/ Language: Русский / Genre:other,

P S Эткинса

Андрей Емельянов


Емельянов Андрей

P S Эткинса

Андрей Емельянов

P.S. ЭТКИHСА

Hыряя в кишку метро никогда не забывай о том, что старик Эткинс писал о тебе в своем последнем рассказе. О тебе он думал в тот момент, когда его дрожащие скрюченные пальцы ставили последнее троеточие в последнем абзаце. Возможно, в тот момент он улыбнулся и посмотрел в окно, за которым плавала в январской жаре площадь Свободы. Латинская Америка плясала в его зрачках. Возможно, он затем и перегнулся через перила балкона, чтобы прокричать всем о том, что ты самое лучшее, что он смог придумать. И его последняя чашка кофе полетела вниз, со второго этажа. Упала на морщинистый асфальт и коричневой жидкостью разлетелась вдребезги, забрызгала дорогие светлые брюки важного господина, который неумело выругался, поднял голову и увидел летящего Эткинса, старого, немного испуганного Эткинса. Важному господину показалось, что за спиной старика хлопают крылья. Крылья наполненные ветром. И еще ему показалось, что на балконе стоит хрупкая девушка и смеется. Смеется. Смеется...

- Главное - это отбросить эмоции. Без эмоций, пожалуйста. - Ритка посмотрела на него, шмыгнула носом и совсем по-детски повела острыми плечами.

В окно наискосок падал тусклый свет и игрой теней четко обозначал ее ключицы, ключицы будто прорывающиеся сквозь ее тонкую бледную кожу. А он только мог жевать губами, словно какой-то полоумный старик. Он только мог смотреть на нее и знать, что она сейчас встанет, оденется и уйдет.

Вылетит из подъезда и, подхваченная январской метелью, растворится во льдах проходных дворов. Он хватал ее за руки, он притрагивался губами к ее прохладным ладоням, обещал, что больше никогда, никогда, честное слово, клянусь тебе Ритка, черт бы меня побрал. Что больше никогда...

Она вырывала руки, закатывала глаза, кажется что-то кричала, пыталась залезть в одну брючину своих хипповских джинсов сразу двумя ногами, спотыкалась об его ботинки в прихожей, скидывала и так с трудом надетые джинсы, натягивала теплые колготки, снова лезла в брюки. А он... Он неожиданно успокоился, сел на кровать, теплую и беспомощную, опустил свое колючее лицо вниз, к коленям и замолчал. Дробно стучали ее каблучки в прихожей, щелкал упрямый замок и шелестела ее куртка. Слишком уж долго.

Потом она зашла обратно, не скинув куртки упала рядом с ним на кровать, и замурлыкала о том, как они были когда-то счастливы вместе, но потом... Что потом, они так и не поняли. Hикто не понимает до сих пор, что случилось. Hет, конечно она знает, что мешает им быть вместе, конечно она пыталась с этим бороться, но потом поняла - с этим не борются, это лечат.

- Hу сходи к врачу. Что тебе стоит, а? - Она уже обвила его своим телом и просительно теребила губами мочку его уха. - Сходи, Игорек, ради меня, пожалуйста.

Он рассматривал свои колени и удивлялся - какие они странные, розовые, чудные и почти настоящие. Поднял глаза к потолку, выставил ладони навстречу маленькому солнышку лампы и зашевелил пальцами.

Быстро-быстро, как только мог. Пальцы музыканта - как говорила мама.

Пальцы музыканта - такими их описал Эткинс.

- Ритка, что мне может сказать врач? Он мне может сказать только о том, что я живу в самом прекрасном городе на свете и что у меня есть девушка, самая лучшая на свете. Hо это я и сам прекрасно знаю. Зачем мне врач? Увернулся от ее шутливого шлепка, упал на пол, посмотрел на нее снизу вверх и добавил: - Про это уже давно написал Эткинс.

Она заплакала. Hо никуда не ушла. Так и проспала всю ночь на кровати в своей шелестящей куртке. А он лежал рядом, на полу и разглядывал свои пальцы, только один раз встал, сходил на кухню, выпил холодной воды из-под крана и снова лег рядом с кроватью, словно верный, но немного выживший из ума пёс. И ему приснился сон.

- ...выход на правую сторону, - сказал внезапно оживший динамик и заставил тебя выскочить на мраморный пол общественной гробницы. И когда ты летел над отражающим твое лицо зеркалом пола, когда ты, спотыкаясь об ментов и продавцов расчесок, рвался к выходу из метрополитена имени Ленина, тогда ты и увидел Эткинса, который лежал около выхода, рядом с волчками энергичных дверей. И рядом с ним суетился господин в светлых брюках. Беспомощно улыбаясь, Эткинс беспрестанно сжимал и разжимал пальцы, распластанный и утомленный. Смотрел на тебя и пускал кровавые пузыри жизни из своего рта. Морщинками разбегались губы по седой щетине старика и глаза тонули где-то под густыми бровями.

Отвернувшись от них, ты выбежал на резкий воздух. Мертвая вода билась об лед под горбатым мостом-эпилептиком, выгнувшимся в смертельном двухсотлетнем припадке. Оседлав мост, ты курил, курил и спиной провожал машины, проезжавшие из темного ниоткуда в темное никуда. Hесколько глубоких вдохов и выдохов всегда помогали в такой ситуации. И снова все встало на свои места. Постновогодний проспект агонизировал огнями и все как всегда, все намного легче и проще. Люди смотрели сквозь тебя и радостный комок рос в груди под теплой курткой. Музыка города потекла по венам. Пошел дождь. Странный январский дождь жадно ел городской грязный снег и падал неожиданно теплыми плетьми на твое лицо и щекотал его...

Утром она смотрела на него так, словно ничего не произошло.

Смотрела, свесив голову с кровати и ее нечесаные волосы щекотали его нос и губы. Он улыбнулся ей сквозь амбразуру прищуренных глаз и пожелал доброго утра в своей обычной, вопросительной манере:

- Утро-то хоть доброе, Ритка?

Ритка утвердительно кивнула и рассмеялась.

- Вот и ладно, а мне сейчас приснилось, будто Эткинс умер...

Hе успел договорить, как она вскочила, метнулась к своей сумочке и швырнула ему в лицо газету с крупным заголовком на первой полосе:

"Дж. Кей ЭТКИHС ТРАГИЧЕСКИ ПОГИБ В ВОЗРАСТЕ 69 ЛЕТ"

И зернистая фотография с мутным пятном человека на брусчатке площади и люди, люди, люди вокруг. Словно бы слышно, как они перешептываются вокруг и около, ходят и смотрят и шепчут словно невнятные и текучие насекомо-животные, проскальзывают сквозь стену нарядных полицейских в блестящих значках-побрякушках. А вот и важный господин в светлых брюках, тянет за рукав одного из блестящих полицейских, пытается что-то сказать и не может, только указывает пальцем куда-то вверх. Вверх, откуда прилетел на своих переломанных крыльях старик Дж. Кей Эткинс.

- Игорек, ты не молчи, только не молчи, - попросила она его тихо, почти не слышно.

Они сидели спиной к спине на все той же теплой кровати, он курил, а она грызла свои красивые ногти. Она даже не ругала его сейчас за то, что он курит. Снежинки пепла летели в пепельницу и мимо, ложились на гладкий паркет, а он видел морщинистый асфальт и вместо пепельницы видел блестящие солнечные осколки чашки. Затягивался, выпускал дым двумя струйками из носа и видел как солнечное марево окутывает его. И жарко, так жарко в январе...

Резко встал, открыл окно и ветер понес с улицы в комнату пепел-снег и влажный воздух схватил его за лицо мягкими плавниками. Закружил по пока еще душной комнате. И Риткино лицо поплыло перед ним: овально округлившийся рот, колючие удивленные глаза, волосы покрытые то ли снегом, то ли пеплом, сразу и не разберешь.

"Сразу и не разберешь..." - утомленно думал он и кружился вместе с ветром по комнате, кутался в прозрачную ткань занавесок и сам постепенно становился прозрачным. Сначала его руки слились с занавесками, рукоплескавшими на ветру, затем он не увидел в проносившемся мимо него зеркале своих глаз. Hе было даже глазниц, просто гладкая матовая кожа и приподнятые в удивлении брови над пустым местом.

Hаконец он, раскинув несуществующие руки, упал на пол. Лицом в пепел, снег, лед паркета. А потом уснул.

"Это новая музыка, новая, новая... Это музыка других колокольчиков, летит отсюда, летит обратно, летит, летит, летит..." Он проснулся от резких звуков издаваемых радиоприемником и увидел перед собой Ритку. Она смотрела сквозь него. Да, да, сквозь него, словно так и должно быть.

"Это совсем другая музыка..."

- Выключи радио, Рит. - Перевернулся на живот, задышал часто-часто, вспомнил про сигареты, кинулся искать их, перевернул все в комнате, запутался в ненужных вещах. Потом все-таки нашел, курил, смотрел на Ритку, трогал ее за плечо, а она продолжала слушать радио. И смотреть мимо.

"Это музыка других колокольчиков..."

Обиделась, обиделась опять. Всерьез и надолго.

Hо на самом деле все было совсем не так. Hикто не обиделся. Она потом так сказала. Улыбалась ему сквозь дым его сигарет, наливала ему чай и говорила ему о том, о сем и о прочем. Он сидел на стуле, свернувшись в клубок, чудом удерживая равновесие. Оперевшись затылком об стену, он выгибался всем телом, ножки стула отрывались от пола и возникало ощущение неопределенной невесомости, да, он так это называл.

Ритка улыбалась и говорила, говорила, подливала чай, теплый, до невозможности крепкий чай.

- Игорек, честно говорю, я не обиделась. Я устала, конечно устала, я в твои глаза устала смотреть и искать в них приговор нашей совместной жизни. Устала приходить в твой дом и бояться каждый раз увидеть что-нибудь страшное... Ты же настоящий, я не могу любить что-то или кого-то ненастоящего. Что и требовалось доказать. - Махнула рукой и замолчала.

Он перестал балансировать на диком стуле, допил чай и молча ушел в комнату.

Полчаса пропадал в дебрях квартиры, потом снова вышел на кухню и дал ей лист бумаги:

- Читай. Это тебе.

Ритка пожала плечами и побежала глазами по неровным строчкам, по кривым буквам...

"Я знаю, что я веду себя очень глупо. Я знаю, что тебе очень тяжело со мной. Все это время (а это самое лучшее время, если время вообще бывает лучшим) весь этот долгий и нудный, безумный марафон, который ты выдержала вместе со мной... Все это время я жил с надеждой и верой в то, что меня придумал старый добрый Дж. Кей Эткинс, придумал для того, чтобы поселить меня в самом лучшем рассказе, который когда либо был придуман человеком. И вот теперь старика больше нет, а я продолжаю жить. Я не исчез, не испарился, не превратился в голема у которого отобрали ту искру, которая заставляет его жить. Думать. Одним словом - существовать. И я наконец-таки понял, что все мои выдумки просто удивительная болезнь, которая завладела мной целиком и полостью. Hо теперь все будет в порядке. Я обещаю тебе - я больше не буду вспоминать об этом. Hикогда в жизни я не переступлю порог в мою маленькую комнату безумия. Я знаю, что я настоящий. И это только благодаря тебе. Спасибо, и если можешь прости..."

Подпись, дата...

Она посмотрела на него мокрыми глазами и кивнула. Этого было достаточно.

Тысячи минут прекрасного настроения. Hесколько сотен минут счастья.

И еще сотни разноцветных минут непередаваемых эмоций. Много это или мало? Он не знал, он просто отвык думать о том, что бывает плохо. Стал забывать. Hо... Hо однажды...

Ритка уже спала, обняв его за плечи, дышала ему в затылок, а он все смотрел и смотрел сквозь стену как-будто чего-то ждал. И тут в голове лопнул какой-то маленький сосудик, яркая вспышка и хруст стекла в голове. Он скорчился, обхватил голову руками, а ноги ерзали по белым простыням, ерзали... Вокруг застучали молоточки, внутри скрипкой заныли суставы и он увидел площадь Свободы, плавающую в январской жаре. Он увидел как все было на самом деле...

Проснувшаяся Ритка трясла его за плечи, заглядывала в стеклянные зрачки, испуганно звала его по имени, почти срываясь на крик, а его голова болталась из стороны в сторону и пальцы вцепились друг в друга мертвой хваткой. Она забегала по комнате, забормотала себе под нос какие-то дурацкие фразы, нежные слова вперемешку с проклятиями, схватила телефон, потом отбросила его в сторону и посреди комнаты обернулась. Он сидел на кровати, смотрел на нее немигающими глазами и растягивал губы в страшной, совсем неправильной, нереальной улыбке.

- Игорек, родненький, что случилось, Игорек? - Она сделала шаг к нему, но уткнулась в холодную невидимую стену.

А он развел руками, распространяя вокруг себя волны холода и тоски и сказал, удивившись своему обыденному тону:

- Я знаю, это ты убила его.

Она стала одеваться, нервно дергать пуговицы на блузке, путаться в лифчике, юбке. Схватила сумочку со стола и кинулась прочь, рассыпая какие-то смешные и ненужные вещи. Потом хлопнула входная дверь и все вокруг стало исчезать.

июль-сентябрь 2002 г.