/ / Language: Русский / Genre:literature_adv,

Ожерелье Королевы

Александр Дюма


literature_advАлександрДюмаОжерелье королевыruСергейКазаковFB Tools2004-05-17A46E9F8C-C4DD-4466-A7A2-351334E5DD0E1.0

ОЖЕРЕЛЬЕ КОРОЛЕВЫ

Александр ДЮМА

ПРЕДИСЛОВИЕ

Прежде всего, да будет нам позволено коротко объясниться с нашими читателями по поводу заглавия, только что нами написанного. Уже двадцать лет мы беседуем с читателями, и я надеюсь, несколько нижеследующих строк не ослабят нашу старую дружбу, а укрепят ее.

После того, как мы сказали последние наши слова, у нас совершилась революция; эту революцию я предсказал уже в 1832 году, я проследил ее нарастание, я описал ее свершение и более того: шестнадцать лет назад я рассказал о том, что я сделаю – и что сделал – назад тому восемь месяцев.

Разрешите мне привести здесь последние строки пророческого эпилога моей книги «Галлия и Франция»:

«Вот бездна, которая поглотит наше нынешнее правительство. Фонарь, которым мы освещаем его путь, осветит лишь его крушение, ибо даже если бы оно и захотело повернуть на другой галс, теперь оно этого уже не смогло бы: его увлекает слишком быстрое течение, его гонит слишком сильный ветер. Но в час гибели наши воспоминания – воспоминания человека – возобладают над стоицизмом гражданина, и раздается голос: „ДА ПОГИБНЕТ КОРОЛЕВСКАЯ ВЛАСТЬ, НО ДА СПАСЕТ БОГ КОРОЛЯ!“ И это будет мой голос».

Сдержал ли я свое слово и прозвучал ли единственный во Франции голос, который в момент падения династии сказал «прощай» дружбе с августейшей особой, достаточно громко, чтобы его услышали?

Революция, предвиденная и объявленная нами, не застала нас врасплох. Мы приветствовали ее как явление фатально неизбежное; мы не надеялись, что она будет прекрасна, мы боялись, что она будет ужасна. За двадцать лет, в течение которых мы изучали прошлое народов, мы познали, что такое революция.

Мы не будем говорить о людях, которые ее совершили, и о людях, которые ею воспользовались. Всякая буря мутит воду. Всякое землетрясение переворачивает пласты земли. А потом, по естественным законам равновесия, каждая молекула обретает свое место. Трещины в земле закрываются, вода очищается, и небо, на короткое время потемневшее, смотрит на свои золотые звезды в бескрайнем озере.

Наши читатели увидят, что после 24 февраля1 мы остались такими же, какими были до него: одной морщиной стало больше на лбу, одним рубцом стало больше на сердце – вот и все, что произошло с нами за истекшие страшные восемь месяцев.

Мы по-прежнему любим тех, кого мы любили; мы уже не боимся тех, кого мы боялись; мы как никогда презираем тех, кого презирали.

И в нашем творчестве, как и в нас самих, не изменилось ничего; быть может, и в нашем творчестве, как и в нас самих, одной морщиной и одним рубцом стало больше. Вот и все.

Нами написано уже около четырехсот томов. Мы изучили множество веков, мы воскресили множество действующих лиц, восхищенных тем, что они восстали из мертвых в великий день опубликования книги.

И вот, мы заклинаем этот мир, населенный призраками: пусть он скажет, приносили ли мы когда-нибудь в жертву нашему времени его преступления, его пороки или же его добродетели; о королях, о вельможах, о народе мы всегда говорили правду или то, что мы считали правдой; и если мертвые имеют такие же права, как живые, то как мы не причинили никакого ущерба живым, так не причинили никакого ущерба и мертвым.

Есть сердца, для которых всякое несчастье священно, всякое крушение почтенно; уходит человек из жизни или сходит с престола – уважение заставляет их склониться перед открытой могилой или перед разбитой короной.

Когда мы написали заглавие вверху первой страницы этой книги, это отнюдь не был, скажем откровенно, свободный выбор темы, продиктовавший нам это заглавие: это пробил его час, это пришла его очередь; хронология нерушима: за 1774 годом неизбежно следует 1784 год за «Джузеппе Бальзамо» – «Ожерелье королевы».

Но пусть будет спокойна самая чуткая совесть: именно потому, что сегодня можно говорить все, историк будет цензором поэта. Не будет сказано ничего дерзкого о королеве-женщине, ничего сомнительного о королеве-мученице. Мы живописуем человеческие слабости, королевскую гордость, это правда, но живописуем как художники-идеалисты, которые умеют добиться сходства, взяв лучшие черты модели, как художник по имени Ангел, который в любимой женщине обрел Мадонну2; между гнусными памфлетами и неумеренными восхвалениями мы грустно, беспристрастно и торжественно пойдем путем поэтической мечты. Та, чью голову с побелевшим лицом палач показал народу, обрела право не краснеть перед потомством.

Александр Дюма

29 ноября 1848

ПРОЛОГ

Глава 1.

СТАРЫЙ ДВОРЯНИН И СТАРЫЙ МЕТРДОТЕЛЬ

В один из первых дней апреля 1784 года, приблизительно в четверть четвертого пополудня, старый маршал Ришелье, наш давнишний знакомый, подкрасив брови душистой краской, отстранил зеркало, которое держал перед ним его камердинер, сменивший, но не заменивший верного Рафте, и, тряхнув головой так, как умел только он один, сказал:

– Ну, вот я и готов.

С этими словами он встал с кресла, совершенно по-юношески стряхивая пальцем крупинки белой пудры, слетевшие с его парика на бархатные штаны небесно-голубого цвета.

Он сделал два-три круга по своей туалетной комнате, вытягивая носки и полколенки.

– Моего метрдотеля! – сказал он.

Через пять минут появился метрдотель в парадном костюме.

Маршал, как того требовали обстоятельства, принял серьезный вид.

– Надеюсь, вы приготовили мне хороший обед? – спросил он.

– Разумеется, ваша светлость.

– Я ведь передал вам список моих гостей, не так ли?

– Я точно запомнил их число, ваша светлость. Девять приборов, так ведь?

– Прибор прибору рознь!

– Да, ваша светлость, но…

Маршал прервал метрдотеля легким движением, нетерпеливость которого умерялась величественностью.

– «Но»… – это не ответ; каждый раз, как я слышал слово «но» – а за мои восемьдесят восемь лет я слышал его многократно! – так вот, каждый раз, как я слышал слово «но», – я в отчаянии, что вынужден сказать вам это, – за ним следовала какая-нибудь глупость.

– Ваша светлость!..

– Прежде всего: в котором часу вы подадите обед?

– Ваша светлость! Буржуа обедают в два часа, судейские обедают в три, дворяне обедают в четыре.

– А я?

– Ваша светлость пообедает сегодня в пять.

– Ого! В пять!

– Да, ваша светлость, как и король.

– Почему как король?

– Потому что в списке гостей, который я имел честь получить от вашей светлости, значится имя короля.

– Отнюдь нет, вы ошибаетесь: мои сегодняшние гости – простые дворяне.

– Ваша светлость, несомненно, изволит шутить со своим покорным слугой, и я благодарю вас за честь, которую вы мне оказываете. Но граф Гаагский, один из гостей вашей светлости…

– И что же?

– Да то, что граф Гаагский – король.

– Я не знаю короля, который носит это имя.

– В таком случае пусть ваша светлость простит меня, – с поклоном сказал метрдотель, – но я думал.., я предполагал…

– Размышления не входят в круг ваших обязанностей. Предположения – не ваш долг! Ваш долг – читать мои приказы без всяких комментариев! Когда я хочу, чтобы люди о чем-то узнали, я говорю об этом: раз я не говорю, значит, я не хочу, чтобы это стало известно.

Метрдотель еще раз поклонился, и на этот раз так почтительно, как если бы разговаривал с королем.

– Итак, – продолжал старый маршал, – поелику у меня сегодня обедают только дворяне, соизвольте подать обед в обычное время, то есть в четыре часа.

При этих словах лицо метрдотеля потемнело так, как если бы ему прочитали его смертный приговор. Он побледнел и согнулся под этим ударом.

Потом выпрямился.

– Да совершится воля Господня, – произнес он со смелостью отчаяния, – но ваша светлость пообедает сегодня не раньше пяти.

– Почему и каким образом? – выпрямляясь, вскричал маршал.

– Потому что физически невозможно, чтобы вы, ваша светлость, пообедали раньше.

– Вы, если не ошибаюсь, служите у меня уже двадцать лет? – спросил маршал с гримасой на своем еще живом и моложавом лице.

– Двадцать один год, один месяц и две недели, ваша светлость.

– Так вот, к этим двадцати одному году, одному месяцу и двум неделям не прибавится ни одного дня и ни одного часа! Слышите? – кусая тонкие губы и хмуря подкрашенные брови, произнес старик, – с сегодняшнего вечера ищите себе другого господина! Я никогда не слышал, чтобы в моем доме произносилось слово «невозможно». И не в моем возрасте привыкать к этому слову. У меня нет для этого времени.

Метрдотель поклонился в третий раз.

– Сегодня вечером я уйду от вашей светлости, – сказал он, – но до последней минуты я буду служить вам, как подобает.

И он, пятясь, сделал два шага к двери.

– Что значит «как подобает»? – вскричал маршал. – Имейте в виду, что в моем доме все должно быть так, как подобает мне, – вот как подобает. Я хочу пообедать в четыре часа, и коль скоро я желаю обедать в четыре, то мне не подобает обедать в пять.

– Господин маршал! – сухо отвечал метрдотель. – Я служил экономом у принца де Субиза и управляющим у принца-кардинала Луи де Роана. У первого из них его величество король Французский обедал раз в год; у второго его величество император Австрийский обедал раз в месяц У господина де Субиза король Людовик Пятнадцатый напрасно называл себя бароном де Гонесом – король есть король. У второго из них, то есть у господина де Роана император Иосиф напрасно называл себя графом Пакенштейном – император есть император. Сегодня господин маршал принимает гостя, который напрасно называет себя графом Гаагским, – граф Гаагский все равно остается королем Шведским. И либо сегодня вече ром я покину дворец господина маршала, либо графа Гаагского примут как короля.

– Но ведь это-то я и запрещаю вам, господин упрямец! Граф Гаагский желает соблюсти самое строгое, самое точное инкогнито. Черт возьми! Мне хорошо знакомо ваше глупое тщеславие, повелители салфеток! Не корону вы чтите, а прославляете самих себя за наши денежки!

– Я не думаю, что ваша светлость серьезно говорит со мной о деньгах, – кисло заметил метрдотель.

– Да нет же, нет, – почти смиренно ответил маршал. – Деньги! Кой черт говорит вам о деньгах? Не увиливайте, прошу вас. Повторяю: я не желаю слышать здесь никаких разговоров о короле!

– Да за кого вы меня принимаете, господин маршал? За последнего дурака? Никто и слова не скажет о короле!

– В таком случае, не упрямьтесь и подайте обед в четыре.

– Не могу, господин маршал, ибо в четыре я еще не получу того, что мне должны привезти.

– Чего же вы ждете? Какой-нибудь рыбы, как господин Ватель?

– Ах, господин Ватель, господин Ватель! – вздохнул метрдотель.

– Вас огорчает сравнение с господином Вателем?

– Нет. Злосчастный удар шпагой, который нанес себе господин Ватель, обессмертил его3!

– Ах, вот как! Вы полагаете, что ваш собрат слишком дешево заплатил за свою славу?

– Нет, ваша светлость, но сколько других наших коллег страдает и пожинает скорбь или унижения, в сто раз более жестокие, нежели удар шпагой, и, однако, не становятся бессмертными!

– А разве вы не знаете, что для того, чтобы стать бессмертным, надо либо стать академиком4, либо умереть?

– В таком случае, ваша светлость, лучше жить и состоять у вас на службе. Я не умру и буду служить вам так же, как служил бы Ватель, если бы его высочество принц Конде имел терпение подождать полчаса.

– О, да вы обещаете мне чудеса! Вы фокусник!

– Нет, ваша светлость, никаких чудес я не обещаю.

– Но чего же вы ждете?

– Вашей светлости угодно, чтобы я это сказал?

– Ну да, да, я любопытен.

– Так вот, ваша светлость: я жду бутылку вина.

– Бутылку вина? Объяснитесь, это становится интересно.

– Вот о чем идет речь, ваша светлость: его величество король Шведский, то есть, простите, его сиятельство граф Гаагский пьет только токайское.

– Ну и что же? Неужели я так обеднел, что в моих погребах не найдется бутылки токайского? В таком случае надо будет выгнать моего эконома.

– Нет, нет, ваша светлость: у вас есть еще бутылок шестьдесят.

– Так по-вашему граф Гаагский выпьет за обедом шестьдесят одну бутылку?

– Терпение, ваша светлость: когда граф Гаагский впервые приехал во Францию, он был всего-навсего наследным принцем; в ту пору он обедал у ныне покойного короля, который получил двенадцать бутылок токайского от его величества императора Австрийского. Вам известно, что молодое токайское приберегается для императорских погребов и что даже государи не пьют молодое вино, прежде чем его величество император не соизволит прислать им его?

– Известно.

– Так вот, ваша светлость: из этих двенадцати бутылок вина, которое наследный принц отведал и которое нашел восхитительным, ныне осталось всего две.

– Ах, вот как!

– Одна из них еще обретается в погребах короля Людовика Шестнадцатого.

– А вторая?

– Ах, ваша светлость, – отвечал метрдотель с торжествующей улыбкой: он чувствовал, что после долгой борьбы, которую он выдержал, приближается час его победы, – вторую-то бутылку украли!

– Кто же ее украл?

– Один из моих друзей, эконом покойного короля, который был многим мне обязан.

– А-а! И он отдал ее вам!

– Ну, конечно, ваша светлость! – с гордостью заявил метрдотель.

– И что же вы с ней сделали?

– Я бережно отвез ее в погреб моего хозяина, ваша светлость.

– Вашего хозяина? А кто в ту пору был вашим хозяином, сударь?

– Его светлость принц-кардинал Луи де Роан.

– Ах, Бог Ты мой! В Страсбурге?

– В Саверне.

– И вы послали туда за этой бутылкой для меня! – вскричал старый маршал.

– Для вас, ваша светлость, – сказал метрдотель тем же тоном, каким сказал бы: «Неблагодарный!»

Герцог де Ришелье схватил старого слугу за руку с криком:

– Прошу прощения, вы – король метрдотелей!

– А вы хотели прогнать меня! – ответил тот, сделав непередаваемое движение головой и плечами.

– Я заплачу вам за эту бутылку сто пистолей!

– И еще в сто пистолей обойдутся господину маршалу дорожные расходы, что составит двести пистолей. Но его светлость подтвердит, что это даром.

– Я подтвержу все, что вам будет угодно, а пока что с сегодняшнего дня я удваиваю ваше жалованье.

– Дело вовсе того не стоит, ваша светлость: я только исполнил свой долг.

– А когда появится ваш гонец стоимостью в сто пистолей?

– Судите сами, ваша светлость, тратил ли я время даром: когда вы, ваша светлость, дали распоряжение насчет обеда?

– По-моему, три дня назад.

– Для гонца, который гонит во весь опор, нужны двадцать четыре часа, чтобы доехать, и двадцать четыре часа, чтобы вернуться.

– Вам оставалось еще двадцать четыре часа. Как же вы употребили эти двадцать четыре часа, король метрдотелей?

– Увы, ваша светлость, я их потерял. Мысль о вине пришла мне в голову только на другой день после того, как вы вручили мне список гостей. А теперь рассчитаем время, которого требует дело, и вы, ваша светлость, увидите, что, попросив у вас отсрочки всего лишь до пяти часов, я только попросил насущно необходимое время.

– Как? Бутылка еще не здесь?

– Нет, ваша светлость.

– Боже мой! А что если ваш савернский собрат так же предан его светлости принцу де Роану, как вы преданы мне?

– Что же из этого, ваша светлость?

– Что, если он откажет вам в бутылке, как отказали бы вы сами?

– Я, ваша светлость?

– Ну да! Я полагаю, что вы не отдали бы такую бутылку, будь она в моем погребе?

– Смиренно прошу у вас прощения, ваша светлость, но если бы один из моих собратьев, который должен был бы принять короля, попросил бы у меня бутылку вашего лучшего вина, я ее отдал бы ему в ту же секунду.

– Ах, вот как! – с легкой гримасой произнес маршал.

– Ведь помогая другим, помогаешь себе, ваша светлость.

– Что ж, вы меня почти успокоили, – со вздохом сказал маршал, – но ведь нам грозит еще одна опасность – Какая же, ваша светлость?

– А вдруг бутылка разобьется?

– О, ваша светлость, не было случая, чтобы кто-нибудь разбил бутылку вина стоимостью в две тысячи ливров!

– Я был не прав. Не будем больше говорить об этом. А теперь скажите, в котором часу приедет ваш гонец?

– Ровно в четыре.

– В таком случае что помешает нам пообедать в четыре? – гнул свою линию маршал, упрямый, как испанский мул.

– Ваша светлость! Моему вину необходим час, чтобы отстояться, и это еще благодаря способу, который изобрел я сам, а не то мне понадобились бы целых три дня.

Побежденный и на сей раз, маршал в знак своего поражения отвесил своему метрдотелю поклон.

– К тому же, – продолжал тот, – гости вашей светлости, зная, что будут иметь честь обедать с его сиятельством графом Гаагским, явятся лишь в четверть пятого.

– Это что-то новенькое!

– Конечно, ваша светлость. Ведь гости вашей светлости – это его сиятельство маркиз де Лоне, ее сиятельство графиня Дю Барри, господин де Лаперуз, господин до Фавра, господин де Кондорсе, господин Калиостро и господин де Таверне.

– Так что же?

– Займемся ими по порядку, ваша светлость; господин де Лоне едет из Бастилии5, а по причине гололедицы на дорогах от Парижа сейчас три часа езды.

– Да, но он выедет после того, как отобедают узники, а обедают они в двенадцать; уж кто-кто, а я-то это знаю6!

– Простите, ваша светлость, но с тех пор, как вы, ваша светлость, побывали в Бастилии, обеденный час изменился, и теперь Бастилия обедает в час дня.

– Люди учатся каждый день, благодарю вас. Продолжайте.

– Графиня Дю Барри едет из Люсьенн – это бесконечный спуск по голому льду.

– Ну, это не помешает ей быть точной! С тех пор, как она стала всего-навсего любовницей герцога, она изображает из себя королеву только с баронами. Но поймите же и вы: я хотел пообедать рано, потому что господин де Лаперуз отбывает сегодня вечером и не захочет опаздывать.

– Ваша светлость! Господин Лаперуз сейчас у короля; он беседует с его величеством о географии и космографии. Не так-то скоро король отпустит господина де Лаперуза.

– Возможно…

– Это уж наверняка, ваша светлость. То же самое будет и с господином де Фавра, который сейчас у его высочества графа Прованского и который несомненно беседует с ним о пьесе господина Карона де Бомарше.

– О «Женитьбе Фигаро»?

– Да, ваша светлость.

– А знаете, ведь вы человек начитанный!

– В потерянное мною время я читаю, ваша светлость.

– Теперь у нас на очереди господин де Кондорсе, который в качестве математика уж верно не откажет себе в удовольствии похвалиться своей точностью.

– Так-то оно так, но он погрузится в расчеты, а когда он их кончит, окажется, что он опоздал на полчаса. Что же касается графа Калиостро, то этот вельможа – иностранец и в Париже обосновался совсем недавно. Пожалуй, он очень хорошо знает версальскую жизнь и заставит себя ждать.

– Что ж, – сказал маршал, – вы назвали всех моих гостей, кроме Таверне, причем перечислили их по порядку, подобно Гомеру и моему бедняге Рафте.

Метрдотель поклонился.

– Я не упомянул господина де Таверне, – сказал он, – потому что господин де Таверне – старый друг, который будет придерживаться обычаев вашего дома. По-моему, ваша светлость, сегодня нужно поставить на стол девять приборов.

– Совершенно верно. А где вы подадите нам обед?

– В большой столовой, ваша светлость.

– Но ведь мы там замерзнем!

– Она отапливается уже три дня, ваша светлость, и я довел температуру в ней до восемнадцати градусов.

– Отлично! Но часы бьют половину! Маршал бросил взгляд на каминные часы.

– Сейчас половина пятого.

– Да, ваша светлость, и вот во двор въезжает лошадь: это моя бутылка токайского.

– Хотел бы я, чтобы мне так служили еще двадцать лет, – повернувшись к зеркалу, произнес старый маршал: метрдотель побежал исполнять свои обязанности.

– Двадцать лет! – произнес чей-то смеющийся голос, прервавший герцога на первом же взгляде, который тот бросил на себя в зеркало, – двадцать лет! Дорогой маршал! Я желаю вам прожить эти двадцать лет, но ведь мне тогда будет шестьдесят, герцог, и я буду очень стара!

– Ах, это вы, графиня! – воскликнул маршал. – Вы первая! Боже мой! Вы всегда прекрасны и свежи!

– Скажите лучше, что я замерзла, герцог.

– Проходите, пожалуйста, в будуар.

– Как! Мы с вами останемся наедине, маршал?

– Нет, мы будем втроем, – произнес чей-то хриплый голос.

– Таверне! – вскричал маршал. – Черт бы побрал эту помеху радости! – сказал он графине на ухо.

– Фат! – прошептала г-жа Дю Барри и громко расхохоталась. И все трое прошли в соседнюю комнату.

Глава 2.

ЛАПЕРУЗ

В ту же минуту глухой стук колес нескольких экипажей по засыпанной снегом мостовой возвестил маршалу о прибытии гостей, и вскоре, благодаря пунктуальности метрдотеля, девять человек уже занимали места вокруг овального стола в столовой.

Через десять минут гости почувствовали, что в столовой они совершенно одни: в самом деле, немые слуги, подобные теням, неизбежно должны были быть и глухими.

Де Ришелье первым нарушил эту торжественную тишину, продолжавшуюся столько же времени, сколько гости ели суп, и сказал своему соседу справа;

– Граф, вы не пьете?

Граф Гаагский поднес стакан к глазам и посмотрел сквозь него на пламя свечей.

Содержимое стакана искрилось, как жидкий рубин.

– Вы правы, господин маршал, – отвечал он, – спасибо.

Он произнес слово «спасибо» тоном столь благородным и столь ласковым, что наэлектризованные присутствующие поднялись в едином порыве с криком:

– Да здравствует его величество король!

– Совершенно верно, – произнес граф Гаагский, – да здравствует его величество Французский король! Вы согласны со мной, господин де Лапурез?

Лаперуз поднял стакан и смиренно поклонился графу Гаагскому.

– Мы все готовы выпить за здоровье того, о ком вам угодно говорить, – заметила графиня Дю Барри, сидевшая слева от маршала, – но нужно, чтобы ваш тост поддержал и наш старейшина, как сказали бы на заседании Парламента.

– Заявляю, что старейшина здесь, – сказал г-н де Фавра, – это – вино, которое сейчас его сиятельство граф Гаагский наливает в свой стакан.

– Вы правы, господин де Фавра, это стодвадцатилетнее токайское, – отвечал граф. – И этому токайскому принадлежит честь быть выпитым за здоровье короля.

– Одну минуту, господа, – вмешался Калиостро, поднимая свое широкое лицо, необыкновенно умное и волевое. – Я подтверждаю это!

– Вы подтверждаете право токайского на старшинство? – хором подхватили гости.

– Разумеется, – спокойно сказал граф, – ведь я сам запечатывал эту бутылку.

– Вы?

– Да, я, это было в тысяча шестьсот шестьдесят четвертом году, в день победы, которую одержал над турками Монтекукули7.

Громкий раскат хохота встретил эти слова, которые Калиостро произнес с невозмутимой серьезностью.

– На это у вас было целых сто тридцать лет, – заявила г-жа Дю Барри, – я охотно даю вам десять лет лишку, чтобы вы могли налить это чудесное вино в эту пузатую бутылку.

– Ах, вижу, вижу: вы мне не верите, – отвечал он. – О, это роковое неверие, с которым мне пришлось бороться всю жизнь! Филипп Валуа не хотел мне верить, когда я советовал ему открыть некое убежище Эдуарду8; Клеопатра не захотела верить мне, когда я сказал ей, что Антоний будет побежден; троянцы не хотели мне верить, когда я говорил им о деревянном коне: «Кассандру осенило вдохновение – слушайте Кассандру!»

– Знаете, граф, если вы будете продолжать в том же духе, – заметил герцог де Ришелье, – вы сведете с ума беднягу Таверне: он так боится смерти, что смотрит на вас испуганно, считая вас бессмертным. Ну, признайтесь откровенно, так это или не так?

– То есть бессмертен ли я?

– Да, бессмертны ли вы.

– Мне об этом ничего не известно, но мне известно то, что я могу утверждать.

– Что же это? – спросил Таверне, самый жадный из всех слушателей графа.

– Что я видел все события и знавал всех людей, о коих я сейчас упоминал.

– По правде говоря, – заметила графиня Дю Барри, – вы обладаете тайной вечной молодости: хотя вам три-четыре тысячи лет, на вид вам едва можно дать сорок.

– Да, я владею тайной вечной молодости.

– Объяснитесь!

– Ничего нет легче. Вы сами пользовались моим средством.

– Как так?

– Вы употребляли мой эликсир.

– Я? Ах, полноте!

– Графиня! Помните ли вы дом на улице Сен-Клод? Помните ли вы, что оказали услугу одному из моих друзей по имени Джузеппе Бальзаме? Помните ли вы, что Джузеппе Бальзаме преподнес вам флакон с эликсиром и посоветовал каждое утро принимать по три капли? Помните ли вы, что следовали этому указанию до последнего года, когда эликсир кончился?

– О, господин Калиостро, вы говорите мне…

–..то, что известно вам одной, это я отлично знаю, Но в чем же была бы заслуга чародея, если бы он не знал секретов своего ближнего?

– Значит, у Джузеппе Бальзамо, как и у вас, был рецепт этого чудодейственного эликсира?

– Нет, но так как это был один из лучших моих друзей, я подарил ему три или четыре флакона.

– Боже мой! – вскричала графиня. – Но если вы, господин Калиостро, имеете власть выбирать себе возраст, почему вы выбрали сорок лет, а не двадцать?

– Потому что, графиня, – с улыбкой отвечал Калиостро, – мне идет всегда быть сорокалетним мужчиной, разумным и зрелым, а не двадцатилетним незрелым юнцом.

– Ах, вот оно что! – сказала графиня.

– Ну, разумеется, графиня, – продолжал Калиостро, – ведь в двадцать лет мы нравимся тридцатилетним женщинам, а в сорок управляем двадцатилетними женщинами.

– Сдаюсь, сдаюсь! – заявила графиня. – К тому же невозможно спорить с живым доказательством.

– Но в таком случае, – вступил в разговор Кондорсе, – вы доказываете нам лучше, чем ваша теорема…

– Что я доказываю вам, маркиз?

– Вы доказываете не только возможность вечной молодости, но и бесконечности жизни. Ведь если вам было сорок лет во время Троянской войны, то это значит, что вы никогда не умирали.

– Это верно, маркиз. Смиренно признаюсь, что я не умирал никогда.

– И, однако, в отличие от Ахилла, вы не являетесь неуязвимым, а впрочем, я ошибаюсь, называя Ахилла неуязвимым, ибо стрела Париса поразила его в пяту.

– Нет, к величайшему моему прискорбию, неуязвимым я не являюсь, – сказал Калиостро.

– Но как же вам удавалось избегать несчастных случаев в течение трех тысяч пятисот лет?

– Это удача, граф. Привычка жить открывает мне с первого взгляда прошлое и будущее людей, которых я вижу. Моя безошибочность такова, что она распространяется и на животных, и на инертную материю. Если я вхожу в карету, то по облику лошадей вижу, что они понесут, по лицу кучера вижу, что он опрокинет или зацепит карету; если я сажусь на корабль, я угадываю, что капитан – невежда или упрямец и что, следовательно, он не сможет или не захочет произвести необходимый маневр. В таких случаях я избегаю кучера или капитана и покидаю карету или корабль. Я не отрицаю значения случая, но я его уменьшаю: вместо того, чтобы дать ему сто шансов, как это делают все люди на свете, я отнимаю у него девяносто девять и остерегаюсь сотого. Вот что дали мне прожитые мною три тысячи лет.

– Раз так, дорогой пророк, – со смехом сказал Лаперуз среди восторга и разочарования, вызванных словами Калиостро, – вы должны были бы пойти вместе со мной на суда, на которых я отправляюсь в кругосветное путешествие. Тем самым вы оказали бы мне важную услугу.

Калиостро промолчал.

– Господин маршал! – со смехом продолжал мореплаватель. – Раз граф Калиостро, – и я вполне его понимаю, – не хочет покидать такое прекрасное общество, придется вам разрешить сделать это мне. Простите меня, ваше сиятельство граф Гаагский, простите меня и вы, графиня, но вот уже бьет семь, а я обещал королю сесть в карету в четверть восьмого. А теперь, так как граф Калиостро не поддался искушению поглядеть на два моих флейта9, пусть он, по крайней мере, скажет, что случится со мной на пути от Версаля до Бреста. От Бреста до полюса я его избавляю – это уж моя забота. Но, черт побери, насчет пути от Версаля до Бреста он должен дать мне совет.

Калиостро снова посмотрел на Лалеруза, и взгляд его был так печален, лицо было таким ласковым и в то же время таким грустным, что большинство присутствующих было неприятно поражено. Только мореплаватель ничего не заметил: он прощался с другими гостями.

Все так же со смехом он почтительно поклонился графу Гаагскому и протянул руку старому маршалу.

– Прощайте, дорогой Лаперуз, – сказал герцог де Ришелье.

– Нет, нет, герцог: не «прощайте», а «до свидания», – отвечал Лаперуз. – А впрочем, по правде говоря, люди могли бы подумать, что я отправляюсь в вечность, но ведь кругосветное путешествие займет всего-навсего четыре-пять лет, не больше, а потому и не следует говорить «прощайте».

– Четыре-пять лет! – воскликнул маршал. – Ах, почему бы вам не сказать «четыре-пять веков»? В моем возрасте дни – это годы, и потому я говорю вам: «Прощайте!»

– Спросите у прорицателя, и он пообещает вам еще двадцать лет, – со смехом сказал Лаперуз. – Не правда ли, господин Калиостро?.. До свидания!

С этими словами он вышел.

Калиостро по-прежнему хранил молчание, не предвещающее ничего доброго.

Слышны были шаги капитана по гулким ступенькам крыльца, его все такой же веселый голос во дворе и его последние приветствия тем, кто собрался, чтобы посмотреть на него.

Когда все стихло, взгляды собравшихся словно какой-то высшей силой обратились на Калиостро.

Черты лица этого человека сейчас были озарены пророческим вдохновением, и это заставило присутствующих затрепетать.

Странная тишина продолжалась несколько мгновений.

Граф Гаагский нарушил ее первым.

– Почему вы ничего ему не ответили, господин Калиостро?

Калиостро вздрогнул, словно этот вопрос нарушил его созерцание.

– Потому что я должен был бы ответить ему или ложью или жестокостью, – ответил он графу.

– Как так?

– Я должен был бы сказать ему: «Господин де Лаперуз! Герцог де Ришелье был прав, когда сказал вам не „до свидания“, а „прощайте“.

– Ах, черт возьми! – бледнея, сказал Ришелье. – Господин Калиостро! Вы говорите о Лаперузе?

– Успокойтесь, господин маршал, – живо подхватил Калиостро, – мое предсказание печально не для вас!

– Как! – воскликнула графиня Дю Барри. – Этот милый Лаперуз, который только что поцеловал мне руку…

–..Он не только никогда больше не поцелует вам руку, сударыня, но и никогда больше не увидит тех, кого покинул сегодня вечером, – сказал Калиостро, внимательно разглядывая свой до краев наполненный водой стакан, который стоял на таком месте, что в нем играли опалового цвета слои воды, пересеченные тенями окружавших предметов.

Крик удивления вырвался из всех уст.

– В таком случае, – попросила графиня Дю Барри, – скажите мне, что ждет бедного Лаперуза.

– Так вот: господин де Лаперуз, как он и сообщил вам, уезжает с целью совершить кругосветное плавание и продолжить путь Кука, несчастного Кука! Вы знаете, что его убили на Сандвичевых островах. Все предсказывает этому путешествию удачу и успех. Господин де Лаперуз – отличный моряк; к тому же король Людовик Шестнадцатый весьма искусно начертил его маршрут.

– Я думаю, что и команда у него хорошая! – заметил Ришелье.

– Да, – отозвался Калиостро, – а офицер, который командует вторым судном, – выдающийся моряк. Я его вижу – он еще молод, он любит рисковать, и, к несчастью, он храбр.

– Как – к несчастью?

– Да! Я ищу этого друга Лаперуза через год, но больше его не вижу, – продолжал Калиостро, с тревогой разглядывая стакан. – Среди вас нет родственников или близких людей господина де Лангля?

– Нет.

– Так вот: смерть начнет с него. Я его больше не вижу.

Испуганный шепот вылетел из уст присутствующих.

– Ну, а он?.. Он?.. Лаперуз? – произнесли чьи-то прерывистые голоса.

– Он плывет, он пристает к берегу, он высаживается на берег. Год, два года счастливого плавания. Мы получаем от него известия. А потом…

– А потом?

– Океан огромен, небо пасмурно. Тут и там возникают неисследованные земли, тут и там появляются лица, отвратительные, как чудовища греческого архипелага. Они подстерегают корабль, который несется в тумане среди рифов, увлекаемый течением. Но вот разражается буря, более милосердная, чем берег, потом загораются зловещие огни. О Лаперуз, Лаперуз! Если бы ты мог услышать меня, я сказал бы тебе: «Подобно Христофору Колумбу, ты отплываешь, чтобы открывать новые земли. Лаперуз! Не доверяй незнакомым островам!»10.

Он умолк.

Ледяная дрожь пробежала по телу присутствующих, когда звучали последние слова Калиостро.

– Но почему же вы не предупредили его? – вскричал граф Гаагский: как и все остальные, он подпал под влияние этого необыкновенного человека, волновавшего сердца по своей прихоти.

– Увы! – отвечал Калиостро. – Всякое предостережение бесполезно: человек, который предвидит судьбу, не может судьбу изменить. Господин де Лаперуз посмеялся бы, если бы он услышал мои слова, как смеялся сын Приама11, когда пророчествовала Кассандра… Но позвольте, ведь и вы смеетесь, граф Гаагский, и заражаете своим смехом остальных. О, не спорьте со мной, господин де Фавра: мне никогда еще не доводилось встречать легковерных слушателей.

– Как бы то ни было, – сказал граф Гаагский, – но если бы мне случилось услышать от такого человека, как вы: «Берегитесь такого-то человека или такого-то события», – я внял бы этому предостережению и поблагодарил советчика.

Калиостро мягко покачал головой, сопровождая это движение грустной улыбкой.

– В самом деле, господин Калиостро, – продолжал граф, – я буду вам признателен, если вы меня предостережете.

– В таком случае, прикажите мне, – сказал Калиостро. – Без приказа я не сделаю ничего.

– Что вы хотите этим снизать?

– Пусть ваше величество повелит мне, – тихо сказал Калиостро, – и я повинуюсь.

– Повелеваю вам открыть мне мою судьбу, господин Калиостро, – с величавой учтивостью произнес король.

Как только граф Гаагский разрешил обходиться с ним как с королем, де Ришелье встал, подошел к монарху, смиренно поклонился ему и сказал:

– Благодарю за честь, которую вы, государь, король Шведский, оказали моему дому. Пусть ваше величество соблаговолит занять почетное место. С этой минуты оно не может принадлежать никому, кроме вас.

– Нет, нет, останемся все на своих местах, господин маршал, и не упустим ни одного слова, которое скажет мне граф Калиостро.

Калиостро устремил глаза на стакан; вода, словно повинуясь магии его взгляда, заколыхалась, выполняя его волю.

– Государь! Скажите, что вам угодно знать, – произнес Калиостро, – я готов вам ответить.

– Скажите, какой смертью я умру.

– Вы умрете от пистолетной пули, государь. Лицо Густава прояснилось.

– Ах, вот как! Я умру в бою, смертью воина. Спасибо, господин Калиостро!

– Нет, государь!

– Но тогда где же это произойдет?

– На балу, государь12.

Король погрузился в задумчивость.

Калиостро поднялся было с места, но снова сел, уронил голову и закрыл лицо руками.

Побледнели все, окружавшие и того, кто произнес это пророчество, и того, к кому оно относилось.

Господин де Кондорсе подошел к тому месту, где стоял стакан воды, в котором прорицатель прочитал зловещее предсказание, взял его за донышко, поднес к глазам и принялся внимательно разглядывать сверкающие грани стакана и его таинственное содержимое.

– Ну что ж! – сказал он. – Я тоже попрошу нашего прославленного пророка задать вопрос своему магическому зеркалу. Но, к сожалению, – продолжал он, – я не могущественный вельможа, я не повелитель, и моя безвестная жизнь не принадлежит миллионам людей.

– Что ж, маркиз, – глухим голосом сказал Калиостро, опуская веки на остановившиеся глаза, – вы умрете от яда, который носите в перстне – том самом, что у вас на пальце. Вы умрете…

– Ну, а если я сниму его? – перебил Кондорсе.

– Снимите!

– Бесполезно говорить об этом, – спокойно сказал Калиостро, – господин де Кондорсе никогда не снимет его.

– Да, – сказал маркиз, – это правда, я не сниму его, и не для того, чтобы помочь судьбе, но потому что Кабанис изготовил для меня единственный в мире яд, который представляет собой твердую субстанцию, получившуюся волею случая, а такой случай, возможно, никогда не повторится; вот почему я никогда не расстанусь с этим ядом. Торжествуйте, если хотите, господин Калиостро.

– Я не хотел причинить вам боль, – холодно отвечал Калиостро.

Он сделал знак, говоривший, что желает на этом кончить, по крайней мере – с господином де Кондорсе.

– Сударь! – заговорил маркиз де Фавра, – Не соблаговолите ли вы предсказать и мне какую-нибудь блаженную кончину в том же роде?

– О, господин маркиз! – отвечал Калиостро, начиная раздражаться от этой иронии. – Вы напрасно завидовали бы этим господам, ибо – слово дворянина! – вас ожидает нечто лучшее.

– Лучшее? – со смехом воскликнул г-н де Фавра. – Берегитесь: вам будет трудно изобрести что-нибудь получше, чем море, огонь и яд!

– Остается еще веревка, господин маркиз, – любезно заметил Калиостро.

– Веревка? Ого! Да что вы говорите?

– Я говорю, что вас повесят, – отвечал Калиостро, войдя в пророческий раж и уже не владея собою.

– Но во Франции дворянам отрубают голову!

– Вы уладите это дело с палачом, сударь, – сказал Калиостро, уничтожая собеседника этим грубым ответом.

С минуту присутствующие пребывали в нерешительности.

– А знаете, я весь дрожу! – заявил г-н де Лоне. – Мои предшественники выбрали столь печальный жребий, что если и я опущу руку в тот же мешочек, то мне это не сулит ничего доброго. И, обращаясь к Калиостро, прибавил:

– Что ж, сударь, теперь моя очередь – преподнесите мне мой гороскоп, умоляю вас!

– Ничего нет легче, – отвечал Калиостро:

– удар топора по шее – и этим все сказано.

В зале раздался крик ужаса. Де Ришелье и Таверне умоляли Калиостро остановиться, но женское любопытство одержало верх.

– Послушать вас, граф, – обратилась к нему графиня Дю Барри, – право весь мир умрет насильственной смертью. Как? Нас тут восемь человек, и из восьми вы уже приговорили к смерти пятерых! Но увы! Я всего-навсего женщина. Женщина умрет в своей постели – не так ли, господин Калиостро?

– Позвольте, – сказал Калиостро, – вы спрашиваете меня или нет?

Графиня сделала над собой усилие и, почерпнув мужество в улыбке присутствующих, воскликнула:

– Что ж, рискну! Скажите: как кончит Жанна де Вобернье, графиня Дю Барри?

– На эшафоте, графиня, – отвечал мрачный пророк.

– Вы шутите! Это правда, сударь? – пролепетала графиня, сопровождая свои слова умоляющим взглядом.

Но Калиостро довели до крайнего напряжения, и он не заметил ее взгляда.

– Почему шучу? – спросил он.

– Да потому, что для того, чтобы взойти на эшафот, нужно убить, зарезать, словом, совершить преступление, а я по всей вероятности никогда никакого преступления не совершу! Это шутка, не так ли?

– О Господи! – воскликнул Калиостро. – Да, это такая же шутка, как и все, что я предсказал.

Графиня разразилась хохотом, который внимательный слушатель нашел бы неестественным – слишком уж он был визглив.

– Какой ужас! – вскричала графиня Дю Барри. – Ах, какой вы злой человек! Маршал! В следующий раз выбирайте гостей с другим характером, иначе я к вам больше не приду!

– Простите, графиня, – сказал Калиостро, – но вы, как и все остальные, сами этого хотели.

– Я, как и все остальные!.. Но, по крайней мере, вы дадите мне достаточно времени, чтобы выбрать духовника?

– Это был бы напрасный труд, графиня, – отвечал Калиостро.

– Как так?

– Последним, кто взойдет на эшафот в сопровождении духовника, будет…

– Будет?.. – хором подхватили присутствующие.

– Французский король!

Эти слова Калиостро произнес глухим и таким зловещим голосом, пронесшимся, как дыхание смерти, и холод пробрал собравшихся до самого сердца.

На несколько минут воцарилось молчание.

Пока длилось это молчание, Калиостро поднес к губам стакан воды, в котором он прочитал столько кровавых пророчеств. Но едва стакан коснулся его рта, как он отставил его с непобедимым отвращением, словно испил из горькой чаши.

– А вы, господин маршал, успокойтесь, – сказал Калиостро, – вы, единственный из всех нас, умрете на своей постели.

– Кофе, господа! – предложил старый маршал, в восторге от предсказания. – Кофе!

Все поднялись с мест.

Калиостро проследовал за своими сотрапезниками в гостиную.

– Одну минуту! – произнес Ришелье. – Мы с Таверне – единственные, кому вы ничего не сказали, дорогой чародей!

– Господин де Таверне просил меня ничего не говорить, а вы, господин маршал, ни о чем меня не спрашивали.

– Я повторяю свою просьбу! – умоляюще складывая руки, – воскликнул Таверне.

– Но позвольте! Не можете ли вы, дабы доказать нам могущество своего гения, сказать нам одну вещь, о которой знаем только мы двое?

– Какую? – с улыбкой спросил Калиостро.

– А вот какую: что делает наш славный Таверне в Версале вместо того, чтобы спокойно жить в Мезон-Руж, на своей чудесной земле, которую король выкупил для него три года назад?

– Ничего нет легче, господин маршал, – отвечал Калиостро. – Десять лет назад господин де Таверне хотел сделать свою дочь, мадмуазель Анд-ре, фавориткой короля Людовика Пятнадцатого, но это ему не удалось.

– Ого! – пробурчал Таверне.

– А сейчас господин де Таверне хочет отдать своего сына, Филиппа де Таверне, королеве Марии-Антуанетте. Спросите его, лгу ли я!

– Честное слово, – весь дрожа, сказал Таверне, – пусть дьявол меня унесет, если этот человек не настоящий колдун!

– Ну, ну! Не говори так дерзко о дьяволе, мой старый товарищ! – сказал маршал.

– Ужасно! Ужасно! – прошептал Таверне. Он повернулся к Калиостро, желая попросить его быть скромнее, но тот исчез.

– Идем, идем в гостиную. Таверне, – сказал маршал. – Или они выпьют кофе без нас, или мы выпьем холодный кофе, а это гораздо хуже.

И он побежал в гостиную.

Но гостиная была пуста: ни у одного из гостей не хватило мужества снова посмотреть в лицо этому ужасному предсказателю.

В канделябрах горели свечи, в кувшине дымился кофе, в очаге пылал огонь.

И все это было напрасно.

– Честное слово, мой старый товарищ, нам как будто придется пить кофе наедине… Да где же ты? Куда тебя черт унес?

Ришелье оглядел все углы, но старикашка улизнул вместе с другими гостями.

– Не беда, – сказал маршал, хихикая так же, как захихикал бы Вольтер, и потирая свои сухие белые руки, все в перстнях, – я единственный из всех, здесь присутствовавших, умру на своей постели. Ну, ну! На своей постели!.. Граф Калиостро! Уж я-то не принадлежу к числу недоверчивых! На своей постели и как можно позднее?.. Эй! Моего камердинера и капли.

Камердинер появился с флаконом в руке. Маршал вместе с ним отправился к себе в спальню.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1.

ДВЕ НЕЗНАКОМКИ

Сидя в теплой, благоухающей столовой герцога де Ришелье, мы не могли увидеть, хотя она и стучалась в дверь, зиму 1784 года – это чудовище, пожравшее шестую часть Франции.

И все же во время, в котором мы очутились, то есть в середине апреля месяца, триста тысяч несчастных, умиравших от холода и голода, стонали в одном только Париже, в Париже, где, под тем предлогом, что ни в каком другом городе не живет столько богатых людей, ничего не было предусмотрено для того, чтобы помешать бедным погибать от холода и нищеты.

Король израсходовал все деньги из казны на раздачу милостыни; он взял три миллиона, полученные от городских ввозных пошлин, и употребил их на облегчение участи несчастных, объявив, что всякая неотложность должна отступить и умолкнуть перед неотложностью холода и голода.

Королева пожертвовала пятьсот луидоров своих сбережений. В приюты превратили монастыри, больницы, общественные здания, и все ворота по приказу хозяев распахивались, следуя примеру ворот королевских замков, чтобы открыть доступ во дворы особняков беднякам, которые только что, скорчившись, сидели у костров.

Таким способом люди надеялись заслужить хорошую оттепель.

Но небо было непреклонно!

Вскоре груды снега и льда стали такими громадными, что лавки были ими заслонены, переходы закупорены; пришлось отказаться от расчистки льда, ибо ни сил, ни гужевого транспорта уже не хватало.

Беспомощный Париж признал себя побежденным и прекратил борьбу с зимой. Так прошли декабрь, январь, февраль и март; порой двух-трехдневная оттепель превращала в океан весь Париж, лишенный сточных желобов и водостоков.

В конце марта началась оттепель, но оттепель неровная, неполная, с возвращениями заморозков, которые продлевали беду, страдания и голод.

На улицах мчавшиеся кареты и кабриолеты стали грозой пешеходов, которые не слышали их приближения, которым мешали избежать столкновения ледяные стены и которые, наконец, пытаясь убежать, чаще всего попадали под колеса.

Малое время спустя Париж был переполнен ранеными и умирающими. Тут – сломанная нога при падении на голом льду, там – грудь, пробитая оглоблей кабриолета, который, увлекаемый собственной скоростью, не мог остановиться на льду. Полиция принялась охранять от колес тех, кто ускользнул от холода, голода и наводнений. Заставляли платить штраф богатых, которые давили бедных. Дело в том, что в те времена, в царствование аристократии, аристократизм проявлялся даже в том, как правили лошадьми: принц крови скакал во весь опор без крика «берегись!»; герцог, пэр, дворянин и девица из Оперы – крупной рысью; президент и финансист – рысью; франт правил сам, как на охоте, а позади него стоял жокей, который кричал «берегись!», когда хозяин уже зацепил или опрокинул какого-нибудь несчастного И вот при таких-то обстоятельствах, о которых мы сейчас рассказали, неделю спустя после обеда, который дал в Версале де Ришелье и который читатель видел прекрасным, но холодным солнечным днем, в Париж въехало четверо саней, скользивших по затвердевшему снегу, покрывавшему Курла-Рен и вход на бульвары, начиная с Елисейских полей. За пределами Парижа снег мог долго сохранять свою девственную белизну – там редко ходили по нему ноги пешеходов. А в самом Париже напротив – сто тысяч ног в час быстро лишали его свежести, грязня сияющую мантию зимы.

В головных санях сидели двое мужчин, одетых в коричневые суконные широкие плащи с двойными воротниками; единственную разницу, которую можно было заметить в их одежде, составляло то, что у одного из них были золотые пуговицы и петлицы, а у другого были шелковые петлицы и шелковые пуговицы.

В следующих санях сидели две женщины, так плотно закутанные в меха, что разглядеть их лица было невозможно.

Эти две женщины, сидевшие рядышком и так близко друг к другу, что сиденья не было видно, разговаривали, не обращая внимания на многочисленных зрителей, смотревших, как они едут по бульвару.

Мы забыли сказать, что после минутного колебания они продолжали свой путь.

Одна из них, более высокая, более величественная, прижимала к губам вышитый батистовый платок, держала голову твердо и прямо, несмотря на ветер, хлеставший в лицо. На церкви Сент-Круа-д'Антен пробило пять часов, и на Париж начала спускаться ночь, а вместе с ночью и холод.

В это время экипажи были недалеко от ворот Сен-Дени.

Дама в санях, та самая, что прижимала ко рту платок, тронула кончиком пальца плечо кучера.

Сани остановились.

– Вебер! – сказала дама. – Сколько времени нужно для того, чтобы доставить кабриолет в известное вам место?

– Сутарыня фосьмет гаприолет? – спросил кучер с очень резким немецким акцентом.

– Да, возвращаться я буду по улицам, чтобы видеть костры. А улицы еще грязнее, чем бульвары, и на санях там будет трудно проехать. Да я еще замерзла. И вы тоже, милая, ведь правда? – обратилась дама к своей спутнице.

– Да, сударыня, – ответила та.

– Так вы поняли, Вебер? В известном вам месте, с кабриолетом.

– Карашо, сутарыня.

Отдав приказание, дама легко выпрыгнула из саней, подала руку своей подруге и удалилась, а кучер с жестами почтительного отчаяния бормотал достаточно громко для того, чтобы его могла услышать хозяйка:

– Неоздорошность! Ax, mein Gott! Какая неоздорошность!

Молодые женщины рассмеялись, кутаясь в шубы.

– У вас хорошее зрение, Андре, – произнесла дама, которая на вид была постарше другой, но которой должно было быть никак не больше тридцати – тридцати двух лет, – попытайтесь прочитать название улицы вон на том углу.

– Улица Понт-о-Шу13, сударыня, – со смехом отвечала молодая женщина.

– Что это за улица Понт-о-Шу? Ах, Боже мой! Мы заблудились! Улица Понт-о-Шу! Мне сказали: второй поворот направо… А чувствуете, Андре, как чудесно пахнет горячим хлебом?

– Это не удивительно, – отвечала спутница, – мы у дверей булочника.

– Отлично! Спросим у него, где тут улица Сен-Клод.

– Улица Сен-Клод, дамочки? – произнес чей-то веселый голос. – Вы хотите узнать, где тут улица Сен-Клод?

Обе женщины одновременно, сделав одинаковое движение, обернулись на голос, и увидели, что в дверях булочной стоит, опираясь на притолоку, пекарь, вырядившийся в куртку, с голой грудью и голыми ногами, несмотря на леденящий холод.

– Да, мой друг, улица Сен-Клод, – отвечала старшая.

– Ну, ее найти нетрудно, я вас провожу, – продолжал веселый малый, обсыпанный мукой.

– Нет, нет, – отвечала старшая – ей, видимо, не хотелось, чтобы ее увидели с таким провожатым, – покажите нам, где эта улица, и не беспокойтесь: мы постараемся последовать вашему указанию.

– Первая улица направо, сударыня, – сказал провожатый, скромно удаляясь.

– Спасибо! – хором сказали женщины и пустились бежать в указанном направлении, заглушая взрывы смеха своими муфтами.

Глава 2.

НЕКОЕ ЖИЛИЩЕ

Полагаясь на память наших читателей, мы можем надеяться, что им уже известна эта самая улица Сен-Клод, которая на востоке выходит на бульвар, а на западе – на улицу Сен-Луи. И в самом деле: здесь жил великий физик Джузеппе Бальзаме со своей сивиллой Лоренцей и своим мэтром Альтотасом.

В 1784 году, как и в 1770 году – в том году, когда мы впервые ввели читателя в эту эпоху, – улица Сен-Клод была улицей почтенной, скупо освещенной – это правда – и довольно грязной – и это тоже правда; в своих трех-четырех домах она давала приют нескольким бедным рантье, нескольким бедным торговцам и еще нескольким беднякам, которых забыли внести в приходские списки.

Помимо этих трех-четырех домов, на углу бульвара все еще стояло величественное здание, которым улица Сен-Клод могла бы гордиться как аристократическим особняком, но это здание было самым закопченным, самым безмолвным и наиболее глухо заколоченным из всех домов квартала.

В самом деле, после пожара, который был в этом доме или, вернее, в части этого дома, Бальзамо исчез, никакого ремонта сделано не было, и особняк был заброшен.

А теперь посмотрим на прилегающий к маленькому садику, огороженному высокой стеной, высокий и узкий дом, который, подобно длинной белой башне, поднимается в глубину серо-голубого неба.

Постучимся в дверь и поднимемся по темной лестнице, которая кончается на пятом этаже, – там, где у нас есть дело. Простая лестница, приставленная к стене, ведет на последний этаж.

Дверь открыта; мы входим в темную, голую комнату; ее окно занавешено.

Она служит прихожей и сообщается со второй комнатой, меблировка и любая мелочь которой заслуживают самого пристального нашего внимания.

Доски вместо паркета, грубо размалеванные двери, три кресла белого дерева, обитые желтым бархатом, убогая софа, подушки которой колышатся под складками ткани – они съежились от старости.

Складки и дряблость – это морщины и расслабленность желтого старого кресла: оно шатается и блестит; отслужившее свой срок, оно подчиняется гостю вместо того, чтобы сопротивляться ему, и, когда оно побеждено, то есть когда гость уселся, оно испускает крики.

Два портрета, висящие на стене, привлекают внимание в первую очередь. Шандал и лампа – шандал на круглом столике о трех ножках, лампа на камине – соединяют огонь так, чтобы два портрета стали двумя источниками света.

Шапочка на голове, длинное, бледное лицо, тусклые глаза, остроконечная бородка, пышный плиссированный воротничок – общеизвестность первого портрета говорит сама за себя: это лицо живо напоминает Генриха III, короля Французского и Польского.

Под портретом можно прочитать надпись из черных букв на плохо позолоченной раме:

Генрих де Валуа

На другом портрете, рама которого была позолочена не столь давно и живопись на которой была столь же юной, сколь она устарела на первом, была изображена молодая женщина с черными глазами, с тонким прямым носом, с выдающимися скулами, с подозрительно Поджатыми губами. Она была причесана или, вернее, придавлена целым зданием из волос и шелка, так что рядом с ним шапочка Генриха III обретала такие же пропорции, как бугорок земли, взрытый кротом, рядом с пирамидой.

Под этим портретом – надпись такими же черными буквами:

Жанна де Валуа

И если читателю, который произвел осмотр потухшего очага, бедных сиамских занавесок над кроватью, покрытой пожелтевшей зеленой шелковой узорчатой тканью, угодно знать, какое отношение имеют эти портреты к обитателям шестого этажа, ему достаточно повернуться к дубовому столику: опершись на него левой рукой, просто одетая женщина пересматривает запечатанные письма и проверяет адреса.

Эта молодая женщина и есть оригинал портрета.

В трех шагах от нее, в полулюбопытствующей, полупочтительной позе стоит маленькая старушка-горничная шестидесяти лет, одетая как грезовская дуэнья14, ждет и смотрит.

«Жанна де Валуа» – гласила надпись.

Но если эта дама была Валуа, как же, в таком случае, Генрих III, этот король-сибарит, этот плиссированный сластолюбец, даже на портрете выносил зрелище такой нищеты, если речь шла не только о женщине, принадлежавшей к его роду, но и носившей его имя?

К тому же дама с шестого этажа отнюдь не скрывала своего происхождения, да и внешность ее это подтверждала. У нее были маленькие кисти, которые она время от времени грела на груди. У нее были маленькие, тонкие, продолговатые ножки, обутые в бархатные, все еще кокетливые домашние туфельки.

Эта дама, хозяйка квартиры, все пересчитывала письма и перечитывала адреса.

Прочитав адрес, она что-то быстро подсчитывала.

– Госпожа де Мизери, – бормотала она, – первая дама, ведающая одеванием ее величества. Тут можно рассчитывать не больше, чем на шесть луидоров, – с этой стороны я уже кое-что получила, – сказала она со вздохом.

– Госпожа Патрике, горничная ее величества, – два луидора.

– Господин д'Ормесон – аудиенция.

– Господин де Калон – совет.

– Господин де Роан – визит. Мы постараемся, чтобы он нам его отдал, – со смехом прибавила молодая женщина.

– Итак, – продолжала она монотонно, – у нас верных восемь луидоров на неделю. Восемь луидоров, из которых три я должна отдать у нас в квартале.

– Теперь, – продолжала она, – поездки из Версаля в Париж и из Парижа в Версаль. Луидор на поездки Она внесла эту цифру в колонку расходов.

– Теперь: на жизнь на неделю – луидор. И опять записала:

– Туалеты, фиакры, чаевые швейцарам тех домов, куда я хожу с просьбами, – четыре луидора. И это все? Пересчитаем-ка еще раз.

Вдруг она прекратила свое занятие.

– Звонят! – сказала она.

Старуха побежала в переднюю, а ее госпожа, проворная, как белка, заняла место на софе в смиренной и грустной позе существа страдающего, но покорного.

Дуэнья открыла дверь: в передней послышался шепот.

Затем чистый и благозвучный, нежный, но с оттенком твердости голос произнес:

– Здесь живет ее сиятельство графиня де ла Мотт?

– Да, сударыня, но только она очень плохо себя чувствует и не может выйти.

Во время этого разговора, из которого мнимая больная не упустила ни звука, она взглянула в зеркало и увидела женщину, которая задала вопрос Клотильде, – женщину, которая, судя по ее облику, принадлежала к высшему сословию.

Она тотчас встала с софы и пересела в кресло, чтобы предоставить почетное место незнакомке.

В это время гостья повернулась лицом к лестничной площадке и сказала другой особе, остававшейся в тени:

– Вы можете войти, сударыня, это здесь. Дверь закрылась, и обе женщины – мы знаем, что они спрашивали, как пройти на улицу Сен-Клод, – очутились у графини де ла Мотт-Валуа.

– Как прикажете о вас доложить ее сиятельству? – спросила Клотильда, почтительно, но с любопытством поднося шандал к лицам женщин.

– Доложите: дама из благотворительного общества, – отвечала старшая.

– Из Парижа?

– Нет, из Версаля.

Клотильда вошла к своей госпоже, а незнакомки, проследовавшие за ней, оказались в освещенной комнате в ту самую минуту, когда Жанна де Валуа с трудом поднялась с кресла и в высшей степени любезно приветствовала обеих посетительниц.

Глава 3.

ЖАННА ДЕ ЛА МОТТ ДЕ ВАЛУА

Первой заботой Жанны де ла Мотт, когда она скромно подняла глаза, было хорошенько разглядеть, с кем она имеет дело.

Старшей ив женщин, как мы уже сказали, могло быть года тридцать два; она была удивительно красива, хотя высокомерное выражение, разлитое по всему ее лицу, лишало ее облик части того очарования, каким она могла обладать. Во всяком случае, так судила Жанна по тому немногому, что она заметила в облике гостьи.

В самом деле: она предпочла софе одно из кресел, расположилась в углу комнаты, подальше от луча света, отбрасываемого лампой, и спустила на лоб тафтяной, подбитый ватой, капюшон своей накидки, который затенил ее лицо.

Но постанов головы был гордый, и глаза такие живые, что, хотя все прочие подробности стерлись, по общему виду гостьи нельзя было не признать, что она знатного рода.

Ее спутница, менее застенчивая, по крайней мере, на вид, хотя она была моложе года на четыре – на пять, не скрывала своей красоты.

Жанна де Валуа осторожно спросила, какому счастливому стечению обстоятельств она обязана этим визитом.

Женщины переглянулись.

– Сударыня! – начала младшая по знаку старшей. – Я говорю «сударыня», так как, полагаю, вы замужем?

– Я имею честь, сударыня, быть женой графа де ла Мотта, чистокровного дворянина.

– А мы – дамы-патронессы одного из благотворительных учреждений. Люди, преисполненные сочувствия к вашему положению, сказали нам нечто, заинтересовавшее нас, и нам захотелось узнать поточнее кое-какие подробности о вас.

Прежде, чем ответить, Жанна с минуту помолчала.

– Сударыни! – заговорила она, заметив сдержанность второй посетительницы. – Перед вами портрет Генриха Третьего, то есть брата одного из моих предков, ибо, как вам, несомненно, сообщили, в моих жилах действительно течет кровь Валуа.

И она умолкла, ожидая следующего вопроса и глядя на посетительниц с каким-то горделивым смирением.

– Сударыня! – прервал молчание низкий, спокойный голос старшей дамы. – Правду ли нам сказали, что ваша матушка была привратницей в некоем доме, именуемом Фонтен, поблизости от Бар-сюр-Сен?

При этом напоминании Жанна покраснела.

– Правда, сударыня, – не задумываясь, ответила она.

– Ах вот как! – произнесла ее собеседница.

– Но так как Мари Жосель, моя мать, отличалась редкой красотой, – продолжала Жанна, – мой отец полюбил ее и женился на ней. Я благородного происхождения по отцу. Мой отец, сударыня, был Сен-Реми де Валуа, прямой потомок царствовавших Валуа.

– Но как же вы дошли до такой нищеты? – спросила та дама, которая начала задавать вопросы.

– Вам, конечно, известно, что после восшествия на престол Генриха Четвертого, когда корона перешла от дома Валуа к дому Бурбонов, у этой утратившей значение семьи было несколько отпрысков – отпрысков, конечно, безвестных, но бесспорно имевших прямое отношение к четырем братьям, погибшим при роковых обстоятельствах15.

Обе дамы сделали движение, которое можно было бы принять за знак согласия.

– Так вот, – продолжала Жанна, – отпрыски Валуа, которые, несмотря на свою безвестность, боялись вызвать опасения у новой королевской фамилии, сменили имя Валуа на имя Реми, взятое по названию неких земель и, начиная с Людовика Тринадцатого, под этим именем их обнаруживают в генеалогическом древе до предпоследнего Валуа, моего предка, который, видя, что новая династия утверждается, а древняя ветвь забыта, не счел своим долгом отказываться долее от прославленного имени – единственного своего богатства. Он снова принял имя Валуа и носил его, пребывая в безвестности и в бедности, в глуши своей провинции, и никто при французском дворе не подумал, что вдали от сияния трона влачит жалкое существование потомок древних французских королей, иначе говоря, самых прославленных и, во всяком случае, самых несчастливых королей в истории Франции.

Жанна умолкла.

Она говорила просто и скромно, и это было замечено ее посетительницами.

– Ваш отец умер? – спросила младшая дама.

– Да, сударыня.

– В Париже?

– Да.

– В этой квартире?

– Нет, сударыня. Мой отец, барон де Валуа, правнук короля Генриха Третьего, умер от голода и нищеты.

– Не может быть! – вскричали обе дамы.

– Умер он не здесь, – продолжала Жанна, – не в этой бедной лачуге, не в своей постели, какой бы убогой она ни была. Мой отец умер рядом с еще более несчастными, еще более страждущими. Мой отец умер в Парижской центральной больнице.

Женщины испустили крик удивления, похожий на крик ужаса.

– Я уже имела честь сказать вам, сударыни, что мой отец совершил мезальянс.

– Да, женившись на привратнице.

– Так вот, Мари Жосель, моя мать, вместо того, чтобы на всю жизнь проникнуться гордостью и признательностью за честь, которую он ей оказал, начала с того, что разорила отца, – впрочем, это было нетрудно, – удовлетворяя тем немногим, чем обладал ее муж, ненасытность своих требований. Сократив его состояние до такой степени, что пришлось продать последний кусок земли, она убедила его, что он должен ехать в Париж и там отстаивать права, которые он имел как носитель своего имени. Соблазнить отца было легко, а быть может, он надеялся и на справедливость короля. И вот, обратив в деньги то малое, чем он владел, отец уехал.

Кроме меня, у отца были еще сын и дочь. Сын, такой же несчастливый, как и он, влачит жалкое существование в армии; дочь, моя бедная сестра, была брошена накануне отъезда отца в Париж перед домом одного фермера, ее крестного.

На это путешествие ушли последние деньги, которые у нас оставались. Отец устал от бесплодных и бесполезных просьб. Мы очень редко видели его дома, куда он принес с собой нищету и где знал только нищету. В его отсутствие мать, которой необходимо было на ком-то сорвать зло, ожесточилась против меня.

Мой отец заболел; сначала он вынужден был сидеть в комнате, потом – не вставать с постели. Меня заставили уйти из комнаты отца под тем предлогом, что мое присутствие утомляет его, что он устал от моей беготни и шума. Изгнанная из его комнаты, я оказалась во власти матери Она научила меня одной фразе, сопровождая уроки побоями и колотушками. Потом, когда я выучила наизусть эту унизительную фразу, которую я инстинктивно не желала запоминать, когда глаза у меня покраснели от слез, она заставила меня спуститься к двери на улицу, а от двери толкнула к первому встречному с добрым лицом и приказала выпалить эту фразу, если я не хочу, чтобы она избила меня до смерти.

– Что же это за фраза? – спросила старшая дама.

– Вот эта фраза, – отвечала Жанна:

– «Сударь, сжальтесь над маленькой сироткой, по прямой линии потомком Генриха Валуа».

– Фу, какая гадость! – с жестом отвращения воскликнула старшая посетительница.

– Какое же впечатление производила эта фраза на тех, к кому вы с ней обращались? – спросила младшая.

– О, Господи! Именно такое, на какое и рассчитывала моя мать, сударыня: я приносила домой немного денег, а отец мог на несколько дней отдалить ужасное будущее, которое ему грозило, – больницу.

Черты старшей женщины исказились, на глазах младшей показались слезы.

– В конце концов, сударыни, хотя это отвратительное ремесло и дало некоторое облегчение отцу, я взбунтовалась. Однажды, вместо того, чтобы бежать за прохожими и преследовать их этой привычной фразой, я села на каменную тумбу и так просидела часть дня, подавленная горем. Вечером я вернулась домой с пустыми руками. Мать избила меня так, что на следующий день я заболела. Отец, лишенный всякой помощи, вынужден был уехать в больницу, там он и умер.

– Какая ужасная история! – прошептали обе дамы.

– Но что же вы делали, когда умер ваш отец? – спросила младшая посетительница.

– Господь сжалился надо мной. Через месяц после смерти моего несчастного отца мать сбежала с солдатом, своим любовником, а нас с братом бросила.

– И вы остались сиротами?

– Сударыня! В противоположность другим детям мы не были сиротами – у нас была мать. Нас приютила общественная благотворительность. Но так как для нас просить милостыню было тяжело, то мы просили ее только на самое необходимое. Бог повелел своим созданиям стремиться жить.

– Увы!

– Что еще сказать вам, сударыни? Однажды я имела счастье встретить карету, которая медленно поднималась к Сен-Марсельскому предместью; на запятках стояли четверо лакеев; в карете сидела красивая и еще молодая женщина; я протянула руку; она стала меня расспрашивать; мой ответ и мое имя сначала поразили ее, потом вызвали недоверие. Я дала ей адрес приюта и все необходимые сведения. Уже на следующий день она знала, что я не лгала; она взяла нас – и брата, и меня: брата отдала в армию, а меня – в швейную мастерскую. Таким образом, мы оба были спасены от голода.

– Эта дама была госпожа де Буланвилье?

– Она самая.

– Она, кажется, умерла?

– Да, и ее смерть столкнула меня в бездну.

– Но ведь ее муж еще жив, и он богат!

– Никому иному, как ее мужу, сударыня, я обязана всеми страданиями юной девушки, так же, как матери обязана всеми несчастьями ребенка. Я выросла, и, быть может, похорошела, он это заметил; он хотел взять определенную плату за свои благодеяния – я отказалась. Тем временем госпожа де Буланвилье умерла, а я, я, которая вышла замуж за храброго и преданного военного, господина де ла Мотта, оказалась в разлуке с мужем и после ее смерти стала еще более одинока, чем после смерти отца.

Такова моя история, сударыни. Я сократила ее: страдания всегда длительны, и от рассказа о них надо избавлять людей счастливых, даже если это благодетели, какими представляетесь мне вы, сударыни.

Продолжительное молчание наступило вслед за последним периодом истории г-жи де ла Мотт.

Нарушила его старшая дама.

– А что делает ваш муж? – спросила она.

– Мой муж в гарнизоне Бар-сюр-Об, он служит в жандармерии и так же, как и я, ожидает лучших времен.

– Но вы ведь ходатайствовали при дворе?

– Разумеется!

– Имя Валуа, подтвержденное документально, должно было вызвать симпатии?

– Я не знаю, сударыня, какие чувства могло вызвать мое имя, ибо ни на одно из моих прошений я не получила ответа.

– Но вы видели министров, короля, королеву?

– Я не видела никого. Все мои попытки были тщетны, – отвечала г-жа де ла Мотт.

– Но не можете же вы просить милостыню!

– Нет, я отвыкла от этого. Но…

– Но что?

– Но я могу умереть с голоду, как умер мой отец.

– У вас нет детей?

– Нет, сударыня.

– А можете ли вы, – я весьма сожалею, что вынуждена настаивать на этом, – предъявить документальные доказательства вашего происхождения?

Жанна встала, порылась в ящике стола, вытащила оттуда бумаги и протянула их даме.

Но так как Жанна решила воспользоваться удобным случаем, когда эта дама, желая изучить документы, подойдет к свету и откроет лицо, она, предвосхитив это, заботливо подкрутила фитиль лампы, чтобы усилить освещение.

Дама из благотворительного общества, словно свет резал ей глаза, повернулась спиной к лампе, а тем самым и к г-же де ла Мотт.

Она внимательно прочитала и сверила документы один за другим.

– Вы правы, – сказала дама из благотворительного общества, – все бумаги в образцовом порядке, и я советую вам непременно представить их кому следует.

– А как по-вашему, сударыня, что я могу получить?

– Ну, вы вне всякого сомнения получите пенсион, а господин де ла Мотт – продвижение по службе, если только этот дворянин достоин того сам по себе.

– Мой муж – образец чести, сударыня, и он никогда не пренебрегал своими обязанностями на военной службе.

– Этого достаточно, сударыня, – сказала дама из благотворительного общества, опуская капюшон на лицо.

Госпожа де ла Мотт с тревогой следила за каждым ее движением.

Она увидела, как та, порывшись в карманах, вытащила оттуда небольшой сверток в один дюйм диаметром и в три-четыре дюйма длиной.

Дама из благотворительного общества положила этот сверток на шифоньерку.

– Бюро благотворительного общества уполномочило меня, сударыня, предложить вам эту небольшую помощь в ожидании большей, – сказала она.

Госпожа де ла Мотт бросила на сверток быстрый взгляд.

Посетительницы поднялись с мест и направились к двери.

– До свидания, до свидания, графиня! – вскричали обе незнакомки, устремляясь к выходу.

– Где могу я иметь честь поблагодарить вас, сударыни? – спросила Жанна де Валуа.

– Мы дадим вам знать об этом, – сказала старшая дама, спускаясь так быстро, как только могла.

Шум их шагов затерялся в глубине нижних этажей.

Госпожа де Валуа вернулась к себе, сгорая от нетерпения узнать, что в свертке. Но, проходя первую комнату, она споткнулась о какой-то предмет, который скатился с циновки, служившей для законопачивания щели между дверью и полом.

Графиня де ла Мотт наклонилась, подняла этот предмет и подбежала к лампе.

Это была круглая, плоская, инкрустированная золотом коробочка.

В коробочке лежало несколько душистых шоколадных пастилок, но хотя она была совсем плоская, было заметно, что у коробочки двойное дно, и графиня некоторое время пыталась найти потайную пружинку.

В конце концов она нашла эту пружинку и нажала ее.

Тотчас же взгляду ее представился портрет строгой женщины, поражавшей своей мужественной красотой и величественной властностью.

Немецкая прическа и великолепная цепь, похожая на орденскую, придавали лицу на портрете что-то на редкость необычное.

На дне коробочки помещался шифр, состоящий из букв «М» и «Т», переплетенных внутри лаврового венка.

Благодаря сходству портрета со старшей дамой, своей благодетельницей, г-жа де ла Мотт предположила, что это ее мать или бабушка, и, нужно отдать ей справедливость, первым ее порывом было выбежать на лестницу и окликнуть этих дам.

Но дверь была уже закрыта.

Она бросилась к окну, чтобы позвать их – но было уже слишком поздно.

Единственно, что она увидела в конце улицы Сен-Клод, выходящей на улицу Сен-Луи, был мчащийся кабриолет.

Потеряв надежду позвать дам-патронесс, графиня снова принялась разглядывать коробочку, обещая себе отослать ее в Версаль; затем схватила сверток, оставленный ими на шифоньерке.

– Луидоры!

Двойные луидоры! – вскричала графиня. – Пятьдесят двойных луидоров! Две тысячи четыреста ливров!

Алчная радость отразилась в ее глазах в то время, как Клотильда, вне себя от изумления, стояла, сложив руки и разиня рот.

– Сто луидоров! – повторила г-жа де ла Мотт. – Значит, эти дамы так богаты? О, я найду их!

Глава 4.

БЕЛУС

Госпожа де ла Мотт не ошиблась, полагая, что кабриолет, только что скрывшийся из виду, уносил дам-патронесс.

Этот кабриолет, запряженный великолепным гнедым ирландским конем с коротким хвостом, с мясистым крупом, доставил на улицу Сен-Клод тот самый слуга, который, как мы видели, правил санками и которого дама-патронесса называла Вебером.

– Кута етет сутарыня? – спросил он, когда появились дамы.

– В Версаль.

– Сначит, по пулифарам?

– Нет, нет, Вебер, стоят морозы, и на бульварах, должно быть, сплошная гололедица. А улицы, наверно, более покладисты, благодаря тысячам прохожих, которые разогревают снег. Едем, Вебер, скорей, скорей!

Вебер придерживал коня, пока дамы проворно поднимались в кабриолет; потом он предупредил их, что тоже поднялся.

Старшая дама обратилась к младшей:

– Ну как вам показалась графиня, Андре? – спросила она.

– По-моему, сударыня, – ответила женщина по имени Андре, – госпожа де ла Мотт бедна и очень несчастна.

– И хорошо воспитана?

– Да, конечно.

– Тебе она не понравилась, Андре.

– Должна признаться, у нее в лице есть что-то хитрое, и это мне не понравилось.

– О, я знаю, Андре: вы недоверчивы. Чтобы вы почувствовали к кому-нибудь расположение, нужно обладать всеми достоинствами. А я нахожу, что эта маленькая графиня интересна и простодушна и в своей гордости, и в своем смирении.

– Ей очень повезло, сударыня, что она имела счастье понравиться…

– Берегись! – крикнула другая дама, быстро направляя в сторону коня, едва не опрокинувшего грузчика на углу Сент-Антуанской улицы.

И кабриолет продолжал свой путь.

Однако сзади послышались проклятия человека, избежавшего колес, и в ту же минуту несколько голосов, словно гулкое эхо, поддержали его криком, как нельзя более враждебным по отношению к кабриолету.

Но ловкий кучер в юбке решительно свернул на улицу Тиксерандри, улицу населенную, узкую и далеко не аристократическую.

И тут, несмотря на крики дамы: «Берегись!», несмотря на рычание Вебера, слышны были только яростные вопли прохожих:

– Ага, кабриолет!

– Долой кабриолет!

Но Вебер не хотел тревожить свою госпожу. Он видел, сколько хладнокровия и сколько искусства она выказывает, как ловко скользит среди препятствий, как неодушевленных, так и одушевленных, которые одновременно составляют и несчастье и триумф парижского кучера.

Вокруг кабриолета уже не роптали, а орали. Дама, державшая вожжи, заметила это и, объяснив себе враждебность прохожих такими банальными причинами, как суровость погоды и плохое состояние духа встречных, решила сократить испытание.

Она прищелкнула языком. Услышав указание, Белус вздрогнул и перешел с мелкой рыси на крупную.

Лавочники разбегались, прохожие шарахались в стороны.

Крики «Берегись! Берегись!» не прекращались.

Кабриолет, преодолевший первое препятствие, вынужден был остановиться на втором, подобно тому, как останавливается корабль среди подводных скал.

В ту же минуту крики, которые до сих пор доносились до обеих женщин смутным, неясным гулом, стали различимы в этой суматохе.

Люди кричали:

– Долой кабриолет! Долой давителей!

– Эти крики относятся к нам? – спросила свою спутницу дама, правившая кабриолетом.

– Боюсь, что да, сударыня, – отвечала та.

– К комиссару! К комиссару! – кричал чей-то голос. Обе женщины, изумленные донельзя, переглянулись. В ту же секунду тысяча голосов подхватила:

– К комиссару! К комиссару!

– Сударыня! Мы погибли! – сказала младшая из женщин на ухо своей спутнице.

– Мужайтесь, Андре, мужайтесь! – отвечала вторая дама.

– Вебер! – по-немецки обратилась она к кучеру. – Помогите нам выйти.

Камердинер исполнил приказание; двумя толчками плеч отпихнув осаждавших, он отстегнул кожаный фартук кабриолета.

Обе женщины легко спрыгнули на землю.

А в это время толпа накинулась на коня и на кабриолет и начала ломать кузов.

– Но это же не люди, это дикие звери! – продолжала по-немецки дама. – В чем они меня упрекают? Давайте послушаем.

В то же мгновение чей-то вежливый голос, который составлял разительный контраст с угрозами и проклятьями, объектом коих являлись две дамы, ответил на чистейшем саксонском наречии.

– Они упрекают вас, сударыня, в том, что вы дерзко пренебрегли предписанием полиции, обнародованным в Париже сегодня утром и до весны запрещающим движение кабриолетов, которое уже стало очень опасно на хорошей мостовой и которое становится губительным для пешеходов на морозе, когда люди попадают под колеса.

Дама повернулась, желая увидеть, откуда доносится любезный голос, раздавшийся среди всех этих угрожающих голосов.

Она увидела молодого офицера, который, чтобы подойти к ней, должен был выказать такую же отвагу, какую выказывал Вебер, чтобы удержаться на месте.

Тонкое лицо с изящными чертами, высокий рост и военная выправка молодого человека понравились даме, и она поспешно ответила по-немецки:

– Ах, Боже мой! Сударь, я понятия не имела об этом предписании! Ни малейшего понятия!

– Вы иностранка, сударыня? – спросил молодой офицер.

– Да, сударь! Но скажите, что я должна делать? Они ломают кабриолет!

– Пусть себе ломают, сударыня: воспользуйтесь этим временем. Парижский народ приходит в ярость, когда богатые щеголяют своей роскошью перед лицом нищеты, и на основании предписания, полученного сегодня утром, вас отведут к комиссару.

– Ох, ни за что на свете! – воскликнула младшая дама. – Ни за что на свете!

– В таком случае, – со смехом подхватил офицер, – воспользуйтесь просекой, которую я прокладываю вам в толпе, и скройтесь.

– Дайте нам руку, сударь, и проводите нас до экипажей на площади, – властно сказала старшая дама. – Вебер! – громко проговорила она. – Подними Белуса на дыбы, чтобы эта толпа испугалась и разбежалась!

– А если они зломают кузоф?

– Пусть ломают, тебе-то что? Спаси, если сможешь, Белуса, а главное, спасайся сам – вот единственное мое поручение.

– Карашо, сутарыня, – отвечал Вебер.

В то же мгновение он пощекотал вспыльчивого ирландца, ирландец скакнул в самую гущу толпы и опрокинул самых пылких, которые вцепились в поводья и оглобли.

Велики были в эту минуту всеобщее смятение и ужас.

– Вашу руку, сударь, – сказала дама офицеру. – Идемте, милая, – прибавила он, оборачиваясь к Андре.

– Идемте, идемте, отважная женщина, – шепотом произнес офицер. Он с искренним восхищением подал руку той, которая ее требовала.

Несколько минут спустя он довел обеих женщин до соседней площади, где фиакры стояли в ожидании седоков, кучера спали на козлах, а лошади, полузакрыв глаза и опустив головы, дожидались своего скудного вечернего рациона.

Глава 5.

ВЕРСАЛЬСКАЯ ДОРОГА

Обе женщины оказались вне досягаемости толпы, но можно было опасаться, что какие-нибудь любопытные побегут за ними, узнают их и снова устроят сцену, подобную той, которая только что произошла и от которой на сей раз им, видимо, будет труднее ускользнуть.

Молодой офицер сознавал, что такая опасность есть, – дамы хорошо поняли это по энергии, с какой он будил кучера, который скорее замерз, чем заснул.

– Куда вы едете, сударыни? – опять-таки по-немецки спросил офицер.

– В Версаль, – на том же языке ответила старшая дама.

– В Версаль? – вскричал кучер. – Вы сказали: «В Версаль»?

– Вам хорошо заплатят, – сказала старшая немка.

– Вам заплатят, – по-французски повторил кучеру офицер.

– А сколько? – спросил тот.

– Луидора достаточно? – спросила офицера младшая дама, продолжая германизацию.

– Тебе предлагают луидор, – перевел молодой человек.

– Луидор – это справедливо, – пробурчал кучер, – ведь я рискую переломать ноги моим лошадям.

– Луидора достаточно, сударыня, – сказал офицер. С этими словами он повернулся к кучеру.

– Слезай с козел, мошенник, и открой дверцу, – приказал он.

– Я хочу, чтобы мне заплатили вперед, – заявил кучер.

– Мало ли, чего ты хочешь!

– Я в своем праве. Офицер сделал шаг вперед.

– Мы заплатим сейчас, заплатим, – сказала старшая немка.

Но искали деньги обе дамы напрасно: ни у той, ни у другой не нашлось ни одного су.

Офицер видел, как они нервничают, краснеют, бледнеют; положение усложнилось.

Дамы уже решили дать кучеру в залог цепочку или какую-нибудь драгоценность, но тут офицер, желая избавить их от сожалений, которые могли бы их унизить, вытащил из кошелька луидор и протянул кучеру.

Тот взял луидор и, пока дамы благодарили офицера, осмотрел его и взвесил на руке, потом открыл дверцу, и дама, сопровождаемая своей спутницей, поднялась в карету.

– А теперь, бездельник ты этакий, – обратился к кучеру молодой человек, – отвези этих дам, да вези быстро, а главное – честно, слышишь?

Во время этого короткого монолога дамы посовещались. В самом деле: они с ужасом увидели, что их проводник, их покровитель, намеревается их покинуть.

– Сударыня, – шепотом сказала младшая дама своей спутнице, – ему нельзя уходить…

– Почему же? Спросим, как его имя и его адрес; завтра мы отошлем ему этот луидор с благодарственной записочкой, которую черкнете вы.

– Нет, нет, сударыня, умоляю вас, не надо с ним расставаться! Ведь если кучер – человек непорядочный, в дороге возникнут затруднения… В такое время, когда дороги плохие, – кого мы попросим о помощи?

– Вы правы, – согласилась старшая дама. Но офицер уже откланивался.

– Сударь, сударь! – по-немецки взмолилась Андре. – Одно слово, одно слово, прошу вас!

– Я к вашим услугам, сударыня, – отвечал, видимо, недовольный офицер, сохранивший, однако, на лице, в голосе и даже в оттенке голоса самую изысканную учтивость.

– Сударь! – продолжала Андре. – Вы не можете отказать нам в милости после стольких услуг, которые вы нам уже оказали!

– Я слушаю вас.

– Так вот, сказать по правде, мы боимся кучера, который с самого начала не произвел на нас приятного впечатления.

– Вы напрасно беспокоитесь, – сказал офицер, – я знаю его номер: сто семь, буква извозчичьей биржи. Если он вам не угодит, обратитесь ко мне.

– К вам! – забывшись, произнесла по-французски Андре. – Да как же мы к вам обратимся, если мы не знаем даже вашего имени!

Молодой человек сделал шаг назад.

– Вы говорите по-французски! – в изумлении воскликнул он. – Вы говорите по-французски и уже битый час терзаете мой слух немецким! Сударыня, честное слово, это нехорошо!

– Простите нас, сударь, – заговорила по-французски другая дама, мужественно пришедшая на помощь озадаченной спутнице. – Вы же видите, сударь, что мы в ужасном положении в Париже, а главное – в ужасном положении в фиакре. Вы достаточно светский человек, чтобы понять, что мы в необычных условиях. Быть менее скромным, чем вы были до сих пор, значило бы быть нескромным Мы думаем о вас хорошо, сударь, соблаговолите и вы не думать о нас плохо, и, если можете оказать нам услугу, окажите ее или позвольте нам поблагодарить вас и поискать другого защитника.

– Сударыня! Располагайте мною, – отвечал офицер, побежденный благородным и в то же время повелительным тоном незнакомки.

– В таком случае, сударь, будьте любезны присоединиться к нам.

– В фиакре?

– Да, и проводить нас.

– До Версаля?

– Да, сударь.

Офицер молча занял переднее место в фиакре.

Он забился в угол, напротив двух женщин, аккуратна расправив редингот на коленях.

Глубокая тишина воцарилась в фиакре.

Но дыхание трех пассажиров невольно согревало фиакр. Тонкий аромат сгущал воздух и вносил в мысли молодого человека впечатления, которые с минуты на минуту становились все менее неблагоприятными для его спутниц.

«Эти женщины, – размышлял он, – опоздали на какое-то свидание и теперь возвращаются в Версаль отчасти напуганные, отчасти сконфуженные.

Только богатые женщины могут без сожаления бросить такой кабриолет и такую лошадь. То, что у них нет денег, решительно ничего не значит.

Да, но это пристрастие говорить на иностранном языке, хотя они француженки?

Что ж, это, по справедливости, говорит об изысканном воспитании.

Впрочем, изысканность у этих женщин врожденная…

А мольба младшей была трогательна…

А просьба старшей – благородно властна».

Дамы тоже, конечно, думали о молодом офицере, как молодой офицер думал о них, ибо в то мгновение, когда он заканчивал свою мысль, старшая дама обратилась к своей спутнице по-английски:

– Бьюсь об заклад, что наш несчастный спутник умирает от скуки.

– Это потому, что наш разговор был не слишком увлекательным, – с улыбкой отвечала младшая.

– Вам не кажется, что он производит впечатление человека глубоко порядочного?

– По-моему, да, сударыня.

– К тому же вы, конечно, заметили, что на нем мундир моряка?

– Я плохо разбираюсь в мундирах.

– Так вот, на нем, как я уже сказала, мундир морского офицера, а все морские офицеры – хорошего рода; к тому же мундир очень идет ему, и он красивый кавалер.

– Простите, сударыня, – на превосходном английском вмешался офицер, – я должен сказать вам, что я говорю и понимаю по-английски довольно легко.

– Сударь, – со смехом отвечала дама, – как вы могли заметить, мы не хотим сказать о вас ничего плохого, а потому не будем стесняться и будем говорить только по-французски, если захотим что-нибудь сказать вам.

– Спасибо за любезность, сударыня, но если мое присутствие станет для вас обременительным…

– Вы не можете так думать, сударь: ведь мы сами попросили сопровождать нас.

– По-моему, мы сейчас опрокинемся! Берегитесь, сударь!

Ручка младшей быстрым движением вытянулась и легла на плечо молодого офицера.

Пожатие этой ручки заставило его вздрогнуть.

Совершенно естественным движением он попытался пожать ее, но Андре, уступив первому побуждению испуга, уже отстранилась в глубину фиакра.

На этом все кончилось, и снова наступило молчание, угнетавшее пассажиров.

Офицер, которому доставила большое удовольствие теплая, трепещущая ручка, пожелал завладеть вместо ручки ножкой.

Он вытянул ногу но, сколь ловким он ни был, он не нашел ничего, или, вернее, к великому его прискорбию, то, что он нашел, от него скрылось.

Он задел ногу старшей дамы.

– Я мешаю вам, сударь? Извините, пожалуйста! – хладнокровно сказала она.

Молодой человек покраснел до ушей и поздравил себя с тем, что ночь достаточно темна, чтобы скрыть у него на лице краску.

Таким образом, все было сказано, и всякие действия на этом кончились.

Но мало-помалу странное чувство невольно овладело всей его душой, всем его существом.

Он ощущал присутствие двух очаровательных женщин, не прикасаясь к ним, он видел их, не видя; мало-помалу он привыкал к ним, он казался самому себе частицей их существования, только что исчезнувшей из его существования.

Офицер не произнес больше ни слова. Дамы тихо переговаривались.

Однако он был все время настороже, и слух его улавливал отдельные слова, обретавшие смысл в его воображении.

Вот что он слышал:

«Час поздний.., двери.., предлог для выхода…»

Фиакр остановился.

Молодой человек понял, что они приехали. Благодаря какому волшебству ему показалось, что время пролетело так быстро?

Кучер наклонился к переднему стеклу.

– Хозяин! Мы в Версале, – объявил он.

– Где нам остановиться, сударыни? – спросил офицер.

– На Плас д'Арм.

– На Плас д'Арм! – крикнул офицер кучеру. – Сударыни, – поколебавшись, обратился он к женщинам, – вот вы и дома.

– Благодаря вашей великодушной помощи!

– Сколько хлопот мы вам доставили! – сказала младшая.

– О, это пустяки!

– Но мы никогда этого не забудем, сударь! Пожалуйста, назовите нам ваше имя.

– Да, назовите ваше имя. Ведь не хотите же вы подарить нам луидор?

– Сударыня, я сдаюсь, – несколько уязвленный, отвечал офицер. – Я граф де Шарни, офицер королевского флота.

– Шарни! – повторила старшая дама таким тоном, каким сказала бы: «Прекрасно, я не забуду».

Фиакр остановился.

Старшая дама отворила левую дверцу и ловко спрыгнула на землю, протянув руку спутнице.

– Но, по крайней мере, сударыни, обопритесь на мою руку! – воскликнул молодой человек, поспешивший за ними. – Вы еще не дома, а Плас д'Арм – не жилище.

– Остановитесь! – одновременно сказали женщины.

– Будьте до конца учтивым и преданным кавалером! Благодарю вас, господин де Шарни, благодарю вас от всего сердца, и, так как вы учтивый и преданный кавалер, о чем я только что вам сказала, мы даже не просим, чтобы вы дали нам слово.

– Какое слово?

– Слово закрыть дверцу и приказать кучеру возвращаться в Париж; вы это сделаете, даже не глядя нам вслед, хорошо?

– Не смею спорить, Кучер, поедем назад, друг мой! Фиакр покатился быстро. Стуком своих колес он заглушил вздох молодого человека, вздох, полный неги, ибо этот сибарит разлегся на двух подушках, еще теплых после двух прекрасных незнакомок.

А они стояли на одном месте и, только когда фиакр скрылся из виду, пошли по направлению ко дворцу.

Глава 6.

ПРИКАЗ

В ту самую минуту, когда две незнакомки двинулись в путь, резкий порыв ветра донес до их слуха бой часов на церкви Святого Людовика – они пробили три четверти.

– Господи! Вез четверти двенадцать! – воскликнули обе женщины.

– Смотрите! вое калитки закрыты! – прибавила младшая.

– Ну, это меня мало беспокоит, дорогая Андре: ведь даже если бы калитка оставалась открытой, мы, конечно, не пошли бы через главный двор. Скорей, скорей, идемте – мы пройдем мимо фонтанов.

Женщины свернули направо от дворца: в той стороне есть особый проход, который ведет к садам.

Они подошли к этому проходу.

– Маленькая дверь закрыта, Андре, – с тревогой сказала старшая.

– Так постучимся, сударыня!

– Нет, мы позовем. Лоран должен ждать меня – я предупредила, что могу вернуться поздно.

– Хорошо, я позову его. Андре подошла к двери.

– Кто идет? – не дожидаясь оклика, произнес изнутри чей-то голос.

– Это не Лоран! – испуганно сказала молодая женщина.

– Лорана здесь нет! – сурово ответил голос.

– Лоран вы или не Лоран, откройте! – настойчиво произнесла Андре.

– Не открою!

– Но, друг мой, разве вы не знаете, что Лоран всегда нам открывает?

– Плевать я хотел на Лорана! Я получил приказ!

– Но мы – дамы из свиты ее величества! Мы живем во дворце и хотим вернуться к себе домой!

– Ну, а я, сударыни, – Залишамаде, швейцарец из первой роты, я поступаю отнюдь не так, как Лоран, и оставлю вас за дверью!

– Друг мой, – продолжала дама, – я понимаю, что вы исполняете приказ, – так должен поступать хороший солдат, – и я вовсе не хочу заставлять вас нарушить его. Я только прошу вас, окажите мне услугу и известите Лорана – он должен быть поблизости.

– Я не могу оставить свой пост.

– А кто дал вам этот приказ?

– Король.

– Король? – с ужасом переспросили женщины. – Мы погибли!

Младшая, казалось, была близка к безумию.

– Ну, ну! – сказала старшая. – Есть же и другие двери!

– Сударыня, если заперта эта, значит, заперты и все остальные!

– Это верно, ты права. Андре, Андре, это страшный ход короля! О-о!

Последние слова дама произнесла с угрожающим презрением.

Дверь, ведущая к фонтанам, была пробита в толще стены достаточно глубоко, чтобы превратить эту нишу в некое подобие вестибюля.

Вдоль стен тянулись каменные скамьи.

Дамы упали на скамью в волнении, близком к отчаянию.

– Завтра, завтра все узнают! – прошептала старшая.

– Мужайтесь, сударыня! Вы такая сильная, а я сейчас такая слабая – и вот я вас поддерживаю!

– Тут кроется заговор, Андре, а мы – его жертвы. Никогда ничего подобного не случалось, никогда двери не бывали заперты! Я умру, Андре, я умираю!

И она, словно в обмороке, откинулась на спинку скамьи.

В то же мгновение на белой, сухой мостовой Версаля, по которой так мало ходят в наше время, раздались шаги.

И сейчас же послышался голос, голос легкомысленного и веселого молодого человека.

– Этот голос!.. – вскричали женщины.

– Я узнаю его, – сказала старшая. Молодой человек, не заметивший женщин, постучался в дверь.

– Лоран! – позвал он.

– Брат! – сказала старшая, коснувшись плеча молодого человека.

– Королева! – отскочив на шаг и срывая с головы шляпу, вскричал тот.

– Т-сс! Добрый вечер, брат, – Добрый вечер, сударыня, добрый вечер, сестра. Вы не одни!

– Нет, со мной мадмуазель Андре де Таверне.

– А-а, превосходно! Добрый вечер, мадмуазель!

– Ваше высочество! – с поклоном прошептала Андре.

– Вы уходите, сударыня? – спросил молодой человек.

– Нет, нет!

– Значит, вы возвращаетесь?

– Мы очень хотели бы вернуться!

– А разве вы не звали Лорана?

– Конечно, звали!

– И что же?

– А вот позовите его – все сами и увидите. Молодой человек, в котором читатели несомненно узнали графа д'Артуа16, тоже подошел к двери.

– Лоран! – стуча в дверь, крикнул он.

– Прекрасно! Шутка начинается снова! – произнес голос швейцарца. – Предупреждаю, что если вы опять начнете меня мучить, я позову офицера!

– Что это значит? – повернувшись к королеве, спросил озадаченный молодой человек.

– Это значит, что Лорана заменили швейцарцем, вот и все.

Молодой принц снова принялся звать Лорана, потом стал стучать в дверь, потом поднял такой грохот эфесом шпаги, что взбешенный швейцарец крикнул:

– Ах так? Прекрасно! Сейчас я позову офицера!

– Э, черт возьми! Зови, бездельник! Этого-то я и добиваюсь уже четверть часа!

Мгновение спустя по ту сторону двери послышались шаги. Королева и Андре встали позади графа д'Артуа, готовые воспользоваться проходом, который, по всей вероятности, должен был сейчас перед ними открыться.

Слышно было, как швейцарец объясняет причину шума.

– Господин лейтенант, – сказал он, – это дамы, а с ними какой-то мужчина, который сейчас обозвал меня бездельником. Они хотят ворваться силой.

– Да что же удивительного в том, что мы хотим войти, коль скоро мы живем во дворце?

– Быть может, это и вполне естественное желание, сударь, но это запрещено, – отвечал офицер.

– Запрещено? Да кем же?

– Королем.

– Король приказал вам прогнать своего брата как вора или попрошайку? Я – граф д'Артуа, сударь! Черт подери! Вы многим рискуете, заставляя меня мерзнуть за дверью!

– Ваше высочество граф д'Артуа! – заговорил лейтенант. – Бог свидетель, что я отдам всю мою кровь за ваше королевское высочество, но король сделал мне честь и сказал, доверяя мне охрану этой двери, чтобы я не открывал никому, даже ему, королю, если он появится после одиннадцати. Таким образом, ваше высочество, я смиренно прошу вас простить меня, но я солдат, и если бы я увидел вместо вас за этой дверью ее величество королеву, дрожащую от холода, я ответил бы ее величеству то, что я имел несчастье ответить вам.

Сказавши это, офицер почтительнейше пожелал спокойной ночи и медленно возвратился на свой пост.

– Мы погибли! – сказала королева своему деверю, беря его за руку.

Тот не ответил.

– А кому-нибудь известно, что вы ушли? – после минутного молчания спросил он.

– Не знаю! – отвечала королева. – Я за дверью, а завтра из-за невинного поступка разразится ужасный скандал. В окружении короля у меня есть враг, и я его прекрасно знаю!

– Да, в окружении короля у вас есть враг, сестричка, это возможно. Так вот, у меня есть мысль… Э, черт побери, не глупее же я его, хотя он и образованнее меня!

– Кто – он?

– Черт возьми! Его высочество граф Прованский17!

– Ах, так вы согласны со мной, что он – мой враг?

– Да разве он не враг всего юного, всего прекрасного, всего, что может.., то, чего не может он?

– Брат! Вы что-нибудь знаете об этом приказе?

– Может быть, и знаю; но прежде всего уйдем отсюда – тут холод собачий! Идемте со мной, дорогая сестра!

– Куда же?

– Вот увидите: в такое местечко, где, во всяком случае, тепло; идемте, а по дороге я расскажу вам, что я думаю по поводу закрытия двери. Ах, граф Прованский, мой дорогой и недостойный братец!.. Дайте мне руку, сестра, возьмите меня за другую руку, мадмуазель де Таверне, и повернем налево!

Все трое двинулись в путь.

– Так вы говорите, граф Прованский?.. – произнесла королева.

– Так вот, сегодня вечером, поужинав у короля, он прошел в большой кабинет; днем король долго разговаривал с графом Гаагским, а вас мы не видели.

– В два часа я уехала в Париж.

– Я это прекрасно знал; король же, – простите, что я скажу вам это, дорогая сестра, – думал о вас не больше, чем о Гарун-аль-Рашиде и его великом визире Джаффаре, и беседовал о географии, как вдруг граф Прованский сказал: «Я хотел бы засвидетельствовать мое почтение королеве».

– Ах, ax! – произнесла Мария-Антуанетта. «Королева ужинает у себя!» – отвечал король. «Ах, вот как, а я думал, она в Париже!» – прибавил наш братец.

«Нет, она у себя», – спокойно возразил король. «Я только что был у нее, но меня даже не приняли», – возразил граф Прованский.

Тут я увидел, что король нахмурил брови. Он отпустил и брата, и меня и, когда мы вышли, наверное, осведомился о вас. Людовик, как вам известно, не любит выходок; он, должно быть, захотел вас видеть, его, нужно думать, к вам не впустили и он, конечно, что-то заподозрил.

– Совершенно верно: госпожа де Мизери получила распоряжение никого не впускать.

– Ну, вот видите!.. Чтобы удостовериться, что вы отсутствуете, король несомненно отдал этот строгий приказ, который выставил нас за дверь.

– Согласитесь, граф, что это ужасный поступок!

– Соглаш.., но вот мы и пришли.

Принц положил руку на изящную резную панель.

Дверь отворилась.

Королева взглянула на мадмуазель де Таверне как человек, который идет на риск; она переступила порог с одним из тех движений, которые так очаровательны у женщин и которые хотят сказать: «Полагаюсь на милость Божию!»

Дверь бесшумно закрылась за ними.

– Сестра! – сказал граф д'Артуа. – Это моя холостяцкая квартира: один я могу сюда проникнуть и проникаю всегда один.

– Почти всегда, – заметила королева.

– Нет, всегда!

– Лучше уж помолчим об этом, – садясь в кресло, сказала королева. – Я ужасно устала. А вы, бедняжка Андре?

– Ох, я падаю от изнеможения, и если вы, ваше величество, разрешите…

– Конечно, конечно, дорогая, – сказала королева, – садитесь и даже ложитесь: его высочество граф д'Артуа предоставляет эти апартаменты нам – не правда ли. Карл?

– В полное распоряжение, сударыня!

– Одну минутку, граф, еще одно слово!

– Какое?

– О том, как нам вернуться во дворец.

– О том, чтобы вернуться ночью, нечего и думать, коль скоро приказ отдан. Но приказ, отданный на ночь, теряет свою силу утром; в шесть часов двери откроются! выйдите отсюда без четверти шесть. Если вы захотите переодеться, то в шкафах вы найдете длинные женские накидки всех цветов и всех покроев; входите же, как я сказал вам, во дворец, подите к себе в опочивальню и ложитесь, а об остальном не беспокойтесь.

– Но ведь вам тоже необходимо пристанище, а ваше мы у вас украли.

– Пустяки! У меня остается еще три таких же! Королева рассмеялась.

Глава 7.

АЛЬКОВ КОРОЛЕВЫ

На следующий день или, вернее, в то же утро, ибо наша последняя глава, должно быть, закончилась в два часа ночи; итак, в то же утро, повторяем мы, король Людовик XVI в простом фиолетовом утреннем платье, без орденов и без пудры, словом, в том, в чем он встал с постели, постучал в двери передней королевы.

Служанка приоткрыла дверь и узнала короля.

– Государь!.. – произнесла она.

– Королева? – отрывисто спросил Людовик XVI.

– Ее величество почивает, государь. Король прошел прямо к двери и быстро, с шумом, со скрежетом повернул круглую золоченую ручку. Быстрым шагом король подошел к кровати.

– Ах, это вы, государь! – приподнимаясь, воскликнула Мария-Антуанетта.

– Доброе утро, сударыня! – кисло-сладким тоном промолвил король.

– Какой попутный ветер занес вас ко мне, государь? – спросила королева. – Госпожа де Мизери! Госпожа де Мизери! Откройте же окна!

– Вы прекрасно спите, сударыня, – усаживаясь подле кровати и обводя спальню пытливым взглядом, сказал король.

– Да, государь, я зачиталась допоздна, и если бы вы, ерше величество, не разбудили меня, я спала бы еще.

– Чем объяснить, что вы его не приняли, сударыня?

– Кого не приняла? Вашего брата, графа Прованского? – спросила королева, рассеивая своим присутствием духа подозрения короля.

– Совершенно справедливо, моего брата; он хотел поздороваться с вами, но его оставили за дверью…

– И что же?

–..и сказали, что вас нет дома.

– Ему так сказали? – небрежно переспросила королева. – Госпожа де Мизери! Госпожа де Мизери!

В дверях показалась первая горничная с письмами, адресованными королеве и лежавшими на золотом подносе.

– Ваше величество, вы звали меня? – спросила г-жа де Мизери.

– Да. Разве вчера графу Прованскому сказали, что меня нет во дворце? Ответьте королю, госпожа де Мизери, – так же небрежно продолжала Мария-Антуанетта, – скажите его величеству то, что ответили вчера графу Прованскому, когда он появился у моих дверей. Я этого уже не помню.

– Государь! – заговорила г-жа де Мизери в то время, как королева распечатывала одно из писем. – Его высочество граф Прованский явился вчера засвидетельствовать свое почтение ее величеству, а я ему ответила, что ее величество не принимает.

– По чьему приказанию?

– По приказанию королевы.

– А-а! – произнес король.

В это время королева распечатала письмо и прочитала следующие строки:

«Вчера Вы вернулись из Парижа и вошли во дворец в восемь вечера. Лоран Вас видел».

Затем, с таким же беспечным видом, королева распечатала еще несколько записок, писем и прошений, в беспорядке разбросанных по пуховику.

– Так что же? – молвила она, поднимая глаза на короля.

– Спасибо, сударыня, – обратился тот к первой горничной.

Госпожа де Мизери удалилась.

– Простите, государь, – заговорила королева, – просветите меня: разве я больше не вольна видеть или не видеть графа Прованского?

– О, разумеется, вольны, сударыня, но…

– Что – но?

– Но я думал, что вчера вы были в Париже.

– Да, я ездила в Париж. Но разве из Парижа не возвращаются?

– Вне всякого сомнения. Все зависит от того, в котором часу.

– Госпожа де Мизери! – позвала королева. Горничная появилась снова.

– Госпожа де Мизери! В котором часу я вчера вернулась из Парижа? – спросила королева.

– Около восьми, ваше величество.

– Не думаю, – сказал король, – вы, должно быть, ошибаетесь, госпожа де Мизери, спросите кого-нибудь.

Горничная, прямая и бесстрастная, повернулась к двери.

– Госпожа Дюваль, в котором часу ее величество вернулись вчера вечером из Парижа? – спросила она.

– Должно быть, в восемь, сударыня, – отвечала вторая горничная.

– Вы, верно, ошибаетесь, госпожа Дюваль, – сказала г-жа де Мизери.

Госпожа Дюваль наклонилась к окну прихожей и крикнула:

– Лоран!

– Кто это? – спросил король.

– Это привратник у дверей, в которые вчера проходили ее величество, – отвечала г-жа де Мизери.

– Лоран! – закричала г-жа Дюваль. – В котором часу вернулась вчера ее величество королева?

– В восемь! – отвечал с нижней галереи привратник. Король опустил голову.

Госпожа де Мизери отпустила г-жу Дюваль, г-жа Дюваль отпустила привратника. Супруги остались одни.

– Простите, сударыня, я и сам не знаю, что это взбрело мне в голову. Видите, как я рад? Моя радость так же велика, как и мое раскаяние. Вы на меня не сердитесь, ведь правда? Не дуйтесь: даю слово дворянина, я был бы в отчаянии!

Королева высвободила руку из руки короля.

– Государь, – заговорила Мария-Антуанетта, – королева Французская не лжет!

– Что это значит? – спросил удивленный король.

– Я хочу сказать, – столь же хладнокровно продолжала королева, – что я вернулась только сегодня в шесть утра.

– Сударыня!

– Без его высочества графа д'Артуа, предоставившего мне убежище и из жалости приютившего меня в одном из своих домов, я осталась бы за дверью, как нищенка.

– Ах, так вы не вернулись! – с мрачным видом сказал король. – Значит, я был прав?

– Для того, чтобы убедиться, рано или поздно я вернулась, у вас нет необходимости ни запирать двери, ни отдавать приказы; достаточно прийти ко мне и спросить:

«В котором часу вы вернулись?»

– О-о! – произнес король.

– Я могла бы и дальше наслаждаться своей победой. Но я полагаю, что ваш образ действий постыден для короля, непристоен для дворянина, и я не хочу лишить себя удовольствия сказать вам об этом.

Король отряхнул жабо с видом человека, который обдумывает ответ.

– О, вы проявили великое искусство! – качая головой, произнесла королева. – Вам не придется извиняться за свое обращение со мной.

– Вы знаете, что я человек искренний, – изменившимся голосом заговорил король, – и что я всегда признаю свои ошибки. Соблаговолите же доказать мне, сударыня, что вы были правы, когда уехали из Версаля на санях со своими дворянами? С сумасшедшей оравой, которая компрометирует вас в тяжких обстоятельствах, в которых мы живем! Разве так должна поступать супруга, королева, мать?

– Могу ответить вам в двух словах. Я уехала из Версаля на санях, чтобы поскорее доехать до Парижа; я вышла из дому с мадмуазель де Таверне, чья репутация, слава Богу, одна из самых чистых репутаций при дворе, и поехала в Париж, чтобы лично удостовериться, что король Французский, отец огромной семьи, предоставляет умирать с голоду, прозябать в забвении, беззащитному перед всеми искушениями порока и нищеты, одному из членов своей семьи, такому же королю, то есть потомку одного из королей, царствовавших во Франции.

– Я? – с удивлением спросил король.

– Я поднялась, – продолжала королева, – на какой-то чердак и увидела без огня, без света, без денег внучку великого государя и дала сто луидоров этой жертве забывчивости, жертве королевской небрежности.

– Примите в рассуждение, – сказал король, – что я не подозревал вас ни в чем хоть сколько-нибудь несправедливом или бесчестном; мне только не понравился образ действий, рискованное поведение королевы; вы, как всегда, делали добро, но, делая добро другим, вы избрали способ, который делает зло вам самой. Вот в чем я вас упрекаю! А теперь я должен исправить чью-то забывчивость, я должен позаботиться о судьбе некоей королевской семьи.

Я готов. Сообщите мне, кто эти несчастные, и мои благодеяния не заставят себя ждать.

– Полагаю, что имя Валуа достаточно прославлено, государь, чтобы сохраниться в вашей памяти.

– А-а, теперь я знаю, о ком вы заботитесь! – с громким смехом вскричал Людовик XVI. – Это маленькая Валуа? Графиня де… Постойте…

– Де ла Мотт.

– Совершенно верно, де ла Мотт. Ее муж – жандарм? – Да, государь.

– А жена – интриганка? О, не сердитесь: она переворачивает небо и землю, она изводит министров, она не дает житья моим теткам, она и мне докучает своими ходатайствами, прошениями, генеалогическими изысканиями!

– Но она Валуа или нет?

– Я уверен, что да!

– В таком случае – пенсион! Приличный пенсион ей, полк – ее мужу, словом, положение, приличествующее потомкам королей.

– Постойте, постойте! Черт побери! Как вы спешите! Малютка Валуа всегда вырывает у меня достаточно перьев и без вашей помощи. У малютки Валуа крепкий клювик, помилуйте!

– Но, государь, не могут же Валуа умирать с голоду!

– Вы сами сказали мне, что дали ей сто луидоров!

– Щедрое подаяние!

– Королевское.

– Тогда дайте ей столько же.

– Я от этого воздержусь. Того, что вы дали, вполне достаточно для нас обоих.

– Тогда дайте небольшой пенсион.

– Ни в коем случае! Ничего постоянного! Эти люди немало выклянчат у вас сами – они из семейства грызунов. По правде говоря, я не могу рассказать вам все, что мне известно о малютке Валуа. Ваше доброе сердце попало в западню, дорогая Антуанетта. Прошу прощения у вашего доброго сердца!

Людовик протянул руку королеве – королева, уступая первому побуждению, поднесла ее к губам.

Внезапно она оттолкнула его руку.

– У вас нет доброго чувства ко мне, – сказала она. – Я на вас сердита!

– Это вы сердиты на меня? – сказал король. – Вот так так! Я.., я…

– О да, скажите, что вы на меня не сердитесь, – вы, закрывший передо мной двери Версаля, вы, пришедший в половине седьмого утра в мою прихожую, открывший – мою дверь силой и вошедший ко мне, зло сверкая глазами!

Король засмеялся.

– Я на вас не сержусь, – сказал он.

– Ах, вы на меня не сердитесь? Что ж, отлично!

– Что вы дадите мне, если я докажу вам, что не сердился на вас, даже когда шел сюда?

– Сначала посмотрим, что это за доказательство, о котором вы говорите.

– О, это легче легкого, – отвечал король, – это доказательство у меня в кармане.

Улыбаясь доброй улыбкой, король порылся в кармане с той медлительностью, которая удваивает вожделение. В конце концов он все же вытащил из кармана красную, художественно гофрированную сафьяновую коробочку с позолотой, оттенявшей ее яркость.

– Футляр! – вскричала королева. – Ах, посмотрим, посмотрим!

Король положил футляр на кровать.

Королева взяла его и поднесла поближе к глазам.

Она открыла коробочку и в восторге проговорила:

– Как красиво! Господи, как красиво! Король почувствовал, что его сердце затрепетало от радости.

– Вы находите? – спросил он. Королева не могла ответить: она задыхалась. Она вынула из футляра ожерелье из таких крупных, таких чистых, таких ярко сверкавших и так искусно подобранных брильянтов, что ей показалось, будто она видит, как в ее красивых руках струится, фосфоресцируя, река огня.

– Так вы довольны? – спросил король.

– Я в восхищении, государь. Вы меня осчастливили!

– Правда?

– Ювелир, подобравший эти брильянты и сделавший это ожерелье, – истинный художник!

– Их двое.

– Тогда я держу пари, что это Бемер и Босанж.

– Вы угадали!

– В самом деле, только они могут позволить себе такую затею. Как красиво, государь, как красиво!

Вдруг ее сияющее лицо омрачилось.

Это выражение ее лица так быстро появилось и так быстро исчезло, что король ничего не успел заметить.

– Доставьте мне удовольствие! – сказал он.

– Какое?

– Позвольте, я надену ожерелье вам на шею. Королева остановила его.

– Ведь это очень дорого, правда? – с грустью спросила она.

– Откровенно говоря, да, – со смехом отвечал король, – но я уже сказал: вы заплатили за него больше, чем оно стоит, и только на своем месте – у вас на шее – оно обретет свою настоящую цену.

– Нет, нет, не надо ребячиться, – сказала королева. – Положите ожерелье в футляр, государь.

– Но… – удивленно начал король.

– Ни вы и никто другой, государь, на увидят у меня на шее ожерелье, которое так дорого стоит.

– Вы его не наденете?

– Я отказываюсь носить на шее полтора миллиона, когда сундуки короля пусты, когда король вынужден умерить свою помощь бедным и сказать им: «У меня больше нет денег, да поможет вам Бог!»

– Как? Вы говорите это серьезно?

– Позвольте, государь, господин де Сартин сказал мне однажды, что на полтора миллиона ливров можно купить линейный корабль, а по правде говоря, французскому королю линейный корабль нужнее, чем французской королеве – ожерелье.

– О-о! – вне себя от радости вскричал король с влажными от слез глазами. – Ваш поступок велик! Спасибо, спасибо, спасибо!.. Антуанетта, вы чудная женщина.

– Государь! Я не хочу ожерелья, я хочу кое-чего другого.

– О чем же вы просите?

– О том, чтобы вы позволили мне съездить в Париж еще раз.

– Ну, это легко, а главное – недорого.

– Подождите, подождите!

– А, черт!

– В Париж, на Вандомскую площадь.

– Черт! Черт!

– К господину Месмеру. Король почесал ухо.

– Вот что, – сказал он, – вы отказались от прихоти ценой в миллион шестьсот тысяч ливров – я могу позволить вам эту прихоть. Поезжайте к господину Месмеру, но и я поставлю вам условие.

– Какое?

– Сопровождать вас будет принцесса крови. Королева задумалась.

– Угодно вам, чтобы это была госпожа де Ламбаль? – спросила она.

– Пусть будет госпожа де Ламбаль.

– Спасибо.

– А я, – прибавил король, – немедленно прикажу построить линейный корабль и окрестить его «Ожерелье королевы». Вы будете его крестной матерью, а потом я отправлю его Лаперузу.

Король поцеловал жене руку и, весь сияющий, вышел из ее покоев.

Глава 8.

МАЛЫЙ УТРЕННИЙ ВЫХОД КОРОЛЕВЫ

Не успел король выйти, как королева встала и подошла к окну подышать свежим, морозным утренним воздухом.

– Если мы хотим насладиться льдом, – воскликнула королева, проверяя теплоту воздуха, – то я думаю, что нужно спешить!

– В котором же часу будет туалет вашего величества?

– Сей же час. Я слегка перекушу и выйду.

– Королева больше ничего не прикажет?

– Пусть узнают, встала ли мадмуазель де Таверне, я скажут ей, что я желаю ее видеть.

– Мадмуазель де Таверне уже в будуаре вашего величества, – отвечала горничная.

– Впустите ее.

Андре вошла к королеве в то мгновение, когда на часах Мраморного двора раздался первый удар – било девять.

Проследив глазами за г-жой де Мизери и увидев, что портьера за ней задвинулась, королева обратилась к Андре.

– Все улажено, – сказала она, – король был очарователен, он смеялся, он был обезоружен.

– Но он узнал?.. – спросила Андре.

– Вы понимаете, Андре, что нельзя лгать, если за тобой нет вины и если ты французская королева.

– Это верно, ваше величество, – покраснев, ответила Андре.

– И, однако, дорогая Андре, одна вина за нами как будто есть.

– Одна, ваше величество? – переспросила Андре. – Ну уж, конечно, не одна!

– Может быть, и так, но вот вам первая: мы пожалели госпожу де ла Мотт. Король ее не любит. А между тем, должна признаться, что мне она понравилась.

– Ваше величество! Вы слишком добрый судья, чтобы люди не склонились перед вашими приговорами.

– Да, но вас-то не бранили, – сказала королева, – вы горды и свободны, вас все побаиваются, ибо, подобно божественной Минерве, вы слишком мудрая.

Андре покраснела и грустно улыбнулась.

– Я дала обет, – сказала она.

– Да, кстати! – воскликнула королева. – Я вспомнила…

– Что вы вспомнили, ваше величество?

– Хотя вы и не замужем, у вас, тем не менее, со вчерашнего дня появился один господин.

– Господин, ваше величество?

– Да, ваш любимый брат. Как его зовут? Кажется, Филипп?

– Да, Филипп.

– Он приехал?

– Вчера, и вы, ваше величество, сделали мне честь сказать об этом.

– Каков он?

– Как всегда, красив и добр.

– А сколько лет ему теперь?

– Тридцать два года.

– Могу я увидеть его сейчас же?

– Через четверть часа он будет у ног вашего величества, если ваше величество позволит.

– Хорошо, хорошо, позволю и даже хочу. Не успела королева договорить, как кто-то живой, быстрый, шумный скользнул или, вернее, прыгнул на ковер туалетной комнаты, и его смеющееся, лукавое лицо отразилось в том же зеркале, в котором Мария-Антуанетта улыбалась своему.

– Ах, мой брат д'Артуа! – сказала королева. – По правде говоря, вы меня напугали!

– Добрый день, ваше величество! – сказал молодой принц. – Как вы, ваше величество, провели ночь?

– Благодарю вас, очень плохо.

– А утро?

– Очень хорошо.

– Это самое главное.

Дверь отворилась.

Вошла Андре, держа за руку красивого дворянина со смуглым лицом, с черными глазами, в которых отражалось благородство души и меланхолия, могучего воина с умным лбом, с суровой выправкой, похожего на один из тех фамильных портретов, какие создали Койпель или Гейнсборо.

– Ваше величество, – с почтительным поклоном заговорила Андре, – это мой брат.

Филипп поклонился медленно и серьезно.

– Сколько лет, сколько времени прошло с тех пор, как мы виделись, – сказала королева, – и увы, это лучшее время жизни!

– Для меня – да, для вашего величества – нет, ибо для вас все дни – лучшие.

– Вам, должно быть, очень понравился Новый Свет, господин де Таверне, коль скоро вы там оставались в то время, как все уже вернулись?

– Ваше величество! – отвечал Филипп. – Когда господин де Лафайет покидал Америку, ему нужен был офицер, которому бы он доверял и которому он мог бы частично поручить командование вспомогательными войсками. Господин де Лафайет рекомендовал меня генералу Вашингтону, и тот пожелал принять меня на службу.

– Мне кажется, – заметила королева, – что из этого самого Нового Света, о котором вы мне рассказываете, к нам возвращается множество героев.

– Ваше величество, вы это говорите не обо мне, – с улыбкой заметил Филипп.

– Почему же не о вас? – спросила королева и повернулась к графу д'Артуа.

– Посмотрите, какое прекрасное лицо и какой воинственный вид у господина де Таверне!

Филипп, понимая, что его таким образом представляют графу д'Артуа, с которым он был не знаком, сделал шаг к нему, прося у принца позволения приветствовать его.

Граф сделал знак рукой; Филипп поклонился.

– А знаете ли вы, – продолжала королева, – что нас связывают весьма тесные узы?

– Весьма тесные узы? Вас, сестра? Расскажите, прошу вас!

– Да, господин Филипп де Таверне был первым французом, который представился моему взору, когда я приехала во Францию, а я дала себе твердое обещание, что составлю счастье первого француза, которого встречу.

Филипп почувствовал, что краска бросилась ему в лицо. Чтобы сохранить хладнокровие, он закусил губу.

Андре посмотрела на него и опустила голову.

– Великолепная погода! – воскликнула королева, сопровождая свои слова радостным движением. – Госпожа де Мизери! Завтра лед растает, так что сани мне нужны сей же час.

– Вашему величеству угодно покататься на коньках? – спросил Филипп.

– Вы будете смеяться над нами, господин американец! – воскликнула королева. – Ведь вы ходили по огромным озерам, по которым пробегают больше миль, чем здесь мы делаем шагов!

– Здесь для вашего величества мороз и дорога – развлечение, а там от них умирают, – Заметил Филипп.

– Вот видите, господин де Таверне: я все та же, и, как в былые времена, этикет приводит меня в ужас. Помните былые времена, господин Филипп?.. Ну, а вы-то переменились?

Эти слова проникли в самое сердце молодого человека! жалость женщины часто бывает подобна удару кинжала.

– Нет, ваше величество, – отрывисто сказал он, – нет, я не переменился – по крайней мере, сердцем.

– Господин де Таверне! Я не хочу с вами расставаться, – сказала королева, – я заявляю свое право на конфискацию американца. Возьмите меня под правую руку, господин де Таверне.

Таверне исполнил приказание. Андре подошла к королеве с левой стороны.

Когда королева спускалась по лестнице, когда на площадях били барабаны, когда трубы телохранителей и бряцание оружия, подхваченные ветром в вестибюле, поднялись во дворец, – вся эта королевская пышность, это всеобщее почтение, это поклонение, которое задевало чувствительные струны королевы и встречало Таверне, вся эта торжественность вскружила и без того затуманившуюся голову молодого человека.

Лихорадочный пот выступил у него на лбу, он шагал нетвердо.

Если бы не холодный ветер, ударивший ему в лицо, он потерял бы сознание.

Для молодого человека, который так много дней уныло прозябал в горе, в изгнании, это было чересчур внезапное возвращение к великим радостям гордыни и любви.

Глава 9.

ПРУД ШВЕЙЦАРЦЕВ

Все знают этот длинный четырехугольник, аквамариновый, переливчатый в прекрасное время года, белый и бугорчатый зимой, четырехугольник, который и поныне называется Прудом швейцарцев.

Порой крик восхищения вырывается у собравшихся. Это Сен-Жорж, смелый конькобежец, только что описал такой совершенный круг, что даже геометр, измерив его, не нашел бы в нем ни одной существенной погрешности.

Несколько саней с умеренной скоростью искали уединения. Какая-то дама в маске – несомненно, по случаю холодов – поднимается в сани, в то время как прекрасный конькобежец в широком плаще с золотыми петлицами наклоняется к спинке, чтобы толчок увеличил скорость саней, которые он подталкивает и которыми одновременно управляет.

Внезапно среди всех этих сильфов, которые скорее скользят, нежели ходят, возникает великое волнение и поднимается невообразимая суматоха.

Королева появилась на краю, чтобы ее узнали и посторонились, хотя она делает знак рукой, чтобы всякий оставался на своем месте.

Раздался крик: «Да здравствует королева!»; затем, несмотря на разрешение не уступать ей место, летающие конькобежцы и толкаемые сани, словно под действием электричества, образуют широкий круг с центром в том месте, где остановилась августейшая посетительница.

Все внимание обращено на нее.

Граф д'Артуа, который был замечен в числе самых элегантных и самых проворных конькобежцев, был не последним из тех, кто преодолел пространство, отделявшее его от невестки, подлетел к ней и, целуя руку, спросил:

– Вы заметили, что граф Прованский вас избегает? С этими словами он указал пальцем на графа – тот широко шагал по заснеженному перелеску, делая крюк в поисках своей кареты.

– Но почему же?

– Сейчас объясню. Он узнал, что господин де Сюфрен, наш прославленный победитель, должен приехать сегодня вечером, а так как это важная новость, то он хочет, чтобы вы о ней не узнали.

Королева увидела, что ее окружает толпа любопытных, которых почтительность не заставила отойти настолько, чтобы уши их не могли услышать того, что говорил ей деверь.

– Господин де Таверне, – сказала она. – Будьте добры, займитесь, пожалуйста, моими санями, и, если ваш батюшка здесь, я отпускаю вас на четверть часа.

Молодой человек поклонился и, чтобы исполнить приказание королевы, пробился сквозь толпу.

Толпа тоже все поняла: порой она проявляет удивительный инстинкт; она расширила круг, и королева с графом д'Артуа почувствовали себя свободнее.

– Брат! – сказала королева. – Объясните, пожалуйста, что выиграет наш брат, не уведомив меня о прибытии господина де Сюфрена?

– Ох, сестра! Может ли быть, чтобы вы, женщина, королева и враг, тотчас же не уловили цель этой хитрой политики? Господин де Сюфрен приезжает, а при дворе об этом никто и не слыхал. Господин де Сюфрен – герой морских сражений в Индии, а король, сам того не зная, Пренебрегает им, следовательно, сами того не желая, пренебрегаете им и вы, сестра. И наоборот: в это самое время граф Прованский, который знает о приезде господина де Сюфрена, принимает моряка, улыбается ему, ласкает его, посвящает ему четверостишие и, увиваясь вокруг индийского героя, становится героем французским. Это очень просто: заметив, что граф Прованский старается узнать все, что делаю я, я плачу людям, которые рассказывают мне обо всем, что делает он. Это может быть полезно мне, да и вам тоже.

– Спасибо за союз. Ну, а король?

– А королю уже сообщили… Сестра, вы замерзли, – прибавил принц, – у вас посинели щеки, предупреждаю вас!

– Вот возвращается с моими санями господин де Таверне.

– До встречи, милая сестра!

– Когда?

– Сегодня вечером.

– А что происходит сегодня вечером?

– Не происходит, но произойдет!

– Хорошо. Что же произойдет?

– Произойдет то, что весь большой свет соберется на игру у короля.

– Почему?

– Потому что сегодня вечером министр приведет господина де Сюфрена.

– Превосходно. Значит, до вечера!

Тут юный принц поклонился сестре со столь свойственной ему пленительной учтивостью и скрылся в толпе.

Таверне-отец следил глазами за сыном, когда тот уходил от королевы, чтобы заняться ее санями. Однако вскоре его бдительный взгляд снова обратился к королеве. Оживленный разговор Марии-Антуанетты с деверем внушил ему опасения.

Но когда Филипп удалился, барон с радостью увидел, что и граф д'Артуа простился с королевой.

Королева села в сани и велела Андре сесть вместе с нею; толкать сани должны были два ражих гайдука.

– Нет, нет, – сказала королева, – я так не хочу. Разве вы не катаетесь на коньках, господин де Таверне?

– Прошу прощения, сударыня, – отвечал Филипп.

– Дайте коньки шевалье де Таверне, – приказала королева и повернулась к нему. – Что-то мне подсказывает, что вы катаетесь на коньках так же хорошо, как Сен-Жорж, – сказала она.

– Но Филипп с давних пор катается на коньках очень изящно, – заметила Андре – А теперь вы не знаете себе равных, господин де Таверне?

– Раз ваше величество оказывает мне такое доверие, я сделаю все, что в моих силах, – отвечал Филипп.

Он уже вооружился коньками, острыми и отточенными, как лезвия.

Он встал позади саней, толкнул их, и бег начался. Тут присутствующие увидели любопытное зрелище. Сен-Жорж, король гимнастов, Сен-Жорж, элегантный мулат, Сен-Жорж, модник, человек, всех превзошедший в телесных упражнениях, Сен-Жорж угадал соперника в молодом человеке, осмелившемся подбежать к нему на этом ристалище.

Он запорхал вокруг саней королевы со столь почтительными, преисполненными очарования реверансами, которые ни один придворный не делал более пленительно на Версальском паркете Упорно продолжая игру, Филипп, несмотря на ловкий ход противника, принял необычайно смелое решение; он покатил сани с такой страшной быстротой, что Сен-Жорж дважды заканчивал свой круг позади него вместо того, чтобы закончить его перед ним, а так как скорость саней вызвала испуганные крики зрителей, которые могли испугать и королеву, Филипп сказал ей:

– Если вашему величеству угодно, я остановлюсь или, по крайней мере, замедлю бег.

– О нет! Нет! – вскричала королева с тем пылом и жаром, какие она вкладывала и в работу, и в наслаждения. – Нет, нет, я не боюсь. Быстрее, шевалье, если можно, быстрее!

– Тем лучше! Спасибо, что разрешили, я держу вас крепко, положитесь на меня!

И сани покатили быстрее стрелы.

Сен-Жорж бросился наперерез, но тут Филипп, собрав все силы, так искусно и быстро заскользил на самом закруглении коньков, что прошел перед Сен-Жоржем, толкая сани обеими руками. Затем истинно геркулесовым движением он заставил сани сделать крутой поворот и снова помчал их в противоположную сторону, тогда как Сен-Жорж, увлекаемый инерцией собственного движения, не мог замедлить бег и, безнадежно проигрывая расстояние, остался далеко позади.

Воздух наполнился приветственными криками. Филипп покраснел от смущения.

Но он очень удивился, когда королева, сама же ему рукоплескавшая, сказала, задыхаясь от наслаждения:

– Господин де Таверне! Теперь, когда победа за вами, пощадите меня! Пощадите! Вы меня убьете!

Глава 10.

ИСКУСИТЕЛЬ

Повинуясь приказу или, вернее, просьбе королевы, Филипп, присев, напряг свои стальные мускулы, и сани внезапно остановились, как арабский конь, которому в песках пустыни подколенки служат опорой.

– Ну, теперь отдохните, – сказала королева и, шатаясь, вышла из саней. – По правде говоря, я никогда не думала, что скорость может так опьянять. Вы едва не свели меня с ума!

И в самом деле: сильно пошатываясь, она оперлась на руку Филиппа.

Шелест удивления, пробежавший по всей этой позолоченной, пестро одетой толпе, предупредил ее, что она опять нарушила этикет, допустила погрешность, непростительную в глазах зависти и раболепства.

Филипп, смущенный этой великой честью, сильнее задрожал и сильнее смутился, чем если бы его государыня нанесла ему публичное оскорбление.

Он опустил глаза; сердце его колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвет грудную клетку.

Странное чувство, вызванное этим бегом, волновало и королеву, она взяла за руку мадмуазель де Таверне и велела подать ей кресло.

Некоторое время королева оставалась в задумчивости, затем подняла голову.

– Ох, чувствую, что замерзну, если буду сидеть неподвижно! – сказала она. – Еще один тур!

И села в сани.

Филипп, печальный, уставший, напуганный тем, что сейчас произошло, неподвижно стоял на месте, провожая глазами удалявшиеся сани королевы; внезапно он почувствовал, что кто-то до него дотронулся.

Он обернулся и увидел отца.

Филиппу показалось, что его глаза, расширившиеся от холода и от радости, засверкали.

– Вы не хотите обнять меня, сын мой? – спросил он. Эти слова он произнес таким тоном, каким должен был бы отец греческого атлета поблагодарить его за победу в цирке.

– От всего сердца, дорогой отец! – отвечал Филипп. Но нетрудно было заметить, что между значением этих слов и тоном, каким они были произнесены, никакой гармонии не существует.

– Ну-ну! А теперь, когда вы меня обняли, бегите, бегите скорее!

И он подтолкнул сына.

– А куда я должен идти? – спросил Филипп, – Да туда, черт возьми! Поближе к королеве!

– О нет, отец, нет, спасибо!

– Что значит – «нет»? Что значит – «спасибо»? Вы с ума сошли? Вы не желаете присоединиться к королеве? Да, да, к королеве, которая вас хочет.

– Которая меня хочет?

Таверне пристально посмотрел на барона.

– По правде говоря, отец, – холодно произнес он, – я полагаю, что вы забываетесь!

– Ах, вот как!.. Королева оборачивается – и это уже в третий раз. Да, сударь, королева обернулась трижды, и вот, смотрите, она оборачивается снова. Кого же Она ищет, господин глупец, господин пуританин, господин из Америки? А?

И старикашка закусил, – не зубами, а деснами, – серую замшевую перчатку, в которой могли поместиться две такие руки, как его одна.

– Что ж, – сказал молодой человек, – даже если вы и были бы правы, – хотя, вероятно, это не так, – разве королева ищет меня?

«Ну, – подумал старик, – я сброшу тебя с высоты твоего величия, господин американец; у тебя есть слабое место, колосс, да еще какое слабое, дай только мне вцепиться в него моими старыми когтями – тогда увидишь!»

– Ты не заметил одну вещь? – спросил он вслух.

– Какую?

– Которая делает честь твоему простодушию.

– Я слушаю вас.

– Это очень просто: ты приехал из Америки; ты уехал туда в тот момент, когда король уже был один, и уже не было королевы, если не считать Дю Барри, малопочтенной августейшей особы; ты возвращаешься, ты видишь королеву и говоришь себе: «Будем с нею почтительны».

– Разумеется!

– Черт побери! Что такое королевская власть, дорогой мой? Это корона, и к ней не прикасаются, черт возьми! Ну, а что такое королева? Это женщина, а женщина – это другое дело, к женщине прикасаются!

– К женщине прикасаются! – покраснев от презрения и гнева, вскричал Филипп, сопровождая свои слова таким красивым жестом, что ни одна женщина, увидев это, не могла бы не полюбить его, и никакая королева – не поклоняться ему.

– Ты, конечно, мне не веришь, – продолжал старикашка тихо и почти свирепо – столько цинизма было в его улыбке, – что ж, спроси господина де Куаньи, спроси господина де Лоаена, спроси господина де Водрейля!

– Молчите! Молчите, отец! – глухо проговорил Филипп. – Молчите, или, не имея возможности трижды ударить вас шпагой за это тройное кощунство, я ударю шпагой себя, ударю без всякой жалости и сию же секунду!

Старик повернулся на каблуках. Филипп с мрачным видом остановил старика.

– Итак, вы полагаете, что у королевы были любовники? – спросил он.

– А что, для тебя Это новость?

– Отец, ради всего святого, не повторяйте этого!

– Нет, я буду повторять!

– Для чего же вы повторяете? – топнув ногой, вскричал молодой человек.

– Эх! – вцепившись в руку сына и глядя на него с демонической улыбкой, произнес старик. – Да для того, чтобы доказать тебе, что я не ошибался, когда говорил: «Филипп! Королева оборачивается; Филипп, королева ищет;

Филипп, королева хочет; Филипп, беги, беги, – королева ждет!»

– Ради Бога! – закрыв лицо руками, воскликнул молодой человек. – Ради Бога, замолчите, отец, вы сведете меня с ума!

– По правде говоря, я отказываюсь понимать тебя, Филипп, – сказал старик, – Разве любовь – преступление? Это доказывает, что у человека есть сердце, а разве не заметно сердце в глазах этой женщины, в ее голосе, в ее поведении? Она любит, говорят тебе, она любит, но ты философ, ты пуританин, ты квакер, ты американец, ты не любишь; так пусть она смотрит, пусть оглядывается, пусть ждет. Оскорби ее, пренебреги ею, оттолкни ее, Филипп!

С этими словами, проникнутыми едкой иронией, старикашка, видя эффект, который он произвел, убежал.

Филипп остался один; сердце его колотилось, голова пылала; он не думал о том, что уже полчаса прикован к месту, что королева закончила прогулку, что она возвращается, что она смотрит на него и что, проходя мимо, она спрашивает:

– Вы, должно быть, хорошо отдохнули, господин де Таверне? Идите сюда, только вы способны по-королевски сопровождать королеву на прогулке. Посторонитесь, господа!

Филипп подбежал к ней, ослепленный, оглушенный, опьяненный.

Когда он положил руку на спинку саней, он почувствовал, что его охватило пламя; королева небрежно откинулась, и пальцы его коснулись волос Марии-Антуанетты.

Глава 11.

СЮФРЕН

Вопреки обычаям двора, Людовик XVI и граф д'Артуа свято сохранили тайну.

Никто не узнал, в котором часу и каким образом должен был приехать де Сюфрен.

Король назначил на вечер игру у себя.

Общество собралось многочисленное и блестящее.

Во время предварительных переговоров, в тот момент, когда все занимали свои места, граф д'Артуа тихими шагами подошел к королеве.

– Сестра! Оглянитесь вокруг, – сказал он.

– Гляжу, – отвечала она.

– И что же вы видите?

– Вижу очень приятные, а главное – Дружеские лица, – сказала она.

– Не смотрите на тех, кто здесь, сестра, смотрите, кого здесь нет!

– Ах да, честное слово, так и есть! – воскликнула она.

– Так вот, дорогая сестра, – со смехом заговорил юный принц, – Мсье18 отправился встречать бальи к заставе Фонтенбло, ну, а у нас с вами есть человек, который ждет его на месте смены лошадей на Еврейском острове.

– В самом деле?

– Таким образом, – продолжал граф д'Артуа, – Мсье в одиночестве дрожит от холода у заставы, а тем временем, по приказу короля, господин де Сюфрен, не заезжая в Париж, приедет прямо в Версаль, где его ждем мы.

– Великолепно придумано!

– Да, недурно, я очень доволен собой… Делайте ставки, сестра!

В это время в зале для игры было, по меньшей мере, сто человек, занимавших самое высокое положение в обществе.

Только король заметил, что граф д'Артуа рассмешил королеву, и, чтобы принять какое-то участие в их заговоре, многозначительно посмотрел на них.

Известие о приезде командора де Сюфрена, как мы уже говорили, не распространялось, и, однако, всем чудилось некое предзнаменование.

Филипп, принятый в игру и сидевший напротив сестры, был весь под ошеломляющим впечатлением от этой, неожиданно согревшей его, милости.

«Куаньи, Водрейль, – повторял Филипп. – Они любили королеву и были любимы ею! О, почему, почему эта клевета столь ужасна? Почему ни один луч света не проникнет в глубокую бездну, именуемую женским сердцем, бездну тем более глубокую, что это – сердце королевы?»

Филипп все еще размышлял об этом, когда часы в Зале гвардии пробили три четверти восьмого. В то же мгновение послышался шум. По валу шли быстрыми шагами. По плитам пола застучали ружейные приклады. Гул голосов, проникший в приоткрытую дверь, привлек к себе внимание короля – он откинул голову, чтобы ему было лучше слышно, и сделал знак королеве.

Она поняла его и сейчас же объявила о начале вечера.

Неожиданно в зал вошел маршал де Кастри и громким голосом произнес:

– Ваше величество! Угодно ли вам принять господина бальи де Сюфрена, прибывшего из Тулона?

При этом имени, произнесенном голосом громким, торжествующим, ликующим, в зале поднялось неописуемое волнение.

– Да, сударь, – отвечал король, – с превеликим удовольствием.

Сюфрен был пятидесятишестилетний человек, толстый, низкорослый, с огненными глазами, с благородными и легкими движениями. Проворный, несмотря на тучность, величественный, несмотря на проворность, он гордо носил свою прическу или, вернее, свою гриву; привыкший любую трудность превращать в забаву, он изобрел способ, благодаря которому его одевали и причесывали в почтовой карете.

На нем были красная куртка и голубые штаны. Он не снял воротник с военного мундира, над которым его мощный подбородок округлялся как необходимое дополнение к его огромной голове.

– Господин бальи! Добро пожаловать в Версаль! – увидев де Сюфрена, с сияющим лицом воскликнул король. – Вы принесли сюда славу, вы принесли все, что на земле приносят герои своим современникам; я ничего не говорю вам о будущем – это ваша собственность. Обнимите меня, господин бальи!

Де Сюфрен преклонил колено, король поднял его и обнял так сердечно, что по лицам всех присутствующих пробежал трепет радости и ликования.

Если бы не почтение к королю, собравшиеся огласили бы зал криками «браво».

Король повернулся к королеве.

– Сударыня, – сказал он, – это господин де Сюфрен, победитель при Тринкомали и Мадрасе, гроза наших соседей-англичан, это мой Жан Бар19!

– Сударь! – заговорила королева. – Я не в силах достойно восхвалить вас. Но знайте, что при каждом вашем пушечном выстреле во славу Франции мое сердце готово было выпрыгнуть из груди от восхищения и благодарности.

Король взял де Сюфрена за руку, намереваясь первым долгом увести его к себе в кабинет, чтобы побеседовать с ним о его путешествиях и экспедиции.

Но де Сюфрен оказал ему почтительное сопротивление.

– Государь, – произнес он. – Раз уж вы, ваше величество, так добры ко мне, то соблаговолите…

– У вас есть ко мне просьба, господин де Сюфрен? – спросил король.

– Государь, один из моих офицеров настолько серьезно нарушил дисциплину, что, как я полагаю, только вы, ваше величество, можете быть судьей в этом деле.

– Ах, господин де Сюфрен, а я-то надеялся, что первой вашей просьбой будет просьба о милости, а не о наказании! – сказал король.

– Государь! Я уже имел честь доложить вам, что вы, ваше величество, сами будете судить о том, как вам поступить.

– Я слушаю.

– В последнем бою офицер, о котором идет речь, был на «Суровом».

– А-а! Это тот корабль, который спустил флаг, – нахмурив брови, заметил король.

– Государь! Капитан «Сурового» действительно спустил флаг, – с поклоном отвечал де Сюфрен, – и сэр Хьюз, английский адмирал, уже направил шлюпку, чтобы захватить свою добычу, но лейтенант, наблюдавший за батареями с нижней палубы, увидев, что огонь прекратился и получив приказ дать пушкам команду умолкнуть, поднялся на верхнюю палубу; тут Ой увидел, что флаг спущен, о капитан готовится к сдаче. Государь! Я прошу прощения у вашего величества, но при виде этого вся его французская кровь взбунтовалась. Он взял флаг, находившийся от него на расстоянии вытянутой руки, схватил молоток и, приказав возобновить огонь, прибил флаг.

Благодаря этому событию, государь, «Суровый» остался у вашего величества.

– Прекрасный поступок! – произнес король.

– Доблестный! – сказала королева.

– Да, государь, да, сударыня, но это весьма серьезное нарушение дисциплины. Приказ был отдан капитаном, и лейтенант обязан был выполнить его. Я же прошу вас помиловать этого офицера, государь, и прошу тем настойчивее, что это мой племянник.

– Дарую, дарую ему помилование, – вскричал король, – и заранее обещаю свое покровительство всем ослушникам, которые сумеют отомстить таким образом за честь флага и французского короля! Вы должны были бы представить мне этого офицера, господин бальи.

– Он здесь, – сказал де Сюфрен, – и, коль скоро ваше величество разрешает… Де Сюфрен обернулся.

– Подойдите сюда, господин де Шарни, – сказал он.

Королева вздрогнула. Это имя пробудило у нее совсем недавнее воспоминание.

Тут от группы, составленной де Сюфреном, отделился молодой офицер и предстал перед глазами короля.

Королева тоже сделала движение навстречу молодому человеку: она была вне себя от восторга, услышав рассказ о его доблестном подвиге.

Но при имени и при виде моряка, которого де Сюфрен представил королю, она остановилась, побледнела и как будто что-то прошептала.

Мадмуазель де Таверне тоже побледнела и с тревогой взглянула на королеву.

А де Шарни, ничего не видя, ничего не слыша, ничего, кроме почтения, не выражая, склонился перед королем, протянувшим ему руку для поцелуя; затем, скромный, трепещущий, он вернулся в кружок офицеров – те шумно его поздравляли и душили в объятиях.

На минуту воцарилась напряженная тишина, и в этой тишине можно было получше приглядеться и к сиявшему королю, и к нерешительно улыбавшейся королеве, и к опустившему глаза де Шарни, и к встревоженному, словно во» прощающему Филиппу, от которого не ускользнуло волнение королевы.

– Ну, ну, – сказал, наконец, король, – пойдемте, господин де Сюфрен, пойдемте ко мне и поговорим: я умираю от желания послушать вас и доказать вам, как много я о вас думал!

Глава 12.

ГОСПОДИН ДЕ ШАРНИ

Не успел король выйти, как все находившиеся в зале принцы и принцессы окружили королеву.

Знак, сделанный бальи де Сюфреном, приказывал племяннику подождать его; поклонившись в знак повиновения, тот остался в группе, в которой мы его уже видели.

Королева, не раз обменявшаяся с Андре многозначительными взглядами, теперь уже почти не теряла из виду молодого человека и каждый раз, как она смотрела на него, она говорила себе:

«Это, несомненно, он самый».

Филипп, как мы уже говорили, видел, что королева озабочена; видел и искал если не причину этой озабоченности, то, по крайней мере, пытался понять, чем она озабочена.

Любящий никогда не заблуждается, думая о тех, кого любит. И он догадывался, что королева поражена каким-то событием, странным, таинственным, никому не известным, кроме нее и Андре.

В самом деле, королева растерялась и пряталась за веером – это она, которая обычно всех заставляла опускать взоры.

Пока молодой человек спрашивал себя, к чему приведет озабоченность ее величества, в салон, где собрались все эти люди, в сопровождении офицеров и прелатов вошел некто в величественном кардинальском облачении.

Королева узнала Луи де Роана; она следила за каждым его шагом, а затем отвернулась, даже не делая усилий, чтобы не хмурить брови.

Прелат, ни с кем не здороваясь, прошел через толпу, направился прямо к королеве и поклонился ей скорее как светский человек, который здоровается с дамой, нежели как подданный, который здоровается с королевой.

Кардинал Луи де Роан был мужчиной в расцвете лет, с запоминающейся внешностью, с благородной осанкой взгляд у него был умный и благожелательный; у него были тонкие, недоверчиво сжатые губы и восхитительные руки; полысевшая голова обличала в нем не то сластолюбца, не то ученого – принц де Роан был и тем и другим.

Этого человека осаждали женщины, любившие его за любезность без пошлых комплиментов и трескучих фраз; кроме того, он был известен своей щедростью. Он сумел прослыть бедным, хотя у него было сто шестьдесят тысяч годового дохода.

Король любил его за то, что он был ученым; королева, напротив, его ненавидела.

Причины этой ненависти так и не стали в точности известны, но они могут быть объяснены двояко.

Во-первых, в качестве посла в Вене, принц Луи, как говорили, писал королю Людовику XV о Марии-Терезии насмешливые письма, чего никогда не могла простить этому дипломату Мария-Антуанетта.

Во-вторых, – и это черта истинно человеческая, а главное, это было правдоподобно, – по поводу брака юной эрцгерцогини с дофином посол как будто писал все тому же Людовику XV, который как будто однажды читал это письмо вслух за ужином у графини Дю Барри, писал, повторяем мы, о некоторых особенностях, оскорбительных для самолюбия молодой женщины, в ту пору чересчур худощавой.

Эти нападки, как говорят, глубоко уязвили Марию-Антуанетту, она не могла публично признать себя их объектом, но как будто дала себе клятву рано или поздно отомстить нападающему.

Ее ненависть вызревала исподволь и делала затруднительным положение кардинала.

Каждый раз, как он видел королеву, он встречал этот ледяной прием, представление о котором мы сейчас попытались дать нашему читателю.

Но, будучи выше этого презрения, то ли потому, что это был действительно сильный человек, то ли потому, что какое-то непобедимое чувство заставляло его все прощать своей врагине, Луи де Роан не пренебрегал никакой возможностью подойти к Марии-Антуанетте, а в случаях для этого недостатка не было, ибо принц Луи де Роан был главным духовником двора.

Кардинал скользнул, как тень, омрачающая веселую сцену, разыгравшуюся в воображении королевы. И едва он отошел от Марии-Антуанетты, как она успокоилась.

– А знаете, – обратилась она к принцессе де Ламбаль, – ведь поступок этого молодого офицера, племянника господина бальи, – один из самых героических поступков в этой войне!.. Как его зовут?

– Кажется, господин де Шарни, – отвечала принцесса и повернулась к Андре, чтобы осведомиться у нее. – Правда, мадмуазель де Таверне? – спросила она.

– Да, ваше высочество, Шарни, – отвечала Андре.

– Я хочу, – продолжала королева, – чтобы господин де Шарни рассказал этот эпизод именно нам, не утаивая ни единой подробности… Пусть его найдут. Он еще здесь?

Один из офицеров отделился от своей группы и поспешно вышел, исполняя приказ королевы.

В ту же минуту она огляделась вокруг и увидала Филиппа.

– Господин де Таверне, – как всегда, нетерпеливо сказала она, – поищите его.

Филипп покраснел: быть может, он подумал, что должен был предупредить желание государыни. И он принялся разыскивать этого счастливого офицера, с которого не спускал глаз, когда его представляли королю.

Долго разыскивать его не пришлось.

Минуту спустя явился де Шарни между двумя посланцами королевы.

Когда он подошел к той группе, центром которой была королева, он ничем не показал, что знает не только мадмуазель де Таверне, но и королеву.

Эта деликатность, эта сдержанность еще больше привлекли к нему внимание королевы, столь деликатной во всех своих поступках.

У де Шарни были основания скрыть свое изумление при неожиданной встрече с дамой из фиакра не только от Других. Верхом безукоризненной честности было, если возможно, не подать виду, что он узнал ее, и ей самой.

Взгляд де Шарни оставался естественным, в нем была только обаятельная застенчивость, и он не поднимал глаз До тех пор, пока королева не обратилась к нему.

– Необходимо, чтобы все вы узнали вот о чем, – заговорила она. – Господин де Шарни, этот молодой офицер, этот вновь прибывший, этот незнакомец был уже хорошо нам знаком еще до того, как его представили нам сегодня вечером, и он вполне заслуживает того, чтобы его знали, чтобы им восхищались все женщины.

Присутствующие видели, что королева хочет говорить, что она хочет рассказать какую-то историю, которую каждый может подхватить на лету – будь то небольшой скандал, будь то небольшой секрет. Все собрались вокруг королевы, все слушали, все затаили дыхание.

– Представьте себе, сударыни, – начала королева, – что господин де Шарни столь же снисходителен по отношению к дамам, сколь неумолим по отношению к англичанам. Мне рассказали о нем одну историю, которая – объявляю заранее – делает ему в моих глазах величайшую честь. Вот как было дело, – продолжала королева. – Две дамы, которых я хорошо знаю, оказались в затруднительном положении из-за толпы на улице и запаздывали домой. Они подвергались самой настоящей опасности, и опасности серьезной. В это время, волею случая или, вернее, волею счастливого случая, тут проходил господин де Шарни; он растолкал толпу, взял под свое покровительство обеих дам, хотя знаком с ними не был, а определить их положение в обществе было трудно, и проводил их очень далеко.., кажется, за десять миль от Парижа.

– Ах, государыня, вы преувеличиваете! – со смехом сказал Шарни, успокоенный таковым рассказом.

– Но лучше всего было то, – продолжала королева, – что господин де Шарни даже не пытался узнать имена этих дам, он оказал им такую услугу, что доставил их до того места, которое они ему указали, и удалился, не повернув головы, так что они выскользнули из его добрых рук, не встревожившись ни на минуту.

Все закричали от восторга, все выражали восхищение;

Шарни поздравляли двадцать женщин одновременно.

– Это великолепно! – кричал хор голосов.

– Господин де Шарни! – продолжала королева. – Король, несомненно, думает о том, как наградить господина де Сюфрена, вашего дядюшку, я же очень хотела бы что-нибудь сделать для племянника этого великого человека.

Она протянула ему руку.

И в то время как Шарни, побледнев от радости, коснулся ее губами, Филипп, побледнев от горя, спрятался за широкими занавесками гостиной.

Андре тоже побледнела, хотя она не могла угадать все, что выстрадал ее брат.

Глава 13.

СТО ЛУИДОРОВ КОРОЛЕВЫ

А теперь, когда мы познакомили или возобновили знакомство наших читателей с главными героями этой истории, теперь, когда мы ввели их и в домик графа д'Артуа, и во дворец Людовика XIV – в Версаль, мы поведем его в тот дом на улице Сен-Клод, куда инкогнито вошла французская королева и вместе с Андре де Таверне поднялась на пятый этаж.

Не успела королева скрыться из виду, как г-жа де ла Мотт, – это нам уже известно – принялась весело считать и пересчитывать сто луидоров, которые только что чудом упали ей с неба.

Пятьдесят красивых двойных луидоров по сорок восемь ливров каждый, разложенные на бедном столе и сверкавшие в отблеске лампы, казалось, унижали своим аристократическим видом все бедные вещи в этом убогом жилище.

Самой большой радостью для г-жи де ла Мотт было не обладание ими, – обладание ничего не стоило в ее глазах, если оно не порождало зависти.

Ловко направив свет лампы так, чтобы золото заблестело на столе, она окликнула оставшуюся в прихожей г-жу Клотильду:

– Подите сюда и посмотрите!

– Господи Иисусе! Ах, сударыня, кабы у меня было столько денег, сколько их здесь… А на что вы потратите все эти деньги? – спросила г-жа Клотильда.

– На все!

– По-моему, сударыня, первым долгом надо бы снабдить всем необходимым мою кухню – это, я считаю, самое важное – ведь теперь, когда у вас есть деньги, вы, поди-ка, будете давать обеды?

– Тес! Стучат! – произнесла г-жа де ла Мотт.

– Ах да, верно! – сказала старуха. – Иду, иду! Госпожа де ла Мотт сгребла со стола рукой пятьдесят двойных луидоров и бросила их в ящик.

– О Провидение! Пошли мне еще сотню луидоров, – прошептала она, задвигая ящик.

Тем временем дверь на площадку отворилась, и в первой комнате послышались мужские шаги.

Мужчина и г-жа Клотильда обменялись несколькими словами, но разобрать их смысл графиня не сумела.

Потом дверь снова закрылась, шаги затихли на лестнице, и старуха вернулась в комнату с письмом в руке.

– Вот! – протягивая письмо своей госпоже, сказала она.

Графиня внимательно рассмотрела почерк, конверт и печать.

– – Пасти с девятью золотыми ромбами, – подняв голову, сказали она. – У кого же это на гербе пасти с девятью золотыми ромбами?

Она порылась в памяти, но тщетно.

– Прочтем-ка письмо, – пробормотала она.

Бережно вскрыв конверт – так, чтобы не повредить печать, она прочитала:

«Сударыня! Особа, к которой Вы обратились с ходатайством, может увидеться с вами завтра вечером, если Вы будете любезны открыть ей дверь».

Графиня снова напрягла память.

– Я стольким писала! – рассуждала она. – Ну-ка посмотрим, кому же это я писала!.. Да всем! Кто же мне отвечает – мужчина или женщина?.. Почерк не говорит ни о чем.., самый обыкновенный.., типичный почерк секретаря… Ну, а стиль? Стиль покровительственный.., старинный и гладкий. Но женщина написала бы: «Будет ждать Вас завтра вечером». Значит, это мужчина… Однако вчерашние дамы приехали сами, а между тем это знатные дамы… Подписи нет… У кого же это пасти с девятью золотыми ромбами?.. О! – воскликнула она. – С ума я, что ли, сошла? Да, я писала господину де Гемене и господину де Роану; совершенно ясно, что отвечает один ив них… Но гербовый щит не разделен на четыре части – значит, письмо от кардинала… Ах, кардинал де Роан, этот волокита, этот дамский угодник, этот честолюбец приедет, чтобы увидеться с госпожой де ла Мотт, если госпожа де ла Мотт откроет ему дверь!.. Что ж, он может быть спокоен! дверь будет открыта. А когда? Завтра вечером.

Она задумалась.

«Даму-патронессу, которая дала сто луидоров, можно принять в этой лачуге; она может мерзнуть на моем холодном полу и мучиться на моих жестких стульях, как святой Лаврентий на своей решетке20. Но князь Церкви, но салонный завсегдатай, но властитель сердец! Нет, нет, нищета, которую посетит духовная особа такого ранга, должна быть обставлена роскошнее иного богатства!»

Она повернулась к служанке, стелившей постель.

– До завтра, госпожа Клотильда! – сказала она. – Да не забудьте разбудить меня пораньше.

С этими словами она сделала старухе знак оставить ее одну – разумеется, чтобы поразмыслить на свободе.

Вместо того чтобы заснуть, Жанна де Валуа строила планы всю ночь. Г-жа Клотильда, которая спала не дольше.

Чем она, точно выполняя приказание, явилась разбудить ее на рассвете.

К восьми часам графиня закончила свой туалет, то есть надела элегантное шелковое платье и с большим вкусом сделала прическу.

Выйдя из дому, графиня через десять минут подошла к магазинам мэтра Фенгре, где мы сейчас застанем ее и увидим, как она восхищается и выбирает товары в этом подобии пандемониума21, набросок которого мы сейчас попытаемся сделать.

Пусть читатель представит себе каретный сарай в пятьдесят футов длиной, в тридцать футов шириной и в семнадцать футов высотой; на стенах висят все виды гобеленов времен царствования Генриха IV и Людовика XIII; к потолку, теряясь среди уймы разнородных предметов, подвешены люстры с жирандолями XVII века; они задевают набитые соломой чучела ящериц, церковные светильники и летучих рыбок.

На земле свалены в кучу ковры и циновки, мебель с витыми колонками, с четырехугольными ножками, резные дубовые буфеты, консоли на золоченых лапах времен Людовика XV, софы, покрытые розовой шелковой узорчатой тканью или утрехтским бархатом, кровати, широкие кожаные кресла – излюбленные кресла Сюлли22, эбенового дерева шкафы с резными панелями и с медными багетами, столики Буля23 из музыкальных инструментов или цветов.

Кровати розового дерева и кровати дубовые, на помостах и под балдахинами, занавески всех форм, со всевозможными рисунками; всевозможные ткани соединялись или сталкивались в полутьме сарая.

Спинеты, арфы, цитры на круглых столиках на одной ножке, клавесины; набитое соломой чучело собаки Мальборо24 с эмалевыми глазами.

Белье любого качества, платья, висящие рядом с бархатными костюмами, стальные, серебряные, перламутровые эфесы.

Факелы, портреты предков гризайли25, гравюры в рамах и всевозможные подражания Берне26, бывшего тогда в моде, того самого Берне, которому королева заметила так милостиво и так тонко:

– Бесспорно, господин Берне, вы один во Франции вызываете и дождь, и хорошую погоду.

Глава 14.

МЭТР ФЕНГРЕ

Госпожа де ла Мотт, которую допустили рассматривать все эти богатства, обращала внимание только на то, чего ей не хватало на улице Сен-Клод.

В Париже то, чего не покупают, берут напрокат; именно съемщики меблированных комнат пустили в ход поговорку: «Смотреть значит иметь».

В надежде на то, что и она, возможно, возьмет что-то напрокат, г-жа де ла Мотт остановилась на мебели, обитой желтым шелком цвета лютика, который понравился ей с первого взгляда. Она была брюнеткой.

После этого графиня обратила взор в темную сторону сарая, то есть в ту сторону, где было собрано все самое великолепное – хрусталь, позолота и зеркала.

Там она увидела парижского буржуа, державшего под мышкой колпак, – он вертел ключ указательными пальцами обеих рук и чуть насмешливо улыбался. Выражение лица у него было нетерпеливое.

Этот почтенный инспектор продажи по случаю был не кто иной, как мэтр Фенгре, которого приказчики известили о приходе красивой дамы, приехавшей в тележке.

– Графиня де ла Мотт-Валуа, – небрежно произнесла Жанна.

Услышав этот звучный титул, мэтр Фенгре мгновенно оставил ключ в покое, положил его в карман и подошел к графине.

– О, здесь нет ничего подходящего для вашего сиятельства! – сказал он. – У меня есть кое-что новое, у меня есть кое-что восхитительное, у меня есть кое-что великолепное. Хотя графиня находится на Королевской площади, пусть она не думает, что в торговом доме Фенгре, не найдется таких же красивых вещей, как у королевского меблировщика. Пожалуйста, оставьте все это, сударыня, поищем вещи в другом магазине.

Жанна покраснела.

Все, что она здесь видела, показалось ей великолепным, таким великолепным, что она даже не надеялась, что когда-нибудь сможет это приобрести.

Польщенная столь лестным для нее мнением мэтра Фенгре, она все-таки заподозрила, что он о ней не очень высокого мнения.

Она прокляла свою гордыню и пожалела, что не назвалась простой горожанкой.

Но из самого скверного порока гибкий ум всегда извлечет для себя пользу.

– Ничего нового мне не нужно, сударь, – заявила графиня.

– Ваше сиятельство! Вы, конечно, хотите меблировать квартиру для своих друзей?

– Вы правы, сударь, квартиру для друга. А вы понимаете, что для квартиры друга…

– Чудесно! Выбирайте, сударыня, – отвечал Фенгре.

– Ну, например, вот эта мебель лютикового цвета, – потребовала графиня.

– Она стоит восемьсот ливров.

Эта цена заставила графиню вздрогнуть; как признаться, что наследница Валуа довольствуется подержанной мебелью и не может заплатить восемьсот ливров?

Графиня не могла скрыть, что она расстроена.

– Но никто не говорит с вами о покупке, сударь! Откуда вы взяли, что я хочу купить это старье? Речь идет о том, чтобы взять напрокат, и к тому же…

Фенгре сделал гримасу: сделка переставала быть выгодной. Это была уже не продажа новой или даже подержанной мебели – это было взятие напрокат.

– Вам угодно взять всю эту мебель лютикового цвета? – спросил он. – Вы возьмете ее на год?

– Нет, всего лишь на месяц. Я должна меблировать квартиру одного провинциала.

– Это обойдется в сто ливров в месяц, – объявил мэтр Фенгре.

– Вы шутите, сударь: ведь таким образом через восемь месяцев эта мебель станет моей.

– Согласен, ваше сиятельство.

– И что же?

– А то, сударыня, что, коль скоро она станет вашей, она перестанет быть моей, следовательно я не обязан буду реставрировать ее и обновлять – все это стоит денег!

Госпожа де ла Мотт задумалась.

«Сто ливров в месяц – это много, – рассудила она, – но нужно сообразить: или через месяц это окажется для меня слишком дорого и тогда я верну мебель и произведу огромное впечатление на торговца, или через месяц я смогу заказать новую мебель. Я рассчитывала потратить пятьсот-шестьсот ливров, но не будем скупиться и потратим сто экю».

– Я сохраняю за собой эту мебель лютикового цвета для гостиной, – вслух сказала она, – и подходящие к ней занавески.

– Так, сударыня.

– А ковры?

– Вот они.

– А что вы мне дадите для другой комнаты?

– Вот эти зеленые диванчики, этот дубовый шкаф, этот стол с витыми ножками и шелковые узорчатые зеленые занавески.

– Хорошо, ну, а для спальни?

– Красивую широкую кровать – на такой отлично спится, – бархатное одеяло с розовой и серебряной вышивкой, голубые занавески и каминный гарнитур отчасти в готическом стиле, но богато позолоченный.

– А туалет?

– С мехельнскими кружевами! Взгляните на них, сударыня. Изящнейший комод маркетри, такая же шифоньерка, софа, обитая вышитой тканью, такие же стулья, элегантная горелка – она получена из спальни госпожи де Помпадур, из Жуази.

– Сколько же все это стоит?

– На месяц?

– Да.

– Четыреста ливров.

– Послушайте, господин Фенгре, пожалуйста, не принимайте меня за гризетку! Людей моего происхождения нельзя ослепить этими флагами! Рассудите, прошу вас, что четыреста ливров в месяц – это четыре тысячи восемьсот ливров в год и что за эту цену я могла бы получить меблированный особняк!

Мэтр Фенгре почесал за ухом.

– Вы заставите меня возненавидеть Королевскую площадь! – продолжала графиня.

– Я был бы в отчаянии, сударыня!

– Так докажите это! Я не желаю платить за эту обстановку сто экю!

Последние слова Жанна произнесла так властно, что торговец снова задумался о будущем.

– Пусть будет по-вашему, сударыня.

– С одним условием, мэтр Фенгре!

– С каким, сударыня?

– С таким, что все это будет размещено и расставлено в квартире, которую я укажу, в три часа пополудни.

Оставив свой адрес, она села в экипаж.

Час спустя Жанна сняла помещение на четвертом этаже, и не прошло и двух часов, как гостиная, прихожая и спальня уже меблировались и обвешивались коврами.

Когда помещение было приведено в порядок, стекла вымыты, а в каминах загорелся огонь, Жанна принялась за свой туалет и добрых два часа наслаждалась счастьем – счастьем ступать по мягкому ковру, чувствовать вокруг себя теплый воздух в обитых коврами стенах и вдыхать аромат левкоев, которые с наслаждением купали свои стебли в японских вазах, а головки – в жарких испарениях квартиры.

Мэтр Фенгре не забыл и о золоченых бра, держащих свечи; по обеим сторонам зеркал под огнями восковых свечей переливались всеми цветами радуги люстры со стеклянными жирандолями.

Огонь, цветы, восковые свечи – Жанна пустила в ход все, чтобы украсить рай, который предназначался ею для его высокопреосвященства.

В свой туалет Жанна внесла изысканность, о которой ее отсутствующий муж потребовал бы у нее отчета; женщина была достойна помещения и обстановки, взятой напрокат у мэтра Фенгре.

Она ждала. Часы пробили девять, десять, одиннадцать часов – никто не явился, ни пешком, ни в карете.

Одиннадцать часов! А между тем это был тот самый час, когда обходительные прелаты, которые истощили свое милосердие за ужином в предместье и которым понадобилось всего лишь двадцать оборотов колес, чтобы выехать на улицу Сен-Клод, радовались, что человечность, филантропия и религиозность так дешево им стоит.

На Фий-дю-Кальвер зловеще пробило полночь.

Ни прелата, ни кареты; свечи начали бледнеть, несколько свечей забросали полупрозрачные скатерти своими розетками из золоченой кожи.

В половине первого Жанна, вне себя от бешенства, встала с кресла, с которого она поднималась за этот вечер сто раз, чтобы открыть окно и вперить взор в глубину улицы.

Квартал был безмятежен, как перед сотворением мира.

Она разделась, отказалась от ужина и отпустила старуху, расспросы которой начали ей надоедать.

И в одиночестве, среди шелковых обивок, за прекрасными занавесками, в великолепной постели ей спалось не лучше, чем накануне, ибо накануне ее беззаботность была куда счастливее: она порождала надежду.

Глава 15.

КАРДИНАЛ ДЕ РОАН

На следующий день Жанна снова принялась наряжать свою квартиру и наряжать самое себя.

И вот пробило семь часов; огонь в гостиной ярко горел, когда по улице Сен-Клод проехала карета.

Жанна еще не успела в раздражении броситься к окнам. Из кареты вышел человек в плотном рединготе. Вскоре зазвенел звонок, и сердце г-жи де ла Мотт забилось так сильно, что она его едва расслышала.

Через несколько секунд госпожа Клотильда доложила графине:

– Тот человек, что написал позавчера.

– Впусти его, – отвечала Жанна.

Легкие шаги, скрипящие ботинки, красивый человек в шелку и бархате, высоко держащий голову и кажущийся великаном в десять локтей роста в этой маленькой квартирке, – вот что услышала и увидела Жанна, вставая навстречу гостю.

Она была неприятно поражена «инкогнито», которое сохраняла «эта особа».

И она решила взять верх, как женщина, которая все обдумала.

– С кем имею честь разговаривать? – спросила она, делая реверанс, но реверанс покровительницы, а не покровительствуемой.

– Я – кардинал де Роан, – ответил вошедший.

На это г-жа де ла Мотт, притворившись, что краснеет и растворяется в смирении, ответила таким реверансом, какие делают королям.

Она выдвинула кресло и, вместо того чтобы сесть на стул, как повелевал этикет, поместилась в большом кресле.

Кардинал, видя, что здесь каждый волен располагаться со всеми удобствами, положил шляпу на стол и, пристально вглядываясь в лицо Жанны, которая глядела на него, начал:

– Вы в самом деле, мадмуазель…

– Сударыня, – перебила Жанна.

– Простите… Я запамятовал… Вы в самом деле, сударыня…

– Мой муж – граф де ла Мотт, ваше высокопреосвященство.

– А вы, сударыня, – продолжал кардинал, – урожденная Валу а?

– Да, ваше высокопреосвященство, Валуа.

– Сударыня! Расскажите мне, пожалуйста, эту историю. Вы меня заинтересовали: я люблю геральдику.

Жанна просто и небрежно рассказала о том, что уже известно читателю.

Кардинал слушал и смотрел.

Он даже не потрудился скрыть свое впечатление. Да и зачем? Он не верил ни в достоинство, ни в происхождение Жанны; он видел, что она хороша собой и бедна; он смотрел на нее – этого было довольно.

Жанна, замечавшая все, догадалась, что ее будущий покровитель составил себе неблагоприятное представление о ней.

– Значит, – беззаботно произнес де Роан, – вы в самом деле несчастны?

– Я не жалуюсь, ваше высокопреосвященство.

– Да, мне преувеличили затруднения, которые вы испытываете.

Он огляделся вокруг.

– Квартира удобная, хорошо меблированная.

– Для гризетки – безусловно, – отвечала Жанна, горя от нетерпения вступить в бой, – я с вами согласна, ваше высокопреосвященство.

Лицо кардинала выразило изумление.

– Как? – воскликнул он. – Вы называете эту обстановку – обстановкой гризетки?

– Полагаю, ваше высокопреосвященство, что вы не могли бы назвать ее обстановкой принцессы, – отвечала она.

– А вы – принцесса, – отвечал он с той неприметной иронией, которую только изысканные умы или люди знатного рода умеют подмешивать в свою речь так, чтобы не превратиться при этом в наглецов.

– Я – урожденная Валуа, ваше высокопреосвященство, так же как вы родились Роаном. Вот все, что мне известно, – отвечала Жанна.

Эти слова были произнесены так отчетливо и с таким величием – величием непокоренного несчастья, величием женщины, чувствующей свою обездоленность, они были сказаны так мягко и в то же время с таким достоинством, что принц не был уязвлен, а человек в нем был растроган.

– Вы живете одна, сударыня? – спросил он.

– Совершенно одна, ваше высокопреосвященство.

– Для такой молодой и красивой женщины это прекрасно!

– Это вполне естественно, ваше высокопреосвященство, для женщины того общества, в какое ее загнала нищета.

Кардинал подвинул кресло, как бы для того, чтобы придвинуть ноги к огню.

– Сударыня! – сказал он. – Я хочу знать, чем я могу быть вам полезен.

– Ничем, ваше высокопреосвященство.

– Я надеюсь, вы еще не исчерпали все свои средства, сударыня?

Жанна промолчала.

– Может быть, у вас есть где-нибудь земля, пусть и заложенная, какие-нибудь фамильные драгоценности, например, вот эта?

Он указал на коробочку, которой играли белые, тонкие пальцы молодой женщины.

– Эта? – переспросила она.

– Оригинальная коробочка! Вы позволите? Он взял коробочку.

– Вам известен оригинал этого портрета? – спросила Жанна.

– Это портрет Марии-Терезии.

– Марии-Терезии?

– Да, императрицы Австрийской.

– В самом деле? – вскричала Жанна. – Вы уверены, ваше высокопреосвященство?

Кардинал снова принялся разглядывать коробочку.

– Откуда она у вас? – спросил он.

– От одной дамы, которая приезжала ко мне позавчера.

Кардинал посмотрел на коробочку с особым вниманием.

– Я ошибаюсь, ваше высокопреосвященство, – продолжала графиня, – у меня были две дамы.

– И одна из них вручила вам эту коробочку? – с недоверием спросил он.

– Она забыла ее у меня.

Кардинал погрузился в глубокую задумчивость. Заинтригованная графиня де Валуа решила, что ей необходимо быть начеку.

Кардинал поднял голову и внимательно посмотрел на графиню.

– А как зовут эту даму?

– Если бы я знала даму, которая оставила здесь эту бонбоньерку…

– Так что же?

– Я уже отослала бы ее владелице. Она, конечно, дорожит ею, а я не хотела бы отплатить сорокавосьмичасовым беспокойством за столь благосклонное посещение.

– Стало быть, вы ее не знаете?..

– Нет. Мне известно только, что это дама-патронесса некоего благотворительного общества… Из Версаля…

– Из Версаля?.. Патронесса некоего благотворительного общества?

– Ваше высокопреосвященство! Я принимаю у себя только женщин, ибо женщины не унижают бедную женщину, оказывая ей помощь, а эта дама, которой благожелатели осветили мое положение, нанесла мне визит и положила на камин сто луидоров.

– Сто луидоров! – с удивлением повторил кардинал и, поняв, что может уколоть Жанну (а Жанна в самом деле сделала какое-то движение), прибавил:

– Простите, сударыня, меня нисколько не удивляет, что вам дали такую сумму. Напротив, вы заслуживаете милосердия людей сострадательных, а принимая во внимание ваше происхождение, они обязаны быть вам полезны. Меня удивляет только титул дамы-благотворительницы: ведь обычно дамы-благотворительницы оказывают вспомоществование не столь солидное. Не могли бы вы набросать мне портрет этой дамы, графиня?

– Это трудно, ваше высокопреосвященство, – отвечала Жанна, желая раздразнить любопытство своего собеседника.

– Как трудно? Ведь она же была здесь?

– Да, конечно. Но эта дама, вероятно, не желая, чтобы ее узнали, прятала лицо в довольно широкий капюшон, а кроме того, она была закутана в меха. Но, может быть, эту даму знаете вы, ваше высокопреосвященство?

– Откуда же я могу ее знать, графиня? – живо спросил прелат.

Он умолк.

Но было совершенно очевидно, что он сомневается и что при виде коробочки в квартире графини все его подозрения снова зашевелились. Этот портрет Марии-Терезии, эта коробочка, которой постоянно пользовалась королева и которую кардинал сто раз видел у нее в руках, – как могли они очутиться в руках нищенки Жанны?

Неужели в это бедное жилище действительно приезжала сама королева?

А если и приезжала, осталась ли она для Жанны незнакомкой? Или по какой-то причине она скрывает оказанную ей честь?

Прелат задумался.

Молчание становилось тягостным для обоих, и кардинал нарушил его вопросом:

– А даму, сопровождавшую вашу благодетельницу, вы разглядели? Можете вы сказать мне, какова она на вид?

– О, ее-то я хорошо видела! – отвечала графиня. – Она высокая, красивая, у нее решительное выражение лица, восхитительный цвет лица, округлые формы.

– А другая дама не называла ее?

– Да, один раз назвала, но только по имени.

– Как же ее зовут?

– Андре.

– Андре! – воскликнул кардинал.

Он вздрогнул.

Это движение, как и другие его движения, не ускользнуло от графини де ла Мотт.

Теперь кардинал знал, как к этому отнестись: имя Андре разрешило все его сомнения.

В самом деле, за два дня до этой встречи было уже известно, что королева ездила в Париж вместе с мадмуазель де Таверне. История об опоздании, о запертых дверях, о ссоре между королем и королевой обежала весь Версаль.

Кардинал вздохнул свободно.

На улице Сен-Клод не было ни ловушки, ни заговора. Графиня де ла Мотт показалась ему прекрасной и чистой, как ангел целомудрия.

Однако надо было подвергнуть ее еще одному испытанию. Принц был Дипломатом.

– Графиня! – заговорил он. – Должен признаться, что больше всего меня удивляет одно обстоятельство.

– Какое, ваше высокопреосвященство?

– То, что ни вашего имени, ни ваших титулов вы не сообщили королю.

– Ваше высокопреосвященство! Я послала королю двадцать ходатайств, двадцать прошений. Все было напрасно.

– По правде говоря, это странно! – произнес кардинал.

Вдруг он заговорил так, словно эта мысль только сейчас пришла ему в голову:

– Боже мой! – воскликнул он. – Мы забываем…

– Что именно?

– Да о той особе, к которой вы должны были обратиться в первую очередь!

– К кому же я должна была обратиться?

– К раздатчице милостей, к той, которая никогда не отказывает в помощи тем, кто ее заслуживает, – к королеве.

– К королеве?

– Да, к королеве. Вы ее видели?

– Никогда в жизни, – с предельным простодушием отвечала Жанна.

– Как? Вы никогда не посылали прошений королеве?

– Никогда.

– И не пытались получить у ее величества аудиенцию?

– Пыталась, но нимало в этом не преуспела.

– Даю слово дворянина, – громко заявил кардинал, – я восхищен тем, что слышу от просительницы, от женщины самого высокого происхождения, что она никогда не видела ни короля, ни королеву!

– Если не считать портретов, – с улыбкой заметила Жанна.

– Так вот, – воскликнул кардинал, на сей раз убежденный как в неведении, так и в искренности графини, – если понадобится, я сам отвезу вас в Версаль и сделаю так, чтобы там перед вами открылись все двери!

– О, как вы добры, ваше высокопреосвященство! – вне себя от радости воскликнула графиня. Кардинал подошел к ней.

– Не может быть, чтобы в скором времени вами не заинтересовались все, – сказал он.

– Увы! – с обворожительным вздохом произнесла Жанна. – Вы действительно так думаете, ваше высокопреосвященство?

– О, я в этом уверен!

– А я думаю, что вы мне льстите, ваше высокопреосвященство.

Жанна пристально посмотрела на кардинала. Де Роан, который знал женщин, должен был в глубине души признаться, что он редко видел столь обольстительных.

– Честное слово, – сказал он себе с постоянной задней мыслью придворного, готовившегося к дипломатическому поприщу, – честное слово, было бы слишком большой удачей, если бы я нашел одновременно и порядочную женщину, у которой внешность проныры, и всемогущую покровительницу, находящуюся в такой нищете.

– Ваше высокопреосвященство! – сказала Жанна. – Такие люди, как вы, нарушают правила вежливости только с женщинами двух сортов.

– Боже мой! Что вы хотите сказать, графиня? Он взял ее за руку.

– Да, только с женщинами двух сортов, – повторила графиня.

– С какими же?

– – Или с женщинами, которых они чересчур горячо любят, или с женщинами, которых недостаточно глубоко уважают.

– Графиня, графиня, вы заставляете меня краснеть! Неужели я с вами невежлив?

– Конечно!

– Но ведь это было бы ужасно!

– Тем не менее это так, ваше высокопреосвященство. Если вы не можете горячо любить меня, то, по крайней мере, до последней минуты я не давала вам права слишком мало меня уважать.

Кардинал держал Жанну за руку.

– Ах, графиня, по правде сказать, вы говорите со мной так, словно вы на меня сердитесь!

– Нет, ваше высокопреосвященство, вы еще не заслужили моего гнева.

– Я никогда не заслужу его, сударыня, начиная с сегодняшнего дня, когда я имел удовольствие видеть вас и познакомиться с вами!

«Ах, мое зеркало, мое зеркало!» – подумала Жанна.

– И начиная с сегодняшнего же дня, – продолжал де Роан, – вы всегда будете пользоваться моим вниманием.

– Ваше высокопреосвященство! – произнесла Жанна, не высвобождая своей руки. – Довольно об этом!

– Что вы хотите сказать?

– Не говорите мне о своем покровительстве.

– Да не допустит Господь, чтобы я произнес слово «покровительство»! Сударыня! Я унизил бы этим не вас, а себя.

– Ваше высокопреосвященство! Давайте условимся о том, что будет мне крайне лестно…

– Если так, сударыня, давайте условимся.

– Давайте условимся, ваше высокопреосвященство, что вы нанесли госпоже де ла Мотт-Валуа визит вежливости. И ничего больше!

– Но и не меньше, – возразил любезный кардинал. Поднеся пальчики Жанны к губам, он запечатлел на них довольно долгий поцелуй. Графиня отняла руку.

– О, это простая учтивость! – с чувством удовлетворения и с величайшей серьезностью промолвил кардинал.

Жанна протянула ему руку, и на сей раз прелат поцеловал ее в высшей степени почтительно.

– Если я буду знать, – продолжала графиня, – что, при всей моей незначительности, я занимаю часть столь возвышенных и столь многим занятых мыслей такого человека, как вы, это, клянусь вам, утешит меня на целый год.

– Год? Это слишком мало! Будем надеяться на большее, графиня.

– Что ж! Я не скажу «нет», ваше высокопреосвященство, – с улыбкой сказала она.

– Вот мы и стали друзьями, сударыня. Это решено и подписано, не так ли?

– Я очень бы этого хотела. Но можете ли вы помешать злым языкам? – спросила она. – Вы прекрасно знаете, что это совершенно невозможно.

– Да, – произнес он.

– Как же быть?

– Ну, это проще простого: заслужил я это или нет, но парижский народ меня знает.

– О, конечно, заслужили, ваше высокопреосвященство!

– Но вас он не имеет счастья знать.

– Мы говорим не по существу.

– А что, если вы выйдете от меня вместо того, чтобы я вышел от вас?

– Чтобы я вошла в ваш дворец, ваше высокопреосвященство?

– Но ведь вы же придете к священнику!

– Священник – не мужчина, ваше высокопреосвященство!

– Вы очаровательны! Что ж, речь ведь идет не о моем дворце – у меня есть дом.

– То есть домик, говоря напрямик!

– Нет, нет, дом для вас!

– Ах, дом для меня! – произнесла графиня. – Где же это? Я понятия не имела об этом доме.

Кардинал снова было сел, но тут он поднялся.

– Завтра в десять утра вы получите адрес. Графиня покраснела, кардинал учтиво взял ее за руку. И на сей раз поцелуй был одновременно и почтительным, и нежным, и дерзким.

Они раскланялись с тем остатком улыбающейся церемонности, который указывает на близость в недалеком будущем.

– Посветите его высокопреосвященству! – крикнула графиня.

Появилась старуха и осветила кардиналу дорогу.

Прелат вышел.

«Так, так! – подумала Жанна. – Сдается мне, что это большой шаг в свет».

«Ну, ну, – поднимаясь в карету, подумал кардинал, Я разом убью двух зайцев. Эта женщина слишком умна, чтобы не завладеть королевой так же, как завладела она мной»!

Глава 16.

МЕСМЕР И СЕН-МАРТЕН

Было время, когда Париж, свободный от дел, Париж, весь отдавшийся досугу, всецело проникся страстью к тем вопросам, которые в наше время составляют монополию богатых, коих именуют людьми бесполезными, и ученых, коих именуют лентяями.

В 1784 году, то есть в ту эпоху, до которой мы довели наш рассказ, модным вопросом, который всплыл на поверхность, который носился в воздухе, который стоял в головах всех сколько-нибудь начитанных людей, подобно облакам в горах, был месмеризм – таинственная наука, неточно определенная своими изобретателями, которые, не видя необходимости в том, чтобы демократизировать свое открытие с момента его рождения, предоставили ему взять себе имя человека, то есть аристократический титул, вместо одного из научных названий, заимствованных из греческого, с помощью коих чрезмерная скромность современных ученых вульгаризирует ныне любую часть науки.

Доктор Месмер, как сообщила нам сама Мария-Антуанетта, прося разрешения у короля нанести ему визит, пребывал в Париже. Пусть же и нам разрешат сказать несколько слов о докторе Месмере, чье имя, ныне удержавшееся в памяти небольшой группы адептов, в ту эпоху, которую мы пытаемся живописать, было на устах у всех.

Около 1777 года доктор Месмер привез из Германии, этой страны туманных мечтаний, науку, переполненную облаками и молниями. При свете этих молний ученый видел только облака, образовывавшие у него над головой темный свод; человек заурядный видел только молнии.

Месмер дебютировал в Германии диссертацией о влиянии планет. Он пытался установить, что небесные тела, благодаря той силе, которая создает взаимное притяжение, оказывают влияние на тела одушевленные, в особенности же – на нервную систему посредством некоего тонкого флюида, наполняющего собой всю вселенную. Но эта первая теория была весьма абстрактной. И Месмер отказался от этой первой системы, чтобы броситься в систему магнетизма.

Магниты в ту эпоху были хорошо изучены; их свойства, симпатические и антипатические, заставляли минералы жить почти человеческой жизнью, придавая им две величайшие страсти в человеческой жизни; любовь и ненависть. А следовательно, магнитам приписывали удивительные возможности излечения больных. И Месмер присоединил действие магнитов к своей первой системе и попытался увидеть, что он может извлечь из этого соединения.

К несчастью для Месмера, по прибытии в Вену он обнаружил обосновавшегося там соперника. Увидев это, Месмер, будучи человеком, наделенным богатым воображением, заявил, что он отказывается от магнитов как от вещей бесполезных и что отныне он будет лечить не минеральным магнетизмом, но животным магнетизмом.

Это слово, сказанное как новое слово в науке, не означало, однако, нового открытия: магнетизм, известный у древних, использовался и в египетских посвящениях в таинства, и в греческом пифиизме; в средние века он сохранялся как традиция; Месмер приступил к изучению этой науки, разрозненной и порхающей подобно тем блуждающим огонькам, которые ночью пробегают над прудами; он создал из нее законченную теорию, единую систему, которой дал имя «месмеризм».

Он приехал во Францию, принял из рук Доктора Шторка и окулиста Венцеля семнадцатилетнюю девушку, страдавшую заболеванием печени и слепотой, и через три месяца заболевание было вылечено, слепая видела совершенно ясно.

Это исцеление убедило множество людей, среди них врача по фамилии Делон: из врага он сделался приверженцем.

С этого момента слава Месмера все возрастала: Академия высказалась против новатора, двор высказался за него.

Французский же народ был увлечен: его неудержимо влекло к себе это странное чудо месмеровского флюида, который, по утверждениям адептов Месмера, возвращал здоровье больным, делал безумцев разумными, а мудрецов – безумцами.

Таким образом, этот человек, который по прибытии в Париж не нашел никакой поддержки, даже со стороны королевы, его соотечественницы, охотно поддерживавшей своих земляков, этот человек поистине царил в общественном мнении, оставив далеко позади себя короля, о котором никогда не говорили, г-на де Лафайета27, о котором еще не говорили, и г-на де Неккера28, о котором больше не говорили.

Глава 17.

ЧАН

Картина эпохи, которую мы попытались нарисовать в предыдущей главе, в которой жили наши герои, и людей, которые занимали умы, может извинить в глазах читателя то невыразимое рвение, с каким парижане стремились попасть на зрелища исцеления, устраиваемые публично Месмером.

Так, даже король Людовик XVI, который если и не любопытствовал, то, во всяком случае, ценил новинки, поднимавшие шум в его добром городе Париже, разрешил королеве, при условии, как помнит читатель, что августейшую посетительницу будет сопровождать одна из принцесс, даже король позволил королеве один раз увидеть, в свою очередь, то, что видели все.

Это было через два дня после того визита, который нанес г-же де ла Мотт г-н кардинал де Роан.

Небо, ясное и голубое, зажигало первые звезды, когда г-жа де ла Мотт, одетая так, как одеваются элегантные женщины, являющие все признаки богатства, въехала в фиакре – госпожа Клотильда выбрала самый новенький, какой только могла, – на Вандомскую площадь и остановилась напротив дома величественного вида.

Это был дом доктора Месмера.

Помимо фиакра графини де ла Мотт, великое множество экипажей и портшезов стояло перед этим домом, а помимо экипажей и портшезов, человек двести – триста любопытных топтались по грязи и поджидали выхода исцеленных больных или прихода больных, нуждавшихся в исцелении.

Больные, почти сплошь богатые и титулованные, приезжали в каретах с гербами, их выносили и несли лакеи, и этот груз, завернутый в меховые шубы или в атласные длинные женские накидки, служил немалым утешением для несчастных, голодных и полуголых, которые видели у этих дверей явное доказательство того, что Бог делает людей здоровыми или нездоровыми, не справляясь об их генеалогическом древе.

И вот через эту толпу, жаловавшуюся, насмехавшуюся, восхищавшуюся, а главным образом – шептавшуюся, прошествовала в маске графиня де ла Мотт, прямая и спокойная; ее шествие не оставило других следов, кроме фразы, повторяемой, пока она проходила:

– Ну, эта, видать, не такая уж больная!

Но если графиня де ла Мотт не была больна, что было ей делать у Месмера?

В самом деле: графиня де ла Мотт много думала о своей беседе с кардиналом де Роаном, а главное – о том особом внимании, коим кардинал почтил коробочку с портретом, забытую или, вернее, потерянную у нее.

И так как в имени владелицы коробочки с портретом и заключался секрет внезапной любезности кардинала, графиня де ла Мотт подумала о двух способах узнать это имя.

Сперва она прибегла к наиболее простому.

Она съездила в Версаль, чтобы навести справки в бюро благотворительного учреждения о дамах-немках.

Читателю нетрудно догадаться, что там она никаких разъяснений не получила.

Спросить прямо де Роана об имени, которое он заподозрил, значило, во-первых, показать ему, что у нее возникли кое-какие мысли на его счет, а во-вторых, это значило отказаться от удовольствия и от заслуги сделать открытие вопреки всем на свете и без всяких возможностей.

И раз тайна была и в поступке дам, посетивших Жанну, и в удивлении и в недомолвках де Роана, стало быть, тайно и надо было узнать разгадку всех этих загадок.

К тому же для такой женщины, как Жанна, в борьбе с неведомым была неотразимая прелесть.

Она слышала разговоры о том, что уже некоторое время в Париже пребывает некий человек, ясновидец и чудотворец, который изобрел способ удалять из человеческого организма недуги и боли, как некогда Христос изгонял бесов из тел бесноватых.

Она узнала, что этот человек не только лечит физические заболевания, не изгоняет из Души и таинственную скорбь, которая ее подтачивает. Во время его всемогущих заклинаний клиенты, размякнув, превращались в покорных рабов.

Дело было в том, что во сне, который наступал вслед за страданиями, после того, как ученый врач успокаивал самую взбудораженную натуру, погружая ее в полнейшее забвение, душа, зачарованная отдыхом, которым она была обязана этому волшебнику, всецело отдавалась в распоряжение своего нового господина. И он управлял всеми ее действиями, управлял всеми ее нитями, и, таким образом, каждое движение этой благодарной души, как ему казалось, передавалось ему посредством некоего языка, имевшего то преимущество или же ту невыгоду в сравнении с человеческим языком, что он никогда не лгал.

В этом заключается раскрытие некоторого количества сверхъестественных тайн.

Госпожа де Дюра отыскала таким образом ребенка, украденного у кормилицы; госпожа де Шатоне – английскую собачку величиной с кулак, за которую она отдала бы всех детей на свете; господин де Водрейль – локон, за который он отдал бы половину своего состояния.

Эти признания делались «ясновидцами» или «ясновидицами» после магнетических действий доктора Месмера.

Таким образом, в дом прославленного доктора можно было прийти и выбрать тайну, самую подходящую для того, чтобы применить к делу свою способность сверхъестественного гадания, и графиня де ла Мотт правильно рассчитала, что на одном из сеансов она встретит этот единственный в своем роде объект ее увлекательных поисков и таким способом узнает владелицу коробочки, которая в настоящий момент составляла предмет ее самых захватывающих интересов.

Вот почему она столь поспешно устремилась в зал, где собирались больные.

Посреди салона, под люстрой, свечи которой давали только очень слабый, почти угасающий свет, заметна была широкая лохань, закрытая крышкой.

Это была лохань, именуемая чаном Месмера. Он был почти доверху полон насыщенной сернистыми элементами водой, которая сгущала свои миазмы под крышкой, чтобы наполнить ими перевернутые бутылки, методически расставленные на дне чана.

Так возникало пересечение таинственных потоков, влиянию которых больные были обязаны своим исцелением.

К крышке было припаяно железное кольцо, к которому была прикреплена длинная веревка.

Слуга, державший конец этой длинной веревки, привязанной к крышке чана, крутил ее кольцами вокруг пораженных болезнью частей тела так, чтобы все, соединенные одной цепью, были одновременно пронизаны электричеством, находившимся в чане.

Потом, чтобы ни на секунду не прерывать действия животных флюидов, видоизменяемых и передаваемых всякому существу, больные, по совету доктора, должны были трогать друг друга либо за локоть, либо за плечо, либо за', ступню, чтобы спасительный чан посылал каждому телу одновременно свою всемогущую теплоту и обновление.

Эта медицинская церемония была, разумеется, весьма любопытным зрелищем, и читатель не удивится, что оно до такой степени возбуждало парижское любопытство: двадцать – тридцать больных, расположившихся вокруг ванны; слуга, безмолвный, как и все присутствующие, и обвивающий их веревкой, как Лаокоона и его сыновей обвивали змеиные кольца29; наконец сам этот человек, крадучись удаляющийся после того, как он указал больным на железные стержни, которые, будучи вставлены в каждое отверстие ванны, должны были служить самыми непосредственными проводниками оздоровляющего действия месмеровских флюидов.

Как только начинался сеанс, по салону сразу же начинало циркулировать мягкое, пронизывающее тепло; оно расслабляло натянутые нервы больных, постепенно поднималось от пола до потолка и вскоре насыщалось нежными ароматами, под парами которых тяжелели и склонялись даже самые мятежные головы.

Видно было, как больные попадают под воздействие этой полной неги атмосферы, когда сладкая, проникновенная музыка, исполняемая незримыми инструментами и незримыми музыкантами, внезапно, подобно мягкому пламени, затихала среди этих ароматов и тепла.

На всех лицах, поначалу оживленных удивлением, мало-помалу появлялось чувственное наслаждение, наиболее полное там, где оно было особенно необходимо. Душа сдавалась; она выходила из того убежища, где она прячется, когда ее осаждают недуги тела, и, свободная и радостная, распространялась по всему организму, покоряла материю и сливалась с нею.

То было мгновение, когда каждый больной держал в пальцах железный стержень, прикрепленный к крышке чана, и направлял этот стержень себе на грудь, на сердце, на голову – на место, особенно сильно пораженное болезнью.

А теперь пусть читатель вообразит блаженство, заменившее на всех лицах страдание и тревогу; пусть читатель представит себе всепоглощающую, себялюбивую дремоту, прерываемую вздохами тишину, давящую на все это собрание, и он получит самое полное представление о той сцене, которую мы сейчас набросали через две трети века, прошедших с того дня, когда она состоялась.

Скажем отдельно несколько слов об актерах.

Среди пламенных адептов Месмера, которых, быть может, делала приверженцами его учения признательность, выделяли некую молодую женщину с красивой фигурой, с красивым лицом, несколько экстравагантно одетую, женщину, которая, находясь под магнетическим воздействием, без конца прикладывала стержень к голове и к надчревной области, закатывая свои красивые глаза, как если бы вся она совершенно изнемогала, а тем временем руки ее вздрагивали от начинавшейся нервной дрожи, указывавшей на вторжение магнетического заряда.

Когда голова ее откинулась на спинку кресла, каждый из присутствующих мог сколько угодно разглядывать этот бледный лоб, эти судорожно вздрагивающие губы и эту прекрасную шею, то красневшую, то бледневшую от мгновенных приливов и отливов крови.

Тут два-три человека из присутствовавших, многие из которых не сводили удивленных глаз с этой молодой женщины, сообщили друг другу без сомнения странную мысль, и она удвоила внимание любопытных.

В числе этих любопытных была графиня де ла Мотт: не боясь, что ее узнают, или же мало беспокоясь об этом, она держала в руке атласную маску, которую она надела перед тем, как пройти через толпу.

К тому же графиня де ла Мотт заняла такое место, где ей можно было избежать почти всех взглядов.

Она держалась у дверей, прислонившись к пилястру, за драпри, и оттуда, невидимая, видела все.

Но среди всего, что она видела, наиболее достойным внимания показалось ей лицо этой молодой женщины, наэлектризованной месмеровским флюидом.

Оно в самом деле так ее поразило, что в течение нескольких минут графиня оставалась на своем месте, прикованная к нему непреодолимой жаждой видеть и знать.

«Ой – прошептала она, не отрывая глаз от прекрасной больной. – Это несомненно дама-благотворительница, которая приезжала ко мне вчера вечером и которая была единственной причиной того глубокого интереса, который выказал ко мне его высокопреосвященство кардинал де Роан».

Вполне убежденная, что не ошиблась, жаждавшая воспользоваться случаем, который значил для нее больше, чем ее розыски, она подошла поближе.

Но в этот момент страдавшая судорогами молодая женщина закрыла глаза, стиснула зубы и слабо забила по воздуху руками.

Этот припадок, словно электрический ток, пробежал по большинству больных, чей мозг был насыщен шумом и благовониями. Было вызвано нервное возбуждение. Вскоре мужчины и женщины, увлеченные примером их молодой товарки, принялись бормотать, испускать вздохи, крики и, двигая руками, ногами и головами, открыто и непреоборимо впали в то состояние, которому мэтр Дал название кризиса.

Графиня де ла Мотт вместе с другими любопытными прошла во второй зал, предназначавшийся для больных, и услышала, как какой-то мужчина закричал:

– Это она, это, конечно, она!

Вдруг в глубине первого зала появились две дамы, опиравшиеся одна на другую и сопровождаемые на некотором расстоянии человеком, у которого была типичная внешность доверенного слуги, хотя одет он был как горожанин.

Осанка этих женщин, особливо одной из них, так глубоко поразила графиню, что она сделала шаг к ним навстречу.

В это самое мгновение громкий крик, донесшийся из зала и слетевший с уст страдающей судорогами, привлек к себе всех присутствующих.

И тут человек, который уже сказал: «Это она!» и который находился поблизости от графини де ла Мотт, вскричал:

– Да посмотрите же, господа: это королева! При этом слове Жанна вздрогнула.

– У королевы припадок! – подхватили другие голоса.

– Это невозможно! – возразил кто-то.

– Смотрите, – спокойно сказал незнакомец, – узнаете вы королеву? Да или нет?

– В самом деле, – пробормотало большинство присутствующих, – сходство невероятное.

У графини де ла Мотт была маска, как и у всех женщин, которые, выйдя от Месмера, должны были отправиться на бал в Оперу. Следовательно, она могла задать вопрос, ничем не рискуя.

– Сударь! – обратилась она к восклицавшему, у которого был тучный корпус и полное, румяное лицо со сверкающими, необыкновенно наблюдательными глазами, – вы говорите, что здесь королева. А где же она?

– Да вон та женщина – вон там, видите, – на лиловых подушках и в таком отчаянном припадке, что не может умерить свои восторги. Это королева.

И, покинув свою собеседницу, он отправился распространять это известие и доказывать его верность в других группах.

Жанна отвернулась от этого почти возмутительного зрелища, которое представляла собой женщина-эпилептик. Но не успела она сделать нескольких шагов по направлению к дверям, как очутилась лицом к лицу с двумя дамами, которые, подходя к страдающим судорогами, с живым интересом рассматривали чан, стержни и крышку, Увидев лицо старшей дамы, Жанна вскрикнула.

– Что с вами? – спросила старшая дама. Жанна поспешно сорвала с себя маску.

– Вы узнаете меня? – спросила она.

Дама сделала какое-то движение, но сдержалась.

– Нет, сударыня, – отвечала она с некоторым смущением.

– Ну, а я вас узнала и сейчас вам это докажу.

И Жанна вытащила из кармана коробочку с портретом.

– Вы забыли эту вещь у меня, – сказала она.

– Но если бы это было и так, сударыня, почему вы так волнуетесь? – спросила старшая.

– Меня волнует опасность, которой подвергается здесь ваше величество.

– Объяснитесь!

– О, не прежде, чем вы наденете эту маску! И она протянула свою черную полумаску королеве та не решалась взять ее, полагая, что ее лицо отлично скрывает головной убор.

– Бога ради! Нельзя терять ни минуты! – настаивала Жанна.

– Возьмите, возьмите, ваше величество! – совсем тихо сказала королеве вторая женщина. Королева машинально надела маску.

– А теперь идемте, – сказала Жанна и увлекла за собой обеих женщин так стремительно, что они остановились только перед дверью на улицу, где они очутились через несколько секунд.

– Но в конце-то концов… – вдыхая воздух, начала королева.

– Ваше величество! Вы никого не видели?

– Думаю, что нет.

– Тем лучше!

– Но объясните же мне наконец…

– Пусть ваше величество пока поверит своей верной служанке, когда она говорит вам, что вы подвергаетесь величайшей опасности.

– Опять опасность? А в чем она заключается?

– Я буду иметь честь рассказать вам обо всем, ваше величество, если вы соблаговолите как-нибудь дать мне аудиенцию. Это долгий разговор, а быть может, ваше величество уже узнали, заметили…

– Что ж, привезите мне эту коробочку и спросите привратника Лорана – он будет предупрежден. Королева повернулась лицом к мостовой.

– Kommen Sie da, Weber!30

– по-немецки крикнула она.

Быстро подъехала карета, и обе женщины устремились к ней.

Графиня де ла Мотт стояла в дверях до тех пор, пока не потеряла ее из виду.

– О! – совсем тихо произнесла она. – Я хорошо сделала, сделав то, что сделала. Ну, а дальше.., а дальше подумаем.

Глава 18.

МАДМУАЗЕЛЬ ОЛИВА

Тем временем человек, который привлек взгляды присутствующих к мнимой королеве, хлопнул по плечу одного из зрителей в потертом костюме и с алчным взором.

– Отличный сюжет для статьи, – сказал он, – для вас, журналиста!

– Какой? – спросил газетчик.

– Пожалуйста: «Об опасности, возникшей в стране, где королем управляет королева, с которой случаются припадки».

Газетчик расхохотался.

– А Бастилия? – спросил он.

– Полноте! Разве не существует анаграмм, с помощью которых у нас избегают всех королевских цензоров? Позвольте вас спросить: найдется ли такой цензор, который запретит вам рассказать историю о принце Киводюле и принцессе Аттенаутне, царящей в государстве Яицнарф? А? Что вы на это скажете?

– О да! – вскричал воодушевившийся газетчик. – Мысль восхитительная!

– И поверьте, что статья, озаглавленная: «Припадки принцессы Аттенаутны у факира Ремсема» обеспечит вам недурной успех в салонах.

– Согласен!

– Так беритесь за дело и изложите нам это в лучшем вашем стиле.

Газетчик пожал незнакомцу руку.

– Не прислать ли вам несколько номеров? – спросил он. – Я пришлю вам их с величайшим удовольствием, если вы соблаговолите назвать свое имя.

– Ну, разумеется, назову! Эта мысль привела меня в восторг, а в вашем исполнении она принесет сто процентов чистой прибыли! Сколько вы обычно получаете за ваши памфлетики?

– Две тысячи.

– Окажите мне услугу!

– Охотно!

– Возьмите эти пятьдесят луидоров и сделайте из них шесть тысяч.

– Как, сударь?.. Вот это, я понимаю, щедрость!.. Ах, если бы я, по крайней мере, знал имя столь великодушного покровителя литературы!

– Я назову его вам, когда возьму у вас тысячу экземпляров по два ливра за каждый. Через неделю, хорошо?

– Я буду работать день и ночь, сударь.

– Весь Париж, за исключением некоей особы, будет хохотать до слез!

– А эта особа будет плакать кровавыми слезами, не правда ли?

– Ах, сударь, как вы остроумны!

– Вы очень добры. А кстати, на публикации проставьте: «Лондон».

– Как всегда.

– Ваш слуга, сударь.

Оставшись один или, вернее, оставшись без собеседника, незнакомец снова заглянул в зал, где находилась молодая женщина, экстаз которой сменился глубокой прострацией.

В этой хрупкой красоте он различил тонкие, сладострастные черты, в этой непринужденной дремоте – благородное изящество.

– Сходство поистине устрашающее, – сказал он, возвращаясь. – У Бога, сотворившего ее, был Свой замысел;

Он сначала вынес приговор той, на которую так похожа эта.

В это мгновение, когда он додумывал эту грозную мысль, молодая женщина медленно приподнялась с подушек и, опираясь на руку соседа, уже пришедшего в себя, начала приводить в порядок свой сильно пострадавший туалет.

Она слегка покраснела, заметив, с каким вниманием смотрят на нее присутствующие, и с кокетливой учтивостью ответила на серьезные и в то же время приветливые вопросы Месмера.

Но удивило ее и даже заставило улыбнуться то, что ее встречали не шаловливые взгляды и не вежливое злословие людей, шушукавшихся в углу салона, а волна реверансов столь почтительных, что ни один французский придворный не сумел бы более напыщенно и более сдержанно приветствовать королеву.

Эта ошеломленная и подобострастная группа была наспех собрана все тем же неутомимым незнакомцем, который, спрятавшись за этими людьми, говорил им вполголоса:

– Ничего, ничего, господа, это не кто иной, как французская королева. Поклонимся ей, поклонимся пониже!

Маленькая особа, предмет такого почтения, с некоторым беспокойством прошла последний вестибюль и очутилась во дворе.

Здесь ее усталые глаза принялись искать фиакр или портшез. Она не обнаружила ни того, ни другого, но спустя приблизительно минуту, когда она в нерешительности уже поставила свою крошечную ножку на мостовую, к ней подошел высокий лакей.

– Я провожу вас домой, сударыня.

– Что ж, проводите, – с самым непринужденным видом отвечала маленькая особа, не подумав о том, что это неожиданное предложение могло относиться к другой женщине.

Лакей сделал знак, и тотчас щегольского вида карета подъехала к даме.

Лакей поднял подножку и крикнул кучеру:

– Улица Дофина!

***

Карета остановилась. Подножка опустилась. Лакей открыл дверцу, чтобы поберечь пальчики маленькой дамы, затем, когда она вышла, поклонился и захлопнул дверцу.

Карета снова покатилась и исчезла из виду.

– Честное слово, это прелестное приключение! – воскликнула молодая женщина. – Это очень любезно со стороны господина Месмера… Ох, как я устала! И он это предвидел. Поистине великий медик!

Когда она произносила эти слова, она была уже на третьем этаже, на площадке лестницы, на которую выходили Две двери.

Как только она постучалась, ей открыла старуха.

– Добрый вечер, мамаша. Ужин готов?

– Да, и даже остыл.

– А он здесь?

– Нет, по там один господин.

– Какой еще господин?

– Такой, которому сегодня вечером нужно с тобой поговорить – Со мной?

– Да, с тобой.

Эта беседа велась в некоем подобии маленькой застекленной передней, отделявшей лестничную площадку от большой комнаты, выходившей на улицу.

Сквозь стеклянную дверь была ясно видна лампа, освещавшая комнату, которая имела вид если и не удовлетворительный, то, во всяком случае, сносный.

Старые желтые шелковые занавески, которые время местами посекло и побелило, несколько стульев, крытых утрехтским зеленым рубчатым бархатом, большая, с двенадцатью ящиками, шифоньерка маркетри и старая желтая софа – такова была роскошь помещения.

Она не узнала этого человека, но наши читатели сразу узнают его: это был тот самый человек, который всполошил любопытных, когда проходила мнимая королева, человек, заплативший за памфлет пятьдесят луидоров.

Молодая женщина распахнула стеклянную дверь.

Он не дал ей времени начать разговор.

– Я знаю, о чем вы меня спросите, – заговорил он, – но я яснее всего отвечу, сам задавая вам вопросы. Вы – мадмуазель Олива?

– Да, сударь.

– Очаровательная женщина, очень нервная и очень увлеченная системой господина Месмера!

– Вы можете похвалиться весьма необычными манерами, – заметила молодая женщина, которую отныне мы будем называть мадмуазель Олива, раз она соблаговолила откликнуться на это имя.

– Мадмуазель! Я только что видел вас у господина Месмера и нашел, что вы именно такая, какую я и хотел.

– Сударь!

– О, не беспокойтесь, мадмуазель! Я ведь не говорю вам, что я нахожу вас очаровательной. Нет, вы могли бы подумать, что это – объяснение в любви, а это не входит в мои намерения. Не отходите – вы заставите меня кричать, как будто я глухой.

– Но в таком случае, что же вам угодно? – наивно спросила Олива.

– Что бы вы сказали насчет некоего союза между нами?

– В какого рода делах? – спросила Олива, любопытство которой выдавало себя искренним изумлением.

– Вы не откажетесь от двадцати пяти луидоров в месяц?

– Я предпочла бы пятьдесят, но еще больше я предпочитаю право самой выбирать себе любовника.

– Черт возьми! Я уже сказал вам, что не желаю быть вашим любовником! Тут ваша душа может быть спокойна!

– Но тогда, черт побери, что я должна для вас делать за ваши пятьдесят луидоров?

– Вы будете принимать меня у себя, вы окажете мне самый лучший прием, вы будете давать мне руку, когда я того пожелаю, вы будете ждать меня там, где я вам скажу.

– Но у меня есть любовник, сударь!

– Так прогоните его, черт подери!

– О, Босира31 нельзя прогнать, когда захочешь!

– В таком случае я согласен на Босира.

– Вы покладистый человек, сударь.

– Услуга за услугу. Условия вам подходят?

– Подходят, если вы назвали их все.

– Ну да, я назвал все!

– Идет!

– Вот вам за первый месяц вперед.

И он протянул сверток с пятьюдесятью луидорами, не коснувшись ее даже кончиками пальцев.

Как только золото очутилось у нее в кармане, два коротких удара в дверь, выходившую на улицу, заставили Оливу подскочить к окну.

– Боже милостивый! – вскричала она. – Бегите скорее, это он!

– Он? Кто – он?

– Босир… Мой любовник… Пошевеливайтесь, сударь!

– Очень нужно!

– Слышите, как он колотит? Он выломает дверь!

– Так откройте ему! И какого черта вы не дали ему ключи?

Незнакомец уселся на софу, бормоча себе под нос:

– Я должен посмотреть на этого чудака и увидеть, что он собой представляет.

Удары в дверь продолжались, перемежаясь с проклятиями, поднимавшимися куда выше третьего этажа.

– Ступайте, мамаша, ступайте и отворите дверь! – в бешенстве крикнула Олива. – А если с вами, сударь, стрясется беда, – что ж, тем хуже для вас!

– Как вы справедливо изволили заметить, тем хуже для меня! – не пошевельнувшись на софе, отвечал бесстрастный незнакомец.

Трепещущая Олива прислушивалась к тому, что происходит на лестничной площадке.

Глава 19.

ГОСПОДИН БОСИР

Олива бросилась навстречу разъяренному мужчине с поднятыми кулаками, с бледным лицом, в костюме, пришедшем в беспорядок; он ворвался в комнату, испуская хриплые проклятья.

– Оставь меня! – крикнул вновь прибывший, грубо высвобождаясь из объятий Оливы.

И продолжал, все повышая и повышая голос!

– А, мне не открывают дверь, потому что здесь этот человек! Ах, вот оно что! Вы мне за это ответите, сударь! – прибавил он.

– А что, по-вашему, я должен отвечать вам, дорогой господин Босир? – спросил незнакомец.

– Что вы здесь делаете?.. Нет, сперва скажите, кто вы такой?

– Я самый тихий человек, которому вы делаете страшные глаза. Кроме того, я разговаривал с этой дамой с самыми благими намерениями.

– Да, да, конечно, – пролепетала Олива, – у него самые благие намерения.

– Помолчи! – рявкнул Босир.

– Ну, ну, – сказал незнакомец, – не рычите так на даму, она решительно ни в чем не виновата, и, если вы в плохом расположении духа…

– Смерть всем чертям ада! Вставайте и убирайтесь отсюда, а не то я уничтожу эту софу и все, что на ней!

Разъяренный Босир сделал широкий театральный жест и, обнажив шпагу, описал рукою и лезвием круг, по меньшей мере, в десять футов.

– Повторяю, – заявил он:

– Вставайте, или вы будете пригвождены к спинке софы!

– По правде говоря, редко встречаются столь несимпатичные люди, – отвечал незнакомец и левой рукой тихонько вытащил из ножен короткую шпагу, которую давно уже положил у себя за спиной, на софу.

Зрелище было любопытное.

С одной стороны, кое-как одетый, пьяный, дрожавший Босир, не попадая в цель, не придерживаясь какой бы то ни было тактики, наносил прямые удары неуязвимому противнику.

С другой стороны, на софе сидел человек, одну руку положив на колено, а в другой держа оружие, ловко и незаметно отражая удары и хохоча так, что мог бы напугать Георгия Победоносца.

Босир начал уставать, он задыхался, но ярость его уступила место невольному ужасу; он подумал, что если эта снисходительная шпага пожелает вытянуться, проколоть дыру, то проколет ее в нем, в Босире. Пребывая в нерешительности, он отвел шпагу противника, но удар был неточен. Противник яростно парировал терсом, выбил шпагу у него из рук, и та полетела, как перышко.

Она пронеслась по комнате, выбила оконное стекло и исчезла.

Босир не знал, как ему поступить.

– Эй! Господин Босир! – заговорил незнакомец. – Берегитесь: если ваша шпага упала острием вниз, а в это время там кто-то проходил, то вот вам и покойник!

Босир пришел в себя, побежал к двери и помчался по ступенькам, дабы подхватить свое оружие и предотвратить несчастье, которое могло бы поссорить его с полицией.

А тем временем Олива схватила победителя за руку.

– Ах, сударь, вы изрядный храбрец! – сказала она. – Но господин Босир – предатель, а кроме того, оставшись здесь, вы меня скомпрометируете; когда вы уйдете, он, конечно, меня побьет.

– В таком случае, я остаюсь!

– Нет, нет. Бога ради! Когда он бьет меня, я бью его и всегда оказываюсь сильнее, но это потому, что я с ним не церемонюсь. Уходите же, прошу вас! Вы подниметесь на верхний этаж и пробудете там до тех пор, пока он не вернется. Как только он войдет в переднюю, вы услышите, как я запираю дверь двойным поворотом ключа. Значит, я взяла моего возлюбленного в плен и положила ключ к себе в карман. И пока я буду храбро сражаться, чтобы выиграть время, вы уйдете.

– Вы очаровательная девушка! До свидания!

– До свидания! А когда?

– Сегодня ночью, сделайте одолжение.

– Как – сегодня ночью? Вы с ума сошли!

– Да, черт возьми, сегодня ночью! Разве не сегодня состоится бал в Опере?

– Но подумайте сами: ведь уже полночь!

– Я знаю, но это не имеет значения.

– Но ведь нужны домино!

– Вот вам десять луидоров на костюмы, – со смехом сказал незнакомец.

– Прощайте! Прощайте! Спасибо!

Незнакомец поднялся на верхний этаж. Ничего не могло быть легче: лестница была темная, а Олива, громким голосом окликая Босира, заглушала шум шагов своего нового соучастника в делах.

– Иди сюда, бешеный! – кричала она Босиру. Он поднялся на тот этаж, где его поджидала Олива. Олива схватила его за плечи, втолкнула в переднюю и, как и обещала, заперла дверь двойным поворотом ключа.

Спускаясь по лестнице, незнакомец имел возможность слышать начало схватки, в коей, подобно духовым инструментам в оркестре, гремели оглушительные звуки тех затрещин, которые вульгарно называются тумаками.

Глава 20.

ЗОЛОТО

Вот что там происходило.

Сначала Босир был удивлен, увидев, что дверь заперта на засов.

Затем он удивился, что так громко кричит мадмуазель Олива.

Наконец он удивился, войдя в комнату и не обнаружив в ней своего свирепого противника.

Обыск, угрозы, призыв. Раз человек прячется, значит, он боится, а если он боится, значит, торжествует Босир.

Олива заставила его прекратить поиски и отвечать на ее вопросы.

Босир, с которым обошлись грубовато, возвысил голос.

Олива, знавшая, что, коль скоро состав преступления исчез, она уже ни в чем не виновна, кричала так громко, что Босир, дабы заставить ее умолкнуть, закрыл или, вернее, хотел закрыть ей рот рукой.

Но он просчитался: вполне убедительный и примирительный жест Босира Олива истолковала иначе. Быстрой руке, приближавшейся к ее лицу, она подставила руку, столь же ловкую, столь же легкую, какой только что была шпага незнакомца.

Она ударила Босира по щеке.

Босир сделал боковой выпад правой рукой и ответил ударом, который отразил обе руки Оливы и заставил покраснеть ее левую щеку.

– Ты злая тварь, – сказал он, – ты меня разоряешь.

– Это ты меня разоряешь, – возразила Олива.

– Тебе не хватало только брать любовников, – заявил он.

– А как ты назовешь всех этих жалких людишек, которые сидят рядом с тобой в игорных домах, где ты проводишь дни и ночи?

– Я играю, чтобы жить.

– Ив том отлично преуспеваешь: мы умираем с голоду. Блестящее предприятие, клянусь честью!

– А тебе с твоим предприятием придется плакать, когда тебе порвут платье, потому что у тебя нет денег, чтобы купить новое. Выгодное предприятие, черт подери!

– Получше твоего! – в бешенстве закричала Олива. – И вот доказательство!

Она вынула из кармана пригоршню золотых и швырнула их через всю комнату.

Когда Босир услышал, как этот металлический дождь зазвенел по дереву мебели и по плитам пола, у него началось головокружение; можно было подумать, что это от угрызений совести.

– Луидоры! Двойные луидоры! – воскликнул сраженный наповал Босир.

Олива протянула к нему руку с новой пригоршней металла. Она бросила его в лицо ослепленного им Босира.

– Ого! – снова заговорил он. – Да она богачка, наша Олива!

– Теперь, – продолжал пройдоха, – ты предоставишь мне щеголять в выцветших чулках, в порыжевшей шляпе с дырявой, рваной подкладкой, а сама будешь держать свои луидоры в шкатулке. Откуда взялись эти луидоры? От продажи моего тряпья, которую я совершил, связав мою печальную судьбу с твоей судьбой.

– Мошенник! – еле слышно произнесла Олива. Она вынула из кармана оставшееся золото – приблизительно луидоров сорок – и стала подбрасывать их на ладонях.

Босир едва не сошел с ума.

– Сейчас ты выйдешь на улицу, – заявила Олива.

– Приказывай! – отвечал он. – Приказывай!

– Ты сбегаешь в Капюсен-Мажик на улицу Сены; там продаются домино для бала-маскарада.

– И что же?

– Ты купишь мне костюм, маску и такого же цвета чулки. Себе купишь черный, мне – белый атласный.

– Повинуюсь.

Глава 21.

МАЛЕНЬКИЙ ДОМИК

Мы оставили графиню де ла Мотт на пороге особняка, когда она провожала глазами быстро удалявшуюся карету королевы.

Когда ее очертания стали неразличимы, когда стук ее колес стал неслышен, Жанна села в наемную карету и вернулась домой, чтобы надеть домино и другую маску, а также чтобы посмотреть, не произошло ли у нее чего-нибудь новенького.

И в самом деле: у привратника ждал ее старик.

Этот старик был слугой де Рогана и теперь принес от его высокопреосвященства записку, в которой заключалось следующее:

«Графиня!

Вы, конечно, не забыли, что мы с Вами должны уладить кое-какие дела. Быть может, у Вас короткая память, но я никогда не забываю тех, кто пришелся мне по нраву.

Я буду иметь честь ждать Вас там, куда, если Вам будет угодно. Вас проводит податель сего».

Письмо заканчивалось пастырским крестом. Графиня де ла Мотт, сначала раздосадованная этой задержкой, поразмыслив с минуту, примирилась с той характерной для нее быстротой, с какой она принимала решения.

– Садитесь с моим кучером, – сказала она старику. Старик сел с кучером, графиня де ла Мотт села в карету.

Десяти минут было довольно, чтобы доставить графиню к въезду в Сент-Антуанское предместье, где высокие деревья, старые, как само предместье, прятали от всех взглядов один из тех хорошеньких домиков, которые были построены при Людовике XV.

– Ах, вот оно что! Маленький домик! – пробормотала графиня. – Это вполне естественно со стороны великого принца, но весьма унизительно для представительницы рода Валуа!.. Наконец-то!

Это слово, произнесенное не то с покорностью, вызвав? шей вздох, не то с нетерпением, вызвавшим восклицание, обнаружило все таившееся в ее душе ненасытное честолюбие и безумную алчность.

Но она еще не успела переступить порог особнячка, как решение уже было принято.

Ее вели из комнаты в комнату, другими словами – от одной неожиданности к другой, и привели в маленькую столовую, обставленную с отменным вкусом.

Здесь она увидела ожидавшего ее в одиночестве кардинала.

При виде ее он встал.

– А, вот и вы! Благодарю вас, графиня, – сказал он и, подойдя, поцеловал ей руку.

Графиня отступила с видом пренебрежительным и уязвленным.

– В чем дело? – спросил кардинал. – Что с вами, графиня?

– Ваше высокопреосвященство! Вы, вероятно, не привыкли к такому выражению лица у женщин, которым вы делаете честь позвать сюда?

– О графиня!

– Мы в вашем маленьком домике, не так ли, ваша светлость? – бросив вокруг пренебрежительный взгляд, спросила графиня.

– Если бы вы не были столь гневливы, я ответил бы вам, что как бы вы ни поступали, вы не можете лишить себя очарования, но так как при каждом комплименте я опасаюсь, что вы дадите мне отставку, то я воздержусь.

– Вы опасаетесь получить отставку! Прошу прощения у вашего высокопреосвященства, но, по правде говоря, вы начинаете говорить загадками.

– Так вот, на днях вы были очень смущены, принимая меня; вы считали, что ваше жилище недостойно особы вашего звания и вашего имени. Это заставило меня сократить визит; кроме того, это побудило вас встретить меня суховато. Тогда я подумал, что поместить вас в вашу среду, в ваши условия – это то же самое, что выпустить на волю птицу, которую естествоиспытатель поместил в свою пневматическую машину.

– И что же? – спросила графиня с тревогой – она начала понимать.

– А вот что, прекрасная графиня: дабы вы могли принимать меня свободно, дабы и я мог приходить к вам, не компрометируя себя и не компрометируя вас самих…

Тут кардинал пристально посмотрел на графиню.

– Что же дальше? – спросила она.

– А дальше я надеюсь, что вы соблаговолите принять от меня этот бедный домик. Вы меня понимаете, графиня: я не говорю «маленький домик».

– Принять?.. Я?.. Вы отдаете мне этот дом, ваше высокопреосвященство? – вскричала графиня, сердце которой забилось от гордости и алчности.

– Графиня! Дом принадлежит вам; вот ключи – на этом позолоченном серебряном блюде. Я обращаюсь с вами как триумфатор… Вы усматриваете в этом еще одно унижение?

– Нет, но…

– Кто принимает, тот обязывает, графиня, – заметил кардинал. – Я ждал вас в вашей столовой, я даже не видел ни будуара, ни гостиных, ни прочих комнат; я только предполагаю, что все это здесь есть.

– Простите меня, ваше высокопреосвященство! Вы вынуждаете меня признать, что на свете нет человека, более деликатного, чем вы!

И тут графиня, столь долго сдерживавшаяся, покраснела от удовольствия при мысли, что теперь она может говорить «мой дом».

Заметив, что все ее внимание поглощает дом, она, отступив на шаг, ответила на движение кардинала:

– Ваше высокопреосвященство! Угостите меня ужином.

Ужин был подан в мгновение ока.

Кардинал, как мы уже не раз говорили, был человеком с большим сердцем и трезвым разумом.

Он давно привык к самым цивилизованным европейским дворам, дворам, которыми управляли королевы, привык к женщинам, которые в ту эпоху осложняли, но часто и разрешали все политические проблемы, и эта долгая привычка, этот опыт, унаследованный с кровью предков и приумноженный своим собственным знанием дела, – все эти качества, столь редкие в наше время, редкие уже и в ту пору, сделали из кардинала человека, разгадать которого было невероятно трудно и дипломатам – его противникам, и женщинам – его любовницам.

Именно его обходительность и отменная учтивость и создавали тот панцирь, который ничто не могло пробить.

Потому-то кардинал и думал, что Жанне куда как далеко до него. Эта провинциалка, до отказа начиненная претензиями, не сумевшая под притворной гордостью спрятать от него свою алчность, представлялась ему легкой добычей, добычей желанной, благодаря ее красоте, ее уму, благодаря чему-то вызывающему, что гораздо чаще обольщает мужчин пресыщенных, нежели мужчин наивных. Но, при всей своей красоте, Жанна не вызывала у него ни малейшего недоверия.

Это было гибельно для выдающегося человека. Он стал не только менее сильным, чем был, – он стал пигмеем; разница между Марией-Терезией и Жанной де ла Мотт была слишком велика, чтобы представитель семейства Роанов с его характером дал себе труд вести борьбу с Жанной.

Но когда борьба началась, Жанна, ощущавшая неуверенность своего положения, остереглась показать свое превосходство; она продолжала играть роль провинциальной кокетки, прикидывалась пустой бабенкой, чтобы противник ее по-прежнему был уверен в своих силах, а следовательно, был слаб в нападении.

Кардинал, удивленный ее волнением, которое она не сумела скрыть, решил, что она опьянена подарком, который он только что ей преподнес, и так оно на самом деле и было, ибо подарок превосходил все ее надежды и все ее претензии.

Он только позабыл, что сам-то он ничего не представляет для честолюбия и гордости такой женщины, как Жанна.

К тому же ее восхищение рассеяла череда новых желаний, немедленно сменивших желания прежние.

– Итак, – заговорил кардинал, наливая графине кипрское вино в хрустальный бокальчик, усеянный золотыми звездочками, – итак, графиня, раз вы подписали договор со мной, то уж больше на меня не сердитесь.

Она засмеялась.

«Право же, он превосходный человек», – сказала себе графиня.

– А кстати, – заметил кардинал внезапно, как если бы некая мысль, весьма от него далекая, вернулась к нему совершенно случайно, – что это вы говорили мне на днях о двух дамах-благотворительницах, о двух немках?

– Ваше высокопреосвященство! – глядя на кардинала, ответила графиня де ла Мотт. – Бьюсь об заклад, что вы их знаете не хуже, – нет, даже лучше, чем я.

– Я? Графиня? Вы заблуждаетесь. Разве вы не хотели узнать, кто они такие?

– Посол при венском дворе! Близкий Друг императрицы Марии-Терезии! Мне кажется, – во всяком случае, вполне вероятно, что вы должны были бы узнать портрет вашего друга.

– Как, графиня? Это в самом деле был портрет Марии-Терезии?

– Ну, ну, притворяйтесь, притворяйтесь несведущим, господин дипломат!

– Что ж! Допустим, что так и было, допустим, что я узнал императрицу Марию-Терезию, но что это нам даст?

– Да то, что, узнав портрет Марии-Терезии, вы должны догадаться, кто эти женщины, которым принадлежит портрет!

– Но почему вы думаете, что я это знаю? – не без тревоги спросил кардинал.

– Ах, Боже мой! Да потому, что не столь уж часто мы видим портрет матери, – заметьте хорошенько, что этот портрет – портрет матери, а не императрицы, – в чьих-то руках, кроме как в руках…

– Договаривайте!

–..кроме как в руках дочери…

– Королева! – воскликнул Луи де Роан с ловко разыгранной искренностью, обманувшей Жанну. – Королева! Значит, ее величество королева была у вас!

– Как? Вы не догадывались, что это была она?

– О Господи! Нет, не догадывался, – самым чистосердечным тоном отвечал кардинал, – не догадывался! В Венгрии32 существует такой обычай, что портреты царствующих особ переходят из семьи в семью. У меня самого, – а я ни сын, ни дочь и даже не родственник Марии-Терезии, – у меня ее портрет при себе!

– При вас, ваше высокопреосвященство?

– Посмотрите, – холодно произнес кардинал, вынул из кармана табакерку и показал ее изумленной Жанне.

– Вы прекрасно понимаете, – прибавил он, – что если этот портрет есть у меня, – а я, как я уже вам сказал, не имею чести принадлежать к императорской фамилии, – значит и кто-то другой мог забыть его у вас, не принадлежа к австрийскому царствующему дому.

Жанна промолчала. У нее был инстинкт настоящего дипломата, но ей еще недоставало практики.

– Итак, вы полагаете, – продолжал де Роан, – что к вам приезжала с визитом королева Мария-Антуанетта?

– Королева и с ней другая дама.

– Может быть, мадмуазель де Таверне?

– Возможно, я ее не знаю.

– Что ж, если ее величество королева приезжала к вам с визитом, вы можете быть уверены в ее покровительстве. Это большой шаг на пути к удаче.

– Я тоже так думаю, ваше высокопреосвященство.

– И ее величество королева, – прошу прощения за этот вопрос, – была щедра по отношению к вам?

– Я думаю! Она дала мне сто луидоров!

– Ого! А ведь ее величество королева небогата, особенно в настоящее время.

– Это удваивает мою признательность!

– Она проявила к вам особый интерес?

– Достаточно живой.

– В таком случае, все идет хорошо, – задумчиво произнес прелат; думая о покровительстве, он забыл о покровительствуемой. – Вам остается одно.

– Что именно?

– Проникнуть в Версаль.

– К счастью, – заметила графиня, – в этом отношении мне уже обеспечено покровительство королевы, так что, если я проникну в Версаль, я открою двери отличным ключом.

– Что же это за ключ, графиня?

– Ах, господин кардинал, это моя тайна!.. Нет, я ошиблась: если бы это была моя тайна, я открыла бы ее вам, – я ничего не хочу скрывать от моего столь любезного покровителя, – но…

– Есть какое-то «но», графиня?

– Увы, да, ваше высокопреосвященство, есть одно «но»; но так как это не моя тайна, я ее сохраню. Удовольствуйтесь тем, что узнаете…

– О чем же?

– О том, что завтра я еду в Версаль, что я буду принята, и у меня есть все основания надеяться, что буду принята хорошо, ваше высокопреосвященство!

Кардинал посмотрел на молодую женщину, самоуверенность которой казалась ему прямым последствием возлияний во время ужина.

– Графиня! – со смехом произнес он. – Посмотрим, войдете ли вы туда.

– Ваше любопытство простирается до того, что вы последуете за мной?

– Именно!

– Я не отрекаюсь от своих слов!

– Берегитесь, графиня! Я заявляю, что в интересах вашей чести завтра попасть в Версаль.

– Да, ваше высокопреосвященство, в малые покои.

– Уверяю вас, графиня, что вы для меня – живая загадка!

– Одно из тех маленьких страшилищ, что живут в Версальском парке?

– Графиня! – произнес кардинал. – Уверяю вас, что, если это будет зависеть только от меня, вы меня полюбите.

– Что ж, посмотрим.

– Так как же?

– Я хочу поехать сегодня вечером на бал в Оперу.

– Это ваше дело, графиня, вы свободны, как ветер, я не знаю, что могло бы помешать вам поехать на бал в Оперу.

– Одну минуточку! Вы видите только половину моего желания, другая же заключается в том, чтобы и вы отправились в Оперу.

– Я? В Оперу?.. Графиня!

Тут кардинал сделал движение, которое было бы вполне естественным для заурядного частного лица, но у представителя семьи Роанов, да еще имеющего такой сан, оно имело вид какого-то странного прыжка.

– Вы стараетесь мне понравиться? – спросила графиня.

– Для вас – все, даже невозможное, – отвечал он.

– Спасибо, ваше высокопреосвященство. А теперь, когда вы согласились отбыть эту повинность, я освобождаю вас от нее.

– Нет, нет! Плату может потребовать только тот, кто сделал свое дело. Я следую за вами, графиня, но в домино.

– Мы проедем на улицу Сен-Дени; она по соседству с Оперой; я войду под маской в магазин; там я куплю вам домино и маску, и вы переоденетесь в карете.

– А знаете, графиня, ведь это очаровательное развлечение!

Глава 22.

НЕСКОЛЬКО СЛОВ ОБ ОПЕРЕ

Опера, этот храм парижских развлечений, сгорела в июне 1781 года.

Под ее обломками погибло двадцать человек, и так как за восемнадцать лет это было уже второе несчастье, то обычное местонахождение Оперы, то есть Пале-Рояль, показалось роковым для парижских увеселений; приказ короля переместил ее в другой квартал, подальше от центра.

Выбор пал на Порт Сен-Мартен. Король, огорченный, что его добрый город Париж очень давно не посещает Оперу, теперь совсем загрустил.

Чтобы утешить короля и даже отчасти королеву, их величествам представили архитектора Ленуара, сулившего все чудеса света.

Ленуар взялся за дело и сдержал свое слово. Зал был закончен в назначенный срок.

Но тут публика, которая никогда не бывает удовлетворена или же успокоена, начала размышлять о том, что в зале были сооружены крепления, что это был единственный способ построить его быстро, но что быстрота исполнения была проявлением слабости и что, следовательно, новая Опера непрочна.

Видя это, безутешный архитектор обратился к королю, и тот подал ему мысль.

– Трусы во Франции – это люди, которые платят, – объявил его величество. – Королева подарила мне дофина – город ликует. Объявите: на радостях, что у меня родился сын. Опера откроется бесплатным спектаклем, и если двух с половиной тысяч человек, другими словами – трехсот тысяч ливров в среднем, вам недостаточно для испытания прочности, предложите этим молодцам маленько поразмяться. После спектакля начните бал!

Архитектор последовал совету короля. «Адель де Понтье» сыграли перед тремя тысячами плебеев, и они аплодировали больше, чем короли.

Плебеям очень хотелось потанцевать после спектакля и хорошенько повеселиться.

В зале ничто не рухнуло.

Если и можно было опасаться несчастья, то лишь на следующих представлениях, когда зал заполняла боязливая знать – тот самый зал, в который, спустя три года после его открытия, должны были отправиться на бал кардинал де Роан и графиня де ла Мотт.

Глава 23.

БАЛ В ОПЕРЕ

Бал был в самом разгаре, когда кардинал Луи де Роан и графиня Де ла Мотт проскользнули в зал между тысячами домино и масок всех видов.

Вскоре они исчезли в толпе, подобно тому как исчезают в больших водоворотах маленькие воронки: на мгновение их замечают гуляющие по берегу, затем их увлекает за собой и сглаживает течение.

Два домино бок о бок, – насколько в такой суматохе возможно было держаться бок о бок, – общими усилиями пытались сопротивляться натиску толпы, но, видя, что они не смогут достичь желаемого, решили укрыться под ложей королевы, где напор толпы был не столь сильным и где, кроме того, стена давала им точку опоры.

Домино черное и домино белое, одно высокое, другое среднего роста, одно – мужчина, другое – женщина, один работал руками, другая вертела головой.

Эти два домино, очевидно, вели самый оживленный разговор. Послушаем их.

– Говорю тебе. Олива, что ты кого-то ждешь, – повторял тот, что был выше ростом, – у тебя не шея, а флюгер, который не только поворачивается под всеми ветрами, но и ловит все взгляды.

– Ты привел меня на бал в Оперу; дело сделано, примирись с этим.

– Мадмуазель Олива!

Черное домино сделало гневное движение, которое было мгновенно остановлено появлением голубого домино – Довольно полного, довольно высокого.

– Ну, ну! – заговорил вновь прибывший, – Черт возьми, предоставьте даме развлекаться так, как ей хочется.

– Не суй свой нос в чужой вопрос, – грубо ответило, черное домино.

– Сударь! – заметило голубое домино. – Запомните раз и навсегда, что немного вежливости никогда ничего не испортит.

– Я вас не знаю, – отвечало черное домино, – какого же дьявола я буду с вами церемониться?

– Зато я вас знаю, господин де Босир. Когда было названо это имя, черное домино содрогнулось.

– О, не пугайтесь, господин де Босир! – продолжала маска. – Я не тот, о ком вы думаете.

– Черт побери! А о ком я думаю?

– Вы приняли меня за агента господина де Крона.

– Господина де Крона?

– Ну да, как будто вы не знаете, черт побери! Господина де Крона, лейтенанта полиции. Но придите в себя, дорогой господин де Босир, вашу шпагу вы оставили дома и прекрасно сделали. Поговорим о другом. Не угодно ли вам сделать мне одолжение и отдать мне руку этой дамы?

– Руку этой дамы?

– Ну да!

– Я вижу ясно, что дама и вы… – пробормотал Босир.

– Что – дама и я?

– Поладили друг с другом.

– Клянусь, что нет.

– Неужели это можно подумать? – воскликнула Олива.

– А впрочем… – прибавило голубое домино.

– То есть как это – «впрочем»?

– Да, если бы мы и поладили, вам это было бы только на благо.

– Когда высказываешь какую-то мысль, ее еще надо доказать, – бесцеремонно заявил Босир.

– Я и докажу, – подхватило голубое домино, – я докажу, что ваше присутствие здесь столь же для вас вредно, сколь полезно для вас было бы ваше отсутствие.

– Чем же, скажите, пожалуйста?

– Мы ведь являемся членом некоей академии, не так ли?

– Я?

– Улица По-де-Фер, второй этаж – верно я говорю, господин де Босир?

– Тес! Сударь! Вы становитесь малоприятным собеседником!

– Так вот, через четверть часа в вашей академии не улице По-де-Фер, у господина де Босира, будет обсуждаться некий план, который должен дать два миллиона прибыли двенадцати истинным компаньонам, одним из которых являетесь вы, господин де Босир!

– Ах, сударь, вы отсылаете меня на улицу По-де-Фер? – спросил тот.

– Я отсылаю вас на улицу По-де-Фер.

– Чтобы там меня схватили! Я еще не рехнулся.

– Но если в моей власти сделать то, о чем вы говорите, если в моей власти гораздо большее – догадаться о том, что затевается в вашей академии, то зачем же я явился бы просить у вас разрешения на беседу с вашей дамой? О нет! В этом случае я сделал бы так, что вас арестовали бы сию же секунду, и мы с вашей дамой освободились бы от вас. Я же поступаю иначе: «Всего добиваться вежливостью и убеждением» – таков мой девиз, дорогой господин де Босир.

– Послушайте! – вскричал Босир, выпуская руку Оливы. – Ведь это вы сидели на софе у этой дамы два часа назад? А? Отвечайте!

– На какой софе? – переспросило голубое домино, которому Олива легонько сжала кончик мизинца.

– А в сущности говоря, мне это совершенно все равно, – возразил Босир. – Доводы ваши вполне убедительны – это все, что мне нужно. Я сказал: «Убедительны», – а должен был бы сказать: «Превосходны». Возьмите же даму под руку, и если вы вели себя как благовоспитанный человек с дурными намерениями, – краснейте!

Голубое домино расхохоталось.

– Спите спокойно, – объявило оно Босиру. – Отсылая вас туда, я делаю вам подарок стоимостью, по меньшей мере, в сто тысяч ливров: ведь если вы сегодня вечером не явитесь в академию, по обвинению ваших компаньонов, вы не примете участия в дележе, тогда как, если вы туда явитесь…

– Что ж, будь по-вашему, пойду наудачу, – пробормотал Босир.

Поклонившись и сделав пируэт, он исчез. Голубое домино завладело рукой мадмуазель Оливы.

– Я не знаю ничего более прелестного на свете, нежели ваша история, дорогая мадмуазель Николь, – заговорило голубое домино, нежно сжимая округлую руку маленькой женщины. Услышав это имя, она испустила сдавленный крик; маска сползла ей на ухо.

– Боже мой! Что это за имя? – воскликнула она. – Николь!.. Уж не обо мне ли идет речь? Уж не хотите ли вы ненароком назвать так меня?

– Теперь вас зовут Олива. Имя Николь чересчур отдавало провинцией. Я прекрасно знаю, что вы – это две женщины: Олива и Николь. Не будем сейчас говорить об Оливе, поговорим сперва о Николь. Разве вы забыли те времена, когда вы откликались на это имя? Никогда не поверю!.. Ах, дорогое дитя мое, когда, будучи юной девушкой, носишь какое-то имя, это имя всегда сохраняешь если и не для всех, то, по крайней мере, в глубине сердца, каким бы ни было то имя, которое она вынуждена была взять, чтобы забыть первое. Бедная Олива! Счастливая Николь!

– Вы, стало быть, не считаете меня счастливой?

– Вам трудно было бы стать счастливой с таким человеком, как Босир. Олива вздохнула.

– Да, я отнюдь не счастлива, – сказала она.

– Но если вы его не любите, бросьте его.

– Нет.

– Но почему же?

– Потому что если бы я скоро его бросила, я пожалела бы об этом. Пожалела бы о том шуме, который он поднимает вокруг меня.

– Я должен был бы догадаться об этом. Вот что значит провести молодость среди людей молчаливых!

– Вам известна моя молодость?

– Прекрасно известна.

– Ах, вы мой дорогой! – смеясь и покачивая головою, с недоверчивым видом произнесла Олива.

– Так поговорим же о вашей молодости, мадмуазель Николь?

– Что ж, поговорим, но предупреждаю вас, что не подам вам ни одной реплики.

– Я не коснусь вашего детства – это время не идет в счет нашей жизни; я начну с вашей юности, с того мгновения, когда вы обнаружили, что Бог вложил в вас сердце для того, чтобы вы любили.

– Чтобы я любила кого-то?

– Чтобы вы любили Жильбера.

При этом имени дрожь пробежала по всему телу молодой женщины, и голубое домино почувствовало, как задрожала ее рука.

– Боже мои! Откуда вы это знаете? – спросила она. Внезапно она остановилась, с непостижимым волнением устремив взгляд сквозь маску на голубое домино. Голубое домино промолчало.

Олива иди, вернее, Николь вздохнула.

– Ах, сударь! – сказала она. – Вы сейчас произнесли имя, которое вызывает у меня столько воспоминаний!.. Так вы знали Жильбера?

– Раз я заговорил с вами о нем, значит, я его знал.

– Увы!

– Славный парень, клянусь честью!.. Вы любили его?

– Да, да; вам известны самые страшные тайны, сударь! – вздрогнув, отвечала Олива. – А теперь…

Она посмотрела на незнакомца так, словно могла читать по его лицу сквозь маску.

– А что с ним сталось теперь? Голубое домино хранило молчание.

– Прошу вас, – почти умоляюще настаивала Николь, – скажите мне; что сталось с Жильбером? Вы молчите, вы отворачиваетесь… Быть может, воспоминание о нем оскорбляет вас, удручает?

В самом деле: голубое домино не только отвернулось, но и поникло головой, словно груз воспоминании был чересчур тяжел для него.

– Когда Жильбер любил мадмуазель де Таверне… – произнесла Олива.

– Имена называйте лоташе, – перебило ее голубое домино. – Разве вы не обратили внимание, что я их и вовсе не называю?

– Когда он так любил ее, – со вздохом продолжала Олива, – что каждое дерево в Трианоие звало об этой любви…

– О! – произнесло голубое домино; мягкое покачивание головы выдавало улыбку, появившуюся под маской. – О вас, о Жильбере и еще об одной особе мне известно все, что может быть известно вам самой, милое дитя мое!

– Скажите мне откровенно: что сталось с Жильбером? – Разве вы не слыхали, что он умер?

– Да, но…

– Так вот: он умер.

– Умер? – с недоверчивым видом переспросила Николь.

Внезапно она содрогнулась так же, как и в первый раз.

– Ради Бога, сударь, – сказала она, – окажите мне услугу!

– Две, десять – сколько вам будет угодно, дорогая Николь!

– Снимите маску!

– Здесь это невозможно.

– Вы боитесь, что я вас узнаю!

Голубое домино больше не заставило себя упрашивать; оно направилось в темное место, которое указала ему молодая женщина, и, очутившись там и отвязав маску, показало свое лицо Оливе, – та с минуту пожирала его взглядом.

– Увы, нет! – топая ногой и вонзая ногти в ладони, сказала она. – Увы, нет, это не Жильбер!

– А кто же я?

– Не все ли мне равно, раз вы – не он?

– С сегодняшнего дня, дорогая Олива, – вы видите, что я оставляю в покое Николь, – с сегодняшнего дня, дорогая Олива, перед вами открывается все ваше будущее – счастливое, богатое, блестящее.

– Вы так думаете?

– Да, если вы и впрямь решились на все, чтобы с моей помощью достичь цели.

– О, на этот счет будьте спокойны!

– Только не надо больше вздыхать так, как вы вздохнули сейчас.

– Поговорим о том, о чем вам желательно.

– Почему вы убежали с Босиром?

– Потому что я хотела покинуть Трианон, и должна была бежать с кем-нибудь. Я не могла больше оставаться для Жильбера крайним средством, презираемой заменой.

– Десять лет верности из-за гордыни, – заметило голубое домино. – О, как дорого вы заплатили за свое тщеславие!

Олива расхохоталась.

– Я прекрасно понимаю, над чем вы смеетесь, – серьезно произнес незнакомец. – Вы смеетесь над тем, что человек, который утверждает, будто ему известно все, обвиняет вас в том, что вы десять лет хранили верность, тогда как вы и не подозреваете, что вас можно обвинить в подобной глупости. Боже мой! Раз речь зашла о физической верности, милая девушка, то я знаю, о чем я должен теперь говорить. Да, я знаю, что вы вместе с Босиром были в Португалии, что вы провели там два года, что после этого вы уехали в Индию, уже без Босира, с капитаном фрегата, который прятал вас у себя в каюте и который позабыл вас в Шандернагоре, на материке, когда возвращался в Европу. Я знаю, что у вас было два миллиона рупий на расходы в доме одного набоба, который держал вас за тремя решетками. Я знаю, что вы бежали. Я знаю, наконец, что, разбогатев, – вы унесли с собой два браслета с мелким жемчугом, два брильянта и три крупных рубина, – вы вернулись во Францию, в Брест, и там, при высадке в гавани, ваш злой гений снова привел к вам Босира, и тот едва не упал в обморок, когда узнал в вас, смуглой и исхудавшей, вернувшуюся во Францию бедную изгнанницу!

– Но кто же вы такой. Боже милостивый? – произнесла Николь. – Откуда вы все это знаете?

– Я знаю, наконец, что Босир увез вас, доказал вам, что он вас любит, продал ваши драгоценности и довел вас до нищеты… Я знаю, что вы его любите, что, во всяком случае, вы так говорите и что, раз любовь является источником всех благ, вы должны быть самой счастливой женщиной в мире.

Олива опустила голову, закрыла лицо рукой, и сквозь пальцы этой руки были видны две слезы, скатившиеся из глаз.

– И эту женщину, такую гордую и такую счастливую, вы сегодня вечером купили за пятьдесят луидоров! – сказала она.

– Вы стоите гораздо дороже, и я докажу вам это. О, не отвечайте мне – ведь вы ничего не понимаете.., а кроме того… – прибавил незнакомец, склонившись в сторону от Оливы.

– А кроме того?

– А кроме того, сейчас мне необходимо все мое внимание.

– В таком случае, я умолкаю.

– Нет, как раз напротив: говорите со мной, о чем хотите. Боже мой! Рассказывайте мне о любых пустяках, это мне безразлично, лишь бы у нас с вами был вид людей, занятых разговором.

– Будь по-вашему. А все-таки вы оригинальный человек.

– Дайте мне руку, и мы с вами походим. И они принялись ходить между группами людей; она выгибала свою тонкую талию и делала головкой, изящной даже под капуцинкой и шейкой, гибкой даже под домино, такие движения, что все знатоки смотрели на нее с вожделением.

Тут двое пеших гуляющих прошли мимо группы, в центре которой человек изящного сложения, с непринужденными, гибкими движениями, что-то говорил трем своим спутникам, а те, казалось, слушали его весьма почтительно.

– Кто этот молодой человек? – спросила Олива. – какое у него прелестное жемчужно-серое домино!

– Это его высочество граф д'Артуа, – отвечал незнакомец, – но теперь, Бога ради, помолчите!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1.

БАЛ В ОПЕРЕ.

(ПРОДОЛЖЕНИЕ)

В то мгновение, когда Олива, оглушенная громким именем, которое сейчас произнесло голубое домино, посторонилась, чтобы ей было виднее, два других домино, отделившись от болтливой и шумной группы людей, нашли себе местечко в проходе вдоль кресел партера, где не было диванчиков.

Здесь было нечто вроде пустынного островка, куда забегали время от времени группы гуляющих.

– Прислонитесь к этому столбу, графиня, – совсем тихо произнес голос, который произвел впечатление на голубое домино.

И почти тотчас же высокое оранжевое домино со смелыми повадками, обличавшими в нем скорее нужного человека, нежели обходительного льстеца, раздвинуло толпу, подошло к голубому домино и сказало:

– Это он.

– Хорошо, – отвечало оно и одним движением отпустило желтое домино.

– Слушайте меня, мой добрый маленький друг, – заговорило голубое домино на ухо Оливе, – сейчас мы начнем развлекаться.

– Буду очень рада.

– Черное домино – вы его видите? – это один немец из числа моих друзей.

– А-а.

– Вероломный человек, который отказался пойти со мной на бал под предлогом мигрени.

– И которому вы сказали, что тоже не пойдете.

– Разумеется!

– С ним женщина?

– Да.

– Кто она?

– Не знаю. Мы подойдем к ним, хорошо? Мы сделаем вид, что вы – немка; вы не раскроете рта из опасения, чтобы он не признал в вас по акценту чистокровную парижанку.

– Превосходно. А вы его заинтригуете?

– О, за это я вам ручаюсь! А теперь начинайте: показывайте мне на него концом веера!

– Вот так?

– Да, превосходно. Шепчите мне что-нибудь на ухо. Черное домино, предмет этой атаки, повернулось к залу спиной; оно разговаривало со своей спутницей. Спутница, глаза которой сверкали под маской, заметила жест Оливы.

– Смотрите, ваше высокопреосвященство, – еле слышно сказала она. – Вон там – две маски; они интересуются нами.

– Графиня, не бойтесь ничего! Нас узнать невозможно. И раз уж мы с вами на пути к гибели, разрешите мне повторить, что на свете еще не было столь пленительной фигуры, как ваша, что на свете еще не было таких жгучих глаз. Позвольте же мне сказать вам…

– Остановитесь, вы погубите себя… А между тем, опасность будет куда страшнее, если вас услышат наши соглядатаи.

– Два соглядатая! – воскликнул взволнованный кардинал.

– Да, вот они: они решились подойти к нам.

– Если они вынудят вас заговорить, как можно сильнее измените свой голос, графиня.

– А вы – свой, ваше высокопреосвященство. В самом деле: к ним подходили Олива и ее голубое домино. Домино обратилось к кардиналу.

– Маска! – произнесло домино и наклонилось к уху Оливы – та сделала утвердительный знак.

– Чего ты хочешь? – изменив голос, спросил кардинал.

– Дама, которая меня сопровождает, – отвечало голубое домино, – поручила мне задать тебе несколько вопросов.

– Задавай их поскорее, – сказал де Роан.

– И пусть они будут в высшей степени нескромными, – нежным голоском прибавила графиня де ла Мотт.

– Такими нескромными, – подхватило голубое домино, – что ты не поймешь их, любопытная!

И тут незнакомец на безупречном немецком языке задал кардиналу следующий вопрос:

– Ваше высокопреосвященство! Вы влюблены в женщину, которая вас сопровождает? Кардинал вздрогнул.

– Вы сказали: «Ваше высокопреосвященство»? – переспросил он.

– Да, ваше высокопреосвященство.

– Вы ошибаетесь: я не тот, за кого вы меня принимаете.

– О, я безусловно прав, господин кардинал! Не отпирайтесь, это бесполезно: ведь даже если бы я и не знал вас, дама, кавалером коей я являюсь, поручает мне сказать вам, что она прекрасно вас знает.

Он наклонился к Оливе и еле слышно сказал ей:

– Сделайте знак, что да. И делайте этот знак всякий раз, как я буду сжимать вам руку. Она сделала такой знак.

– Вы меня удивляете, – сказал совершенно сбитый с толку кардинал. – Кто эта дама, которая вас сопровождает?

– Ах, ваше высокопреосвященство, а я-то думал, что вы ее узнали! Она-то сразу угадала, кто вы такой. Правда и то, что ревность…

– Дама ревнует меня? – воскликнул кардинал.

– Не будем говорить об этом, – высокомерно возразил незнакомец.

– Сударыня, – обратился кардинал к Оливе, – одно слово, умоляю вас, и я обещаю, что узнаю вас по одному слову!

Де Роан говорил по-немецки; Олива не поняла ни слова и склонилась к голубому домино.

– Заклинаю вас, сударыня, не отвечайте! – вскричал домино.

Эта таинственность подстрекнула любопытство кардинала.

– Как? Одно слово по-немецки! Это едва ли скомпрометирует даму.

Голубое домино, притворившись, что выслушало приказания Оливы, тотчас ответило:

– Господин кардинал! Вот точные слова этой дамы:

«Тот, чья мысль вечно дремлет, тот, чье воображение не заменяет ему присутствие предмета его любви, не любит, и он напрасно заговорил бы о любви».

Кардинал, казалось, был поражен смыслом этих слов. Вся его фигура выражала высшую степень удивления, почтительность, восторженную преданность; потом руки его опустились.

– Этого не может быть, – пробормотал он по-французски.

– Сударыня! – обратился он к Оливе, все такой же прямой и неподвижной под своим атласным укрытием, слова, которые сказал мне от вашего имени ваш спутник.., ведь это немецкие стихи, которые я читал в одном как будто знакомом вам доме?

Незнакомец сжал руку Оливы.

«Да», – кивнула она головой.

Кардинал вздрогнул.

– А этот дом, – нерешительно продолжал он, – находится в Шенбрунне?

«Да», – сделала знак Олива.

– И эти стихи были вырезаны на столике из дикой вишни золотым штифтом, который держала августейшая рука?

«Да», – сделала знак Олива.

Кардинал умолк. В его душе совершился некий переворот. Он пошатнулся и протянул руку, ища точку опоры.

Графиня де ла Мотт, стоявшая в двух шагах от собеседников, поджидала конца этой странной сцены.

Рука де Роана опустилась на руку голубого домино.

– А продолжение… – заговорил он.

– «Но кто повсюду видит предмет своей любви, кто угадывает ее в цветке, в аромате, под непроницаемыми покрывалами, тот может умолкнуть: его голос звучит в его сердце, и этого довольно, чтобы другое сердце услышало его и сделалось счастливым».

– Ах, вот как! Здесь говорят по-немецки! – внезапно послышался чей-то свежий, молодой голос, прозвучавший в группе, окружившей кардинала. – Посмотрим, посмотрим. Вы, маршал, знаете немецкий?

– Нет, принц.

– А вы, Шарни?

– Да, ваше высочество.

– Его высочество граф д'Артуа! – шепнула Олива, прижимаясь к голубому домино, так как четыре маски несколько бесцеремонно прижались к ней.

Голубое домино почувствовало, что движения масок задевают его.

– Берегитесь, господа! – властным тоном произнес он.

– Идемте, идемте, господин кардинал! – едва слышно произнесла графиня де ла Мотт.

В то же мгновение капюшон Оливы был скомкан невидимой рукой; ее отвязанная маска упала, и на секунду ее лицо показалось в полутьме антаблемента, образованного над партером первым ярусом.

Голубое домино испустило вопль притворной тревоги, Олива – вопль ужаса.

Возгласы удивления ответили на этот двойной крик.

Кардинал чуть не потерял сознание. Если бы он сейчас упал, он упал бы на колени. Графиня де ла Мотт поддержала его.

Волна масок, увлекаемых течением, разлучила графа д'Артуа с кардиналом и графиней.

Голубое домино, быстрое, как молния, опустив капюшон Оливы и подвязав ей маску, подошло к кардиналу и пожало ему руку.

– Это непоправимое несчастье, – сказало домино, – и вы понимаете, что честь этой дамы зависит от вашего великодушия.

– О, сударь, сударь! – с поклоном пролепетал принц Луи и провел по мокрому от пота лбу платком, дрожавшим у него в руке.

– Идемте скорее! – сказало Оливе голубое домино.

И они исчезла.

«Теперь я знаю, что кардинал считал невозможным, – сказала себе графиня, – он принял эту женщину за королеву, и вот какое впечатление произвело на него это сходство! Так, так! Вот еще одно наблюдение, которое следует запомнить!»

– Не желаете ли вы покинуть бал, графиня? – слабым голосом спросил де Роан.

– Как вам будет угодно, ваше высокопреосвященство, – спокойно ответила Жанна.

Глава 2.

САФО

Графиня де ла Мотт вывела прелата из задумчивости.

– Куда отвезет меня этот экипаж? – спросила она.

– Графиня, не бойтесь! – воскликнул кардинал. – Вы уехали из вашего дома, следовательно, туда карета вас и доставит.

Карета остановилась перед домиком, вокруг которого теснилось множество деревьев.

Жанна легко выпрыгнула из экипажа.

– До свидания, ваше высокопреосвященство! В свой новый дом Жанна вошла одна. Она отпустила всех слуг, задвинула засов и с торжествующим видом произнесла:

– Одна! Я здесь одна у себя дома!

Она вставила в тройной подсвечник свечи, горевшие в вестибюле, и заперла на засов массивную дверь передней.

И тут началась немая и оригинальная сцена, которая живо заинтересовала бы одного из тех ночных зрителей, которых поэтический вымысел заставляет парить над городами и дворцами.

Жанна обошла свои владения. Она восхищалась каждой комнатой, всем этим домом, где малейшая подробность приобретала в ее глазах ценность с тех пор, как жадность собственницы сменила любопытство случайной прохожей.

И вот, после всех этих экскурсий, когда свечи сгорели уже на три четверти, изнемогавшая, тяжело дышавшая Жанна вошла в спальню, затянутую голубым атласом, расшитым большими, сплошь фантастическими цветами.

Она все видела, все подсчитала, все обласкала глазами и пальцами; ей оставалось восхищаться только самой собой.

Жанна увидела себя в трюмо, находившемся позади Эндимиона33. Ее платье соскользнуло с плеч на ковер. Тончайший батист, увлекаемый более тяжелым атласом, до половины обнажил ее белые, округлые руки.

Два черных глава, томных от наслаждения, блестевших от желания, – два глаза Жанны поразили Жанну в самое сердце; она нашла, что она красива, она почувствовала себя юной и пылкой.

Глава 3.

АКАДЕМИЯ ДЕ БОСИРА

Босир в точности последовал совету голубого домино: он отправился в то место, которое именовалось его академией.

Достойный друг Оливы, привлеченный громадной цифрой: два миллиона, опасался, как бы сегодня вечером его не устранили коллеги, коль скоро они не посвятили его в столь многообещающий план.

Его появление в академии вызвало сенсацию.

– Возьмите карту, – сказал банкомет.

– Я играю только на миллионы, – дерзко отвечал Босир, – по правде говоря, я не могу взять в толк, зачем это здесь играют на какие-то жалкие луидоры. На миллионы! А ну, господа с По-де-Фер, раз, вне всякого сомнения, речь идет о миллионах, долой ставки на луидор! На миллионы, миллионеры!

Босир был в таком возбуждении, которое увлекает человека за пределы здравого смысла. Его воодушевляло опьянение, куда более опасное, нежели опьянение вином. Но тут он неожиданно получил сзади довольно сильный удар по ногам, и его монолог внезапно оборвался.

Он обернулся и увидел подле себя высокого смуглого мужчину, держащегося прямо, со множеством шрамов и с черными глазами, сверкающими, как горящие угли.

– Португалец! – произнес Босир, ошеломленный тем, как его приветствовал этот человек, который только что дал ему пинка.

Босир знал, что этот португалец – один из компаньонов. Португалец вечно проигрывал завсегдатаям игорного дома. Он всегда ставил сто луидоров в неделю, и эту сотню луидоров завсегдатаи регулярно уносили с собой.

В этом товариществе он исполнял роль приманки. В то время как с него ощипывали сто золотых перьев, прочие собратья ощипывали других игроков, прельщенных этим зрелищем.

Таким образом, компаньоны считали португальца человеком полезным, а завсегдатаи – человеком приятным. Лакеи подали членам кружка широкие плащи и шпаги. Босир тоже закутался в свое домино, как бы собираясь отправиться в путешествие, но на нижний этаж он не спустился, и когда дверь закрылась, а фиакры, портшезы и пешеходы исчезли из виду, вернулся в салон, куда вернулись и двенадцать других компаньонов.

– Мы должны объясниться, – сказал, наконец, Босир.

– У меня есть одно сообщение, – заговорил португалец. – По счастью, я пришел вовремя, так как сегодня у господина де Босира язык чешется – он ведь невоздержан на язык…

– Двухмиллионное дело! – с пафосом воскликнул Босир.

– Скажу в двух словах, – произнес португалец. – Господа Бемер и Босанж предложили королеве брильянтовое ожерелье стоимостью в полтора миллиона ливров. Королева отказалась. Ювелиры не знают, что с ним делать, и прячут его. Они очень озабочены, потому что ожерелье может быть куплено только человеком, по-царски богатым. Так вот, я нашел царствующую особу, которая купит ожерелье и, таким образом, извлечет его из несгораемого ящика господ Бемера и Босанжа.

– И это?.. – спросили компаньоны.

– Это моя всемилостивейшая государыня, королева Португальская34 Португалец выставил грудь колесом.

– Все совершенно ясно, – продолжал португалец. – Нужно только внимательно меня выслушать. Посольство сейчас временно пустует. Новый посол, господин де Соуаа, прибудет, самое раннее, через неделю.

– Отлично! – сказал Босир.

– Так вы говорите, что посольство пустует?

– Да!

– Там только хранитель печати, честный человек, француз, который говорит по-португальски плохо, как светский человек, и приходит в восторг, когда португальцы говорят с ним по-французски, ибо тогда он не мучается, и когда французы говорят с ним по-португальски, ибо тогда он блистает.

– И что же? – спросил Босир.

– А то, господа, что мы представимся этому честному человеку, соблюдая все правила дипломатической миссии.

– Значит, мы становимся хозяевами посольства и первым делом нанесем визит господам Бемеру и Босанжу.

– Ну, а если господа Бемер и Босанж попросят…

– Что? – перебил дон Мануэл.

– Задаток, – сказал Босир.

– Это усложнит дело, – смутился португалец.

– Ведь в конце-то концов, – продолжал Босир, – принято, что посол прибывает либо с аккредитивами, либо с наличными деньгами. В каждой государственной канцелярии существует касса.

– Да, либо касса, либо кредит. Я всегда считал мою государыню, ее всевернейшее величество35, замечательной королевой. Она должна была все сделать как следует.

– Это мы увидим, а теперь предположим, что касса пуста.

– Очень может быть, – с улыбкой подтвердили компаньоны.

– В таком случае, у нас нет никаких затруднений: ведь мы, послы, тотчас спросим господ Бемера и Босанжа, кто их лиссабонский корреспондент, и мы им подпишем, мы им поставим печать, мы им запечатаем переводной вексель на имя их корреспондента на требуемую сумму.

– О, это превосходно! – величественно произнес дон Мануэл. – Занимаясь этим планом, я не стал возиться с такими мелочами…

– Которые отменно продуманы, – заметил банкомет в фараоне36.

– А теперь подумаем о распределении ролей, – сказал Босир. – Я лично представляю себе дона Мануэла в роли посла.

– А я представляю себе господина де Босира в роли секретаря-переводчика, – прибавил дон Мануэл.

– Как так:

– спросил слегка встревоженный Босир.

– Я не должен произнести по-французски ни одного слова – ведь я господин де Соуза. Я знаю этого сеньора: если уж он заговорит, что бывает редко, то, во всяком случае, говорит на португальском, на своем родном языке. А вы, господин де Босир, дело другое: вы много путешествовали, у вас большой опыт в парижских коммерческих операциях, вы прелестно говорите по-португальски.

– Нет, плохо, – перебил его Босир.

– Вполне достаточно для того, чтобы вас не приняли за парижанина – Это верно Но – Кроме того, – прибавил дон Мануэл, приковывая к Босиру взгляд своих черных глаз, – самые полезные для дела люди получат самую большую долю.

– Само собой, – подтвердили компаньоны.

– Решим сразу же, – вмешался банкомет:

– Как мы разделим добычу?

– Ничего нет проще, – заявил дон Мануэл. – Нас двенадцать человек Стало быть, делим на двенадцать частей с той оговоркой, однако, что кое-кто из нас получит пол-юры части: например, я, как родоначальник этой идеи и как посол; например, господин де Босир, который учуял дельце и, придя сюда, заговорил о миллионах.

Босир сделал знак согласия – И наконец, – продолжал португалец, – полторы части получит тот, кто продаст брильянты – Ну уж нет! – в один голос воскликнули компаньоны. – Этому только половину доли, только половину!

– Но почему же? – с удивлением спросил дон Мануэл. – Мне представляется, что этот человек сильно рискует.

– Да, – отвечал банкомет, – но он получит прибавку к условленной цене, наградные, комиссионные, и все это составит изрядную сумму.

Все расхохотались: эти достойные люди превосходно понимали друг друга.

– Значит, все улажено, – сказал Босир. – Подробности обсудим завтра: сейчас уже поздно.

Он думал об Оливе, оставшейся на балу без него, с этим голубым домино, к которому, несмотря на легкость, с какой он раздавал луидоры, любовник Николь отнюдь не питал слепого доверия.

– Нет, нет, покончим с этим сейчас же, – возразили компаньоны. – Что это за подробности?

– Дорожная карета с гербами Соуэм, – отвечал Босир.

– Рисовать их куда как долго, – заявил дон Мануэл, – а просушить их – еще дольше.

– Есть другой способ! – воскликнул Босир. – Карета господина посла сломается в дороге, и он будет вынужден воспользоваться каретой своего секретаря!

– А разве у тебя есть карета? – спросил португалец.

– Первая попавшаяся карета – моя карета.

– Ну, а твои гербы?

– Первые попавшиеся.

– Ну что ж, все упрощается. Как можно больше пыли и пятен на стенках, как можно больше пыли на задке кареты, на местах, где должны быть гербы, – и хранитель печати не увидит на ней ничего, кроме пыли и пятен.

– А как же прочие члены посольства? – осведомился банкомет.

– Мы все прибудем вечером, – так будет удобнее для начала, – а вы прибудете на следующий день, когда мы уже все для вас приготовим.

– Превосходно!

– Каждому послу, кроме секретаря, полагается иметь еще камердинера, – заметил дон Мануэл, – это должность весьма деликатная.

– Господин командор! – заговорил банкомет, обращаясь к одному из мошенников. – Роль камердинера вы возьмете на себя.

Командор поклонился.

– А деньги для покупок? – спросил дон Мануэл. – Ведь у меня ни гроша!

– У меня есть деньги, – заявил Босир, – но они принадлежат моей любовнице.

– А что у нас в кассе? – спросили компаньоны.

– Дайте ваши ключи, господа, – сказал банкомет. Каждый из компаньонов вынул маленький ключик, отпиравший один запор из тех двенадцати, на которые замыкалось двойное дно знаменитого стола, – таким образом, ни один из членов этого почтенного общества не мог наведаться в кассу без разрешения одиннадцати своих коллег. Состоялась проверка.

– Сто девяносто восемь луидоров помимо запасных фондов, – объявил банкомет, следивший за своими компаньонами.

– Отдайте их господину де Босиру и мне. Это не слишком много? – спросил дон Мануэл.

– Дайте нам две трети, а треть оставьте для прочих членов посольства, – возразил Босир, проявляя великодушие, примирившее все мнения.

Таким образом, дон Мануэл и Босир получили сто тридцать два луидора, а семьдесят остались на долю прочих. Компаньоны расстались, назначив встречу на следующий день. Босир поспешно скатал свое домино, взял его под мышку и бегом припустился на улицу Дофины, где он надеялся застать мадмуазель Оливу, обладающую всеми своими прежними добродетелями и новыми луидорами.

Глава 4.

ПОСОЛ

К вечеру следующего дня через заставу Анфер в город въехала дорожная карета, достаточно запыленная и достаточно забрызганная грязью, для того чтобы никто не мог разглядеть ее гербы.

Карета остановилась перед довольно красивым особняком на улице Жюсьен.

В дверях особняка ее поджидали два человека! один – в костюме, вполне приличествующем для того, чтобы начать церемонию, другой – в некоем одеянии, вроде тех, какие во все времена носили нотариусы различных парижских административных учреждений.

Карета въехала во двор особняка, ворота которого тотчас закрылись перед носом у кучки любопытных.

Человек во фраке весьма почтительно приблизился к дверце кареты и слегка дрожащим голосом начал торжественную речь на португальском языке.

– Кто вы такой? – спросил из глубины кареты грубый голос также по-португальски; разница заключалась в том, что этот голос говорил на превосходном португальском.

– Недостойный хранитель печати посольства, ваше превосходительство.

– Отлично. Но как скверно вы говорите на нашем языке, дорогой хранитель!.. А скажите, куда я должен выйти?

– Вот сюда, ваша светлость, вот сюда!

– Жалкий прием, – заметил сеньор дон Мануэл, который с важным видом опирался на своего камердинера и на своего секретаря.

– Ваше превосходительство! Извините меня, – заговорил хранитель печати на своем плохом португальском, – но курьер вашего превосходительства приехал в посольство с известием о вашем прибытии всего два часа назад. Я отсутствовал, ваша светлость, я отсутствовал и не мог заняться персоналом дипломатической миссии. Как только я вернулся, я обнаружил послание вашего превосходительства. Я не успел распорядиться, чтобы открыли помещение; сейчас там зажигают свет.

Хранитель печати почтительно склонился перед Босиром, Босир ответил ему ласковым приветствием и сказал ему с видом учтиво-ироническим:

– Говорите по-французски, дорогой мой, – так будет лучше для вас, да и для меня тоже. Ну, как ваше имя? Кажется, Дюкорно?

– Совершенно верно: Дюкорно, господин секретарь; это имя довольно-таки счастливое, ибо, если угодно, у него испанское окончание. Господину секретарю, оказывается, известно мое имя – это весьма лестно для меня.

– Кажется, звонит господин посол.

– Бежим к нему!

– Послушайте! – сказал Мануэл. – А нельзя ли поужинать?

– Разумеется, можно, ваше превосходительство. Да, да, Пале-Рояль в двух шагах отсюда, и я знаю превосходного трактирщика, который принесет вашему превосходительству отличный ужин.

Восхищенный Дюкорно покинул посла и пустился бежать, чтобы выиграть десять минут А тем временем трое мошенников, затворившись в спальне, производили смотр движимого имущества и документов, составлявших принадлежность их новой должности.

– Как обстоит дело с кассой?

– Насчет кассы надо потолковать с хранителем печати – это дело деликатное.

– Я беру его на себя, – вмешался Босир, – мы с ним уже лучшие друзья.

– Тес! Вот он!

В самом деле, это возвращался запыхавшийся Дюкорно. Он предупредил трактирщика с улицы Добрых Ребят, взял из его погреба шесть бутылок весьма привлекательной наружности, и теперь его сияющая физиономия выражала все благие намерения, которые два солнца – природа и дипломатия – умеют сочетать, дабы позолотить то, что циники именуют человеческим фасадом.

– Садитесь, господин хранитель, сейчас мой камердинер поставит вам прибор. Дюкорно сел.

– Когда пришли последние депеши? – спросил посол.

– Накануне отъезда вашего.., предшественника вашего превосходительства.

– Отлично. В миссии все в порядке?

– О да, ваша светлость!

– Никаких долгов? Скажите прямо!.. Если есть долги, мы начнем с того, что заплатим их. Мой предшественник – весьма любезный дворянин, и у нас с ним взаимное поручительство.

– Благодарение Богу, ваша светлость, в этом нет нужды; предписание о выдаче денег в кредит было сделано три недели назад, и на следующий же день после отъезда бывшего посла к нам прибыли сто тысяч ливров.

– Таким образом, – сдерживая волнение, произнес Босир, – в кассе находится…

– Сто тысяч триста двадцать восемь ливров, господин секретарь.

– Мало, – холодно заметил дон Мануэл, – но, к счастью, ее величество королева предоставила фонды в наше распоряжение. Ведь я говорил вам, дорогой мой, – прибавил он, обращаясь к Босиру, – что мы, пожалуй, будем нуждаться в Париже.

– За исключением того, о чем вы позаботились, ваше превосходительство, – почтительно ввернул Босир.

После столь важного сообщения хранителя печати веселье в посольстве стало возрастать.

Глава 5.

БЕМЕР И БОСАНЖ

В квартале быстро распространился слух о том, что ночью из Португалии приехало важное лицо, обремененное делами.

Этот слух, который должен был бы придать весу нашим мошенникам, на самом деле явился для них источником то и дело возобновлявшихся страхов.

В самом деле: у полиции де Крона и у полиции Де Бретейля были длинные уши.

Но дон Мануэл заметил Босиру, что, проявив смелость, они помешают розыскам полиции превратиться в подозрения до истечения недели, а подозрениям превратиться в уверенность – до истечения двух недель, и, следовательно, до истечения в среднем десяти дней ничто не должно стеснить свободу действий компании, каковая компания, умело маневрируя, должна закончить свои операции до истечения шести дней.

Около полудня изысканно одетый дон Мануэл, так называемый Соуза, сел в совершенно чистую карету, которую Босир нанял за пятьсот ливров в месяц, уплатив за Две недели вперед.

Он направился к дому Бемера и Босанжа в сопровождении секретаря и камердинера.

Камердинер скромно постучался в дверь ювелира. Зарешеченная калитка отворилась, и чей-то голос спросил камердинера, о чем тому угодно узнать.

– Господин португальский посол желает поговорить с господами Бемером и Босанжем, – отвечал камердинер.

Тотчас же на нижнем этаже появилась какая-то фигура, затем послышались быстрые шаги на лестнице. Дверь отворилась.

Босир вышел из кареты первым, чтобы подать руку его превосходительству.

Человек, который столь поспешно ринулся навстречу двум португальцам, и был сам Бемер, который, в то время как карета останавливалась, смотрел в окно. Услыхав слово «посол», он бросился к нему, чтобы не заставить ждать его превосходительство.

– Его превосходительство не говорит по-французски, – объявил Босир, – и не сможет понять вас, сударь; разве только, – поспешно прибавил он, – вы, сударь, говорите по-португальски.

– Нет, сударь, нет.

– Тогда я буду говорить от вашего имени. Босир на ломаном португальском сказал несколько слов дону Мануэлу – дон Мануэл ответил ему на том же языке.

– Его превосходительство, граф де Соуза, посол ее всевернейшего величества, благосклонно принимает ваши извинения, сударь, и поручает мне спросить вас: правда ли, что в вашем распоряжении все еще находится великолепное брильянтовое ожерелье?

Бемер поднял голову и посмотрел на Босира с видом человека, который умеет оценивать взглядом своих покупателей.

Босир выдержал этот удар как искусный дипломат.

– Я говорю о том ожерелье, которое вы предлагали французской королеве, – прибавил Босир, – и о котором слышала ее всевернейшее величество королева Португальская.

– Прошу прощения, сударь, – весь красный, сказал Бемер, – но я не имею права показывать вам ожерелье без моего компаньона, господина Босанжа.

– Прекрасно, сударь, пусть придет ваш компаньон. Минуту спустя в комнате появилось новое лицо. Это был Босанж, компаньон Бемера.

В двух словах Бемер объяснил ему суть дела. Босанж бросил взгляд на португальцев, после чего попросил у Бемера ключ от несгораемого шкафа.

Через десять минут Босанж возвратился с футляром в левой руке; правая его рука была спрятана под одеждой. Босир явственно различил очертания двух пистолетов.

Но на божий свет появилось только брильянтовое ожерелье, столь великолепное, столь прекрасное, что блеск его ослеплял.

Они доверчиво дали футляр в руки дона Мануэла – тот с внезапным гневом обратился к секретарю:

– Сударь! Скажите этим негодяям, что они выходят за пределы глупости, позволительной для купца. Они показывают мне стразы, тогда как я прошу их показать мне брильянты! Скажите им, что я пожалуюсь французскому посланнику и что именем моей королевы я брошу в Бастилию наглецов, мистифицирующих португальского посла!

С этими словами он тыльной стороной руки отбросил футляр на прилавок.

Бемер и Босанж рассыпались в извинениях и сказали, что во Франции показывали образцы брильянтов, подобие уборов из драгоценных камней – все это не только для того, чтобы удовлетворить честных людей, но и для того, чтобы не привлекать или не искушать грабителей.

Де Соуза сделал энергический жест на глазах у встревоженных купцов и направился к дверям.

– Его превосходительство поручает мне сказать вам, – продолжал Босир: «Очень жаль, что люди, имеющие звание ювелиров французской короны, не в состоянии отличить посла от прохвоста, а посему его превосходительство отбывает в свой особняк».

Бемер и Босанж обменялись знаками и поклонились, еще раз заверив посла в своем глубочайшем уважении.

Старуха отперла дверь.

– В португальское посольство, улица Жюсьен! – крикнул камердинеру Босир.

– В португальское посольство, улица Жюсьен! – крикнул кучеру камердинер.

– Дело сделано, – сказал Босир, – через час эти бедные люди будут у нас.

Карета покатилась так, словно ее увлекала восьмерка лошадей.

Глава 6.

В ПОСОЛЬСТВЕ

Вернувшись в посольский особняк, эти господа увидели, что Дюкорно спокойно обедает у себя в кабинете.

Босир попросил его подняться к послу и обратился к нему с такими словами:

– Отдадим господину послу отчет о положении иностранных дел. Где находится касса?

– Наверху, сударь, в апартаментах господина посла.

– Не угодно ли вам проверить ее вместе со мной? – спросил Босир. – Я хочу поскорее взяться за дело.

– Сию минуту, сударь, сию минуту, – произнес Дюкорно Проверка обнаружила круглых ею тысяч ливров – наполовину в золотых, наполовину в серебряных монетах.

Дюкорно вручил Босиру свой ключ: Босир некоторое время рассматривал его, восхищаясь замысловатыми узорами и сложными трилистниками Он искусно сделал восковой слепок.

После этого он возвратил ключ хранителю печати и сказал ему:

– Господин Дюкорно! Он лучше себя чувствует в ваших руках, нежели в моих. Пройдемте к послу.

Они застали дона Мануэла наедине с шоколадом национального производства. Казалось, он был очень занят бумагой, испещренной цифрами При виде своего хранителя печати он сказал:

– Садитесь, господин Дюкорно. Вы дадите мне одно разъяснение. Дело серьезное, и мне необходимы ваши сведения Знаете ли вы в Париже каких-нибудь мало-мальски порядочных ювелиров?

– У наг есть Бемер и Босанж, ювелиры короны, – отвечал хранитель печати.

– Это как раз те, с кем я не желаю иметь дело, – заявил дон Мануэл, – я расстался с ними для того, чтобы никогда больше не встречаться.

– Они имели несчастье вызвать неудовольствие вашего превосходительства?

– Ее всевернейшее величество королева поручила мне вести переговоры о покупке брильянтового ожерелья.

– Да, да, это знаменитое ожерелье, заказанное покойным королем для госпожи Дю Барри, знаю, знаю.

– Вы драгоценный человек: вы знаете все. Так вот, я должен был купить это ожерелье, но раз дело приняло такой оборот, я его не куплю.

– Может быть, я предприму демарш?

– Господин Дюкорно!

– Дипломатический, ваша светлость, в высшей степени дипломатический, – Это было бы хорошо, если только вы знаете этих людей.

– Милейший Босанж – мой четвероюродный брат.

Дон Мануэл и Босир переглянулись.

Неожиданно один из слуг отворил дверь и доложил:

– Господа Бемер и Босанж! Дон Мануэл вскочил.

– Выпроводите этих людей! – с раздражением в голосе воскликнул он.

– Ради Бога, – умоляюще заговорил Дюкорно, – позвольте мне выполнить приказание вашей светлости, и я смягчу его.

– Смягчайте, если хотите, – небрежно сказал дон Мануэл.

Завидев Дюкорно, Босанж испустил крик радостного изумления.

– Вы здесь! – воскликнул он и бросился обнимать Дюкорно.

– Ах, вы очень любезны! – заметил Дюкорно. – Здесь-то вы узнаете меня, мой богатый родственник! Это потому, что я в посольстве?

– По правде говоря, да, – отвечал Босанж. – Если мы немножко отдалились друг от друга, простите меня и окажите мне одну услугу. Ведь вы атташе посольства?

– Я хранитель печати.

– Чудесно!.. Мы хотим поговорить с послом.

– Это бесполезно! – неожиданно раздался голос Босира. Босир, гордый и равнодушный, появился на пороге. – Господин Дюкорно! Его превосходительство приказал вам отпустить этих господ. Отпустите их.

Он пошел дальше.

Хранитель печати взял своего родственника за правое плечо, его компаньона за левое и тихонько подтолкнул к выходу.

Он закрывал за ними двери, когда Босанж спохватился:

– Помогите нам, – сказал он, – и вы получите…

– Мы здесь люди неподкупные, – заметил Дюкорно и закрыл двери.

В тот же вечер посол получил следующее письмо:

«Ваша светлость!

Человек, который ждет Ваших распоряжений и который жаждет принести Вам почтительнейшие извинения Ваших покорных слуг, находится у дверей Вашего особняка; по одному знаку Вашего превосходительства он отдаст в руки одного из Ваших людей ожерелье, которое имело счастье привлечь Ваше внимание.

Соблаговолите, Ваша светлость, принять уверения в нашем глубочайшем уважении и проч., и проч.

Бемер и Босанж».

– Итак, – прочитав это послание, сказал дон Мануэл, – ожерелье наше!

Вышеупомянутого человека впустили: это был Бемер собственной персоной, Бемер, который рассыпался в самых утонченных любезностях и в самых смиренных извинениях.

После этого он отдал свои брильянты и сделал вид, что оставляет их здесь, дабы их рассмотрели.

Дон Мануэл остановил его.

– Довольно испытаний, – заявил Босир, – вы недоверчивый купец; вы должны быть честным человеком. Садитесь же, и мы побеседуем – господин посол вас прощает.

Глава 7.

СДЕЛКА

Тут посол изъявил согласие рассмотреть ожерелье. Бемер показывал каждую часть ожерелья и подчеркивал все его красоты.

– Что касается ансамбля этих камней, – заговорил Босир, с которым дон Мануэл только что перемолвился по-португальски, – то господину послу возразить нечего: ансамбль удовлетворителен.

– Итак, вот в чем дело, господин Бемер, – продолжал он, – ее величество королева Португальская услышала об этом ожерелье; она поручила его превосходительству осмотреть брильянты и уговориться об их покупке. Брильянты подходят его превосходительству. За какую сумму хотите вы продать это ожерелье?

– За миллион шестьсот тысяч ливров, – отвечал Босир.

Босир перевел цифру послу.

– На сто тысяч ливров больше – это много, – произнес дон Мануэл.

Бемер, казалось, слегка поддался. Ничто так не успокаивает недоверчивых купцов, как покупатель, который торгуется.

– Я не могу, – после минутного колебания заговорил он, – подписать ставку, которая составляет разницу в барыше или, если угодно, потерю моего компаньона и мою. Дон Мануэл выслушал перевод Босира и встал. Босир закрыл футляр и протянул его Бемеру.

– Ваша светлость! Если мой компаньон согласится на ставку, то я заранее согласен.

– Хорошо! Остается только уговориться о способе уплаты.

– На этот счет не будет ни малейших затруднений, – вмешался Босир. – Как вы предпочитаете получить деньги?

– Если можно, наличными, – со смехом сказал Бемер.

– Вы получите их в три срока, господин Бемер, по пятисот тысяч ливров, и сверх того в интересах вашего дела вы совершите интересное путешествие.

– Путешествие в Лиссабон?

– А почему бы и Нет?.. Разве не стоит потрудиться ради получения полутора миллионов за три месяца?

Бемер, казалось, был в восторге; на лице его не было заметно ни облачка; г поклонился, как бы желая и поблагодарить, и откланяться.

Неожиданно некая мысль возвратила его.

– Вот в чем дело. Ожерелье было предложено ее величеству королеве Французской…

– Которая от него отказалась. Дальше!

– Мы не можем навсегда выпустить из Франции это ожерелье, не предупредив об этом королеву. Почтительность, даже лояльность требуют, чтобы мы еще раз отдали предпочтение ее величеству королеве.

– Это справедливо, – с достоинством произнес дон Мануэл. – Хотел бы я, чтобы португальские купцы так рассуждали, как господин Бемер.

– Я весьма счастлив и весьма горд, что вы, ваше превосходительство, удостоили меня одобрения. Итак, вот два предусмотренных нами обстоятельства: первое – согласие Босанжа на ваши условия, второе и решающее – отказ ее величества королевы Французской. Прошу у вас три дня сроку.

– Наши условия, – заявил Босир:

– сто тысяч ливров наличными, три переводных векселя по пятисот тысяч ливров, врученных вам лично. Ларец с брильянтами отдается хранителю печати посольства или же мне – я намереваюсь сопровождать вас в Лиссабон, в фирму «Господа Нуниш Балбоа, братья». Полная выплата в течение трех месяцев.

– Да, ваше превосходительство, да, – с реверансом отвечал Бемер.

Дон Мануэл отпустил ювелира жестом вельможи. Компаньоны остались одни.

– Не угодно ли вам объяснить мне, – с некоторым возбуждением сказал дон Мануэл Босиру, – что за дьявольская мысль пришла вам в голову – не оставить брильянты здесь? Путешествие в Португалию? Вы что, с ума сошли?

– Уверяю вас, что Бемер никогда не согласился бы отдать брильянты в обмен на бумаги.

– На бумаги, подписанные Соузой?

– Говорят вам, что он воображает себя Соузой! – хлопая в ладоши, воскликнул Босир.

– Лучше бы вы сказали, что дело проиграно, – возразил дон Мануэл.

– Ни в малой степени!.. Подите сюда, господин командор, – обратился Босир к камердинеру, который появился на пороге. – Вы ведь знаете, о чем идет речь, не так ли?

– Да.

– Расскажите, что вы намерены делать, – довольно сухо сказал дон Мануэл.

– В пятидесяти милях от Парижа, – заговорил Босир, – этот умный парень в маске покажет один-два пистолета нашему форейтору; он отнимет у нас наши векселя и наши брильянты, славно отколотит господина Бемера, и дело будет сделано.

– Отлично.

Глава 8.

В ДОМЕ ГАЗЕТЧИКА

Это произошло на следующий день после того, как наши португальцы уладили дело с Бемером, и три дня спустя после бала в Опере, на котором мы увидели кое-кого из главных действующих лиц этой истории.

На улице Монторгейль, в глубине зарешеченного двора стоял маленький домик, длинный и узкий, защищенный от уличного шума ставнями, напоминавшими о жизни в провинции.

Это был дом довольно известного журналиста или газетчика, как говорили в те времена.

Рето вышел из дому утром и совершил свой обычный обход по набережным, площадям и бульварам. Он находил там смешное, находил порочное, набрасывал картинки с натуры, комментировал их и, богато украсив портретами, помещал в свой ближайший номер. Газета его выходила еженедельно.

Листок появился в тот самый день, о котором мы говорим, через семьдесят часов после бала в Опере, на котором мадмуазель Олива получила столько удовольствия, прохаживаясь под руку с голубым домино.

Поднявшись с постели в восемь часов, Рето получил от своей старой служанки еще сырой сегодняшний номер.

Он схватил этот номер и читал его с таким вниманием, с каким нежный отец производит смотр достоинств или же недостатков любимого сына.

– Альдегонда! – обратился он к старухе, закончив чтение. – Это отличный номер. Ты прочла его?

– По правде сказать, нет, сударь.

– Вместо того чтобы напасть на человека, я нападаю на сословие; вместо того чтобы напасть на военного, я нападаю на королеву!

– На королеву? Слава Богу, – пробормотала старуха, – в таком случае вам бояться нечего: раз вы нападаете на королеву, вам воздадут высшие почести, мы продадим все номера, и я получу пару пряжек.

– Звонят! – сказал Рето, снова укладываясь в постель.

Старуха побежала в магазинчик принимать покупателя.

Минуту спустя она явилась опять, разрумянившаяся и торжествующая.

– Тысяча экземпляров, – объявила она, – тысяча экземпляров сразу! Вот это заказ!

Рассыльный сообщил, что отнесет эти номера на улицу Нев-Сен-Жиль, в Маре, графу Калиостро.

Газетчик так подскочил от радости, что едва не продавил кушетку. Он встал и отправился самолично ускорить выдачу номеров, которая была поручена заботам одного-единственного изголодавшегося приказчика, от которого осталась лишь тень, более прозрачная, нежели газетные листы. Тысячи экземпляров были прищеплены к крючкам, нагружены на овернца, и тот, сгибаясь под их тяжестью, исчез за решеткой.

В то время как Рето поздравлял себя с тем, что завязал столь счастливое знакомство, во дворе раздался еще один звонок.

Альдегонда отворила калитку просто одетому человеку – он осведомился, у себя ли редактор газеты.

– Я пришел, – пояснил он, – заплатить за тысячу экземпляров сегодняшней «Газеты», которую у вас забрали по поручению его сиятельства графа Калиостро.

– Ах, если так, войдите!

Человек вошел в калитку. Он не успел закрыть ее, как у него за спиной ее придержал другой посетитель прекрасной наружности, высокий и молодой.

– Простите, сударь, – сказал он.

Не спрашивая разрешения иным образом, он проскользнул вслед за плательщиком, которого прислал граф Калиостро.

Альдегонда, всецело погруженная в мысли о барышах, очарованная звоном монет, явилась к хозяину.

Плательщик графа Калиостро представился, вытащил мешочек с деньгами и отсчитал сто ливров, разложив их на двенадцать кучек.

Рето получил свое, выдал расписку и с приветливой улыбкой распрощался с плательщиком, у которого он хитро выспросил сведения о графе Калиостро.

– Передайте его сиятельству, что я жду его пожеланий, – прибавил он.

– Это лишнее, – отвечал плательщик, – его сиятельство граф Калиостро независим; он не верит в магнетизм, он хочет, чтобы люди посмеялись над господином Месмером, и распространяет известия о приключении с чаном ради небольшого удовольствия.

– Это превосходно, – раздался голос на пороге комнаты, – а мы постараемся сделать так, чтобы люди посмеялись над его сиятельством графом Калиостро.

Рето увидел у себя в комнате еще одного человека, который показался ему гораздо более зловещим, нежели первый.

Это был, как мы уже сказали, сильный молодой человек, только вот Рето ни в коей мере не разделял мнения, которое мы высказали о красоте его лица.

Он нашел, что у посетителя угрожающий взгляд и угрожающий вид.

В самом деле: левая рука его лежала на эфесе шпаги, правая лежала на набалдашнике трости.

– Чем могу служить? – спросил Рето с какой-то дрожью, которая охватывала его во всяком затруднительном положении.

– Вы – господин Рето? – спросил незнакомец.

– Да, это я.

– Тот самый, который называет себя де Билетом?

– Это я, сударь.

– Газетчик?

– Это опять-таки я.

– Автор вот этой статьи? – холодно произнес незнакомец, вынимая из кармана еще свежий номер сегодняшней газеты.

– На самом деле я не автор, – отвечал Рето, – я издатель.

– Превосходно, это одно и то же. Если бы я выразил свою мысль, я сказал бы так: «Тот, кто написал эту статью, – подлец! Тот, кто ее напечатал, – презренный негодяй!»

– Сударь! – сильно побледнев, произнес Рето.

– Да! Да, это подло! – продолжал молодой человек, все больше и больше возбуждаясь по мере того, как он говорил. – Только что вы получили деньги, ну, а теперь вы получите палочные удары!

– О! – воскликнул Рето. – Это мы еще посмотрим!

– Да что тут смотреть, – отрывисто, совершенно по-военному отрезал молодой человек и бросился на противника.

Но у противника это был уже не первый случай, и он хорошо знал все обходные пути в своем доме; ему оставалось только повернуться, подбежать к порогу, выскочить из комнаты, толкнуть створку двери и, прикрывшись ею, как щитом, влететь в смежную комнату, в конце которой была знаменитая дверь в коридор, выходивший на улицу Вье-Огюстен.

Очутившись здесь, он был в безопасности: тут была еще одна, маленькая, решетка, которую он одним поворотом ключа, – а ключ всегда был наготове, – открывал, когда, спасаясь, бежал со всех ног.

Но этот день был для несчастного газетчика злополучным днем, ибо в ту самую минуту, когда он взялся за ключ, он заметил сквозь прутья решетки другого человека, который, увеличившись в его глазах, несомненно, из-за волнения крови, показался ему самим Гераклом и который как будто поджидал его, неподвижный и грозный, подобно тому, как в стародавние времена дракон Гесперид поджидал любителей золотых яблок.

Рето оказался между двух огней или, вернее, между двух тростей в каком-то затерянном темном дворике, глухом, расположенном между задними комнатами жилища и благословенной решеткой, открывавшей путь на улицу Вье-Огюстен, другими словами (если бы проход был свободен), путь к спасению и свободе.

– Сударь! – крикнул молодой человек, преследовавший Рето. – Сударь, задержите этого негодяя!

– Не беспокойтесь, господин де Шарни, он не пройдет, – отвечал молодой человек за решеткой.

– Господин де Таверне! Это вы! – воскликнул Шарни, ибо не кто иной, как Шарни, первым появился у Рето вслед за плательщиком.

Когда они утром читали газету, у обоих возникла одна и та же мысль, ибо в их сердцах царило одно и то же чувство, и, хотя им и в голову не приходило поделиться Друг с другом этой мыслью, они все-таки поделились ею.

Мысль эта заключалась в том, чтобы прийти к газетчику, потребовать у него удовлетворения и отколотить его палкой, если он такового не даст.

Однако каждый из них, увидев другого, ощутил, что в нем зашевелилось недоброе чувство: каждый из них угадывал соперника в человеке, испытывавшем то же чувство, что и он.

– Вы позволите мне по-своему разделаться с этим человеком, господин де Таверне? – спросил Шарни.

– Разумеется, – отвечал Филипп, – вы получили преимущество, явившись сюда первым.

– В таком случае, прижмитесь к стене и не двигайтесь, – сказал Шарни, жестом поблагодарив Таверне. – Итак, вы написали и напечатали о королеве забавную сказку – так вы ее сами называете, – которая сегодня утром появилась в вашей газете?

– Это не о королеве.

– «Аттенаутна» – это «Антуанетта» наоборот… О, не лгите! Это было бы так пошло и так гнусно, что я не стал бы ни бить вас, ни даже убивать, а содрал бы с вас кожу живьем! Отвечайте решительно. Я спрашиваю вас: вы – единственный автор этого памфлета?

– Я не предатель, – выпрямившись, отвечал Рето.

– Превосходно! Это значит, что у вас есть соучастник. И, разумеется, это тот человек, который купил у вас тысячу экземпляров этой диатрибы37. Это граф Калиостро, как вы сейчас сказали, – вот кто! Что ж, граф расплатится за себя, а вы расплатитесь за себя. Но, – продолжал Шарни, – так как вы первым очутились у меня в руках, вы и расплатитесь первым.

И он поднял трость.

Не успел он закончить свою речь, как крик, который испустил Рето, показал, что Шарни от слов перешел к делу.

Наконец, устав бить, Шарни остановился, а Рето, устав от взбучки, распростерся на полу.

– Итак, – заговорил Филипп, – вы кончили?

– Да, – отвечал Шарни.

– В таком случае, откройте мне дверь.

– Проходите, господин де Таверне… Этот мерзавец отведет нас к своему печатному станку.

– Но мой станок не здесь, – сказал Рето.

– Ложь! – угрожающе вскричал Шарни.

– Нет, нет! – воскликнул Филипп, – вы же видите: он говорит правду, буквы в наборной кассе, остался Только тираж. А вот тираж должен быть в целости, не считая тысячи экземпляров, проданных графу Калиостро.

– В таком случае он изорвет тираж в нашем присутствии.

– Он сожжет его – так будет вернее. Филипп, принимая именно этот способ удовлетворения, подтолкнул Рето по направлению к лавке.

Глава 9.

О ТОМ, КАК ДВА ДРУГА СДЕЛАЛИСЬ ВРАГАМИ

Альдегонда, однако, услышав вопли своего хозяина и обнаружив, что дверь заперта, побежала за жандармами.

Но до тех пор, пока она не вернулась, у Филиппа и Шарни было время, чтобы зажечь яркий огонь первыми экземплярами газеты, а затем побросать туда, разрывая один за другим, остальные листки, сгоравшие по мере того, как их касался язык пламени.

Первые винтовочные приклады застучали по плитам вестибюля, когда загорелся последний экземпляр газеты.

К счастью, Филипп и Шарни знали дорогу, которую неосмотрительно показал им Рето.

Когда Таверне и Шарни очутились на улице Вье-Огюстен, Шарни обратился к Филиппу.

– Теперь, когда наша экзекуция совершилась, – заговорил он, – буду ли я столь счастлив, что смогу надеяться на вашу снисходительность?

– Тысяча благодарностей. Я хотел задать вам тот же вопрос.

– Спасибо. Дело в том, что я приехал в Париж по личным делам, которые, вероятно, задержат меня здесь на несколько часов.

– Меня также.

– Разрешите мне распрощаться с вами, я же поздравляю себя с честью и счастьем, которые обрел при встрече с вами.

– Разрешите мне вернуть вам ваш комплимент и присовокупить к нему мои самые сердечные пожелания, чтобы дело, по которому вы приехали, закончилось так, как вы того хотите.

И молодые люди раскланялись учтиво, с улыбкой, но под этой учтивостью нетрудно было разглядеть, что во всех фразах, которыми они обменялись, принимали участие только губы.

Расставшись, оба повернулись друг к другу спиной.

Но оба молодых человека снова встретились, выходя на улицу Нев-Сен-Жиль.

Оба остановились я посмотрели друг на друга, но на сей раз нимало не давали себе груда скрыть свою мысль.

На сей раз обоих посетила одна и та же мысль: потребовать объяснений у графа Калиостро – Господин де Шарни! – заговорил Филипп. – Я уступил вам в одном, а вы могли бы уступить мне в другом. Я предоставил вам удары тростью – предоставьте мне удары шпагой.

– Полагаю, – отвечал Шарни, – что вы оказали мне эту любезность, потому что я пришел первым, а не по какой-либо иной причине.

Филипп сделал шаг вперед.

Шарни остановил его.

– Одно слово! – сказал он. – Я думаю, что мы с вами поймем Друг друга.

Филипп мгновенно остановился. В голосе Шарни зазвучала угроза, и это ему понравилось.

– Что ж, я слушаю, – сказал он.

– Если мы с вами, отправляясь требовать удовлетворения у господина Калиостро, пройдем через Булонский лес, то это займет больше времени, я это прекрасно понимаю, но полагаю, что таким образом наш спор будет окончен.

Молодые люди, которые с первого взгляда почувствовали, что они соперники, и которые при первом же подходящем случае сделались врагами, прибавили шагу, чтобы поскорее добраться до Королевской площади. На углу улицы Па-де-ла-Мюль они увидели карету Шарни.

Шарни, не утруждая себя больше ходьбою, сделал знак своему выездному лакею. Карета подъехала к ним. Шарни пригласил Филиппа занять в ней место, и карета покатила по направлению к Елисейским полям.

У де Шарни были великолепные лошади; меньше, чем через четверть часа, они были в Булонском лесу.

Когда кучер нашел в лесу удобное место, Шарни остановил его.

Мало-помалу Филипп и Шарни все углублялись и углублялись в лес.

– Если вы ничего не имеете против, господин де Шарни, – заговорил Филипп, – то вот, по-моему, прекрасное местечко.

Граф поклонился и обнажил шпагу.

– Полагаю, – сказал он, – что мы с вами не должны касаться истинной причины ссоры, Филипп не ответил.

– Что ж, назову вам истинную причину: вы искали ссоры со мной – ведь начали ссору вы, а искали вы ссору из ревности.

Филипп помолчал.

– Граф! – сказал он. – По правде говоря, я опасаюсь, что вы сошли с ума.

– Вы хотели убить господина Калиостро, чтобы понравиться королеве, не так ли? А чтобы понравиться королеве наверняка, вы хотите убить и меня, но убить насмешкой?

– Ах, это вы напрасно! – нахмурив брови, воскликнул Филипп. – Это слово доказывает мне, что сердце у вас не такое благородное, как я думал!

– Что ж, пронзите это сердце! – отвечал Шарни, распахнувшись в ту самую минуту, когда Филипп выставил ногу вперед и сделал быстрый выпад.

Шпага скользнула вдоль ребер и проложила кровавую бороздку под тонкой полотняной рубашкой.

– Наконец-то я ранен! – весело сказал Шарни. Он зашатался, и Филипп не успел подхватить его. Он поднял его на руки так, как поднял бы ребенка, и донес до кареты; Шарни был в полуобморочном состоянии.

Его уложили в карету; он поблагодарил Филиппа кивком головы. – – Поезжай шагом, кучер, – сказал Филипп.

– А вы? – пролепетал раненый.

– О, за меня не беспокойтесь!

Оглянувшись в последний раз и увидев, что карета вместо того, чтобы, как и он, вернуться в Париж, свернула в сторону Версаля и затерялась среди, деревьев, он произнес три слова, вырвавшихся из глубины его сердца после глубокого размышления:

– Она его пожалеет!

Глава 10.

ДОМ НА УЛИЦЕ НЕВ-СЕН-ЖИЛЬ

У дома лесника Филипп увидел наемную карету и вскочил в нее.

– На улицу Нев-Сен-Жиль, да побыстрее! – приказал он кучеру.

Автомедон38 за двадцать четыре су доставил трепещущего Филиппа на улицу Сен-Жиль, к особняку Калиостро.

Особняк, отличавшийся необыкновенной величественностью, в то же время был необыкновенно прост.

Филипп спрыгнул на землю, бросился на крыльцо и обратился к двум слугам одновременно.

– Его сиятельство граф Калиостро у себя? – спросил он.

– Его сиятельство сейчас уходит, – отвечал один из слуг.

– В таком случае это лишний повод, чтобы я поторопился, – сказал Филипп, – мне необходимо поговорить с ним прежде, чем он уйдет. Доложите: шевалье Филипп де Таверне.

Филипп вошел в дом, и им овладело волнение, которое вызвал у него спокойный голос, повторивший его имя вслед за слугой.

– Извините, – сказал шевалье, поклонившись мужчине высокого роста и недюжинной силы, мужчине, который был не кем иным, как тем самым человеком, которого мы уже видели сначала за столом маршала де Ришелье, затем у чана Месмера, затем в комнате мадмуазель Оливы и, наконец, на балу в Опере.

– Я ждал вас.

Филипп нахмурил брови.

– Как – ждали?

– Ну да, я жду вас уже два часа. Ведь не то час, не то два – не так ли? – прошло с тех пор, когда вы решили прийти сюда, но некое происшествие, от вашей воли не зависевшее, заставило вас отложить осуществление этого намерения?

Филипп сжал кулаки; он почувствовал, что этот человек приобретает какую-то странную власть над ним.

Но тот не обратил никакого внимания на нервные движения взволнованного Филиппа.

– Садитесь же, господин де Таверне, прошу вас, – сказал он.

– Полноте, довольно шарлатанства! Если вы вещун – что ж, тем лучше для вас, ибо вам уже известно, что я хочу сказать, и вы можете заблаговременно укрыться в убежище.

– Укрыться… – с какой-то особенной улыбкой подхватил граф, – но от чего я должен укрываться, скажите, пожалуйста.

– Если вы вещун, значит, это вам ведомо.

– Пусть так! Чтобы доставить вам удовольствие, я избавлю вас от труда излагать мне причину вашего визита: вы пришли искать со мной ссоры.

– Стало быть, вы знаете, из-за чего я ищу ее? – воскликнул Филипп.

– Из-за королевы. А теперь ваш черед. Продолжайте, я вас слушаю.

– Появился некий памфлет…

– Памфлетов много.

– Это верно, но я говорю о том памфлете, что направлен против королевы. Калиостро кивнул головой.

– Не отрицаю.

– К величайшему счастью, эта тысяча экземпляров не попала к вам в руки?

– А почему вы так думаете? – спросил Калиостро.

– Потому, что я встретил рассыльного, который нес кипу газет, потому что я заплатил ему за них, потому что я отправил их к себе домой, а там мой слуга, которого я предупредил заранее, должен был принять их.

– Почему же вы самолично не доводите дел до конца?

– Я не довел дела до конца, потому что в то время, как мой слуга избавлял эту тысячу экземпляров от вашей странной библиомании, я уничтожал остальную часть тиража.

– Таким образом, вы уверены, что тысяча экземпляров, предназначавшаяся мне, находится у вас?

– Уверен.

– Вы ошибаетесь.

– Почему? – спросил Таверне, и сердце у него сжалось. – Каким же образом они могут оказаться не у меня?

– Да потому, что они здесь, – спокойно ответил граф, прислонившись к камину.

Филипп сделал угрожающий жест.

– Вы думали, – продолжал граф, – что вам пришла в голову удачная мысль подкупить рассыльного? Но у меня есть управляющий, и моему управляющему тоже пришла в голову некая мысль. За это я ему и плачу; он догадался, что вы придете к газетчику, что вы встретите рассыльного, что вы этого рассыльного подкупите; он проследовал за ним и пригрозил ему, что заставит его вернуть золото, которое вы ему дали; рассыльный испугался и вместо того, чтобы продолжать путь к вашему особняку, проследовал за моим управляющим сюда. Вы не верите?

– Не верю.

– Загляните в этот шкаф и потрогайте брошюры. С этими словами он открыл дубовый шкаф с восхитительной резьбой и указал бледному шевалье на центральное отделение, где лежала тысяча экземпляров брошюры, все еще пропитанных запахом плесени – запахом влажной бумаги.

– Мне представляется, что вы человек храбрый, – заговорил Филипп, – а потому я требую, чтобы вы дали мне удовлетворение со шпагой в руке.

– А за что я должен дать вам удовлетворение?

– За оскорбление, нанесенное королеве, оскорбление, соучастником которого вы становитесь, храня у себя хотя бы один экземпляр этого листка.

– По правде говоря, вы находитесь в заблуждении, и это меня огорчает, – не меняя позы, отвечал Калиостро. – Я любитель новостей, скандальных слухов, разных однодневных штучек. Я коллекционирую их для того, чтобы потом вспомнить о тысяче вещей, о которых забыл бы, если бы не принял этой предосторожности.

– Порядочный человек не коллекционирует подлостей.

– Извините меня, но я не разделяю вашего мнения об этой брошюре; может быть, это и памфлет, но не подлость.

– Признайтесь, по крайней мере, что это ложь!

– Вы снова заблуждаетесь, ибо ее величество королева была у чана Месмера!

– Это неправда!

– Я отвечаю вам за каждое слово; я ее видел.

– Вы ее видели?

– Так же, как вас.

Филипп посмотрел своему собеседнику в лицо. Его глазам, таким честным, таким благородным, таким красивым хотелось выдержать сверкающий взгляд Калиостро, но в конце концов эта борьба утомила Филиппа, и он отвел глаза.

– Что ж! – вскричал он. – Я ни на чем не настаиваю, кроме того, что вы лжете!

– Во Франции существует пословица, которая гласит:

«Изобличение во лжи заслуживает пощечины», – заметил Калиостро.

– В таком случае, я удивлен, что до сих пор не вижу, чтобы ваша рука замахивалась на меня, коль скоро вы дворянин и коль скоро вам известна французская пословица.

– Прежде чем сделать меня дворянином или научить меня французской пословице. Бог сотворил меня человеком и приказал мне любить моего ближнего.

– Вы хотите сказать, что отказываетесь дать мне удовлетворение со шпагой в руках?

– Я не плачу долгов, которых я не делал.

– Но в таком случае вы дадите мне удовлетворение другим способом?

– Каким образом?

– Я буду обращаться с вами так, как подобает обращаться дворянину с дворянином, но потребую, чтобы вы в моем присутствии сожгли все экземпляры, которые находятся в этом шкафу!

– А я этого не сделаю!

– Вы заставите меня поступить с вами так же, как я поступил с газетчиком!

– Ага! Удары трости! – сказал Калиостро, смеясь и сохраняя неподвижность статуи.

– Ни больше, ни меньше… О нет, вам не удастся кликнуть ваших людей!

Не помня себя от бешенства, Филипп бросился на Калиостро – тот протянул руки, словно это были два стальных крюка, схватил Филиппа за горло и за пояс и швырнул совершенно оглушенного шевалье на груду толстых подушек, составлявших принадлежность софы, стоявшей в углу гостиной.

Филипп вскочил, бледный и яростный, но противодействие холодного разума неожиданно вернуло ему душевные силы.

Он выпрямился, привел в порядок свой костюм и манжеты и заговорил зловещим голосом.

– Вы и впрямь сильны, как четверо мужчин, – произнес шевалье, – но ваша логика слабее ваших рук. Поступив со мной так, как поступили только что, вы забыли, что я, побежденный, униженный, ставший вашим врагом навсегда, получил право сказать вам: «Шпагу в руку, граф, или я убью вас!»

Калиостро даже не шевельнулся.

– Шпагу в руку! Говорю вам это в последний раз, иначе вы погибли! – воскликнул Филипп, подскочив к графу.

Граф, которому на сей раз угрожало острие шпаги, находившееся едва ли не в трех дюймах от его груди, вынул из кармана маленький флакончик, откупорил его и выплеснул содержимое в лицо Филиппу.

Как только жидкость коснулась шевалье, он зашатался, выпустил шпагу из рук, перевернулся и, упав на колени, как если бы его ноги утратили силу держать тело, на несколько секунд потерял способность управлять своими чувствами.

Калиостро взял маленький золотой флакончик, который держал стоявший на камине бронзовый Эскулап.

– Вдохните, шевалье, – сказал он с исполненной благородства мягкостью в голосе.

Филипп подчинился ему; игры, одурманивавшие его мозг, рассеялись, и ему показалось, что сольце осветило все его мысли.

– Уф? Я ожил! – произнес он.

– Но почему вы так разбушевались?

– Я защищал королеву! – воскликнул Филипп. – Другими словами – женщину невиновную и достойную уважения; достойную уважения даже в том случае, если бы она перестала быть таковой, ибо защищать слабых – это божеский закон.

– Слабых? Это королеву вы называете слабым существом? Ту, перед которой двадцать восемь миллионов живых, мыслящих существ преклоняют колени и склоняют головы? Полноте!

– На нее клевещут!

– Что ж, я имею право придерживаться противоположного мнения.

– Пусть так, но я, я! – вскричал Филипп, в лихорадочном возбуждении подбегая к Калиостро. – Я всего-навсего слабый человек, я не могу сравниться с вами, и против вас я употреблю оружие слабых: я атакую вас влажными от слез глазами, дрожащим голосом, умоляюще сложенными руками; я буду просить вас об атом ради меня, ради меня, слышите? – ради меня, а я сам не знаю, почему, не могу привыкнуть к тому, чтобы видеть в вас врага; я вас растрогаю, я сумею вас убедить и добьюсь, наконец, что вы не заставите меня вечно терзаться угрызениями совести от того, что я видел гибель несчастной королевы и не смог предотвратить ее! Я добьюсь наконец, что вы уничтожите этот памфлет, который заставит плакать женщину; я добьюсь этого от вас или, на свое счастье, вот этой самой шпагой, которая бессильна против вас, я проколю свое сердце у ваших ног!

– Ax! – прошептал Калиостро, глядя на Филиппа глазами, полными красноречивой скорби. – Отчего они не такие, как вы? Я был бы с ними, и они не погибли бы!

– Умоляю вас, откликнитесь на мою просьбу! – заклинал Филипп.

– Сосчитайте, – помолчав, сказал Калиостро, – сосчитайте, вся ли тысяча экземпляров здесь, и собственноручно сожгите.

Филипп почувствовал, что сердце его поднимается к горлу; он подбежал к шкафу, вытащил оттуда брошюры, швырнул их в огонь и горячо пожал руку Калиостро.

– Прощайте, прощайте, – сказал он, – сто раз спасибо вам за то, что вы для меня сделали!

Он удалился.

Глава 11.

ГЛАВА СЕМЬИ ДЕ ТАВЕРНЕ

В то время, как эта сцена происходила на улице Нее-Сен-Жиль, де Таверне-отец прогуливался в саду, сопровождаемый двумя лакеями, которые катили кресло.

В Версале были, – а возможно, и сейчас еще есть, – такие старые особняки с французскими садами, которые, благодаря рабскому подражанию вкусам и мыслям их хозяина, напоминали в миниатюре Версаль Ленотра и Мансара.

Он наслаждался отдыхом и жмурился на солнцепеке, когда из дома прибежал швейцар с криком:

– Господин шевалье!

– Мой сын! – с горделивой радостью произнес старик.

Он повернулся и увидел Филиппа, следовавшего за швейцаром.

– Дорогой шевалье! – сказал он и жестом отпустил слугу.

– Иди сюда, Филипп, иди сюда, – продолжал барон, – ты явился вовремя: голова у меня полна отличных мыслей. Э, какую гримасу ты сделал! Ты сердишься?

– Я? Нет.

– Ты уже знаешь, чем кончилась эта история?

– Какая история?

– На балу в Опере!

Филипп покраснел; лукавый старик заметил это.

– И ты, некогда столь застенчивый, столь сдержанный, столь деликатный, сейчас ее компрометируешь!

Филипп выпрямился.

– О ком вы изволите говорить, отец?

– Ах, так ты полагаешь, что мне неизвестна твоя шалость, то есть ваша общая шалость на балу в Опере?

– Уверяю вас…

– Черт побери! Было на тебе голубое домино? Да или нет?

Таверне хотел было крикнуть, что никакого голубого домино у него не было, что это ошибка, что и на балу-то он не был и что он понятия не имеет, о каком бале пожелал заговорить с ним отец, но иным сердцам претит отпираться в каких-либо щекотливых обстоятельствах: они энергично отпираются, когда знают, что имеют дело с людьми, которые их любят, и что, отпираясь, они оказывают услугу своему другу, который в чем-либо их обвиняет.

«Зачем же я стану давать объяснения отцу? – подумал Филипп. – К тому же я хочу узнать все».

Он опустил голову, как виноватый, признающий свою вину.

– Теперь ты сам видишь, что тебя узнали, – продолжал торжествующий старик. – А я был в этом уверен. И в самом деле: де Ришелье, который тебя очень любит и который был на этом балу, несмотря на свои восемьдесят четыре года, который ломал себе голову, что это за голубое домино, которое взяла под руку королева, не решился заподозрить никого, кроме тебя, а ведь маршал повидал виды и тебе известно, что он знает толк в делах такого рода.

– Я представляю себе, что можно было заподозрить меня, – холодно произнес Филипп, – но что могли заподозрить королеву – это более чем странно.

– Невелик труд был узнать ее, коль скоро она сняла маску! А знаешь, ведь это превосходит всякое воображение! Этакая дерзость! Должно быть, эта женщина с ума сходит по тебе!

Филипп покраснел. Он был не в состоянии зайти дальше, поддерживая этот разговор.

– А если это не дерзость, – продолжал Таверне, – значит, это не что иное, как досадный случай. Будь осторожен, шевалье: на свете существуют завистники, а завистников следует опасаться. Фаворит королевы – завидная должность, если эта королева – настоящий король.

Филипп отвернулся, чтобы скрыть глубокое отвращение, кровоточащее презрение, придававшее такое выражение его лицу, что старик был бы удивлен, а быть может, и испуган.

– Ты можешь стать герцогом, пэром и генерал-лейтенантом. Через два года я еще буду жив, и ты предоставишь мне…

– Довольно! Довольно! – прорычал Филипп.

– Твоя линия поведения великолепна! Ты не выказываешь ревности. Ты будто бы оставляешь поле свободным для всех желающих и отстаиваешь его для себя в действительности. Это прекрасно, но тут нужна осторожность!

– Я вас не понимаю, – сказал все более и более уязвляемый Филипп.

– Уж не скажешь ли ты, что ты не готовишь себе преемника? – продолжал старик.

– Преемника? – побледнев, вскричал Филипп.

– Да, будущего преемника. Человека, который, когда он воцарится, сможет отправить тебя в изгнание, так же как и ты можешь отправить в изгнание де Куаньи, де Водрейля и прочих.

Филипп в бешенстве схватил его за рукав и остановил.

– Ваш де Шарни в настоящее время до такой степени мой фаворит, мой любимчик, моя птичка, которую я так заботливо выхаживал, что на самом деле я только что вонзил ему в бок вот эту шпагу на целый фут!

Филипп показал отцу свою шпагу.

– Господи Боже!

– Таков мой способ холить, нежить и беречь моих преемников, – прибавил Филипп, – теперь он вам известен, применяйте же вашу теорию к моей практике! И он сделал отчаянное движение, чтобы убежать. Старик поднял глаза к небу, пробормотал несколько бессвязных слов и, покинув сына, побежал к себе в прихожую.

– Скорей, скорей! – крикнул он. – Кто-нибудь – на коня! Пусть он узнает у де Шарни, кто его ранил, пусть спросит, как он себя чувствует, да пусть не забудет сказать ему, что явился от меня!

Глава 12.

ЧЕТВЕРОСТИШИЕ ГРАФА ПРОВАНСКОГО

В то время, как все эти события происходили в Париже и в Версале, король, спокойный, по своему обыкновению, с тех пор, как узнал, что его флот победил, а зима побеждена, расхаживал по своему кабинету среди карт полушарий, чертежей и приборов и думал о том, чтобы провести новые борозды на морях для кораблей Лаперуза.

Легкий стук в дверь нарушил его мечты, подогретые отличным полдником, который он только что кончил.

В то же мгновение послышался чей-то голос.

– – Можно к вам, брат? – произнес этот голос.

– Граф Прованский! Вот уж не вовремя) – пробурчал король, отодвигая книгу по астрономии, открытую на самых больших изображениях.

– Войдите, – сказал он.

Толстая, низенькая фигура с красным лицом и живыми главами вошла в кабинет, держась чересчур почтительно для брата и чересчур непринужденно для подданного.

– Я помешал вам?

– – Нет. Но вы хотите сказать что-то интересное?

– Довести до вашего сведения слух, такой странный, такой невероятный…

– Раз так, значит, слух о королеве!

– Так вот, – произнес граф Прованский, которого слегка расхолодил этот недружелюбный прием, – говорят, что королева на днях не ночевала дома. Xa-xa-xа! Он попытался засмеяться.

– Если это так, ваше величество. – а вам известно, что кто не ошибается, тот не человек, – вы, конечно, согласитесь, что кое в чем я не ошибся?

Граф Прованский вытащил из кармана экземпляр «Истории Аттенаутны» – рокового доказательства, что и палка Шарни, и шпага Филиппа, и горящие угли Калиостро не воспрепятствовали ей ходить по городу.

Король бросил на нее быстрый взгляд – взгляд человека, привыкшего читать интересные страницы в книге или в газете.

– Какая подлость! – произнес он. – Какая подлость!

– Вы видите, государь: здесь утверждается, что сестра моя была у чана Месмера.

– Да, она там была!

– Она? – воскликнул граф Прованский.

– С моего разрешения.

– Государь!

– И я делаю вывод о ее неблагоразумии отнюдь не на основании того, что она была у Месмера, ибо я сам разрешил ей поехать на Вандомскую площадь.

– Да, но вы, ваше величество, не разрешили королеве подойти к чану, чтобы произвести опыт самолично…

Король топнул ногой. Граф произнес эти слова как раз в то мгновение, когда Людовик XVI пробегал глазами отрывок, наиболее оскорбительный для Марии-Антуанетты – лицемерно произнес граф историю с ее мнимым припадком, ее судорогами, сладострастными движениями и беспорядком в ее одежде – словом, обо всем, чем привлекло всеобщее внимание у Месмера Происшествие с мадмуазель Оливой.

– Не может быть! Не может быть! – произнес побледневший король. – Что ж, полиция обязана знать, что ей делать!

Он позвонил.

– Господина де Крона! – приказал он. – Пусть сходят за господином де Кроном!

– Разрешите, брат мой… – Прованский Он сделал вид, что уходит.

– Останьтесь! – сказал Людовик XVI. – Если королева виновна – что ж! Вы член семьи, и вы имеете право узнать об этом; если она невиновна, вы тоже обязаны узнать об этом, ибо вы ее заподозрили.

Вошел де Крон.

Этот представитель власти, увидев у короля графа Прованского, начал с того, что засвидетельствовал свое глубочайшее почтение двум самым высоким особам в королевстве.

– Прежде всего, – начал Людовик XVI, – объясните нам, каким образом был напечатан в