили и венчались. Невест хватало. По странной особенности веев девочек у них рождается больше, а мужчин не хватало и по другим причинам — гибли в стычках с очхи. Это обстоятельство сформировало особое отношение веек к семье. Нигде в мире вы не найдете столь преданных, любящих и ласковых жен. Пришельцы это быстро раскусили.

— Еще бы! — сказал я.

— Доходило до того, что они бросали своих жен и уходили к вейкам.

— Их можно понять.

— Со временем это создало проблему, — вздохнул Зубов. — Вы слышали блестящий спич Александры Андреевны о доминантных и рецессивных признаках? Так вот, внешний облик веев — доминантный признак.

— Кому-то не понравились острые уши?

— Если бы только это! Веи умны и трудолюбивы. Они хотели походить на Сыновей Неба, потому упорно учились и много работали. Спустя поколение это дало плоды. Устройство Новой России было скопировано с Российской империи, а там, как известно, выходец из низов благодаря уму и прилежанию мог достичь вершин. Высокие должности в государстве все больше занимали веи. Тогда ари объединились и написали государю.

— Ари?

— Потомки переселенцев стали звать себя аристократами, сокращенно — ари. Сначала это было разговорное слово, потом вошло в документы. Государь издал Указ о чистоте крови. Потомки ари получили невиданные права — только они могли занимать высшие посты. Каждому полагалась немалая субсидия от государства: ари могли не работать. Барон Врангель не подписал бы такой указ. Он был человеком умным и понимал: общество, теряющее динамику, коснеет и вырождается. Сын оказался достоин отца. А вот внук…

— Избаловали в детстве?

— Алексей Первый умер молодым. Наследник оказался в руках придворных, а те постарались. В настоящее время на троне — правнук барона Врангеля, Алексей Второй. Он продолжает политику отца. Указ о чистоте крови поначалу не соблюдался. Любой, кто не походил на вея, мог рассчитывать на карьеру. Таких было много: ари активно женились на вейках. Сановников у трона это пугало — могли оттереть от кормушки. Чем меньше претендентов на твой пост, тем проще жить. Законы крови ужесточили. Был создан ИСА — Институт сравнительной антропологии. С недавнего времени без его подтверждения ни один ари не заносится в Бархатную книгу — список аристократических родов. Институт работает рьяно.

— Имел возможность убедиться! — сказал я. — Разумеется, все под благородными лозунгами. Изобличение шпионов, подтверждение прав заслуженных родов. Чистота расы, необходимость жизненного пространства. Знакомо. Но если копнуть глубже, в основе — бабло.

— Простите? — удивился Ливенцов.

— Деньги! — пояснил я.

— Пожалуй, вы правы! — вздохнул он.

— А что с очхи? — спросил я.

— Они прозябали до своего Прохода.

— Когда он случился?

— Июль сорок первого…

— Позвольте, догадаюсь! — сказал я. — Похожая ситуация?

— Практически зеркальная. Отступающие советские части, окружение, неожиданный спаситель, который после этого исчез. Очхи встретили пришельцев с восторгом.

— Они догнали вас?

— Не сразу. Понадобилось время, чтоб объединить племена и создать на их основе Союз Свободных Племен — ССП. Государственное устройство копирует СССР. Есть Политбюро и Совнарком.

— Какую б партию мы ни создавали, получается КПСС?

— В отступавших частях Красной армии было много политработников…

— Очхи приняли коммунизм?

— Почему бы и нет? Равенство, братство, справедливое распределение национальных богатств… В идеях коммунизма нет ничего плохого, порочны методы его внедрения.

— Не скажите, Гордей Иванович! — вмешался Зубов.

— Вспомни религиозные войны! — возразил Ливенцов. — Нет благородной идеи, которую человек не сумел бы извратить. Лично мне без разницы: коммунизм, капитализм, главное, как живется людям. Сыты ли они, одеты, есть ли у них крыша над головой, возможность получить образование, спокойны ли они за будущее своих детей.

— И он говорит это жандарму! — патетически воскликнул Зубов. — Ах, Гордей Иванович!

— У вас странные отношения, — заметил я.

— Мы дружим с военного училища, — пояснил Зубов. — Воевали вместе. Гордею я многим обязан.

— Будет тебе! — отмахнулся есаул. — Я продолжу. С Союзом мы поначалу сотрудничали.

— Лучше иметь дело с коммунистом, обладающим реальной властью, чем с толпой диких вождей, — пояснил Зубов.

— Сотрудничество было взаимовыгодным, — продолжил Ливенцов. — На территории Союза располагаются месторождения золота, редких металлов, у нас их нет. Союз платил за продовольствие, обучение своих граждан в наших университетах, мы поставляли им другие товары.

— Объединиться не пытались?

— Эта идея была популярна в конце восьмидесятых. Шли переговоры, вырабатывалась концепция, но в окружении государя верх взяли иные силы.

— Бабло?

Ливенцов кивнул:

— Население Союза быстро росло: продовольствия, особенно зерна, требовалось все больше. Это золото, много золота! У них мало плодородных земель, зато в Новой России — с избытком. У нас огромная целина. Тракторов нет, обработать все нет возможности, да и нужды нет. Очхи просили сдать им земли в аренду, хотя бы за половину урожая, но получили отказ. Поставки зерна контролирует группа сановников в окружении государя, аппетиты их непомерны.

— Олигархи?

— И монополисты к тому же. Честные люди в окружении Государя убеждали его не идти на поводу у сановников, но государь устранился от дел. Он занят другим.

— Чем?

— Вот этим! — Есаул щелкнул по стопке.

— Что-то мне это напоминает, — сказал я. — Каков результат?

— Две войны. Последняя завершилась недавно. Формально она продолжается, поскольку мирный договор не подписан. Де-факто в войне победили мы, но очхи этого не признают. Условия, выдвинутые Союзу, для него не приемлемы. Передача золотых копий и других месторождений полезных ископаемых в собственность Новой России, считайте, тех самых олигархов.

— Ну да! — сказал я. — Зачем возиться с зерном, когда можно забрать все и сразу! Знакомо.

— Союз с этим никогда не согласится, мы на пороге новой войны. Самой ожесточенной: Союзу терять нечего. Они готовятся и наверняка победят: сражаются за свое существование. А вот у нас в верхах царят благодушие и самоуспокоенность.

— Кстати, о войне, — сказал я. — Ваши солдаты вооружены гладкоствольными ружьями. Даже трехлинеек нет! Мне тут говорили о прогрессе…

— Вы рассуждаете как представитель своего мира, — сказал Зубов. — Для вас наличие современного оружия в порядке вещей, вы не знаете, кем и как оно создается. Любой виток технического прогресса базируется на фундаменте предыдущих достижений. Когда барон Врангель пришел в Новый Свет, здесь не было ничего. Кузницы, наковальни и болотное железо. Все пришлось создавать заново. Для развития производительных сил нужен ряд условий. Надлежащее число ученых, инженеров, квалифицированных рабочих… Маленькой стране невозможно создавать у себя всю гамму необходимых продуктов, помимо людей образованных, нужны и просто люди в нужном количестве. Знаете ли вы, что такое нарезной ствол? Это, прежде всего, оружейная сталь. Где и как ее сварить, где взять легирующие добавки? Где взять станок, инструменты для нарезки канала? Оружие, принесенное из Старого Света, со временем износилось, пришлось создавать гладкоствол. Он хорош тем, что точность стрельбы не зависит от качества металла, по крайней мере, не слишком зависит. Производилось то, что проще, дешевле в изготовлении и обслуживании. Мы научились варить оружейную сталь, но для нее нужны легирующие добавки. Месторождений своих нет, они в Союзе, а коммунисты металлы не продают: прекрасно понимают, для чего они нам. В свою очередь, они не умеют варить оружейную сталь: это наш секрет, строжайше охраняемый. Стратегический запас легирующих добавок у нас есть, накопили в мирные годы, но он небольшой. Идет на производство пушек — не стрелять же ядрами? — поэтому орудий у нас немного. Широко применяются минометы. Тем не менее мы развиваемся. Еще двадцать лет назад у нас не было железных дорог! Наши суда ходили под парусом, как в восемнадцатом веке! Я учился при свечах и керосиновой лампе, а сейчас в каждом доме электричество, те же двести двадцать вольт и пятьдесят герц, как и у вас. У нас появились автомобили и даже аэропланы.

— Благодаря вашему дяде, — сказал Ливенцов.

— Вклад Ивана Павловича в наш прогресс трудно переоценить, — согласился Зубов. — Лекарства, технологии, знания… Представляете, как было трудно достать это прежде? Мало того, что не купишь, так почти все засекречено!

— Почему вы не обратились к руководству СССР? Или Российской Федерации?

— А вы подумайте!

Я подумал и вздохнул.

— Вот-вот! — подтвердил Зубов. — Мы не хотим, чтоб нам выставили условия, вроде тех, что мы — Союзу. Мы великолепно осведомлены о вашей истории — как новейшей, так и прошлой. Иван Павлович снабжал нас источниками. Наши студенты учатся по вашим учебникам, наши инженеры изучают ваши технологии, наши медики создают лекарства по вашим прописям. Если мы чего-то не можем, то покупаем. Проходчик для нас — это жизнь. Как видите, я откровенен.

— Не совсем! — вмешался Ливенцов. — Не скрывай, Яков!

— Нам грозит не только война, — сказал Зубов со вздохом. — Страна на пороге революции. Как начальник Корпуса жандармов я знаю это лучше других. Поначалу все было хорошо. Наши ученые изучили вейский язык, создали его словарь, письменность. Предания веев собрали и систематизировали, их издавали большими тиражами. Вейский язык преподавали в школах и университете. Два народа жили в мире и согласии, чему немало способствовали смешанные браки. Все переменилось в одночасье. Вейский язык запретили, а представителям коренного населения закрыли дорогу во власть.

— Как в Прибалтике — «оккупантам»!

— Только с обратным знаком — «оккупанты» оттеснили коренных. И там и здесь громкие лозунги, но, по сути, борьба за власть и богатство. Веи недовольны существующим порядком вещей, особенно образованная часть общества. Политические партии в стране запрещены, но они действуют в подполье. Издаются запрещенные газеты. Этому активно содействует Союз, он заинтересован разложить нас изнутри. Подпольщики получают большие суммы от местных купцов. Отстранив веев от власти, мы совершили непростительную ошибку. Не имея возможности руководить государством, они пошли в экономику — и преуспели. В их руках сосредоточено национальное богатство. Ситуация напоминает Россию начала века. Стоит нам проиграть войну, как все рухнет.

— Хотите спасти трон?

— То, что я вам сейчас скажу, Илья Степанович, — государственная измена, но я буду откровенен. Мне все равно, кто будет управлять Новой Россией — монарх, парламент или президент. Я боюсь за страну. Революция разрушит ее, как это случилось в 1917-м. Не пеняйте за высокий штиль, но это моя Родина. Это красивая страна, как вы, наверное, заметили. Я здесь вырос, здесь живут мои родители и ближайшие родственники. Мне нечего делить с веями, тем более, как я имел возможность убедиться, к чистокровным ари я не принадлежу.

— Посмотрел? — засмеялся Ливенцов.

— Первым делом!

— Двойная?

— Именно!

— А я женат на вейке.

— Я б поделился, — сказал я, — уздечкой. Только не думаю, что получится.

Они захохотали. Ливенцов, смеясь, наполнил стопки.

— За дружбу?

— Попозже! — попросил я. — Расскажите о Ненашеве. Как он нашел проход?

— Говорил, что случайно. Рыл погреб и нашел стену.

— А кольцо?

— Лежало рядом. Он подобрал, надел на палец — стена открылась. Он прошел и сразу наткнулся на казачий разъезд. Его отвели в штаб, где все и выяснилось. Можете представить нашу радость! Первый Проход с сорок первого года! Связь с родиной предков! Ненашева попросили помочь, он согласился.

— У него здесь была семья?

— Откуда вы знаете? — изумился Зубов.

Я полез в сумку и достал фотографию. Зубов и Ливенцов наклонились, чтобы рассмотреть.

— Ее звали Пелагея Тертышкина, — сказал есаул, кладя снимок на стол. — Из нашей станицы, сирота. Погибла три года назад — артиллерийский обстрел со стороны Союза.

— Тертышкина?

— Мать Рика и Улы. Отец — Ненашев.

— Выходит…

— Ваши брат и сестра, правда, троюродные.

— Они знают об отце?

— Ненашев не мог им этого сказать — в целях безопасности. Если б очхи узнали о семье проходчика… Это был один из самых охраняемых секретов государства. По этой причине Рик и Ула носят фамилию матери. Считалось, что Ненашев купец, потому постоянно уезжает. Когда Рик подрос, то стал подозревать, что у отца другая семья, начались размолвки. Ненашев по этому поводу сильно переживал. В последний раз он не пошел домой, попросил вызвать Улу в штаб — попрощался с ней здесь. Он чувствовал, что не вернется. Ваш дядя, Илья Степанович, был редкой души человек, порядочный и бескорыстный. Многие считают его святым. Я принадлежу к этому числу.

В гостиной наступило молчание. Нарушил его Зубов:

— В последний раз, когда мы виделись с Иваном Павловичем, он заговорил о преемнике. Выглядел он неважно и предчувствовал… Я спросил, есть ли кто на примете. Ненашев ответил утвердительно. Вот его слова: «У двоюродного брата есть внук, Степан воспитал его сам. Я этого парня не видел, но уверен, что он достойный человек — Степан не мог вырастить плохого». Полагаю, Иван Павлович хотел с вами встретиться, но не успел. Однако он не ошибся.

Я встал.

— Вы не обязаны брать эту ношу, — продолжил подполковник. — Это трудно и опасно…

— Бывало и хуже. На данный момент я безработный. К тому же я принял наследство.

— Я был уверен! — воскликнул Ливенцов. — Позвольте ваше здоровье, Илья Степанович?

— На брудершафт! — предложил я…

Из столовой я выбрался в отличнейшем расположении духа. И только сейчас вспомнил об Александре. Судя по времени, фильм давно кончился. Я поднялся по лестнице и постучал в дверь. Мне не ответили, и я нажал на ручку.

Александра сидела на стуле. Две влажные дорожки прочертили на ее лице извилистые следы.

«Вот те раз! — подумал я. — Счастливая любовь…»

— Мелисента и Сэм! — всхлипнула она, увидев меня. — На звездном мосту…

Я бросил взгляд на стол. Рядом с погасшим ноутбуком стоял пустой графин и бокал. Печенья в корзиночке оставалось немного. Вино и сласти…

— Александра Андреевна! — Я присел и заглянул ей в глаза. Они были мутноваты. — Пожалуйста! — Я достал носовой платок и вытер ей слезы.

Она забрала у меня платок и шумно высморкалась.

— Меня никто не любит! — сказала тоном маленькой девочки.

— Это неправда! — заверил я.

— Меня выгнали из столовой!

— Там была лекция. Фильм много интереснее.

— Ты говорил, что я красивая! Предлагал замуж! («Да! — подумал я. — Язык ты наш!») Сам же взял и подарил котика вейке!

— Она маленькая и глупая девочка. Сказала, что котов не бывает. Я доказал обратное.

— Только из-за этого?

— Конечно, Александра Андреевна! — Я погладил ее по руке. — Вы красивая и умная женщина и заслуживаете любви!

— Честно?

— Чтоб я сдох! — заверил я.

— Илья Степанович! — Она сунулась мокрым лицом мне в щеку. — Вы благородный человек! Простите мне давешнее! Я не со зла.

— Работа такая? — спросил я голосом волка из мультфильма.

Она что-то промычала и обняла меня за шею.

— Александра Андреевна! — Я попытался отстраниться, но она не отпустила. — Вам нужно отдохнуть! Сегодня был трудный день.

— Ладно! — вздохнула она и отстранилась.

Я встал. Александра приподнялась и качнулась. Я подхватил.

— У Гордея крепкое вино! — сказала она, хихикнув.

Я отвел ее к кровати, усадил и помог снять жакет. Затем стащил сапоги. Хотел уложить на покрывало, но она воспротивилась.

— Снимай все! — велела капризно. — Доктор Штоль рекомендует спать без одежды.

— Я не должен видеть вас обнаженной! — возразил я.

— Почему? — сказала она пьяно. — Я же тебя видела! Я многих видела — служба такая. И ты можешь…

«Блин! — подумал я. — Если станет приставать, не устою! Князь меня убьет! На дуэли…»

Дрожащими руками я кое-как стащил с нее бриджи, блузку и белье. В ходе этого процесса Александра хихикала и жаловалась на щекотку. Я вспотел. Без одежды она оказалась лучше, чем представлялось: крепкое, плотное тело, без намека на всякую рыхлость. Фигура спортсменки; от того еще более пленительная. К моему облегчению, до приставаний не дошло, затолкав ее под одеяло, я облегченно выпрямился.

— Посиди! — попросила она.

Мысленно чертыхнувшись, я устроился на стуле.

— Расскажи что-нибудь!

— Сказку?

— Можно и сказку! — согласилась она.

— Про зайку?

— Заек не бывает! — сказала она сонно.

«Что это у них: чего ни хватишься, того и нет?! — подумал я. — Где мне взять зайца? Под ногами не бегают…»

Пока я решал эту задачу, она затихла. Я встал, прибрал со стола угасший ноутбук и вышел за дверь. Ключ торчал в замочной скважине. Я вытащил. Простой сувальдный замок, одинаково отпирается изнутри и снаружи. Я повернул ключ в замочной скважине, затем толкнул его под дверь. Найдет! От происшедшего на душе было муторно. Завтра нам обоим будет стыдно.

Оставив ноутбук у себя, я спустился в столовую. Здесь, как я заметил, имелись сигары — мне хотелось курить. Сигары оказались на месте, как и хозяин дома. Гордей поднес мне спичку, я пристроился рядом.

— Как Александра? — спросил есаул.

— Расстроилась от фильма. Плакала.

— Женщина… — вздохнул Ливенцов. — Не будь к ней строг. Александра — хорошая барышня, только невезучая. Родители погибли, когда ей было пять, — война… Воспитывалась у тетки. Не обижай ее!

— С какой стати?

— Ты ей понравился.

— У нее жених!

— Лучше б не было! Тетка Александры оказалась расчетливой: обручила ее со своим сыном.

— В чем расчет?

— Ари, объявившие о помолвке, получают субсидию от государства — и не маленькую. Горчаков, жених Александры, шалопай и мот. Его состояние давно растрачено, живет на офицерское жалованье и эти деньги. К тому же в наследство от родителей Александре достался дом в Петрограде. Он стоит целое состояние, а Горчаков беден.

— Ты много знаешь.

— У нас маленькая страна, Илья! С Александрой мы вместе росли, наши семьи дружили. Будь с ней честен. Не давай напрасных надежд!

— Заметано! — пообещал я.

— Что это значит? — удивился он.

— Договорились!

— Никак не привыкну к твоим словечкам! — вздохнул он. — Как будто другой язык.

— Где Яков?

— Уехал на станцию. Отправится за министром двора. Тот определит, чем тебе заняться.

— Я думал, это обязанность Зубова.

— Мы только помогаем. Отдыхай, Илья! Пара дней у тебя есть.

Есаул ошибался. Мы оба узнали это очень скоро.

8

Полковник шагнул в распахнутую адъютантом дверь и вскинул ладонь к фуражке:

— Товарищ нарком, командир второго Краснознаменного пограничного отряда полковник Кулешов по вашему приказанию прибыл!..

Худощавый человек в форме комиссара госбезопасности выслушал доклад и сделал приглашающий жест. Полковник подошел ближе. Комиссар указал ему на стул, но руки не подал.

«Плохо дело!» — подумал Кулешов.

— Как думаете, полковник, по какой причине я на границе? — спросил комиссар, когда командир сел.

— В связи с недавним инцидентом? — предположил Кулешов, чувствуя, что начинает потеть.

— Угадали. Если верить вашему рапорту, три дня тому вы выслали группу под командованием лейтенанта Сенцова в Каменную падь для встречи и защиты нашего агента, выходившего с той стороны. Так?

Кулешов кивнул.

— Агент в назначенное время в падь не вышел, зато появился наряд пограничной стражи Новой России, вступивший с подразделением Сенцова в огневой и рукопашный контакт. Следствием чего стало ранение пятерых наших пограничников и лейтенанта, причем двое, включая лейтенанта, получили контузию от холодного оружия. Я правильно излагаю? — холодно спросил комиссар.

Полковник кивнул и с трудом подавил желание расстегнуть воротничок кителя.

— Численность противника определена вами в семь-десять человек. Столь удручающий результат боя вы объясняете внезапностью нападения врага и проявленным им коварством.

— Так точно!

— Тогда объясните мне: почему они не перестреляли вас? Спокойно, из засады? А после не добили раненых?

— Бой случился неожиданно. Нам удалось обратить их в бегство!

— При этом никого не убив и не ранив? Вы их хворостинками гнали?

Кулешов вытер мокрый лоб.

— Вот что, полковник, — сказал комиссар, — я начинал службу лейтенантом пограничной стражи, причем в этих местах. Каменную падь ножками исходил, а также лес, где веи выставляют наряд. Их обычно не более двух человек, чаще всего и вовсе один. Каменная падь не представляет для противника стратегического интереса — сколь-нибудь крупные силы этим путем не проведешь — обнаружат еще при выдвижении и разобьют. Наряд веев следит за нашими передвижениями и задерживает подозрительных лиц, оказавшихся в пограничной зоне. Вы предлагаете мне поверить, что двое веев напали на полувзвод Союза, ранили троих солдат из огнестрельного оружия, еще двоих контузили прикладами, после чего спокойно ушли к себе? У вас в отряде служат мужчины или красные девицы?

Полковник не ответил — не нашел что.

— А теперь я расскажу вам, как было на самом деле, — продолжил нарком. — Сенцов, направленный для прикрытия безопасного выхода нашего агента, с самого начала проявил беспечность и разгильдяйство. Его группа расположилась в виду противника, тем самым насторожив его. Выйди в тот день агент, его наверняка бы перехватили. К счастью, агент задержался. Зато группа заметила в пади другого человека. Он был странно одет и вел себя беспечно. Он даже уши заткнул!

«Поздняков! — подумал Кулешов. — Он сдал, сволочь, больше некому!»

— Задержать такого беспечного нарушителя труда не составило, с этим Сенцов справился. А вот дальше случилось то, за что лейтенанта непременно расстреляют. Приказы, товарищ полковник, для того издают, чтоб их выполняли! О существовании приказа Наркомата государственной безопасности за номером двести двадцать один обязан знать любой пограничник, причем не только знать, но и неукоснительно выполнять. Приказ, как вам должно быть известно, категорически предписывает вежливо и предупредительно вести себя по отношению к любому необычному человеку, задержанному в пограничной зоне или близ нее. Не применять к нему насилия до выяснения личности. Что сделал Сенцов? Он не только был груб с незнакомцем, но велел подчиненному его избить. Задержанный оказался не промах: обезоружил солдата, оглушил Сенцова и сбежал вместе с захваченным оружием. Своевременно отрезать ему дорогу к лесу лейтенант не озаботился. Четырнадцать пограничников во главе с лейтенантом не смогли задержать безоружного человека!

— По ним стрелял наряд веев!

— После того, как пограничники Сенцова сами открыли огонь! — возразил комиссар. — А теперь смотрите! — Он выложил на стол продолговатую плоскую коробочку. — Что это, как думаете?

«Поздняков! — понял Кулешов. — Только у него ключи от сейфа».

— Этот предмет нашли на месте схватки с нарушителем. Наши специалисты изучили его. Это радиотелефон — и не только. По сути это компьютер, маленький, но достаточно мощный. В нашем мире таких не существует, и неизвестно, когда появятся. Этот предмет мог быть только у одного человека — проходчика! А теперь скажите, как мне отнестись к командиру, чьи подчиненные не только не смогли задержать проходчика, но и пытались его убить?

— Они не знали, кто он!

— Догадаться было трудно? Незнакомая одежда, беспечное поведение, наушники в ушах. Он слушал музыку, если вам это интересно. В памяти телефона много великолепных мелодий, я имел удовольствие ознакомиться. У него прекрасный вкус!

— Задержанный вел себя дерзко!

— Спросил про Лаврентия Павловича? Вы, кстати, знаете, кто это?

Кулешов пожал плечами.

— Нарком внутренних дел СССР с 1938 по 1941 год. Сведения о нем есть в учебнике истории. Вы должны это знать, а вот проходчик не обязан. Тем не менее он знал, а ваш Сенцов нет. А теперь скажите, как я должен поступить с командиром отряда, чьи подчиненные, проявив разгильдяйство, упустили проходчика? Тот ушел к противнику — озлобленным на Союз, считая нас негодяями и убийцами.

— Товарищ нарком!..

— Сидеть! — В голосе комиссара, до этого тихом и вежливом, зазвенел металл. — Я отстраняю вас от командования отрядом и немедленно передаю материалы в военный трибунал! Не хочу предвосхищать его решение, но золотые рудники вы себе обеспечили! Пожизненно!

— Ради бога! Одно слово!

— Странно слышать о боге от члена партии!

— Мой рапорт действительно лжив, и я готов нести за это ответственность.

— Скажете это в трибунале, вам зачтут.

— Мною подготовлена операция по захвату проходчика!

Комиссар взглянул на полковника с интересом.

— Разрешите к карте?

Комиссар кивнул.

Кулешов вытер мокрый лоб рукавом, встал и подошел к висевшей на стене карте района. Отдернул прикрывавшую ее шторку.

— То, что группой Сенцова был упущен проходчик, я понял после его доклада и немедленно принял меры. Первой был ложный рапорт.

Комиссар хмыкнул:

— Интересно!

— Сообщи я правду, и в отряд немедленно прибыла бы комиссия округа. Мои командиры, вместо того чтоб готовить операцию, писали бы объяснения и отвечали на вопросы.

— Хм! — вновь хмыкнул комиссар.

— Второй мерой было включение в поиск проходчика агентурной сети на той стороне границы. Не хочу хвалиться, но она у нас достаточно обширная. Назавтра я знал, что проходчик находится в станице, и даже дом, где он остановился.

— Покажите! — велел комиссар.

Кулешов ткнул указкой в коричневый квадратик на карте.

— Окраина…

— Так точно! Одновременно агентура доложила, что для встречи с проходчиком из Петербурга прибыла делегация во главе с начальником Отдельного корпуса жандармов.

— Зубов?

— Он самый! Сегодня в первой половине дня сотня казаков противника выдвинулась в Каменную падь. В составе ее замечены подполковник-жандарм, есаул Ливенцов и двое неустановленных гражданских лиц: мужчина и женщина.

— Ходили к проходу?

— Вне всякого сомнения!

— Вернулись с грузом?

— Налегке.

— Зачем ходили?

— Есть основания полагать: для проверки. Прежний проходчик был человеком немолодым, этот же, по описанию Сенцова, не старше тридцати. Пожилой не ушел бы от нас. Полагаю, что смена проходчика произошла без ведома руководства Новой России. Появление нового было неожиданным. Возможно, неустановленная женщина — сотрудница ИСА.

— Любопытно! — сказал комиссар.

— Затяжка с проверкой дала нам возможность надеяться на успех. Проходчик все еще здесь.

— Доложите план операции!

Кулешов стал рассказывать, двигая указкой по карте. Комиссар слушал, не перебивая.

— То, что вы предлагаете, война! — сказал, когда полковник умолк.

— Никак нет! Обычный пограничный конфликт. Налицо факт нападения на пограничный наряд Союза, нами предприняты ответные меры. Мой рапорт — основание. Его можно опубликовать в качестве официального документа.

— Хм!..

— Другого способа захватить проходчика нет. Попытка малой группой просочиться через границу невозможна. Ее немедленно выявят и уничтожат.

— Ливенцов! — вздохнул комиссар.

— Необходимо оттянуть все силы противника на линию обороны.

— Согласен! — сказал комиссар. — Предполагаемые потери?

— До роты.

— Вот она — цена разгильдяйства! Из-за того, что какой-то раздолбай не исполнил требование приказа, погибнут десятки людей. Осознали, полковник?

Кулешов кивнул.

— Отменяю свое решение о вашем отстранении! Временно! Проводите операцию! Ее успех решит вашу судьбу.

— Товарищ нарком!

— Что еще?

— Прошу разрешения использовать лейтенанта Сенцова. Он и пограничник Косухин — единственные, кто видел проходчика вблизи.

— Разрешаю! С тем же напутствием. Его жизнь в его руках.

— Разрешите исполнять?

— Идите!

Полковник сделал поворот «кругом» и вышел. Комиссар подошел к окну и заложил руки за спину. Во дворе штаба отряда стояла суета: бегали посыльные, проносились всадники, в дальнем конце открывали ворота артиллерийского парка.

— Молодой… — сказал комиссар вполголоса. — С таким будет трудно.

* * *

Бам! Бам!..

Я вскочил и, не открывая глаз, стал одеваться. Если тебя долго и с наслаждением дрючили в армии, то оденешься не только в темноте, но и в бессознательном состоянии. Спустя минуту я затянул последний шнурок и только тут сообразил, что нацепил свой старый камуфляж с берцами — вчера я выложил его из сумки. Менять одежду было поздно, и я выбежал в коридор. Здесь горел свет. Я двинулся к лестнице, как услышал грохот: колотили в соседнюю дверь — с обратной стороны.

— Откройте! Кто-нибудь! — послышался испуганный женский голос.

Я подбежал ближе.

— Александра Андреевна! — крикнул сквозь филенку. — Ключ на полу под дверью!

Она умолкла. Спустя мгновение послышался звук поворачиваемого в замке ключа, и дверь распахнулась. На Александре был халат, судя по всему, принадлежавший жене Ливенцова, поскольку колен он не закрывал. Да и остальное он закрывал не слишком. Халат набросили в спешке — женщин не учат одеваться быстро. Я отвел взгляд.

— Илья Степанович! Что происходит?!

— Артиллерийский обстрел.

«Бам!» — подтвердил близкий разрыв.

— Одевайтесь и спускайтесь в подвал! Быстро!

— А вы? — крикнули мне вслед, но я не остановился.

Снаружи разгорался рассвет. Ливенцова я нашел у штаба, он отдавал распоряжение конному казаку. Тот козырнул и стремительно ускакал.

— Где Александра? — спросил есаул, увидев меня.

— Проснулась. Я посоветовал ей спуститься в подвал.

— Там Соня с детьми! — сказал он одобрительно. — Я рекомендовал бы и тебе…

— Счас! — перебил я.

Он хмыкнул, как мне показалось, одобрительно.

— Что происходит, Гордей?

— Очхи!

— Война?

— Вряд ли. Здесь наступление не развернешь. Прощупывают.

«Бам!» — в ста метрах от штаба вспух куст разрыва.

— Трехдюймовка! — прокомментировал Ливенцов. — Для наступления используют калибр крупнее.

— Метят в штаб?

— Метить они, может, и метят, да только не попадут. Батарея далеко, снаряды падают на излете — разброс слишком велик.

Словно подтверждая слова есаула, новый разрыв взметнул землю далеко от предыдущего. Ливенцов вытащил коробку папирос, в этот момент на крыльцо выбежал офицер с погонами сотника. Я узнал начальника штаба.

— Господин есаул! Противник!

— Численность? — спросил Ливенцов, протягивая мне коробку.

— Батальон! Или больше.

— Скажите Федотову, чтоб подавал коней! — распорядился есаул, чиркая спичкой.

Сотник убежал, и мы закурили, пуская в чистый воздух струйки серого дыма. Ливенцов держался абсолютно спокойно, и я ощутил, как отпускает внутри. Словно подтверждая мою уверенность, снаряды вокруг штаба перестали падать, разрывы переместились в отдаление.

— Перенесли огонь на линию обороны! — пояснил есаул. — Еще минут двадцать постреляют. Можно не спешить.

Казак подвел двух оседланных лошадей. Мы спокойно докурили и вскочили в седла. Ливенцов знаком велел казаку оставаться, кивнул начальнику штаба, и мы неспешно порысили по дороге. Есаул сидел в седле прямо, как гвоздь; а вот меня болтало — не освоился с поездками верхом.

Мы миновали станицу, проехали еще с километр и спустились в небольшую лощину. Ее заполонили оседланные кони без всадников. Несколько казаков — коноводы, присматривали за лошадьми. Мы спешились, подскочившие коноводы увели скакунов. Ливенцов устремился вверх по склону, я поспешил за ним.

Линия обороны проходила по гребню высоты. Она наглухо перекрывала путь к станице. По обеим сторонам высились крутые склоны — не влезть. Любой, кто пожелал бы прорваться здесь, принужден был атаковать высоту в лоб, да еще по открытому пространству узкой долины. Идеальное место для мясорубки. Тем не менее в нее лезли — далеко вдали двигались по направлению к нам густые цепи.

Я осмотрелся. Гребень высоты прорезала извилистая траншея, выкопанная в полный профиль. Посреди пологим холмиком возвышалось перекрытие блиндажа. В стороне от него, в небольшом окопе, я заметил минометную батарею. Возле нее суетились артиллеристы: крутили прицелы, подтаскивали ящики с минами.

Очередной снаряд ударил в склон совсем рядом. Нас окатило пылью и каменной крошкой. Ливенцов спрыгнул в траншею, я последовал его примеру. Мы двинулись к блиндажу. Траншея была полна казаков. Некоторые стояли, выглядывая за бруствер, но большинство сидело, покуривая самокрутки. Как я заметил, в сторону врага поглядывали молодые бойцы; те, что постарше, выглядели абсолютно спокойными. Нас казаки провожали любопытными взглядами, однако никто не вскочил и не попытался вытянуться. Многие, заприметив есаула, улыбались.

«Хороший командир!» — решил я.

В блиндаже офицер с погонами сотника протянул Ливенцову бинокль. Бросив взгляд на меня, он порылся в сумке и подал мне монокуляр. С биноклями здесь, как видно, было напряженно. Мы подошли к амбразуре, и я навел трубу в дальний край долины.

Такое я видел только в кино. Очхи валили в наступление плотными цепями — локоть к локтю, выставив перед собой ружья с примкнутыми штыками. Если б не дистанция между цепями, это напоминало бы «психическую» атаку из фильма «Чапаев». В реальной жизни каппелевцы в такие атаки не ходили, но здесь я ее наблюдал.

«Поставить один ПКС! — мелькнула мысль. — И куча мяса!»

— Сергей Иванович! — сказал Ливенцов сотнику, отрываясь от бинокля. — Передайте на батарею — первая отметка, один залп.

— Батарея! — прокричал сотник в дверь. — Отметка один! Залп!

В стороне ухнули минометы. Мины легли с небольшим недолетом — в нескольких метрах от наступающей цепи. Несколько солдат упало, но остальные продолжили движение. Причем ускорили шаг.

— Ладно! — вздохнул есаул. — Мы предупредили. Батарея — беглый огонь!

Сотник продублировал приказ. Минометы заухали часто-часто, выплевывая мины одну за другой. Кусты разрывов черной стеной встали среди наступающих, на какое-то время закрыв их от взгляда. Казалось, в аду, что воцарился сейчас в дальнем конце долины, не осталось ничего живого. Но вот из полосы дыма вывалился человек, затем еще… Цепи, заметно поредевшие, теперь уже не идеально ровные, но по-прежнему целеустремленные, шли к высоте.

«Они что, больные? — подумал я. — Или у командира крыша съехала? Положат же всех!»

— Отметка два! — прорычал Ливенцов, подтверждая мой вывод. — Беглый огонь!

Опустив трубу, я смотрел на сцену уничтожения. Батарея переносила огонь еще раз и умолкла, когда до редких цепей противника осталось метров двести. Уцелевшие очхи, выставив перед собой штыки, бежали вверх, на потных лицах солдат читались отчаяние и тупая решимость.

— Сергей Иванович! — сказал Ливенцов. — Командуйте!

— Со-отня! — закричал сотник. Казаки вскочили и встали у бруствера. — Це-лься! Пли!

Грохнул залп, ружья протрещали еще дважды и умолкли. Казаки торопливо перезаряжали свои полуавтоматы. Стрелять, однако, было не в кого: вверх по склону уже никто не бежал. Повсеместно валялись тела, редкие уцелевшие устремились прочь. Некоторые ковыляли, опираясь на ружья, кое-кто полз.

— Суки! — сказал я. — Погубили людей!

— Вы абсолютно правы, Илья Степанович! — сказал Ливенцов. В этой изысканной вежливости звучала горечь. — Иногда мне кажется, что таким способом они сокращают число ртов.

В склон высоты ударил снаряд, другой…

— Батарею и людей в укрытие! — прокричал Ливенцов. Сотник убежал исполнять приказ, мы остались в блиндаже. — Ну вот! — продолжил есаул, бросив взгляд на часы. — Постреляют минут двадцать и снова пойдут.

Словно подтверждая его слова, снаряд ударил в перекрытие блиндажа. Нас окатило пылью, земля и мелкие камешки посыпались мне за шиворот.

— Отсюда лучше уйти! — посоветовал Ливенцов.

Пригибаясь, мы пробежали траншеей и выбрались на обратный склон высоты. В щелях, отрытых в каменистом грунте, прятались казаки. Мы двинулись к ближайшей, как к Ливенцову подлетел взъерошенный Рик.

— Господин есаул! Станица горит!

Мы, не сговариваясь, посмотрели в тыл. Над видневшейся вдали станицей поднимался столб дыма.

— Угодили снарядом! — вздохнул Ливенцов.

— Господин есаул, это мой дом! Там Ула!

«Господи!» — подумал я, похолодев.

— Господин есаул, разрешите!

— Скачи! — кивнул Ливенцов.

— Я тоже!

— Илья! — Ливенцов достал из кобуры пистолет. — На всякий случай!

Я кивнул, взял оружие и побежал по склону. Рик опередил меня на десяток метров. Пока коновод подвел мне жеребца, он уже скакал, поднимая пыль. Я сунул пистолет за пояс и забрался в седло. По пути я рассмотрел оружие. Это был «ТТ» послевоенного выпуска: с рифлением на кожухе затвора и пластмассовыми щечками на рукояти. Щечки украшала пятиконечная звезда. Нарезное оружие в Новой России, судя по всему, все же водилось и попадало сюда известным путем…

Когда я подскакал, крыша дома уже рухнула. Взметнувшиеся языки пламени лизали закопченный остов печки, ветви на окружавших дом яблонях обуглились и походили на кости скелета. Некоторые деревья дымились. От недавней красоты не осталось и следа. Людей вокруг пожарища не было: попрятались от обстрела в погребах; только Рик, заслоняясь рукой от жара, метался по двору, клича сестру. Внезапно он сел и обхватил голову руками.

Я соскочил на землю, подошел. Он поднял мокрое лицо.

— Ула…

— Не ной! — Я вздернул его на ноги. — Она наверняка убежала или спряталась. Надо искать!

Я кривил душой. Если снаряд угодил прямо в дом, а Ула была там… Рика, однако, следовало отвлечь. Он побежал к сараю, я — следом. В сарае Рик обыскал каждый уголок и повернул ко мне расстроенное лицо.

— Баня! — напомнил я.

Он вылетел наружу, едва не сбив меня. Я устремился следом, на ходу соображая, что делать, если Улы в бане нет. В том, что это так, я почти не сомневался. Рика следует увести, предпринять розыск по всей станице. Пусть он устанет и не увидит, как будут разбирать головни на пепелище…

Дверь бани оказалась запертой изнутри. Рик дернул за ручку раз, другой, затем заколотил в дверь кулаком.

— Ула, открой! Это я, Рик!

За дверью что-то пробормотали, и она распахнулась. Ула, растрепанная, с прихваченными огнем волосами, стояла на пороге, одной рукой держась за ручку двери, другой прижимая к груди котенка. Глаза у нее были белые и неподвижные.

— Ула! — Рик сгреб сестру и прижал к груди.

Котенок тоненько пискнул, Ула вскрикнула и вдруг зарыдала в голос.

— Сестричка!.. — Рик гладил ее по спине.

— Они грозились меня убить, потом подожгли дом… — говорила Ула прерывающимся голосом.

— Кто они? — отстранился Рик.

— Очхи…

— Откуда здесь очхи?

— Не знаю! Ворвались, спрашивали, где проходчик, затем выгнали меня и подожгли дом. Ваську не позволили забрать, кричали на меня… Я подождала, пока они ушли, и вбежала в дом, а он уже горит… Еле Ваську нашла, он под кроватью спрятался…

— Какой проходчик?

— Вот он! — Ула указала на меня.

Рик посмотрел недоуменно.

— Мог сам догадаться! — сказал я и оглянулся.

Рассказ Улы мне не понравился. За плетнем почудилось движение. Я выхватил «ТТ» и передернул затвор. Фигура в защитной униформе перескочила плетень и подняла ружье. Я выстрелил. Очхи покачнулся и сунулся лицом в землю.

— В баню!..

Я затолкал брата с сестрой в баню и едва успел затворить дверь, как по ней хлестнул заряд картечи.

— Ложись!

Мы растянулись на полу предбанника. Снаружи, однако, более не стреляли. Я вскочил и, осторожно ступая, подошел к двери. Выглянул в щель. Несколько фигур в униформе окружили баню и стояли, держа ружья на изготовку. Одна, с забинтованной головой, выступила вперед. Лицо очхи показалось мне знакомым.

— Проходчик! Я знаю, что ты здесь! Сменил одежду, но я тебя узнал. Я видел тебя в Каменной пади.

«Где я приложил тебя прикладом!» — дополнил я.

— Моя фамилия Сенцов, я лейтенант пограничной стражи Союза. Выходи! Мы не причиним вреда — ни тебе, ни остальным. Ты пойдешь с нами, а они останутся.

— А если не выйду? — спросил я, стараясь пересчитать врагов сквозь щелку.

— Подожжем баню — выйдешь!

В поле моего зрения попадали лишь трое очхи — плохо. Я склонился к Уле.

— Сколько их было?

— Не помню! — Она наморщила лобик. — Пять или шесть, может, больше. Я не считала.

Если «больше», то семь или восемь, вряд ли десять. Десять с пятью не спутаешь. Все равно много.

— Эй, проходчик! — подал голос очхи за дверью. — Что молчишь?

— Думаю!

— Думай быстрее! Времени нет!

— Рик, ты можешь забраться на чердак? — спросил я шепотом.

Он кивнул.

— Лезь! Когда я выйду к ним, выбей дранку и стреляй! Можно не прицельно: главное, чтоб они посмотрели вверх. Только не увлекайся — изрешетят! Выстрелил — и сразу вниз!

— А ты?

— Нам нельзя ждать — зажарят! Я справлюсь. Давай!

Рик вскочил и ловко, как кошка, скользнул в люк на потолке, предварительно забросив в него ружье. Я достал обойму из «ТТ», пересчитал патроны. Все правильно: шесть в обойме, один в стволе, один я истратил. Я вновь зарядил пистолет и сунул его за пояс сзади. В фильме «Крепкий орешек» Брюс Уиллис цеплял ствол на скотч пониже затылка. Красиво, но рискованно: скотч может прихватить ствол намертво, да и хватать неудобно — мы проверяли. Мы парни простые, нам можно дешево и сердито.

— Ула! — велел я. — Как только выйду, запрешь за мной дверь!

Она хотела что-то сказать, но наткнулась на мой взгляд и промолчала.

— Лейтенант! — крикнул я в дверь. — Не стреляй! Выхожу!

Руки я поднимать не стал — уговора не было. Опустил их по швам и шагнул за порог. Дверь за моей спиной сразу же захлопнулась — Ула действовала сноровисто. Оставалось надеяться, что Рик тоже не подведет. Я обвел взглядом сад. Очхи насчиталось шесть, включая лейтенанта, и стояли они грамотно, рассредоточившись по фронту. Черные зрачки ружей смотрели мне в грудь. Все правильно: вход в баню только один, в крохотные окошки в предбаннике и парной даже Ула не пролезет.

— Где твое оружие? — спросил Сенцов.

— Там! — Я кивнул в сторону бани.

— Не вздумай выкинуть чего! — предупредил он. — Я знаю: ты проворный. Будем стрелять!

— Я вам нужен живым! — усмехнулся я, прислушиваясь. Рик отчего-то медлил. Я различил скрип выходящего из дерева гвоздя: вместо того чтоб выбить дранку, Рик аккуратно отжимал ее. Хочет стрелять прицельно. Идиот! Как будто мне нужен его прицел! Очхи, к счастью, или не услышали скрип, или не обратили на него внимания — они смотрели на меня.

— Нам не обязательно тебя убивать, — сообщил Сенцов, показывая револьвер в руке. — Достаточно ранить. Нас много — донесем.

Черный зрачок ствола смотрел мне в грудь. Калибр у этой штуки был не детский — миллиметров десять или одиннадцать. Рана от такой пули заживать будет долго, если вообще заживет. Я сделал шаг в сторону, один из очхи оказался за спиной лейтенанта. У «ТТ» калибр всего 7,62, но его пуля пробивает бронежилет, а уж человека — подавно. Сенцов нахмурился и поднял револьвер.

Выстрел с крыши грохнул, как гром. Очхи, стоявший в отдалении, повалился лицом в землю. Остальные подпрыгнули и подняли стволы вверх. Я сунул руку за спину. Очхи за спиной лейтенанта упал сразу, но сам Сенцов застыл, не поняв, что убит. У «ТТ» слабое останавливающее действие, человек, раненный из него, может успеть выстрелить. Мне некогда было об этом думать. Я упал, перекатился вбок и стал стрелять, ловя на мушку мелькавшие фигуры. В последний раз я занимался этим давно, поэтому попал не сразу и только в двоих. Третий сиганул за забор. Судя по тому, как быстро замелькала его тень, удирал он со всех ног. Патроны у меня кончились, а Рик больше не стрелял — или последовал совету, или его зацепили: очхи успели выстрелить по крыше.

Лейтенант валялся на земле, как и его солдаты, я встал и подобрал револьвер. Из бани вывалился Рик. С ружьем наперевес, весь в пыли, но живой; судя по виду, даже не раненный.

— Уходим! — сказал я. — Кто знает, сколько их?! Берем Улу — и прочь!

Ула выскочила следом. Я сунул револьвер за пояс и подхватил ее на руки — при виде убитых девчонку зашатало. Она обняла меня за шею, мы торопливо пересекли сад. Кони ждали нас там, где их оставили, — у забора. Я забросил Улу на шею Орлика, вскочил в седло, и мы поскакали к штабу…

Ливенцов примчался через пять минут после звонка.

— Очхи прекратили наступление и выбросили белый флаг: просят собрать раненых и убитых, — сообщил хмуро. — Провели меня! — Он стукнул кулаком в ладонь. — Как мальчика! Это был отвлекающий маневр: пока мы отбивали наступление, тыл оказался голым. Казаки сейчас прочесывают местность…

Я вернул есаулу «ТТ» и подробно рассказал о случившемся. Ливенцов слушал с мрачным лицом. Прискакали отправленные на поиски казаки. Живых очхи задержать не удалось, привезли лишь убитых. Пока Ливенцов их разглядывал, я отправился в дом. Там царило горе. Ула горько плакала, сидя за столом, жена есаула хлопотала, поднося какие-то склянки, Рик, мрачный, стоял поодаль.

— Фотографии сгорели! — сказал в ответ на мой взгляд. — Ни одной не осталось! Мама, отец…

Я поднялся к себе, достал из сумки предусмотрительно захваченный альбом и спустился вниз.

— Эти?

Ула изумленно смотрела на меня.

— Откуда? — выдохнул Рик.

— От него! — Я выложил на стол фото Ненашева. — У меня для вас плохая весть, ребята. Ваш отец, Ненашев Иван Павлович, умер полгода назад и похоронен в Старом Свете, где и жил. Он был проходчиком. Поэтому постоянно уезжал, поэтому не мог сказать вам, кто он на самом деле.

— Он просил это передать? — спросил Рик, беря альбом.

— Мы с ним не виделись. Альбом — наследство. Я двоюродный племянник Ивана Павловича и ваш родственник. Дальний. Но более близких у меня нет.

— Братик! — Ула вскочила и протянула руки. Я обнял ее, она ткнулась мокрым лицом мне грудь. — Я знала, я чувствовала, что ты родной! Как только увидела!..

Я осторожно чмокнул в растрепанную макушку. От ее волос несло паленым. Рик помялся и встал сбоку. Я обнял его свободной рукой.

— Ты отведешь нас на могилу? — спросил он.

— Даже если царь против!..

Они затихли в моих объятиях. Я поднял взгляд и увидел у лестницы Александру. Она смотрела на нас, кусая губу…

* * *

— Я разработал операцию, я и отвечу! — Кулешов потянул из кобуры револьвер. — По высшей мере!

— Бросьте, полковник! — сказал комиссар. Он говорил тихо, но начальник отряда мгновенно послушался. — Не стоит увеличивать наши потери. Хорошие офицеры Союзу понадобятся.

— Вы считаете меня хорошим? После всего?

— Операция была организована блестяще. Вы провели Ливенцова, а этого не удавалось даже мне. Не ваша вина, что проходчик не дал себя пленить. Застрелить пятерых из пистолета… — Комиссар покачал головой. — Если, конечно, ваш Косухин не врет.

— Чистая правда! Проверил по своим каналам.

— Вы на своем месте, Феодосий Семенович! У меня нет причин отстранять вас от командования. Вы останетесь в должности, а о происшествии мы сообщим, как вы предлагали. Нападение веев на наш наряд, ответная операция… В цифрах потерь противника можете не стесняться.

— Товарищ нарком, — сказал Кулешов, — могу я спросить?

— Пожалуйста!

— А он стоил того? Проходчик?

— Сколько вы потеряли сегодня?

— Восемьдесят шесть убитыми, свыше ста двадцати ранены, многие — тяжело.

— Ежедневно в Союзе умирает пятьсот человек. Эпидемия. Причем это только начало.

— Господи! — сказал полковник.

— Это государственный секрет, впрочем, ненадолго. Шила в мешке не утаишь. Мы проводим карантинные мероприятия, очень суровые, но они не помогают. Остановить эпидемию могут лекарства, но у нас их нет. Сенцову повезло: он погиб. Если б уцелел, я расстрелял бы его лично. Ясно?

— Почему не объяснить это проходчику? — спросил полковник. — Неужели не откликнется?

— Как объяснить? — спросил комиссар. — Не подскажете? Мы не знаем, что привело его сюда. Авантюризм, любопытство, жажда наживы? Жадного можно купить, любопытного — заинтересовать, авантюристу предложить приключение или карьеру. Пока не узнаем, говорить бесполезно.

— А если б захватили его?

— Выяснили на месте.

Кулешов поежился.

— Вы не о том подумали, полковник! — усмехнулся нарком. — У нас давно никого не бьют — нет нужды. Обижать проходчика глупо — уйдет и не вернется. У каждого есть свои чаяния, надо всего лишь их знать. Скажите, вы сердиты на меня?

— Нет! — сказал Кулешов.

— Будете честно и правдиво информировать меня впредь?

— Непременно!

— Заметьте, я вас не бил! Даже голоса не повысил…

9

Человек с неприметным лицом выплюнул жвачку в корзину для бумаг, подошел к зеркалу и стал приглаживать редкие волосы. Секретарша смотрела на него с гадливостью. Зотов не заметил этого. Покончив с волосами, он показал зеркалу зубы, полюбовался цветом новых протезов и повернулся к секретарше.

— Аслан Саламович ждет! — напомнила та.

Зотов кивнул и толкнул дверь в кабинет.

— Разрешите? — спросил, оказавшись там.

Хозяин не ответил. Он стоял у стены, разглядывая картину. Посетитель присмотрелся. Холст покрывали пятна различного цвета и формы, а также линии и загогулины; их сочетание не несло ни смысла, ни содержания.

«Мазня! — подумал Зотов. — А стоит наверняка о-го-го!»

— Дорогая! — подтвердил хозяин его мысль. — Но деваться некуда: партнеры ценят современное искусство. Проходите, Вадим Валерьевич!

Зотов прошел к креслу и сел, раскинув ноги. Хозяин устроился за столом напротив.

— Итак? — спросил сухо.

— Пока не купили. Князев постоянно в отъезде.

— Куда он отъезжает?

— Проследить не удалось.

— Даже вам?

— Увы! — Зотов развел руками.

— Я все больше склоняюсь к мысли, что сделал ошибку, приняв ваше предложение, — сказал Аслан Саламович.

Зотов сделал обиженное лицо.

— Год назад вы пришли ко мне с сумасшедшей идеей. Любой другой, услыхав про затерянный мир, прогнал бы вас с порога, но я люблю сумасшедшие идеи. К тому же я навел справки и выяснил: среди многочисленных ваших недостатков склонность к фантазиям не значится. У вас здравый рассудок и прагматичный взгляд на жизнь.

Зотов довольно ухмыльнулся.

— Доказательств существования неведомого мира у вас не было.

Зотов протестующе поднял руку.

— Два не законченных следствием дела: о незаконной скупке золота в восьмидесятых годах и о продаже военными оружия в девяностых, — доказательства хлипкие, — продолжил хозяин. — Если Кацмана не посадили в советские времена, то сколь-нибудь серьезных фактов против него КГБ не имел. Это вам говорит человек, который в то время сидел. Оружием в девяностые торговали все кому не лень, дел этих были сотни, и почти все кончились ничем. Тем не менее я вам поверил и открыл финансирование.

— Я оправдал доверие, — заметил Зотов. — Информация подтвердилась.

— Вколоть человеку «сыворотку правды» дело не хитрое. Прикрытие допроса Ненашева обеспечил я, как и сохранение в тайне истинных обстоятельств его смерти. Это стоило не дешево.

— Зато мы убедились, что на верном пути. Золото, редкие металлы, нефть…

— Нефть еще предстоит разведать — неизвестно, сколько ее там. К тому же знаний мало, нужен результат. Вы его не обеспечили. Уверили меня, что у Ненашева нет наследников и мы без проблем купим дом как выморочное имущество. Оказалось, что наследник есть.

— Кто знал, что будет завещание?

— Трудно было предугадать? Принять необходимые меры? Это первый прокол, Вадим Валерьевич. О завещании объявили на поминках, и мы, чтоб не привлекать лишнего внимания, были вынуждены ждать полгода. Пусть! Но просрать покупку дома!

— Наследник заупрямился.

— Потому что вы нарушили мои инструкции! Я велел встретить его у нотариальной конторы и предложить миллион рублей!

— Он заподозрил бы неладное!

— Кто? Опустившийся человек, уволенный с фирмы и работавший на стройке за еду? В крайнем случае отвели бы его к дому и показали. Уверяю, он даже внутрь заходить бы не стал! Схватил бы деньги и дал деру! Вместо этого вы позволили ему найти проход.

— Я не думаю…

— Мне плевать, что вы думаете! Я знаю! После получения наследства Князев покидал дом только однажды, с тех пор его в городе никто не видел. Я навел справки, благо располагаю такими возможностями. Князев не только нашел неизвестный мир, но и сумел там освоиться, поскольку приходил за вещами. Что вы на это скажете?

Зотов не ответил.

— Я объясню, почему так произошло, — продолжил Аслан Саламович. — Среди многочисленных ваших недостатков, Вадим Валерьевич, есть склонность к мелкому крысятничеству. Из-за чего вас не любили в органах и выгнали при первой же возможности. Вы не предложили Князеву миллион, потому что пожелали присвоить деньги, очень вероятно, что большую их часть. Не удивлюсь, если вы и ста тысяч ему не посулили. Вы решили, что Князев убедится в незначительности наследства и торговаться не станет. Не подумали, что он молод, пытлив и может наткнуться на нечто необычное. Так и произошло. Вы провалили простейшее дело! А теперь скажите: зачем вы мне нужны? Где проход и куда он ведет, я знаю…

— Вы не посмеете!..

— Очень даже посмею!

— Вы забываете, кто я!

— Кто? Мелкая крыса из лубянских подвалов? Сидеть! — рявкнул хозяин, заметив, что Зотов пытается встать. — Я вас, падл, с советских времен помню и никогда бы не приблизил, если б не дело! Ты думаешь: сдашь меня своим, а те сильно обрадуются? Во-первых, не сдашь — просто не добежишь. Во-вторых, если в конторе обрадуются, то только возможности тебя же и посадить. Против меня у них хотелка не выросла, а если и выросла, то есть кому укоротить. Не те времена! Тебя посадить — людей обрадовать, меня — огорчить! Лапу сосать будут! Понял?

— Аслан Саламович! — взмолился Зотов. — Пожалуйста! Я все исправлю!

— Как?

— Грохну Князева — и с концами!

— И это говорит чекист — человек с чистыми руками и горячим сердцем? Не подозревал в вас бандитских наклонностей. Сейчас не девяностые; без нужды никого не убивают — слишком дорого. Что нам даст смерть Князева? Нового наследника! У него мать жива!

— Алкоголичка! Продаст за рубль!

— Срок для вступления в наследство полгода, вы об этом забыли? Сколько мне ждать? Деньги вложены, а отдачи нет. Словом, так. Находишь Князева и любым путем получаешь от него подпись на купчей. Что с ним будет дальше, мне не интересно. Живой, мертвый — без разницы. Главное, чтоб больше ни слуху ни духу. Но если наследишь, самого закопают. Понял?!

Зотов кивнул.

— Сроку — неделя!

— Аслан Саламович! Как неделя? Вдруг он только через месяц объявится?

— Значит, месяц! Будешь там дневать и ночевать! Не сделаешь — отправишься к Ненашеву! Пшел вон!

Зотов выскочил за дверь. Секретарша встретила его злорадной улыбкой, но он не заметил этого. Тем временем хозяин кабинета набрал номер на аппарате и дождался, когда ему ответят.

— Заедь, а? — попросил невидимого собеседника. — Дело есть!

На том конце провода что-то спросили, Аслан Саламович покачал головой:

— Пока только проследить. Дальше видно будет.

Невидимый собеседник, видимо, согласился, поскольку Аслан Саламович улыбнулся и положил трубку на аппарат. После чего встал и подошел к картине.

«Мазня! — подумал сердито. — Столько денег! Свой бы за тысячу нарисовал! Горы, всадник в бурке…»

Вздохнул, в который раз осознав, что горы и всадника на стенку не повесишь. Не поймут.

* * *

Кацман встретил меня довольной улыбкой.

— Я знал, что вы появитесь! — сказал, пересчитывая монеты. — Покойный Иван Павлович был умным человеком, у таких людей и родственники умные. — Он выложил на стол пачки в банковской упаковке, добавил к ним несколько купюр россыпью. — В следующий раз предварительно позвоните, наличности может не хватить. Просто назовите цифру, я пойму. Что-нибудь еще?

— Лекарства! — Я протянул список.

Он пробежал его глазами, хмыкнул и придвинул калькулятор. Пробежав по клавиатуре пальцами, забрал деньги, оставив мне одну пачку.

— Я знаю цены! — предупредил я.

— Так у вас и лицензия есть? Зачем тогда вы пришли к Кацману? Обращайтесь к дистрибьютору, вас примут с распростертыми объятиями! Давайте условимся, молодой человек, раз и навсегда: Кацман никого и никогда не обманывает! Вы это знаете? Я рад. Слушайте дальше: у Кацмана всегда будет дешевле. Любой товар стоит столько, сколько стоит, но Кацман знает, где купить выгодно. Кацман берет за свои услуги десять процентов, это невиданно мало по нынешним временам. Современные молодые люди хотят взять тридцать и даже сто и думают, что поступают умно. Только к ним более не обращаются, а Кацман кормится десятки лет. Отцы приводят к нему сыновей, а дяди племянников…

Я слушал нравоучение с покаянным видом и без попыток возразить. Во-первых, старик был прав, во-вторых, мне он нравился. Нам всегда нравятся люди, готовые взвалить на себя нашу работу.

— Куда доставить? — спросил Кацман, закончив нотацию.

— По прежнему адресу.

— В дом Ивана Павловича?

Я кивнул.

— Как с вами связаться?

— Мобильный телефон в конце списка.

— Доставку оплатите вы. Всего хорошего! — Он протянул руку.

Я пожал сухонькую ладошку, забрал деньги и вышел.

В магазине бытовой электроники продавец подвел меня к плазменной панели.

— Вот! — сказал торжественно. — Самая лучшая!

— Больше есть?

— Эта самая большая! — удивился он. — Вам для чего?

— Демонстрировать фильмы аудитории.

— У нас брали такую для бизнес-центра. Вместимость зала — двести человек. В крайнем случае две панели можно подвесить.

«От двух они косыми станут!» — подумал я, но кивнул.

— Берете две? — обрадовался продавец.

— Да. Плюс акустические системы, медиаплееры, настенный крепеж… — перечислял я, и с каждым пунктом лицо продавца светлело.

— Платить будете наличными?

— Непременно!

— На крупную закупку положена скидка, — сказал он вполголоса. — Я выпишу вам копию чека по обычной цене, а скидку мы поделим.

— Не пойдет! — возразил я. — Покупаю себе! Но за скидку спасибо.

Он погрустнел и побежал оформлять. Вместе с водителем арендованной «Газели» мы погрузили тяжелые панели, ящики с другим оборудованием и отправились в компьютерный магазин. Там я оптом приобрел двенадцать ноутбуков и периферийное оборудование, а также комплект лицензионных программ по выданному Зубовым списку. Программы обошлись недешево, но иметь проблемы там, где их решение затруднительно, я не хотел. Знакомый паренек, которого я вызвонил заранее, подвез стопку внешних дисков.

— Все как заказывали, — сказал с гордостью. — Самое лучшее за полвека. Никаких ужастиков и порнографии.

— Я говорил: и без блядства! — напомнил я.

— Ну… — замялся он. — Это понятие растяжимое.

Я понял, что фильмы придется пересматривать, и хмуро расплатился.

К дому подъехали затемно. Водитель помог мне затащить коробки во двор, с радостью получил плату и уехал. Выскочивший из дома Рик (я велел ему не высовываться без нужды) помог перетаскать коробки в подвал. С панелями мы намучились — лестница оказалась узковата, но в подвал их все же впихнули. Хорошо, что я догадался разобрать и выбросить оттуда стеллажи. О проблеме лестницы следовало подумать, я оставил зарубку в памяти и отправился ужинать.

Ел я в одиночестве, Рик отправился спать. Ему и Уле хватило переживаний. Я привел их на рассвете — подальше от любопытных глаз, но от Глафиры спрятаться не удалось — перехватила на обратном пути.

— С кем это ты? — спросила, провожая взглядом гостей.

— Родственники.

— На кладбище ходили?

Я кивнул.

— Девочка заплаканная, — заметила соседка. — Она знала Павловича?

— С детства.

— Хороший ты человек, Илья! — заключила Глафира. — Уважительный. Родственников привез, на могилку сводил. Тебе вправду невеста не нужна? Есть одна на примете.

— Не до этого сейчас, — отговорился я.

— Хитришь! — погрозила пальцем Глафира. — Небось присмотрел? Может, эту? Она тебе в каком родстве?

— Троюродная.

— Считай, чужая! — резюмировала соседка. — Хорошая девочка, порядочная, сразу видно. В платочке…

Ула осмотрела все: дом, сарай, подвал. Открывала шкаф и долго гладила вещи отца. Все это сопровождалось беспрерывным хлюпаньем, и я не выдержал. Взял за руку, отвел на ту сторону и сдал Ливенцову. Рик держался, его я оставил. За домом в мое отсутствие требовалось присмотреть. На соседку я не надеялся. По возвращении я обнаружил, что в доме кто-то побывал. На дверях висел замок, но мебель в доме стояла иначе. У меня хорошая память, уходя с сумкой, я по привычке оглянулся. В шкафу одежда лежала не так, а в доме ощущался запах табака. В подвале я обнаружил затоптанный окурок. Меня навещали в мое отсутствие, и мне это не понравилось. Оставлять Рика было неправильно, следовало подобрать кого-то с внешностью ари, но ему хотелось побыть в доме отца, и я согласился.

В мое отсутствие посетителей не случилось, Рик отдыхал, а я поглощал запоздалый ужин. Спешить не приходилось: фура с лекарствами ожидалась завтра. Я пил чай, когда дверь распахнулась. Человека, шагнувшего в дом, я сразу узнал, хотя никогда не видел. Лет пятидесяти, с незапоминающимся лицом…

— Добрый вечер, Илья Степанович! — сказал он, встав у порога. Взгляд его мне не понравился. Так охотник смотрит на зайца, попавшего в силок. — Рад, что застал. Вы мне не звоните, пришлось самому…

— Че надо? — прервал я.

— Можно и покороче! — согласился он. Достал из кармана и положил на стол бумаги. — Подпишите, и я уйду. — Он добавил к бумагам ручку.

Я скосил взгляд — договор о продаже дома.

— Я не продаю!

— Надо, Илья Степанович! — сказал он голосом, каким мать уговаривает непослушного малыша. Да так, что тому становится ясно: в случае отказа он получит по попе — и больно!

— Шел бы ты!.. — Я приподнялся, но он опередил. Отпрыгнул назад и сунул руку под полу пиджака. В следующий миг в ней появился пистолет. Черный зрачок ствола смотрел мне в лицо. Дергаться было рискованно: он успевал выстрелить раньше.

— Подписывай! — велел он.

— А если нет?

— На договоре будут или твоя подпись, или твои мозги!

Оригинальностью мышления гость не страдал. Мог бы и посвежее придумать.

— Если на договоре будут мои мозги, — сказал я укоризненно, — кто ж его подпишет?

Он не принял шутки.

— Подписывай!

— Не буду!

Он вытянул руку с пистолетом. Лицо его посуровело — мог и не сдержаться.

— Если я подпишу, ты меня наверняка застрелишь: больше не нужен! — Я изо всех сил изображал обиду. — Оно мне надо? Если пришел убить, то стреляй сразу! И хрен тебе будет, а не моя подпись! Понял?

В глазах его мелькнуло понимание.

— Думаешь, мы бандиты? Вот! — На стол упал тяжелый конверт. — Миллион рублей! В десять раз больше, чем стоит твоя халупа! Подпиши — и миллион твой!

— Ага! Что помешает забрать деньги с трупа?

— Труп нужно прятать! — сказал он досадливо. — Это морока. Проще заплатить. Жаловаться ты не станешь: ни один суд не оспорит покупку по такой цене.

— Кто знает? — сказал я задумчиво.

— Торга не будет! — предупредил он. — Подписывай!

Я придвинул к себе бумаги и взял ручку.

— Да! — напомнил он. — Кольцо входит в стоимость сделки! — Он указал стволом на мою руку.

Он знал даже это, и я почувствовал себя беспомощным. Уже несколько минут мы разговаривали, причем громко, а Рика все не было. Неужели так крепко спит?

— Кольцо — память о дяде, оно не дорогое. — Я попытался сыграть дурачка.

— Сниму его с трупа! — посулил он.

Я снял кольцо, вздохнул и дважды черкнул внизу страниц. У меня оставался последний шанс — бумаги нужно забрать, для этого требовалось подойти к столу. Он предусмотрел это.

— К стене! — велел, указав пистолетом.

Я встал и отступил. Дверной проем в спальню был рядом. Можно попытаться… Нет, не получится! Он шагнул к столу, взял бумаги, скосил взгляд.

— Ах, ты! — Он швырнул бумаги на стол и замер. И правильно сделал. Секундой раньше я услышал шлепки босых ног, а затем дыхание у плеча. Я не видел, что происходило за моей спиной, но глаза незваного гостя сказали мне правду.

— Двенадцатый калибр, в стволе — картечь! — предупредил я. — Шевельнешься — голова на куски!

Он обмяк. Не каждый, даже сильный, мужик устоит перед наведенным в упор стволом. Для того нужно побывать под огнем — и не раз. Я шагнул и вырвал из вялой кисти пистолет. Попутно приложил гостя локтем в солнечное сплетение. Он охнул и сдулся. Сунув пистолет за пояс, я обыскал его. Оружия больше не оказалось, кроме запасной обоймы в кармане пиджака, плюс бумажник и документы. Оставив гостя хватать воздух ртом, я вернулся к столу и рассмотрел добычу. Первым делом пистолет. Это был «глок»! Я не поверил своим глазам и нашел среди документов разрешение на ношение оружия. Марка пистолета и номер совпали. Офигеть! Мало того, что сама игрушка стоит недешево, но получить на нее разрешение у нас! У незваного гостя имелись нешуточные связи. Я не удержался и разрядил оружие. Четырнадцать патронов в обойме, один в стволе. Плюс запасная обойма. Этот кабан шел ко мне, как на войну…

Я оглянулся. Рик, в трусах и майке, стоял у дверного проема, не отводя ствол ружья от налетчика. Я зарядил пистолет и кивнул гостю:

— Пошли!

— Илья Степанович! — Он облизал губы. — Надеюсь, вы не собираетесь?..

— Не собираюсь! — успокоил я. — Труп прятать — морока! Сам говорил…

Мы спустились в подвал, я открыл ворота, затем — проход. В Новом Свете царила ночь, но яркие звезды давали достаточно света. Он замер, не решаясь ступить в неведомое, я невежливо подтолкнул его стволом. Он засеменил по камням, спотыкаясь и махая руками, чтоб не упасть. Мы выбрались из расщелины, и я остановился. Он тоже.

— Это… — Он не решался спросить. — Это…

— Новый мир, Вадим Валерьевич! Хорошее место! Сколько трупов можно спрятать!

— Илья Степанович! — Он рухнул на колени. — Я умоляю вас! Мне приказали!.. — Он всхлипнул. — Смертью грозили. Пожалуйста!

— Нельзя заставить человека убивать, если он того сам не желает. Я вот не желаю. Идите себе! Хотите направо, хотите — налево, а нет — так прямо. Этот мир теперь ваш! Навсегда.

— Я…

— Тебе велели идти! Топай! Стрелять не стану.

Я повернулся и пошел обратно.

— Илья Степанович! — крикнул он вслед. — Здесь водятся дикие звери?

— Самый страшный зверь — человек! — просветил я и шагнул в проход…

Фура с лекарствами прибыла к полудню. Я взял накладную, расплатился с водителем и добавил к купюрам тысячу.

— За то, что посидишь в кабине. В зеркала не подсматривать! Там у тебя койка есть?

Он кивнул и полез в кабину. Я отворил ворота. Десяток подчиненных Ливенцова в рабочей одежде и шапочках, натянутых на уши, выстроились цепочкой и стали передавать коробки из рук в руки. После нападения очхи сохранение прохода в строгом секрете стало бессмысленным, я решил не таскать груз в одиночку. Рик в подвале держал проход открытым, а казаки по цепочке передавали лекарства в Новый мир. Я стоял с накладной, контролируя названия, количество и сроки годности. За этим и застала меня любопытная соседка.

— Это что? — поинтересовалась она, провожая взглядом уплывавшие коробки.

— Лекарства.

— Торгуешь?

— Выгодное дело!

— Да уж! — вздохнула она. — Цены-то какие! Полпенсии уходит!

Я остановил казака, вскрыл коробку и достал упаковку. Протянул Глафире:

— Подойдет?

— Мне — нет! — сказала она, разглядев название. — Но я знаю, кому в самый раз. Лекарство хорошее, она мне за него моих таблеток даст.

Соседка засеменила прочь, унося добычу. Вовремя. Вопросов, зачем я разгружаю лекарства здесь, где взял грузчиков, почему они так странно выглядят и как можно впихнуть содержимое фуры в тесный подвал, мне избежать удалось. Казаки закончили разгрузку, я закрыл ворота, отдал водителю накладную, он уехал. Мы с Риком собрали вещи, закрыли дом и юркнули в подвал…

— Мои люди ночью задержали человека, — сказал Ливенцов на другой стороне. — Говорит, что из Старого Света и привел его ты.

— Правду говорит! — подтвердил я и рассказал об инциденте. Предъявил «глок» и бумаги. Есаул развернул договор на покупку дома и захохотал.

— Ты чего? — удивился я.

— Вот! — Он ткнул пальцем в мою подпись.

«Х…й тебе!» — красовалось на бумаге.

— Между прочим, суд мог признать договор действительным, — заметил я. — Написано-то моей рукой! Что до выражений, то подписи у всех разные. Хорошо, что Зотов не адвокат. Что с ним будет?

— Нападение на проходчика по указу государя карается двадцатью годами каторги! Ходатайствовать о смягчении будешь?

— Нет.

— Значит, каторга, по отбытии — вечное поселение в Новом Свете. Обратной дороги для него нет. А вот это, — есаул спрятал бумаги в планшет, — доказательство.

Разобравшись с бумагами, есаул взял пистолет и стал его рассматривать. Извлек обойму, выщелкнул на ладонь патроны, оценил их количество и снова зарядил. Прикинул пистолет по руке. По лицу Гордея было видно, что ствол ему дьявольски нравится. Еще бы!

— Хорошее оружие! — заключил есаул, не выпуская «глок» из рук.

— Легкий, надежный, живучий, — подтвердил я. — Только патронов не достать! Тип «парабеллум», девять на девятнадцать, поставляются спецслужбам.

— На оружейной фабрике сделают по образцу, — сказал Ливенцов. — У нас это умеют.

— Тогда забирай!

Он смотрел на меня, колеблясь. Противоречивые чувства отражались на его лице.

«Да бери! — подумал я. — „Глок“ — отличная машинка, только куда мне с ним? В России спалимся, а здесь охраняют. Пользуйся моментом: на Кавказе ни за что не отдал бы!»

— Спасибо! — Гордей сунул пистолет в карман и смутился.

— Чем у вас занимаются каторжники? — спросил я, чтобы сгладить неловкость.

— Мостят булыжником мостовые.

— Ему полезно! — одобрил я.

Гордей засмеялся, я поддержал. Я не кровожадный человек, но жалости к пленнику не испытывал. Он бы меня не пожалел…

10

Его императорское величество Государь Новой России был высок и дороден телом. Обликом и манерами он напомнил мне российского государственного деятеля по имени Борис. Когда Алексей подошел ближе, впечатление подтвердилось. Заплывшие глаза, сизый нос, обрюзгшие щеки с частой сеткой капилляров — классические признаки давнего алкоголизма. Только Алексей начал раньше. За царем тянулось семейство: тощая жена с желчным лицом и четыре дочки, высокие, как отец, и тощие, как мать. Наследника трона у Алексея не имелось, по смерти царя страну ждал династический кризис. Новая Россия унаследовала от старой порядок престолонаследия, женщины в нем не котировались. Меня просветил на этот счет министр двора, сухонький, бойкий старичок, приехавший к Ливенцову назавтра после сражения. Он дотошно выспросил меня обо всем, просмотрел фильм по ноутбуку и спросил:

— Можно найти такой же, но с большим экраном?

— Разумеется! Но для фильмов лучше панель: плазменную или жидкокристаллическую — вот такую! — Я показал руками. — Только это не дешево.

— Купите! Самую большую. Не экономьте! Его величество скучает и оттого много пьет. Пусть отвлечется. Здесь не знают ваш кинематограф, а свой только зарождается. Снимают не больше десятка фильмов в год, да и те… — Он махнул рукой. — Разумеется, нужен подбор картин. Никакой распущенности! Церковь не одобряет разврата — митрополит у нас строг. Тысячи золотых рублей хватит?

«Хватит и пятисот!» — хотел сказать я, но увидел Зубова, делавшего за спиной министра большие глаза, и кивнул.

Министр отсчитал сто золотых десяток.

— Ваше вознаграждение входит в эту сумму! — предупредил, придвигая золото. — А это, — он выложил на стол тяжелый пакет, — на лекарства. Список внутри. Исходя из цены золота в Старом Свете и нашей информации о ценах на лекарства, хватит с избытком. Поскольку вы получаете вознаграждение за первую покупку, за вторую оно не предусмотрено.

«Жлоб! — подумал я. — Причем еще тот!»

После того как министр удалился, Зубов взял меня под локоть.

— Илья, не в службу, а в дружбу, но компьютеры нужны — во! — Он провел ладонью по горлу. — Это же Корпус жандармов, без электронного учета пропадем. В ноутбуках, что Ненашев привозил, винчестеры сыплются. Хотя бы десяток!

— Вознаграждение не предусмотрено? — догадался я.

— Более того, на закупку не дам! Нечего! Бюджет распределен, до Рождества денег не выделят. Я понял, на кино тебе пятисот рублей хватит, на оставшиеся возьми ноутбуки.

— После чего перебирайся в землянку и ешь хлеб с водой? — спросил я — это поголовное жлобство начинало меня раздражать. — Ладно. У Рика с Улой дом сгорел!

— Будет и дом, и все, что пожелаешь! — успокоил Яков. — Идею подскажу. У тебя свои деньги остались?..

Исполнение этой идеи зависело от сегодняшнего показа, и я склонил голову перед его величеством.

— Ну? — сказал он. — Что тут?

— Кино! — сообщил министр двора. — Илья Степанович привез.

— Хорошее кино?

— Фильм об английском короле Георге Шестом, — сказал я, — отце ныне правящей королевы Елизаветы. — О его непростом пути к трону, о трудностях, которые ему пришлось преодолеть накануне Второй мировой войны.

— Гм! — Алексей бухнулся в кресло, от чего оно затряслось. — Давай!

Я нажал кнопку на пульте, фильм начался. Накануне его смотрели министр двора с сановниками, их лица сказали мне многое. В стране, где нет телевидения, а радио — проводное, большая плазма с яркой передачей цветов и объемным, многоканальным звуком воспринимается как чудо. Я стоял позади (сидеть в присутствии царственных особ мне не полагалось) и по застывшим спинам и неподвижным головам зрителей видел, что не ошибся. Мне самому фильм нравился — редкий случай, когда «Оскар» дают заслуженно.

Полтора часа пролетели, как один миг. Когда по экрану поползли титры, я выключил изображение. В зале воцарилось молчание. Первым нарушил его Алексей.

— Вот это король! — сказал, прочистив горло. — Настоящий! И у него был друг… — Царь встал. — У вас много таких фильмов, Илья Степанович?

— Несколько сотен, ваше императорское величество!

— Будешь показывать?

— С вашего позволения… — начал я, но министр двора среагировал быстро.

— Мы договорились, что этим займется мой племянник, — зачастил он, подскочив. — Илья Степанович обещал обучить.

— А он? — Алексей ткнул в меня пальцем.

— Проходчику надо отлучаться. Он не сможет постоянно.

— Ладно! — Алексей вздохнул. — Мы его наградим. Пиши! Внести в Бархатную книгу, это само собой. Второе… — Алексей окинул меня взглядом. — В армии служил?

— Так точно!

— В каких войсках?

— В спецназе.

— Что такое?

— Войска, обученные много большему, чем обычные. Выполняют особо сложные задачи.

— Чин?

— Прапорщик!

— Всего-то?

— Вышел в отставку по получении диплома юриста.

— Понесло дурака в стряпчие! — не одобрил царь. — Легкой жизни захотел? Верста коломенская, гренадер, а туда же! Значит так! Сам обучен, и мне людей подготовишь!

Я хотел возразить, но министр за спиной Алексея замахал руками, и я молча поклонился.

— Жалую чин капитана гвардии! — продолжил царь.

— Ваше величество!

— Мало?

— Я проходчик и не смогу служить в полную силу.

— Как сможешь, так и послужишь. Кто станет слушать тебя без чина? Живешь где?

— В гостинице.

— Капитану гвардии положен дом. Что у нас из выморочного? — Алексей повернулся к министру.

— Особняк Воейкова.

— Отдашь ему, понял?

Министр поклонился.

— Доволен? — Алексей повернулся ко мне.

— Потрясен! — подтвердил я.

Это было правдой. Включение в Бархатную книгу давало мне сто рублей месячного пособия, еще столько причиталось за капитана. Большие деньги в стране, где рабочему платят тридцать рублей. Правда, если быть объективным и пересчитать по курсу золота, наши работяги получают немногим больше. И еще особняк…

Алексей довольно засмеялся.

— Ваше величество!

— Что еще? — нахмурился он.

— Мой предшественник, Иван Павлович Ненашев, чрезвычайно много сделал для Новой России.

Царь кивнул.

— У него остались дети: сын и дочь, мои кузен и кузина. Они пребывают в жалком состоянии: у них сгорел дом, а новый построить не на что — у кузена жалованье вахмистра.

— А содержание ари? — удивился Алексей.

— Они не числятся в Бархатной книге.

— Почему?

— Мать была вейкой.

— Тогда правильно.

— Заслуги отца…

— Указ о чистоте крови! — нахмурился царь. — Нарушать не дозволено! Никому!

— Кроме монарха!

— Льстец! — Алексей погрозил мне пальцем. — Подумаем.

— Можно мне забрать их в Петроград?

— Бери! — разрешил царь. — Что еще покажешь?

— С вашего позволения, фильм о бабушке короля Георга, королеве Виктории.

— Валяй! — согласился царь. — Да садись ты! Теперь можно…

Я пристроился на стуле. Дочка царя, старшая, насколько я мог судить, тихонько придвинулась и прижалась ко мне костлявым бедром.

«У них это болезнь!» — подумал я.

К счастью, на экране появилось изображение, и обо мне забыли.

В гостиницу я вернулся поздно. Царскую семью пробило на кино, пришлось показывать и после обеда. Хорошо, что фильмов было в избытке. Я устал, пропотел: местное платье, которое пришлось срочно сшить для приема, оказалось тяжелым и жарким. Сбросить с себя все, залезть в ванну…

— Вас дожидаются! — сказал портье, вручая мне ключи. — Давно.

Я оглянулся. От дивана, стоявшего у стены, ко мне спешил невысокий кругленький господин в визитке, жилете, белой рубашке и галстуке. Волосы господина были расчесаны на прямой пробор и чем-то обильно смазаны. «Лампадное масло», — почему-то подумалось мне. Круглое лицо господина лоснилось.

Приехав в Петроград, я словно окунулся в историю вековой давности. Мощенные булыжником мостовые, прихотливо изукрашенные двух-трехэтажные дворцы в центре города и громады заводов из запыленного кирпича на окраине столицы, столбы электропередач с многочисленными перекладинами и фарфоровыми изоляторами, конные экипажи, шлагбаумы, городовые, прохожие, одетые по моде начала двадцатого века… Подошедший ко мне господин был тоже из прошлого. От лиц, знакомых по историческим фильмам, его отличали только уши — большие, острые, поросшие короткой шерсткой.

— Илья Степанович! Ваше высокоблагородие!

Чин капитана даровали мне сегодня, но незнакомец это знал.

— Чем обязан?

— С вашего позволения… Купец первой гильдии Буров Нил Семенович. — Буров поклонился и шепнул: — Я насчет кино.

— Идемте! — кивнул я.

Мы поднялись на второй этаж. Купец семенил, отстав на шаг, всем своим видом выражая почтение. Мы зашли в номер. Заранее распакованная плазменная панель стояла на столе, выступая за его края. Колонки размещались на полу. Я усадил Бурова в кресло и щелкнул пультом.

— Вы смотрите, а я умоюсь и перекушу. Устал, голоден.

— Занимайтесь! — замахал он руками. — Не обращайте внимания!

Я нашел в списке фильм, показал гостю, как регулировать звук, и отправился в ванную. Сбросил одежду и вытянулся под струей воды, ощущая всей кожей ее ласковую прохладу. Полежав немного, я с огорчением выбрался из ванны. Хотелось есть, к тому же меня ждали. Надевать пропотевшие рубашку и пиджак я не стал. Постояльцам гостиницы полагался халат, я облачился и вышел в гостиную. На экране плазмы бегали синие люди с хвостами, Буров следил за ними, выпучив глаза. Я позвонил портье и заказал ужин.

Я доедал десерт, когда в дверь постучали. На пороге стоял человек в визитке, жилете и белой рубашке с темным галстуком. Волосы его были расчесаны на прямой пробор и смазаны. Второй гость в отличие от первого был высок и худощав, но уши были точно такими же.

— Гущин Мефодий Анкидинович! — отрапортовал он. — Купец первой гильдии. Я насчет кино.

— Уже пришли, — уведомил я, — смотрят.

— Кто? — Гущин рванулся в номер, едва не сбив меня с ног.

— Нил! — завопил он, увидев Бурова. — Пройдоха! Как смел? Это мое дело!

— С какой стати твое?! — крикнул Нил, вскакивая. — Думаешь, раз даешь жандармам хабар, так все захватил?..

— Я? Хабар?! — побагровел Мефодий. — Это ты челядь дворцовую подмазываешь, чтоб дорогу мне перебежать! Да я тебя!..

Мефодий вцепился в визитку Нила, тот не остался в долгу. Гости завозились, таская друг дружку за лацканы.

— Выгоню! — пообещал я. — Обоих!

Купцы замерли. Я взял пульт и выключил панель.

— Сели! Живо!

Купцы уселись на диван, бросая друг на дружку испепеляющие взгляды. Я притащил стул и устроился напротив.

— Кто из вас от Зубова?

— Я! — поднял руку Мефодий. — А этот самозванец!.. — Он бросил испепеляющий взгляд на Бурова. Тот облизал губы.

— Я проведал, что его высокоблагородие сегодня демонстрировал его императорскому величеству фильму с применением новомодного устройства, за что был удостоен высочайшей милости…

— От лакея узнал! — хмыкнул Гущин. — А меня вот сам Яков Сильвестрович прислали-с. Да-с.

— Чем я тебя хуже? — обиделся Буров. — В нашем деле кто первым успел, тот и съел!

— Вот тебе! — Гущин скрутил ему фигу. Буров не замедлил ответить.

— Выгоню! — напомнил я.

Купцы фиги убрали.

— Панель у меня одна, — сказал я. — Распилить не получится.

— Не надо пилить, ваше высокоблагородие! — подскочил Буров.

— Илья Степанович! — уточнил я.

— Хорошо-с! Не затем пришел, чтобы купить. Ему продайте! — Нил указал на Гущина. — Зачем мне одна? Много надо! Мы, Илья Степанович, с вами кумпанство организуем по прокату фильмов.

— Это почему с тобой?! — вскочил Мефодий.

Я поднял руку, и купцы умолкли. Купленную за свои деньги панель я планировал выгодно продать — это и была идея Зубова. Он же обещал найти покупателя. Местные купцы сообразили лучше. Для большого зала панель не годится, но можно открыть много маленьких. Можно установить в ресторане или кафе, извлекая дополнительную прибыль от продажи еды и напитков, как то делают в нашем времени. Это общество отстало от нашего на сто лет, но предприимчивые люди были такими же. Без них не обойтись.

— Знаете, откуда это? — Я указал на панель.

Купцы кивнули. В их глазах я выглядел таким же пройдохой, только более ловким. Личность проходчика сохранялась в тайне, купцам знать ее не полагалось. Официальной легендой было рождение в отдаленном северном поместье мальчика-ари, его возрастание у подножия гор, где много-много диких обезьян, ущербное образование, полученное от любящих родителей, не отпустивших единственное чадо в развратный Петроград. Этим объяснялось нежелание отпрыска писать от руки, его неосведомленность о реалиях Новой России, а также отсутствие приличных манер. Со смертью родителей Илья Степанович Князев вырвался в свет. Зубов, разработавший эту легенду, не больно-то старался: разоблачать самозванца было некому.

— Проход в Старый Свет под опекой государства, а тут коммерческий интерес, — напомнил я.

— Не беспокойтесь! — заверил Гущин. — Яков Сильвестрович обещал содействие! — Он самодовольно глянул на Бурова.

— Понадобятся деньги. Много.

— Это пожалуйста! — Нил достал бумажник, а из него — узкую книжицу. — Мой вексель в любом банке учтут!

— Почему твой?! — нахмурился Гущин.

— Закончили, мужики! — сказал я. — К делу! Бумага и перо здесь найдутся?

Они смотрели недоуменно.

— Договор писать, — пояснил я. — О создании закрытого акционерного общества в составе трех учредителей. Только, чур, я диктую! — Купцы удивленно уставились на меня. С чистописанием у меня не очень, — пояснил я, смутившись. Смущение было искренним, и ему поверили…

* * *

Рик плюхнулся в стоячую, покрытую тиной воду и побрел, разгребая ее руками. Следом посыпались в болотину остальные.

— Смелей! — прикрикнул я. — Танки грязи не боятся!

Те, кто брели сейчас в зловонной, болотной воде, вряд ли видели танки, но меня поняли и заторопились. Я стоял на противоположном берегу, та же вода стекала ручьем с моего камуфляжа и хлюпала в берцах. Приставшую тину я не счищал. Пока солдат не сроднится с грязью, на войне ему не место. Это в кино герои в чистеньком камуфляже бегают по зеленой травке, их лица выбриты, руки ухожены, а оружие сияет. В реальности война — грязь. На форме, теле, оружии, душах… Война — это мокрые, вонючие носки, слизь в промежности, заскорузлый камуфляж и белье, которое проще выбросить, чем отстирать. Это черная пустота в душе после неудачной операции и полный стакан, позволяющий об этом забыть…

Последний солдат взвода выбрался на берег. Я поправил ремень автомата.

— Бе-егом! Марш!

Взвод, разбрызгивая грязь, устремился к полигону. Впереди нас ждал овраг, глубокий ручей и болотистая низина на закуску. Танки грязи не боятся! А им еще стрелять…

Я обалдел, когда меня отвели в арсенал и открыли ящик. Новенькие, в густой заводской смазке автоматы Калашникова покоились в ряд, словно говоря: «Залежались мы тут!»

— Откуда? — выдохнул я.

— Иван Павлович раздобыл, — пояснил сопровождавший меня Зубов. — Двадцать лет назад.

— Сколько их?

— На роту хватит.

— Но почему?.. — Я не договорил, но Яков понял.

— Слишком мало, чтоб вооружить сколь-нибудь значимое подразделение, а больше купить не удалось. Ненашеву и без того пришлось худо — приходили с обыском. Повезло, что ящики той же ночью переправили сюда. Мой предшественник во избежание неприятностей закупки запретил — и правильно сделал. Армию через подвал не вооружить. Мы пытались скопировать автомат, но не получилось; партию передали в арсенал. Любое оружие, даже самое современное, мало значит, если им не владеешь в совершенстве. У нас не знают, как с ними обращаться, а ты профессионал.

— А патроны? Профессионалы стоят по колено в гильзах!

— По колено не обещаю, но по щиколотку будет…

В тот же день я опробовал ствол. Это был «АК-47», древняя модель с фрезерованной ствольной коробкой и пластмассовой рукояткой. Под крышкой ствольной коробки хоть собак гоняй — ничего, кроме возвратной пружины и курка. Где, на каком складе завалялись эти мастодонты, теперь не узнать. Но все же это был «калаш» — простой, надежный и родной. Автомат вел себя безупречно. Он оказался замечательно сбалансированным — приклад будто врастал в плечо, а мушка, как приклеенная, наводилась на цель. Зато при стрельбе очередями ствол забирало вправо-вверх — компенсатора не имелось. Поразмыслив, я решил обучать курсантов стрельбе одиночными — на американский манер. Заодно сэкономим патроны — здесь их вырабатывают почти вручную.

Просто так автоматы мне не дали. Бюрократия в военном ведомстве была еще та, как и коррупция. Меня это не удивило. Плазменная панель и два ноутбука решили проблему. Я получил не только оружие, но и право самостоятельно набирать людей. С последним оказалось непросто. Служить в Отдельной Его Императорского Величества гвардейской роте специального назначения захотели многие. Прослышав про новое подразделение, набежали потомки знатных фамилий, отчего-то решившие, что специальное назначение — это тереться вокруг Государя. После первого занятия их как ветром сдуло. Я только посмеялся. Отпрысков богачей не наблюдалось и в российском спецназе. Купаться в грязи и собственном поту, когда за оградой ждут «Бентли» и телки? Баба с возу — коню легче… Остались веи, двадцать человек. Больше за раз все равно не обучить. Из взвода вырастет рота, а младшие командиры, лучшие из лучших, обучат новобранцев. Кто-то из тех, кто рысил сейчас за мной, возглавит и роту: долго командовать я не собирался. Не для того снимал погоны в своем мире, чтоб надеть их в чужом.

Грязные, как черти из ада, курсанты выбежали на полигон. Запаленное дыхание, но на лицах упрямство. Хорошие ребята! Вдали замелькали ростовые и грудные мишени — наше появление заметили.

— Взвод! — рявкнул я. — К бою!..

Со дня приема во дворце и подписания договора с купцами жизнь моя превратилась в сумасшедший дом. Панели были благополучно приобретены и доставлены в Петроград — вместе с партией простейших ноутбуков. Последние предназначались для богатых и нетерпеливых — тех, кто не хотел ждать обновления репертуара в кинотеатрах. К каждому ноутбуку прилагалась подобная инструкция с рисунками — на какие кнопки и в какой последовательности жать. На инструкцию ушла ночь и три картриджа лазерного принтера, которые к тому же перезаправлялись. Результат того стоил. Цену на ноуты выставили заоблачную, но они шли в улет — богатых людей в Петрограде хватало. Я посетил митрополита Сергия: без его одобрения запустить проект было невозможно. Приняли меня мгновенно: слух о необычном ари распространился по городу. Зубов согласовал детали визита, заминок не вышло. Я преподнес в дар владыке небольшую, но качественную плазму, вместе мы просмотрели фильм «Поп», который митрополиту понравился. На вид Сергию было за шестьдесят, но выглядел он моложаво: непривычная для людей его сана стройная фигура, красивое лицо, умные черные глаза.

— Зачем вам это, Илья Степанович? — спросил он, имея в виду цель моего визита.

— Деньги! — сознался я.

— Ожидал, скажете: для просвещения масс! — улыбнулся митрополит. — Хорошо, что не врете. Вы бедны?

Я вздохнул: через мои руки в последний месяц прошли громадные суммы — и бесследно для владельца рук. Продажа плазмы провалилась — пошла в уставный фонд акционерного общества, из казны я ничего не получал — местная бюрократия все еще что-то согласовывала; из имущества у меня имелось три смены одежды, считая камуфляж, две пары белья и пустой особняк, требующий ремонта. Плюс кузены, которых я вытащил в Петроград, и потому обязан был кормить. Я жил в долг, благо пока давали. Отказ митрополита грозил финансовой катастрофой.

— Алчность — большой грех! — продолжил Сергий. — Иван Павлович отличался бескорыстием.

Митрополит знал мою тайну, я не удивился. Церковь нередко осведомлена лучше спецслужб.

— Дядя оставил детей без средств, — сказал я. — Мне пришлось взять их под опеку.

— Они молоды и могут работать! — возразил Сергий.

— Родители не должны содержать взрослых детей, — согласился я. — Однако дать им образование — их долг. По смерти матери брат оставил университет и пошел в армию, чтоб кормить сестру. Ула окончила начальную школу, профессии у нее нет. Если она выйдет замуж, содержать ее будет супруг, а если не выйдет? Деньги, как оружие, могут нести зло и добро; все зависит, в чьих они руках.

— Какое добро несете вы?

— По соглашению с партнерами десять процентов прибыли пойдут на богоугодные дела — на приюты, дома призрения и больницы. Помимо коммерческих сеансов для обеспеченной публики, каждый кинотеатр станет устраивать показы для детей и стариков по символическим ценам. Одна установка будет ездить по больницам, домам призрения и приютам и демонстрировать фильмы совершенно бесплатно.

— Что вы намерены показывать детям? — сощурился Сергий.

— Что одобрит церковь, — заверил я.

— Хотите сделать из нас цензора?

— Скорее наставника. Надеемся, что наставник будет строг, но справедлив. Фильмы предназначены не для монахов.

— Хитер! — засмеялся митрополит. — Согласен! Присылай, поручу клирикам смотреть. Представляю, как они обрадуются! — Сергий вздохнул. — У меня к вам просьба, Илья Степанович! Скоро век, как мы пребываем без канонического единения с Русской церковью. Хотели бы знать, как она живет.

— «Вестник Московской патриархии» сойдет?

— Хотя бы!

— Возьмите! — Я протянул митрополиту пакет. — Подборка номеров за последний год. На диске при плазме есть документальные фильмы, в том числе о святых местах: Иерусалим, Вифлеем, Назарет… В инструкции написано, как отыскать.

— Если вас прогонят с военной службы, — сказал Сергий торжественно, — приходите к нам! Место найдем!..

Открытие кинотеатров состоялось одновременно. Основную работу взяли на себя партнеры, но и мы потели. Никто, кроме меня, не мог обучить персонал умению пользоваться плазмой, а таких людей требовались десятки. С первого взгляда немудреная вещь, но это для человека нашего времени. А если компьютер и телевизор в глаза не видел? Я составил подробную инструкцию и провел ряд практических занятий. Пацаны (я велел брать именно их) впитывали науку, как губка, лица их горели восторгом. Еще бы! Оказаться при таком деле! Мало того, что жалованье хорошее, так вся округа завидует: фильмы смотрит бесплатно! Возникла и неожиданная проблема. Клирики Сергия резали репертуар, как траву серпом, мне пришлось обратиться к митрополиту — половину зарезанных воскресили. Невинный «Аватар» в воскрешенные не попал. На мой вопрос: «Почему?» — был дан лаконичный ответ: «Про чертей!» Епархия рубила фильмы с постельными сценами, те, где отрицали бога; под секвестр пошли американские комедии и затесавшиеся в список ужастики. Последние было не жалко. Уцелевших фильмов все равно хватало, проблем с правообладателями я не опасался. Случись здесь адвокат из США, он умылся бы соплями: закона о защите авторских прав в стране не существовало, а про вступление в ВТО никто не думал.

Кинотеатры открылись при аншлаге. Реклама сделала дело. На предварительный просмотр пригласили журналистов, те разразились восторженными рецензиями, к кассам выстроились очереди. За билет драли рубль, это было неимоверно дорого, но их расхватывали в считаные минуты. Спекулянты перепродавали билеты, снимая жирный навар. Меня зазывали в гости знатнейшие семейства, жаждавшие увидеть человека, «открывшего России Старый Свет». Увернуться от таких приглашений было невозможно, да и партнеры не советовали, я приходил и изображал статую. Статуи, как известно, не говорят, они улыбаются. Рот открывать я опасался: сморозить несуразицу было проще простого. Молчание воспринимали как таинственность, это разжигало интерес. Девицы со мной жеманничали и заговаривали о возвышенном. Их ужимки вгоняли в тоску и рождали желание сбежать, что я осуществлял при первой же возможности. Будь моя воля, я не вылезал бы с полигона, но приличия требовали появлений в свете. Я ведь стал ари! Некогда, читая «Войну и мир», я не понимал терзаний Болконского: чего ему не живется в богатстве? Чем не угодил высший свет? Теперь понимал. Фальшивые улыбки, фальшивое радушие, искренний интерес только к состоянию и чину.

Мучиться, однако, было за что: проект окупался стремительно, мой счет в банке рос как на дрожжах. Я отремонтировал особняк, обставил его мебелью, у меня появились мажордом, горничная, кухарка, кучер и дворник. Капитану гвардии и его родным не пристало заниматься физическим трудом — это мне доходчиво объяснили в императорской канцелярии. В объяснении был резон: заниматься домом времени не было. Мы с Риком пропадали на полигоне, Ула поступила на фельдшерские курсы, семья собиралась только за ужином. В Петрограде сестра освоилась быстро. Щебетала по телефону, ругала зануд-преподавателей, канючила у меня билетики для подруг. В гостиной дома стояла приличная плазма, я предлагал Уле смотреть кино здесь, но приглашать подруг к себе она почему-то не хотела.

С прислугой помог Мефодий. В канцелярии двора мне дали список, но Гущин даже смотреть не стал.

— Бездельники и воры! — хмыкнул презрительно. — У Государя воровали — и у тебя станут. Есть у меня на примете мажордом, как раз место ищет.

— Рассчитали? — спросил я.

— Хозяин умер, двадцать лет ему служил.

Пров мне понравился. Степенный, представительный, как английский лорд, он держался вежливо и с достоинством. Впечатлению способствовали пышные ухоженные бакенбарды. Единственным отличием от лорда были уши Прова, хотя насчет ушей я готов был поспорить. Кто знает, какие они у лордов, учитывая, что «лаймы» не один век толкались в своих колониях, путались с туземками, а после натащили их в страну? Пров запросил пятьдесят рублей в месяц, я не торговался. Мажордом подобрал остальных слуг, организовал их работу. С этого дня я забыл о быте. Утром нас ждали завтрак и чистое, выглаженное платье. Одежда более не валялась на полу, в доме было прибрано, на полигон и обратно нас везла пролетка, по возвращении в дом ждали ванна и вкусный ужин.

В благодарность я разрешил прислуге смотреть фильмы. Рачительный Пров это немедленно использовал. Отныне провинившийся слуга лишался очередного сеанса (в случае тяжелой вины — двух и более), это считалось серьезным наказанием. Единственное существо, которому наказание не грозило, был найденыш с носочками на лапках. Ваське в доме позволялось все: лазить по шторам, ронять на пол горшки с цветами, воровать мясо и лизать неосторожно забытую на столе сметану. Некогда жалкий комочек превратился в наглого котяру, уверенного, что в доме он главный. Я попробовал поставить его на место, это вызвало негодование Улы и укоризненные взгляды Прова. Я отступил, но велел, чтоб представитель кошачьих на глаза мне не попадался. Приказу только обрадовались. В доме шло негласное соперничество за право тискать хулигана, причем, к моему удивлению, в списке претендентов значился и Пров. Я замечал серые шерстинки на его брюках, а однажды, спустившись в гостиную, застал трогательную сцену. Пров сидел в кресле и гладил разлегшегося на коленях Ваську. Котяра довольно мурлыкал, а лицо Прова лучилось радостью. Я вздохнул и вернулся к себе.

В короткое время у меня появился дом, семья, деньги и положение в обществе, но я не ощущал себя счастливым. То, что я видел в доме Ливенцова, не давало мне спать. Нападение очхи помешало мне выяснить отношения с Александрой — было не до того. Честно говоря, я обрадовался — разговор меня страшил. Александра уехала, а на меня свалились заботы. Я стал забывать происшедшее, но с приездом в Петроград воспоминания вернулись. Почти на каждом званом вечере я видел Александру. Безукоризненно одетая, причесанная и невозможно красивая, она являлась, как фея из сказки; видеть ее было радостно и мучительно одновременно. Александра шутила, смеялась, танцевала; я смотрел на нее, подпирая стенку. При встрече мы раскланивались, но не более. Мы не подходили друг другу. В высшем свете я был чужак, а она в нем жила. Она не заговаривала, а я не знал, стоит ли попытаться. Я ловил ее взгляды, но не мог понять: что в них? Смущение? Презрение? Жалость? На вечера Александра являлась одна. Меня это злило: у нее был жених, почему они не вместе? Мне стало б легче, будь это так. Как бы то ни было, но с сердечными муками следовало рвать, и я придумал.

Улу интересовали мои вечерние отлучки, я предложил ей составить компанию. Я понимал, что нарываюсь на скандал — веев в высшем обществе не привечали. Передо мной закроются двери лучших домов — вот и ладно.

Ничего не подозревавшая Ула побежала по портнихам, в доме начались примерки. К процессу подключили нас с Риком, но главным консультантом выступил Пров. Вкус у него оказался отменным. Платье с открытыми плечами, высокая прическа, изящные туфельки и нитка жемчуга на тонкой шее преобразили Улу. Перед нами стояла женщина, красота которой только начала расцветать, смущенная и милая. Не представлялось, что это романтическое существо совсем недавно доило корову и ставило в печь горшки с кашей. Даже Рик, скептически воспринявший идею, одобрительно хмыкнул.

— Они там все упадут! — сказал я Уле и добавил: — Если будут кривиться, не обращай внимания — это от зависти!

Сестра засмеялась и протянула мне руку. Наше появление взорвало вечер. Прическа не скрывала ушки Улы, но если б и скрыла, распознать в ней вейку не составляло труда. Для усиления впечатления я повел кузину по залу, представляя знакомым. Это возымело незабываемый эффект. Приличия не позволяли гостям выказать истинные чувства, они что-то бормотали и кланялись. Лица дам каменели, а вот мужчины, особенно молодые, смотрели на Улу с нескрываемым интересом. Завершив обход, я отлучился в буфет, а когда вернулся, Ула плясала с офицером. Я не подозревал, что она умеет танцевать, и с удовольствием стал смотреть. Танцы были слабым местом моей программы: я опасался, что Улу не пригласят. Сам я танцевал, как слон на барабане.

Музыка смолкла, офицер галантно поклонился Уле и подвел ее ко мне. Кузина раскраснелась и запыхалась, но выглядела счастливой. Я рассмотрел ее спутника. Он был пониже и поуже в плечах, но с изящной, стройной фигурой. Четыре звездочки на погоне с одним просветом — штабс-капитан. Мундир военного летчика, чрезвычайно редкий в Петрограде, облегал его без единой морщинки. У летчика было открытое, приятное лицо, пробуждавшее мгновенную симпатию.

— Господин Князев! — Он щелкнул каблуками. — Возвращаю вашу очаровательную спутницу.

— Могли б не возвращать! — заметил я. — Она не натанцевалась.

Ула шлепнула меня веером по руке, летчик засмеялся.

— Князь Горчаков! — Он склонил голову. — Николай Сергеевич!

Жених Александры! Под ложечкой у меня похолодело, но я нашел в себе силы представиться.

— Давно мечтал с вами познакомиться, — продолжил Горчаков, — все случая не было. Говорят, готовите необычную роту. Хотелось бы взглянуть.

— Приезжайте на полигон! — предложил я. — Посмотрите, заодно поучаствуете. Мы начинаем в восемь.

— Непременно! — поклонился он.

Заиграла музыка, и князь повел Улу танцевать. Вернулись мы поздно, но легли не сразу. Ула не успокоилась, пока не поделилась впечатлениями с Риком и Провом; если б остальная прислуга оказалась в доме, она поделилась бы и с ней. Когда брат с сестрой отправились спать, Пров подал мне коньяк.

— Налей и себе! — сказал я.

— Что вы? — изумился он.

— Без церемоний! — велел я.

Он осторожно плеснул себе на донышко.

— За твое здоровье! — предложил я. — За то, что помог. Этот вечер Ула не забудет.

Пров пригубил и поставил бокал на столик.

— Вы очень необычный человек, Илья Степанович, — сказал тихо. — Мой предыдущий хозяин был очень добрым, я служил ему с радостью. Но даже он не стал бы пить за здоровье слуги.

Я пожал плечами.

— Не я, а вы доставили ей радость. Вам это дорого обойдется: больше не пригласят.

— Зато высплюсь! — сказал я, ставя бокал.

* * *

Горчаков явился следующим утром. Выпрыгнув из пролетки, князь зашагал к нам. Его мундир был чист и отутюжен, сапоги сияли. По лицу князя не было заметно, что он поздно лег.

— Я не опоздал? — спросил, улыбаясь.

— Вовремя! — успокоил я.

— Разрешите стать в строй?

— У нас здесь грязно! — предупредил я.

— Не страшно! — улыбнулся он.

Я пожал плечами: было бы желание. Он занял место на правом фланге.

— Взво-од!..

Я выбрал самую грязную трассу. Мы бежали по болоту, прыгали в ручьи, рассекали ржавую воду глубоких луж. Князь отстал, но упорно тащился следом. Воля у него оказалась железной: я давно бы плюнул. Взвод вовсю стрелял, когда Горчаков добрался до стрельбища. Дышал он тяжело, лицо его было бледным.

— Можно мне? — спросил, глядя на автомат.

Я протянул ему «калаш».

— Интересное ружье! — сказал он, вскидывая ствол.

На всякий случай я отступил в сторону. Горчаков расставил ноги и приник к прицелу. Первый выстрел ушел в «молоко», но со второго он приноровился. Мишени падали одна за другой.

— Славное ружье! — сказал князь, возвращая автомат. — Я б не отказался.

— Записывайтесь в роту! — предложил я.

Он засмеялся и окинул взглядом свой перепачканный мундир. Грязь покрывала его до погон. Горчаков снял с пояса тину, задумчиво рассмотрел.

— Приличия требуют, чтоб вы посетили меня с ответным визитом, — сказал он, бросив тину на землю. — Завтра устроит?

— Время?

— Семь утра. Летчики просыпаются рано…

Встать мне пришлось в пять — аэродром располагался за городом. Ошибку князя я не повторил: на мне был старый камуфляж, еще сырой от вчерашней стирки. Горчаков встретил меня у штаба. Окинув взглядом наряд, улыбнулся:

— В небе грязи нет, Илья Степанович!

Унтер-офицер помог мне облачиться в кожаную куртку и такой же шлем.

— Приходилось летать? — спросил князь.

«На швейных машинках — нет!» — хотел сказать я, но передумал. Самолеты, стоявшие на летном поле, были копией «По-2». Фанерный фюзеляж, открытая кабина, крылья, обтянутые перкалем. Я не стал обижать хозяина и покачал головой. Горчаков заскочил в кабину пилота, я забрался во вторую. Механик провернул винт, мотор чихнул и застрелял, выбрасывая дым из патрубков.

Я представлял, что меня ждет, потому пристегнулся заранее. «По-2» разбежался и пополз вверх. Я с интересом наблюдал за картинами, открывавшимися внизу. Огромный луг, служивший летным полем, строения и палатки-ангары на нем, серебристые крестики-самолеты… Внезапно картинка скользнула влево — князь заложил вираж. Меня бросило вбок, затем — в другой, внезапно луг оказался над головой, а облака под ногами. Земля и небо стали меняться местами, при этом они еще крутились. Тошнота подступила к горлу, но я сдержался. Бывало и хуже. В горах Кавказа у нашей «вертушки» отказал мотор, она стала вертеться вокруг собственной оси; все замелькало в бешеной пляске: склоны, долины, ущелья… При этом мы еще падали. Неимоверными усилиями пилоту удалось запустить мотор, мы благополучно сели, но салон, форма, багаж — все оказалось в блевотине…

Мотор самолета внезапно умолк, в кабине запахло бензином. Мир перестал вращаться и постепенно вернулся в привычное состояние. Мы планировали в сторону летного поля, было тихо, только ветер свистел в расчалках. Князь решил удивить гостя необычной посадкой. Чудак! Летающие этажерки превосходно планируют, это знают даже дети. Светило солнце, трава летного поля, скользившего нам навстречу, была изумрудно-зеленой, по голубому небу бежали легкие облака; в порыве чувств я запел:

Обнимая небо крепкими руками,
Летчик набирает высоту…
Тот, кто прямо с детства дружит с небесами,
Не предаст вовек свою первую мечту, —

орал я дурным своим голосом.

Если б ты знала, если б ты знала,
Как тоскуют руки по штурвалу…
Лишь одна у летчика мечта — высота, высота…
Самая высокая мечта — высота, высота.

(Музыка А. Пахмутовой, слова Н. Добронравова. «Обнимая небо»)

Высоту тем временем мы теряли. Самолет коснулся колесами земли, слегка подпрыгнул — «скозлил» и побежал по лугу. Я едва не прикусил язык и умолк, наблюдая бегущих навстречу людей. Их было на удивление много. Впереди катил выкрашенный в красный цвет автомобиль.

«Они так каждую посадку встречают?» — подумал я с удивлением.

Тем временем «По-2» замедлил ход, я отстегнул ремни и выскочил на крыло. Князь вывалился из кабины, как мячик.

— Бежим! — Он схватил меня за руку и потащил прочь от самолета. Я удивился, но последовал за ним. Мы отбежали метров на двадцать. Князь остановился и посмотрел на самолет. Я оглянулся. «По-2» как ни в чем не бывало стоял на травке и совершенно не собирался нас преследовать.

— Что случилось? — спросил я.

— Бензопровод лопнул! Я отключил мотор, чтоб не загореться, но все равно в любую минуту…

— Да-а… — сказал я, осознавая. — Подвиг Гастелло!

— Какой такой Гастелло? — удивился Горчаков.

— Советский летчик. Направил горящий самолет на скопление врага, геройски погиб…

Набежавшая толпа не дала мне досказать. Нас окружили, затискали, закидали вопросами. Высокий капитан в черной пилотке оказался перед нами, и все умолкли.

— Везучий вы, Николай Сергеевич! — сказал капитан. — Мы, когда увидали бензиновое облако, подумали: «Все!» А у вас пассажир…

— Представляете, он пел! — наябедничал князь.

— Пел? — удивился капитан. — Что?

— Летчик набирает высоту… А мы в это время падали!

Толпа взорвалась смехом.

— Семенов! — крикнул капитан.

Из-за спин появился солдат с подносом. На нем красовался граненый штоф. Капитан вытащил пробку и наполнил стопку.

— С первым вылетом и воздушным крещением!

Я опрокинул стопку, не почувствовав вкуса. Разум осознал происшествие только теперь, начинался отходняк, водка пришлась как нельзя вовремя. Капитан налил и князю, после чего уставился на меня. Стоявшие рядом офицеры чего-то ждали, и я догадался.

— Могу ли я пригласить вас в ресторан, господа? Отметить второе рождение?

— Почтем за честь! — ответил капитан.

Из ресторана мы вывалились полными друзьями. Мне пообещали научить летать, а я — организовать авиаотряду показ фильмов о военных летчиках. До предложений дружить семьями не дошло по причине отсутствия таковых — офицеры отряда оказались холостяками. Летчики разобрали извозчиков, а я повез Горчакова, теперь уже просто Николая, на своей пролетке. Князь снимал квартиру в доходном доме.

— Я пригласил бы зайти, — сказал он у подъезда, — но Лиза не любит нечаянных визитов. Она желает с тобой познакомиться, не раз это говорила, но лучше не сегодня. Сделаем так! В воскресенье ты зван к обеду со всеми домочадцами!

— Заметано! — сказал я.

Он засмеялся:

— Мне понравилась Ула! У тебя отменный вкус.

— Она мне кузина.

— Глаз с тебя не сводит! — не поверил Николай.

— Сестра меня любит.

— Что-то не по-сестрински. Ты храбрый человек, Илья. Отважиться вывести вейку в высший свет! Я вот не решился. — Николай вздохнул. — Приходи!

Я пообещал.

11

На экране ноутбука мужчина обнимал женщину. Затем он ей что-то сказал, женщина засмеялась, они взялись за руки и пошли по улице. Изображение пропало, по экрану поползли титры. Александра вздохнула и отошла от витрины. Следом потянулись другие зрители. Некоторые остались в надежде, что фильм повторят. Пусть без звука, за стеклом и на маленьком экране, зато бесплатно! У этих людей, как и у нее, не было денег на ноутбук.

«Мое трехмесячное жалованье! — подумала Александра. — Креста на них нет! Спекулянты!»

На улице жарило солнце, Александра открыла кружевной зонтик и зашагала к дому. Идти было недалеко. Собственно говоря, она и вышла-то прогуляться, но не удержалась и подошла к витрине. Магазин был закрыт, но ноутбук в витрине работал. Цифры на ценнике под ним не изменились. Зря подходила…

Людей на улице было мало. Воскресенье… Жара загнала кого в дома, кого на загородные дачи. Александра позвонила, дверь открыл мажордом.

— Были трое посыльных! — сообщил, кланяясь.

— От кого? — спросила Александра.

— Хомутовы, Крашенниников и Горчаков.

Александра нахмурилась. Цветы от жениха означали, что он не заглянет. Неприятно. Их отношения, по сути, прекратились, но помолвка не разорвана, приличия стоит соблюдать. Тоже мне жених! Александра фыркнула и прошла в гостиную.

— Отнести цветы в гостиную? — спросил мажордом.

— Оставь в прихожей! И подавай завтрак!

За чаем Александра просмотрела газеты. Ничего нового. Его императорское величество переехал с августейшей супругой в летний дворец в Царское Село. «Кино смотрит!» — подумала Александра. Весь Петроград в курсе: Алексей увлекся новой забавой. «Подсел!» — как сказал бы Илья. Александра рассердилась: вспомнила! Ведь дала себе слово!..

То утро в доме Ливенцова выдалось суматошным, и Александра только к завтраку осознала происшедшее. Жаркий стыд затопил ее до самых глаз, она едва справилась. Дело было даже не в том, что он видел ее без одежды, в конце концов, они люди цивилизованные. Но это она попросила ее раздеть! Да еще приставала к нему, как последняя шлюха… К счастью, он ни словом, ни взглядом не дал ей понять, что помнит. Александра торопливо уехала в Петроград и постановила: забыть! Возможно, это получилось бы, не явись он следом. Сначала до нее дошел слух, потом в Петрограде открылись кинотеатры, а на званом вечере Александра увидела его самого. В пиджаке и брюках по местной моде он выглядел забавно; видимо, он это и сам осознавал, поскольку был хмур и отирался у стены. Вскоре Илья исчез, даже не поздоровавшись с нею.

В другой раз он ее заметил и поклонился, но не подошел. Так же случилось в третий, четвертый и остальные вечера. Он ее явно избегал, Александре стало обидно. Не то чтоб она на что-то рассчитывала («Рассчитывала, рассчитывала!» — поправил ее внутренний голос), но он мог сказать несколько слов, хотя б из вежливости. Назло ему она стала вести себя легкомысленно: смеялась, танцевала, кокетничала с кавалерами — он не отреагировал. Затем взял и вывел в общество вейку. Александры на том вечере не было, но ей пересказали. Общество было скандализировано. Мало того! Как ей рассказали, Николай, ее жених, к вейке тут же подскочил и танцевал с ней весь вечер. Илья же улыбался и мило с ним беседовал.

«Что им в вейках? — подумала Александра сердито. — Что в них такого, чего нет у ари?»

Александра знала ответ на этот вопрос и потому хмурилась. Заглянувший в гостиную мажордом заметил это и замер на пороге.

— Что тебе? — спросила Александра.

— На сколько персон накрывать стол к обеду?

— На двенадцать! — отрезала Александра и спохватилась: все равно никто не придет. Отменять приказание не хотелось. — Вот что, Никодим! — сказала Александра. — Стол накрой, как сказала, а обед не заказывай. Только для меня и еще одного-двух. (Вдруг кто-то все же заглянет!) Если будет больше («Не будет, не будет!» — подсказал внутренний голос), пошлем извозчика в ресторан.

Мажордом поклонился и вышел. Александра подошла к зеркалу. На нее смотрела молодая женщина: красивая, но недовольная собой.

— Двадцать шесть лет! — сказала Александра своему отображению. — Мне двадцать шесть! — Она подмигнула, но женщина в зеркале лишь неприятно скривилась.

«Ну и ладно! — решила Александра. — Подумаешь!»

* * *

Горчаков позвонил утром и предложил заменить обед в квартире выездом на пикник. Я немедленно согласился: сидеть в духоте в такую жару — удовольствие малое. К тому же пикник предполагал свободу в одежде.

— В два часа! — сказал Николай и дал отбой.

В доме немедленно воцарилась кутерьма: Уле потребовалась шляпка из соломки — без нее на пикнике было никак. По случаю выходного дня магазины были закрыты, но выручил Пров. Он куда-то позвонил, и через полчаса в дом явился шляпник с коробками. Начались примерки, от меня и Рика требовали впечатлений, мне это надоело, я купил у шляпника весь его товар и отправил торговца восвояси. Рика выбор не мучил: военным штатское носить запрещалось. Сам я облачился в легкую пару изо льна. Государь даровал мне чин, но формально я не офицер. Чтоб носить мундир, требовалась присяга, я с этим не спешил.

Пров собрал нам и корзинку с провизией.

— Господам офицерам выдают жалованье первого числа, — сказал в ответ на мой недоуменный взгляд, — сегодня тридцатое. У князя трудно с деньгами. Не помешает.

Я хмыкнул, но корзинку взял. Пров вызвал извозчика (в пролетке втроем было тесно), мы заехали к Горчакову, и кавалькада отправилась за город. На берегу Невы (река носила то же название, что и в моем мире) было полно гуляющих. Мы нашли уютное местечко и накрыли поляну. Корзинка Прова пришлась кстати: насчет выпивки князь расстарался, а вот еды было маловато. Заботливо нарезанная мажордомом ветчина, сыр и жареная курица гармонично дополнили ряд бутылок с вином. День обещал удасться на славу.

Лиза, о которой князь говорил накануне, оказалась симпатичной веечкой лет двадцати пяти: маленькой, круглолицей и смешливой. Поначалу она держалась букой, но после первых бокалов раскраснелась и перестала дичиться. Было видно, что она влюблена, да и князь не скрывал чувств: называл Лизу «душечка» и постоянно целовал ей пальчики. Количество поцелуев росло пропорционально осушенным бокалам. Не приходилось сомневаться, что наедине поцелуям подвергаются и другие места. На меня Лиза бросала странные взгляды: то ли опасалась, то ли изучала.

Вино сделало дело: мужчины расстегнули пуговицы на мундирах и вольно расположились на расстеленных покрывалах. Барышни пуговички не тронули, в остальном же последовали нашему примеру. Мимо фланировали отдыхающие, бросая на нас любопытные взгляды. Со стороны мы представляли странное зрелище: две вейки, одетые как дамы из высшего света, штабс-капитан — ари в мундире летчика, вахмистр из веев, которому не место за столом с офицером, и на закуску здоровенный ари в штатском костюме. Сплошной мезальянс и скандальон. Мы не обращали внимания. Содержимое четвертой бутылки переместилось в бокалы, когда со стороны берега раздался женский визг.

Визжали не страшно: никто никого не резал и не тащил в кусты. Тем не менее мужчины вскочили на ноги. Мы засиделись, вернее, залежались, а выпитое и съеденное требовало действий. Спустя минуту мы были на берегу. Там наблюдалась трагедия. Порывом ветра вырвало зонтик из рук проходившей барышни, теперь зонтик качался на волнах и плыл по течению. Щеки барышни испятнали мокрые дорожки, рядом суетился какой-то пожилой господин в поношенном костюме — судя по всему, отец. Рик стал расстегивать пуговицы, но я остановил. Ветер дул в нашу сторону.

— Прибьет к берегу, — шепнул я брату.

Рик кивнул и побежал вдоль течения. По пути он выломал прут и занял позицию на повороте. Зонтик, покачиваясь, подплыл ближе, Рик зацепил его прутом и подтянул. Спустя мгновение он спешил к нам. Сбежавшаяся публика разразилась аплодисментами. Рик с поклоном вручил потерю барышне. Та заулыбалась, и стало видно, что она хорошенькая.

— Благодарю вас, господа! — сказал господин. — Я немолод, так бы не смог. Единственная дочь, без матери взросла, ничего для нее не жалею. Зонтик стоит недешево, выручили.

— Папа! — сказала барышня укоризненно.

— Не дешево, так не дешево! — не отступил отец. — Не надо изображать из себя богачей. Ты дочь титулярного советника, а не камергера. На шестьдесят рублей жалованья не пошикуешь!..

Барышня насупилась, Рик не отводил от нее глаз. Я посмотрел на Николая, тот подмигнул. Я взял титулярного советника под локоть.

— Могу я пригласить вас с дочерью к столу? Отметить возвращение пропажи?

Он запнулся.

— Но, господа…

— Обидите! — сказал князь.

— Если так… — Он смущенно улыбнулся. — Позвольте представиться: Ефим Тарасович Гордиенко. Моя дочь Елена.

— Илья Степанович Князев, — сказал я. — Николай Сергеевич Горчаков. Этих красавиц зовут Лиза и Ула. Отважный юноша, сохранивший ваше достояние, — Иллирик Иванович, но мы зовем его просто Рик. Он лучший вахмистр Отдельной Его Императорского Величества гвардейской роты специального назначения, без пяти минут офицер. Пожалуйте!

Спустя полчаса наша поляна представляла уморительное зрелище. Гордиенко со съехавшим галстуком пересказывал барышням содержание просмотренного им фильма. Барышни этот фильм видели, но изложение Гордиенко было столь забавным, что над поляной не умолкал хохот. Смеялись и мы с князем — титулярный советник был прирожденным комиком. Рик пожирал взглядом Елену. Николай тайком указал на него и подмигнул. Брата следовало спасать: сам он постесняется предложить.

— Ефим Тарасович! — перебил я гостя. — Вы, как вижу, любите кино?

— Кто ж его не любит! — вздохнул титулярный советник. — Жаль, билеты дороги.

— В моем доме вы можете смотреть бесплатно. Когда пожелаете. Вместе с Еленой Ефимовной.

Ула метнула на меня пронзительный взгляд, я указал глазами на Рика, и она расплылась в улыбке.

— У вас в доме есть кинематограф? — Гордиенко изумился. — Позвольте… Так вы тот самый Князев? Но это… Неловко!

— Соглашайтесь, Ефим Тарасович! — вмешался Николай. — Ничего неловкого нет! Илья Степанович простой человек, у него дома прислуга кино смотрит. Что говорить о вас. Верно, Елена Ефимовна?

Барышня посмотрела на Рика и покраснела.

— Если так… — пробормотал Гордиенко и потянулся к бокалу.

Я встал размять ноги. Барышням было не до нас — они слушали титулярного советника, Рик сидел возле Елены, как пришитый, только князь составил мне компанию. Мы вышли на берег и закурили.

— Как тебе Лиза? — спросил Николай.

— Милая барышня, — сказал я осторожно. Неизвестно, что могло последовать за таким вопросом.

— А я, как видишь, влюблен — безумно и бесповоротно! Да, она вейка, сирота без всякого состояния, но для меня лучше ее нет! Мы хотим венчаться!

— Совет да любовь! — пожелал я.

— Есть препятствие. Я помолвлен, моя невеста — Александра Андреевна Добужинская, знаешь ее?

Я кивнул.

— Если расторгну помолвку, меня подвергнут церковному покаянию — не станут венчать целый год.

— Можно потерпеть, — заметил я.

— Лиза беременна! — возразил он.

— Поговори с Александрой.

— Она откажет! Сашку я хорошо знаю — росли вместе. Она гордая, к тому же помешана на чистоте крови. Институт этот… Узнает, что женюсь на вейке… Илья, помоги!

— Как?

— Ты красивый мужчина, поволочись за ней! Выйди с ней в свет. Она будет скомпрометирована, и я расторгну помолвку на законном основании.

Я вдохнул и выдохнул, смиряя чувства.

— Не кажется ли вам, господин штабс-капитан, что вы предлагаете низкое дело?

Он смутился, покраснел.

— Извини! Ради бога! Я совсем обезумел и не понимаю, что говорю. Запутался, не знаю, что делать.

— Хочешь, я поговорю с Александрой?

— Илья! — Он вцепился в мой рукав. — Правда?

— Мне кажется, она добрая и поймет.

— Илья! Я тебе по гроб… Ты просил Государя об Уле и Рике — вписать их в Бархатную книгу. Это возможно, надо только выбрать момент, чтоб поднести Государю бумагу. У меня есть связи во дворце…

— Осталось найти повод для визита, — перебил я.

— Легче легкого! — просиял он. — У Сашки сегодня день рождения. Я послал цветы, ты можешь поздравить лично.

— Сворачиваемся! — Я сказал это слишком поспешно, но он, к счастью, не заметил.

Быстро собраться не получилось. Следовало найти экипажи для всей компании, а они были нарасхват, вежливость требовала подвезти домой не только Николая с Лизой, но и титулярного советника с дочкой. Я сдерживался изо всех сил. Ула бросала на меня встревоженные взгляды и хмурилась. Оказавшись дома, я приказал приготовить выходной костюм и побежал в ванную. Там встал под струю холодного душа, вымывая из тела не только пот, но и следы алкоголя. Еще по пути я решил, что подарю. Несколько ноутбуков с дисками, полных фильмами, я держал в запасе на всякий пожарный. Во-первых, для замены неисправных; во-вторых, для подношений влиятельным лицам, буде такое понадобится. Все ноуты были проверены и снабжены инструкциями. Я выбрал коробку попригляднее и велел подавать пролетку. В гостиной мне встретилась Ула.

— Ты куда? — спросила недовольно.

— Срочное дело!

— А это зачем? — Она указала на ноут.

— Много знать будешь, скоро состаришься! — Я чмокнул кузину в щечку и побежал к выходу.

Я не поехал к Александре сразу. Для начала меня отвезли на вокзал, где в единственной работающей лавчонке упаковали коробку в цветную бумагу и перевязали бантиком. Я достал бумажник, но приказчик — пожилой, седой вей, покачал головой:

— Для вас, господин Князев, бесплатно!

— Вы знаете меня? — удивился я.

— Весь Петроград знает. Ваши компаньоны — выжиги, за копейку удавятся, вы же приказали пускать стариков за гривенник. Если б я платил рубль, то стольких фильмов не увидел бы! Вы и на приюты жертвуете…

— Где мне купить цветы? — спросил я, прерывая славословия.

— Поездов больше не будет, цветочницы ушли. Разве в ресторанах поискать.

Я вздохнул. По ресторанам ездить совершенно не хотелось.

— Послушайте, господин Князев, — сказал лавочник. — Это подарок? — Он указал на коробку.

Я кивнул.

— С таким подарком вы хлопочете о цветах? Цветы ей всякий поднесет, а вот домашнее кино… Если вас не расцелуют, не видать мне больше фильмов! Поверьте старику…

* * *

Чем ближе подъезжал я к дому Александры, тем больше хмурился. Запал, владевший мной, угас, оставив едкие сомнения. С чего я решил, что она обрадуется? Нас разделяет слишком многое. Она аристократка, причем настоящая, а я байстрюк, разбогатевший по счастливой случайности. Даже Николай ее боится, а тут плебей с ноутом… Подарком ее не купишь, она гордая. Выставят меня, как пить дать выставят, в лучшем случае снисходительно потерпят.

«Ну и пусть! — сказал я себе. — По крайней мере, буду чист перед князем. Он просил — я попытался!»

Дверь мне открыл лакей во фраке и с галстуком-бабочкой под стоячим воротничком.

— К Александре Андреевне! — сказал я.

Он бросил взгляд на коробку у меня под мышкой и отступил в сторону. В прихожей мне стало плохо. Комната была завалена цветами: корзины, огромные букеты в вазах и ведерках: завернутые в цветную бумагу, перевязанные цветными ленточками… От обилия красок рябило в глазах, от густых ароматов кружило голову.

«У нее наверняка местный бомонд, — подумалось мне, — а тут ты со своей коробкой… Ничего! — решил я. — Поздравлю, вручу и откланяюсь. Не убьют!»

— Как прикажете доложить? — спросил лакей.

— Илья Степанович Князев.

Он поклонился и стал подниматься по лестнице.

«Если пригласит за стол — откажусь! — определился я. — Бедный родственник на дальнем конце… На фиг нужно!»

Чтоб убить время, я стал рассматривать цветы. До сих пор у меня не было времени познакомиться с местной флорой. В букетах преобладали пышные соцветья местных орхидей, но встречались и земные розы, наверняка занесенные сюда моим предшественником. Букеты с розами были небольшими, но зато богато увязанными, из чего я сделал вывод, что эти цветы здесь дороги.

— Илья Степанович?

Я обернулся. Она стояла на лестнице и смотрела на меня. Большущие глаза, волосы, уложенные в прихотливую прическу, сама тоненькая… На мгновение я онемел. Сердце бухнуло в грудину, задумалось и бухнуло снова. Она стояла в ожидании ответа, а я не мог вымолвить слова.

— Чем обязана? — спросила она уже с ноткой раздражения.

— Извините! — забормотал я, чувствуя, что краснею. — Вот! — Я протянул ей коробку. — У вас сегодня день рождения, я подумал… Поздравляю!

— Что это? — заинтересовалась она, подходя.

— Ноутбук с фильмами.

— Я не могу принять! — Она спрятала руки за спину. — Это безумно дорого!

— Только не для меня!

— Все равно. Такие подарки не дарят случайным знакомым.

— Вы для меня не случайная!

— А кто?

Я молчал.

— Кто же? — не отставала она.

— Мне встать на колени? — спросил я, закипая. — Смиренно умолять принять дар?!

— Господь с вами, Илья Степанович! — Она выхватила коробку. — Я ни о чем таком… Идемте! — Она взяла меня за руку. — Вы, наверное, голодны?

— Не стоит беспокоиться! У вас гости…

— Никого у меня нет! — сказала она сердито.

— А как же это? — Я указал на цветы.

— Принесли посыльные. Семейства Петрограда не первый год поздравляют меня подобным образом. Вы единственный, кто явился лично. Знаете, временами я ненавижу цветы…

Мы поднялись по лестнице и зашли в гостиную. Стол посреди комнаты был накрыт персон на двенадцать, но вкруг его никто не сидел, приборы лежали нетронутые. Только одна тарелка несла следы пиршества, рядом стоял опустошенный наполовину бокал. Что-что, а праздником в этом доме не пахло.

— Присаживайтесь! — сказала она и позвала: — Никодим!

Пока лакей хлопотал с закусками и наливал вино, она не выпускала из рук коробку, прижимая ее к груди.

— Хотите, включим прямо сейчас? — предложил я.

— Позже! — сказала она после минутного колебания и положила ноутбук на комод.

— Там внутри подробная инструкция с рисунками. Младенец разберется.

— Можешь идти, Никодим! — сказала Александра слуге. — Поздно уже! Я сама приберу.

Лакей поклонился и вышел.

— Угощайтесь, Илья Степанович!

Я взял бокал.

— Ваше здоровье!

Она отпила и поставила бокал. Все время, пока я ел, она смотрела на меня, подперев щечку кулачком. Я не мог понять этот взгляд, поэтому ковырялся в тарелке, не замечая, что там. Наконец с отвращением отодвинул блюдо.

— Невкусно? — огорчилась она.

— Я не голоден. Не рассчитывал, что меня угостят.

— Это отчего?

— Явился без приглашения.

— А я не рассчитывала, что вы явитесь, — вздохнула она. — Думала вас пригласить, но не решилась.

— Это отчего? — сказал я в тон.

— Ну… Вы теперь такой большой человек! Любимец царской семьи, вельможа в случае, капитан гвардии, набоб… В Петрограде только о вас и судачат! И чего только не говорят! Что вы не сегодня-завтра станете министром или получите чин камергера, что вы строите дворец за городом и заводите рысаков. Будто бы купили личный аэроплан. Знатные семейства мечтают выдать за вас дочерей, матери стараются разузнать, кто вам больше нравится — блондинки или брюнетки, чтоб угодить вашему вкусу.

— Издеваетесь? — предположил я.

Она покачала головой, но в глазах ее мелькнула подозрительная искорка.

— Что нас может связывать? — продолжила она. — Случайная встреча на границе? Вы мне понравились, не скрою, смею думать, что и я произвела на вас впечатление. Однако с той поры минуло много времени, а вы никак не выказали желания продолжить встречи. Что я должна была думать? Вдруг ни с того ни с сего вы являетесь, вручаете подарок немыслимой цены и делаете вид, что не рассчитывали на благодарность.

— Знаете, Александра Андреевна, — сказал я, вставая. — Я, наверное, пойду.

— Нет уж! — Она преградила мне дорогу. — Сначала объяснитесь!

— Что вы хотите услышать?

— Правду!

— Какую?

— Чистосердечную!

— Хотите, чтоб сказал: я люблю вас?

— А это так?

— Не знаю!

— Отчего?

— Это не просто объяснить.

— А вы попытайтесь!

— Зачем?

— Затем, что я хочу это знать!

— Хорошо! — сказал я со вздохом. Терять мне было нечего. — Слушайте! Год тому я встретил женщину. Мы полюбили друг друга и решили пожениться. Я был счастлив, вы даже не представляете как! Я думать не мог, что мы когда-либо расстанемся! Случилось так, что она умерла. Я думал, что сойду с ума, я не хотел жить! Были мысли о самоубийстве, но Господь отвел меня от пропасти. Я остался жив, но решил, что не полюблю более никого и никогда. Потому что это очень больно — терять любимого человека. Вы не можете представить, как больно! Видеть любимую во сне, стремиться к ней и осознавать наутро, что ее нет и никогда больше не будет. Она перестала сниться мне совсем недавно. Я обрадовался, но тут встреча с вами… Вы мне не просто понравились. Это был удар! С тех пор я никак не оправлюсь. У меня дрожат руки, когда я вижу вас! Это пугает меня. Я боюсь, что все повторится, только иначе: я признаюсь, а вы посмеетесь надо мной. Я убеждал себя, говорил: у нее есть жених, что ей до тебя? Я избегал встреч с вами, но не помогало. Не было дня, чтоб я не думал о вас, не было ночи, чтоб вы мне не снились! Но все равно я не пришел бы, если б не узнал: ваш жених вас не любит! У него есть другая женщина, и он мечтает на ней жениться!

— Он сказал это сам?

— Да! Ты не знала?

— Мне говорили, но я старалась не верить сплетням. Ты видел эту женщину?

— Да.

— Она красивая?

— Она не стоит твоего мизинца!

— Это дежурный комплимент?

— Это правда!

— Вот как! — Она опустила глаза. — Что еще говорил Николай?

— Просил скомпрометировать тебя, чтоб у него был повод расторгнуть помолвку.

— И ты согласился?

— Отказался. Но, если честно, я об этом мечтаю!

Она встала на цыпочки и заглянула мне в глаза. Я не отводил взгляда, она смотрела в упор. Это длилось бесконечно долго — так мне показалось. Она первая опустила глаза.

— Что ж! — сказала со вздохом. — Компрометируй!

Я замер недоуменно.

— Чего ты ждешь?

Я положил руки на дрогнувшие плечики. Она закрыла глаза. Теплая губка, попав мне в рот, испуганно вздрогнула и обмякла. Я обнял ее крепче, она не воспротивилась. Наоборот, прижалась теснее. В голове у меня зашумело, и я стал жадно целовать ее глаза, губы, шею… Затем подхватил на руки.

— Спальня там! — указала она рукой.

Я отнес ее в нужном направлении. Две трети спальни занимала огромная кровать под балдахином. Я усадил ее на покрывало и стал расстегивать пуговички на платье. Пальцы не подчинялись.

— У тебя действительно дрожат руки! — сказала она, отстраняясь. — Я сама. Отвернись!

Когда я, стащив с себя непослушную одежду, обернулся, Александры не было — только платье валялось на стуле. Сама хозяйка спряталась в недрах спального чудища. Я нырнул в пуховое царство и нашел ее. Она лежала, свернувшись, как еж, спиной ко мне. Я попытался ежика расправить, но он не поддался. Я оставил попытки и вытянулся рядом. Она лежала рядом, тихо дыша.

— Тебе не страшно здесь? — спросил я.

— Что? — Она выглянула из-под одеяла.

— В этой кровати заблудиться можно!

— Я ее не покупала! — сказала она сердито. — Осталась от родителей.

— Кровать делали для казарм. Здесь взвод разместится.

— Ну да! — не согласилась она.

— Взвод! — подтвердил я. — Если правильно распределить места и уложить людей валетом.

— Как это, валетом?

— Вот так! — Я нырнул под одеяло и вытянулся головой к ее ногам. Теплая ножка оказалась рядом, я погладил ее, затем пощекотал ступню. Ножка дернулась, я получил пяткой в лоб и вылетел наружу.

— Бессовестный! — сказала она, с трудом сдерживая смех. — Я ужас как щекотки боюсь!

— Я тоже! — признался я, обнимая ее.

Тело ее снова напряглось.

— Саша! — сказал я. — Мне уйти?

— Почему? — обиделась она.

— Я не хочу тебя насиловать. Скомпрометировал — и ладно!

— Глупый! — Она скользнула мне под мышку. — Ты, наверное, думаешь: я легла с тобой из-за обиды? Ничуть! Я тебя хотела — с первой минуты! Мне стыдно признаться, но ты мне тоже снился. Приходил, брал меня, а я отдавалась. С радостью.

— Тогда почему сейчас?..

— Потому что я боюсь! Вдруг тебе не понравится — и ты больше не придешь. Я ничего не умею! Вейки учат дочек, как ублажать мужчин, у ари это не принято. Потому наши мужчины предпочитают веек. Если ты опять исчезнешь из моей жизни, мне будет горько.

— Ты хочешь сказать…

— У меня этого не было.

— Ты серьезно?

— Сразу видно, что ты чужак, — вздохнула она. — Внебрачные связи у нас не приветствуются. Перед свадьбой священник исповедует молодых и не станет венчать, если невеста обманывает жениха. К тому же мне было некогда: я училась. А как выучилась, стало ясно: мужчины умных женщин боятся. Даже ты!

— Неправда! — возразил я.

— Не спорь! Боятся! Глядеть глядят, а подойти не решаются.

— А как же Николай? Даже с ним?..

— Представь себе! Когда мы были маленькими, он попросил меня показать, что у меня есть. Я согласилась, если он покажет свое. Я росла любопытной девочкой. Мы разделись, посмотрели и даже потрогали. Тут зашла тетя Софья, после чего нас высекли, обоих. Вот и все.

Я захохотал.

— Бессовестный! — обиделась она. — Нашел над чем смеяться! Я даже целоваться не умею.

— Правда? — прошептал я, обнимая ее.

— Да! — сказала она капризно.

— Бедная моя девочка! — Я чмокнул ее за ушком. — Неужели здесь не целовали?

— Нет, — прошептала она.

— А здесь?

— Нет.

— Здесь?

— Нет…

Когда она задышала порывисто, я прижал ее к себе и стал гладить. Тело ее трепетало. Внезапно она открыла глаза.

— Ты что там делаешь? — шепнула тревожно.

— Ищу одну маленькую штучку.

Она хотела что-то спросить, но в этот миг штучка нашлась. Я погладил ее пальчиком, и штучка благодарно набухла.

— Развратник! — прошипела она, обнимая меня за шею.

«Еще какой!» — хотел сказать я, но не успел. Мне просто-напросто заткнули рот.

* * *

Саша проснулась от одиночества. Она пошарила рукой, разыскивая Илью, не нашла и открыла глаза. Затем села и осмотрелась. Ильи нигде не было, его одежда на стуле также отсутствовала.

«Ушел! — огорчилась она. — Даже не попрощавшись!»

Она хотела заплакать, но воспоминания о прошедшей ночи не позволили ей сделать этого. «Наверняка у него дела», — подумала она. Он не хотел ее будить и ушел тихо. Он заботливый и ласковый. Саша посмотрела на часы: начало восьмого. Рано он встает! Она собралась еще вздремнуть, но внезапно услышала шорох, донесшийся из-за неплотно закрытой двери. В гостиной кто-то был! Саша вскочила и, как была голенькая, побежала к двери.

Это был Илья, и занимался он странным делом. Присмотревшись, Саша поняла: заваривает чай. Водрузив чайник и чашку на поднос, он поднял его и направился в спальню. Саша метнулась к кровати, шмыгнула под одеяло и притворилась спящей.

— Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало, — сказал знакомый и такой родной голос, — что оно багровым цветом по листам затрепетало…

Саша открыла глаза и села.

— Вот! — Он водрузил поднос ей на колени. — Во Франции есть обычай: мужчины по утрам приносят возлюбленным в постель кофе с круассанами. Кофе у вас нет, но круассаны хорошие.

Саша потрогала пальчиком, рогалик в самом деле был теплым и хрустящим.

— Здесь за углом чудесная булочная, — сказал он, садясь. — Ешь!

— А ты? — спросила Саша.

— Я после.

— Так не годится! — сказала Саша и взяла круассан. — Кусай!

Он откусил кусочек, затем она. Отпив из чашки, она дала глотнуть ему и снова протянула круассан. Они по очереди откусывали, пока не съели все. Он отставил в сторону поднос, посмотрел на нее и улыбнулся.

— У тебя весь рот в крошках!

Она потянулась стряхнуть, но он не позволил. Нагнулся и собрал крошки языком. Она обняла его за шею и в свою очередь собрала его крошки. После чего они просто поцеловались.

— Мне надо уходить, — сказал он, отстраняясь. — Занятия на полигоне в восемь. Опоздаю.

— Я провожу! — сказала Саша, отбрасывая одеяло, и внезапно покраснела. — Отвернись!

Он послушно сел на пуфик спиной к ней и сидел так, пока Саша одевалась. Застегнув последнюю пуговку, Саша обернулась и увидела, что Илья внимательно разглядывает ее в зеркало — о нем она совершенно забыла. Она подошла и дала ему затрещину. Илья только хмыкнул.

— Знаешь, — сказал он, — я собирался привезти сюда колготки. Теперь раздумал. Чулки на поясе — это так красиво!

— Что такое колготки? — спросила она.

— Чулки, сшитые с трусиками в целое. Удобно надевать, но совсем не эротично.

— Привезешь мне! — сказала Саша. — Я хочу попробовать.

— Ни за что! — ответил он. — Особенно тебе.

Она попыталась дать ему вторую затрещину, но он не позволил. Перехватил руку, обнял, поцеловал.

— Убегаю! — шепнул на ушко.

— Когда придешь? — спросила она таким же шепотом.

— Поздно! — сказал он. — Ты не жди.

— Ладно! — согласилась она, а сама подумала: «Буду!»

У дверей она сняла с пальца обручальное кольцо и протянула ему:

— Отдай Николаю!

— Ты уверена? — спросил он, глядя ей в глаза.

Она кивнула.

— Ты не пожалеешь! — сказал он, зажимая кольцо в кулаке. — Клянусь!

— Иди уже! — вздохнула она.

…День пролетел незаметно. В институте Александра листала отчеты, но текст не запоминался. Перед глазами стояло его лицо, его глаза, она вспоминала прикосновения его рук и губ и, не замечая того, улыбалась.

— Что с тобой сегодня? — спросила ее соседка по кабинету, немолодая, грузная ари. — Ты прямо светишься!

— День светлый! — ответила Саша.

— Не ври! — погрозила пальцем соседка. — Я же вижу. А где твое обручальное кольцо? — вдруг заметила она.

Саша не ответила.

— Расторгла помолвку? — ахнула соседка и поспешно добавила: — Давно пора! Твой женишок и его вейка — сплошной скандал, весь Петроград гудит. Молодец, что прогнала! Только этому не радуются, — добавила она задумчиво и просветлела: — Все ясно: нашла другого! Кто он? Я его знаю?

— Не скажу! — сказала Саша и засмеялась.

Домой она не шла — летела. Она ожидала, что его еще не будет, но все равно огорчилась, застав только прислугу. Она поспешно отпустила ее, поужинала в одиночестве и наконец-то распаковала подарок. Читая инструкцию, которая в самом деле оказалась простой, она включила ноутбук, нашла в списке фильм «31 июня» и стала смотреть. Увлекшись, она забыла о времени и спохватилась, когда фильм кончился. Часы показывали девять, а его все не было.

«Вдруг он не придет? — подумала Саша. — Вдруг все это: ласковые слова, поцелуи, клятвы — обман и он просто выполнил поручение Николая?»

Она вызвала из памяти его лицо, стараясь по запечатлевшимся моментам определить, был ли он искренен, и пришла к выводу, что был. Ей хотелось в это верить. Воспоминания были приятными, она погрузилась в них и опомнилась, когда внизу хлопнула дверь.

Это был он. В перепачканной одежде, встрепанный и с сумкой в руках.

— Не подходи! — закричал Илья, увидев летящую к нему Сашу. — Я грязный, потный, болотом пропах.

Она не послушалась и чмокнула его в грязную щеку — не могла не чмокнуть.

— Ванна у тебя есть? — спросил он, отстраняясь.

— Конечно! — засмеялась она и взяла его за руку. — Идем!

Пока она включала воду и наполняла ванну, он вытащил из сумки чистую одежду и белье, развесил по крючкам и стал раздеваться. Саша наблюдала, отступив в уголок. Она боялась, что он попросит ее выйти, но он не стал. Бросив грязную одежду прямо на кафельный пол, он залез в ванну и стал шумно плескаться. Затем взял ее рукавичку-мочалку, густо намылил и стал тереть тело. Саша подошла ближе.

— Потрешь спину? — спросил он, протягивая рукавичку.

Она молча взяла ее. Илья повернулся к ней спиной, и Саша стала усердно тереть. Он удовлетворенно покряхтывал, Саше было приятно, и она увлеклась.

— Дырку протрешь! — остановил он ее.

Саша покраснела и отдала рукавичку. Он окунулся с головой, фыркнул и выбрался из ванны. Взял полотенце и стал растирать тело. Саша смотрела, приоткрыв рот. Какой он большой, сильный и красивый!

«Это мой мужчина! — подумала она с гордостью. — Он принадлежит мне! Этой ночью он целовал и гладил меня, говорил мне ласковые слова и любил меня. Мне было хорошо. Я люблю его!»

Он заметил ее взгляд и подмигнул. Саша покраснела.

— Знаешь, — сказал он, — когда ты терла мне спину, мне хотелось затащить тебя в ванну!

— Отчего же не затащил? — спросила она.

— Боялся: тебе не понравится!

— Мне бы понравилось! — возразила она.

— В следующий раз! — засмеялся он.

— Ты же, наверное, голодный! — спохватилась Саша.

— Я быка съел бы! — согласился он. — А после и тебя на десерт.

— Почему на десерт? — спросила она.

— Потому что ты сладенькая!

Она шлепнула его по губам и повела кормить. В этот раз он ел много и охотно. Она смотрела, тая сердцем. Он заметил, заставил ее отхлебнуть из его бокала и съесть кусочек, подобно тому, как она заставляла его утром. Саша послушалась, заслужила поцелуй и вновь уселась напротив. Наконец он отодвинул тарелку и промокнул салфеткой губы.

— Ну? — сказал деловито. — Чем займемся?

Саша стыдливо потупилась. Он хлопнул себя по лбу:

— Надо научить тебя пользоваться ноутом!

— Не надо! — возразила Саша. — Я уже научилась. Ты был прав: инструкция простая и понятная.

— Кто составлял! — хмыкнул он. — Так чем?

— Ты говорил о десерте, — напомнила Саша.

Он смотрел недоуменно.

— Если хочешь меня чему-то учить, — сказала она, сердитая его непониманием, — то выбери другой предмет!

Он глазами спросил, правильно ли он понял, она подтвердила кивком. Он встал и как перышко снял ее со стула.

— Я буду прилежной ученицей! — пообещала Саша, прижимаясь к его груди.

— А я буду старательно учить! — сказал он, зарываясь лицом в ее волосы. — Ты даже не представляешь, с каким удовольствием!

12

Господин в светлой пиджачной паре и легкомысленном канотье вошел в кондитерскую и остановился у порога, окидывая взглядом зал. На него не обратили внимания: кондитерская была полна посетителей; дамы, барышни, а также сладкоежки мужского пола. Они жевали пирожные, запивая их чаем и морсом, болтали, обсуждали последние сплетни; никому не было дела до нового посетителя. Господин у порога не задержался. Высмотрев желаемое, он уверенно пересек зал и подошел к столику в углу. Молодая красивая женщина, пившая чай с пирожным, подняла на него взгляд и вздрогнула.

— Родион Савельевич?!

— Успокойтесь, Лиза! — сказал господин, присаживаясь. — Да, это я. Что из того?

— Я не ждала…

— Обстоятельства потребовали моего приезда, вот я и здесь.

— Но…

— Считаете это опасным? Ничуть! Я торговый представитель Союза и прибыл на судне для закупки зерна. Мы в состоянии войны, но торговля идет: нам нужно их зерно, а им — наше золото. Документы безупречны, а в лицо меня не знают: портреты наркомов не печатают в газетах.

— Что в Союзе?

— Все то же — эпидемия. Несмотря на принимаемые меры, остановить не удается. В Союзе — голод, холод, а в этих условиях риккетсия Словачека размножается активно. Число умирающих перевалило за тысячу в день.

Лиза подавленно молчала.

— Знаете, что обидно? — продолжил нарком. — Болезнь легко победить. Тетрациклин или другой антибиотик… Только мы не умеем их производить, а Россия не продает лекарства даже за золото. Здесь обрадуются, прослышав об эпидемии. Нам нужны антибиотики!

— Родион Савельевич! — заспешила Лиза. — Я сделала все, что велели! Познакомилась, вошла в контакт…

— Впечатления?

— Красив, умен, порядочен, отзывчив — приютил и содержит дальних родственников. Богат, но не жаден. Равнодушен к карьере и своему статусу ари. Выпить может, но не стремится.

— Женщины?

— В настоящее время — роман с Александрой Андреевной Добужинской, бывшей невестой Николая. Большое, взаимное чувство.

— Уверены?

— Сведения от Улы, кузины Князева. Мы с ней подружились. Ула неравнодушна к Князеву, ревнует.

— Добужинская, Добужинская… — проговорил нарком. — Та самая, из ИСА?

— Да.

— А вы говорите: равнодушен к ари!

— Добужинская очень красива.

— Тем не менее жениха у нее вы отбили! — хмыкнул нарком. — Что ж нам делать, Елизавета Трофимовна?

— Поговорить с Князевым. Он добрый человек.

— Этот добрый застрелил пятерых пограничников — и глазом не моргнул! — вздохнул нарком. — А теперь подумайте: у него есть все! Богатство, положение в обществе, счастливая любовь. Зачем ему голодная страна, где свирепствует тиф? Вы вот согласны вернуться?

— Я беременна! — сказала Лиза, бледнея.

— Не пугайтесь! — успокоил нарком. — Вы замечательно справились с заданием и нужны здесь. На вас у меня большие виды. Это, — он положил на стол тяжелый пакет, — на расходы. Насколько понимаю, князь, женившись на вейке, потерял право на субсидию от государства?

Лиза кивнула и торопливо спрятала пакет в сумочку.

— С Князевым мы поступим так, — сказал нарком. — Не в наших силах забрать у него положение и богатство, а вот любовь…

— Зачем?

— В горе человек особенно внушаем. Используйте влюбленную кузину. Не мне учить вас женскому коварству. Действуйте! Я должен знать о каждом вашем шаге. Звоните! — Нарком положил на стол визитную карточку.

— Тимофей Корнеев? — удивилась Лиза, глянув.

— Под своим именем в Петрограде мне опасно, — улыбнулся нарком. — В лицо не знают, а вот имя на слуху. Зубова за дурака держать не следует. До связи, Елизавета Трофимовна!

Нарком встал и вышел. Лиза проводила его долгим взглядом и засобиралась. Пирожное доедать она не стала — расхотелось.

* * *

Ула поднялась по лестнице и позвонила. Лиза открыла почти сразу. Ула шагнула в прихожую и всхлипнула.

— Что ты! — Лиза обняла ее.

— Не могу! — выкрикнула Ула. — Он ночует у нее! Домой заглядывает только за вещами! Пробовала упрекать — смеется. «Тебе что за дело, сестренка? — передразнила Ула. — Я большой мальчик!»

— Идем! — Лиза обняла ее за плечи и повела в гостиную. Там усадила за стол и захлопотала, разливая чай. Придвинула гостье блюдо с пирожными.

— Не хочу! — сказала Ула, отодвигая блюдо.

— А я съем! — сказала Лиза и взяла пирожное.

— В горло не лезет! — смутилась Ула. — Хотя люблю. В станице пирожных не было.

— Я впервые попробовала в двадцать два, — сказала Лиза. — Там, где я росла, пирожные не пекут.

Ула посмотрела удивленно, Лиза подтвердила кивком.

— Хочешь, расскажу, как я заполучила Николая?

Ула вздохнула.

— Я приехала в Петроград с пятью рублями в сумочке. Бедная вейка, сирота… В наследство от родителей досталась швейная машинка, стала обшивать дам. Портниха я хорошая, появились заказчицы-ари. С тех, кто хочет следовать моде, но считает каждый рубль, я брала не дорого. За готовыми заказами дамы приезжают с мужчинами: кто с мужем, кто с любовником, кто с братом или матерью. Женщинам нужно, чтоб оценили наряд, к тому же мужчины платят. Николай был с матерью. Я как увидела его, так и обмерла. Офицер, красавец…

Ула смотрела, широко открыв глаза.

— Он меня даже не заметил. Кто я? Портниха… Я спать перестала от тоски. Не могла без него! Стала наводить справки. Это не трудно: дамы на примерках любят поболтать. Узнала, кто он, где живет, а также то, что помолвлен. Что делать? Придумала. Сшила себе платье — такое, чтоб все прелести наружу. Наняла детектива — разузнать, где и когда он бывает. Много детективу заплатила, но не зря. Сообщил: у летчиков пирушка в ресторане. Два часа под дверями ждала. В шаль завернулась и по улице ходила: в таком платье полиция за проститутку приняла бы. Смотрю: выходят! Я шаль — в сумочку, сама — к ним. Ну, мужчины пьяные, сразу приметили. Молодая, все прелести напоказ. Стали приставать, а Николай молчит. Я в ответ: «Если с кем и пойду — то только с ним!» — и на него показываю. Все засмеялись, стали его поздравлять, а ему отступить невозможно — стыдно! Подозвала извозчика, я его заранее наняла, сели. Приезжаем к нему, а у меня с собой корзинка с шампанским и конфеты. Он изумился: вот так сюрприз! Поднимаемся, он открывает вино, а я улучила момент — и сонного порошку ему в бокал! Стал он глаза закрывать, отвела в спальню. Раздела, уложила. Он уснул, я достала ножницы и остригла ему ногти…

Ула сдержала готовое вырваться восклицание.

— Со знахаркой заранее договорилась: она обещала впустить меня даже ночью. Впустила. Сделали приворот, и я — обратно. Приворот — под подушку, сама разделась — и к нему. Как я целовала и обнимала его сонного! Думаю, не выйдет с приворотом, прогонит, так хоть сейчас налюблюсь!.. — Лиза смахнула слезинку с ресницы. — Под утро все же задремала. Проснулась — он меня целует! Жадно так! Потом рубашку задрал… Когда все кончилось, сел и на меня смотрит, глаза большие. «Господи! — говорит. — Я думал — ты шлюха!» Кровь из меня вытекла, он и понял. «Я не шлюха, — отвечаю, — я просто тебя люблю. Согласна жить с тобой на любых условиях! Хоть горничной, хоть кухаркой, хоть той и другой разом!» Он помолчал и говорит: «Лучше душечкой…» Остальное ты знаешь. Чем больше с ним живу, тем больше люблю. Он замечательный человек. Я не рассчитывала стать женой, он сам предложил, когда забеременела. «Не хочу, чтоб сын рос байстрюком!» — сказал. Каждый день говорит, как меня любит…

Лиза достала папиросу и чиркнула спичкой.

— Не проболтайся Николаю! — предупредила подругу. — Ему не нравится, что я курю, да и ребенку вредно. Я редко себе позволяю, раньше много курила. Там, где я росла, женщины курят: помогает, когда пусто в желудке… — Лиза вздохнула. — Илья — добрый и порядочный человек, за такого стоит побороться.

— На него приворот не действует! Я пробовала! — сказала Ула. — Он… — Ула запнулась.

— Из Старого Света?

— Откуда знаешь? — удивилась Ула. — Это тайна.

— Я жена офицера, — поспешила Лиза, досадуя, что проговорилась. — У Николая от меня нет секретов.

— У меня не получится, как у тебя, — сказала Ула. — Полезу к нему в кровать, прогонит! Еще посмеется… Он Александру любит.

— Сделай так, чтоб она его выгнала.

— Разве это возможно?

— Все возможно. Ты моя подруга, я не могу видеть, как ты мучаешься. Тебе нужно решиться. Она не смеет быть с ним! Мало того, что ари забрали нашу страну, так и мужчин наших уводят! Он не к ним шел, а к нам! Для него не существует разницы: вей ты или ари. Он тебя в высший свет вывел, ни один аристократ на такое не решился, даже мой Николай, а он даже не задумался. Ари поняли, что он к веям клонится, и подсунули эту.

— Она красивая! — сказала Ула.

— Расистка! В ИСА служит… Николай не зря ее бросил.

— Зато Илья подобрал! — вздохнула Ула.

— Его обманули. Узнал бы тебя ближе, никогда не глянул бы в ее сторону!

— Она его любит и никогда не отдаст!

— Ты рассуждаешь, как вейка. Ари не умеют любить, тем более расисты. Для них чистота крови главнее. Мы вот что сделаем…

Ула слушала, замерев.

— Где мне взять документ? — спросила, когда Лиза умолкла.

— Я помогу. Остальное — сама. Ты согласна?

— Да! — сказала Ула.

* * *

Толпа валила по проспекту, заполонив его от тротуара до тротуара. Прохожие жались к домам, с опаской наблюдая за людьми в рабочей одежде, непривычными в таком количестве в центре Петрограда. Над толпой возвышались транспаранты: «Свободу и равенство Новой России!», «Нет — привилегиям ари!», «Мы тоже люди!». Буквы на транспарантах, как заметила Саша, были аккуратно написаны на красной материи, шесты, на которых их несли, были ровные и гладкие. Только один плакат «Мои дети хотят есть!» был исполнен вкривь и вкось неровными буквами, и нес его рабочий с усталым лицом.

«Опять демонстрация! — подумала Саша. — Третья в этом месяце».

Она глянула вдаль. В конце улицы цепь казаков преграждала демонстрантам путь. Казаки стояли спокойно, наблюдая за приближающейся толпой.

«Сейчас будут разгонять! — поняла Саша. — Надо уходить!»

Она двинулась прочь, как из толпы выскочил рабочий с самодельным плакатом.

— Вот она, ари! — закричал, указывая на Сашу. — Сытая, в кружевах! Ей сто рублей в месяц платят только за то, что она живет, а я за тридцать горбачусь! Дети голодные, жена от чахотки умирает! Бей ее!

Саша отшатнулась. Из толпы вылетел высокий рабочий в синей спецовке, схватил скандалиста за шиворот и толкнул обратно. Тот выронил плакат и затерялся в рядах.

— Простите, сударыня! — сказал рабочий. — У него и в самом деле беда: пятеро детей, жена больная, денег на лечение нет. Не в себе человек.

— Я дам денег! — Саша полезла в сумочку.

— Не нужно! — остановил ее рабочий. — Сами поможем. Не думайте о нас плохо! Мы не против ари, мы за равенство. Вот! — Он достал из кармана брошюру и сунул ее Саше. Затем повернулся и исчез в толпе.

— Видали! — раздалось над ухом. Саша повернулась. Тучный господин стоял рядом, лицо его кривилось. — Они уже бьют наших женщин! Дикари! Где б они были, если б не мы! В землянках жили да очхи пятки лизали? Книжки раздают! — Ари выхватил из рук Саши брошюру. — «За что мы боремся», — прочел название. — Обезьяны, а туда же! — Господин швырнул брошюру на тротуар и стал топтать ее ногами.

Саша повернулась и пошла прочь. Зубов рассказал ей как-то: демонстрации в столице организуют богатые веи.

— Зачем им? — удивилась Саша.

— Когда есть деньги, хочется власти, — пояснил Зубов.

Похоже, что жандарм прав. Купить материи для транспарантов, шесты, нанять художника, чтоб написал текст, издать книжку — все стоит денег. За тридцать рублей не управишься. А вот напавший на нее вей плакат сделал сам. Господи, как она испугалась!

Дверь ей открыл мажордом.

«Ему тоже равные права? — подумала Саша, глядя в лицо слуги. — Пусть только заикнется — рассчитаю!»

Однако мажордом ничего не потребовал, только поклонился.

— Илья Степанович не звонил? — спросила Саша.

— Никак нет! Как уехал на аэродром, так не давал знать.

Саша хмыкнула и пошла к себе.

«Зачем ему в авиаторы? — подумала сердито. — Неужели и вправду покупает аэроплан? Куда ему летать?»

Время, потраченное им на обучение, они могли бы провести вместе. И без того мало видятся. Он возвращается поздно, когда она вся истомится ожиданием, а по воскресеньям с рассветом отправляется на аэродром. Сдружился с ее бывшим женихом, кто бы мог подумать! Николай, конечно же, человек порядочный, двоюродный брат как-никак, но женился на вейке! Если б она знала тогда! Кольцо бы он не получил! Нет, вернула бы, конечно, но не сразу. Пусть бы помучился! «Слуг Илья тоже распустил!» — растравляла себя Саша. Как-то Саша, придя домой, застала неприятную сцену. Илья, мажордом и горничная, как равные, пили чай на кухне, о чем-то мило беседуя. Илья рассказывал, а слуги смеялись. Саша остановилась на пороге и закусила губу, не зная, как реагировать на непотребство. Мажордом заметил ее и умолк. Илья оглянулся и расплылся в улыбке.

— Солнышко наше пожаловало! — воскликнул, вскакивая. — Заждались тебя! Как дела? Устала?

Саша забыла об обидах и побежала к нему, цокая каблуками по плиткам пола. Он обнял, прижал к себе и зарылся лицом в ее волосы. Она млела, слушая, как бьется его сердце. Слуг они не стеснялись. И без того знают, от них не скроешься…

«Придет, я ему все выскажу! — решила Саша. — Нет, лучше ничего не скажу. Он подбежит целоваться, а я стану столбом — даже рук не подыму. Вот!»

Думая так, Саша прекрасно понимала: ничего не будет. Не он побежит к ней, а она к нему. Обнимет, прижмется, а он будет гладить ее волосы и шептать ласковые слова…

Он сдержал слово: затащил ее в ванну. Саша наполняла ее, он подошел сзади и мгновенно стащил с нее халат. Она не успела опомниться, как он подхватил ее на руки и бережно опустил в воду. После чего стал мыть, гладя руками и ласково приговаривая. Сашу окатило воспоминанием: она, кроха, сидит в ванночке, мать бережно омывает ее тельце и что-то радостно говорит, рядом стоит отец с простынкой в руках и улыбается в пышные усы. Ей неизъяснимо приятно, она радостно смеется и шлепает ручкой по воде… Мать не доверяла няньке купать единственную дочь — всегда делала это сама. Отец, если не был на службе, присоединялся; как догадалась Саша много позже, родителям это нравилось. И вот теперь чувство блаженства, испытанное в детстве, вернулось. Саша впала в оцепенение и закрыла глаза. Он почувствовал ее состояние, на мгновение замер, затем осторожно забрался ванну. Прижал ее к себе, она положила голову ему на грудь; они сидели так, пока не остыла вода.

Ранее Саша не понимала: чем заниматься с мужем дни напролет? Ночью — понятно, ну там завтрак, обед, ужин… А в промежутках, с чужим человеком? Это ведь тоска! Оказалось, невыразимо приятно. Вот он сидит за ноутбуком, стуча пальцами по клавиатуре, вдруг замирает, смешно морща лоб. Саша притаилась в кресле и не сводит с него глаз. Он делает вид, что не замечает ее, хотя Саша понимает: видит — и прекрасно, более того, ему приятно, что она здесь. Сейчас он вздохнет, закроет крышку ноутбука, и тогда можно будет подбежать и устроиться на коленях. Он станет гладить ее по спинке и шептать ласковые слова…

В жизнь ее пришло счастье, и Саша купалась в нем. Не хватало только одного: подтверждения, что это навсегда. Он почему-то не спешил с предложением, Саша не понимала почему. Он ее любит — это видно по всему, она ответила взаимностью, чего же более? Как все будет красиво! Белая карета, она — в белом платье, Илья — в парадном мундире капитана гвардии. Красивая пара — глаз не отвести! Цветы, запах горящих свечей и ладана в церкви, обручальные кольца, которыми они обменяются, скрепив данную друг другу клятву верности…

«Надо будет поговорить с ним! — подумала Саша. — Спросить прямо! Может, он стесняется? Я объясню, что совсем не против, более того, никак не дождусь…»

Размышления прервал мажордом. Он вошел и встал у порога.

— Вас спрашивает барышня! — доложил, кланяясь.

— Какая барышня? — удивилась Саша.

— Она не представилась. Молодая, прилично одетая вейка.

— Зови! — велела Саша, недоумевая.

На гостье, вошедшей в гостиную, была шляпка с вуалью. Она не поздоровалась. Саша нахмурилась, и гостья торопливо подняла вуаль.

«Это его кузина! — узнала Саша. — Та самая, что пыталась приворожить. Ее Ула зовут. Что ей нужно?»

Ула смотрела на нее враждебно.

— Что угодно? — спросила Саша, теряя терпение.

— Оставьте в покое моего жениха! — выпалила Ула.

— Какого жениха? — удивилась Саша.

— Илью!

— Он твой жених? — Саша задохнулась от негодования. Маленькая лгунья! — Как ты смеешь?

— Смею! — Ула выхватила из сумки бумагу. — Читайте!

Саша подлетела и схватила лист. Это было свидетельство от акушера, подтверждавшее, что «девица Тертышкина Ульяна Ивановна пребывает в состоянии беременности сроком в 12 недель». Свидетельство было подтверждено подписью и печатью врача. Саше приходилось их видеть, документ был, несомненно, подлинный. Она почувствовала, как сердце сжалось, но усилием воли заставила себя собраться. Это еще ничего не значило!

— Откуда мне знать, от кого ты беременна! — прошипела Саша, не выпуская лист из рук.

Ула полезла в сумочку и достала еще одну бумагу. Та была свернута в трубочку и украшена восковой печатью на шнурке. Ула развернула свиток и поднесла Саше для лучшего обзора. Свидетельство из императорской канцелярии подтверждало факт внесения в Бархатную книгу «Тертышкина Иллирика Ивановича и его единокровной сестры Ульяны Ивановны». Таких бумаг Саша видела сотни, оформлена по всем правилам. Это было невероятно!

— Вы ведь служите в ИСА, — сказала Ула, наслаждаясь произведенным впечатлением. — Вы много видели ари с такими ушами? — Она повернула головку вправо и влево, демонстрируя острые ушки. — Тем не менее я теперь такая, как и вы!

— Как?.. — спросила Саша севшим голосом.

— Илья похлопотал, Государь подписал… Не сразу. Помог Николай, ваш бывший жених. Ему не терпелось жениться на Лизе, он попросил Илью уговорить вас расторгнуть помолвку. Илья и уговорил. Только он увлекся…

— Этого не может быть! — воскликнула Саша.

— Может! — возразила Ула. — Потому я здесь. Илья сделал меня ари, чтоб жениться. Наших детей внесут в Бархатную книгу! Не мешайте нам! Это мой жених! Он пришел к веям, а не к ари! Он любит меня! Найдите себе чистокровного, из ваших, а Илью верните! Он…

Саша более не слушала. Обида, гнев и отчаяние затопили ее, не оставив даже грана рассудка. Как он мог поступить так низко? Как посмел? Он все лгал! Его признания, клятвы, ласковые слова — все обман! Низкий и подлый человек! Кого она полюбила? Кому раскрыла сердце и душу? Да он…

Когда Саша очнулась, Улы в гостиной уже не было. Только свидетельство, зажатое в руке Саши, подтверждало, что ей не привиделось. Саша бросила бумагу на пол и опустилась на стул. Господи! Может, это все неправда?

«Правда! Правда! — возразил внутренний голос. — Ты разве не замечала его любви к веям? А для чего он выводил кузину в свет? Не для того ли, чтоб подготовить общество к женитьбе! Или это первый случай, когда вейка отбила мужчину у женщины-ари?»

«А я? — спросила Саша. — Я была для чего?»

«Ты же сладенькая! — просветил внутренний голос. — Отчего б ему не провести время приятно? Он тебе сделал предложение или хотя бы намекнул? Разорвав помолвку, ты потеряла многое: не только жениха, но и субсидию от казны, его это обеспокоило? Он хотя бы посочувствовал? Тебе придется уволить мажордома — содержать его теперь не на что. Останутся горничная и приходящая кухарка, как у мелких чиновников. Расходы придется сократить, в частности, отказаться от конных прогулок. С появлением Ильи ты их забросила, так что свыкнешься. Но это далеко не все, о чем предстоит забыть…»

Александра не помнила, сколько времени она просидела так. Ее привел в чувство звук хлопнувшей внизу двери. Затем послышался голос — такой знакомый и родной. Еще час назад Саша полетела бы на этот голос, не помня себя от радости. Теперь же только встала и подняла бумагу с пола. Он вбежал в гостиную и пошел к ней, раскинув руки, но она не пошевелилась. От неожиданности он замер.

— Вот! — Саша протянула ему свидетельство.

Он взял, пробежал глазами.

— Ерунда какая-то! — сказал, бросая бумагу на стол. — Ула беременна? У нее никого нет, я бы знал! Фальшивка!

— Свидетельство о зачислении ее в Бархатную книгу тоже фальшивка?

— Это я похлопотал. Кузены стеснялись жить за мой счет, теперь получат субсидию от казны. Они ее заслужили, отец их заслужил. Точно так же, как дети ари.

— Их внесли в книгу с нарушением закона!

— Законы для того и существуют, чтоб их нарушать. Особенно такие.

Сашу покоробило пренебрежение, звучавшее в его голосе. Институт, в котором она служила, создали, чтоб закон исполнялся. Он насмехался над ее делом!

— Николай помог тебе с Бархатной книгой? — продолжила, собравшись.

— Да.

— Платой за услугу было расторжение нашей помолвки?

— Он сам это предложил, я не просил.

— Ты! — сказала Саша. — Ты…

Если б он возмутился, стал все отрицать или ругаться, она бы поверила. Но он легко и небрежно подтвердил сказанное Улой. Он даже не смутился.

— Ты низкий и бесчестный человек! — закричала Саша. — Обманщик и подлец!

— Да что с тобой? — удивился Илья. — Кто и чего тебе наплел? Успокойся! — Он шагнул ближе, пытаясь ее обнять, но Саша оттолкнула его руки.

— Не смей трогать меня! Я думала, ты ари! Тебя приняли в высшем обществе, перед тобой открыли двери, а ты притащил с собой вейку. Я забыла честь и стыд, став твоей любовницей, а тебя потянуло обратно к свиньям. Негодяй! Плебей!

В следующий миг Саша поняла, что переборщила. Ей надо было высказать, что накопилось в сердце, и не жалеть упреков, но слова подобрать другие. Она увидела, как побелело и застыло его лицо, а глаза стали бешеными. Саша отшатнулась, но он не ударил, даже не поднял руки.

— Вы правы, Александра Андреевна, — сказал хрипло, — я плебей. Я родился от неизвестного отца, а мать бросила меня младенцем. Меня растил дед, нам бывало холодно и голодно. У меня никогда не было слуг, а государство не платило денег за происхождение. Я воевал, работал, случалось горькое и обидное, но никто и никогда не разговаривал со мной в таком тоне. Страна, где я родился, большая и неустроенная, в ней много несправедливого, однако людей по форме ушей в ней не делят. Я к этому не привык, потому не делал такого различия здесь. Я не предполагал, что для женщины, которую я полюбил, это важно. Я ошибся: чужаку не следует надеяться на понимание и тем более на любовь. Прощайте! — Он повернулся и пошел прочь.

«Отправляйся в свое болото!» — хотела крикнуть Саша, но не крикнула, не смогла…

Илья, выскочив на улицу, пошел по тротуару, ничего не видя и не слыша. Преграда, появившаяся на пути, вернула его в реальность. Он остановился. Перед ним стоял человек в светлом костюме и легкомысленном канотье. Лицо незнакомца, заступившего ему дорогу, было строгим и укоризненным.

— Илья Степанович Князев? — спросил он голосом учителя.

— Я! — сказал Илья, недоумевая.

— Позвольте представиться! Родион Савельевич Семенихин, нарком государственной безопасности Союза Свободных Племен.

Илья посмотрел по сторонам. Это был Петроград, он стоял на проспекте столицы Новой России, в то же время собеседник не врал. Ни лицо его, ни голос не позволяли усомниться в сказанном.

— Что вам нужно? — спросил Илья.

— Лекарства! — сказал Семенихин. — Много лекарств! Пока вы тут развлекаете плутократов, у нас умирают дети…

13

— Нашли? — спросил Аслан Саламович.

Гость покачал головой.

— Сбежал?

— Такие, как Зотов, не бегут впопыхах. Продают ценное имущество, переводят счета за границу. У Зотова джип, квартира, счета — все на месте, а самого нет.

— Значит?..

— Убит.

— А если в заложниках?

— Кому он нужен?

— Много знает.

— Молчать Зотов не стал бы — слил бы информацию. Вокруг объекта посторонних не замечено, значит, не сливал. Мертв.

— Кто убил?

— Князев!

— Офисный планктон?

— Не совсем! — Гость положил на стол папку.

Аслан Саламович раскрыл. Читая страницы досье, хмурился и мрачнел.

— Да это…

— Волк! — подсказал гость.

— Зотов говорил: бомж!

— Зотов?.. — Посетитель презрительно скривился. — Прошел по верхам, глубже копнуть поленился. Лишь бы отчитаться.

— Не могу поверить! — Аслан Саламович отодвинул папку. — Невероятно!

— Вы много знаете прапоров, за чью голову объявлялась награда? Сто тысяч для Кавказа — огромные деньги.

— Что ж он уцелел?

— Амира, объявившего награду, убили через месяц — при участии Князева, к слову. Волк!

— Цену набиваешь, Ахмед?

— Хочешь дешевле, зови Зотова!

— Не кипятись! — Аслан Саламович застучал пальцами по столу. — Разобраться нужно — от этого дело зависит. Почему Князев не остался в армии? Таким, как он, там самое место.

— Не знаю. Может, нервы сдали.

Аслан Саламович покачал головой:

— Что-то здесь не так. С такой биографией стать офисным планктоном?! Любая охранная служба оторвала бы с руками!

Посетитель пожал плечами.

— Справишься с ним?

— Спецназ тренируют постоянно, в противном случае теряются рефлексы, реакция. Не думаю, что Князев тренировался. Тем не менее в одиночку не рискну.

— А с парнями?

— Они тренируются.

— Когда начнешь?

— Сегодня.

— Князев здесь?

— Третий день.

— Чем занимается?

— Лекарства закупает. Две фуры разгрузил, две в пути.

— Какие лекарства?

— Тетрациклин.

— Эпидемия… — Аслан Саламович встал и прошелся по кабинету. — Понимаешь?

Собеседник покачал головой.

— Я занимался лекарствами. Упаковка тетрациклина стоит рублей двадцать. Лекарство старое, производителей много, цена невысокая. А теперь представь: в стране — эпидемия, а ты единственный поставщик! Какой будет цена?

— Власти не позволят.

— А если выбора нет? Другого поставщика? Ты пожалеешь две тысячи, если будешь сдыхать? А если умирают дети, родители? Это не сто процентов рентабельности! Это тысяча! Можно и больше! Понял, Ахмед?

Посетитель кивнул.

— Князева брать немедленно, а также всех, кто знает о проходе! Соседи, друзья…

— Соседи не знают. Друзей у Князева нет.

— А этот… Кацман?

— Его трогать не надо: вони будет — не отмоемся. Сам будет молчать: жизнь научила.

— Нотариус?

— На подхвате у Князева. Позаботимся.

— Как сделаешь, дай знать. Я буду неподалеку.

— Хорошо! — Ахмед встал. — Только учти, по-мокрому не работаю! Не хочу сдохнуть в Белом Лебеде, как Салман.

— Ему не надо было перед камерами торчать! Строил из себя генерала, прыщ! Добился, что вся Россия возненавидела! Деньги делают тихо…

— Все равно! — сказал Ахмед. — Не буду.

— Десять процентов!

— Десять ты обещал Зотову. Предложи ему! Пятьдесят!

— За пятьдесят я армию найму.

— Которая тебя и продаст! Сорок!

— Двадцать, и ни процентом больше!

— За двадцать я тебя с Князевым познакомлю — и говори с ним сам!

— Я его куплю.

— Амир пытался. Никому не под силу приручить волка. Тридцать — только из уважения к тебе!

— Двадцать пять — из такого же уважения!

— Хорошо! — сказал Ахмед. — Но я в курсе операций.

— От тебя скроется! — хмыкнул хозяин кабинета. — Зачем так говоришь? Обижаешь! Давно друг друга знаем.

— Вот именно! — подтвердил Ахмед и вышел.

Аслан Саламович подошел к стене и вперил взгляд в картину, состоявшую из клякс и загогулин.

«Завтра же сниму! — решил с удовольствием. — Повешу джигита в бурке — и пусть они обоссутся!»

Он засмеялся, представив себе эту сцену.

* * *

Сергея ранили при отходе. Пуля чмокнула его в бок — туда, где у «броника» нет стальных пластин, прошила грудь и вышла за ключицей — стреляли снизу. Сергей сумел добежать до «зеленки», свалился уже там. Я стащил с него уже ненужный «броник», наскоро перевязал и взвалил на спину. За нами не гнались: «духи» занялись грузом. Ради него они и устроили засаду, и весьма удачно: прикрывавший колонну БТР сожгли сразу, а по грузовикам дали столько огня, что уцелели немногие. Выход оставался один: драпать со всех ног, что мы и сделали. Сереге не повезло…

Форы у нас было немного. «Духи» соберут трофеи, затем — погоня. Раз стреляли вслед, значит, заметили. Связи у нас не было — рацию разбило пулей, до ближайшего блокпоста — десять километров по прямой. По прямой — только по воздуху. Дорога на земле поднималась в горы, затем спускалась в ущелье, а после петляла по склонам, как след бычьей мочи на дороге. Будь Серега на ногах, мы б ушли — не впервой. Но он лежал у меня на плечах, а это ситуацию меняло. Радикально.

Свой «броник» я тоже бросил — тащить его было глупо, а вот боеприпасы забрал. Лишних патронов на войне не бывает. Вместе с Сергеем это тянуло под центнер — далеко не убежишь. К горе я все же успел. Пули ударили в каменный склон, когда я поднимался по тропе. Я не стал останавливаться — стреляли издалека. У кого-то из «духов» при виде «гяуров» сдали нервы. Под визг рикошетов я поднялся на гребень и здесь залег. «Духи» этого не заметили, или в зобу дыханье сперло — добыча так близко! — и повалили вверх. Я дал им добраться до середины склона. Во-первых, следовало отдышаться, во-вторых, «СВД» у меня не было. «Калаш» хорош в ближнем бою, на дальней дистанции от него толку мало. Первый из преследователей был метрах в ста, когда я нажал на спуск. Он сунулся рожей в камень, остальные залегли и открыли пальбу. Стрелять вверх им было неудобно, а я использовал одиночный огонь — так заметить стрелка труднее; пока они наугад пахали пулями гребень, я положил еще двоих. После чего меня вычислили и стали гвоздить. Меня осыпало каменной крошкой, она покарябала щеки и едва не выбила глаз, но дело было сделано: они застряли. Я отполз в сторону, выпустил навесом все гранаты из подствольника — больше для страху, чем в надежде попасть. Помогло. Они поняли, что враг жив, сдаваться не собирается, и прекратили огонь. Спустя минуту я выглянул из-за гребня: они спускались, волоча убитых и раненых.

Один я немедленно ушел бы, но Сергей связывал руки. Вернее, ноги — им досталось больше всего. Не приходилось сомневаться: пути отхода нам перекрыли. «Духи» прекрасно знали, куда мы идем, а также то, что мы без связи. В противном случае прилетела бы «вертушка». Оставалось ждать темноты.

Сергей очнулся к вечеру. Пользуясь передышкой, я его заново перевязал, предварительно вколов промедол, — он проспал три часа.

— Где мы? — спросил Сергей.

Я объяснил.

— Тропу перерезали?

Я не стал скрывать.

— «Вертушек» не будет, — подытожил он. — Песец. Уходи!

— Ага! — сказал я. — Счас!

— У меня голова кружится и знобит — крови много потерял. Все равно песец. Ты прорвешься. Оставь мне гранату, а еще лучше — ввинти запал для растяжки, сними чеку и сунь мне под спину. Они перевернут…

— Заткнись! — посоветовал я.

Он умолк и облизал губы. Я достал флягу и вылил ему в рот остатки воды: при потере крови очень хочется пить.

— Оставил бы себе! — укорил он, когда фляга опустела.

— Себе добуду! — успокоил я.

До темноты нас не тревожили, я знал почему. «Духи» за ночь отдохнут, мне же предстояла бессонная ночь. К утру я буду никакой, тогда они и атакуют. Подберутся ближе, врежут из РПГ — «духи» его обожают, — и бери тепленьких! Такого шанса давать я не собирался. Крыса, загнанная в угол, бросается на слона, а крыса — животное ночное…

Ждать было тяжело. Смертельно хотелось пить, а воду на горе искать бесполезно. В желудке подсасывало. У меня были галеты, но есть я не мог — во рту как наждачкой прошлись. Серега стонал даже в забытьи, подумав, я вколол ему последний промедол — хранить его не было смысла. Он затих. Я видел, как «духи» по обе стороны горы развели костры, сварили свой «доширак» и легли спать. Я выждал еще час, затем снял берцы и босиком двинулся вниз по склону. «Духов», отрезавших нам путь к блокпосту, было шестеро, если я, конечно, правильно посчитал. Многовато для одного, но часть их спала — это увеличивало шансы.

Автомат и разгрузку я оставил на гребне — чтоб даже соблазна не возникло. От выстрелов проснутся на другой стороне, ломанут через гребень, тогда быстрый и скорый песец. Скольких я подстрелю, прежде чем меня грохнут, значения не имело — Сергея прикончат в любом случае. Я этого не хотел. С собой я взял гранаты — на всякий пожарный, и «КаБар». Нож с кожаной рукоятью и черным от порошкового покрытия лезвием достался мне в трофей и скрывался от начальства во избежание реквизиции. Отцы-командиры любили подобные штучки. Перебьются! Колбаску и швейцарским складничком настругать можно, «КаБар» — оружие солдата. Колышек срубить или глотку перерезать — одинаково удобно. Морская пехота США до сих пор обожает.

Разумеется, «духи» поставили часовых. Первого я заметил у подножия горы, вернее, услышал. «Дух» сопел и чесался. Его не учили лежать в болоте без всякого движения, пока начальство толчется рядом и ждет, когда ты взвоешь. Я обошел его по дуге. Ступать было больно: камни впивались в босые ноги, резали их, но подобраться близко можно было только так. Подошва берцев почву не чувствует: скрипнет под ней камень или же, не дай бог, покатится… «Дух» меня все же почуял, но поздно. Он встрепенулся, но я ударил с тыла — оттуда опасности он не ждал. «КаБар» вошел ему в шею, как шило в подушечку, и перерубил позвонок. Я подхватил обмякшее тело, аккуратно опустил на камни и двинулся к стоянке.

Второй часовой ошивался там. Он не таился: сидел у погасшего костра, вставал, разминая ноги. До него от ближайших кустов было с десяток метров — много. Автомат болтался у «духа» за спиной — пока добегу, выстрелить не успеет, а вот крикнуть… Оставалось ждать, когда ему приспичит.

Ждать пришлось долго. Ночами в горах холодно, босые ноги застыли, а растереть их я не мог — услышит. Хуже всего, если б он пошел в другую сторону. Выбирая место, я исходил из простого принципа: бегут всегда к ближайшим кустикам. К счастью, так и вышло. Расстегивая ширинку, он направился ко мне, но облегчиться не успел. «КаБар» пробил его до рукояти — он даже не понял, что произошло. Бросив труп, я скользнул на стоянку. Четверо «духов» спали в ряд на расстеленном одеяле. На все ушло меньше минуты. Ладонь — на рот, удар — и рукоять содрогается от последнего сокращения сердца. Я резал их, как свиней, — дед успел научить, споро, одного за другим. Мне было плевать, как их зовут, есть ли у них жены, невесты, дети, родители. «Духи» пришли, чтоб забрать наши жизни, теперь я забирал жизни у них. У Сергея была мать, я обещал ей, что он вернется…

Он и вернулся — в цинковом гробу. До блокпоста я дотащил Сергея живым, умер он по пути в госпиталь. Я был в команде, сопровождавшей тело на родину. Мать Сергея не упрекнула меня. Если б она закричала, бросилась с кулаками, стало бы легче. Но она только плакала и гладила гроб…

По возвращении я узнал: за мою голову объявлена награда. Среди тех, кого я зарезал, оказался родной брат амира. Мне запретили выходить из расположения части, я просидел за забором до начала операции. Спецназ не любит, когда убивают его людей, операцию спланировали и провели. Амира, устроившего засаду, застрелили, а заодно — всех, кто оказался рядом. На предложение сдаться боевики ответили отказом — так сообщили в новостях. Как было на самом деле, народу знать не полагалось; он и не спрашивал. Через месяц истек мой контракт, продлевать его я не стал. В штабе на меня орали, но ребята поняли…

* * *

Проснувшись, я некоторое время лежал, глядя в потолок. Все было как наяву: хруст разрезаемой ножом плоти, рвущийся через ладонь крик и дрогнувший от сокращения сердца клинок. Старательно забытое прошлое вернулось, и на душе от этого было тягостно. Однако следовало вставать, и я этим занялся. Во дворе светило солнце и веяло утренней прохладой. Полный комплекс гимнастики и холодная вода в умывальнике привели меня в чувство.

После завтрака я прошел по владениям. Антон блестяще справился с задачей. Двор ограждал от улицы высокий забор из металлического профиля с широкими раздвижными воротами. Реконструкции подвергся и погреб. Стены, где раньше был вход, ныне не существовало, как и ступенек, их заменил проем по высоте и ширине погреба. Вместо ступенек появился въезд с укрепленными стенками, дно его плавно повышалось и выходило во двор. Теперь в погреб можно въехать на автомобиле. Перемещать товар в Новый Свет стало проще и быстрее: наряду с людскими цепочками можно использовать и повозки. Навес из металлического профиля с легкими, но прочными стенками и воротами закрыл погреб от осадков, любопытных взглядов и незваных визитов. Проявив инициативу, Антон купил участок через улицу; там стоял заброшенный дом, его снесли, а участок разровняли. Получилась отменная стоянка для большегрузных фур. Отныне они сворачивали туда, после чего задом вползали в мой двор. Створки ворот сдвигали вплотную к кабине, она оставалась снаружи, и водитель не видел, кто и как разгружает прицеп.

О реконструкции мы договорились при визите за панелями. Антон не задавал лишних вопросов: взял деньги и занялся стройкой. Позавчера он предъявил работу и калькуляцию затрат. Антон проявил не только расторопность, но и редкую честность. В Москве из оставленных мной денег половину украли бы сразу, а на вторую наняли пленных румын, которые ковырялись бы годами. Я планировал сделать забор и навес, участок напротив Антон купил на сэкономленное. Более того, у него остались деньги! Он гордо выложил их на стол, но я придвинул обратно.

— Премия!

— Это много! — запротестовал нотариус.

— Мне лучше знать! — возразил я.

Антон покраснел и взял деньги. Он передал мне документы, мы спрыснули сделку и расстались. Зачем мне реконструкция, Антон не спросил, хотя по глазам было видно, что очень хочет. Теперь я подумывал снести сарай. Сделать это следовало сразу — сарай мешал, но я пожалел. Дядя превратил сарай в мастерскую, а я люблю возиться с инструментами. Времени на это не оставалось, снос был неминуем. Прибытие фуры ожидалось к вечеру — успею. Вытащу из мастерской самое ценное и поручу Антону завершить.

Я не успел осмотреться, как в калитку позвонили. Звонок тоже устроил Антон: нечего ломиться без спроса! Я оставил сарай незапертым и пошел к воротам. За калиткой маячила фуражка с гербом. Полиция! Это с чего?

Полицейский был один, и мне он не понравился. Кавказских парней в российской полиции пруд пруди, но этот выглядел странно. Широкоплечий, подтянутый, с острым, оценивающим взглядом. Таких орлов я видел в горах…

— Участковый инспектор Кулаев! — представился гость. Говорил он чисто, без акцента.

— У нас вроде другой! — заметил я.

— Фомина перевели, — пояснил он. — Я новый. Знакомлюсь с участком.

Я стоял в раздумье, он понял это по-своему. Вытащил из кармана удостоверение и протянул. Я раскрыл книжечку — в порядке.

— Хотел бы взглянуть на ваши документы, — сказал Кулаев, пряча удостоверение.

— Проходите! — вздохнул я.

В доме я предложил ему сесть и достал сумку. Паспорт он буквально обнюхал, да только попусту. Документ и регистрация были в порядке.

— Смотрю, вы строитесь! — сказал Кулаев, возвращая паспорт.

— Это запрещено?

— Зависит от обстоятельств! — сказал он туманно.

Намек был прозрачным, но я не торопился подавать — рано.

— Есть информация, сюда приезжают машины и что-то выгружают, — добавил он. — Не хотелось бы иметь криминал на участке!

— Наркотики фурами не возят! — заметил я.

— По-разному бывает! — возразил он. — Позволите взглянуть?

Санкции прокурора у него, ясен пень, не имелось, но я решил не связываться. Покажу и выпровожу. Мы вышли из дома, и я отпер ворота навеса. Подвал был пуст и чист, как дом сироты.

— Что это? — спросил участковый, осмотревшись.

— Гараж.

— В подвале?

— Для лучшей сохранности.

Он смотрел пристально, я ответил невинным взглядом. У каждого свои тараканы в башке.

— Где машина?

— Не купил пока. Вот думаю, что лучше: «Хаммер» или «Бентли»?

— «Хаммер» не войдет! — Он поднял руку, оценивая высоту потолка. — Хотя…

Я хмыкнул: осведомленность участкового в параметрах «Хаммера» умиляла.

— Извините! — смутился он. — Приходилось видеть…