/ / Language: Русский / Genre:antique_myths

Мифы и легенды народов мира. Том 9. Народы России

Автор Неизвестен Эпосы Мифы Легенды И Сказания

Мифы и легенды народов мира — величайшее культурное наследие человечества, интерес к которому не угасает на протяжении многих столетий. И не только потому, что они сами по себе — шедевры человеческого гения, собранные и обобщенные многими поколениями великих поэтов, писателей, мыслителей. Знание этих легенд и мифов дает ключ к пониманию поэзии Гёте и Пушкина, драматургии Шекспира и Шиллера, живописи Рубенса и Тициана, Брюллова и Боттичелли. Настоящее издание — это попытка дать возможность читателю в наиболее полном, изложении ознакомиться с историей и культурой многочисленных племен и народов, населявших в древности все континенты нашей планеты.

В данном томе представлены мифы, легенды и предания многочисленных народов, издревле населяющих территорию России.


Мифы и легенды народов мира

НАРОДЫ РОССИИ[1]

Мифы и легенды народов мира

М68 Народы России: Сборник. — М.: Литература; Мир книги, 2004. — 480 с.

ISBN 5–8405–0646–Х

ББК 63.3(0)3

181Ш 5–8405–0646–Х

© ООО «РИЦ Литература» состав, оформление серии, 2004

© ООО «Мир книги», 2004

СЕВЕР

СААМСКИЙ ФОЛЬКЛОР[2]

КАК СТАРИК СААМИ ВРАГОВ ПЕРЕХИТРИЛ[3]

Жили древние саами близ берега моря. На берегу реки Вороньей было саамское село. Узнали саами в селе, что скоро придут к ним немирные шведы. В селе у саами был один старик по прозвищу «Старшая голова». Вот этот старик и говорит:

— Теперь нам нужно всем бежать в другое место, а то шведы–захватчики узнают, что мы здесь живем, придут и причинят много горя. Нам нужно собрать сто кереж (повозок) и сто быков. Я же останусь здесь, в селе, ждать непрошеных гостей и, когда они придут, сделаю так, что один их всех перехитрю.

Собрали саами сто кереж и сто быков, оставили все старику, а сами переехали подальше, в другое село. Старик же остался один в этом селе и стал немирных шведов ждать.

Прошло некоторое время, и увидел старик множество оленей. Это шла шведская сила. Вот пришли захватчики и спрашивают старика:

— Почему один живешь?

А он и отвечает:

— Подождите, я пойду сейчас за своим народом.

Их главный начальник говорит:

— Отведи нас на то место, где новое село.

Старик отвечает:

— Я отведу вас, только ложитесь все в кережи. У меня есть сто кереж, а много ли у тебя людей?

А строгий начальник говорит:

— У меня есть сто человек.

Старик пригнал оленей и запряг в каждую кережку по одному быку. Затем всем воинам велел лечь в кережки и стал привязывать их покрепче веревками.

Шведский предводитель спрашивает:

— Почему ты всю мою силу привязываешь в кережки?

А старик и говорит:

— Привязываю для того, чтобы не увидели саами заранее, кого я везу, а то народ увидит сидящих в кережках людей, испугается и разбежится. А то и убить вас всех могут. Пусть думают, что я груз везу.

Начальник говорит:

— Ну ладно, привязывай да веди.

Поехали. Едут. День прошел, настал вечер, старик и говорит:

— Ну, теперь скоро подъедем, в селе будем ночью, чтобы не увидели, как мы войдем.

Вот едут привязанные одним ремнем друг за другом сто кережек. А начальника старик привязал к передней кережке.

Едут они, едут по горе прямо к морю, мимо реки Вороньей.

Остановились, слышат — море шумит, а начальник вражеский и спрашивает:

— Что за шум?

Старик отвечает:

— Это соль и вода в море воюют!

Начальник не понял, что значат слова старика. А старик заспешил и быстрее погнал караван оленьих упряжек вперед.

Ехал–ехал, прямо к обрыву высокой горы подъехал, остановился, нож из–за пояса быстро вынул, свою кережку с быком от общего ремня одним махом отрезал, а быка с кережкой начальника сильно стегнул. Бык прыгнул с обрыва и уволок за собою весь караван. Не успели враги опомниться, как очутились в студеном море, да и превратились там в подводные скалы. А старик с быком и кережкой вернулся к своим односельчанам. Саами села Вороньего и поныне называют то место «Сотней скал».

О РЕКЕ УЛИТЕ[4]

На безымянной речке, впадавшей в Тулому, жил некогда со своею семьею в старой веже[5] саам рыбак.

Жили они хорошо, пока не вздумалось рыбаку поставить новую, просторную вежу на красивом высоком берегу речки.

Когда вежа была поставлена, жена рыбака стала щепу и стружки сбрасывать в воду. Увидел это рыбак и говорит:

— Не бросай стружки в воду!

А сам уехал в лес за дровами.

Жена не послушала мужа, сбросила весь мусор в воду и очистила холм.

Стружки уплыли вниз.

В те времена бродила по реке Туломе шайка грабителей–шведов. Было их сто человек. Заметили они свежие стружки, плывшие по воде, пошли вверх по течению, увидели дым из новой большой вежи и пришли на высокий берег. Поселились в веже.

Старший из шайки стал жить с женой рыбака, а к дочери сватались остальные.

Когда возвратился из леса хозяин, грабители схватили его и привязали к дереву на ночь — грозили убить его, если не расскажет он, где живут саамы.

Не хотелось умирать сааму. Увидел он дочь, которая шла за водой, и попросил ее развязать веревки. Дочь ответила отцу, что лучше жить ей с матерью и с пришельцами, чем с отцом.

А когда выбежал на улицу маленький сын, отец обратился к нему за помощью, и тот согласился. Вечером мальчик остался играть на улице и, когда все уснули, подошел к отцу, развязал веревки и освободил его.

Очутившись на свободе, хозяин взял воткнутый в землю меч, которым шведы–грабители хотели отрубить ему голову, вошел в вежу и расправился с ними.

Жену и дочь свою освободил саам.

С тех пор этот приток Туломы и называют Улитой, по имени жены саама.

РЕХП И ЛОКРИ[6]

Это было тогда, когда шведы разоряли саамскую землю. Подходили шведы к Потозеру.

В тех местах было маленькое селение.

В этом селении жили две неразлучные подруги, одну звали Рехп (Куропатка), другую — Локри (Лукерья).

Одновременно увидели они во сне, что идут шведы, проснулись и сказали про это мужчинам.

Народ, предупрежденный подругами, ушел из селения, а Рехп и Локри остались.

Пришли шведы в окровавленной одежде; по пути они грабили и убивали всех, кто попадался им.

Заставили шведы женщин стирать их одежды и белье, а сами остались голыми сидеть в веже.

Женщины стали кипятить белье в котле, прокипятили и унесли узлы на озеро. Там спустили белье под лед, а сами ушли в горы.

Так подруги наказали грабителей–шведов.

Стояли морозы. Шведы не могли выйти из вежи голыми. У них вышла вся еда, они не могли поддерживать огонь, и все замерзли.

Та варака[7], на которой спасались Рехп и Локри, называется с тех пор Локри–Пайта'варь (Лукерьина пахта), а место, где было селение, — Рехп–Чальм (Куропаткин пролив).

БОГАТЫРЬ ЛЯЙНЕ[8]

Лежит в широкой тундре Ловозеро.

Самое большое, самое красивое, самое рыбное, самое глубокое озеро в тундре. Главное озеро саамов. Самое главное.

С тех пор как солнце взошло над землей, на Ловозере поселились вежники. Кто на берегах стал жить. Кто на островах вежу построил. Кому где понравилось.

Жили, рыбу ловили, детей растили, оленей пасли. Особого добра не наживали: больно уж глухие места.

И стоял на Ловозере остров Салма. А знаменит был тот остров тем, что поселился на нем саамский богатырь— Ляйне.

Кто Ляйне не знал? Все знали, и свои и чужие.

Сила у Ляйне была медвежья, хитрость лисья, бегал он быстрее оленя, а прыгал лучше белки.

Жил Ляйне на острове с женой, прекрасной Воавр, и с сыном, маленьким Пяйвием.

Пяйвий — по–саамски значит «солнышко». Его так назвали в честь того юноши, который первым поверил в солнце и принес его вежникам.

Жил еще на острове родной брат богатыря Ляйне — Арипий, с женой и сыновьями. И другие люди жили, много.

Собрались однажды братья, Ляйне и Арипий, на рыбалку. И маленький Пяйвий–солнышко просится:

— Возьмите меня с собой.

А Ляйне говорит сыну:

— Мал ты еще для настоящей рыбалки. Подрасти, тогда и возьмем. А пока останься дома, матери помоги, будь за мужчину в доме.

Сказал — и уехали они с Арипием.

Ничего не поделаешь, слово отца — закон. Остался Пяйвий.

Уехали старшие, а на прощанье сказали, что проведают старых своих родителей на другом берегу Ловозера.

Только братья за порог — злая чудь подступила к острову.

А было так: вышла Воавр, жена Ляйне, посмотреть, что за шум на берегу, не братья ли вернулись с озера. Видит — злая чудь бежит, копьями колет, мечами рубит. И впереди самый страшный чудин — Чудэ–Чуэрвь. Закричала Воавр страшным голосом, испугалась. Видит она — не убежать ей никуда, не спрятаться. Схватили ее враги, связали прекрасную Воавр.

А жена Арипия в это время белье полоскала на берегу. Услыхала она крик, обернулась, увидела страшную чудь и Чудэ–Чуэрвя — и бросилась недолго думая в озеро. Бросилась и поплыла. Долго плыла, сколько сил хватило. Доплыла до Тавь–острова, что стоит от берега вдали, на глубокой воде. Тем и спаслась.

А Воавр, жена Ляйне, попала в плен.

А Пяйвий в кустах успел спрятаться. Все он видел, все он слышал, все запомнил: и как злая чудь вежников перебила, и как Воавр в плен взяли, и в какую сторону увели.

Долго ли, коротко — Ляйне с Арипием рыбы наловили, лодки загрузили, поехали старых своих родителей проведать. Обрадовались старик со старухой: сыновья приехали! Стол накрыли: свежее оленье мясо поставили, свежую рыбу сварили. Так рады, так рады…

Сидят старики с сыновьями за столом, не насмотрятся друг на друга, не нарадуются. Вдруг слышат — крик на берегу. Выбежали, а навстречу им жена Арипия идет, шатается, плачет.

Потом рассказала: напала на остров Салма злая чудь. Кто был на острове, тот погиб. Кто не был на острове — тем и спасся. А она, жена Арипия, белье на берегу полоскала, страшную чудь увидала — в воду бросилась и плыла, сколько могла. До острова доплыла, отлежалась, отдышалась — снова в воду бросилась, до другого берега доплыла. Едва не утонула, но весть принесла.

— Что ж, — говорят братья, — раз такое дело, рассиживать некогда. — Попрощались со стариками, бросились в свои лодки. Гребут веслами что есть сил, на Салму торопятся, скорей, скорей, скорей…

Однако не успели. Ушла злая чудь и увела с собой Воавр, жену Ляйне. Ходят братья по своему острову, горюют: всюду люди лежат, побитые злой чудью, вежи сломаны, ветер плачет…

Ой, беда!

Вышел к отцу Пяйвий. Обрадовался Ляйне: сын живой. Спрашивает:

— Куда увела чудь мою жену, а твою мать, прекрасную Воавр?

— Туда, — показал рукой Пяйвий.

— Ладно, — сказал богатырь Ляйне. — Кто долго плачет, тот силу теряет. Не будем слезы лить, пойдем злую чудь догонять. Скоро зима, чудь далеко не уйдет, зима ее остановит. Пойду следом я, найду Чудэ–Чуэрвя и убью его. И жену свою Воавр освобожу.

— Ладно, — сказал Арипий. — Иди, брат. Если выследишь чудь до снега, дай мне знать, я тебе на помощь приду. А не выследишь до снега — подожди до весны. Весной я тебя разыщу и вместе врага осилим. Одному тебе с чудью не справиться, а по белому снегу чудь тебя самого выследит и убьет. Будь осторожен, брат мой Ляйне, не давай сердцу своему воли, пусть все голова решает.

— Ладно, — сказал Ляйне, — так и будет.

Настрелял Ляйне из лука много гагар. Нарубил Ляйне ворох кустов и вырезал целую охапку крепких стрел. И сделал он тем стрелам наконечники из гагарьих клювов. Такая стрела, пущенная богатырской рукой, насквозь врага пробивает.

Взял Ляйне четырех оленей: на одного навьючил гагарьи стрелы, на другого — мясо, на третьего — рыбу. На четвертого сам сел. Попрощался с Арипием, братом своим. Попрощался с сыном, Пяйвием.

Говорит Пяйвий:

— Возьми меня, отец, с собой. Помогу я тебе выследить злую чудь. И за оленями присмотрю.

— Нет, — говорит Ляйне. — Тебе еще расти надо. На твой век врагов хватит. Оставайся с Арипием, помоги новые вежи строить, рыбу ловить. Сделает тебе Арипий лук, учись стрелять. Скоро тебе это пригодится.

И уехал Ляйне. Долго бежали по тундре олени.

Чудь хитро уходила и следы заметала. Искал–искал Ляйне, вот уж и осень кончилась, и снег кружит.

Построил Ляйне вежу, стал в веже жить, зиму пережидать. А сам в разные стороны на оленях ездит, злую чудь разыскивает. Не могла чудь уйти далеко, где–то близко зимует…

Искал–искал — и нашел. Видит однажды: дым на берегу озера. И еще дым, и еще, и еще. Много костров. Значит, здесь чудь зимует. Обрадовался Ляйне: теперь не уйдет от него Чудэ–Чуэрвь.

Стал Ляйне весны ждать. На охоту ходил, двух медведей добыл Ляйне. Шкура у медведя густая, теплая, мясо у медведя вкусное очень. Но не ради шкуры убил медведей Ляйне. И не ради мяса. Заготовил он медвежий жир, заморозил его и высоко на дереве спрятал, чтобы жадные песцы не добрались.

Медвежий жир — первое лекарство для воина. Спрятал его Ляйне до весны, когда будет с чудью сражаться.

Вот и весна пришла. Солнце над тундрой всплыло, весь снег растопило. Ручьи побежали в речки, речки побежали в озера, озера вспухли и сбросили лед. Рыба пошла к берегу, икру метать.

Поехал Ляйне туда, где зимой костры видел.

Пока по озеру плыл, солнце спряталось, темь упала на землю, на воду, на небо.

Подплыл Ляйне к вражескому лагерю, лодку привязал и тихонько полез на вежу, где жил Чудэ–Чуэрвь. Эту вежу он просто узнал: из реппеня (отверстия наверху вежи) самый жирный, самый густой дым валит. И запах самый сильный — мясом пахнет, свежей рыбой.

Слышит Ляйне, сам Чудэ–Чуэрвь говорит:

— Что–то глаза у Воавр повеселели? Что–то тело мое играет, будто перед боем? Что–то дым в реппень худо идет? Не Ляйне ли по веже лезет? Не он ли до нас добрался? Не он ли смерть свою ищет?

Услышал Ляйне эти слова — и скорей с вежи долой, и к берегу. Спрятался в кустах, ждет. Долго ждал.

Слышит — идет его жена, его Воавр, его любимая. Чудэ–Чуэрвь ее за водой послал. Видит Ляйне — Воавр веревкой привязана, и тянется та веревка от самой вежи.

Чудэ–Чуэрвь ее как собаку держал, на привязи. И веревка та не простая. Веревка та из тысячи корней сосновых, тысячи корней еловых сплетена: не сразу топором разрубишь, не сразу ножом разрежешь.

Увидала Воавр своего мужа, своего Ляйне, обрадовалась, про воду забыла. Обнялись они крепко, и от радости их утро наступило, и солнце взошло, и птицы запели, и тростник качнулся.

Сказала Воавр, сколько врагов в стане, сколько охраны у Чудэ–Чуэрвя. Выслушал ее Ляйне и говорит:

— Вот тебе нож, подрежь веревку, которой привязана. И собери вокруг вежи Чудэ–Чуэрвя побольше хвороста и сухой бересты.

Тут Чудэ–Чуэрвь стал за веревку дергать. Ничего не поделаешь, пора Воавр обратно идти. Зачерпнула Воавр воды и пошла в вежу.

— Тебя только за смертью посылать, — ворчит Чудэ–Чуэрвь.

— За твоей смертью я бы бегом сбегала, — говорит Воавр, а сама снова из вежи идет.

— Куда тебя опять понесло? — сердится Чудэ–Чуэрвь.

— Пойду растопку соберу, скоро еду варить, — сказала Воавр. Вышла она из вежи и стала обкладывать ее хворостом и берестой, как Ляйне велел. А Ляйне тем временем положил стрелу на тетиву и залез на вежу Чудэ–Чуэрвя. Заглянул в реппень, дымовое отверстие. Видит, Чудэ–Чуэрвь одной рукой веревку держит, которой Воавр привязана, а другой рукой сиговую икру берет на нож. Взял он сиговую икру, раскрыл свою пасть и только хотел икру проглотить — увидел через реппень Ляйне. Замер Чудэ–Чуэрвь, даже крик из него не идет. А Ляйне выстрелил из лука прямо в пасть Чудэ–Чуэрвю. Стрела с гагарьим клювом пробила глотку Чудэ–Чуэрвю насквозь.

Воавр услыхала, как тетива звенит, схватила нож и обрезала веревку. Ляйне спрыгнул с вежи и поджег бересту. Огонь поднялся до неба — и спалил Чудэ–Чуэрвя.

А Ляйне схватил прекрасную Воавр за руки, и бросились они к своей лодке.

Увидели чудины, как вежа предводителя горит, и кинулись Ляйне ловить. Из луков стреляют, копья бросают, топорами машут — страх. Бьется Ляйне, звенит тетива его лука, свистят гагарьи стрелы. И Воавр бьется: хватает на лету топоры чудинов и со всего маху обратно во врагов бросает. Пробились Ляйне и Воавр к своей лодке, а все же попали в Ляйне две стрелы, и один топор зацепил богатыря. Обливается кровью саамский богатырь, но метко посылает свои стрелы в страшную чудь, насмерть врага разит. Много положил, а чудь все наседает, толпой прет.

Воавр веслами гребет изо всех сил, а Ляйне из лука стреляет.

Тут им помощь подоспела. Арипий ждал–ждал, когда Ляйне вернется, дождался весны и сам поехал на помощь брату. В самый раз и успел.

Отстали страшные чудины, кто живой, кто мертвый остались на берегу, а саамские богатыри уплыли на своих лодках.

— Спасибо тебе, брат, — сказал Ляйне. — Выручил ты нас из беды. Много чуди у Чудэ–Чуэрвя, мне бы одному не справиться.

Арипий смеется.

— Мы, — говорит, — еще бы больше чуди перебили, если бы я твоего сына с собой взял, Пяйвия. Уж как он просился со мной, тебе на подмогу, как просился! Но сказал я ему твои слова: расти еще, Пяйвий, силы набирайся, учись тетиву натягивать сильно, как настоящий мужчина. Оставил я его наши вежи охранять.

Обрадовался Ляйне словам брата. И Воавр обрадовалась.

Пришли саамы в вежу, которую Ляйне зимой построил. И просит Ляйне брата Арипия:

— Достань мне, брат, с дерева медвежий жир. Двух медведей я убил зимой, теперь сослужат они мне добрую службу.

Не успел Арипий бровью шевельнуть — метнулась Воавр, как кошка–рысь взлетела на дерево, достала медвежье сало и принесла мужу.

Разделся Ляйне догола, обнажились страшные раны. Завернулся Ляйне в медвежий жир, весь завернулся, только нос снаружи оставил и глаза. Долго ли, коротко ли так лежал — затянулись раны, потому что нет лучшего лекарства для боевой раны, чем медвежий жир.

Поднялся Ляйне на ноги — и поехали они все домой. Приехали на остров Салма, на Ловозеро. Обрадовались саамы возвращению братьев. Пир закатили, песни пели, пляски плясали, весело было.

Снова стали жить саамы — оленей пасти, рыбу ловить, охотиться.

Жить, как раньше жили.

НЕНЕЦКИЕ ПРЕДАНИЯ[9]

О ПРИКЛЮЧЕНИЯХ МЛАДШЕГО ХАНТЫ[10]

Три брата ханты живут в лесу. Ни отца, ни матери у них нет. Два старших брата каждый день уходят из чума на охоту. А младший лежит на песчаной печи. Лежит, ничего не делает.

Вот однажды вернулись старшие братья с охоты, принесли объеденных какими–то зверями куропаток. Сварили. Старший брат сам съел своих куропаток, средний брат отдал куропаток младшему.

Потом братья опять пошли на охоту. Вечером возвратились. Принесли каждый по объеденной зверями куропатке.

Старший брат даже и не подумал отдать объеденную куропатку младшему. Нет, не подумал. Сам съел свою куропатку. Средний брат отдал куропатку младшему.

Усталые охотники легли спать. А младший тихонько вышел из чума. Старший, оказывается, оставил свои лыжи там, где их снял. Младший надел эти лыжи. Направил их по следу братьев. Шел, шел и вышел на поляну, окруженную лесом. Посреди этой поляны стоит чум с остроконечной крышей. Следы братьев ведут к тому чуму. Дошел до того чума. Снял лыжи, вошел в жилище. Зажег огонь. Одна половина чума, оказывается, завалена мясом, другая половина — шкурами.

Младший брат понял: братья–охотники поставили в лесу чум — хранилище мяса. Всю добычу здесь прячут. Ежедневно ходят сюда, наедаются, а домой приносят объеденных куропаток.

Поел младший брат мяса, сколько ему хотелось, прихватил с собой запас еды и на лыжах вернулся домой. Спрятал мясо недалеко от чума, вошел в чум, вскочил на печь и уснул.

У него сон чуткий. Слышит, братья собрались и ушли. Вечером они вернулись, опять принесли по объеденной куропатке. Старший брат сам съел куропатку, средний отдал младшему брату. Как только братья уснули, опять младший брат вышел осторожно из чума. Надел лыжи старшего брата. Теперь–то места он знает — быстро нашел лесной чум. Сварил мясо, поел досыта. Взял мяса, сколько мог унести, вернулся домой. Спрятал, опять лег на песчаную печь. Когда он проснулся, братьев уже не было.

Вечером братья опять принесли по объеденной куропатке. Опять старший брат и не помыслил сказать: дамка поесть брату. Средний брат отдал свою еду младшему.

Как только братья уснули, отправился младший брат к лесному чуму. Теперь отправился на лыжах среднего брата — старший брат убрал свои лыжи, а средний оставил у чума. Младший брат поел мяса, сколько в него вошло, прихватил с собой, сколько мог унести. Спрятал неподалеку от своего чума.

Так живут много дней.

Однажды утром встали. Два ханта советуются. Старший говорит: «Так дальше жить нельзя: мясо кончилось. Так мы умрем с голоду. Пойдем в царский город — там как–нибудь добудем себе пропитание». Встали они на лыжи, зашагали в царский город.

Как только братья ушли, младший брат стал искать себе лыжи. Без лыж нельзя — утонешь в снегу, быстро выбьешься из сил и погибнешь. Обшарил весь чум, нашел корыто. Расколол его, приладил крепления. Надел младший ханты свои лыжи, сделанные из плоского корыта. И как побежит, как побежит! Несколько дней бежал, а местность вокруг него не меняется. Бежал, бежал ханты, очень устал. Сел отдохнуть, оглянулся, а его чум, оказывается, за спиной! Протянул руку, откинул полог чума. Бросил свои лыжи и вошел в чум.

Прошло какое–то время, и мясо, припасенное им, кончилось. Бедный ханты думает: «Скоро умру от голода. Надо сделать себе гроб. Как почувствую, что умираю, сразу прыгну туда».

Взял топор, отправился на лесистую сопку. На лесистой сопке стоит лиственница в полный обхват. «Хороший гроб из этой лиственницы получится», — подумал ханты и ударил топором несколько раз. Дерево упало. И тут кто–то из–за спины сказал:

— Младший ханты, ты зачем срубил верхушку моего чума?

Оглянулся — увидел, как из того места, где стояла лиственница, выходит старый великан–людоед.

Ханты сказал:

— Я умираю. Из этой лиственницы хочу себе гроб сделать. Вот надо измерить дерево. Самому лечь — не измеришь. Ложись–ка, дедушка, на дерево ничком, дай–ка я измерю по твоему росту.

Дед лег на лиственницу. Ханты изо всех сил ударил деда по шее — голова отлетела. Расставил ноги, встал возле отверстия, откуда вышел старик великан, и крикнул: «Эй, семеро детей великана–людоеда! Я убил вашего отца, отомстите за его смерть».

Выглянет один сын великана в отверстие, он его ударит по шее. Покажется другой — он и его стукнет. В чуме остался один, младший сын людоеда–великана.

— Младшее дитя великана, где ты прячешься? Я убил твоего отца, убил твоих братьев! Выйди, я и тебя порублю!

— Не надо меня убивать. Я хочу жить, — просит младший сын людоеда.

— Если хочешь жить, выйди ко мне через дверь! — велит младший ханты.

Вышел сын великана в дверь, спросил:

— Зачем тебе понадобилась верхушка нашего чума?

Ханты отвечает:

— Хочу сделать лыжи. Но я не умею делать лыжи.

Сын людоеда говорит:

— Я тебе сделаю лыжи.

Сын великана–людоеда расколол лиственницу пополам, снял кору, обстругал носы, приладил к лыжам крепления. Сказал:

— Не велики ли они тебе?

Младший ханты померил лиственничные лыжи, сказал:

— Они мне как раз.

Сын великана спрашивает:

— Куда направишься?

— Я не знаю, — отвечает ханты.

Сын великана сказал:

— Ты мне сохранил жизнь. И я тебе помогу. Ты пойдешь в сторону Большой реки. Семь дней будешь идти и выйдешь на берег этой реки. На берегу увидишь двух дерущихся зверей. Один из них будет обессиленный. У него весь рот будет в пене. Убей этого зверя.

Едет на лиственничных лыжах семь дней, вышел на берег Большой реки. Видит — два крупных зверя дерутся–грызутся. Один обессилел, вся пасть в пене. Ханты помог убить этого обессиленного зверя.

Содрал с него шкуру, зверь–победитель съел мясо своего врага. И говорит человеку:

— Ты мне помог. Мясо я съел, тебе досталась одна шкура, возьми ее.

Разошлись зверь и человек. Каждый ушел своим путем. Несет ханты шкуру, а она тяжела. Шел–шел и решает: «Брошу–ка я эту тяжелую шкуру, оставлю ее». Только бросил он шкуру, не успел сделать и десяти шагов, как услышал сзади голос зверя–победителя:

— Э–э, младший ханты, не оставляй шкуру — она тебе пригодится.

Нехотя поднял шкуру и зашагал дальше. Опять идет много дней. И опять думает: «Ох, тяжела эта шкура! Брошу–ка я». Бросил ханты шкуру, но не сделал и десяти шагов, как услышал слова зверя–победителя:

— Э–э, младший ханты! Ты опять оставил? Говорил же я: не оставляй! Она пригодится тебе!

С трудом поднял шкуру, понес дальше.

Опять идет много дней. Опять сильно устал. Опять решил оставить шкуру. Решив так, бросил. Не успел отойти и на десять шагов, как услышал голос зверя–победителя. Оглянулся, а зверь стоит возле шкуры. Зверь подошел к ханты и говорит:

— Надень эту шкуру. Она тебя унесет туда, куда тебе нужно.

Надел ханты шкуру и сказал:

— Шкура–шкура, унеси меня туда, где живут богатые оленеводы.

Шкура взвилась вверх. Неизвестно, сколько летел ханты, но увидел внизу чум, а у чума тысячи оленей. Сказал:

— Шкура, опусти меня возле этого чума.

Опустился. В шкуре человек невидим.

По обе стороны чума аргиши. Вошел в чум. В чуме мужчин не оказалось, сидит одна маленькая женщина, в ее руках жила звенит. Когда открылась дверь, она подняла голову, но, никого не увидев, вновь опустила. Младший ханты прошел на нежилую сторону чума, а женщина продолжает шить. Через некоторое время он сказал женщине:

— Я ведь уже давно вошел, хочу есть.

Женщина удивленно оглянулась, никого не увидела, опять занялась шитьем.

Он сказал:

— Ты опять занялась своим шитьем, я очень хочу есть.

Женщина торопливо спрятала иглы, выбежала. А ханты все сидит в нежилой части чума. Женщина не возвращается.

Уже потемнело.

Вечером приехал мужчина. Распряг оленей, сказал:

— Что ты ждешь на улице?

Женщина ответила:

— Где же мне быть? В чуме нашем какой–то дух.

Вдвоем вошли в чум.

Мужчина говорит:

— Ты сказала, что в чуме дух. Нет никого.

Ханты молчит.

Мужчина сказал женщине:

— Свари мне еду из жирных кусков.

Женщина сварила мясо. Начала вытаскивать мясо. А ханты берет куски, отдирает и съедает сало, а мясо кладет обратно в плоское корыто. Так съел все сало.

Женщина поставила мужчине мясо, мужчина сказал:

— Я же говорил тебе, свари мне жирное мясо, а ты сварила постное.

Тогда заговорил ханты:

— Это я съел.

Только теперь ханты снял шкуру и показал себя. Хозяева удивились. Но гость есть гость. Сварили опять мясо. Поели, легли спать.

Оказывается, женщина и мужчина — не муж и жена, легли в разные постели. Посреди ночи ханты перебрался к женщине.

Утром женщина сварила мясо, покормила мужчин. Поели они, держат разговор.

— Как тебя звать? — спросил гость хозяина.

— Меня звать Марендя. А как тебя?

— Я младший ханты, так все меня зовут.

Марендя сказал:

— Это моя младшая сестра.

Ханты сказал:

— Теперь уж, видно, поселюсь в постели твоей сестры.

Так бедный младший брат ханты породнился с богатым оленеводом Марендя.

Прошло время, и ханты говорит оленеводу:

— Я женат на твоей сестре. У тебя жены нет. Я хочу женить тебя. Я слышал, что есть земля трех Выли. У этих Выли имеется сестра, которую они отдают за неслыханный выкуп. Все сваты от них уходят ни с чем — так велик выкуп.

Сели в нарты, погнали оленей. Ехали семь дней. Остановились на сопке. Отдыхают–разговаривают. Младший ханты сказал:

— Я слыхал, что земля трех Выли — неблизкая земля. Снег глубокий — олени плохо идут Ты возьми мою нарту, возвращайся. Я стану на лыжи, попробую дойти до земли трех Выли. Если не одолею дорогу, вернусь.

Едва Марендя–родственник скрылся, ханты надел шкуру, сказал:

— Шкура, шкура, доставь меня в землю трех Выли.

Там шкура опустила ханты возле чумов. Чум старшего Выли не спутаешь — он богатый. Направился туда. Старший Выли лежит, растянувшись в постели. Почувствовав холод, сказал:

— Подуло от двери. Что к нам вошло?

Жена сказала:

— Никто не вошел.

Тогда ханты заговорил:

— Кто же придет? Я пришел. Вести о вас дошли до меня. Говорят, что у трех Выли есть неслыханной красоты невеста. Она стоит неслыханно дорого — все сваты уезжают ни с чем. Отдай мне сестру!

Старший Выли не знает, что делать: голос есть, а говорящего не видно. Он сказал жене:

— О, это плохие вести. Наверно, отдадим единственную сестру. Позови среднего Выли.

Женщина выскочила из чума. Когда она пришла к среднему Выли, тот удивился:

— Жена старшего Выли, ты обычно к нам не приходишь, что у вас случилось?

Жена старшего Выли привела в свой чум среднего Выли. И он услышал слова:

— Я здесь нахожусь. Я двинулся из своей земли на вашу землю, меня к вам привела ваша известность. Говорят, что у трех Выли есть сестра, за которую просят неслыханный выкуп — от вас возвращаются ни с чем все сваты. Отдайте мне вашу сестру!

Оба Выли не знают, как поступить: голос слышен, а говорящего не видно. Такими их слова были:

— Если согласится младший брат, то, наверно, отдадим.

Пошли за младшим Выли. Привели.

— Что случилось, братья? — спрашивает младший Выли.

— Какой–то дух явился к нам, требует нашу сестру, — отвечают старшие братья.

— Где обитающий дух? Зачем явился сюда? — спрашивает младший Выли.

— Я пришел, — говорит невидимый ханты. — Я пришел за вашей неслыханной красоты сестрой. Все сваты от вас возвращаются ни с чем. Но мне вы сестру свою отдайте.

Все Выли теперь задумались. Им страшно: какой–то дух находится в их чуме, требует их сестру. Как быть? Старший Выли говорит жене:

— Жена, свари жирного мяса.

Опять, как в прошлый раз, ханты съел всю жирную часть мяса, оставил постную. Старший Выли сердится на жену:

— Я же велел сварить жирное мясо.

А ханты говорит:

— Это я съел сало.

Поели братья молча. С левой стороны от них сидит крупная женщина с тремя накосницами — видно, это их сестра.

Поели в чуме и легли спать.

Утром старший Выли толкнул локтем жену, сказал:

— Разожги огонь и свари мясо.

Жена сварила мясо. Сели есть. Старший Выли сказал:

— Наверно, дух исчез.

В ответ из нежилой части чума послышалось:

— Я здесь, кто же уходит, оставив женщину?

Тогда Выли пригнали оленей. Каких только работников у богатых Выли нет! Они вытянули нарядный трехрядный аргиш. Когда на оленях не хватило мест для украшений, колокольчики привязали к их рогам. Звенят колокольчики, созывают народ. Народу собралось много.

Ханты велел Выли посадить сестру на нарту, отвести аргиш к углубленной местности. И сам направился туда. Дойдя до места, ханты обмотал уздечку два раза вокруг шеи, привязал конец к поясу, тогда и сказал:

— Шкура, шкура, унеси меня на сопку, туда, где мы расстались с Марендей.

Трехрядный аргиш взвился к небу. А внизу три Выли сказали:

— Мы стали людьми, нужными небу. Единственную нашу сестру забрал всевышний бог Нум.

Ханты с девушкой и со всем трехрядным аргишем, со всяким добром опустился на сопку, где с Марендей расстался. Женщине сказал:

— Поставь здесь чум. На будущий год в это время я приеду за тобой. — Затем он сказал: — Шкура, шкура, опусти меня возле моего чума.

Опустился возле чума, спрятал шкуру. Вошел в чум, сказал Маренде:

— Эта земля такая далекая, что я не дошел до нее, вернулся.

Они стали здесь жить. Прошел год. Однажды ханты сказал жене:

— Свари мне мясо. Сегодня мы с Марендей поездим.

Потом сказал Маренде:

— Мы сегодня с тобой поездим. Я покажу тебе места промысла. Ты когда–нибудь скажешь: «Был у меня родственник младший ханты, эти места мне показал».

Они поехали. Неизвестно, сколько они ехали, но увидели чум. Вошли в него. Женщина неслыханной красоты сварила мясо. Покормила мужчин. Младший ханты сказал:

— Женщина, время настало, разбери чум.

Женщина не хочет разбирать чум, сопротивляется.

Тогда младший ханты сказал Маренде:

— Разбери чум.

Марендя разобрал чум. Женщину посадили в женскую нарту. Поехали.

Приехали домой, распрягли оленей. Разостлали две постели. Начали жить.

Живут три года. Как только минул третий год, Марендя сказал:

— Завтра начнем кочевать со всеми оленями в сторону большого города. Я не платил налог царю уже три года.

Они откочевали со всеми оленями. Целый месяц кочуют. По истечении месяца Марендя сказал:

— Уже близко, поставим здесь чум. Отсюда будем ездить. Большой город в семи днях езды отсюда.

Поставили чум, поели. Легли спать. Как только повернулось созвездие Большая Медведица, Марендя толкнул локтем в бедро женщину Выли:

— Разожги огонь, поедим.

Поели.

Младший ханты корчится, со стоном говорит:

— Придется, видно, вам ехать вдвоем. Я не смогу. Если я умру, то мое тело здесь и найдете.

Его родственники нагрузили нарты. Поехали. Как те уехали, он знай себе лег спать. С наступлением седьмого дня встал, сварил мясо, поел. Выбежал из чума, сказал:

— Шкура, шкура, опусти меня на краю царского города.

Опустился на краю царского города. Увидел, что его родственники только въезжают в город. В городе направился по прямой улице, сам в шкуре. Видит, на улице уборная. Мужчина, чистящий уборную, каждый раз чуть не падает за пешней. Посмотрел внимательно. А это, оказывается, старший ханты, его брат. Опять зашагал дальше.

Возле дома богатого купца увидел какого–то мужчину, колющего дрова. Посмотрел краем глаза — да это же его средний брат.

Затем младший ханты вошел в царский дом. Великий царь сидит за каменным столом. Советники его, семь советников, тут же сидят. Тут же и три Выли. На груди у них ордена с царскими лицами. Оказывается, схватили Марендю, привели к царю, судят его. Три Выли вскричали разом:

— Вот! Марендя забрал нашу сестру!

Царь спросил:

— Каким же судом мы его засудим?

Три Выли сказали:

— Нужно повесить Марендю!

Семь солдат тотчас загородили Маренде дорогу семью саблями. Увели его. За ними пошел и ханты. Царь велел одному советнику проследить за казнью.

Младший ханты взмахнул шкурой за спиной Маренди, и семь солдат с криком вздернули на виселицу царского советника. Вернулись солдаты к царю. Царь спросил:

— Вы повесили Марендю?

— С ним покончено! — ответили солдаты.

Царь взглянул и сказал:

— Вон ведь Марендя, за вашими спинами!

Царь увидел, что нет его советника, сказал:

— Вы, кажется, повесили своего. Сейчас вы сожжете Марендю, зажав клещами, на семи кострах.

Опять семь солдат увели Марендю. Царь отправил двух своих советников наблюдателями. Вот–вот должны были зажать Марендю клещами. Ханты взмахнул шкурой, и от царских советников остался лишь пепел. Солдаты вернулись в царский дом. Царь спросил:

— Вы убили Марендю?

— Сейчас мы его прикончили, — ответили солдаты.

— Вон же стоит Марендя за вашими спинами! Вы своего убили. Затолкайте этого разбойника в яму!

Опять солдаты повели Марендю. Теперь царь отправил с ними четырех своих советников. Вот–вот должны были втолкнуть Марендю в яму, а ханты взмахнул шкурой. И солдаты затолкали в яму советников царя. Советники царя полетели в яму, напоролись на остро наточенные железные прутья. Закончили солдаты свою работу, пошли к царю. Царь спросил:

— Ну что, прикончили Марендю?

— Мы прикончили Марендю, — ответили солдаты.

Царь начал искать своих советников, не нашел и сказал:

— Вот же Марендя! Теперь моя голова иссякла. Ничего не могу придумать. Марендя оказался сильнее меня! Теперь, мои верные солдаты, выведите трех Выли на улицу. Распяльте их возле двери — это из–за них погибли все мои семь мудрых советников.

Долго ли будут возиться с тремя Выли? А Марендя только сейчас начал гостить по–настоящему. Заплатил налог за три года. А ханты выскользнул на улицу. На улице снял шкуру, зашагал по улице. Подошел к среднему брату. Сказал:

— Ты когда–то не был похож на сегодняшнего человека, который колет дрова купцу. Казалось, ты не будешь склоняться под тяжестью топора. А теперь колешь купеческие дрова, кланяешься купцу за кусок еды.

Средний брат рассердился, бросился с кулаками. Младший ханты сказал:

— Не обязательно тебе бросаться на меня с кулаками. Ты когда–то отдавал мне своих куропаток, объеденных зверями. Когда–нибудь я пришлю человека за тобой.

Зашагал дальше. Дошел до человека, который уборную чистит.

— Старший ханты, когда ты съедал своих куропаток, объеденных зверями, казалось, что никогда не будешь чистить уборные, не думал, что ты будешь еле поднимать пешню.

Тот бросился с кулаками. Младший сказал:

— Не бросайся пока на меня с кулаками. Когда–то средний брат отдавал мне своих куропаток, объеденных зверями. Я пришлю за ним человека. Ты же съедал своих куропаток, не обращая на меня внимания. Ты умри, упав за пешней, смешайся с дерьмом.

Зашагал дальше своей дорогой. Дойдя до окраины города, сказал:

— Шкура, шкура, доставь меня домой.

Полетел домой. Снял шкуру. Семь дней знай себе спит. На седьмой день послышался скрип нарты. Слышно, Марендя пьян. Слышно, сказал:

— Я вот такой! Есть виселицы, есть семь костров, есть ямы–тайники, но в них я не попал.

Его родственник ханты делает вид, что слушает. Ханты стонет, вот–вот умрет — настолько он плох. Сказал Марендя одной из женщин:

— Разожги огонь. Ведь мы оставляли человека. Он еще жив, разожги для него огонь. Мы сами распряжем оленей.

Распрягли, должно быть, оленей. Вошли в чум. Марендя сказал:

— Как себя чувствуешь?

Тот ответил:

— Я плох.

Вытащил Марендя бутылку. Конечно, тому налил вина. Выпив две чаши, ханты сказал:

— Мой друг, оказывается, этот напиток исцеляет от болезни!

Выпив четвертую чашу, ханты сказал:

— Эта вещь очень хороша от болезни! В теле нет никакой боли.

Младший ханты здоровешенек. А Марендя все повторяет:

— Есть виселицы, есть семь костров, на которых сжигают людей, есть ямы–тайники — это не для меня.

Младший ханты говорит:

— Ну конечно, так оно и есть.

Живут в чуме семь дней. Потом откочевали в свои края.

Начали жить здесь. Поставили чум. И здесь живут семь дней. Младший ханты сказал Маренде:

— Мы с женой поедем в свою землю. Вы же останетесь тут, имея тысячи оленей. Ты будешь — Илебя пэртя — хорошей жизни опора.

Марендя спросил:

— Вы поедете на оленях?

— Нет, мы не поедем на оленях, — ответил ханты.

Ханты с женой сели в шкуру. Ханты сказал:

— Шкура, шкура, опусти нас в лесу около нашего чума.

Взлетели и вскоре опустились возле чума. Вошли в чум. В чуме неописуемая красота.

Сказал жене:

— Ты подожди здесь. У меня есть дело.

Младший ханты вышел, крикнул:

— Младший сын великана, где ты? Иди сюда!

Тот вышел из своего земляного чума:

— Младший ханты, какие вести?

— Возле купеческого дома увидишь человека, колющего дрова. Пойди за ним, — сказал ханты.

Младший сын великана ответил:

— Я его приведу.

Не прошло и мгновения, за которое можно положить табак за губу, он привел под мышкой среднего ханты. Привел и сказал братьям–хантам:

— Пусть вашим домом будет эта лесистая сопка.

Остались ханты здесь жить.

ЯБТАНЕ, ЯБТАКО И ЯНДОКО[11]

Вдали от людных стойбищ одиноко стоит летний домик. Стоит он там, где нет леса, где замедляют бег бурные горные реки, а вершины гор царапают небо. Равнинная, слегка холмистая земля гола, как колено, и ветру не за что зацепиться.

В домике живут двое — Ябтако и Ябтане, брат и сестра. Брат старше сестры. Он все дни ходит на диких оленей охотиться. Есть у них Яндоко — песик. Вместе с собачкой Яндоко в домике их — только три живые души. Если надо подвезти к жилью туши хоров[12], Ябтако впрягается в санки вместе с Яндоко.

Удачлив юноша. Когда на охоте застанет непогода, Ябтако с Яндоко от ветра и снега рогами убитых оленей укрываются — так много оленей брат добывает.

Так и живут они. Дружно живут. Ябтако все дни на тропах диких оленей пропадает, Ябтане дома остается, камусы с оленьих ног снимает, сушит их, от мездры очищает и шьет наряды себе и брату, хозяйство ведет, еду готовит.

Однажды, когда брат с Яндоко ушли на охоту, Ябтане перед работой решила прибрать волосы. Распустила косу, только взялась за гребень и — под самым потолком на одной волосине повисла. Испугалась девушка, все тело до краешков ногтей заныло! Когда опомнилась, стала биться, пытаться вырвать волос руками — волос руки режет! Одна только волосина, а не рвется! Так и висит Ябтане. Весь день висит.

Завечерело. Брат с охоты возвращается. Ябтане уже слышит, что брат с Яндоко на дворе объявились, и тут — волосина то ли лопнула, то ли опустилась — девушка на пол упала.

Так и не прибрав волосы, Ябтане скорее принялась готовить еду.

— Ты и волосы не прибрала, — заметил брат. — Чем занималась?

— До косы ли? Весь день с камусами провозилась.

Брат замолк.

Погас день, спать улеглись.

Утром Ябтако — он же охотник, рано уходит — еще до зари ушел. Вместе с Яндоко они ушли.

«Опять косу не прибрала. Чем все занята?» — уже днем представила Ябтане, что скажет брат, и стала прибирать волосы. Только распустила косу — и повисла на одной волосине под самым потолком. Попыталась раскачаться, чтобы оторваться, — не смогла. Хотела разорвать волос руками — руки в кровь изрезала. Волосина только одна, а не рвется! И снова висит Ябтане весь день.

Завечерело. Брат оленьи туши тащит на санках. Вместе с Яндоко тащат. Но вот они уже во дворе, и волос то ли оборвался, то ли распутался — Ябтане на пол упала.

— И камусы не сняла, и волосы не прибрала… Чем же ты все занята? — ворчит недовольно брат.

— Мало ли дел по дому! — обиделась Ябтане.

Ябтако ничего не ответил.

После ужина брат из каких–то своих тайников семивершковую саблю вынул и начал ее точить. Весь вечер он ее точил, да так наточил, что, положи поперек лезвия волосину — она тут же пополам.

Утром Ябтако не пошел на охоту, на полати залез. Там он, может, спит, может, так просто лежит — не шелохнется, точно нет его. Яндоко в уголке калачиком свернулся, его тоже как будто нет.

Когда рассвело, Ябтане принялась за волосы. Только распустила она тяжелые пряди, потянулась за гребнем, слышит, брат вскочил, взмахнул саблей над самой ее головой, и тут же что–то со звоном на пол упало.

Девушка взглянула на пол и возле своих ног увидела кисть человеческой руки с браслетом из бубенчиков на запястье. Обрубок руки еще покачивался, прозрачные бубенчики, точно водяные пузырьки, переливались на свету и нежно звенели.

Ябтако схватил кисть и, подавая ее сестре, сказал:

— Это кисть руки того, кто два дня держал тебя за одну волосину под потолком. Теперь возьми ее и храни. Положи в свою тучейку[13], горловину зашей, а тучейку спрячь так, чтобы никто не нашел.

На глазах у брата Ябтане положила кисть в тучейку, горловину зашила.

— Когда–то я женюсь, — снова заговорил Ябтако. — Будет у меня сын. Не успеет прорезаться на небе и второй месяц после его рождения, мальчик начнет ползать и говорить. Будет веселым, бойким. Но однажды горько заплачет. Так, без причины разревется. Ты станешь успокаивать его, разные игрушки будешь давать, но он ни одну не возьмет. «Есть у тебя самая красивая игрушка, — будет он твердить. — Ту мне дай!» Это он кисть с браслетом из бубенчиков будет просить, но ты, смотри, ни за что не отдавай.

И снова течет жизнь по–прежнему: брат с Яндоко на охоту ходят, Ябтане дома остается — камусы с оленьих ног снимает, рукодельничает. Скучно одной в доме и страшновато после случая с кистью. Однажды — это было около полудня — слух Ябтане уловил, что вроде бы на дворе послышались шаги. И не ошиблась она: из–за приоткрывшейся двери женская голова показалась.

— След моею единственного братца вижу только до края твоего дымохода, а дальше куда он пошел — не вижу, — сказала она. — Не видела ли ты его? Не проходил ли?

— Нет, — пожала плечами Ябтане. — Не видела. Не знаю. — И словно опомнилась: — Да ты что за дверью–то стоишь? Заходи. Поговорим, свежих жил из оленьих ножек вместе поедим.

— Ой, нет! — всполошилась женщина. — Братище–то твой, наверное, дома! — И хлопнула дверью.

— Нет братишки. Дома ли быть ему? Все дни на охоте, — запоздало сказала Ябтане, а женщины уж и след простыл.

Завечерело. Вернулся брат. Вместе с Яндоко они туши хоров приволокли на чунке.

— Днем кто приходил? — спросил Ябтако. — След вижу.

— Женщина была, — не замедлила Ябтане, — да в дом не решилась зайти. «Братшце–то твой, наверное, дома!» — сказала она и хлопнула дверью.

Утром Ябтако не пошел на охоту. На полати залез. Спит ли, просто ли так лежит — не слышно его, точно, кроме Ябтане, в доме нет никого. Яндоко в уголке калачиком свернулся, и его тоже будто нет.

Прибрав волосы, Ябтане, как всегда, занялась камусами. Увлекшись, она вроде бы забыла о присутствии Ябтако и Яндоко.

Ровно в полдень объявилась женщина, из–за двери заглядывает.

— Зайди, милая. Не бойся, — первой заговорила Ябтане. — Зайди хоть ненадолго: поговорим, жилами из ног молодых олешек полакомимся. Днем я всегда одна. Скучно.

— Ой, нет! — отозвалась та. — Не нужны мне жилы! Не нуждаюсь! Братище–то твой, наверное, дома!

— Нет братишки. Дома ли быть ему? Все дни на оленьих тропах пропадает, — заверила Ябтане.

Женщина открыла дверь пошире, ступила на порог одной ногой, второй, подалась было вперед, чтобы занести ногу, и в этот миг выскочил Ябтако, схватил ее.

Сильной и верткой оказалась женщина: так и ускользает от юноши. Когда наступил вечер, на уголках рта выступила у нее розовая пена — так она рвалась на волю! Женщина села на пол, пьяная от усталости.

— Ой! Весь дух ты из меня вытряхнул! — сказала она, тяжело дыша.

— Глупая! — говорит Ябтако. — Я не собираюсь тебя убивать. Я на тебе женюсь.

— Вэй!.. Пусть буду твоей. Пусть! Выйду я за тебя замуж и клянусь, что буду самой верной, самой покорной твоей женой.

И поженились.

Два года прошло, и, все как надо, — родился сын. Мальчик быстро растет. Не успел прорезаться в небе второй месяц после рождения, а мальчик уже на четвереньках ползает, заговорил. Мать тогда и сказала озабоченно:

— В зыбку ребенка скоро нечего будет положить. Схожу я, древесной трухи поищу на подстилку.

— Есть же пока сухой мох, — сказала Ябтане. — Потом я сама схожу.

— Где найдешь его, когда все замерзнет? — отрезала мать. — Да и мне — все с ребенком да с ребенком! — надо же погулять. Пойду трухи поищу! — И, шагнув за дверь, наказала: — А племянничек твой пусть не плачет: и до беды недалеко!

Только скрылась мать за дверью, мальчик — в рев! Ногами и головой бьется об пол, все тело красными пятнами покрылось, нос побелел, губы посинели.

Испугалась Ябтане, взяла мальчишку на руки, качает, дает ему разные игрушки, а он швыряет их на пол, пуще прежнего ревет и просит:

— Есть у тебя самая красивая игрушка! Ту мне и дай!

«Мать наказывала, чтобы мальчик не плакал: до беды недалеко! — подумала Ябтане и вспомнила о кисти руки с браслетом. — Ее он, может, просит? У меня, кроме кисти, ничего вроде бы нет». И достала тучейку, но кольнуло сердце, и она будто услышала голос брата: «Будет просить кисть с браслетом из бубенчиков, ты не отдавай!»

Ябтане огляделась вокруг: кроме нее и мальчишки, в доме — никого. А малыш ревет, задыхается, весь посинел, руки и ноги стали холодными, и все просит игрушку, самую красивую!

Ябтане распорола горловину тучейки и показала кисть с браслетом. Мальчишка залился смехом, будто и вовсе не плакал.

Ябтане подала кисть, и малыш стал кидать ее то к двери, то в переднюю часть комнаты — бубенчики на браслете переливаются, звенят, будто смеются. Ребенок носится за кистью и хохочет. Рад! Рада и Ябтане. Но мальчик замахнулся посильнее, и кисть упала у самой двери. Женщина — она, оказалось, и не ходила за трухой, за дверью стояла, ждала! — схватила кисть, взяла сына и исчезла.

Ябтане выбежала на улицу, но… разве увидишь, разве найдешь? Женщина исчезла, и следа нет!

Ябтане весь день выбегала на улицу, весь день прождала. Так и не появилась женщина с ребенком. Да и зачем она появится, если она этого только и хотела?

— Ох и виновата я! — схватилась Ябтане за голову. — Женщина и трухи–то не искала, за дверью стояла, ждала, когда кисть выкатится!

А день угасал. Далеко, где светила узенькая полоса заката, Ябтане увидела брата и Яндоко. Выбившись из сил, наклоняясь почти до земли, тащат они чунку.

Ябтане прождала весь вечер, но они не появились. Идти навстречу? Стемнело уже. Ночь. Где их в темноте найдешь? И она легла спать, но сон к ней не шел. Ябтане всю ночь прождала, но брат с Яндоко так и не появились. На рассвете она пошла туда, где видела их вечером. Нашла, но Ябтако и Яндоко были мертвы.

Ябтане раскидала туши оленей, вместо них на чунку уложила брата и Яндоко, приволокла домой, положила обоих рядышком на кровать и накрыла одеялом.

— Ох и дура я! — корит она себя. — Зачем я отдала эту поганую кисть? Пусть мальчишка поревел бы — от капризов еще никто не умирал!.. Теперь же, сколько ни плачь, толку мало! Мертвый не встанет. Что–то надо делать, куда–то уходить!..

Ябтане распутала косу, расчесала волосы, подстригла их, как у мужчины. Достала пимы брата с узором в семь белых и черных полос, повыше икр и ниже колена подвязками в семь цветов радуги затянула. Ловко надела рубаху брата, поверх нее малицу, подпоясалась, взяла его вересковый, лук, облицованный мамонтовым рогом, и вышла на улицу. Встала она на лыжи Ябтако, обшитые выдрой, и пошла куда глаза глядят, куда лыжи катятся.

Месяц идет Ябтане — ни людей, ни жилья. Попросит желудок — дикого оленя убивает. Туши оленей — не тащить же их на себе? — на месте коротких привалов оставляет: зверья и птиц полно, съедят. На исходе зимы Ябтане протерла глаза — не чудится ли? — впереди показалось множество чумов. Людей возле них — видимо–невидимо! То сходятся вместе, то снова разбегаются. «Наверное, в стрельбе состязаются. Мишени смотрят», — решила Ябтане и ускорила шаг. Вскоре и ее заметили. Стали кричать:

— Эй, мужчина! Кто ты? Ноги торопи! Забавную игру мы затеяли: девушку делим! Дочь вождя рода Ламдо делим! Надо расколоть стрелой толстую иглу, да вот не можем. Если расколешь иглу от ушка до острия, дочь вождя рода Ламдо — твоя! Хозяин стойбища отдаст ее без всякого выкупа да еще в придачу сто оленей даст. Скорее шагай! Ноги торопи!

— Велика ли хитрость иглу расколоть! — сказала Ябтане, подойдя к стрелкам.

Она развернула облицованный мамонтовым рогом лук и выстрелила, не замедляя шага, еще издали — и толстая игла от ушка до острия пополам расщепилась.

— Тут мы бессильны! — разом выдохнуло все стойбище. — Равных тебе нет. Сильный — силен. Слабы мы, жилы у нас тонки. Уступаем невесту и разъезжаемся.

Тут Ябтане и посадили женихом за свадебный стол. Невеста и правда красива: от ее взгляда, куда ни глянет, шесты чума будто огнем занимаются. «Не зря, видно, делили невесту: красива!» — подумала Ябтане.

Год живет Ябтане в стойбище зятем. Когда запорхали первые снежинки второй зимы, Ябтане сказала тестю:

— Там, у меня дома, сестра есть. Совсем одна. Соскучилась, наверное… На лик своей земли хотелось бы взглянуть. Отпустишь ты меня или нет?

— Хэ! О чем разговор? Коли сестра есть и она одна — ехать надо! Почему же не отпущу?! Поезжай, когда тебе надо, и приезжай, как надумаешь.

В тот же день вождь рода Ламдо сани наладил, аргиш растянул. Пригнали на стойбище оленей. До дальнего края стоящего кучно стада и глаз не достанет — так много оленей!

Хозяин стойбища в нарту своей дочери четырех белых быков запряг. Сто белых быков в аргиш запрягли. К нарте Ябтане тоже четырех белых быков привели, накрыли сиденье нарты шкурой белого оленя. Потом вождь рода Ламдо к саням на самом конце аргиша дочери одну престарелую важенку привязал, и аргиш тронулся. За престарелой важенкой отделились от стада сто белых оленей и пошли рядом с ней. Видно, потомство пожилой важенки — дети, внуки, правнуки…

Все дальше уходит аргиш от стойбища вождя рода Ламдо. Ябтане прокладывает путь, но сама толком не знает, куда едет. Смыкаются веки дня — чум разбивают. Откроет день глаза — снова кочуют.

Однажды Ябтане увидела впереди множество чумов. Возле стойбища людское море волнуется. Упряжкам счета нет! Не война ли? Ябтане ведет аргиш прямо на них. А ей навстречу кричат:

— Эй! Мужчина! Ноги оленей торопи! Тонкую иглу надо расколоть! Три года бьемся — и все не можем!

Ябтане подъехала, подошла к стрелкам и сказала:.

— Велика ли хитрость тонкую иглу расколоть!

Она развернула облицованный мамонтовым рогом вересковый лук, натянула тетиву, отпустила — и тонкая игла от ушка до острия на две половинки со звоном распалась.

Стойбище умолкло на миг, потом выдохнуло:

— Сильный — силен! Нет тебе равных! Кроме дочери своей вождь рода Хаби отдаст двести оленей. Невеста — твоя. Обиды на тебя у нас нет, и на вождя Хаби мы не в обиде!

— Чума своего не разбивайте, к нам заходите, — сказал вождь рода Хаби.

Хаби, оказалось, уже приготовили для них вторую половину чума. Тут и поселились.

От лица дочери вождя Хаби, куда она ни взглянет, светло, как от солнца, ее же под дорогими украшениями почти не видать.

И живет Ябтане в зятьях, с двумя женами.

Прошло два года. Когда закружились над землей снежинки третьей зимы, Ябтане сказала тестю:

— На лик своей земли надо бы взглянуть. Сестренка там у меня осталась. Совсем одна. Соскучилась, наверно. Отпустишь ли?

— Как не отпущу?! Если сестренка, и одна, конечно же скучает! Поезжай, когда тебе надо, и приезжай, как надумаешь.

Пока шли к стойбищу олени, хозяева аргиш растянули, сани сукнами накрыли. Оленей у вождя рода Хаби оказалось гораздо больше, чем у вождя рода Ламдо: и до середины стада глаз не достает.

Хозяева стойбища запрягли в аргиш сто пегих быков. Вождь рода Хаби в нарту своей дочери и в нарту Ябтане по четыре пегих оленя запряг, а к последней нарте аргиша своей дочери двух престарелых важенок пегой масти привязал. Аргиши тронулись, и за двумя пожилыми важенками отделились от стада двести пегих оленей и пошли за аргишами. Пошли с ними и прежние сто белых оленей.

Аргиши кочуют на родину Ябтане, к летнему домику. Смежает день веки — чум разбивают, откроет день глаза — снова кочуют. Ябтане попутно на диких оленей охотится, а двум своим женам говорит:

— Уши и почки оленей собирайте: сестра моя потом, может, навстречу прибежит. Все эти гостинцы и отдадите ей.

Долго ли, коротко ли кочевали, младшая жена говорит старшей:

— Странно! Муж наш одеяния свои никогда не снимает, спит всегда на одном боку и ни разу не повернется ко мне лицом. Мне кажется, он вовсе не мужчина…

— Что ты! — опешила дочь вождя Ламдо. — Не трогай мужчину. Может, стыдлив он?

Находящаяся в стаде Ябтане все это слышит. Вот старшая жена умоляет младшую:

— Не трогай ты его. Сама знаешь, как он иглы стрелой раскалывал. Отец говорил мне: «Ты, доченька, не перечь мужу, не испытывай его. Слово не так скажешь — всех нас погубить можешь. Если уж он начнет биться с нами — и на одну ночь не хватит нас: всех уложит!»

Дочь вождя рода Хаби промолчала.

И снова кочуют они. Ябтане знает, куда едет, а потому уверенно прокладывает путь. Однажды дочь вождя рода Хаби снова говорит:

— Я все же никак не верю, чтобы он мужчиной был. — И добавила с улыбкой: — Когда тронутся аргиши, на этом чумовище я тучейку под сани брошу. А на новом месте, как станем разбивать чум, ушко нюка разорву. Схожу к нарте, не найду тучейки и скажу: «Тучейку никак не найду, на чумовище, видимо, выронила, когда постромки вытаскивала». Тут мы и узнаем: если поедет за тучейкой — женщина, не поедет — мужчина.

Откочевали и чум разбивать начали. Поставили уже остов, принялись нюки натягивать, но дочь вождя рода Хаби обнаружила вдруг, что ушко нюка разорвано. Она побежала к своей нарте и не нашла тучейки.

— Ой, тучейка на том чумовище осталась, — сказала она. — Выпала, видимо, когда постромки вытаскивала…

— Глаза твои где были, если она выпала?! — вспыхнула Ябтане. — За тучейкой твоей, что ли, я поеду? Нужна она мне!

И снова они кочуют. Ябтане уверенно прокладывает путь. Иногда они стоят, чтобы олени отдохнули. Дочь же вождя рода Хаби опять говорит дочери вождя рода Ламдо:

— На этот раз я у него мастеровые инструменты выброшу, а у одного из вандеев на месте загиба полоз сломаю. Если он поедет за инструментами — мужчина.

Дочь вождя рода Ламдо отговаривает ее, умоляет, чтобы не трогала она его, но та и слушать не хочет.

Ябтане же слышит весь этот разговор.

Тронулись аргиши, и дочь вождя рода Хаби мастеровые инструменты мужа под нарту выбросила. Дочь вождя рода Ламдо глазом косит на нее:

— Не трогай мужчину. Не испытывай!

Аргиши ползли весь день. Когда наступила пора разбивать чум и подошел к упряжке Ябтане аргиш дочери вождя рода Ламдо, они увидели, что аргиш дочери вождя рода Хаби отстал. Далеконько отстал.

— Что с ней? — бросила Ябтане и, не дожидаясь ответа, распорядилась: — Распряги оленей своего аргиша, а я посмотрю, что с ней.

— Вэй, как не вовремя–то! Грех, что ли, какой? — вопила виновато дочь вождя рода Хаби, когда подъехала Ябтане. — Полоз вандея сломался.

Ябтане взглянула на полоз и сказала:

— Сверло мое подай.

Женщина долго рылась под суконными чехлами своей нарты.

— Еще беда! — сообщила она. — Инструменты твои… на чумовище остались! Выпали, видимо, когда постромки вытаскивала…

— Часто что–то у тебя все нужное выпадает, — ехидно заметила Ябтане и сказала: — Вандеи пока оставь здесь, а сама отправляйся и ставь чум. Я поеду. Как же мне без инструментов? И аргиши без них не тронутся!

И Ябтане по следу аргишей помчалась на чумовище.

— Зачем ты смеешься над ним?! Зачем издеваешься? Мужчина, если он торопится, конечно же поедет за инструментами! — такими словами встретила старшая жена младшую.

Утром, пока женщины разбирали чум, Ябтане ремонтировала полоз. Дочь вождя рода Ламдо косилась на дочь вождя рода Хаби, корила ее:

— Ты хоть сейчас–то не смейся над ним! Да и сама спокойно рассуди: разве поехал бы мужчина за тучейкой? Нужна она ему! Думаю, он знает и то, что ты нарочно оставила его инструменты, чтобы испытать. Нельзя так! Был бы он простым человеком, не ходил бы по нашим землям. Верю, что он все слышит. И сейчас он нас слышит. И знает, что ты его проверяешь…

Аргиши ползли с утра до вечера каждый день. Дочь вождя рода Хаби уже не пыталась испытывать мужа, хотя сомнения не покидали ее. «Какой же это мужчина, если и в одежде спит, и в постели всегда спиной к жене?!» — разочарованно думала она, представляя унылое, бесцветное будущее, если таким он будет всю жизнь. «Молодчина!» — похвалила слышавшая ее мысли Ябтане.

А на одном из привалов Ябтане сказала:

— До моего летнего домика отсюда — ровно семь кочевок. Сестра моя, должно быть, очень соскучилась. Да и как не соскучиться: с собачкой Яндоко их ведь только двое. Вы пока не трогайтесь: слишком долго уже кочуем, устали и вы и олени. Я один налегке поеду, а вы, если скучно будет, по следу моей нарты кочуйте — снега его долго не заметут. Я же давний свой обет вернуться домой в таком виде, в каком ушел, выполню, если за все время моего отсутствия сестренка не потеряла девичьей чести.

Услышав это, дочь вождя рода Ламдо с посветлевшим лицом обернулась и посмотрела на удивленную и растерянную дочь вождя рода Хаби — вот, мол, все твои испытания!

Когда день открыл веки, Ябтане пригнала оленей. Она запрягла четырех белых быков, постелила на сиденье нарты шкуру белого оленя и, уезжая, наказала:

— Если семь дней будет пурга, не трогайтесь с места. На восьмой день я сам приеду. Обязательно приеду, потому что след моей нарты снегом заметет и вы плутать будете.

Ябтане к своему домику приехала за день и ночь. Четырех белых оленей привязала по отдельности к четырем столбам, отгребла снег от дверей, дров наколола, повесила на крюке огромный медный котел и сдернула с брата и Яндоко одеяло: сто мышей метнулись в разные стороны! От Ябтако и Яндоко одни кости только остались.

Ябтане все до единой собрала косточки, положила их в котел, налила воды, раздула костер и, не зная сна, два дня и две ночи варила. Варила и палочкой перемешивала. Когда кости превратились в густой навар, похожий на клей, Ябтане опрокинула котел на середину пола. Опрокинула так, что ни одна капля не брызнула в сторону. Потом она легла на кровать, накрылась с головой одеялом и уснула. Три дня и три ночи Ябтане точно мертвая спала. На четвертые сутки она услышала сквозь сон далекий голос:

— Эй, Яндоко, отодвинься, что ли! Бок у меня онемел и руку отдавило.

Ябтане вскочила, подняла лежавший кверху дном котел: Ябтако и Яндоко свернулись на полу калачиком. Еще и позевывали, будто спали.

Ябтако встал, потянулся, сел на кровать и спросил удивленно сидевшую уже на своей кровати Ябтане:

— Что это? Почему мы с Яндоко под котлом оказались? Где моя жена? И сын?

— Жена твоя ведьмой была, — сказала спокойно Ябтане. — И сын ее не твоим был: она его еще до тебя от дьявола нажила. Ушли они. Навсегда ушли, и дорогу к ним не найти. И не надо искать.

Ябтане подробно рассказала брату о своих похождениях, о первой и второй «женитьбе», о том, как испытывала ее младшая «жена», о ста мышах, метнувшихся в разные стороны из–под одеяла, о костях, о котле…

— Да, — расширились глаза у брата. Сон будто рукой сняло. — Так, значит, мы уснули?

— Все это уже в прошлом, — сказала Ябтане и начала торопить брата. — О жизни надо думать. Одевайся скорее. Все свои наряды надень. Жены твои уже сюда кочуют. Теперь у тебя триста свободных оленей. У старшей твоей жены олени все белые. Сама она — дочь вождя рода Ламдо. У младшей твоей жены олени все пегие. Она дочь вождя рода Хаби. С ними я много не разговаривала. На первых порах и ты язык придерживай: догадаться могут. Особенно своенравна младшая жена. А теперь иди и оленей запряги. Они к столбам привязаны. Жены твои сейчас на расстоянии семи кочевок находятся, но ты до их чума за остаток дня и за ночь доедешь. По следу моей нарты поезжай, он тебе будет виден, хотя шесть дней и ночей пурга бесновалась. И помни: пройдете кочевку — на половину чума старшей жены садись, а после следующей кочевки к молодой жене переходи. Не спутай оленей: у старшей жены они белые, у младшей — пегие. Во второй кочевке первыми запряги оленей младшей жены.

И… поехал Ябтако. Как его встретили жены, как они живут, этого мы не знаем. И зачем знать? Ябтане же возле своего дома прибирает, кладовые ворошит. Открывает одну — набита она шкурами диких оленей, открывает другую — голубые и белые песцы, серебристые и красные лисицы, есть куницы и даже соболи.

— Йэх! Жить бы, как жили! На все это добро разве оленей не купили бы? — вздохнула она запоздало.

Ябтане долго любовалась своим богатством. Потом все же закрыла амбары, прибралась в доме, и жизнь вошла в свои обычные берега, словно так всегда и было. А однажды, скорее от безделья, Ябтане надела свои наряды, заплела косу, и, куда ни посмотрит, на стене напротив нее играют солнечные зайчики.

— Э! А ведь и от моего лица светло, как от солнца! — вслух удивилась она. — Выходит, и я не хуже своих «жен»!

На пятый день после отъезда брата аргиши показались. Близко уже подошли. Ябтане побежала навстречу. Сначала она встала на полоз нарты дочери вождя рода Ламдо, ехавшей вслед за Ябтако. Невестка ей уши, почки и языки оленей подала. Потом Ябтане на полоз нарты дочери вождя рода Хаби вскочила. И та ей уши, почки и языки диких оленей подала, достав их из–под суконных чехлов своей нарты. Все это Ябтане домой унесла.

Когда разбили чум, приезжие сестру мужа в гости зсвут. И Ябтане пришла. Младшая жена Ябтако толкнула локтем старшую:

— Брат и сестра что–то уж больно похожи друг на друга. Мне кажется, мужем нашим она была, — показала дочь вождя рода Хаби на Ябтане.

— Что ты говоришь–то? Дети одного отца и одной матери — как же не быть им одинаковыми?! — искренне возмутилась дочь вождя рода Ламдо.

Так они и начали жить. В стороне от жен Ябтане учит брата, когда и каких оленей ему запрягать. Ябтако иногда ездит на охоту. На нарте с собой он возит и Яндоко.

Три года прожили они. Пошли дети. Старшая жена родила дочь, младшая — сына. На исходе третьего года Ябтане сказала брату тайком:

— Женам твоим, видимо, глаза своих родных повидать надо, да и самому тебе на тестей посмотреть нужно — четвертый год пойдет, как жены твои приехали.

Выпал первый снег четвертой зимы, и они откочевали. Месяц кочуют, два, три… Ябтако, как это положено мужчине, охотится.

Когда вдоль речных берегов потянулись на север проталины, аргиши поднялись на голый хребет. Впереди, на равнине, чумы стойбища вождя рода Ламдо показались. На пологом холме, на расстоянии двух кочевок, чумы стойбища рода Хаби видны. Тут, на голом холме, и решили разбить чум.

Утром из стойбища рода Ламдо к одинокому чуму Ябтако упряжки подлетели. Позже, в первой же половине дня, к чуму на голом хребте и из другого стойбища, как снежный заряд, упряжки повалили. Вождь рода Хаби упряжку свою рядом с нартой вождя рода Ламдо остановил. Гости из обоих стойбищ тут же принялись за сватовство — одни красноречивее других. Сваты из того и другого стойбища так и ходят юлой вокруг одинокого чума. Не видавшие еще такой красавицы, каковой оказалась Ябтане, стали они сватать ее за своих сыновей.

Ябтако растерялся.

— Одну лишь девушку как поделю надвое?! Одним пообещаю — другие обидятся…

— За сына вождя рода Ламдо ты меня отдай, — сказала Ябтане, отведя брата в сторону. — Другим же, чтобы не было обидно, — у тебя же скоро дочь вырастет! — дочь свою пообещай. Пусть подождут, пока она вырастет.

И согласился Ябтако выдать свою сестру за сына вождя рода Ламдо. Чтобы не быть ей без выкупа, попросил сто оленей, десять белых песцов и десяток красных лисиц. Другим же Ябтако пообещал свою дочь.

— Выкупа за нее не надо, — сказал он. — Пусть еще подрастет.

И грянула свадьба. Месяц гуляли. В конце месяца вождь рода Ламдо сказал:

— Долго гуляем. Пора и по чумам. Не век же гулять нам?

Брат и сестра аргиш снарядили, нарты дорогими сукнами покрыли. Сто быков запрягли в аргиш. Вот и увезли Ябтане.

— Младший жених пусть подождет, пока невеста вырастет, — обратился Ябтако к своим вторым гостям.

— Подождем, — согласился вождь рода Хаби. — Ведь и раньше мы были вторыми.

Три стойбища разбили свои чумы так, чтобы видеть друг друга, чтобы в гости ездить и чтобы беду не проглядеть.

Тут и конец.

МИФЫ ХАНТОВ[14] 

СОТВОРЕНИЕ МИРА[15]

Не было ни земли, ни воды, был только один Нум–Торум. Был у Торума дом в воздухе; на расстоянии трех аршин от дверей лежала доска, и только по этой доске ходил Торум, когда он выходил из дома. И ел и пил он только мед и сур. День и ночь он бывал дома, только два–три раза в день выходил гулять. Когда он приходил с прогулки, то садился на место–перину, садился и думал.

Однажды во время его размышлений капнула капля сверху на стол. Капля скатилась со стола, упала на пол, и вышел младенец — женщина Еви[16]. Маленькая девочка открыла дверь и вошла в другую комнату. Когда она оделась в этой комнате в платье, неизвестно откуда полученное, и вышла к Нуму, то он бросился ей на шею, поцеловал ее и сказал:

— Будем с тобою век жить.

Долго жили, коротко жили, у них родился сын. Сын рос очень быстро, потому что такие люди быстро растут, и вышел однажды на преддверную доску гулять. Отец и мать говорили ему:

— Далеко не ходи, ты можешь с этой доски упасть.

Он их успокоил, говоря, что не упадет. Вдруг сверху спустилась бумага[17] прямо к сыну Нума и прильнула к ладони правой руки. Бумага эта поднялась вместе с ним кверху, и он пришел к дедушке. Тот его спросил:

— Ты пришел ко мне?

— Да, я пришел.

— Как поживаешь?

— Ничего живу.

Дедушка спросил его:

— Что у тебя есть там, внизу, кроме домика, широко ли там или узко?

И он ответил ему:

— Ничего не знаю, широко или узко.

— А есть ли вода или земля?

— Ничего не знаю. Вниз смотрю: везде широко, не видно ни земли, ни воды.

Тогда дедушка дал ему в руки земли и ту бумажку, с которой он поднялся кверху, и спустил его обратно в домик к Нум–Торуму, сказав на прощание:

— Когда ты спустишься вниз, то сбрось с преддверной доски землю вниз.

Когда он спустился, то землю всю высыпал вниз и пришел в дом, который был золотым. Тогда отец и мать спросили его, где он так долго ходил. Он им ответил, что был на улице, на доске, и играл. На другой день дедушка сам спустился в золотой дом Нум–Торума. Его напоили и накормили. Дедушка спросил у мальчика:

— Знаешь ли ты, кто больше — сын или отец?

Он ответил ему, что отец–бог выше сына. Отец и мать стали спорить, что есть один бог. Дедушка сказал им:

— У вас ума нет, маленький умнее вас.

Затем дедушка скрылся. На другой день мальчик опять вышел на ту же доску, посмотрел вниз и увидел землю, но леса нет. Тогда он прибежал к родителям и сказал, что увидел землю, и стал просить спустить его вниз. Его посадили в золотую люльку и спустили на веревке вниз. Когда он, спустившись, правую ногу выставил из люльки на землю, то нога стала тонуть как будто бы в жиже. Тогда отец обратно поднял его. Мальчик рассказал, что спустился, но земля жидкая. Мать стала говорить:

— Ну ладно, сынок, завтра вместе спустимся, сама посмотрю.

Назавтра, утром раненько, спустились оба в люльке. Спустились оба вниз, и вот мать действительно увидела, что земли нет, а есть жидкое болото. Она сначала стала на ноги, потом пришлось нагнуться и уцепиться руками. И вот стала она тонуть и скоро совсем скрылась. Мальчик остался и заплакал. Наконец он потянул за веревку, отец его поднял и стал спрашивать:

— Почему плачешь и где мать?

— Мать, — говорит он, — утонула в болоте.

Отец стал его утешать и сказал:

— Скоро ли, не скоро ли, но все равно все умрем.

Скоро, однако, мать вышла из комнаты смеющаяся и стала говорить сыну:

— Зачем ты плакал? Все равно, когда мир будет на земле, то дети будут также оплакивать своих родителей. Скоро будут деревья и трава на земле, потом народятся везде люди.

На другой день, поутру, мальчика опять опустили на землю. Он вышел из люльки и побежал по земле: болота не было, земля укрепилась. Мальчик из земли сделал двух людей — мужчину и женщину. Когда он на них дунул, они ожили. Потом Торум создал морошку и бруснику — красную ягоду. И сказал Нум–Торум людям:

— Вот вам морошка и красная ягода — питайтесь ими.

Потом он им сказал:

— Когда я уйду от вас, то придет Куль и будет вас соблазнять. Вы ему не верьте, пока я не приду сам; когда приду сам, то скажу иначе.

Он пошевелил веревкой, его подняли кверху. Тогда Куль пришел к вновь созданным людям и стал спрашивать:

— Что? Торум повелел вам есть морошку и красную ягоду?

И он дал им горсть черемухи и сказал:

— Вы едите морошку и красную ягоду — от нее сытости нет, а вот если съесть эту горсть черемухи, то от нее навсегда будешь сыт.

Они не думали есть, но Куль уговорил их. Они съели и почувствовали, что сыты. Куль скрылся. Они продолжали есть черемуху. Когда Торум пришел на землю и стал спрашивать, что они едят, они показали.

— Зачем вы послушались Куля: он соблазнил вас!

Торум пошевелил их рукой, они упали в разные стороны замертво. Торум дунул на них, они опять ожили. Потом он им сказал:

— Я вас оживил. Смотрите, придет опять Куль, будет вас соблазнять — вы его не слушайте, ешьте морошку и красную ягоду, которые я повелел вам есть раньше.

Затем он создал зайца и сказал им:

— Этого можно есть.

Затем позволил им есть и малину.

— Смотрите, — сказал он им на прощание, — не давайте себя соблазнять Кулю; ведь вы уже были мертвые, верьте, потому, что дали себя соблазнить Кулю. Теперь я вас опять оставлю здесь, и, если Куль будет вас соблазнять, не слушайте его слов, пока я не приду.

И показал он им три дерева: сосну, лиственницу и березу. После ухода Торума явился Куль и стал спрашивать:

— Зачем вам есть эту малину, что в ней сытного? А вот есть кедр — высокое дерево, на нем шишки. Возьмите эту шишку, и будет у вас полная горсть орехов, и вы будете сыты.

Когда они съели эту шишку, то увидели, что они нагие, и стали друг друга стыдиться, потом соблазнились друг другом и согрешили. После этого они спрятались в траву. Когда пришел Торум и стал их звать, они откликнулись чуть слышно.

— Почему вы спрятались? — спросил он их.

Когда он подошел к ним, они оба сидели на земле и не могли встать на ноги. И сказал им Торум:

— Вот я создал для вас оленей, овечек, зайцев, коров и лошадей; кожей их вы будете одеваться. Я говорил вам, что не нужно есть, вы не послушались, теперь оставайтесь на земле.

Не оставил Торум им ни огня, ни котла, оставил только сырое мясо и сам ушел вверх, на небо. Спустя некоторое время Торум посмотрел с неба вниз и увидел неисчислимое количество людей на земле — столько, что им стало тесно и они начали воевать друг с другом. «Что из этого выйдет? — подумал Торум. — Надо дать им зиму, чтобы они мерзли». И народ стал мерзнуть и умирать от мороза. Потом Торум стал размышлять, отчего осталось так мало народу. И он опять спустился на землю.

Ходил он по земле и думал. Увидел камень и приложил руку к этому камню, и пошел жар от камня. Возле него лежал маленький камень. Когда он взял маленький камень и ударил о большой, то большой рассыпался — и из него вышла женщина–огонь. От камня пошла дорога, неизвестно куда ведущая, но очень широкая. Еще из камня образовалась не целая лодка, то ли нос, то ли корма ее — неизвестно. Взял Торум опять камешки и стал друг о друга ударять, и показался огонь. Тогда Торум сделал из березовой коры трут, изрубил дерево, наколол дров и развел огонь. Когда он развел огонь, то собрал народ и стал отогревать у этого огня.

Потом стал он думать о том, что нельзя людям жить без варева, и сделал котел (из железа ли, из камня ли — неизвестно). И он принес в этот котел воды, повесил котел на палки, убил скотину (то ли корову, то ли овцу — неизвестно). Когда все сварилось, Торум сам сел, закусил, и ему показалась пища вкусной. Накормил он остальных, оставшихся в живых, сказав им:

— Вот я вам показал пример, как вам варить: вот огонь, вот вода; как я делал, так делайте и вы. Если будете зябнуть, разложите огонь — отогреетесь. Что добудете и что где достанете — вот так варите и пеките. Питайтесь той пищей, которую я вам посоветовал.

Потом он им показал, как добывать птицу перевесами, рыбу — гимгами, как неводить, как колыданить и всякие промыслы. Затем сказал народу:

— Больше я не приду к вам, так и живите[18].

Когда Торум поднялся вверх, то спустя некоторое время стал опять смотреть вниз на землю. Видит, что народ размножился, все трудятся. И стал думать: «Вот сколько расплодилось народу, соблазнил их дьявол». Позвал Торум к себе Куля и говорит:

— Ты без моего позволения никого не тронь, не соблазняй, пока не скажу. Когда скажу, укажу на старого или молодого, того и возьмешь[19]. Половину народа ты возьмешь, а половина останется мне.

ЧЕРТ И БОГ[20]

Черт пришел к богу и говорит:

— Дай мне то, что я у тебя попрошу.

Бог сказал:

— А это у меня есть?

Черт сказал:

— Есть.

Бог сказал:

— Ну ладно, дам.

Черт сказал:

— Дай мне солнце и месяц.

Бог отдал черту солнце и месяц. Черт стал в темноте людей есть. Так легче темные дела делать, разбойничать стал. Сын к богу пришел и говорит:

— Зря ты отдал солнце и месяц, пойди и забери назад. Бог говорит:

— Да неудобно теперь, раз уж отдал.

Сын говорит:

— Раз вы теперь друзьями стали, то почему неудобно?

— А как я возьму?

Сын говорит:

— Раньше черт жил без месяца и солнца, он не знает, что такое тень. Попроси у него тень. Если не отдаст, то ты солнце и месяц забери.

Пришел бог к черту и говорит:

— Дай мне то, что я попрошу у тебя.

— А это у меня есть?

— Есть, — говорит бог.

Вот сели, сидят. Бог показывает на тень и говорит:

— Дай мне вот это.

Черт ловил и не мог поймать. Тогда бог забрал солнце и месяц, снова светло стало.

МИФЫ О СОТВОРЕНИИ И ПРОИСХОЖДЕНИИ[21]

Происхождение месяца [22]

Один мужик жил, ни жены, никого еще у него нет. Потом думает: «Один я в лесу живу или еще люди есть, надо сходить посмотреть».

Думал, думал, переночевал, утром встал, чаю попил, оделся и пошел. Шел, шел, смотрит — в лесу избушка, там живет одна женщина. Стал с ней жить. Живет, живет, смотрит, что у этой женщины жизнь короткая, а у него длинная. Думает: «Пойду дальше».

Идет днем и ночью. Опять впереди избушка. Пришел и видит: одна женщина там живет. Смотрит — опять у этой женщины жизнь короткая, а у него длинная. И сказал женщине:

— Я пойду дальше.

И пошел. Идет днем и ночью. Встретил опять в лесу избушку, там живет одна женщина. Она без отца, без родителей. Стали вместе жить. Он видит, что у них жизнь одинаковая. Жили, жили, он говорит:

— Я пойду домой свою избушку посмотреть.

А женщина его не пускает. Он собрался и пошел. Сходил, дом посмотрел, пошел обратно. Встретил дом, где первая жена жила, смотрит — избушки нет. Откуда–то первая жена выскочила и погналась за ним. Он от нее убежал. Бежал, бежал, смотрит — где–то тут вторая жена жила и избушка здесь была. Откуда–то вторая жена выскочила, обе погнались за ним. Бежал, бежал, смотрит — третья жена в избушке на курьих ножках сидит, руки–ноги спустила с двери. Он крикнул:

— Дверь открой!

Она дверь открыла, он наполовину залез, жены его на две части разорвали. Одна половина осталась тем двум женам, другая — у третьей. Он стал с третьей женой жить; он — месяц, а она — солнце. Он когда вырос до конца, тогда она одну половину мужа вверх бросила. Если так — пусть будет месяц, а сама стала солнцем.

Происхождение созвездий [23]

Здесь было три крылатых человека: один — на Вахе, другой — на Оби, третий — не знаю где, может быть, на Енисее. Они хотели соревноваться, кто раньше добежит на подволоках. Снег был глубиной в три ладони. Бежали за годовалым лосем, он молодой и бегает быстро. Бежали, бежали. Ваховский бежит и перелетает через деревья высотой по пояс человеку. Ваховский бросил котел, чтобы легче бежать. Ваховский первый догнал лося. Теперь на небе три звездочки: это охотники бегут за лосем, а ковш — это котел, который один из них бросил.

Происхождение человека [24]

Не на земле, а в небе живет один человек — Кон–ики. Он живет один. Думает, что надо человека сделать. Взял глину, сделал. Как его оживить? Тот не дышал. Оставил его, пошел к отцу.

— Вот, отец, надо как–то, чтобы человек жил.

— Ты ему воздух накачай, он оживет.

Пришел, у него руки и ноги оказались переломанные.

— Эй, сын, человек вечно не живет, он заболеет. Нарочно у тебя так вышло?

— Как нарочно? Я его оставил целого.

— Нет, человек живет, живет и умрет.

Он пришел обратно, дал ему воздух, человек ожил. Как быть? Кон–ики опять один живет. Тёрас–най[25] одна живет. Этот человек пошел к ней, и они вместе стали жить.

На земле людей вообще не было. Они две березовые ветки сломили, дома положили, потом эти ветки людьми стали.

Как человек стал смертным [26]

Медведь ведь проклят, не знаю кем. А собака Торумом проклята. Раньше человек умирал, а потом оживал всегда. Один раз он умер, а собака пошла к Торуму и спрашивает, как его оживить.

Торум говорит:

— Положи ему на ноги камень, а на голову гнилушки, он и оживет.

Собака понесла гнилушки и камень человеку, а навстречу черт:

— Клади гнилушки на ноги, а камень на голову.

Собака так и сделала. Когда человек встал, камень ему лоб пробил, и он совсем умер. Собака снова пошла к Торуму:

— Я камень ему на голову положила, а он совсем умер. Тогда бог ее проклял:

— Носи шубу, и что хозяин во двор положит, то и ешь!

Раньше собака человеку настоящим товарищем была, из одной посуды с ним ела, чистой была.

Происхождение скопы [27]

Еще у Торума был сын Сюхэс. Теперь это птица, которая высоко летает, — скопа. Торум послал сына с неба на землю хорошие дела творить и наказал, чтобы он хорошо оделся. Тот не послушался, говорит, что не замерзнет. Подлетел к земле, а Торум за непослушание мороз напустил. Сын упал. Тогда Торуму жаль его стало, он превратил его в птицу. И теперь она высоко летает, но подняться до неба не может.

Происхождение кукушки [28]

Однажды муж Казым–ими уехал на рыбалку, а она с мальчиком и девочкой дома осталась. Захотела Казым–ими пить, попросила детей принести ей кружку воды, но дети не принесли.

Казым–ими превратилась в кукушку. Дети гонялись за ней по лесу с кружкой и просили Казым–ими выпить воды, но кукушка улетала от них все дальше и дальше.

Вдруг Казым–ими увидела своего мужа, возвращающегося с рыбалки. Она села к нему в облас, а муж так сильно ударил кукушку веслом, что облас у него раскололся пополам и весло сломалось. С тех пор кукушка все время говорит:

— Рыт чоп, луп чоп — половина обласа, половина весла.

О появлении оленей [29]

Когда–то поспорили кааым–ях и ахыс–ях[30], кому достанется больше оленей. Хозяйкой всех оленей была Казым–ими. Было два больших оленя — важенка и хор. Они были в два раза больше нынешних оленей, от них все олени пошли. Их хозяйкой была Казым–ими. Этих оленей запрягали в двустороннюю нарту[31] — хоть с той стороны запрягай, хоть с другой. Собрались тазовцы и казымцы, праздник хотели устроить, жертвоприношение; не человека в жертву принести, а оленя. Поспорили, кому этих больших оленей отдать. Тазовские говорят, что им надо отдать, а казымцы тоже требуют, у них на этих двух оленей есть своя богиня — Казым–ими. Казымцы говорят:

— Эта женщина (Казым–ими) кому принадлежит, тому надо и оленей этих отдать.

Так они спорят. Привязали этих больших оленей вчетверо сложенным арканом, и олени стали прыгать. Олени рванули аркан, порвали и сразу убежали в сторону Тарко–сале. Все маленькие олени за ними. Ночью половину стада вернули. Из этого стада у хантов олени появились, кому один, а кому десять досталось. Больших оленей взяли у ахыс–ях, и тогда Казым–ими стала их хозяйкой. Казымцы ездили в погоню не на больших оленях. Там стадо наполовину собаками рассекли и угнали. Эта двусторонняя нарта называется лунк–ауль, ее надо у ахыс–ях искать, она у них осталась.

Происхождение медведей [32]

Не знаю, правда или нет, что медведь раньше был богом, у него были дети. И вот (дети есть послушные и непослушные) одного непослушного медвежонка бог выгнал и сказал:

— Иди куда хочешь.

Маленький медведь упал на землю, но до земли не долетел и застрял в развилке дерева. Думает; «Пропаду теперь; ни вверх нельзя продвинуться, ни на землю опуститься. Съедят меня, наверно, черви». И правда, подох медведь, стали из него выпадать черви на землю. Из больших червей вырастали медведи с длинными хвостами — большие таежные медведи, а из маленьких червей — маленькие северные медведи без хвостов.

Происхождение народа Пастэр [33]

Далеко на юге или недалеко, кто его знает, там, где берет начало Обь, жили когда–то предки народа Пастэр, может, они и сейчас там живут. Однажды двое из них пошли на охоту. На охоте они неожиданно наткнулись на прекрасную дичь, на лося. Начали его преследовать. У первого человека Пастэр были крылья, он гнался за зверем по воздуху; второй, у которого были только ноги, преследовал его по земле. И хотя он бежал быстро, как птица, все же он отставал от лося и крылатого человека Пастэр. Так сильно отстал, что уже не видел их обоих, так далеко они его обогнали! Но возвращаться он все–таки не хотел, так и бежал дальше за ними. Раз бежит — пусть бежит, посмотрим, что в это время делал другой — крылатый.

Крылатый гнался дальше за прекрасным лосем. Гнался за ним долгое время, гнался за ним короткое время, наконец догнал. Попал в него стрелой человек Пастэр, свалился лось замертво. Но и человек был обессилен.

— Ах, как я устал, — сказал человек и сел на землю рядом с лосем. Пока так сидел, начал осматриваться. «Свою землю я оставил далеко позади. Что это за земля? Я ее не знаю! Кто знает, сколько дней я гнал этого лося, кто их считал? И если я его убил, то путь домой так долог, что я никогда не смогу принести его домой», — подумал он про себя и затем встал. Снял шкуру с лося, обрезал спинной жир, засунул его в голенище своей обуви. Прикрыл мясо ветками и сучками, сверху положил еще плетенку. Затем отправился туда, откуда пришел. На лету опустил одно крыло в снег, пролетел так немного и затем еще раз прочертил крылом знак в снегу.

Долго ли летел, коротко ли летел, вдруг ему встречается другой человек Пастэр — тот, что бежал. Он все еще гнался за лосем.

— Убил ты лося или упустил? — спросил пеший крылатого.

— Убить–то я его убил, но так далеко отсюда, что там и оставил его мясо. Я лечу сейчас домой, а тебе если нужно мясо лося, то иди и бери, — ответил крылатый пешему.

Тут он достал сало из голенищ и дал другому, чтобы у того было что поесть, пока он найдет мясо.

Затем продолжал:

— Когда я возвращался, то черкнул крылом по снегу. Долго будешь брести, коротко будешь брести, затем найдешь по моему следу мясо лося. Можешь его съесть и, пожалуй, можешь даже там остаться, потому что пешему оттуда, наверно, никогда не вернуться.

Сказал так крылатый человек Пастэр и полетел дальше домой, а пеший отправился и пошел напрямую дальше. В пути он все время ел лосиный жир, так что ему не пришлось голодать. Долго ли шел, коротко ли шел и наконец, когда жир кончился, нашел убитого лося. «Моя родина и вправду далеко, далеко позади. Когда же я смогу пешком до нее добраться?» — подумал он про себя. Потом достал мясо лося и начал его есть. Он ел и ел с аппетитом, затем начал осматриваться. «Моя родина далеко отсюда. Пешком мне никогда не вернуться, — думал он. — Земля есть и здесь. Рыба есть, охотничья дичь есть, здесь будет неплохо. Останусь здесь». Так думал он про себя, так и получилось. Человек Пастэр, пеший, остался там на все время. Свою прежнюю родину он вскоре совсем забыл.

От этого человека Пастэр произошел народ Пастэр. Раньше они здесь никогда не жили, а как сюда пришли — о том и рассказывает эта история.

О народе Лар–ях [34]

По большим сорам, по высоким травам, у большой воды жили два богатыря. Они были братья. И весь народ Лар–ях с ними жил по большим сорам, у большой воды.

Пошли богатыри на охоту. Один пустит стрелу, орлиными перьями оперенную, летит стрела выше облака текучего. Другой пустит стрелу, орлиными перьями оперенную, летит стрела выше темных туч. Ходили, ходили, ходили… Убили болыпого–болыного орла. Много орлиных перьев досталось им на стрелы. Пришли богатыри в юрту ночью, было темно. Как вынули перья из оленьего мешка, в юрте стало светло как днем. Одно орлиное перо горит огнем ярче солнца, светлей луны. Перо это было золотое. Стали богатыри спорить, кому взять орлиное перо. Один возьмет золотое орлиное перо — другой спорит, другой возьмет золотое орлиное перо — этот спорит.

Долго ли спорили, дрались ли — никто не знает. Один богатырь остался на больших сорах, у большой воды, где у них был город Ват–пугол. У него и осталось золотое орлиное перо. А другой богатырь пошел на другую реку. С ним пошла и половина народа из города. Так и стали народ этот звать Ват–ях — народ из города.

Происхождение священных мысов [35]

Давным–давно это было. Эта легенда длинная, ее от начала до конца никто рассказать не может.

Одна семья, во главе которой была старуха, решила спуститься по Оби вниз и попасть на Васюган. Говорят, Васюган они не нашли, а попали на Нюрольку и стали подниматься по реке Тух–сиге, которая впадает в Нюрольку, а вытекает из озера Тух–эмтор. Начался голод.

А тогда был обычай: если нечего убить, надо дать дар. На одном мысу на Тух–сиге старуха принесла в дар одного своего сына, убила и оставила на мысу под кедром, подарила его мысу. Потом охота пошла хорошо, они разжились, поехали дальше. У нее была большая семья, запас скоро кончился, опять начался голод.

Доехали до острова, на нем она принесла в жертву своего старика. Этот остров до сих пор называется Ики — старик. На том острове сейчас стоят елка и кедр, там тоже дар приносится до сих пор. Когда стали подплывать к озеру Тух–эмтор, от семьи отделились три дочери, старуха их отделила. Там тоже образовался священный мыс. Туда только женские вещи в дар приносили: гребни, косоплетки.

Остальные поплыли к Озерному, к людям. Там старуху не приняли, как чужую, и она решила спускаться назад по Тух–сиге. У нее осталось три сына. Она решила запрудить Тух–сигу и затопить Озерное. Чтобы вбить колья, нужны были молоты. Старуха запрудила речку, но речка прорвалась и пошла другой стороной. Она двух сыновей отправила туда, где старика заложила, а младшего взяла с собой. Она все хотела попасть водой на Васюган. На озере Вэс–эмтор заложила и младшего сына и по озеру вышла в большое озеро Тух–эмтор, поплыла по нему. В одном месте, где она была, образовался мыс Пяй–ими (Мыс–старуха), где тоже приносят дары. Сама она опять вошла в Тух–сигу. У нее был с собой ручной лосенок. Она принесла его в дар на Тух–сиге, а сама сделала из белого камня его изображение. Этот каменный лосенок на Тухсиге давно, ему каждый охотник и приезжий приносил дар. Его никто не видит, только остяки. Он из–под земли появляется и исчезает.

О происхождении фамилий [36]

Старики рассказывали, что раньше люди деревня на деревню войной ходили. Жили они в норах[37], чтобы трудно их найти было. Недалеко от поселка Летне–Киевского есть место, которое называется Яль–велем–пяй[38]. Это небольшой мысок, поросший молодым сосняком. Раньше этот мыс был больше, а на нем стояла большая деревня. Вот однажды на деревню напали враги. В деревне жил богатырь, сын которого был женат на очень красивой девушке. Из–за этой красавицы и произошла война. Когда враги напали (их было в три раза больше), богатырь сделал весло с глухариную шею, сын сделал весло с лебединую шею толщиной. Прыгнули они в обласки, хотели убежать от врагов. У богатыря весло было толстое, и он уплыл далеко, а у его сына весло было тонкое, с лебединую шейку, и, когда он начал сильно грести, весло сломалось. Враги догнали богатырского сына и убили. Сноха же богатыря спряталась в большом болоте между кочками. Она залезла в большую куженьку, и враги ее не нашли. В деревне всех людей перебили, остались в живых только богатырь и его сноха. Богатырь сошелся со своей снохой, стал с ней жить. Детей они стали называть Микумиными. Сноха–то спряталась между кочками, а кочка по–остяцки — мюх, мюх–пяй, отсюда и фамилия Микуминых. Эту сказку дед Семен Аптоусов рассказывал.

У богатыря была шапка железная и железная рубаха. Испугались враги богатыря, потому что увидели, как он шел по берегу и скручивал березки, как хотел. Враги испугались, назад вернулись. У богатыря и его снохи было три сына. От этих сыновей и пошли три остяцкие фамилии: Калины, Микумины, Васькины.

ПОЧЕМУ У ОСТЯКОВ НЕТ СВОЕЙ ГРАМОТЫ[39]

Когда–то в старину один остяк стал приглашать в товарищи русского, чтобы идти вместе в лес на звериный промысел. Русский согласился идти вместе в лес. Пошли. В лесу, на промысле, остяк и русский, как верные товарищи, не оставляли друг друга и не расходились один от другого далеко, но всегда были вместе. Они промышляли в лесу несколько времени так, как и все обыкновенные промысловики, и ничего особенного за это время промысла с ними не случилось. Но вот однажды днем они шли по лесу на промысел, по обыкновению своему вместе, как вдруг оба увидели, что с неба перед ними падают две какие–то бумаги. Русский, когда перед ним упали две бумаги, сказал по этому случаю остяку:

— Бог спустил с неба потому две бумаги, что нас двое: одну — для меня, а другую — для тебя. Так выбирай же себе из двух бумаг, какую только желаешь, а я возьму себе ту, которая останется.

Затем каждый из них взял себе по бумаге. Русский, взявши свою бумагу, подержал ее несколько времени в руках, посмотрел, что в ней написано, и положил себе за пазуху. Остяк со своей бумагой поступил иначе: посмотрел, что в ней написано, и положил на пень, тут случившийся, сказав при этом русскому так:

— Я свою бумагу теперь не возьму с собой, а возьму после, когда пойдем обратно мимо этого места с дневного промысла к своему стану.

Остяк, оставивши свою бумагу на пне, отправился с русским дальше в лес для промысла. По окончании дневного промысла они возвращались обратно к своему стану тем же путем, каким шли вперед в лес, чтобы взять остяку бумагу, положенную им на пень. Но что же, к удивлению и несчастью остяка, случилось с его бумагой? Бумаги его на пне не оказалось. Бумагу эту съел лось, который проходил в отсутствие остяка и русского мимо этого самого места, что было видно по его следам.

— Вот поэтому–то, — заключают обыкновенно остяки свой рассказ, — у нас и нет своей остяцкой грамоты. Если бы остяк с бумагой поступил так, как русский человек, — взял бы ее с собой, тогда бы и у нас была своя грамота. Хотя мы знаем, что местами есть грамотные остяки, но они все–таки учились и учатся по русской грамоте, а не по остяцкой. Остяцкой грамоты нет, ее съел лось.

МАНСИЙСКИЕ СКАЗАНИЯ[40]

СОЗДАНИЕ МИРА[41]

Светлый муж–отец[42] создал этот мир, эту Сибирь. Деревьев не было, сухой земли не было, везде была вода, везде был туман. Сын Светлого мужа–отца, обходя в тумане, в воде мир после раздела[43], говорит:

— Не мог ли бы я создать тундровый холм такой величины, чтобы он смог меня выдержать?

Тогда выплюнул он свои сопли в саже из глубины глотки — возник тундровый холм. Теперь он проводит время на этом своем тундровом холме, пищу варя, ночи проводя. Пока он так жил, приходит кто–то, раскачивается стоя, погружается и всплывает. Когда подошел, то оказался несомый ветром черт. Подошел к нему, здесь рвет, там хватает. У него копье из твердого дерева, он толкает его отсюда, толкает его оттуда. Светлый мальчик потерял терпение, вынул из кармана двух гагар и говорит:

— Две мои дочери с игольчатыми клювами, — говорит он, — сделайте что–нибудь с ним!

Гагары начали раздирать черта, да и убили его. Светлый мальчик говорит про себя:

— Если бы мой отец не рассердился на меня, — говорит он, — я бы на свой страх и риск дал бы земле подняться, — говорит он.

Ему и страшно и не страшно.

— Две мои дочери с игольчатыми клювами, — говорит он, — нырните обе на спор, — говорит он, — кто из вас двоих вынесет живую землю, — говорит он, — кто из вас двоих вызовет живой мир, кто из вас двоих вызовет мертвый мир.

Тогда они нырнули. Они странствовали, странствовали, семь лет прошло. До семи лет не хватило семь месяцев, тут всплыла гагара и вскрикнула.

— Я проснулась в мертвом мире, — сказала она.

И вот по истечении семи лет поднялась на поверхность другая гагара, и там, где она отряхнула свои крылья, появилась куча земли, где она отряхнулась, тут возникла каменистая земля. Светлый мальчик пошел к своему отцу, спросил и сказал:

— Твоя птица вызвала мертвый мир.

Светлый отец сказал тогда:

— Мертвый мир я изначально предписал, — говорит он. — Если его не предписать, где тогда поместятся подрастающие девочки и подрастающие мальчики? — говорит он. — Между растущими деревьями им не хватит места, между выросшей травой им не хватит места, — говорит он. — Друг с другом, между собой они не найдут еды, не найдут питья, — говорит он. — Друг с другом, между собой они не найдут еды, они тут же начнут друг друга резать, начнут друг друга есть.

Светлый мальчик выплюнул сопли в саже из глубины своей глотки, начали они высыхать и затвердевать, из них появился волосатый червь, волосатая змея. Этот волосатый червь, эта волосатая змея раскачивается, если дует ветер с ночной стороны и попадает ветер на нее, раскачивается, если дует ветер с дневной стороны и попадает ветер на нее. Пока она так лежит, качаясь от ветра, на нее падают капли дождя, на нее падают капли воды. От дождевой воды, от талой воды растет она. Она выросла величиной с женщину, величиной с мужчину, стала человеком. Он начал жить, живет. Однажды, когда он бродил, охотясь, встретилась ему женщина Ерш.

— Это ты, из чего–то возникший дорогой мальчик, дорогой муж? — говорит она. — Ты изготовил старую веревку?

Маленький человек спрашивает ее в ответ:

— Что за старая веревка? — говорит он.

— Я, — говорит она, — так называемая двузадая, ползущая вперед женщина, я здесь, — говорит она. — Из чего, — говорит она, — ты возник? — говорит она.

Маленький человек спрашивает в ответ:

— Из чего, — говорит он, — ты возникла? — говорит он.

— Я, — говорит она, — возникла после возникновения неба, после возникновения земли, ко времени возникновения черной земли, — говорит она. — Черная земля раскололась на две части, и поднявшаяся из трещины этой черной земли — это я, — говорит она. — Я возникла из черной земли, — говорит она, — ты возник, — говорит она, — из Светлого мужа–отца, — говорит она. — Ты — сопли Светлого мужа–отца, — говорит она.

Маленький человек задумался.

— О какой старой веревке, — говорит он, — ты ведешь речь? — говорит он.

Женщина Ерш говорит:

— О такой веревке, как эта, — говорит она и опрокидывается на спину.

Она рванула Маленького человека на себя и обняла его. Она тянет и тянет Маленького человека вниз.

— Старая веревка — это так, — говорит она.

Женщина Ерш трет Маленького человека о свой зад, у Маленького человека ничего не чешется. Мужской член и яички Маленького человека под мышкой. Она вырвала мужской член и яички Маленького человека из–под мышки, кинула их меж ног Маленького человека. Они поженились.

Когда они так живут, женщина Ерш имеет тонкую оболочку, а мужчина — кожаную оболочку, користую оболочку. Мужчина в этой своей оболочке не наклоняется. Женщина Ерш говорит:

— Мой сын княгини, — говорит она, — в этой своей оболочке ты не наклоняешься, — говорит она. — Что это за оболочка, — говорит она, — користая оболочка или берестяная оболочка? — говорит она. — Иди, — говорит она, — и где твои охотничьи угодья, твои лесные угодья, там есть трехлистное ягодное дерево величиной с пуговицу, на этом трехлистном ягодном дереве есть три ягоды.

Тогда пошел человек, пришел в лес.

— О каких трех ягодах ведет она речь? — говорит он. — Нужно их поискать.

Пока он бродит, охотясь, все высматривает. Смотрел, смотрел, нашел трехлистное ягодное дерево. И вот на этом трехлистном ягодном дереве нашел три ягоды. Две ягоды он съел, одну ягоду несет домой. Пришел домой, зовет свою жену.

— Моя дочь княгини, — говорит он, — ягоды, о которых ты говорила, здесь, — говорит он.

После того как он в лесу съел две ягоды, его твердая оболочка начала отделяться. Дома он съел свою последнюю ягоду, теперь твердая оболочка сошла, и осталась тонкая оболочка. Долго жили, коротко жили, затем произвели они целый род девочек и род мальчиков.

КАК ДОСТАЛИ СОЛНЦЕ И МЕСЯЦ, КАК НА ЗЕМЛЕ ПОЯВИЛИСЬ ПТИЦЫ И ЗВЕРИ[44]

На тундровом бугре живут старуха со стариком. Долго жили, коротко жили, однажды старуха вышла в сенцы. Вышла в сенцы, видит: там лежит только что родившийся ребенок. В люльке лежит, плачет.

— Старик, внесу–ка я ребенка в дом?

Старик выскочил из дома, они взяли ребенка, внесли в дом. Старуха стала его растить. Качая мальчика в люльке, песни ему поет. Однажды мальчик сказал:

— Мама, укажи мне место, где бы я мог бороться.

— Такого места нет, — отвечает отец.

— Мама, ты, наверное, знаешь, укажи мне.

— Есть такое место, — говорит мать. — Сказывают, живет дочь Нум–Торума[45]. Если у тебя появилось такое сильное желание бороться, иди к ней. Место твоей борьбы там! Нум–Торум завет оставил: никому против нее не устоять; если кто–нибудь задумает ее ударить, в землю уйдет, семь морей, семь земель насквозь пройдет.

Мальчик собрался в путь. Мать дала ему обломок миски:

— Если твои руки, твои ноги попадут в беду, этот обломок миски разломи пополам.

Поцеловала она его, и мальчик пошел. Мать с заплаканным лицом осталась дома.

Долго шел, коротко шел, и вот на своей дороге нашел семисуставный посох. Воткнул посох в дорогу, взял его и дальше идет. Однажды слышит сверху человеческий голос:

— Внучек!

— Что?

— Куда идешь?

— Землю посмотреть, силу свою попытать.

— Силы не пытай, я тебе работу дам.

— Какую работу?

— Птиц, зверей делать.

— Как я смогу делать зверей? Совсем темно, нет ни солнца, ни месяца. Где я возьму солнце и месяц?

— Они у Хуль–отыра.

— Э…

Мальчик сорвал три травинки, скрутил их и дунул. Из его рук выскочил когтистый зверек, запрыгал вокруг мальчика, запищал:

— Сын великой женщины, богатырский сын, что прикажешь делать?

— Копай землю на семь сажен вглубь.

Когтистый зверек начал рыть землю. Так роет, что комья земли, как вороны, взлетают кверху. Наконец прорыл ход в нижний мир. Мальчик глянул туда, видит: как светло! И солнце и месяц светят; видно, как люди ходят. Сквозь отверстие наверх стали подниматься комары. Один комар поет песенку:

Пян–панри–пани–пани!
В верхнем мире люди живут.
В верхний мир я лечу,
У земных людей буду пить кровь.

Комаров так много налетело, что вся земля ими наполнилась. Мальчик спустился в нижний мир, вошел в дом к Хуль–отыру.

— Ты зачем сюда пришел? — спрашивает Хуль–отыр.

— Хочу что–то спросить.

— Что же ты хочешь спросить?

— А зачем у тебя так много комаров? Вон сколько их на землю налетело, взгляни–ка.

Хуль–отыр стал глядеть, а в это время мальчик открыл свою табакерку, взял щепотку табаку и дунул в глаза Хуль–отыру. Оба глаза ему табаком запорошил, тот совсем смотреть не может.

Хуль–отыр и солнце и месяц держал у себя в доме. Мальчик потянулся, схватил месяц и солнце и бросился бежать из дома. Хуль–отыр за ним погнался. Мальчик обернулся гусем и полетел дальше. Хуль–отыр обернулся в железную чайку. Мальчик с криком летит к Нум–Торуму:

— Отец, отец, вот он меня догонит!

Нум–Торум выбежал из дома, кричит вниз:

— Месяц и солнце бросай вверх!

Мальчик бросил их, там они и повисли. Нум–Торум побежал навстречу, схватил свой блестящий меч. Хуль–отыр увидел меч, с плачем повернул назад. Говорит:

— Ты будешь жить в светлом место, а я в темноте остался! Души людей ко мне будут попадать и тоже в темноте жить будут.

— Ну, тогда я тебе полсолнца дам.

— Какой свет от половины солнца!

— А не хочешь, так и живи совсем без солнца.

Нум–Торум с сыном вернулся домой. Сели за стол. Попили, поели. Мальчик встал из–за стола, попрощался с отцом, обернулся гусем и полетел. Летел, летел, на землю спустился. На земле снова в человека преобразился и пошел. Долго шел, коротко шел, в одном месте поднял два камушка. Хорошенько потер их один о другой — появилась собака с пушистым хвостом, побежала вслед за мальчиком. По дороге он сорвал с березы три листочка, свернул их в трубочку, дунул — и появился маленький зверек, лесная мышь. Вместе идут дальше. Мальчик отломил от ели щепочку, обстругал ее наподобие зверька — прыгнул пушистый соболь, за ними пошел. Так, идя по дороге, делает все новых зверей. Куда клонится его голова, туда и идет. Куда мальчик пойдет, туда и звери бегут. Долго так брел, коротко так брел, смотрит вперед: на берегу моря виден огонь; искры от огня вверх подымаются. Туда и направился. Пришел. Смотрит: женщина лежит, спит. При дыхании у нее из ноздрей искры вылетают.

Он хотел женщину посохом ударить — в тот же миг она скрылась. Под землю провалилась, только голова мелькнула. Он разломил обломок миски, который дала ему мать, и у него появилась кольчуга. Надел кольчугу, кинулся за женщиной. Гонится. Долго гнался, коротко гнался, вперед смотрит: видно, женщина бежит вдали.

Когда мальчик стал ее догонять, она обернулась и остановилась. Добежал до нее, схватились бороться. Долго боролись, коротко боролись, наконец оба упали наземь. Женщина обессилела, и мальчик обессилел. Силы у них равные.

— Довольно, кончим бороться, — говорит женщина. — Ты меня убить не можешь, и я с тобой справиться не могу.

Отпустили друг друга, попрощались и разошлись в разные стороны. Мальчик идет дальше. Долго шел, коротко шел, добрался до отверстия, по которому под землю спускался. Наверх вылез, своим зверям говорит:

— Ты, собака, ищи, ищи человека. А ты, мышь, ступай, может, где найдешь кучу сухой травы. Там себе сделаешь гнездо. А ты в лес беги, — говорит он лисице. — Если мышь к твоему дому придет — убивай. Будешь ты убийцей мышей.

Звери разбежались, мальчик пошел дальше. Долго шел, коротко шел, однажды смотрит вперед: по всей земле огонь полыхает. Пришел туда: оказывается, не земля это — море огненное. Как через море перебраться? Положил поперек моря семисуставный посох, и он как раз через все море лег. Помахал слюной, и появился мост такой ширины, чтобы человеку пройти. Побежал через огненное море. Посох забрал и дальше шагает. Однажды слышит сверху голос отца:

— Не встречал ли где своих братьев?

— Нет, — говорит, — не встречал.

— Поднимайся сюда.

Мальчик попытался обернуться гусем, но не получается. Начал плакать. Отец говорит ему:

— Чего плачешь?

— Не могу принять своего облика.

Отец дунул на него сверху, и взвился вверх златошейный гусь. Мальчик в образе златошейного гуся полетел к своему отцу Нум–Торуму, влетел в окно, опустился на середину пола, и тут обернулся человеком.

Все сыновья Нум–Торума собрались. За стол сели, есть стали. Поели, попили, распрощались.

Мальчик полетел в свой край. И теперь там живет. Его имя — Маленький Богатырь Желтая Трясогузка. Богатырь, имеющий облик желтой трясогузки, — это он[46].

КАК ЛУНА НА ЗЕМЛЮ ПРИХОДИЛА[47]

Давным–давно жила–была старая женщина. Занималась она домашним хозяйством, готовила пищу. Однажды вечером старая хозяйка затопила чувал и стала готовить ужин. Жила она с внуком и внучкой в деревянном доме. Ребятишки вышли ночью на улицу и стали смеяться над луной, стали рожицы корчить луне, показывать на нее пальцем. И луна тут очень рассердилась на ребятишек–проказников, стала спускаться на землю. Тут баловники со страху забежали домой.

Бабушка взглянула на них, вышла из дома. Посмотрела на небо и видит: на небе нет луны. Смотрит: почерневшая луна спускается на землю. Старая женщина зашла домой, вытряхнула из рукодельного мешка свое рукоделие, затолкала в него внучат, зашила мешок и запрятала его подальше. Затем старая хозяйка поставила на стол берестяную чашку с солью и хлеб. Недолго ждала она, и вот рассерженная, почерневшая луна подошла к двери ее дома. Луна с шумом и грохотом влезла в дверь и спросила старую женщину:

— Где теперь те ребятишки–баловники, что смеялись надо мной и строили мне рожицы?

Соль, услышав голос луны, сказала:

— Малые дети посмеялись над тобой, луна, а ты сразу и рассердилась, спустилась на землю. Меня вот человек в котел для пищи бросает, а я и не сержусь.

Затем заговорил хлеб на столе:

— Ты, сердитая луна, и так съела безвинных детей, теперь снова на землю спустилась. Человек меня на горячей воде замешивает, печет в горячей печке. Вытащив из печки, режет меня на кусочки, я и то не сержусь. А ты, луна, на детей рассердилась.

Тут луна с шумом и грохотом вышла из дома и поднялась на небо, на свое место. А старушка вышла на улицу, посмотрела вверх: луна снова светит в ночном небе. Зашла она в дом, распорола рукодельный мешок, выпустила своих внучат. Они и теперь живут.

ОХОТА НА ШЕСТИНОГОГО ЛОСЯ[48]

Жил человек с женой, был у них маленький сын, в колыбели еще лежал. Однажды женщина пошла за водой и видит: менкв гонит шестиногого лося. Приходит домой, муж ее спрашивает:

— Что сказать имеешь?

— Ничего нет, видела, как менкв шестиногого лося гнал.

Мось–хум[49] услышал это, выскочил из колыбели и побежал. Погнался за лосем. Долго, коротко гонялся за лосем, догнал и отрубил ему две задних ноги. Остались две передних да две средних. Дорога, по которой бежал Мось–хум, видна и теперь: это Млечный Путь. Также виден и лось — Большая Медведица. Раньше, когда лось имел шесть ног, его люди не могли догнать.

ПРО СЕВЕРНЫЙ ВЕТЕР[50]

Луи–вот–ойка — Северный ветер. Старик в низовой стороне за морем жил. День и ночь не переставая дул. Оттого на земле очень холодно было. Люди от Северного ветра страдали. И зиму и лето все дул и дул. Каждый день люди от холода умирали. Однажды один человек сказал:

— Пойду в низовую землю на Северного ветра. Буду с ним биться.

Собрался и пошел. Долго, коротко шел, до низовой земли добрался, к Северному ветру пришел, биться его зовет. Северный ветер лук и стрелы схватил, из дома выбежал.

Долго бились, долго друг в друга стрелы пускали. Под конец человек изловчился, лук натянул, стрелу пустил. Стрела Северному ветру половину нижней челюсти разбила.

С этой поры ветер дуть перестал. Стало тепло. Такая жара настала, что люди от нее болеть стали. И зиму и лето все тепло. Каждый день люди от жары умирали.

Много, мало времени прошло, снова ветер подувать начал. Челюсть у него заживать стала.

Челюсть у него хоть и зажила, прежней силы все же не осталось. Вполовину прежней силы все же не осталось. Вполовину прежней силы лишь дует. Людям с той поры хорошо жить стало.

ОПОЯСЫВАНИЕ ЗЕМЛИ[51]

Йоли–Торум–сянь[52] на землю спустилась, Крылатая Калм[53] на землю спустилась. На земле стали жить.

Однажды Йоли–Торум–сянь говорит Крылатой Калм:

— Поднимись к своему отцу, Нум–Торуму. Так ему скажи: «Кожистая земля наша все качается, на месте не стоит. Когда появятся на земле люди, как они будут на ногах держаться? Нум–Торум, отец мой, укрепи нашу землю!» Может быть, каким–нибудь поясом он ее опояшет.

Крылатая Калм поднялась к Нум–Торуму. Вошла в его дом. Нум–Торум за столом сидит, правой щекой о посох опирается. Спрашивает дочь:

— Крылатая Калм, какое слово ты принесла, с какою речью ко мне пришла?

Крылатая Калм отвечает:

— Нум–Торум, отец мой, наша земля, как ни велика уже стала, а все еще движется, на месте не стоит. Когда появится человек, не устоять ему на ногах. Ты укрепи нашу землю, опояшь ее каким–нибудь поясом.

Нум–Торум голову опустил. Пока он так сидел, котел с рыбой вскипел. Потом голову поднял и сказал дочери:

— Я сделаю, как ты сказала, землю опояшу.

Крылатая Калм вышла из дома Нум–Торума, спустилась обратно на землю. Йоли–Торум–сянь спрашивает ее:

— С чем пришла, какую весть принесла?

Крылатая Калм отвечает ей:

— Нум–Торум, отец мой, обещал укрепить землю; сказал, что опояшет ее.

После этого Нум–Торум спустил на землю свой пояс. Его пояс был украшен тяжелыми пуговицами. Земля глубоко осела в воду и стала неподвижной. На том месте, где лег пояс, теперь Уральский хребет. Это самая середина земли.

КАК СОЗДАЛИ ЧЕЛОВЕКА[54]

Прошло некоторое время, и опять Йоли–Торум–сянь посылает Крылатую Калм:

— Пойди к Нум–Торуму, скажи ему: земля теперь крепко стоит; надо создать человека, чтоб он на ней жил.

Крылатая Калм отправилась к своему отцу. Долго, коротко летела, про то никто не ведает. Однажды прилетела она к Нум–Торуму и говорит:

— Землю ты укрепил. Теперь нужно сделать человека.

Нум–Торум голову поднял, на дочь посмотрел:

— Я человека сделаю и на землю спущу, а вы его там оживите.

Крылатая Калм улетела. После этого Нум–Торум позвал Топал–ойку, приказал ему сделать человека.

Топал–ойка вырубил из лиственницы семь человеческих фигур. За это время Хуль–отыр вылепил из глины семь человеческих фигур. Говорит Топал–ойке:

— Давай, братец, поменяемся, а?

— Нет, не буду меняться, — отвечает Топал–ойка, — твои люди глиняные, худые.

— Ну, поменяемся, — уговаривает Хуль–отыр.

— Не хочу отдавать своих людей. Вон сколько я с ними бился!

— Ия над своими поработал, — говорит Хуль–отыр. — А ты души для них откуда возьмешь? Нум–Торум тебе душ не давал.

Сидит Топал–ойка, голову почесывает.

— Верно, — говорит, — душ–то у меня нет. Ну а ты моих деревянных людей сделаешь живыми?

— А то как же! Я их оживлю. А из глиняных людей пусть будут менквы.

Топал–ойка деревянных людей отдал Хуль–отыру, себе глиняных взял. Хуль–отыр деревянные фигуры отнес к Нум–Торуму. Нум–Торум поставил их спинами к себе, дунул на них: куда девались? Топал–ойка руки расставил, да ни одного не поймал.

Топал–ойка почесал у себя в затылке. Взял глиняных людей, посмотрел на них. Что же? Глина, и только.

Нум–Торум ему говорит:

— Глиняных людей отнеси к нашей сестре Калтась–экве. Корс–Торум души для них отдал ей. Пусть она их и оживит.

Топал–ойка отправился к Калтась–экве. Пришел, говорит ей:

— Сестра, этих людей сможешь оживить?

— Оживлю, — отвечает Калтась–эква, — только ты отсюда уходи.

Топал–ойка ушел. С тех пор, когда дети на свет появляются, мужчинам при этом быть нельзя.

Глиняные люди стали живыми. Только век их недолог: куда годятся их глиняные руки, глиняные ноги? В воду упадет человек — тонет, жарко станет — из него пот выступает. Люди, сделанные из лиственницы, были бы крепче и в воде не тонули бы.

Когда люди на земле появились, Крылатая Калм снова полетела к Нум–Торуму. Сказала ему так:

— Ну вот, люди на нашей земле появились. Теперь скажи, чем они будут кормиться, чем прикроют от холода свои тела?

Нум–Торум голову опустил, долго думал. Потом так ответил:

— Крылатая Калм, лети обратно на землю. В тайге, в лесной чаще будет много сохатого зверя; на болота, в тундру я пущу оленей. Там они будут жить, пищу для себя искать, а люди пусть ходят туда на промысел.

Крылатая Калм спустилась на землю. Йоли–Торумсянь спрашивает ее:

— Какую весть ты принесла от своего отца?

— Нум–Торум так сказал: в тайгу, в лесную чащу, на болота и в тундру я пущу оленей и сохатых зверей: туда будут ходить люди добывать себе пищу.

КОМИ НАРОДНЫЙ ЭПОС[55] 

МЛАДШИЙ ТЫНГОС[56]

Жил–был один богатый человек, богатый человек [Младший Тынгос] жил–был. Много оленей имел он, тридцать чумов имел, много работников имел. Живут они. У него, [богатого человека], был зять.

Сноха и зять живут,
Младший Тынгос живет,
Жену имел он,
Вторую жену купил.
Так живем–поживаем.
Так живя–поживая,

однажды на улице днем сидим. Вдруг айка–хозяин [Младший Тынгос] говорит: «Давай, дети, игру сыграем. Пас–знак поставьте в ста саженях, Тропалу–колотушку!»…

Тропалу–колотушку отнес я на сто саженей,
Отнес я.
Когда я отнес,
Хозяин [говорит]:
«Зять мой, попробуй выстрели,
Попадешь ли в пас–знак,
Зять мой, попробуй!»
Зять из передка нарт
Лук–стрелы достал.
Как только лук–стрелы достал,
Стрелу приладил,
Струну–тетиву натянул,
Пустил стрелу,
Возле самого снега
Та стрела
Тропалу–колотушку пополам расколола.
сын хозяина красных оленей,
Работник–хозяин,
Он снова,

снова отнес пас–знак на двести саженей. «Мой работник–хозяин, сын Хозяина Красных оленей, может, теперь ты начнешь [состязаться]?»

Он, [работник–хозяин], нехотя взял с нарты лук–стрелы.
«Ну, земляк, давай, начинай стрелять!»
Он выстрелил и тоже возле самого снега
в пас–знак попал.
«Давай еще на триста саженей пас–знак отнеси!»
На триста саженей
Отнесли пас–знак.
Теперь моя очередь [настала].
Тропалу–колотушку я тоже
пополам расколол,
Пополам
Расколол.
«Еще раз попробую!»
Три раза стрелял он и три доски расколол.
«Еще четвертую доску [знак–пас] отнеси
на пятьсот саженей!» Поставили [пас–знак].
Я стрелу выпустил,
прямо в тропалу–колотушку попал…
Я говорю:
«Хватит, —
Оказывается, все мы метко стреляем!»[57]
Зять и работник–хозяин тоже не обижены…
Завтра отправимся Царя убивать!

А то у нас ни хлеба, ни соли нет. Его, [царя], убьем, тогда хлеб будет, соль будет, вино будет, [все] добудем!»

Ночь мы спали,
Утро настало.
Я проснулся,
Амдер–подстилку отряхнул,
Крикнул: «Дети,
Дети, вставайте!
Вчера ведь я сказал:
Царя убивать поедем, хлеба и соли добудем!»
Все встали.
Приказ я отдал,
Кому [нарты] готовить,
А кому [нарты] готовить не надо,

тот не поедет с нами. Кто едет с нами, тот торопится, [тот, довольный, говорит]:

«Теперь у нас и хлеб будет, и соль будет!»
Те, кто остаются, те обижаются, [завидуют].

«Вы счастливые, вас берут!» — говорят те, которых не берут. Хозяин велел пригнать оленей, привязать олених к вожже…

К аргишу–обозу привязали,
Как только привязали,
Как только привязали,
Стали [ездовых оленей] запрягать.

Он, [хозяин говорит], остающимся [на стойбище]: «Пока мы не вернемся, никуда отсюда не трогайтесь. Пусть чумы тут стоят. Места не меняйте!»

Целую неделю едем,
Так едем мы,
Мы едем,
Целую неделю едем,
Ровная, как плаха, сопка
Перед нами показалась,
На ровную, как плаха, сопку
Мы взобрались.

На сопку они взобрались. Вперед я глянул. Ну беда! Прямо–таки солнце сверкает! А на самом деле это были церкви и дома. Целый город показался. В том городе большие люди жили[58].

«Ну вот, — сказал [хозяин] товарищам, —
вот мы и прибыли!»
Вперед направились…
Ближе к городу мы подъехали.
Аргиши–обозы,

аргиши–обозы в стороне мы оставили. Каменная стена виднеется.

«Давайте каменную стену стрелами
вдребезги разнесем!»
А стрелами каменную стену
как вдребезги разнесешь?..
Мы стрелы пускаем,
Метко стреляем,
А стрелы от стены
Назад отскакивают,
Прямо над нашими головами

назад отскакивают. Каменную стену стрелами разве разнесешь?

«Ну, дети мои, еще ближе к стене [подойдем]!»
Так мы стреляем,
Крики–стоны слышны,
То тут, то там крики–стоны.
Назад я гляжу:

…три человека осталось. Остальных из пищалей убили, мертвые лежат…

Так я стреляю…

«Не бойтесь! Метко стреляйте! Скоро мы всех врагов прикончим, убьем!» [— так я товарищей подбадриваю].

Мои [товарищи] стреляют. А что сделают трое? Три человека, три стрелы! Все остальные работники убиты. Гляжу:

Нас окружили солдаты,
Только груди сверкают[59].

У солдат — у кого сабля, у кого винтовка [сверкает]. Я ни о чем не думаю. Несколько солдат я вроде бы тоже уложил. Черт знает. Один человек на меня накинулся. Я увернулся, на лыжи стал…

На лыжи я стал,
Недалеко отбежал,
Оглянулся:
Большой сильный русский солдат
За мной гонится,
Меня догоняет.
Мы долго бежали.

До реки добежали. Зима, а тает. Это течением снег сносит, так и несет. Полынья саженей двести или триста будет.

Бегу,
Сам думаю:
«Что делать?
Если мне суждено жить,
Пусть я эту реку перепрыгну![60]
Я реку перепрыгнул,
На другой берег упал,
Назад оглянулся:
Русский [солдат] за мной
Гонится.

Вот какой преследователь.

Я стрелой его лоб прошиб, так он в реку и рухнул. Куда мне деваться?..

Домой я отправился.
Всех моих, [там оставшихся],
Все равно убили.
Домой я отправился
К устью Неручи,

к устью Неручи, где наше стойбище было.

В сторону стойбища
Я зашагал,
К Неруча–ю я прибыл,
Слышно, собаки лают,
Все на улицу высыпали.
Что же видят?
Собаки… [лают].
«Хозяин наш вернулся
Почему–то пешим,
На лыжах вернулся?»

Прыгая через реку, я как–то удержал лыжи, не уронил их.

В чум я зашел.
Жена спрашивает:
«Почему пешим явился?
Или олени разбежались?»

Она думает, что няпои–олени разбежались! Жена в чуме оставалась, не знает, что случилось. Он рассказал ей о беде. Спрашивает жена: «Много ли пастухов в живых осталось?»

Я ответил:
«Привести назад их не смог,
Хлеба–соли
Так мы и поели!

Я один едва спасся. Ой, беда, русский дошлым оказался. Какую широкую реку я перепрыгнул, а он за мной следом. Назад я не вернусь. Все равно мои товарищи убиты».

Все же [спустя немного] я в путь отправился…
В хановей–птицу я оборотился[61],
В хановей–птицу я оборотился,

оборотился я в кречета, на место побоища полетел. Все там побито–разрушено. А он не человек ведь, а птица, поэтому, видимо, на него внимания никто не обратил, никто не опасался. Может, заметить и заметили…

Домой я вернулся.
Работник–хозяин…

там один работник–хозяин оставался. Другого–то работника–хозяина застрелили, на поле и погиб. Говорит зятю: «Никогда, дети мои, не пытайтесь царя убить, не отправляйтесь в ту сторону.

Других игр, что ли,
Нет на свете?»

Ну и смелые же [солдаты], а поймать меня все же не смогли.

Там мы стали жить–поживать. До сих пор на том месте живем.

СЫН ОЛЕНЕВОДА[62]

Однажды отправили солдат, [послов], за Ернатэтой, отправили их на конях.

«Ладно, я на ваших конях не поеду, я сам прибуду. Сам на оленях приеду».

А сам–то и не думал ехать. Снова спустя немалое время солдаты, [послы], за ним прибыли — три солдата на трех парах коней. Хотят везти его с собой. Один солдат схватил его за плечи, чтобы усадить в сани…

«Сам прибуду!»
Те назад уехали.
Я снова не еду следом.
Снова прибыли,
Снова зовут.
В третий раз
Снова прибыли
Трое солдат,
Меня увезти хотят.
Один схватил Меня за плечи,
Хочет меня приподнять,
А я с места не двинулся.
Говорит [солдат] товарищу:
«Беда какой тяжелый!
Как такого–то [везти?]»
Я говорю им:
«Не возитесь со мной,
Сам прибуду».

Послушались меня, уехали назад. Они уехали назад, а я оленей велел пригнать…

Как только пригнали оленей,
Я оленей в загон загнал,
Оленью упряжку запряг.
Как только упряжку запряг,
Так сказал:
«Пока не вернусь,
С места не трогайтесь,
Ненадолго еду», —
Так я сказал
и в путь поскакал.
Как только туда я прибыл,
Сальеру
Так говорит мне[63]:
«Ернатэта, сын оленевода,
Очень долго ты собирался!»
Я так ответил:
«Не сразу понял я!
Что мне делать,
На войне–то Что мне делать?»
«Ну ладно, ночь поспишь,
а завтра поймешь».
Утро настало,
Как только утро настало,
На улицу я глянул:
Кругом люди собрались,
Ружья–пищали Так и сверкают,
Солдат много собралось.
В поход отправились.
Долго ли, коротко ли
По морскому берегу
Походом мы идем.

Коренной [певец] остановился, на море глядит: корабль с тремя мачтами плывет. Корабль с тремя мачтами прибыл и…

Люди на берег высыпали.
Как только на берег высыпали,
Стрелять начали
Прямо в нас.
Вскоре
Ни один человек на ногах
не остался стоять.
В обратный путь собираются,
Все вместе собираются…

Сигнал подали, а я в яму кинулся, в их одежду переоделся.

Как только я переоделся,
Следом бегу,
Руками размахиваю.
Те меж собой говорят:
«Гляди, товарища своего
Мы чуть не оставили на берегу,
Живым еще оказался».
Остановили корабль.
Я подбежал к берегу.
Как только подбежал к берегу,
(на корабль] взобрался,
Корабль поплыл
В обратный путь.
Так и плывем.
Долго ли мы плыли,
Город вдали показался,
Город на морском берегу,
[К городу] мы подплыли,
Как только подплыли,
У берега остановились.
Как только у берега остановились,
Все товарищи
Куда–то разбрелись,
Один я остался,
Ночь я спал.
Как только ночь проспал,
На другое утро —
Никого нигде нет.
А в городе том слышно,
Где–то кузнец кует[64].

Я подумал: видно, кузница близко, там кузнецы что–то куют. На шум кузницы я отправился…

В ту сторону отправился,
В ту сторону отправился,
Белоголовый старик стоит.
О большой камень
Кувалдой
Стукнет,
Так тут же солдат [из–под кувалды]
Выскочит.
Старик вспотел.
Я говорю ему:
«Дедко, я помогу тебе!»
Отвечает тот:
«Ладно, помоги,
Если поможешь,
То помогай!»
Дал мне в руки Кувалду.
Раза три–четыре
Кувалдой о камень я стукнул.

Напоследок по голове самого [старика] я стукнул, череп вдребезги разнес…

Я отправился
На корабль,
В ту сторону отправился.
Думу думаю:
«Скоро ли соберутся?»
Мало–помалу

собираться начали, все собрались. Команда слышна — с якорей сняться,

Так мы отплыли,
Опять туда же прибыли,
Где я на корабль садился,
Туда же прибыли.
Как только мы прибыли,
Наверх я поднялся,
Следом идут.

На языке отца своего крикнул собравшимся[65]: «Не бойтесь!» — тем, которые из Салехарда прибыли, войску этому [я крикнул].

Всех, кто к берегу прибыл,
Кто на корабле прибыл,
Всех перестреляли,
А у меня в руках ничего нет.

Никакого оружия в руках нет. Чем стрелять? Ни один человек с корабля не сошел на сушу. Дал я команду:

«Давайте назад возвращаться. Теперь некого бояться. Теперь кузнеца, ковавшего солдат, больше нет».

Так я прибыл
К самому Сальеру.
Как только к нему прибыл,
Тот спрашивает:
«Что так быстро,
Быстро назад прибыли?»

Рассказал он Сальеру, как дело было. А остальные еще не прибыли.

Должны прибыть,
Долго что–то едут.
Тут Сальеру говорить начал:
«Пусть прибудут».

Наконец прибыли. Отец мой сватает мне невесту. Тут и оленьи упряжки прискакали. Сальеру говорит:

«Ну и молодец ты, Ернатэта. Бери мою дочь замуж. Ты, оказывается, доброе дело сделал».

«Она в нашем чуме жить будет?»

«Ты сам от меня не уезжай. Меня заменишь, когда я состарюсь».

Так и остался [Ернатэта].

ЯКУТСКИЕ СКАЗАНИЯ[66]

ПЕРЕЛЕТ ПТИЦ[67]

В незапамятные времена все птицы, прилетающие ныне сюда на лето, не делали этого, а жили постоянно на юге. Но когда им сделалось тесно и жарко, они созвали собрание и начали говорить:

— Нам сделалось тесно, корму недостает, от жары яйца наши гниют, число детей не увеличивается; необходимо найти другое место для летнего времени. Для этого нужно послать кого–нибудь высмотреть хорошие, удобные места.

С этим все согласились и выбрали журавля, птицу важную, почтенную, умную, осторожную, умеющую хорошо летать и отлично ходить благодаря длинным ногам. Дали журавлю три года сроку, ибо ему нужно было облететь и осмотреть три страны: запад, север и восток. Журавль улетел.

Утка–чирок была красивее всех птиц; перья ее блестели ярко–зеленым цветом; кроме того, чирок отличался юркостью, веселостью и волокитством. Когда улетел журавль, чирок сейчас же начал ухаживать за журавлихой и очень ей понравился. Зажили они знатно, и чирок даже поселился у журавлихи.

Прошло три года. Как–то ночью прилетел журавль — и сейчас же к своей жене; чирок едва успел спрятаться под гнездо.

Журавль и говорит своей жене:

— Прекрасные места нашел я на севере — обширные, привольные, прохладные, изобильные кормом. Там можно много расплодить птенцов. Но я не дурак. Завтра на общем собрании птиц я заявлю, что на севере хуже, чем где–либо, а потом мы с тобой полетим на север и там заживем на славу; никто не помешает!

— Чирк! чирк! — закричал чирок и вылетел из–под гнезда.

— Что это такое? — спросил журавль у жены.

— Ах, друг, — сказала журавлиха, — здесь чудится. После того как ты улетел, я ни одной ночи не провела спокойно; все чудится, кричит, свистит, поет, хохочет, стонет, плачет!

— Да, да, всегда так бывает, — сказал журавль.

Маленькая бойкая утка–богоргоно, родственница чирка, отличалась невоздержанностью языка. Чирок прилетел прямо к богоргоно и говорит:

— А знаешь? Журавль вернулся!

— Ну и что же? — спрашивает богоргоно.

— А то, что журавль хочет погубить весь наш птичий род!

— Не врешь ли? Этакая почтенная птица, как журавль, не сделает дурного дела!

— А вот сделала же! Слушай, сейчас я случайно слышал разговор журавля с его женой; он говорил, что на севере есть прекрасные места для летовки, а собранию хочет доложить, что на севере скверно; хочет улететь туда только сам с своею женой.

— Смотри, какой мерзавец! — сказала богоргоно. — Но постой! Наделаю я ему стыда; пусть вспомнит он, как однажды при многих женщинах он смеялся над моими короткими ногами!

Вот собрались все птицы, большие и малые, на совет. Журавль рассказывает о том, что видел он во время своего полета.

— Был я, — говорит, — на западе и на востоке; там все одно, как и здесь; тесно, жарко, корму мало; потом я полетел на север и едва–едва вернулся оттуда живым; там ужасно холодно; вечные туманы, нет лета, постоянная зима; растительности нет никакой, вдобавок там водятся огромные хищные птицы с клювом, как коса и с такими же когтями; они прожорливы и жестоки; если лететь туда, никто не воротится.

— А как же ты вернулся? — вдруг спросила богоргоно и затем, обратясь к собранию, продолжала: — Не верьте ему, он врет. Прошлою ночью он жене своей рассказывал совсем другое; он один хочет воспользоваться удобствами севера, он один хочет расплодить птенцов. Я случайно узнала о его злом умысле.

— Как ты смеешь пред таким почтенным собранием позорить меня? — вскрикнул журавль и, вскочив с своего места, бросился на богоргоно. Не успели крупные птицы броситься защищать богоргоно, как большая птица журавль до полусмерти избила маленькую птицу богоргоно, вывихнула ей ноги и, вероятно, убила бы, если бы собрание не спасло ее.

Птицы сказали журавлю:

— Старик журавль, ты напрасно так разгорячился, напрасно так избил бедную богоргоно. Мы этого не одобряем, она ведь птица семейная. Смотри, она чуть жива. Нет, мы тебе теперь не верим!

Несколько успокоившись, птицы снова обсудили вопрос и решили: если бы журавль говорил действительно правду, то не ожесточился бы так сильно на малую птицу. Ясное дело, что бедная богоргоно не удержалась и сказала слышанное. Поэтому надобно послать снова кого–нибудь на север. Пусть полетит туда орел, птица умная, дальнозоркая, храбрая и скорополетная. Дадим ему год сроку. А богоргоно пусть лечится и кормится на счет журавля, который пусть вперед не расправляется своей волей; на то есть собрание!

Орел полетел на север. Ровно через год, весной, вернулся орел. Опять собрались птицы. Орел доложил, что он на севере нашел прекрасные обширные, прохладные и обильные кормом места; для вывода птенцов места как нельзя более удобные. Никаких страшных птиц, о которых сказывал журавль, там нет.

Не теряя времени, птицы собрались для полета на север и только что хотели тронуться, как явилась пред ними богоргоно, хромая и с вывихнутым крылом.

— Старики, — сказала она, — я имею слово сказать. В прошлом году при вас же журавль избил меня безвинно и за правду: сами вы теперь видите. Вы теперь улетаете, а куда я денусь, больная и притом семейный человек? Без общества я здесь останусь на верную погибель. Посмотрите на меня теплым глазом, отцы; решите мою участь, пока не улетели!

— Да, она правду говорит, — сказали все птицы. — Действительно, она погибнет без посторонней помощи, а дать погибнуть своему брату–птице будет для нас срамом. Так как в ее беспомощности виноват журавль, который виноват и тем, что врал перед нами, то он и должен нести наказание: пусть он отныне и до века таскает к северу и обратно на себе птицу богоргоно.

И с тех пор при полете на север и обратно богоргоно садится на спину журавля. Журавль поэтому и редко долетает до дальнего севера, ибо ранее других птиц устает, так как летит с тяжестью на спине. А орла за его заслугу зовут тоен.

КАК ВЕТЕР К ВЕЛИКОЙ ГОРЕ ХОДИЛ[68]

Жили у глубокого озера гордый якут с дочкой и добрый якут с сыном. Совсем рядом их юрты стояли, а никогда они друг к другу в гости не ходили. Встретятся, бывало, на берегу, добрый якут почтительно кланяется, а гордый якут и не смотрит на него. Добрый якут сядет на улице курить лицом к юрте соседа, а тот спиной повернется. Добрый якут идет ловить рыбу на ближний берег, а гордый якут — на самый дальний. Так вот и жили.

Однажды пробегал мимо глубокого озера большой Ветер. Посмотрел он на людей, как они в неладу живут, и думает: «Дай–ка попробую их одинаковыми сделать».

Подкрался Ветер к тому месту, где гордый якут с дочкой рыбу ловили, да как подует! Полетела вяленая рыба в ту сторону, где добрый якут с сыном рыбачили, и попадала на их берегу. А Ветер забрался на сопку и смотрит, что люди дальше будут делать. Собрали добрый якут с сыном рыбу, перенесли ее в лодку и гордому якуту повезли. Увидел он, что соседи рыбу везут, велел дочери в другую сторону смотреть и не разговаривать.

Подплыли отец с сыном к берегу, вытащили из воды лодку и говорят:

— Принимай, сосед, рыбу, которую от тебя Ветер унес.

А гордый якут с дочерью как немые стоят. Обидно стало добрым соседям за такое неуважение, высыпали они из лодки на берег рыбу и обратно поплыли.

Подождал гордый якут, пока соседи к своему берегу пристанут, а потом побежал к оставленной на берегу рыбе и всю ее в воду побросал. Увидел это Ветер и еще пуще рассердился. «Подожди, — думает, — я сейчас собью твою гордость».

Только сел гордый якут в лодку, чтобы снова сеть закинуть, Ветер как рванет по озеру волной. Ударила высокая волна о лодку и выбросила ее у самой рыбалки доброго якута. Подбежали отец с сыном к гордому соседу, а он еле дышит. Положили его на крепкую сеть и в юрту понесли. Прибежала дочь, забилась в угол, плачет и разговаривать ни с кем не хочет. Стали добрый якут с сыном за больным ухаживать. Дрова готовят, воду носят, чай варят, по ночам у очага дежурят, а Ветер потихоньку вокруг юрты ходит и ждет, что же дальше будет?

В одно прекрасное утро здоровым гордый якут стал. Поднялся он на ноги, поманил за собой свою дочь и на рыбалку повел, даже спасибо добрым соседям за заботу не сказал. Тяжело вздохнули отец с сыном, а Ветер в этот день совсем злым стал. Лег он на высокий камень и ждет, когда якут с дочкой домой пойдут. Только они к юрте подошли, Ветер как выскочит из–за камня, как закрутит столб черной земли. Сорвал он юрту гордого якута, деревянный остов в щепки превратил, а оленьи шкуры за сопки унес.

В это время добрый якут с сыном с работы шли. Посмотрели они на то место, где юрта соседа стояла, и ахнули. Глубокая яма там образовалась. Жалко им стало гордого якута с дочкой, которые без крова остались, подошли они к ним и говорят:

— Идите в нашу юрту, а мы себе другую поставим.

Опять не поблагодарил гордый якут доброго соседа, даже теплым взглядом его не порадовал, вошел в чужую юрту и по–своему хозяйничать там стал. Увидел Ветер, что добрый якут с сыном из прутьев юрту собирают, а гордый якут идет и по–прежнему нос кверху поднимает, и решил Ветер к великой Горе сбегать, совет попросить: какой силой заставить людей породниться?

Много дней и ночей бежал по долинам Ветер, пока до великой Горы дошел. Остановился у Горы и спрашивает:

— Скажи мне, великая Гора, вся ли земля тебе видима?

— Как есть вся, — отвечает Гора.

— Посоветуй, великая Гора, — продолжал Ветер, — чем людей породнить можно?

— Дружбой, — говорит Гора.

— А как найти эту дружбу?

— Беги на свою старую землю, колыхни от края до края большие и малые деревья в тайге, подними в широких реках и морях седую воду, разгони в небе черные тучи и дай дорогу ясной заре. Тогда увидишь, как дружба рождается.

Пропел большой Ветер великой Горе свою благодарность и обратно побежал. День бежит, два бежит — что ни дальше, тем больше силы чувствует. Влетел в широкую тайгу и уняться не может. Ходит из конца в конец и все, что есть на земле, поднимает. Смотрит и не верит: гудит земля, столько его сила дел наделала, что поверить трудно. Обходит Ветер долины и любуется. Олени, что рассеявшись по тайге бродили, в одно большое стадо перешли. Люди все вместе у большого костра сидят, одну работу выполняют. Шумит Ветер и вместе с людьми молодеет. Подошел он рано утром к глубокому озеру, а там много народа ясную зарю встречать вышли. Гордый якут с добрым соседом новый дом рубят, а их веселые дети вместе большую сеть к озеру несут. Посмотрел большой Ветер на равных в счастливой доле людей, радостно ему стало, и запел он над миром могучую песню: как великая Гора научила его пронести по земле небывалый ураган, от которого развеялась рознь и навечно воссияла дружба.

МИФЫ ЧУКЧЕЙ[69]

ОБРАЗОВАНИЕ ПРОЛИВА[70]

Говорят, в прошлом, когда еще европейцев не знали, острова Инетлин и Имегелин одним островом были. Возвышались на том острове две горы, а между ними шла маленькая протока, через которую китовые позвонки для перехода были переброшены.

На том острове эскимосы жили. Много моржей и нерп добывали. Некоторые в тундре у хозяев оленей пасли.

Самый богатый хозяин был Тэпкэлин. Сильный был и удачливый. Много пищи имел. Погреб у него всегда был мясом заполнен. Они жили одни с женой.

Однажды летом охотился Тэпкэлин в каяке. Погода была очень хорошая. Вокруг то и дело выныривали нерпы. Но Тэпкэлин не гарпунил их. Ждал, когда лахтаки[71] появятся. Не дождавшись лахтаков, дальше в открытое море направился. Скоро уже селение на берегу едва виднелось. Остановился Тэпкэлин, стал ждать, когда лахтаки появятся. Через некоторое время впереди большой лахтак показался. Совсем близко вынырнул. Тэпкэлин сразу бросил в него гарпун. Наконечник гарпуна прямо в шею лахтаку вошел. Тэпкэлин быстро спустил на воду пузырь. Нырнул лахтак, а пузырь не пускает. Поплыл Тэпкэлин вслед за лахтаком. Стал лахтак постепенно силы терять. Наконец подтянул Тэпкэлин ослабевшего лахтака к каяку и закрепил на пузыре.

Солнце уже спускалось. Темнеть стало. Тэпкэлин к берегу заспешил. Солнце село, когда он еще далеко в море был.

Вдруг выскочил из воды какой–то зверь и впился когтями Тэпкэлину в спину. Не смог Тэпкэлин оторвать его от спины. Стал к берегу изо всех сил грести. А зверь давай кухлянку[72] царапать. Тэпкэлин еще сильнее заторопился. Разорвал зверь кухлянку, до спины добрался, стал кожу когтями рвать. Тэпкэлин от боли чуть не упустил весло.

Опять попробовал зверя от спины отодрать, не смог — крепко зверь вцепился. Из ран уже кровь течет. Скорее бы до берега доплыть — только там спасение! Еще сильнее стал Тэпкэлин грести, превозмогая боль. Вот уж близко земля. На берегу люди сидят, ждут. Очень ослабел Тэпкэлин. Как приблизился каяк к берегу, крикнул лкдям:

— Вцепился мне в спину неведомый зверь! Отдерите его от меня, только живым оставьте!

Ткнулся нос каяка в песок, вытащили его люди тотчас на сушу. Видят — впился в спину Тэпкэлина какой–то неизвестный зверь. Отпустил зверь Тэпкэлина и бросился было к морю. Поймали его люди и отнесли Тэпкэлину в ярангу[73]. А самого охотника еще раньше туда отвели. Ужинает Тэпкэлин, а спина у него вся этим зверем изранена.

Говорят люди Тэпкэлину:

— Вот мы поймали твоего мучителя! Что нам теперь с ним сделать?

Велел Тэпкэлин содрать с него шкуру и отпустить в море.

Наступила ночь, все люди уснули. И Тэпкэлин уснул. Проснулся ночью, слышит — шум прибоя совсем близко. Сильный ветер дует, а вокруг селения по низинам уже волны гуляют.

Быстро оделся Тэпкэлин и вышел наружу. Волны уже до первых яранг докатились. Собираются люди на гору бежать. А вокруг собачий вой, крики людей, шум прибоя. Скоро волны и к яранге Тэпкэлина подступили. Тэпкэлин вошел в ярангу, велел жене собираться, на гору идти. Только немного замешкался. Накатилась огромная волна, разбила ярангу и утащила вместе с людьми в море. Погибли Тэпкэлин с женой в морской пучине.

Всю ночь бушевал ветер. Много людей погибло, много собак утонуло, яранги волнами в море смыло. Маленькая полоска земли только осталась.

На рассвете еще сильнее стал ветер. Наступила мгла. Горы заволокло тучами. Но вскоре посветлело. Ветер стал утихать.

Оставшиеся в живых люди смотрели с горы в сторону своего селения. Взошло солнце, и увидели они на его месте море. Всю косу, где селение было, поглотили волны.

Так вот образовался пролив. А две горы — Инетлин и Имегелин — и сейчас есть. Только они островами стали. Конец.

ШАМАН КЫКВАТ[74]

Жил–был в селении Нэтэн шаман Кыкват[75]. С севера тогда страшная болезнь шла. Везде люди умирали. Но в Нэтэн болезнь еще не дошла.

Сказал Кыкват жителям Нэтэна:

— Сегодня ночью не надо спать, сегодня ночью дойдет до этого селения болезнь. Я буду следить. Как услышите мой голос, скорее ко мне бегите.

А сам оделся в шаманские одежды и поздно ночью вышел из яранги. Выкопал неподалеку от яранги яму в снегу и сел там на корточки. Как только настала полночь, показался огромный кэле[76]. Вместо нарты байдара в одну собаку запряжена. Подъехал, увидел сидящего Кыквата и спрашивает:

— Ты что здесь делаешь?

Кыкват отвечает:

— Не пускают меня к себе эти люди, негде мне ночевать!

Кэле сказал:

— Если негде тебе приютиться, будь моим помощником! Я тебя кормить буду. Есть будешь, что хочешь. У меня разное мясо есть.

Кыкват говорит ему:

— Что ж, согласен, а то я голодный!

Выстроил кэле из шкур ярангу, и вошли они туда.

Кэле сказал Кыквату:

— Там в байдаре мясо есть, иди поешь какого хочешь мяса.

Пошел Кыкват к байдаре. Видит: на носу мертвецы, и еще живые люди есть, ремнями связанные, а на корме несколько диких оленей. Поел Кыкват оленины и вошел в ярангу. Тут кэле стал его спрашивать:

— Я давно слышал, что Кыкват — большой шаман. Ты, наверное, знаешь, где он. Может быть, он здесь и живет?

Кыкват ему отвечает:

— Не знаю! Наверно, умер, что–то не слыхать о нем.

Сидит в яранге Кыкват и думает: как бы лучше расправиться с кэле.

Думал, думал и говорит кэле:

— Очень мне приспичило по малой нужде выйти.

— Чего там выходить! — говорит Кыквату кэле. — Не стесняйся меня. Тут все и делай!

— Ох нет, не привык я!

Вышел Кыкват. Как только вышел, бросился на собаку и убил. Потом развязал пойманных кэле людей. Стал по одному на ноги ставить. Поставит, ударит по заднице и говорит:

— Беги скорее домой, туда, где поймали!

Те, у кого еще душа цела, сломя голову домой бросились. А у кого кэле уже душу съел, не могли стоять, подали.

Вот наконец все до одного разбежались. А в яранге кэле стал беспокоиться: «Где же мой помощник? Не пошел ли за Кыкватом? Ох, если Кыквата позовет, плохо мне будет!»

Послал тогда кэле свою жену посмотреть, где Кыкват. Вышла женщина–кэле. Поймал ее Кыкват и убил. Потом в ярангу вошел, бросился на кэле и во весь свой голос закричал:

— Скорее, скорее ко мне бегите!

Прибежали тотчас жители Нэтэна, все копьями вооружены. Связали кэле крепко–накрепко и в рот ему палку засунули, чтобы рот был открыт все время.

И целое лето с самой весны все нэтэнцы лили ему в рот помои. Только к осени стало изо рта течь, только тогда наполнилось его брюхо.

Спросил тогда Кыкват у кэле:

— Будешь еще издеваться над людьми?

— О нет, больше не буду. Даже близко к этому селению не подойду, — отвечает кэле.

Кыкват говорит ему:

— Ну смотри, пока я жив, не будет тебе пощады!

Сказал и отпустил кэле на волю.

С тех пор кэле перестал в Нэтэн ходить. Конец.

ЛЯВТЫЛЕВАЛ[77]

Говорят, жил когда–то Лявтылевал[78], нетелинский оленевод. Очень хороший человек был, очень сильный и ловкий. Давно уже он воевал. Враги его с противоположного берега Колымы пришли. А пришельцы те с Колымы были русские.

Однажды опять пришло много оленей и нарт караваном. Снова была большая война. Пришли ночью. Стадо Лявтылевала тогда другой мужчина сторожил. Близко подошли враги. Услышал мужчина, что враги идут. Прибежал в дом Лявтылевала. Говорит:

— Где Лявтылевал?

Высунулся из полога Лявтылевал, спросил:

— Что случилось?

Ночной пастух говорит:

— Кажется, опять вражеские воины пришли.

Лявтылевал поспешно оделся, обулся. Вышел на улицу. Спрашивает:

— Как стадо? Олени на старом месте? Все было в порядке, когда уходил?

Мужчина отвечает:

— Да, все.

Лявтылевал говорит:

— Ну что ж, пойдем проверим, как стадо!

Ветра совсем не было. Луна взошла. Как раз полнолуние было, светло кругом. Отправились.

Гора. Ущелье. В этом ущелье прятали стадо.

И все же враги обнаружили стадо. Пришли Лявтылевалины в ущелье, а стада нет. Угнали его враги. Отняли.

Ну и дрался с врагами Лявтылевал! Из лука стрелял, на копьях сражался. Много врагов убил. Испугались враги, убежали.

У врагов тоже было двое ловких. Продолжают с Лявтылевалом сражаться. В конце концов начал Лявтылевал уставать.

А дом Лявтылевала находился у реки, что у Нетелина.

Всю ночь сражался Лявтылевал. Наконец немного отступил. Боевой крик Лявтылевала стал еще слышнее. В русле реки уже оказался Лявтылевал — устал он.

Был у него нетелинский товарищ по имени Айван[79]. Проснулась жена Айвана и вышла на улицу. Было очень тихо. Вдруг услышала жена крик Лявтылевала: «Ыгыыч!»

Бросилась она в дом, закричала. Айван говорит жене:

— Ты чего кричишь?

— Страшно мне. Там наш мужчина кричит. Наверное, война пришла!

— Пойду послушаю, — говорит Айван.

Вышел. Послушал. Действительно, Лявтылевал кричит. Взял Айван копье. Пошел на крик. Видит: наседают на Лявтылевала враги с двух сторон, к реке прижали.

Айван сказал:

— Ыыч, я пришел!

Лявтылевал на высокий берег прыгнул. Стали сражаться двое на двое: Лявтылевал с одним врагом, Айван — с другим. Лявтылевал не убивал врага. Нотайван же убил своего противника. Лявтылевал увидел, что Нотайван перестал биться, говорит:

— Где твой мужчина?

Говорит Нотайван:

— Уснул!

Лявтылевал говорит ему:

— Зачем же ты его усыпил?

А Нотайван на самом деле убил его.

Перестал и Лявтылевал сражаться. Отдыхают все трое: Лявтылевал, Нотайван и вражеский воин. Лявтылевал говорит врагу, с которым сражался:

— Ладно, уходи, не буду тебя убивать. Отправляйся к своим. Только стадо верните.

Говорит этот мужчина:

— Хорошо, пойдем за твоим стадом!

Отправились, к стаду подошли. Вдруг бросился вражеский воин бежать. Опять пришлось Лявтылевалу сражаться. Отнял он свое стадо, да еще и у врагов оленей захватил.

Убежали враги. Все мужчины убежали. Двух мужчин он копьем заколол, головы отсек, через мозжечок вздел на копье. Машет ими и говорит:

— Не убегайте, еще повоюем!

На следующий год снова пришли караваном. Яранга Лявтылевала все там же стояла, на прежнем месте, у Нетелинской реки.

Пришли враги. Говорят:

— Ой! Яранга Лявтылевала на прежнем месте стоит. Давайте–ка обойдем ее подальше! Да к тому же у него теперь четыре яранги стало. Пусть живет Лявтылевал спокойно, нам с ним не совладать. А то опять недосчитаемся многих мужчин.

С этих пор перестал воевать Лявтылевал. Говорит:

— Хватит нам воевать! Со всеми этими мужчинами будем дружно жить. Если долго воевать, то оставшимся в живых и детям нашим плохо будет после войны: ни друзей, ни земли, ни мужчин у них не будет. Послушайтесь меня, перестаньте воевать! Пусть будет с этих пор всем хорошо!

Вот с тех пор войны прекратились. Все.

КОРЯКСКИЕ ЛЕГЕНДЫ[80]

СОХОЛЫЛАН[81]

Жили–были в тундре два товарища, два побратима — Солнце и Ворон. Были они сильны и отважны. И никто не мог сказать, кто из них лучше. По всей тундре шла слава об их удали.

Много раз слышало Солнце от Ветра, что у Севера есть красавица дочь, что много сильных, отважных людей отправлялось к Северу взглянуть на красавицу, но никто еще не вернулся обратно.

Солнце подумало: «Всех сильнее я в мире, льды превращаю я в воды, снежные пустыни делаются цветущею тундрою от моих лучей, так неужели морозы, которыми отгородился Север, не растоплю я своими лучами?»

Оделось Солнце потеплее: двойная на нем оленья одежда, одна мехом наружу, другая мехом внутрь. Село на оленью нарту и помчалось к Северу.

Едет, едет. Чем дальше едет, тем холоднее становится. Вот на дороге стали попадаться оленьи и собачьи кости, дальше и человеческие. Завывает ветер, трещит мороз, трескается земля. Отморозило Солнце пальцы ног и рук. Задохнулись от мороза олени, а жилища Севера все не видно. Решилось Солнце вернуться домой, а на обратном пути и нос себе отморозило.

Поехало однажды Солнце в тундру по дрова и повстречалось там со своим соседом, отважным Вороном. Ворон со своим младшим братом тоже приехал сюда за дровами. Младший брат Ворона увидел Солнце и спрашивает:

— Кто это?

— Это Солнце, — сказал старший брат.

— Эге, безносое солнце! — засмеялся малыш.

— Тише, тише, рассердится Солнце, не надо над ним смеяться, — сказал старший.

Услыхало Солнце разговор и говорит:

— Не смейтесь! Я обогреваю всю землю — и то отморозило нос и щеки, что же будет с вами, если вы попадете туда, где я было?

Тогда старший Ворон спросил:

— А где же ты было, Солнце?

Рассказало Солнце о Севере, о красавице его дочери. Много молодцов погибло из–за нее, но никто еще не добрался до красавицы.

— Так, значит, это не сказка, — сказал Ворон.

Он тоже слышал о Севере и его красавице дочери, слышал, что никто не может попасть туда. Ворон спросил:

— Где дорога к Северу?

— Поезжай туда, откуда северный ветер, — ответило Солнце.

Едет с дровами домой Ворон и думает: «Я тот, которому ничто не запретно на земле, я вздымаюсь на громадную высоту, я опускаюсь в пучину моря, мне доступны высокие горы, мне доступны морские пучины. Неужели я не достигну Севера?»

Приезжает Ворон домой и спрашивает своего мудрого старого отца:

— Скажи мне, отец, как достигнуть Севера?

— Там вечная ледяная пустыня, сын мой, — отвечает старый Ворон.

— Неправда, там живет могучий Север с красавицей дочкой. Много лет много сильных людей стремятся увидеть ее, но никто не может дойти туда. Скажи мне, отец, все, что знаешь ты о Севере, — не уснуть мне иначе целую ночь.

— Хорошо, сын мой, если знаешь уже, что это не сказка, слушай меня: твой дед погиб на пути к Северу, как и все, кто хотел увидеть ту, к которой ты стремишься. Чтобы дойти туда, нужна другая одежда. Та одежда, которая на нас, не годится. Иди к своему родному отцу — Такаютану, живущему на дне морском. Он не мог оставить тебя у себя и отдал мне на воспитание, когда ты был малышом. Спросит тебя Такаютан, кто ты, ответишь ему, что Сохолылан. Это твое настоящее имя. Такаютан поможет тебе добраться к Северу.

Опустился Ворон на дно морское, стучится в ярангу Такаютана. Услыхал стук хозяин морской пучины и удивился, кто осмелился прийти к нему на дно морское. Сказал он своей дочери:

— Спроси, кто там.

Вышла дочь и спрашивает:

— Кто ты?

— Я Сохолылан.

— Отец, — сказала дочь, — это Сохолылан.

— Впусти его скорее ко мне, — сказал Такаютан.

Сохолылан вошел.

— Это ты пришел, мой сын! Узнаю я тебя. Рассказывай, я слушаю.

— Отец, — сказал Сохолылан, — помоги мне добраться к Северу.

— Ага, ты хочешь попасть к Северу и взять его дочь. До сих пор это никому не удавалось. Дам я тебе каменных оленей — их не нужно кормить, не будут они мерзнуть, и поедешь ты на них не останавливаясь. Можешь оставить этих оленей в любом месте — их никто не возьмет. Это будут простые камни. А самое главное — дам тебе нерпу. Нерпу эту ты наденешь тогда, когда услышишь звон бубна. Приедешь к Северу, не говори ему, кто ты, скажи, что племянник его — Нерпа. В яранге Севера будет страшная пурга, не обращай на нее внимания и не говори ничего Северу о дочери. Знай: не любит он женихов. На стене яранги будет висеть большой ледяной сосуд. В этот сосуд по вечерам сыновья Севера бьют палочкой, и он издает приятные слуху звуки. Возьми травинку от стельки и ударь несколько раз по дну сосуда. Он расколется. А дальше делай, как твой разум подскажет.

— Позволь мне теперь удалиться, отец, — сказал Ворон и хотел выйти из яранги.

Но Такаютан крикнул:

— Подожди, сын мой, не все я тебе сказал. Сразу не увози домой жену, не удастся тебе этого сделать. Сначала возвращайся один. И я тебе дам другой совет, как привезти жену. Сейчас попробуй добраться до Севера, исполнить свое первое желание. Иди!

Едет Ворон день и ночь без отдыха. Мороз все сильнее и сильнее. Ветер воет, пурга метет, земля трещит. Кругом белые кости женихов лежат, а Ворон все едет. Вот уже нос отморозил, щеки, пальцы рук и ног отморозил. Стал призадумываться, не вернуться ли обратно, но устыдился, подумал: «Тогда уж никто не скажет, что нет ничего недоступного Ворону». Еще долго ехал. Но вот услыхал еле уловимый звук бубна. Показалось ему, что это звенит в ушах, но затем звуки бубна стали громче. С трудом взял он замерзшими пальцами нож, разрезал на себе одежды и надел на себя нерпу, которую дал хозяин моря. Сразу же стало ему тепло. Мороз и ветер неслись дальше и не задевали его.

Вышел Север из своей яранги и заметил в тундре двигавшуюся точку. Послал туда самые сильные ветры, сам стал дуть из последних сил, а точка все движется да движется ближе к жилищу Севера.

— Смотри, жена, кто–то едет к нам. Ведь раньше, как подую, так и замерзали все, кто шел сюда, а этот движется. Кто бы это был?

Выглянул младший сын Севера и сказал:

— Да это Нерпа!

Тут подъехал Ворон в образе Нерпы, бросил каменных оленей, сам вошел в ярангу.

— Здравствуй, гость, — сказал Север.

— Ага, — ответил Ворон в образе Нерпы.

— Зачем приехал?

— Так, погостить. Моя мать Пурга — твоя сестра. Она в дальней тундре живет. Послала меня посмотреть, как живет ее брат Север, жив, здоров ли он.

— Хорошо, садись.

Сел на белые шкуры Ворон. Видит: висит на стене ледяной сосуд, весь прозрачный, но ничего в нем не видно.

Собрались вечером братья, сыновья Севера, начали по сосуду палочками бить и плясать под эти звуки. Затем устали, легли спать. Взял Ворон травку из стельки, начал потихоньку бить по дну сосуда. Вдруг дно отвалилось, и на грудь Ворона упала девушка невиданной красоты. Ворон подумал: «Недаром люди стремились к Северу! Вот какое богатство таит он у себя!»

Бьет он травкой в банку, как будто ничего не замечает. Младший сын Севера сказал отцу:

— Отец, смотри, какая–то женщина упала на грудь Нерпы из ледяного сосуда!

— Молчи, молчи, — сказал Север, — тебе все это снится.

Затем Север подумал: «Наверное, гость не видит моей дочери» — и притворился спящим.

А Ворон тоже сделал вид, что устал и засыпает. Север поднялся, подошел к Ворону, поднял свою прозрачную, еле видимую дочь с груди его и отнес в соседнюю ярангу.

После этого Север заснул крепким сном. Вокруг наступила тишина.

Рано утром, когда все еще спали, Ворон встал и пошел в ярангу к красавице, дочери Севера. В проходе он снял с себя нерпу и превратился в прекрасного юношу.

Когда он приподнял полог и вошел, дочь Севера сидела на мягких оленьих шкурах и ждала его.

— Ты Сохолылан? — спросила она.

— Да, ты не ошиблась.

— Я ждала тебя, я знала, что ты придешь; думала о тебе постоянно, но не знала, какой ты. Мне надоело сидеть всегда в ледяном сосуде или в этой яранге, куда не проникает солнечный луч. Отец не выпускает меня даже посмотреть на Солнце.

«Вот и хорошо, что ты не видела Солнца», — подумал Ворон о своем сопернике. Затем сказал:

— Ты очень красива. Я не видал девушек, подобных тебе. Завтра я уеду домой. Если ты согласна, то мои каменные олени снова привезут меня сюда, и я увезу тебя тогда в свою землю.

— Приезжай, приезжай скорее! — сказала девушка.

Ворон снова надел нерпу и принял прежний вид. Затем сел на нарту и поехал на охоту на своих каменных оленях. Недалеко от жилища Севера, в горах, он убил несколько диких оленей и к вечеру привез их Северу:

— Вот, дядя, мой тебе подарок. Завтра я еду домой. Но скоро приеду к вам снова. Я знаю теперь дорогу сюда.

Север подумал: «Что мне сделать с ним? Если он приехал первый раз, значит, приедет и второй!»

— Хорошо, племянник, приезжай! — сказал Север.

Ворон быстро помчался на каменных оленях к морскому берегу. Быстро промчался через тундру и горы и очутился около моря. Направил своих оленей в морскую пучину и вскоре был на дне, у жилища Такаютана. Постучал.

— Беги скорее, открывай, это от Севера вернулся мой сын Сохолылан, — сказал Такаютан дочери.

Ворон вошел. Приветствовали друг друга.

— Ну, рассказывай, сын, доехал ли до Севера, видел ли дочь его?

— Доехал и видел дочь его. Она согласна быть моей женой. А я не взял ее сразу, как ты мне и наказал, — ответил Ворон.

— Хорошо, все хорошо, сын мой. Теперь бери стада китов, моржей, лахтаков, морских львов, нерп и гони их к Северу. Вместе со зверьем и вода пойдет.

Сидит Север в пологе, пьет горячий чай. Тут вбегает в ярангу младший сын и кричит:

— Отец, смотри, вода стеной идет на нас!

Выглянул Север из яранги и подумал: «Эге, вода всю землю зальет!» Затем крикнул сыновьям:

— Бегите все на самую высокую гору!

И побежали все на высокую гору; Север забыл только о своей дочери в ледяном сосуде. Идет вода стеной, а за нею табуны морских зверей Ворона. Выскочил Ворон на берег, вбежал в ярангу и схватил ледяной сосуд с красавицей, дочерью Севера.

— Эй, Север, я исполнил обещание, прибыл к тебе. Что же ты залез на гору?

— Где моя дочь? — спросил Север жену.

— Дома ее забыли в ледяном сосуде, — сказала старуха.

Ворон поднял руку вверх, и вода покатилась обратно в свои берега. А стада китов, моржей, лахтаков, морских львов и нерп остались лежать на берегу. Север с женой и сынами вернулся в свое жилище. Ворон крепко держит в своих руках красавицу. Говорит он Северу:

— Я не Нерпа, а Сохолылан, сын хозяина морского дна. Ты видел мою силу сейчас. Но не силой увожу я твою дочь. Она сама этого хочет.

— Да, отец, я хочу уйти с Вороном. Надоело мне сидеть в ледяном сосуде, хочу посмотреть мир.

— Я только прошу, — сказал Север, — когда дочь захочет вернуться ко мне, не неволь ее, отпусти.

— Хорошо, — сказал Ворон, — я исполню твое желание. А теперь прими от меня в подарок всех этих зверей.

Ворон указал рукой Северу на стада морских зверей, лежавших на берегу моря.

Завернул Ворон дочь Севера в теплые меха, положил к себе на колени и поехал на морских львах домой.

Услыхало Солнце, что Ворон вернулся от Севера, пришло к нему и спрашивает:

— Говорят, ты был у Севера?

— Да, я только что вернулся от него.

— Видел ли ты дочь Севера?

— Не только видел, но и женился на ней.

— Покажи мне ее, — попросило Солнце.

— Что ж, посмотри, — сказал Ворон и приоткрыл полог.

На мягких оленьих шкурах сидела девушка невиданной красоты. Это была дочь Севера. Увидело Солнце дочь Севера и сказало Ворону:

— Отдай мне ее, ведь мы с тобой побратимы. А ты знаешь обычай наших отцов, что жена друга может быть и моей женой.

— Нет, этого не будет! — твердо сказал Ворон.

Рассердилось Солнце и ушло за море. Наступила ночь в тундре. Спит Ворон с молодой женой, проснется — увидит темноту и снова спит. Но вот надоело ему спать, а день все не приходит. Все жители тундры испугались вечной ночи и пошли к Ворону просить не гневить Солнце. Послал Ворон к Солнцу некрасивую женщину, но та вернулась и говорит:

— Не глядит на меня Солнце, не разговаривает со мною.

Тогда Ворон послал к Солнцу свою сестру, красавицу девушку.

Приходит она к Солнцу и просит его:

— Вернись к нам, Солнце, принеси нам дневной свет. Если хочешь, я стану твоей женой.

— Нет, пусть Ворон отдаст мне дочь Севера, тогда я снова вернусь в тундру.

— Разве я хуже дочери Севера? — сказала красавица, сестра Ворона.

— Хорошо. Хоть ты не так красива, я женюсь на тебе, но мы не вернемся в тундру. Пусть Ворон знает, что нельзя обижать могучего друга, — сказало Солнце.

— Разве я могу быть счастлива вдали от родных? — сказала красавица девушка.

— Хорошо. Мы будем жить и здесь и немного в тундре. Пусть жители тундры немножко будут видеть меня.

Но я буду ходить далеко от них. Пусть Ворон помнит об этом.

Увидела дочь Севера, что нет близко Солнца, что жители тундры мерзнут и недовольны Вороном, а он бессилен вернуть Солнце тундре. Посмеялась она над Вороном и ушла к своему отцу Северу. А Солнце с тех пор больше живет за морем и в тундру посылает только самые холодные лучи.

ВОРОН И СОЛНЦЕ[82]

Однажды Солнце послало свою сестру Луну на землю за ягодами. Спустилась Луна на землю, ходит по тундре и собирает ягоды. Вдруг встречает Луна девушку–ворона. Поприветствовали друг друга, познакомились, вместе пошли. Собирали они ягоды, собирали и набрали полные мешки. Луна говорит:

— Давай–ка отдохнем здесь немного.

Девушка–ворон отвечает:

— Что же, отдыхай, а я тем временем ягоды переберу.

Прилегла Луна на мягкий мох и крепко–крепко заснула. Девушка–ворон стала разглядывать Луну и удивляться, какой дивной красоты была Луна–девушка. Девушка–ворон не могла оторвать–отвести глаз от лица Луны.

Проснулась Луна и спрашивает девушку–ворона:

— Ты тоже спала?

Та ответила:

— Я только что проснулась и хотела будить тебя. Пойдем в мое жилище. Здесь совсем недалеко.

Согласилась Луна, и они пошли. Вечером приехал с охоты брат девушки–ворона. Сестра и говорит потихоньку брату:

— Смотри, какая красавица эта Луна. Завтра ты наденешь мою одежду и иди вместо меня с нею в тундру за ягодами.

Встал пораньше утром юноша–ворон, надел одежду сестры и разбудил Луну. Поели они оленьего мяса, попили чаю и пошли за ягодами.

Собирает Луна ягоды и спрашивает юношу–ворона:

— Не мужчина ли ты переодетый?

Юноша–ворон отвечает:

— Что ты, что ты говоришь, девушка? Ведь вчера же мы с тобой на этом месте собирали ягоду.

Наполнила Луна свой кожаный мешок ягодой, устала и решила вместе с девушкой–вороном отдохнуть, а ее и следа не стало. Стала искать девушку вокруг, но нашла только красивый охотничий нож. Уж очень понравился нож Луне. Взяла Луна этот нож, спрятала его в складки своего платья и стала ждать девушку–ворона. Ждала, ждала и задремала.

Проснулась Луна, а рядом с нею лежит не нож, а юноша–ворон. Расплакалась красавица Луна, испугалась своего брата, Солнца. А юноша–ворон стал ее ласкать–утешать.

Поднялась Луна и полетела к Солнцу. Оглянулась, а ворон за ней летит. Говорит Луна ворону:

— Не долетишь ты до Солнца, очень далеко и высоко!

Юноша–ворон отвечает:

— Не оставлю тебя, полечу, сколько есть сил, а если покинут меня силы, то разобьюсь о землю. Не хочу без тебя жить!

Сжалилась Луна над вороном, вернулась на землю, и стали они жить вместе. Вскоре у них и ребенок родился.

Солнце ждет не дождется сестры. Дети Солнца поют печальные песни о потерявшейся красавице Луне. А Луны все нет и нет. Спустилось Солнце на землю, озарило всю тундру своими лучами, осветило все горы, ущелья и реки. Один луч упал на Луну, сестру Солнца. Пошло Солнце к яранге ворона. Заходит в полог и находит свою сестру. Войдя, спрашивает ее:

— Почему ты, сестрица, так долго на земле остаешься?

Отвечает ему Луна:

— Виновата я перед тобой. Но у меня есть муж и малютка.

Рассердилось Солнце и затеяло с вороном спор. Говорит Солнце ворону:

— Луна — моя сестра, ее место на небе, и она должна вернуться туда.

Ворон говорит:

— Луна — моя жена, и у нее есть ребенок.

Так спорили они долго, чья Луна. Наконец решили закончить спор соревнованием женщин. Чья женщина быстрее сошьет вещь, того и Луна будет.

Ворон позвал женщину–горностая, а Солнце позвало женщину–мышь. Дали они женщинам шкуры оленьи и приказали сшить кухлянки.

Начали женщины шить. Женщина–горностай быстро и хорошо сшила кухлянку, а женщина–мышь еще и половины не сделала.

Позвал ворон женщину–тарбагана, а Солнце позвало женщину–евражку. Приказали им сшить меховые штаны. Начали шить. Женщина–тарбаган быстро и хорошо сшила брюки, а женщина–евражка сделала только половину работы.

Позвал ворон выдру, а Солнце — лису. Приказали им сшить по паре меховых чулок. Выдра быстро и хорошо сшила меховые чулки, а лиса не закончила и одного чулка.

Позвал ворон горного барана, а Солнце позвало рысь. Приказали им сшить по паре торбазов. Начали шить. Женщина — горный баран быстро и хорошо сшила пару торбазов, а женщина–рысь не успела сшить и одного торбаза.

Позвал ворон медведицу, а Солнце волчицу. Приказали им сшить по паре рукавиц. Начали шить. Медведица быстро и хорошо сшила пару рукавиц, а волчица не успела кончить и одной рукавицы.

Видит Солнце, что проигрывает, посылает оно свои лучи за ледяной женщиной. Приводят лучи красавицу — ледяную женщину. Светится женщина в солнечных лучах, отливает блеском и радостью ее нежное лицо.

Ворон от зависти рассердился на Солнце, что у него такая красавица.

Солнце сказало:

— Отдай мне сестру. Получишь за нее ледяную красавицу.

Подумал–подумал ворон и сказал:

— Нет, не будет женщины лучше Луны.

Послало Солнце свои лучи за снежной женщиной. Привели лучи снежную женщину. Зашла она в ярангу, а Солнце пустило на нее свои лучи. И засветилась, заиграла снежная женщина разноцветными огнями, множеством ярких звезд. В яранге сразу стало светло и весело. Тут ворон не выдержал испытания, сказал:

— Бери свою сестру Луну, а мне отдай этих красавиц.

Забрал ворон ледяную и снежную женщин, а Солнце вместе с Луной поднялось на небо.

Рассердилось Солнце на ворона, что он так легко решил забыть его сестру, и ушло оно за море, в иные, дальние страны. С тех пор стало в тундре холодно и темно в зимние дни.

ОСЕДЛЫЕ И ОЛЕНЕВОДЫ[83]

Оседлые коряки воевали с оленеводами — эвенами, камчадалами и с чукчами. Чавчувены оказались слабым народом. И поэтому в конце концов были почти уничтожены. Осталось только семь стойбищ оленеводов, а другие все были уничтожены. Однако как–то уж потом набрался смелости старик оленевод и сказал сыну:

— Иди сватай невесту.

Сын спросил отца:

— Куда я пойду свататься?

Отец ответил:

— А туда, к нашим врагам, к оседлым жителям пойди посватайся. Туда пойди, где десять сыновей и одна дочь. Ее и начни сватать.

Сын сказал отцу:

— Пожалуй, убьют меня наши враги!

Отец сказал ему:

— Ладно, пусть даже убьют! Все равно смерть одна бывает!

После этого отправился сын свататься. Пришел, смотрит — много людей упражняются в стрельбе из луков. Увидел один из них пришедшего и сказал другим:

— Смотрите, вон «волк» идет одинокий.

Другие сказали:

— Давайте его убьем.

Однако старший сказал:

— Нет, не будем убивать, пусть подойдет сюда, и мы спросим его, куда он путь держит.

Подошел тот жених, спросили его:

— Куда ты идешь?

Сказал:

— Пришел к вам свататься. Туда, где десять сыновей и одна дочь, пришел. Ее и хочу сватать.

Тотчас пошли десять человек к юрте, вошли в нее. И тут старший громко сказал отцу:

— Жених пришел за нашу сестру отрабатывать. Пожалуй, лучше убьем его.

Отец сказал:

— Плохо, если убьете. Он свататься пришел, таких убивать грех. Я очень долго жил, почти сто лет живу, но еще никогда не видел могилы жениха.

Вошел тогда жених. Старушка воскликнула, сказала:

— А ну, гость, садись!

Сел жених. Старик сказал жене:

— Пусть поест гость.

Начала старуха пищу готовить. Нарезала мяса. Человечий помет в суп положила. Горшок вместо блюда поставила. Человечий помет вместе с мясом смешала. И все это жениху подала. Погрузил туда деревянную ложку жених, зачерпнул, понес ко рту полную ложку. Как вдруг ударила старуха жениха по руке. Что ж — вылетела ложка из руки в сторону. Жених возмущенно сказал:

— Зачем ты ударила меня по руке, когда я начал есть?

Старуха на это сказала:

— Видел ли кто когда–нибудь человека, который человечий помет ест?

Жених ответил ей:

— Я думал, раз поставлено блюдо с едой, значит, съедобное.

Старик сказал:

— Кажется, ты действительно очень хочешь жениться на нашей дочери. Ну что ж, возьми нашу дочь в жены, женись!

Жених сразу в полог невесты вошел. И жил он там три месяца. Затем старик сказал зятю:

— Пожалуй, довольно. Отправляйтесь с женой в твой дом. Всегда здесь со мной жить не будете, в свой дом поезжайте.

Отправились домой. Прибыли в свое стойбище. Старик оленевод вышел навстречу, увидел — сын подъезжает. Тотчас повернулся к юрте, крикнул жене:

— Выходи, сын приехал с женой!

Вышли оба: старуха и старик.

К сыну обратились, так ему сказали:

— Мы думали, уж не убит ли ты, наш единственный сын. А ты вон, оказывается, уже женился.

Сказал старик сыну:

— Поезжай обратно, спроси тестя и тещу, как мы теперь жить будем. В прошлом году враги–чукчи забрали у нас стадо оленей. Вот об этом деле и посоветуйтесь. Возможно, скажут они вам: «Ладно, поедем, будем этих оленей искать, ведь теперь они все равно что наши».

Поехал молодой оленевод к своему тестю. Сказал ему тесть:

— Здравствуй, приехал!

— Да, приехал!

Старший сын тестя спросил:

— Зачем приехал?

Молодой оленевод сказал им:

— Я, правда, по очень важному делу приехал.

И спросил тесть:

— Что такое у тебя случилось?

Сказал:

— Хочу с вами нашу жизнь обсудить! В прошлом году чукчи наших оленей забрали. Сможем ли мы этих оленей у них отобрать?

Тут все родственники жены сказали:

— Хорошо, мы сейчас же поедем, немедленно, если ты знаешь, где эти грабители чукчи живут.

Оленевод сказал:

— Хорошо знаю. Чукчи эти совсем недалеко живут. Тут же начали собираться. Хорошо подготовились и пустились в путь в северную сторону. Прибыли в Талкапскую тундру, нашли чукчей, которые оленей отняли. Старший брат коряк крикнул:

— А ну, чукчи, это мы приехали! Теперь отвечайте нам! В прошлом году вы у нас стадо оленей отняли. Мы прибыли это стадо забрать!

Закричал в ответ чукотский силач по имени Кварару:

— Не возьмете оленей!

Коряк–силач сказал:

— Нетрудно нам забрать наших собственных оленей! Не сможешь ты нам помешать!

Чукотский силач Кварару сказал:

— А я говорю, не возьмете!

Тогда старший коряк крикнул младшим братьям:

— Ну, младшие братья, приготовьтесь, будем сражаться! Приготовились. Объявили чукчам коряки:

— Давайте сражаться!

И Кварару тотчас своим воинам — молодым людям сказал:

— Будем сражаться, оседлые коряки приехали!

Бились два дня, однако чукчей побили. Чукотских женщин в плен взяли. Бедняков, молодых людей, тоже всех в плен взяли. Затем домой отправились. Большущее стадо оленей с собой пригнали. Очень обрадовался этому старик оленевод, сказал:

— Вот же, ведь отобрали своих оленей обратно!

СВЕТЛЫЙ РУЧЕЙ И ЯРКАЯ ЗВЕЗДА[84]

Жил бедный коряк у холодного моря, дни и ночи дул там ветер. Плохо жилось ему от холода и нужды. Однажды утром вышел коряк из ветхой своей юрты и видит: сидит на старой коряге красивая птица и смотрит на его бедное жилье. Остановился коряк, а птица вдруг раскрыла клюв, взмахнула крыльями и заговорила:

— Жаль мне тебя, бедный человек, живешь ты на холодной земле и не видишь радости.

Ничего не ответил коряк красивой птице: не поворачивался язык от удивления. Заметила птица его изумление и сказала:

— Бери с собой, бедный человек, все, что тебе здесь дорого, и иди за мной. Поведу я тебя на теплую землю под веселое небо.

Обрадовался коряк, собрал стрелы, взял заветный дедовский лук, ветвистые рога павшего по весне любимого оленя и пошел за птицей.

Много высоких гор и широких рек перелетела красивая птица, много раз опускалась на землю, чтобы дать отдохнуть человеку, а как только начинало бледнеть ночное небо, снова летела вперед.

В одно ясное, солнечное утро опустилась красивая птица на ветви зеленого дерева у светлого ручья и сказала:

— На этой земле строй свое жилье и живи, а я полечу за широкие поля, за высокие горы, за леса и озера, принесу тебе счастье.

Поклонился коряк красивой птице, поднялась она выше белых облаков и улетела в ту сторону, куда солнце ходит.

Стал коряк место выбирать, где жилье поставить. Смотрит: бежит с высокой горы ручей, а вода в нем светлее серебра. Напился коряк светлой воды и необыкновенную бодрость почувствовал. Поднял голову к небу и видит: блестит над ручьем, ярче золота, большая звезда.

Радостно стало у бедняка на душе, и решил он на этом месте жилище строить.

Собрал из длинных веток шалаш, напился из ручья светлой воды и на охоту пошел.

Идет коряк по тайге и веселую песню поет. Смотрит: бегут по долине сытые олени, а на самом красивом из них богатый коряк сидит.

Испугался бедняк, хотел было спрятаться в кедровник, да не успел, увидел его богатый и кричит:

— А ну–ка, покажись, кто ты такой? Зачем по моей земле не спросясь ходишь?

Подошел бедняк к богатому, смотрит на красивого оленя и молчит. Рассердился богатый, что бедняк не уважил его низким поклоном, и закричал громко:

— По чужой земле ходишь и хозяина не уважаешь! Показывай место, на которое прикочевал.

Опустил голову бедняк и повел богатого к светлому ручью.

Понравилось богатому то место, разорил он убогое жилище бедняка, поставил большую ярангу, украсил ее дорогими шкурами, отнял у него лук со стрелами, чтобы не бил он зверя на этой земле, и прогнал его со своих глаз.

Обидно стало бедному коряку, подошел он к зеленому дереву, на котором сидела когда–то красивая птица, и горько заплакал.

Почуяло дерево, что на холодные корни его падают человеческие слезы, зашумело пышными ветвями и сказало ласково:

— Вижу твое горе, утешить тебя хочу. Немного осталось до дней радости. Отдохни, поутру птицу жди.

Облегченно вздохнул бедный коряк, склонился на сырую землю и сладко уснул, а зеленое дерево опустило над ним свои ветви, укрыло его от недобрых глаз.

Проснулся утром бедняк: шумит вокруг него большая тайга, а с высокого неба красивая птица спускается и в клюве яркую звезду держит.

Не поверил он чуду, закрыл глаза и лицом вниз на землю упал. Прикоснулся к земле и чувствует — горячей стала земля. Прильнул он к ней ухом и слышит — необыкновенную песню поет земля. Вскочил тогда на ноги, а красивая птица сидит на ветке зеленого дерева и говорит:

— Бери, бедный человек, в свои руки яркую звезду и неси ее по земле. Это — твое счастье.

Взял радостно коряк яркую звезду и понес ее по тайге.

МИФЫ ЭСКИМОСОВ[85]

ДОСТАЛИ СОЛНЦЕ[86]

Так было. Однажды тунгаки[87] похитили у жителей тундры солнце. В черном мраке жили все звери и птицы, ощупью отыскивали себе пищу. Трудно стало жить. И вот решили звери и птицы большой совет собрать. От каждого звериного и птичьего рода на совет прибыли посланцы. Старый ворон, которого все считали мудрым, сказал:

— Крылатые и волосатые братья, до каких же пор во тьме пребывать будем? Слышал я от стариков, что недалеко от пашен земли, в глубоком подземелье живут тунгаки, похитившие у нас свет. У тех тунгаков в сосуде из белого камня хранится большой светящийся шар. И шар тот они называют солнцем. Если то солнце похитить у тунгаков, то светом озарится земля. Вот я, старый ворон, даю вам совет послать за солнцем самого большого и сильного из нас — бурого медведя.

— Медведя, медведя! — закричали звери и птицы.

Тут же старая глуховатая сова починяла нарту. Она спросила сидевшую рядом маленькую пуночку:

— О чем толкуют звери, птицы?

Пуночка ответила:

— Медведя хотят послать за солнцем как самого сильного.

Сова говорит:

— Напрасны их старания: увидит медведь лакомство и обо всем забудет. Не будет у нас солнца.

Тут звери и птицы, услышав речь совы, согласились с ней:

— И правда ведь, вкусную пищу медведь увидит и про солнце забудет.

Старый ворон снова сказал:

— Пошлем волка, ведь после медведя он всех нас сильнее и быстрее.

Сова спрашивает пуночку:

— О чем они толкуют?

Пуночка сове отвечает:

— Волка решили послать за солнцем, ведь после медведя он всех нас сильнее и быстрее.

Сова говорит:

— Напрасно хлопочут, волк жаден, встретит оленя, убьет, будет лакомиться и про солнце забудет.

Звери и птицы, услышав речь совы, согласились с ней:

— И правда, ведь волк жаден, оленя увидит, убьет, будет лакомиться и про солнце забудет. Но кого же мы пошлем за солнцем?

Тут маленькая мышка сказала:

— Зайчика вот этого отправить бы, ведь лучший прыгун он и на ходу солнце схватить может.

Снова закричали звери и птицы:

— Зайчика, зайчика, зайчика!

И в третий раз глуховатая сова спросила пуночку:

— О чем толкуют звери, птицы?

Пуночка в самое ухо сове прокричала:

— Зайчика за солнцем послать решили, ведь лучший прыгун он и на ходу солнце схватить может.

Подумала старая сова и сказала:

— Этот, пожалуй, может похитить солнце, действительно прыгает хорошо и надежен он. Никто не сможет задержать этого прыгуна.

Так зайчик был утвержден похитителем солнца. Недолго думая зайчик направился по пути, указанному вороном.

Долго шел, много дней шел и вот наконец далеко впереди себя светлое пятнышко заметил. К тому пятнышку приближаться стал.

Приблизившись, увидел: светлые лучи проникают через узкую щель из–под земли. Заглянул зайчик в щель и видит: в большом сосуде из белого камня лежит огненный шар и лучи его освещают подземелье. «Вот то солнце», — думает зайчик. А в другом углу подземелья на мягких оленьих шкурах лежат тунгаки.

Зайчик через щель в подземелье спустился, к огненному шару прыгнул, из каменного сосуда шар схватил, задними лапами оттолкнулся и в щель выскочил.

Тут–то тунгаки всполошились, следом за зайчиком погнались.

Зайчик во весь дух убегает. Но тунгаки совсем, совсем уже близко. Тогда зайчик ударил лапой по огненному шару. Шар раздвоился. Одна часть маленькая, другая большая. Меньшую часть зайчик сильно лапой ударил, она тотчас вверх взлетела, к небу прильнула, и получилась луна.

Большую часть зайчик приподнял, еще сильнее лапой ударил, она тотчас вверх поднялась, к небу прильнула, и получилось солнце. Как светло вдруг стало на земле!

Тунгаки, ослепленные светом, скрылись в подземелье и с тех пор не появлялись на земле. А звери и птицы прославляли отважного зайчика — похитителя солнца.

КАК ЛЮДИ ЖИЛИ РАНЬШЕ[88]

В древнее время люди в этой местности постоянно не жили. Каждый на свою временную стоянку выезжал. Так пять родных братьев всегда отсюда выезжали в Танахлюк. А пять родных братьев другой семьи выезжали в Амьяк. В этих местах они охотились на каяках, добывали нерп и лахтаков гарпунами. Там они заготавливали припасы. Нерпичьи мешки наполняли жиром добытых зверей. Накопленные припасы отвозили в Каныграк. Поздней осенью, когда наступал месяц акумук[89] и бухта покрывалась мелкой шугой, амьякцы и танахлюкцы сообща перевозили припасы в Уназик, а затем устанавливали там свои зимние жилища. После первого ночлега они делали чистку в землянках, а затем уже поселялись в них на всю зиму. С наступлением весны они устанавливали летние яранги и переходили в них из землянок. Затем, когда наступала пора летней охоты, многие покидали Уназик и отправлялись на промысел на свои охотничьи стоянки, в свои временные селения. Одни уезжали в Танахлюк, другие — в Амьяк, а третьи — к кочевникам торговать. Кроме Танахлюка и Амьяка отдельные семьи уназикцев уезжали на промысел и в другие места, где у них были временные поселения. Так жили.

Однажды в Танахлюке жена младшего брата пошла за водой и не возвратилась, исчезла. Перед наступлением ночи братья пошли ее искать, но поблизости женщины не оказалось. Наутро муж ее пошел на поиски один.

Обошел много прибрежных селений, но нигде не мог найти ее. Наконец он стал искать жену в тундре, но и там никаких признаков пребывания ее не обнаружил.

Вот уж и осень наступила, и на море появился тонкий лед. Братья из Амьяка сообщили братьям из Танахлюка, что они уезжают обратно в Уназик. Тогда младший брат танахлюкцев сказал своим:

— Что же делать, вы уезжайте в Уназик, а я здесь останусь зимовать. Здесь потерялась моя жена, здесь буду и я. Уезжайте вместе с соседями амьякцами, а то вам здесь трудно будет зимовать. Я остаюсь здесь.

Старший брат сказал ему:

— Нельзя так, видано ли, чтобы самого младшего брата одного покинули старшие. Будем зимовать здесь все вместе. А амьякцы, зовущие нас с собой, пусть одни уезжают.

И амьякцы, узнавшие о решении соседей остаться зимовать в Танахлюке, собрались и уехали в Уназик.

Тем временем танахлюкцы насобирали на побережье выброшенные морем бревна и сделали на всех одну большую землянку. В ней стали жить. Здесь стали охотиться на каяках. Добывали нерп, крылаток, лахтаков.

Младший брат возле ключа вырыл яму и прикрыл ее китовой лопаткой. Начал он ходить по морскому берегу. Нашел мягкое дерево — осину. Комель этого дерева толщиной с лахтака. Привязал к дереву ремень, спустил его в воду и потянул к стоянке. Позвал братьев, и все вместе вытащили бревно на сушу. Затем положили его около ключа, где была вырыта яма, и пошли домой.

Младший брат, войдя в землянку, взял инструменты и вернулся обратно к ключу. Там он начал мастерить из бревна туловище женщины. Смастерил женщину. Затем вырыл для нее яму поглубже и позвал братьев. Братья пришли и помогли младшему поставить женщину комлем вниз. После этого младший брат засыпал ее землей и стал поливать ключевой водой. Затем ушел домой и уснул вместе со всеми. На следующий день проснулся, поел и пошел к ключу. Там он снова стал засыпать женщину землей, а затем поливать водой. Покончив с этим, вернулся домой. Заснул. Утром пошел к ключу. Оказывается, заморозило его женщину. Снова подсыпал к ней земли и полил водой. Пришел в землянку и спросил сноху, жену брата:

— А не привезли ли мы с собой байдарное ведерко?

— Привезли, — сказала женщина.

Снова спросил:

— А не привезли ли мы праздничный дождевик?

— И это привезли, — ответила женщина.

И молодой охотник, забрав с собой ведерко, дождевик и оленью шерсть, отнес все к своей, сделанной им женщине. Он надел на женщину дождевик, вместо волос прикрепил к ее голове оленью шерсть, а рядом с нею поставил ведерко, а затем привязал к ее руке ковш таким образом, как будто бы она собралась наливать ведерко. Черным камнем он нарисовал ей брови и полосы на переносице. После этого ушел домой и спал до следующего дня. С наступлением вечера взял с собой луки и колчаны со стрелами братьев, затем пошел к своей яме. Там он уложил стрелы, а в китовой лопатке, которой была прикрыта яма, сделал отверстие. Залез в яму и целую ночь караулил, не засыпая. Утром ушел домой и снова спал весь день. Проснулся, поел и отправился во второй раз караулить в своей яме. Всю ночь наблюдал через отверстие в лопатке. Была лунная ночь. В полуночную пору в устье бухты послышалось журчание воды. Вот и голоса людей послышались. Посмотрел он в отверстие лопатки и увидел, что к берегу приближается байдара. Прямо на берег над ним въехала байдара. Человек этот смочил во рту мизинец и провел им по днищу. Потрогал он днище носа байдары и понял, что она села на мель.

— Ой, на камни сели мы, — сказали на байдаре, — это мясо сбросьте в море!

Мясо из байдары сбросили в море.

— А теперь оттолкнитесь!

Оттолкнулись. Но человек из ямы крепко держал их своим мизинцем. И хозяин байдары сказал:

— А ну, бросьте–ка в воду амулетные ремни!

Байдарный стрелок сбросил амулетные ремни в воду.

Старший их сказал:

— Оттолкнемся!

Попытались снова оттолкнуться. Скоро уже и рассвет наступит.

— Вот беда, мы никак не можем сдвинуться с места. Ведь так нас здесь и убить могут.

Люди этого старшины закричали:

— Ой, погибнем мы здесь все! Что–нибудь сделай! Брось свою шапку в море! Хуже будет, если погибнет тело.

Хозяин байдары бросил в море свою шапку.

— А ну, отталкивайтесь!

Когда гребцы стали отталкивать байдару, человек этот убрал от нее свой мизинец. Байдара сдвинулась и вышла в море. И люди на байдаре громко заговорили, несмотря на шум от всплесков воды при гребле. Голоса были слышны и тогда, когда те люди причаливали к берегу в другом месте. Они встряхнули от воды свою байдару и прекратили разговор.

Когда стерегущий человек вышел из ямы, уже наступал рассвет. Он осмотрелся вокруг и увидел: на берегу лежит китовый жир со шкурой, моржовая шкура с жиром, лахтак, белуха, серая нерпа — так много еды! Поискал еще кругом и нашел шапку хозяина байдары и амулетные ремни. Взял он все это, обернул своим дождевиком и понес домой. Эти вещи он положил в укромном уголке коридора землянки так, чтобы никто не мог их задеть. Вошел в помещение, разбудил братьев и сказал им:

— Одевайтесь, идите на берег, заберите там мясо и уложите его в кладовую.

И правда, братья проснулись, оделись, поели, вышли, отправились на берег. Пришли туда, увидели: китовая шкура с жиром, моржовая шкура с жиром, лахтак, белуха, нерпа. Спрятали все. Много пищи у них стало. Пришли домой, стали есть мантак[90] с жиром и другую вкусную еду. После этого уснули.

Младший брат в это время оделся и вышел. Пошел он к своей мясной яме. Влез в нее, прикрылся крышкой и всю ночь сторожил. С рассветом пошел домой. Там братья уже проснулись, поели и приготовились к охоте. А младший брат лег спать. Братья вернулись с удачной добычей и радовались этому. Так продолжалось много дней.

Однажды, когда младший брат снова караулил в своей яме, в полночь вдруг наступила сильная темнота. Он посмотрел вверх и вниз, но сначала ничего не увидел. А затем снова посмотрел вверх и увидел, что к нему приближается орел. Вот орел приблизился к сделанной человеком женщине, вытянул когти. Чуть было не схватил ее и быстро поднялся вверх, обдав человека ветром от крыльев, отчего его чуть было не выбросило из ямы. Второй раз зашумело вверху от крыльев орла. Он налетел и схватил осиновую женщину. Стал с ней подниматься, и от этого даже земля затрещала. Не смог орел подняться. Его когти глубоко вонзились в женщину–осину. Человек взял луки, поставил их в ряд, а к каждому луку положил колчан со стрелами. И стал стрелять в орла. Из всех луков по очереди стрелял, и наконец осталось у него только пять стрел. В это время орел перестал рваться вверх и сказал человеку:

— Ты победил. Когда похоронишь меня, сам поднимись в небо в моей шкуре. Когда поднимешься на небо, увидишь землянку и подмостки. Там вы будете справлять праздник, бегать по кругу. Моя жена сейчас там, наверху, поет о моем спасении. Когда ты поймешь суть нашего праздника, можешь поступить с моей женой по своему усмотрению. Теперь убей меня!

И вот человек убил орла. Тело его отнес в сторону и принялся вытаскивать из осиновой женщины его когти. Вытащил их. Покончив с орлом, он разбудил своих братьев и велел им снять с орла шкуру. Они это сделали. Уставший человек пришел домой и сразу уснул. С наступлением ночи вышел на улицу, надел орлиную шкуру и поднялся на небо. Там неожиданно увидел вход в землянку, а рядом — большие подмостки. Орлиную шкуру снял и повесил в проходе. Потом он вошел в землянку и увидел женщину, которая пела и вместо бубна била себя в грудь. Она пела праздничную песню. Когда кончила, сказала:

— Не заглядывай сюда, ты меня задерживаешь. Сейчас мы будем петь о спасении моего мужа.

Человек вышел, поднялся на подмостки и увидел свою похищенную жену. Оказывается, только что орлы убили ее и разрезали. Тут вошла в землянку женщина, оделась, снова вышла и вернулась с корнями кустарника в руках. Из этих корней сделали подобие отдушины и повесили в землянке. И в каждой такой петле оказался зверь. Человек вышел и начал бегать по кругу. Бегал целый день. К ночи поел и уснул. Наутро поел, вышел и снова бегал весь день. Женщина пела ему. Когда они отдыхали, то принимались танцевать, прыгая по–сиклюкски на одной ноге. С наступлением ночи уснули. Наутро стал бегать по кругу в противоположную сторону. Женщина пела ему. С наступлением ночи уснули. На третий день снова бегал по кругу. Все как было. Поспали. На четвертый день стали справлять празднество в честь добычи тюленей. Труп убитой орлами женщины унесли. Праздновали. Когда кончили, женщина сказала человеку:

— Если ты когда–нибудь спустишься на землю, а там у тебя случится беда, то вспомни и позови этот праздник казива. Только смотри, не меняй этот праздник добычи тюленей. Теперь уж ты готов. Только похорони меня!

Человек спросил:

— А кто убил мою жену?

Женщина сказала:

— Ее поднял сюда мой муж. А три дня назад, не дождавшись мужа, я стала вызывать его песней, чтобы здесь он побольше добывал тюленей. И я убила твою жену. Теперь иди, спускайся!

Человек убил эту женщину–орлицу. После этого спустился, прибыл домой. Там уже спали. На следующий день братьям сказал:

— Теперь мы можем уехать в Уназик. То, что я искал, увидел там.

Братья согласились. Поехали. Приехали и стали жить в своей землянке. И вот с наступлением весны, когда началась морская охота, братья стали добывать китов. И если его племянники заболевали, младший брат вызывал праздник казива и излечивал их. Осенью во время празднеств братья вместе с односельчанами бегали по кругу. Молодые мужчины собирались и с утра до вечера бегали по кругу то в одну, то в другую сторону. На следующий день танцевали, подпрыгивая на одной ноге. Так праздновали четыре дня, а на пятый день принесли в жертву то, что каждый обещал заранее. А этот молодой человек стал удачливым добытчиком китов и могущественным шаманом. Все.

КАНАК И ОРЛЫ[91]

В береговом селении Нывукак жил отважный человек, смелый и сильный охотник — Канак. Был у Канака единственный сын–подросток. В память умершего деда Канак назвал сына Таграком.

Хотел Канак женить своего сына на дочери соседа — красавице Туткан, да юноша и слышать не хотел о женитьбе.

Он хотел стать самым сильным, ловким и смелым охотником, чтобы побеждать врагов — таньгов и орлов, которые жили на вершинах гор и причиняли много горя и людям, и земным и морским зверям.

Каждый день Таграк взбирался на высокие скалы, прыгал через пропасти и ущелья, догонял в тундре убегавшую лису. Сильным и смелым стал. Когда Канак состарился, Таграк стал приносить домой множество морских зверей. Канак больше не ходил на охоту и только собирал плавник для летних и зимних костров.

Наступила весна, снег почти весь стаял. Однажды, когда Таграк хотел идти за плавником, Канак сказал сыну:

— На ком ты думаешь жениться? Разве девушка Туткан не умеет хорошо шить и варить мясо? На ее лице — лучшие узоры, красивее которых нет ни у одной девушки нашего села. Ты, наверное, задумал жениться на той, которая не ходит по земле, а летает по воздуху?

Таграк молчал. Он думал об орлах, которых хотел победить. Орлы похищали детей. Орлы опустошали море, которое давало жизнь людям. Даже огромных черных китов орлы уносили как маленьких рыбок.

Таграк поехал за дровами. Но вот пришел вечер, а он не вернулся. Жена спросила Канака:

— Почему так долго нет нашего сына? Уж не случилась ли с ним беда?

Наступила ночь, наступил рассвет, а Таграк все еще не возвращался. Утром Канак сказал жене:

— Скажи людям — пусть едут на байдарах в южную и северную стороны и ищут моего сына.

Мужчины захватили гарпуны, копья и луки, взяли с собою мешки с едой и разъехались в разные стороны. К вечеру вернулись байдары с охотниками. Никто не нашел следов Таграка.

Осень пришла. Начались морозы, припай прихватил берега, а Таграка все нет. Тогда Канак сказал:

— Завтра я сам пойду на гору Кыхлявик, где живут орлы. Может быть, там узнаю что–нибудь о сыне.

Рано утром, когда все спали, Канак закинул за плечи мешок и пошел к горе Кыхлявик. Подошел к подножию. Посмотрел — высока гора! Хватит ли сил подняться на вершину? Стал Канак взбираться на гору. Много раз отдыхал, пока добрался до вершины.

Орлов не было видно. Только белели кругом кости китов, птиц и рыб.

Вдруг увидел Канак орлят. Они еще не умели летать, прижимались друг к другу и тряслись от мороза и голода.

Подумал Канак: «Замерзнут орлята… Наверное, давно уже ничего не ели. Надо дать им поесть, пусть живут!»

Отрезал Канак от своей кухлянки полы и покрыл орлят, чтобы не замерзли. Взял свой лук и подстрелил двух куропаток, чтобы накормить орлят. Орлята съели куропаток, отогрелись под шкурами. Канак хотел уже дальше идти. Тут один орленок ударил крылом о землю, мальчиком стал и говорит:

— Спасибо тебе, человек! Ты спас нас от холода и голода. Нашей матери нет уже четыре дня, она ищет добычу далеко отсюда. Скоро прилетит она. Жалости к людям у нее нет — худо тебе будет. Прячься под мое крыло!

Ударил мальчик рукой по земле и снова стал орленком. Послушался его Канак — спрятался под крылом. Тут послышался в воздухе свист и шум. Канак посмотрел потихоньку и увидел орлицу величиной со скалу.

Закричала орлица:

— Откуда человеком пахнет?

Сказал ей орленок:

— Если бы не этот человек, пропали бы мы от холода и голода. И согрел, и накормил он нас. Вот он под моим крылом сидит.

Орлица сказала:

— Выходи, не бойся, человек!

Вышел Канак из–под крыла орленка. Видит: орлица принесла с собой кита, и у ног ее кит этот кажется маленькой рыбкой. Ударила орлица клювом о землю, сбросила с себя оперение и стала женщиной–великаном. Спросила Канака:

— Зачем пришел ты сюда, человек?

Отвечает Канак:

— Сына своего ищу. Пришел тебя спросить. Ты летаешь всюду и видишь все, что делается крутом на земле: не видела сына моего?

Говорит орлица:

— Я знаю, где твой сын. Там, высоко в небесных горах, живет самый сильный и самый большой орел. Он утащил твоего сына, хотел на дочери своей женить. Да сын твой не хочет с орлом породниться. Привязал орел твоего сына к столбу — каждый день клюет его. Худо твоему сыну.

Заплакал Канак.

Говорит ему орлица:

— Сейчас ступай домой. Через четыре дня приходи сюда. Да мяса припаси побольше: дорога длинная. Полетим вместе воевать с большим орлом.

Вернулся Канак домой. Жена спрашивает:

— Ну, рассказывай скорее, что ты узнал о сыне?

Не хотел Канак пугать старуху, ответил:

— Да вот узнал кое–что. Говорят, женился он на дочери большого орла, который живет в небесных горах. Через четыре дня опять пойду — может, повидаю его!

Набрал Канак мяса и опять пошел на гору Кыхлявик, к орлице. Она к тому времени запасла много оленей и кита на дорогу. Привязал Канак туши диких оленей ремнями к перьям орлицы. Очень много оленей привязал. Сам сел на спину орлицы. Взяла орлица в когти кита, и полетели они в небесные горы.

Вот земля скрылась из виду, орлица отрывает от кита куски мяса, ест, сил набирается.

Долго летели так. Вот уже кончилось китовое мясо, стал Канак кормить орлицу оленьими тушами. Вот уже и небесные горы показались, да у Канака кончились все оленьи туши, и орлица стала слабеть. Отдал Канак орлице все свои запасы. Пролетела орлица немного, вот уж совсем близко вершина горы, а сил у орлицы нет, не может дальше лететь. Отрезал Канак мясо от себя и сунул орлице. Поднялась она, а до вершины достать не может. Взял Канак нож, отрезал еще от себя мяса и отдал орлице. Долетела она до вершины небесной горы и села около большого камня.

Видит Канак впереди огромную землянку. Вокруг той землянки множество костей, словно белый снег, покрыло землю.

Сказала орлица Канаку:

— Вон там, за землянкой, привязан к столбу ремнями твой сын. Приведи его сюда!

Подошел Канак к столбу и действительно увидел привязанного за руки и за ноги сына. Быстро перерезал ножом толстые моржовые ремни. Упал сын. Спрашивает Канак:

— Сын мой, разве нет сил у тебя, чтобы ходить?

Отвечает сын:

— Совсем обессилел, не могу.

Взял Канак сына на плечи, принес к орлице.

Сказала орлица:

— Орел–богатырь спит и не знает, что ты взял у него своего сына. Давайте поскорее спускаться на землю.

Отец и сын сели на орлицу и стали спускаться на землю. Вот и земля близко уже. Вдруг услышали они позади себя шум и крик.

Догнал орел–богатырь орлицу, ударил грудью и сшиб сына Канака, ударил еще — сшиб самого Канака и мешок из–под мяса, ударил еще — подбил орлицу.

Все они упали в море, а орел улетел в небеса.

Упала орлица в море и превратилась в остров Алк. Упал Канак в море и стал островом Имаклик, упал сын Канака в море и стал островом Укияк.

Осиротели на горе Кыхлявик два молодых орленка, два брата. Пришлось им самим добывать себе пищу. Сначала добывали они мелких тундровых зверей, потом стали ловить диких оленей и моржей на льдинах. Прошло много времени, выросли орлы и стали ловить больших китов.

Вот один раз говорит младший брат старшему:

— Где же наша мать? Не полететь ли нам в небесные горы? Ведь оттуда все видно.

Запаслись братья–орлы мясом и полетели вверх. Долго летели, все мясо съели. Прилетели на небесную гору. Увидели большую–болыпую землянку. Вокруг той землянки много костей, земля словно белым снегом покрыта. Ударили братья–орлы клювами о землю, сбросили с себя оперение, и старший брат сказал:

— Что же, войдем в эту землянку!

Вошли в землянку. У деревянного блюда с китовым мясом сидят орел и его жена. Орел говорит:

— Вот пришли молодые орлы–братья отомстить мне за то, что я убил их мать.

Старший из братьев сказал богатырю:

— Что же, одевайся, полетим с нами близко к земле и поборемся.

— Поборемся! — сказал орел.

Вместе с ним собралась и его жена–орлица. Надели орлы свои шкуры и стали спускаться ближе к земле. Когда земля стала близко, старший брат сказал:

— Не пора ли начать бой? Ты бейся с орлицей, а я с этим орлом буду сражаться.

Разлетелись в разные стороны: младший — на север с орлицей, а старший — на юг с орлом.

Начался бой между старым орлом и молодым.

Долго бились орлы. Вот молодой ударил грудью старого. Не вынес богатырь, упал в море и превратился в большой остров Сивукак.

А младший брат далеко на севере победил орлицу. Подшиб ее, упала она в море и превратилась в остров Кулюсик.

АМЕК[92]

Очнулся человек и видит: сидит он один на ровном и голом месте. В одну сторону посмотрел — горы и деревья увидел, в другую посмотрел — море увидел, а на воде огромная чайка сидит. Чайка эта извечно сидит тут, ни куда не улетает. Зима придет, море скует льдом, а чайка долбит вокруг себя клювом, вода оттого в том месте и не замерзает. Смотрит человек на чайку–великана и думает: «Откуда я появился здесь? Почему я совсем один? Как мне быть без одежды и пищи? Есть ли здесь поблизости люди?» Сидел он так, сидел, потом встал. Подошел к высокому дереву. Взобрался на дерево, стал на море смотреть. Видит: в море байдары плывут, совсем недалеко от берега. Спустился он с дерева, к морю пошел. Поравнялись с ним байдары, стал он кричать сидевшим в них людям. Не услышали его люди, проплыли мимо. Сильно опечалился человек. Немного погодя другие байдары плывут. Поравнялись с ним, он опять начал кричать. Звал, звал, услыхали его люди, сидевшие в байдарах. Причалили к берегу. Спросил он тех людей:

— Куда вы путь держите? И куда первые байдары уплыли?

— В ближнее селение, — отвечают ему люди. — А те, первые, в далекие края уплыли.

— Сел бы я с вами в вашу байдару, — сказал человек.

— Садись, — отвечают.

Сел человек с этими людьми в байдару, скоро приехали в селение. Все к жилищу пошли, а он за ними следом. Стал с ними разговаривать, никто ему не отвечает. Вошли в жилище. Всех приглашают поесть, а его не замечают. Снова стал он их расспрашивать, а они не слышат его. Стал он тогда по жилищам без страха ходить: все равно его никто не видит и не слышит. В одну ярангу вошел — такую красавицу увидел! Чистая вся да прозрачная. Через светлую кожу весь скелет и внутренности видно. И подумал человек: «Войду я внутрь этой прекрасной женщины!» Подумал и вошел к ней в чрево.

Через некоторое время родился у этой женщины мальчик. Мальчик был тем человеком, который вошел в чрево женщины. Был он мудр не по летам, все понимал и не плакал, хотя мать его много работала. Подрос он и подумал: «Надоело мне быть человеком, умереть бы!» И умер. Тело схоронили, а дух его пошел куда глаза глядят. Увидел он в одном селении красивую собаку–суку. Шкура с шерстью у нее прозрачные, так что весь скелет и внутренности видно. Подумал дух того человека: «Ох и красавица собака! Войду я к ней в чрево!» И вошел.

Вскоре после того родила собака щенят. Среди щенят был и тот человек. Когда отходила мать от щенков, все визжали, один он молчал, потому что был умный. Подросли щенки, стал их хозяин приучать к упряжке. И сильно бил тех, кто не хотел в упряжке ходить. Умный щенок боялся, что и его прибьют, и всегда вперед рвался. Хозяин, возвращаясь из поездки, говорил про него:

— Хороша собака будет! Так и рвется вперед, не то что другие, ленивые.

И вот вырос он и стал большим псом. Надоело ему псом быть — опять умер. Снова покинул тело. По всему свету скитался: у бурых медведей был, у волков, у лисиц, у птиц. Дошел до Кыгмика и опять человеком на свет родился. Назвали его Амек[93]. Тогда и остался он навсегда в Кыгмике.

ЮНОША, СТАВШИЙ СПОЛОХОМ[94]

Так было. Жил береговой человек с женой. Детей у них не было. Человек постоянно в море выходил, нерпу, моржа и другого морского зверя промышлял. Вот один раз не убил он ничего, домой возвращался. Уже поздно было, ночь опустилась. Шел человек, шел, на небо взглянул — северное сияние увидел. Так много сполохов на небе огненными мячами играет! Один маленький сполох сорвался с неба и упал ярким огоньком возле жилища того человека. Поспешил человек домой. Вошел и увидел: жена его беременна. Обрадовался человек. Сполох ему счастье принес. Поели и спать легли.

Однажды утром снова отправился человек на охоту. Несколько нерп убил, а как вернулся, видит: жена мальчика родила. Назвал отец сына Сполохом. Рос Сполох каждый день понемножку и скоро юношей стал.

Вот раз отправился отец на промысел, далеко в море по льду ушел. Налетел сиверко, лед поломал, остался в море и погиб там. Мать Сполоха горевала, горевала, да с горя и удавилась.

Остался Сполох сиротой среди чужих людей. Раз и подумал он: «Мать с отцом мои померли. Отец в море погиб, мать себя порешила. Старые люди говорят: кто не своей смертью умрет, а в море утонет или на себя руки наложит, те все к сполохам на небо поднимутся. Вот и мои отец с матерью, верно, там уже». Вышел он ночью к морю, на небо глянул. А там сполохи огненными мячами играют. Взял он длинный охотничий ремень, вверх бросил. Ремень за северное сияние и зацепился. Взобрался юноша по ремню на небо. А сполохи еще больше разыгрались. И он с ними играть стал. В игре и веселье совсем о земле забыл. Так пришедший с неба опять на небо вернулся. И стал у тех сполохов старшиной.

СПОР ВЕТРА И СОЛНЦА[95]

Говорят, давно это было. Жил человек, было у него пятеро детей. Все мальчики. Самый старший, как подрос, посыльным стал. Остальные маленькие были. Последыши еще и на улицу ни разу не выходили. Были у человека лук, сеть и гарпун. Но жил он бедно. Рыбу ловить сетью не мог. Море всю долгую зиму льдом было покрыто. Там, где он жил, коса в море вдавалась, и человек на этой косе промышлял: море там часто на берег зверя выбрасывало. Его жена не могла за лето собрать много съедобных корней и ягод: детишки еще малы, а оставить их дома не с кем.

Пришла зима. Земля, озера, реки замерзли. А охотник этот зимой часто щеки сильно обмораживал. Вот раз пошел он по косе, дошел до утеса. Ходил, ходил, все расщелины осмотрел. Вдруг слышит голоса. «Верно, соседи выброшенного морем зверя нашли», — думает. Порадовался он соседской удаче да и пошел на голос. Обогнул скалу, голоса слышит, а никого нет. Еще одну скалу обогнул — опять никого. Что за диво: громко так спорят, а никого не видно. Обошел кругом утес, так никого и не нашел. Взобрался на самую верхушку, стал слушать. И вот сказывают, что услышал, пока там сидел.

— Я, когда с холодом приду, — говорит один голос, — всю землю заморожу. Реки, озера льдом скую. А как со снегом приду, всю землю снегом занесу, все под снегом спрячу: травы съедобные, и всякую ягоду, которыми сиротки питаются, и плавник, что море на дрова приносит. Еще больше рассержусь и море все заморожу. А уж как совсем разъярюсь, жерди у яранг ломать стану. Всех людей выморожу. То–то повеселюсь!

— А я, наоборот, — другой голос отвечает, — приду, всю землю согрею. Растоплю лед на озерах и реках, станут люди рыбу ловить, ягоды, травы и коренья собирать — вот и будет пища у бедных. Отгоню подальше в море лед от берегов, станут охотники моржей, нерп да лахтаков промышлять. Станут люди мясо есть и радоваться, меня добрым словом поминать. Если где по оврагам прошлогодний снег остался, я и его растоплю. Вот буду гордиться своими делами и радоваться!

Тогда первый и говорит:

— А ну, давай спросим вон того мужичка на скале, кто ему из нас больше люб. Эй, мужичок, кто тебе больше люб, кивни тому головой.

А мужичок думает, кому кивать–то, не видно никого. Но все–таки кивнул и говорит:

— Холод — это плохо. Весеннее солнышко хорошо. Весной моя жена не мерзнет, собирая коренья. И мне на солнце тепло — одежда у меня, гляди, сильно худая. И деткам моим солнышко в радость: не мерзнут они, не дрожат от холода.

Вот и отвечает ему невидимка:

— Будет тебе впредь во всем удача, и зверя всякого будешь бить много, щек морозить не будешь. И жена за лето ягод и кореньев напасет вдоволь. Ступай домой, мужичок! Слышишь ты меня?

Выслушал мужик эти слова и поспешил домой. Пришел, все жене рассказал. «Теперь, — говорит, — хорошо будем жить, в тепле и достатке. И растений съедобных много будешь собирать».

И стал тот мужик хорошо жить: зимой не мерзнет, снег не отрывает, ветра студеного не боится. И тут вскоре и весна наступила, реки вскрылись, озера талой водой набухли.

Стал мужик много зверя и рыбы ловить. А дети подросли, и жена стала много съедобных кореньев и ягод запасать. И мерзнуть они перестали и ветра с холодом с тех пор никогда не боялись. Состарились, а все не знали нужды. Дети выросли, один стал удачливым зверобоем, другой — сметливым следопытом, а младшие хорошо диких оленей промышляли.

Умерли старики, а дети и после их смерти хорошо жили. Тьфу.

АЛИНТИТУНА И ТЫКЫВАК[96]

Так, говорят, было. В одном селении жил юноша, который не боялся тугныгаков. Однажды все его односельчане на целое лето перекочевали в новое место, чтобы осенью возвратиться. В селении остался только один Алинтитуна Бесстрашный. Так звали юношу.

Как–то ночью он решил праздновать и по этому случаю пригласил к себе всех тугныгаков. Он вышел из жилища и на языке тугныгаков стал созывать гостей. Все тугныгаки собрались в землянку Алинтитуны. Каждого тугныгака, входящего в дом, он мазал жидкой серой, нагорающей от жира в светильнике. Размалеванные серой, тугныгаки защурились, жидкая сера попадала им в глаза, и они не могли хорошо видеть. Ослепленных духов Алинтитуна стал колотить палкой. Так многих поубивал. Но оставшиеся в живых тугныгаки не давались ему. Тогда Алинтитуна подпер глаза пластинками от китового уса, влез на площадку надворного камня и там заснул с открытыми глазами.

— Вон этот обманщик Алинтитуна. Притворяется спящим, а глаза открыты.

На самом же деле Алинтитуна крепко спал, а расширенные пластинами глаза смотрели. Когда он проснулся, вынул пластинки–подпорки из глаз и, перешагнув с камня на берег, пошел в селение.

Так в борьбе с тугныгаками он провел все лето, а осенью возвратились его односельчане. Вскоре и зима наступила. Очень сильные морозы были. Это хозяин морозов по имени Тыкывак насылал стужу, пургу и снега. Этот дух Тыкывак каждую зиму на земле делает трещины. Придет он в селение, упадет вниз лицом позади жилища людей, и земля от этого трескается. Люди при треске должны отвечать Тыкываку стуком обо что–нибудь. Если не отвечают, он плачет, поднимается и уходит. Люди боятся Тыкывака и отвечают на треск земли стуком.

Алинтитуна не боялся Тыкывака и не отвечал на треск земли.

Однажды Алинтитуна обошел все жилища и сказал людям:

— Если Тыкывак придет, не отвечайте ему!

При этом сам Алинтитуна приготовил гарпун с поплавком, чтобы загарпунить Тыкывака. И люди послушались Алинтитуну Бесстрашного. Когда ночью пришел Тыкывак и стал падать вниз лицом позади жилищ, отчего земля трещала, люди не отвечали ему. Сильно плакал от обиды Тыкывак. И вот позади последнего жилища он упал, земля затрещала, и в это время Алинтитуна бросил в него гарпун. Загарпунил юноша духа мороза Тыкывака. Вместе с гарпуном и привязанным к нему на длинном ремне нерпичьим поплавком нырнул Тыкывак в землю, как в воду. Земля для Тыкывака как вода.

Алинтитуна вернулся домой и лег спать. На другой день пошел прогуляться в тундру. По пути увидел одну ярангу. Вошел в нее. Сидевший в яранге старик пригласил гостя поесть. Алинтитуна согласился. Ему на блюде подали рыбу. Он поел ее. Посидел немного, и вдруг нутро его сильно заболело. Старик сказал:

— Вот ты съел свой же гарпун и поплавок!

И Алинтитуна умер. Эта яранга была жилищем Тыкывака, а сам старик — хозяином трескучего мороза Тыкываком. Все.

ВИЮТКУ–ПРЕДВОДИТЕЛЬ[97]

Жили в Нунлигране три брата: старший Виютку — силач, средний Анику — копьеносец и младший Суплякын — бегун. Все трое хорошими воинами и удачливыми охотниками были. Как–то односельчане сказали им, что в стойбище появился человек, который бежит на север. Виютку велел позвать его к себе и спросил:

— Откуда ты пришел к нам, человек? Какие вести принес из дальних краев?

Человек сказал:

— Оттуда бегу, с юга. Опять в наши береговые селения пришли танниты, грабят имущество, убивают мужчин, уводят с собой наших женщин и детей!

Виютку сказал:

— А–а, вот как! А до какого места дошли они? Далеко ли отсюда?

— Сейчас танниты еще далеко.

Виютку сказал:

— Если они далеко, оставайся с нами. Будем готовиться и ждать врага. Разве ты боишься умереть за своих?

Человек остался в Нунлигране. Не один он бежал от таннитов, многие… Всех, кто бежал от них, Виютку оставлял в Нунлигране. И когда много людей собралось, Виютку разделил всех мужчин на борцов, бегунов и копьеносцев.

Каждый день, как велел Виютку, бегуны состязались в беге, борцы — в борьбе, в поднятии тяжестей, а копьеносцы — в метании копий. Тем временем Виютку приказал всех собак держать на привязи, чтобы злее стали…

Когда дни стали длиннее, Виютку начал посылать своего младшего брата Суплякына к заливу Каниник посмотреть, не идут ли танниты.

Бегом отправлялся Суплякын в дальний путь и к заходу солнца возвращался в Нунлигран. Так было много раз, но враги все не показывались.

Однажды Суплякын снова побежал смотреть, не идут ли враги. На гору поднялся, кругом далеко видно. Вдруг видит Суплякын: поднимается в гору человек в легких летних одеждах. Подошел человек к Суплякыну. Встретились, стали расспрашивать друг друга о вестях–новостях.

Пришедший говорит:

— О, оказывается, здесь еще человек!

Суплякын отвечает:

— Да, я человек, а ты кто?

Пришелец сказал:

— Я таннитский человек, а ты чей?

Суплякын сказал:

— Я нунлигранский житель, охотник на морских зверей.

Пришелец сказал:

— Меня наш хозяин послал — посмотреть, не живут ли поблизости люди. Ведет нас хозяин на северных людей. Только куда ни приходим мы — нигде людей нет, все куда–то ушли. Женщины, старики и дети остались, а мужчин нет. Наверное, на север ушли…

Суплякын говорит:

— Они все на дальний север ушли. Далеко, к Уназику ушли.

Суплякын сказал еще:

— Вот хорошо, что встретил здесь тебя. Я ведь ищу таннитов, хочу к ним в пастухи или погонщики пойти. Здесь, рядом, нунлигранцы живут, ничего не делают, ничего не подозревают о наступлении таннитов. Я хочу к вам пойти. Далеко ли вы отсюда?

Таннитский человек сказал:

— Через полмесяца наш караван будет здесь.

Суплякын сказал:

— А–а, ну, я пока вернусь, а через несколько дней пойду к вам навстречу, не откажите взять к себе.

Затем Суплякын повернулся и пошел домой, а таннитский человек обратно по своему следу пошел.

Пришел Суплякын в Нунлигран и сказал Виютку:

— Скоро к нам придут враги. Видел я их разведчика. Он говорит, что через полмесяца придут в Нунлигран. Я ему сказал, что нунлигранцы ничего не знают, к войне не готовятся. Разведчик обратно по своему следу ушел.

На другой день Виютку собрал весь народ. Когда люди собрались, Виютку сказал им:

— Мы должны пойти навстречу таннитам. Надо их застать в пути, когда их караван через горы переваливать будет. В походе оружие таннитов к нартам привязано. Нападем на них врасплох. Приготовьте своих собак.

Стали нунлигранцы готовить свое снаряжение: луки, стрелы, копья и пращи. К нартам дорожную пищу и запасную обувь приторочили.

На следующий день вышли в поход. Много собачьих упряжек повели нунлигранцы. Много дней шли. Наконец подошли к Танниритским горам. Остановились, спрятались в ущелье за гребнем. Виютку сказал своим воинам:

— Когда поднимемся на Танниритский гребень[98], там станьте по двое, незаметно от врага. Собак своих не спускайте, будьте настороже! Когда я крикну вам, собак спустите, бросайтесь все на врага, кричите сильнее. А вы, бегуны и копейщики, не давайте врагам убегать, догоняйте и убивайте. Анику и Суплякын помогут вам!

Спрятались нунлигранцы, стали ждать таннитов. Хорошо научились люди пользоваться копьями, луками, пращами; камни бросали с такой силой, что разбивали китовые позвоночники. А сам Виютку, бросив камень из пращи в китовую челюсть, разбил ее вдребезги.

Однажды Суплякын, поднявшись на гребень, увидел врагов. Быстро спустился, сказал об этом Виютку.

Поднялись воины на гребень и стали по двое. Каждый впереди себя держал по две собаки. Виютку с братьями взошел на вершину. Танниты поднимались на Таннирит.

Тут Виютку бросил боевой клич. Люди с криком ринулись вперед, отпустили собак. Собаки набросились на оленьи упряжки, стали рвать и давить оленей. Перепуганные олени кинулись в разные стороны. Танниты растерялись, не успели за оружие схватиться. Остались они без оленей и без оружия. Тех, кто хотел убежать, настигали бегуны и копейщики.

Всех врагов побили нунлигранцы. Оставили в живых, по старинному обычаю, только двоих вражеских воинов. Виютку сказал этим людям:

— Идите и расскажите своим, как вы воевали с береговыми людьми. Пусть запомнят, что, идя войной против нас, должны сообщить нам об этом. Скажите, что мы готовы и будем ждать таннитов!

Виютку велел дать тем людям еды в дорогу и запасную обувь. После этого они ушли.

Много добра бросили танниты: копья, котлы, ножи, табак. Виютку поделил все между своими воинами. После этого береговые люди вернулись в Нунлигран.

Всю зиму учил Виютку нунлигранцев пользоваться пращой. Учил бегать и метать копья. Когда же наступила весна, стал Виютку скликать людей от Такывака на север до Аля юга.

На больших байдарах прибыли люди из северных селений в Нунлигран.

Виютку сказал:

— Много лет не дают нам спокойно жить разбойники–танниты. Вот собрались мы все вместе. Нас много. Мы должны наказать таннитов.

Все войско Виютку на больших байдарах поплыло к таннитам. Через несколько дней причалили к таннитской земле. Здесь, не показываясь врагу, отдохнули три дня. После этого Виютку пошел показаться врагам с горы. Они увидели его, приготовились и пришли поближе к берегу. Два войска недалеко друг от друга расположились. Провели здесь ночь.

Наутро таннитский вождь с двумя луками в руках стал расхаживать взад и вперед между своим шатром и берегом.

Виютку между своим шатром и берегом стал расхаживать, тоже держа два лука в руках. Когда солнце поднялось повыше, вождь таннитов поднял вверх два лука. Виютку заметил это и сделал то же самое. Затем Виютку сказал своим товарищам:

— Война объявлена. Только вы не спешите. Когда подам вам знак, бросайте камни из пращей во вражеское войско.

Затем с холма стал спускаться с копьем таннитский вождь. Когда тот спустился, Виютку сказал своему брату Анику:

— Ну, иди ему навстречу!

Танниты стали расставлять кругом нарты. Вот Анику стал подниматься. Пришел к врагам. Таннит и Анику вошли в круг из нарт и начали драться копьями. Вдруг Виютку и его войско увидели, как взлетел в воздух человек. Когда он упал на землю, другой вонзил ему копье в грудь. Оказывается, это Анику убил своего противника.

Тут нунлигранские пращники бросили камни из своих пращей в лагерь таннитов. Послышался треск и крики в стане врага. А уназикские, яндракинотские и сиреникские лучники пустили свои меткие стрелы. Затем все ринулись в лагерь врагов. Войско таннитов было разбито. Их вождь крикнул:

— Перестаньте убивать моих воинов!

Виютку сказал:

— Уже поздно. Твои танниты почти все перебиты.

Всех, кто пытался убежать, настигал Суплякын с си–реникскими и уназикскими бегунами. Только троих таннитов оставили воины Виютку. Им сказали:

— Идите и передайте всем вашим людям, что береговые объединились и не позволят больше врагам совершать набеги на свои селения!

После этого Виютку велел погрузить в байдары военную добычу: котлы, ножи, шкуры, пушнину, медные бубенцы и табак. Байдары нагрузили, спустили на воду, и северяне отплыли домой.

В Нунлигране Виютку поделил добычу поровну между всеми воинами. Люди из северных селений вернулись домой. Это была последняя война с таннитами. С тех пор они перестали нападать на северных береговых людей.

СИБИРЬ И ДАЛЬНИЙ ВОСТОК

АЛТАЙСКИЕ БЫЛИНЫ[99]

САРТАКПАЙ[100]

На Алтае, в устье реки Ини, жил богатырь Сартакпай. Коса у него до земли. Брови — точно густой кустарник. Мускулы узловаты, как нарост на березе, — хоть чашки из них режь.

Еще ни одна птица не пролетала мимо головы Сартакпая: он стрелял без промаха.

Копытных зверей, бегущих вдали, всегда метко бил Сартакпай. В когтистых зверей он целился ловко. Не пустовали его арчемаки[101]. К седлу всегда была приторочена жирная дичь. Сын Адучи–Мерген, еще издали услыхав топот иноходца, выбегал навстречу отцу, чтобы расседлать коня. Сноха Оймок готовила старику восемнадцать блюд из дичи, десять напитков из молока.

Но не был счастлив, не был весел прославленный богатырь Сартакпай. Он день и ночь слышал плач зажатых камнями алтайских рек. Бросаясь с камня на камень, они рвались в клочья. Дробились в ручьи, натыкаясь на горы. Надоело Сартакпаю видеть слезы алтайских рек, надоело слушать их немолчный стон. И задумал он дать дорогу алтайским водам в Ледовитый океан. Сартакпай позвал своего сына:

— Ты, дитя, иди на юг, а я на восток пойду.

Адучи–сын пошел к горе Белухе, поднялся туда, где лежит вечный снег, стал искать пути для реки Катунь.

Сам богатырь Сартакпай отправился на восток, к жирному озеру Юлу–Коль. Указательным пальцем правой руки Сартакпай тронул берег Юлу–коля — и следом за его пальцем потекла река Чулышман. В эту реку с веселой песней устремились все попутные ручейки и речки, все звонкие ключи и подземные воды.

Но сквозь радостный звон Сартакпай услышал плач в горах Кош–Агача. Он вытянул левую руку и указательным пальцем левой руки провел по горам борозду для реки Башкаус. И когда засмеялись воды, убегая с Кош–Агача, засмеялся вместе с ними старик Сартакпай.

— Оказывается, левой рукой я тоже работать умею. Однако не годится такое дело левой рукой творить.

И Сартакпай повернул реку Башкаус к холмам Кок–баша и тут влил ее в Чулышман и повел все воды одной, правой рукой вниз, к склонам Артыбаша. Тут Сартакпай остановился.

— Где же сын мой, Адучи? Почему не идет мне навстречу? Слетай к нему, черный дятел, посмотри, как работает Адучи–Мерген.

Черный дятел полетел к горе Белухе, от Белухи река Катунь бежала на запад. Дятел устремился следом за рекой. Недалеко от Усть–Коксы догнал он силача Адучи. Тот вел Катунь все дальше к западу.

— Что ты делаешь, Адучи–Мерген? — крикнул дятел. — Отец твой уж полдня ждет тебя в Артыбаше.

Сын сейчас же повернул Катунь на северо–восток. Дятел поспешил к Сартакпаю.

— Прославленный богатырь, ваш сын ошибся: реку к западу начал вести, теперь повернул ее на восток. Через три дня он будет здесь.

— Славный дятел, — сказал Сартакпай, — ты мою просьбу уважил. За это я научу тебя, как всегда сытым быть. Ты не ищи червей в земле, не лазай за мошками по ветвям деревьев, а уцепись когтями за ствол, стукни клювом по коре и крикни: «Киук–киук! Караты–хана сын свадьбу справляет, киук! Наденьте желтую шелковую шубу, черную бобровую шапку. Скорей, скорей! Караты–хана сын вас на свадьбу зовет!» И все черви, букашки, мошки тотчас выбегут из–под коры на свет.

Вот с тех пор и доныне дятел кормится так, как научил его старик Сартакпай.

Дожидаясь своего сына, Сартакпай три дня держал указательный палец в долине Артыбаша. За это время к нему под палец натекло Телецкое озеро. Отец повел из Телецкого озера реку Бия, а сын Адучи быстро бежал, ведя за собой Катунь. Ни на шаг не отстал он от своего могучего отца. Вместе, в один миг слились обе реки, Бия и Катунь, в широкую Обь. И эта река понесла воды Алтая в далекий Ледовитый океан.

Адучи–Мерген стоял гордый и счастливый.

— Сынок, — сказал Сартакпай, — ты быстро привел Катунь, но я хочу посмотреть, хорошо ли, удобно ли для людей ты вел ее.

И старик пошел от Оби вверх по Катуни. Адучи–Мерген шагал сзади, и колени его гнулись от страха. Вот отец перешагнул через реку Чемал и подошел к горе Согонду–Туу. Лицо его потемнело. Брови совсем закрыли глаза.

— Ой, стыд, позор, Адучи–Мерген, сынок! Зачем ты заставил Катунь сделать здесь поворот? Люди тебе за это спасибо не скажут. Плохо сделал, сынок!

— Отец, — отвечает Адучи, — я не мог расколоть Согонду–Туу. Даже борозду провести по ее хребтам не хватило сил.

Тут старик Сартакпай снял с плеча свой железный лук, натянул тетиву и пустил литую из меди трехгранную стрелу.

Согонду–Туу надвое раскололась. Один кусок упал пониже реки Чемала, на нем тут же вырос сосновый бор Бешпек. Другая половина Согонду–Туу до сих пор стоит над Катунью. И до сих пор хвалят люди старика Сартакпая за то, что провел он дорогу, прямую, как след стрелы.

Дальше идут отец и сын вверх по Катуни. Видит Сартакпай: река рушит и рвет берега. Свирепо и быстро бегут ее воды.

— Как же будут люди ездить с одного берега на другой, сынок?

У самого устья Чобы богатырь Сартакпай сел на камень и крепко задумался.

— Здесь, сын мой, — сказал он, — как раз середина реки. Надо будет выстроить тут большой мост.

Ничего не ответил молодой Адучи–Мерген. Он очень устал и стоя качался из стороны в сторону, как высокая трава.

— Пойди отдохни, милый, — позволил Сартакпай. — Только не смей спать, и жена твоя Оймок из уважения к моей работе пусть не смыкает век.

— Неужели, отец, вы всю ночь не уснете?

— Когда творишь великое дело, сон не посмеет прийти, — ответил Сартакпай.

Он стал собирать груды камней в подол своей шубы. Весь день без отдыха работал Сартакпай. И когда стемнело, он тоже не захотел отдохнуть.

Катунь бежала, как бешеная. Ветер гнул деревья. В небе дымились черные тучи. Они грозно плыли навстречу друг другу. И маленькая туча, налетев на большую, высекла яркую молнию. Сартакпай поднял руку, поймал молнию и вставил ее в расщепленный ствол пихты. При свете пойманной молнии Сартакпай стал строить мост. Он вонзал один камень в другой, и камни покорно лепились один к другому. До того берега осталось проложить не больше пятнадцати кулашей[102]. И тут мост рухнул.

Сартакпай рявкнул, как медведь, выбросил камни из подола шубы, и они, гремя, просыпались от устья Чобы до устья Эдигана.

От страшного грохота проснулся сын Адучи, открыла глаза сноха Оймок. Испугавшись гнева Сартакпая, они обернулись серыми гусями и улетели вверх по реке Чуя. Сартакпай бросил им вслед стопудовый камень. Этот камень упал на Курайской степи и до сих пор лежит там.

Сын Адучи и сноха Оймок остались гусями навечно.

Одинокий и печальный, сел Сартакпай на своего коня и вернулся к устью Ини. Его родной аил давно рассыпался. Сартакпай расседлал коня, бросил на большой камень стопудовый токум[103] и, чтобы он скорей высох, повернул камень к солнцу, а сам сел рядом и умер.

Тут кончается сказка про Сартакпая — строителя, про Сартакпая — хозяина молний, про Сартакпая — богатыря.

ЮСКУЗЕК И АЛТЫН–ЧАЧ[104]

Куда ворон не залетает, на краю голубой долины, куда сорока не может долететь, на краю желтой долины, под мышкой у ледяной горы стоял маленький аил. Из него вился тонкой нитью белый дым. В аиле жил смуглый мальчик Юскузек.

Он кормился молоком бурой коровы, играл с желтой козой, ездил на буланом коне.

Вот раз проснулся Юскузек, кликнул коня, а коня–то и нет, и коровы нет, и коза пропала. На вершину ледяной горы ведут следы семи волков. Громко заплакал Юскузек:

— Оглянусь назад — кроме тени, нет ничего. Руки подниму — только за уши ухватиться можно. Нет у меня отца, который поддержал бы бы. Нет матери, что пожалела бы. Птенцу, выпавшему из гнезда, все равно, где сгнить. Пока не отомщу волкам, домой не вернусь!

И ушел Юскузек от своего круглого аила.

Идет день. Идет ночь. Вот поднялся на узкое ребро горы. Шагнул — и скатился в пропасть. Здесь ни солнца, ни луны не видно. Закричал Юскузек. Этот одинокий плач тронул сердце орла Каан–Кередэ. Сомкнул Каан–Кередэ широкие крылья, камнем упал на дно пропасти, когтистой лапой схватил Юскузека и поставил его туда, где листья на деревьях не желтеют. Кукушка там нежно кукует весь год.

Прямо против Юскузека, на розовой каменной россыпи, лежали семь серых волков, опустив свои черные морды на твердые лапы. Юскузек выхватил из–за пояса синий топор.

— Где мой буланый конь? Где бурая корова? Коза моя где?

Что дальше было, не помнит Юскузек. Очнулся он в большой пещере. На полу — медвежьи шкуры. Шелковые занавеси затканы лунным и солнечным узором. Семь волков подают Юскузеку золотую чочойку с крепким чаем, золотой поднос с жирным кушаньем. Юскузек поел.

— Не хотите ли теперь на свой скот взглянуть?

Юскузек вышел из пещеры. Сытый буланый конь опустил ему на плечо свою шелковистую гриву. Корова пришла с приплодом; коза скачет, бородой трясет.

— Что подарить вам? — спрашивают волки.

— Если не жаль, дайте щенка, что валяется у вас под порогом.

Семь серых волков, как один, спиной повернулись, тяжелую слезу уронили.

— Берите собаку.

С розовой каменной россыпи от вечно цветущей белой черемухи ушел Юскузек. Шел по зыбким болотам, поднимался на крутые горные перевалы. Шел серым степным песком. Но дороги домой не видно.

Юскузек сел на пень и закрыл глаза.

— Приди, смерть! Меня, голодного, ты легко победишь.

Но смерть не пришла. Открыл глаза Юскузек.

Что такое? Стоит перед ним поднос. На подносе сыр и мясо. Поел Юскузек, отдохнул, накормил щенка. Встал, а перед ним голубая долина и под мышкой у ледяной горы круглый аил. Юскузек зажег в темном аиле веселый костер и видит: через край деревянной чашки льются розовые сливки, над очагом в медном котле кипит густо заваренный чай.

Кто это приготовил?

Юскузек лег на козью шкуру, закрыл глаза.

Всю ночь и все утро лежал не шевелясь. Солнце из–за гор давно вышло, а Юскузек все лежит.

В полдень желтый щенок заскулил, завозился. Взвыл раз, взвыл другой, встряхнулся, и упала собачья шкура. Девушка к очагу подошла. Ее серьги — как две луны. Брови бархатно–черные. Золотые косы нежно сияют.

Юскузек схватил собачий мех, а красавица ударила ладонями по круглым коленям. Открытые глаза полны слез.

— Отдайте мне мою шкуру!

Юскузек на оба колена пал.

— Грязными пальцами вас тронуть нельзя. Вопроса вам задать я не смею, почему вы собакой стали.

— Караты–хан хотел меня в жены взять. Чтобы избавиться от него, мои братья обернулись волками, а я — собакой. Зовут меня Алтын–Чач — Золотые Волосы. Отдайте мою шкуру!

Юскузек спрятал собачью шкуру в золотой ящик, запер в железный сундук и все это опустил в деревянный ларь.

Вот как–то раз у Караты–хана пропал белый, как молоко, жеребец с четырьмя ушами. За жеребцом убежал табун молочно–белых кобылиц. Караты–хан сам поехал искать их. Куда только взгляд может достичь, всюду смотрел Караты–хан: белого табуна не увидел.

Уже хотел повод обратно повернуть, но вдруг заметил он на краю голубой долины, под мышкой у ледяной горы, тихий свет.

Присмотрелся Караты–хан: огонь выходит из маленького аила. Подобрал Караты–хан полы шубы, хлестнул восьмигранной плетью своего иноходца. Как стрела с тугого лука полетел бурый конь.

— Э… эй! — вскричал Караты–хан. — Чей аил горит?

Юскузек с испугу позабыл достать собачью шкуру.

Алтын–Чач выбежала, как была.

И понял Караты–хан: не луна светит, не аил горит — это волосы Алтын–Чач отражают утреннюю зарю.

Подобно низкой горе, сдвинулись брови Караты–хана. Как бурная река рвет берег, так разорвал, искусал он свои губы. Повернул коня и, не оглядываясь, позабыв о белом табуне, проскакал в свой белый дворец.

Он не может на трон сесть: трон будто раскаленный камень. Он есть не может: будто кость застряла в горле. Из круглой сумки достал бумагу и, стоя, написал:

«Я, хан Караты–каан, владеющий всеми народами Алтая, бесчисленным белым и красным, рогатым и однокопытным скотом, вызываю тебя, безлошадного Юскузека, на великий подвиг.

Если ты достанешь из орлиного гнезда золотое яйцо, то мои народы, говорящие на шестидесяти разных языках, твоими будут. Мой скот шестидесяти мастей я тебе отдам.

Но если я, хан Караты–каан, тебя в аиле найду, Алтын–Чач моей станет. Твою голову отрублю — к твоим ногам приложу, твои ноги отрежу — к голове приставлю.

Эту грамоту писал я, хан Караты–каан, ездящий на темно–буром коне».

На краю дымохода во дворце всегда сидели два ястреба.

— Быстрее слов летите! — сказал им Караты–хан.

Ястребы, прихватив клювами грамоту, устремились к маленькому аилу, бросили письмо и улетели.

Алтын–Чач прочла грамоту. Лицо ее два раза потемнело, два раза побелело.

— Караты–хан велит тебе за золотым яйцом к орлиному гнезду идти.

С того дня Юскузек днем без отдыха, ночью без сна шел. Таяли дни, как снежинки. Годы, как змеи, ползли. Летом солнце ему плечи жгло. Когда снег за ворот падал, он зиму узнавал. Шел он, все шел — и вдруг растаяла черная туча. Бронзовый тополь с девяноста девятью сучьями перед Юскузеком стоит, из–под корней тополя глядят глаза змеи. На вершине тополя в большом гнезде тихо плачут два орленка.

Юскузек отвел от ледяных зрачков змеи свои теплые глаза. Натянул черный лук. Концы лука сошлись. Юскузек спустил стрелу. Три змеиные головы покатились в три конца земли.

Из змеиной крови черное море налилось. Как вечная большая гора, тело змеи на берегу лежит.

— Потухший костер кто раздул? Мертвых нас кто оживил? — крикнули орлята.

Юскузек вышел из–за тополя.

Орлята выпростали голые крылья. Юскузек ухватился за них, и орлята подняли его в гнездо.

Луна всходила — Юскузек с орлятами мясо варил, трубку курил. Луна таяла — Юскузек с орлятами песни пел. Сколько раз вставало солнце, они не считали. Только когда страшный ветер подул, замолкли орлята.

— Это наш отец и мать крыльями машут.

Густой, буйный дождь пролился.

— Это отец с матерью по нас плачут.

Над горами, над реками, над всем широким Алтаем распластались два крыла, это Каан–Кередэ — орел летит.

И еще два крыла над всей землей распахнулись от восточного конца неба до западного: это летела Каан–Кередэ — мать.

— Чем в гнезде пахнет? — крикнули птицы Каан–Кередэ.

Как спущенные с тетивы, они рванулись вверх.

— Кто в гнезде сидит?

— Отец, мать, под тополь взгляните! — просят птенцы.

Каан–Кередэ увидели под тополем труп треглавой змеи. Они пали вниз, как сброшенные сверху мечи.

Три раза убитую змею глотнули, три раза выплюнули.

— Какой богатырь врага победил?

— Пока ваше сердце не успокоится, пока желудок не согреется, пока клювы не высохнут, не покажем, — отвечают птенцы.

— Верные наши орлята, богатыря покажите! Мы его когтем не зацепим, клювом не тронем.

Орлята медленно крылья расправили. Робкими глазами смотрел Юскузек на больших орлов. Каан–Кередэ–отец взъерошил перья. Каан–Кередэ–мать страшным клекотом заклекотала. Страшным клювом рванула шубу Юскузека, увидала на его голом плече четыре глуооких шрама. Четыре раза простонала Каан–Кередэ.

— Когда–то из глубокой пропасти я спасла тебя, Юскузек. На твоем плече след моих когтей. Теперь ты орлят наших спас. Что хочешь? Зачем пришел?

— Караты–хан велел мне из вашего гнезда золотое яйцо украсть.

— Мы с Караты–ханом друзьями не были, — отвечают Каан–Кередэ. — Разве станет он свое добро в чужом гнезде хранить! Золотого яйца у нас нет.

Тут молодые кости Юскузека окрепли. Его голос мужским стал. От гнева смуглое лицо его посинело.

— Если позволите, — сказал Каан–Кередэ–отец, — я отнесу вас к вашему стойбищу.

Сел Юскузек на широкую спину отца Каан–Кередэ. Вцепился в темные перья. Как летел, не видел. Сколько летел, не понял. Куда попал, сам не знает. На этом стойбище никогда не бывал.

В пустом поле только один развалившийся шалаш стоит. В шалаше — черный, гнилой старик. Передние зубы у старика выпали. Усы побелели. Ноги крепко спутаны тугим ремнем. Шея зажата деревянной колодкой.

— Откуда ты, милый мальчик, пришел?

Дал старик Юскузеку ломоть курута, угостил его молоком. Поздно вечером к шалашу подошла старая старуха. Хотела курут пожевать — не нашла. Хотела молока попить — чашка пуста. Подняла старуха деревянный костыль и стукнула старика по голове:

— Последний кусок проходимцу отдал! Как теперь будем жить?

— Шибко не брани меня, старуха. Жив ли, умер ли наш сын, мы не знаем. Я этого голодного накормил — может быть, и нашего сына люди не оставят.

В полночь старик уснул.

А старуха, думая о молоке и куруте, заснуть не может. Со злобой взглянула она на голую спину Юскузека. Увидела родимое пятно. Встала старуха, старика трубкой тычет. Старик проснулся, родимое пятно увидел. Холодное тело его согрелось, потускневшие глаза налились слезами.

— Э–эй, мальчик, юноша! Проснись! Ты огонь наших глаз. Ты кровь нашей груди. Ты наш единственный сын. Тебе только год был, когда мы подать Караты–хану не смогли уплатить. Нас поймали, связали, далеко увезли.

С тех пор о тебе не слышали. Свою смерть мы на девять лет оттянули. Хотели хоть перед смертью тебя увидать.

Юскузек поцеловал горячими губами сморщенный рот отца, черные губы матери. Твердыми ладонями погладил их белые волосы.

Старики как сидели — так вечным сном спят.

Из дому Юскузек вышел дитятей. Из орлиного гнезда юношей улетел. Теперь Юскузек зубы стиснул, выпрямил плечи. Он возмужал, созрел, человеком стал.

Караты–хан ночью не спит. Днем не спит. Все время на ходу живет. Он ждет вести о гибели Юскузека, хочет скорее жениться на Алтын–Чач.

— Эй, раб! Ступай в круглый аил. Посмотри, плачет там или смеется Алтын–Чач. В тот же день обратно вернись, мне правду скажи.

Пятясь, вышел раб из дворца. Быстрее темно–бурого иноходца устремился к аилу Юскузека. В тот же день вернуться ему приказал Караты–хан. Раб спешил. Раб не останавливался. Раб одним глазом взглянуть хотел — и обратно бежать. Но только полглазом увидал он Алтын–Чач и забыл, зачем шел. Рот широко открыл, не мигая на Алтын–Чач смотрит: волосы ее золотые как осенние березы, ресницы — густая хвоя.

День сидел и ночь сидел раб у раскрытой двери; он не знал, зачем шел. Забыл, куда должен идти.

На второй день земля и небо покачнулись. Черный вихрь ударил, как сухой лист, взлетел вверх аил Юскузека. Ездящий на темно–буром коне, Караты–хан раба за косу схватил.

— Ты как смеешь смотреть на Алтын–Чач?

Намотал Караты–хан косу раба на свою медную руку и перебросил его через две горы.

С сердцем холодным, как вечный камень, с черным сердцем вернулся домой Юскузек.

— А, это ты, Юскузек! Где золотое яйцо?

Ременной плетью ударил Юскузека Караты–хан.

— Питающийся человеческой кровью Караты–хан! — крикнул Юскузек. — Хвастаясь силой, не бей слабого. Злым языком молчаливых не оскорбляй. Под худым седлом ходит добрый конь. Под рваной шубой может оказаться богатырь непобедимый.

Схватил тут Юскузек Караты–хана за соболий ворот и стащил с темно–бурого коня.

Караты–хан обеими руками обхватил Юскузека. Началась великая борьба. Семь лет тягались. По щиколотку уходили их ноги в землю на твердом камне. По колено увязали в рыхлой почве. Ни один не упал. Ни один не коснулся земли рукой. Девять лет боролись. Земля дрожала от их борьбы. Горы прыгали, как сарлыки[105], а холмы, как косули. Озера вышли из берегов. Реки бросались с камня на камень в разные стороны.

Вот Юскузек уже тронул землю левой рукой и правым коленом тронул.

— Эй, братья волки! Ой, орлы Каан–Кередэ, помогите!

Раскинув крылья над горами и долинами, прилетели орлы. Серые волки, как серые вихри, в семь глотков сожрали темно–бурого иноходца, семь раз выплюнули. Орлы Каан–Кередэ железными когтями подцепили Караты–хана, унесли его в поднебесье и сбросили оттуда на вечный горный ледник. Собакам куска мяса не осталось от тела Караты–хана. Иголкой раз поддеть не осталось куска от шкуры Караты–хана. Ветер развеял прах его, словно пыль.

ТУВИНСКИЕ ЛЕГЕНДЫ[106] 

МАНГЫС НА ЛУНЕ[107]

Жил однажды на этом свете огромный великан — мангыс[108]. Он заглатывал всех зверей и всех людей и вообще ничего не щадил.

Похоже было на то, что скоро уже вообще ничего не останется, и тогда люди и другие живые существа — все обратились к Гурмусту с просьбой обуздать этого могучего мангыса.

Гурмусту Хаан велел привести его, приказал перенести его на остров на Луне и там приковать цепями.

Мангыс жив до сих пор. Раз в три месяца, всегда в пятнадцатый день, его выпускают на волю. Мангыс не успокаивается. Когда он сражается с Луной, становится темно. Называют это «затмением Луны».

По нашему обычаю, это день поста. Не умирают. Не едят мяса. Как раз поэтому.

О ТОМ, КАК ДЖЕЛБЕГЕ ПОЖИРАЕТ ЛУНУ, СОЛНЦЕ И ЗЕМЛЮ[109]

Давным–давно жило на этом солнечном свете существо под названием джелбеге[110], оно пожирало все — воду, людей, деревья и даже камни. И потому–то с этого света послали гуда, наверх, письмо тридцати трем небесным Гурмусту[111]. А каким, спросят, образом послали? Это было письмо, написанное золотыми чернилами; развели огонь и сожгли его, говорят. Ведь иначе ничто не могло полететь к Гурмусту — не было же еще самолетов! Написали на бумаге золотыми чернилами, раздули огонь и таким образом послали письмо. И так, говорят, дошло оно до тридцати трех Гурмусту.

Когда письмо дошло туда и тридцать три Гурмусту прочли его и посоветовались, Бурган Башкы[112] послал из тридцати Гурмусту Очирвана, чтобы он навел порядок, и наказал ему:

— Управься с джелбеге из нижнего мира, да и возвращайся!

Это существо, этот бурган[113] по имени Очирван, сжег землю верхнюю и опалил землю нижнюю. И когда он приближался таким образом, джелбеге нырнула в ядовитое озеро и залегла на его дне.

Это ядовитое озеро хлебал теперь сам бурган Очирван, он хлебал его, хлебал и, стало быть, все его выпил. А когда он выпил его, выпил до дна это ядовитое озеро, оказалось, что там лежит джелбеге. И, увидав, что там лежит джелбеге, Очирван сказал:

— Лишая весь этот свет покоя, ты пожирала скот, пожирала людей и поджигала скалы. Тридцать три Гурмусту послали меня управиться с тобой. Что ты можешь на это возразить?

— Мне нечего возразить, то, что я делала, худо! — отвечала джелбеге.

Тогда он разрубил ее золотым очуром, разрубил ее таким образом: переднюю часть отдал Ай Хааркану — Милостивому Месяцу, а заднюю часть — Хюн Хааркану — Милостивому Солнцу.

— Ты, труженик, владей этой частью! А ты, стойкий маленький муж, владей ее грудью. Вся сила теперь в ее груди!

И так как он это сказал, существо под названием «джелбеге» и теперь еще там — на Милостивом Месяце. Кровь и нечистоты джелбеге капали оттуда и стали червяками и муравьями, насекомыми — мухами и слепнями. Получилось так, что все это возникло из крови и нечистот джелбеге. Вот по какой причине все это появилось!

Это — языческое слово из давних–предавних времен.

ИСТОРИИ О САРДАКБАНЕ[114]

Сардакбан пришел с севера — говорят одни, он пришел с запада и ушел на восток через озеро Хар–ус–нуур — говорят другие.

Сардакбан сотворил мир. Он нес землю в подоле и разбрасывал ее — и так возник мир.

Реку Хомду и земли вокруг нее Сардакбан создал в приданое своей дочери.

* * *

Рассказывают, что это Сардакбан выбил на скалах изображения разных диких животных. В Цэнгэле есть различные места, где можно еще обнаружить такие изображения, например в долине Хомду, выше впадения Ак Хема — Белой реки. На этих наскальных рисунках представлены те звери, которые были в его время: волк, олень, каменный баран и архар.

* * *

Когда мать Сардакбана жила вблизи Хара Сут — Черной воды, в местности под названием Гурван Тохой — Три луки, она заболела. Отправился тогда Сардакбан к святым ключам в район истоков реки Хомду и отвел воду для своей матери туда, где она жила.

Так возникла река Хомду.

* * *

Эжен Хаан, правитель всей империи, повелел Сардакбану отвести Хомду в Пекин. Сардакбан взялся за это. И когда он отвел Хомду к Пекину настолько, что оставалось до него лишь полдня пути, он воскликнул:

Заставив тебя ржать, как кобылица с жеребенком,
Заставив тебя реветь, как верблюдица с верблюжонком,
Привел я, парень, тебя сюда.

Эти слова оскорбили поток Хомду, и он повернул и потек обратно. Тогда Сардакбан проклял его:

Вкривь потекшее
Озеро Булджунг —
Будь это теперь твоим именем!

* * *

Иногда насмешка Сардакбана звучит иначе:

Заставив тебя реветь, как верблюдица с верблюжонком,
Заставив тебя рыдать, как женщина с ребенком,
Привел я, парень, тебя сюда.

Говорят, что рядом с озером Хар–ус–нуур находится высохшее русло реки — это след повернувшего обратно потока Хомду. А в аймаке Ховд даже рассказывают, что во рву была найдена большая лопата.

* * *

Когда Сардакбан трудился над тем, чтобы вывести Хомду на равнину, однажды в полдень он решил отдохнуть. А чтобы река не утекла от него, он стал копать землю своей лопатой, набросал земли и перегородил ею путь реке. Так образовалась яма. Когда перед запрудой накопилось слишком много воды, он отчерпнул немного ладонями и вылил в эту яму. Так возникло Сарыг Хел — Желтое озеро. Он продолжал отдыхать, и поэтому накопилось столько воды, что она прорвала земляную перемычку и стала вытекать, извиваясь, — так возникло ущелье Теве Мойуну — Верблюжья Шея.

Иной раз рассказывают по–другому: Сарыг Хел возник на том месте, где была вынута лопатой земля. Из отброшенной лопатой земли выросла небольшая горка у берега озера — Сарыг Хелдюнг Межелиг — Холм у Желтого озера.

* * *

Когда Сардакбан менял русло Хомду, всюду — от Ак Хема и вверх до Цэнгэла — стояла вода; тогда прорвалась река, и возникло ущелье Теве Мойуну — Верблюжья Шея.

Но Сардакбан хотел, собственно говоря, вывести Хомду через Галджан Орук — Голую дорогу, на равнину.

* * *

Сардакбан отвел воду реки Хомду и сделал из нее озеро Булджунг. Рассказывают, что по ту сторону Ак Салаа — Белой балки — есть следы стремительного коня Сардакбана. Каждое копыто — размером с целый аил[115].

* * *

Сардакбан выпустил воду из озера Хураан Хёла — Озера ягнят.

Когда Сардакбан отвел из озера Хураан Хёл реку Хомду, он высыпал у Теве Мойуну полную лопату земли, но Хомду прорвал запруду и потек дальше. Это внизу, у зимней стоянки Аксак Шимита — Хромого Шимита. Тогда Сардакбан стал отводить Хомду все дальше и наконец сказал:

Река Булджунг,
Озеро Булджунг —
Раз ты потекла по неверному пути,
Стань озером Булджунг!

И стал он копать там землю. И провел палкой ровненькую черту, не так ли? Стало быть, там самой обыкновенной палкой Сардакбана проведена такая черта. Когда мы хотим вырыть канаву, даже маленькую, мы поступаем так же.

* * *

Было два бога, которые хотели вывести Хомду с гор, — Сардакбан и Мемли. Придя на равнину Цэнгэла, в местность, где сегодня находится озеро Сарыг Хёл, Мемли сказал, что здесь они и останутся. Сардакбан же хотел целиком отвести реку от гор и повести ее к Пекину, но не по тому пути, которым она течет сегодня. И сказал он тут обидные слова:

Заставив тебя ржать, как кобылица с жеребенком,
Заставив тебя реветь, как верблюдица с верблюжонком,
Привел я, парень, тебя сюда!

Тогда оскорбленный Хомду вырвался от него и ушел в горы. Так возникло ущелье Теве Мойуну — Верблюжья Шея. Сардакбан снова поймал Хомду и отвел его еще раз до озера Хар–ус–нуур.

Повернув, повернув, будь ты теперь Эх Аралом,
Возвратившись, возвратившись,
будь ты теперь Булджин Тохоем.

* * *

В сомоне[116] Саксай на одном из горных хребтов есть пять маленьких лощин. По легенде, Сардакбан ехал на коне вниз с гребня горы и хотел на скаку поднять что–то. От этого и остались следы его пяти пальцев.

* * *

Есть в степи место, где лежит большой белый обломок скалы — это когда–то Сардакбан бросил им в волка и убил его.

* * *

В разных местах — севернее горного хребта Хара Даг — Черных гор и в центре сомона Саксай — есть углубления в почве — отпечатки конского копыта величиной с хонаш[117].

* * *

Сардакбан создал мир. Когда он захотел отвести с Церека реку Ак Суг — Белую воду, он поволок за собой свою мотыгу и так прорыл канаву.

Наверху, в Ак Салаа, Белой балке, и в Сарыг Догай, Желтой луке, — сохранились следы его коня. В Сарыг Догай этот след тянется на много километров вверх, до самых снежных вершин. Каждый отпечаток конского копыта — величиной с хонаш, с площадку, занимаемую одной юртой.

* * *

Наверно, тогда были все–таки и маленькие люди, так как существуют ведь большие и маленькие муравьи, а то откуда бы нам стали известны все эти истории!

ЕДИНСТВЕННОЕ ЧЕРНОЕ ДЕРЕВО МИРА[118]

Когда я еще был молодым пареньком, лет четырнадцати–пятнадцати, звездочет Галджан видел привезенный из Гюмбю[119] один лист «Единственного черного дерева мира», похожий на лист тополя. Под сенью этого дерева может укрыться сотня конников. Листья его — величиной с войлок, покрывающий крышу шестистенной юрты. Привез этот лист Джайсанг, который не был подданным ни одного бега[120], и случилось это за сто двадцать лет до нынешней власти.

ЛЕГЕНДА О БУРГАН БАШКЫ И ОЧИРВААНЕ[121]

Оба, и Бурган Башкы, и Очирваан, хотели, чтобы их считали властителями человечества. И решили они тогда, что властителем над людьми и миром будет тот, в чьей пиале расцветет цветок.

И вот они сидели оба с закрытыми глазами, держа в руках свои пиалы. Очирваан приоткрыл однажды глаза щелочкой и увидал, что в пиале Бурган Башкы распускается цветок лотоса. Он незаметно вынул его и опустил в свою пиалу. Тут Бурган Башкы открыл глаза и сказал:

— Ну хорошо, ты будешь в этом мире властителем! Но в твоем мире будут войны.

А вот если бы Бурган Башкы стал властителем мира, он бы, так как причина войн всегда волки и покражи, он бы повесил волкам на шею колокольчики, а на голову воров поместил бы огонь, чтобы каждый сразу же мог распознать их. И тогда в его правление мир и люди не знали бы войн.

О ПРОИСХОЖДЕНИИ ЖИВЫХ СУЩЕСТВ[122]

Разве не говорят, что Бурган Бодисады создал золотой мир? Он сказал:

— Пусть черноголовые черви станут такими же разными, как пять моих пальцев!

И действительно, существует такая пословица:

Не все люди одинаковы,
Не все лошади — иноходцы.

ОТКУДА ВЗЯЛИСЬ РЫБЫ[123]

Что касается рыб, то Бурган Башкы сказал:

— Да станет это пищей детям моим! — Отрезал немного мякоти от своих мясистых ляжек и бросил в море.

О ТУВИНСКОМ ЯЗЫКЕ[124]

Когда–то, давным–давно, не было живых существ. Скот и люди произошли от земной коры, из земли вышли они и выросли.

И тогда пришлось Хан Гэрди, Бургану Башкы и ежу посидеть вместе и подумать, какими же бьггь теперь людям.

Один спросил, мол, как же их теперь называть, другой сказал, что им нужно раздать названия. Одни хотят стать монголами, другие — халха[125], а третьи — бурятами; и так они роздали названия всем народам демократических государств.

Ая–яй–яй, и тогда люди, которых нарекли тувинцами, захотели получить свой язык. А эти трое как раз раздавали языки. И после того как они целых три дня раздавали языки — о голубое небо! — тувинцы остались и вовсе без языка, у них просто не было языка, как у скота. «Что же теперь будет?» — подумал Бурган Башкы и забеспокоился. Позвал он к себе ежа, и еж явился к нему.

— Ты подготовил уже поверхность земли, и мы создали из этой земной коры всех живых существ и разные народы. А вот этот тувинский народ остался теперь без языка. Все языки уже розданы другим странам.

И продолжали Хан Гэрди и Бурган Башкы:

— Ну, решай, какой им нужно дать язык, наши знания уже исчерпались!

— Ты роздал все языки народам, теперь возьми ото всех этих языков понемногу для тувинцев. Тогда и у них будет свой язык, — ответил еж.

Да, и потому–то у нас, тувинцев, такой язык, в который каждый из многих народов вложил что–то свое: якуты, узбеки, сарты[126], казахи, монголы, китайцы и русские. Из языков всех земных созданий что–то вошло в наш язык. Это удивительный язык. И все–таки тувинскому народу смогли таким образом хоть и с трудом, но дать свой язык. Потому–то в этой стране[127] не умеют говорить на нашем языке.

ЛЮДОЕДЫ[128]

В давнее время среди тувинцев, кочевавших здесь, на Алтае, встречались и такие, что ели людей. Этих существ, поедавших людей, называли людоедами.

Некая женщина, которая жила одна, без соседей, растапливала в своей юрте снег, когда увидела в воде, налитой в котел, что два людоеда пробираются по скалам и точат свои ножи.

Когда людоеды пришли, чтобы убивать и поедать, — а у женщины был маленький ребенок — она сказала:

— Мой избалованный зад не ест непосоленного мяса. Подождите, я попрошу соли у соседей!

Удивились людоеды таким речам:

— Как это ее зад стал мясоедом! Давайте поглядим. — И они отпустили ее.

И теперь людоеды сидели и ждали. Никого! Еще ждали — и опять никого! Наконец они поняли, что выпустили эту женщину из своей пасти, и горько пожалели об этом.

* * *

Есть и другие рассказы о том, что когда–то ели человечье мясо: нет, мол, ничего вкуснее человечьей печени. Кто хоть раз попробовал ее, тот всегда будет есть людей. Один человек пришел однажды в гости в юрту своей дочери, которая стала людоедкой. Вечером он решил остаться ночевать. Но так как дочь любила отца, она не могла решиться убить его. Поэтому, когда она стала варить мясо, она намекнула ему:

Оно делает: хрой–хрой,
Кто ночевать останется — с того голова долой.

И выпроводила его.

* * *

А еще в другой раз один человек пришел в юрту людоеда и отведал человечьего мяса. Попробовав в первый раз печень человека, он уже не смог устоять против ее вкуса и подумал: «Пусть попробует немного и моя жена», — и спрятал для нее маленький кусочек печени под своей косой.

Он принес его домой и отдал ей поесть; она же встала ночью, когда он спал, убила своего мужа и съела его печень.

Так и получилось, что людоедство распространялось все больше.

ЛЕГЕНДА О ЙОВГУН МЕРГЕНЕ[129]

В нашей стране жил известный своей доблестью и знаниями человек по имени Йовгун Мерген, человек, который, стреляя, ни разу не промахнулся.

Однажды над одной стороной китайского города Пекина не взошло солнце, и все время было темно. Пробовали и то и се — ничто не помогало. Тогда попросили прийти нашего Йовгун Мергена.

Пошел туда Йовгун Мерген и сказал:

— Так вот, если вас интересует, почему здесь темно, дело в том, что птица Хан Герди, живущая выше мира и ниже неба, распростерла одно свое крыло. Оно закрывает око солнца. Если я стрельну в птицу, которая вам мешает, я ее вам достану. Правда, одно будет плохо: погибнет ваш город!

Тут сказал Эжен Хаан:

— Если городу суждено погибнуть, пусть погибает! Лишь бы только снова взошло око солнца, а там все равно!

Взял Йовгун Мерген лук и стрелы, прицелился хорошенько и выстрелил.

И тут упало вниз одно крыло Хан Герди, и город был разрушен до основания.

Но око солнца снова взошло.

Возблагодарили китайцы этого человека за доставленную им радость и устроили в его честь большой пир. Но ему они дали на этом пиру яд, так как считали: «Это большой враг! Пока он жив, он никогда не даст нам снова возвыситься!»

Йовгун Мерген ушел, отправился на запад и умер в местности под названием Менгюн Дежю. Он превратился в черный камень и так там и остался.

Но хоть он и был уже мертв, китайцы по–прежнему боялись его. Каждый год они приходили туда и обильно поливали камень ядом. Так делали они много лет. И однажды камень исчез. От него не осталось ничего, кроме жирного следа, направленного на север.

С тех пор о Йовгун Мергене ничего не слыхать.

ДЖААГАЙ ШАПКАН[130]

Говорят: «Даже когда тело человека умирает, остается его имя». Это точно подходит к Джаагай Шапкану, храброму мужу тувинцев. Имя Джаагай, что значит «красивый», было прозвищем, так называли его все люди. Что же касается его внешности и его способностей, то это был человек столь прекрасный и превосходный, что среди всех земных созданий не было ему равного. В доказательство его небывалой красоты скажем, что, когда он из земли дербетов пришел в один монастырь в нашей местности, чтобы изучать священные письмена, ламы, увидав Джаагай Шапкана, бросили свои книги и долго сидели, ничего не делая, только глядели на него.

Однажды, когда воевали с казахами, Джаагай Шапкан не заметил, что множество казахов подстерегают его на пути, и пошел прямо на них. Казахи, восхищенные его красотой, не только не стреляли, но бросили свое оружие и пошли прямо ему навстречу с поднятыми руками в знак того, что они ему сдаются.

Джаагай Шапкан умер на тридцать седьмом году жизни.

«Умер Джаагай Шапкан!» — этот крик пронесся по озерам у истока реки Хомду и отозвался в горах на все стороны.

Не прошло и времени, нужного на то, чтобы выпить пиалу чаю, как собрался весь народ, узнав эту весть.

Как выяснилось позже, Джаагай Шапкан был сном великого Гесера[131]. Тридцать семь лет продолжалась его жизнь в этом мире. Когда Гесер проснулся, Джаагай Шапкан исчез.

В другом предании рассказывается.

Однажды поскакал Джаагай Шапкан с пятьюдесятью всадниками к монастырю Далай Хаана[132] дёрбетов за культовыми фигурами, но там согласились дать ему только двух лам. Однако, когда он — высокий, красивый и благородный — вступил в храм, пришлось прервать служение богам, так как все глядели только на Джаагай Шапкана. Когда настоятель спросил, что ему угодно, Джаагай Шапкан сказал, что хочет получить двух лам и две культовые фигуры. Тогда настоятель предоставил ему полный выбор. Джаагай Шапкан один раз прошел по храму, следуя движению солнца, и сразу сделал свой выбор. Тут поднялись горестные крики, так как он выбрал двух лучших лам и две самые ценные культовые фигуры.

* * *

Еще одно предание.

Всякий раз, когда люди приходили почтить красоту Джаагай Шапкана, они останавливались, забыв все на свете. Даже Далаи Хаан, пригласивший его к себе, чтобы полюбоваться на его красоту, так и застыл в смятении, сидя на своем месте, с бутылью в руках. Да и все люди, пришедшие к храму сотворить свои молитвы, совершенно позабыли о своем намерении.

* * *

После Джаагай Шапкана правил муж по имени Газак Даа. При нем утвердилась религия. Принес ее человек из страны Далай Хаана. Был это старик Дюп из рода хойтов, дёрбет, которого звали Деге Бакшы.

ХАКАССКИЙ ЭПОС[133]

ЧИНИСЧИ–ПОБЕДИТЕЛЬ[134]

…Зарождаться земля начинала тогда,
Медь начинала твердеть тогда,
Деревья корнями за землю брались,
Верхушки свои устремляя ввысь.
Но выше всех гор в этом месте был
Могучий красавец Ах–тасхыл[135].
От подножья тасхыла, покинув юг
Мчался на север быстрый Кимсуг[136].

Мальчик, вышедший из бочонка

В те далекие времена у подножья Ах–тасхыла, на берегу Кимсуга жили три рыбака. Детей у них не было.

Однажды пошли они рыбачить. Закинули сети — ничего не поймали. Закинули второй раз — опять ничего нет. Третий раз закинули, потянули — тяжело.

«Ну, — думают, — есть рыба, да, видать, и не на одну уху».

Вытянули сети, а там — бочонок.

— Кому же из нас отдать бочонок? — рассуждают рыбаки.

Самый старший сказал:

— Отдайте мне. Если отдадите, больше ничего просить у вас не стану.

Товарищи его согласились. Принес старый рыбак бочонок домой, открыл и увидел: на дне бочонка мальчик лежит.

Удивился старик, но виду не подает.

«Как же, — думает, — зовут его? Чем же я его кормить буду?»

А мальчик не по дням, а по часам растет, ест все, что старик ему даст, песни и сказки запоминает. Вот только имени своего не знает.

Весть о мальчике, вышедшем из бочонка, облетела все ханство. Сам грозный хан Алыгбай приехал взглянуть на мальчика.

— Как зовут тебя? — спросил Алыгбай.

А мальчик молчит.

— Откуда ты взялся? — снова спрашивает хан. Мальчик снова молчит.

Тогда Алыгбай рассердился и сказал:

— Вышедший из бочонка, будешь ты отныне моим батраком с именем Чалджи.

Так получил мальчик имя Чалджи, что означает «батрак».

Расплата за правду

Мало ли, много ли утекло воды в Кимсуге, только стал Чалджи рослым, сильным пастухом.

Однажды, когда он гнал овец Алыгбая на водопой, у дороги встретились ему два человека. Один был худой и бледный, в рваном таре[137], в дырявых маймаках[138]. Другой — толстый, одет в хорошую одежду и все время кричит.

— О чем вы спорите? — спросил Чалджи.

Толстый махнул рукой и, обливаясь потом, уселся на траву. А худой говорит:

— Я живу у реки, в улусе бая Казана. Поехал к баю Пиксену попросить в долг денег, да по дороге ночь застала. Решил я переночевать в степи, у березы.

— Э–э! — закричал толстый. — Это я решил ночевать у березы, у моей березы, а тебе уступил место.

— Ладно! Пусть так будет, — сказал бедняк и продолжал: — Проснулся я утром и вижу — у кобылицы моей стоит рыжий жеребенок.

— Мой жеребенок! — закричал толстый.

— Как же твой, когда кобылица моя, — отвечал бедняк. — Ну, я и сказал: хорошо, мол, что моя кобылица дала жеребенка. А он мне: «Нет, нет, это не твоя кобылица дала жеребенка, а моя береза».

— Вот, вот, моя береза! — закричал толстый. — Жеребенок мой.

— А куда вы теперь идете? — спросил Чалджи.

— Идем мы к грозному Алыгбаю, пусть он нас рассудит, — ответил толстый.

— Алыгбай за суд деньги берет. А у меня их нет, — проговорил бедняк. — Рассуди нас, Чалджи!

— Ну, что же, я вам помогу, — сказал Чалджи. — В этом году в морях и океанах я рожь посеял. Да что–то ничего не уродилось…

— Тьфу, дурак! — плюнул толстый. — Да разве в морях–океанах хлеб растет?

Чалджи отвечает:

— Тьфу, дурак! А разве береза может принести жеребенка?

— Правильно! — обрадовался бедняк. — Спасибо тебе, Чалджи. Умно ты нас рассудил. Жеребенок мой, — сказал он и поехал своей дорогой.

А толстый пожелтел, как полная луна, и завопил, брызгая слюною:

— Ах ты, безродный батрак! Думаешь, я тебя не знаю? Ты, вышедший из бочонка, смеешь судить меня, бая Мирочаха, первого гостя Алыгбая!

И он побежал жаловаться грозному хану. И в этот же день по приказу Алыгбая бросили Чалджи в темницу. Время тогда было такое, что людям, говорившим правду, разрешалось жить только за решеткой.

Ханская награда

В то время как Чалджи сидел в темнице, из дворца Алыгбая исчезла золотая шкатулка с драгоценными камнями.

Однажды Чалджи услышал, как глашатаи объявляли народу волю хана:

— Тот, кто найдет шкатулку, получит награду.

Чалджи не знал, где шкатулка, да никогда в жизни ее и не видел. Он стоял, взявшись руками за решетку, и пел:

Где ты, где ты, Харапас[139]
Голова моя, падешь?
Где ты, где ты, Чоон–кегис[140]
Грудь алыпа, смерть найдешь?

Вдруг узкая решетчатая дверь распахнулась, и к Чалджи вбежали два перепуганных ханских казначея.

— Что ты о нас поешь? — закричали они, перебивая друг друга. — Что ты на нас смерть накликаешь?

— На вас? — удивился Чалджи.

— Я — Харапас, — закричал один.

— Я — Чоон–кегис, — сказал второй.

Чалджи засмеялся и сказал:

— Я услышал про шкатулку и запел.

— Про шкатулку? — переспросили казначеи и попятились к двери. — Так ты знаешь про шкатулку?

— Я знаю ханских казначеев, — засмеялся опять Чалджи. — Тебя зовут Харапас, а тебя — Чоон–кегис.

Казначеи упали перед ним на колени.

— Будь милостив, добрый Чалджи. Не выдавай нас. Ты получишь каждый третий камень. Слышишь?

— Нет, не надо мне драгоценных камней, — отвечал Чалджи.

— Мы дадим тебе каждый второй камень. Ты будешь богат. Слышишь?

— Не хочу я богатства. Мне нужна свобода.

— Мы дадим тебе ее. Ай, добрый Чалджи, ты спасешь нас.

— Ладно, — сказал Чалджи. — Сегодня ночью вы откроете мне решетку, и я унесу с собой тайну о шкатулке.

Казначеи пошли к хану, но по дороге начали рассуждать так:

— Если мы освободим этого батрака, он все равно нас может выдать. Так не лучше ли его погубить? Тогда вместе с ним умрет тайна, а шкатулка будет наша.

И ночью, как ни ждал Чалджи, никто не открыл ему решетку.

А казначеи, придя к хану, сказали:

— Великий Алыгбай! Вышедший из бочонка, безродный Чалджи проклинает тебя. Мы сами слышали, как он поет о тебе злобные тахпахи[141]. Прикажи убить его.

Алыгбай велел привести Чалджи и спросил у него:

— Я посадил тебя в темницу, где даже самые сильные духом становятся немощными. А ты поешь тахпахи. Уж не думаешь ли ты словами разбить решетки?

— Да, Алыгбай, мои тахпахи делают чудеса, — отвечал Чалджи. — Хочешь, я спою тебе тахпах и, хотя в нем нет слова «шкатулка», но ты узнаешь о ней.

И он запел:

Где ты, где ты, Харапас —
Голова моя, падешь?
Где ты, где ты, Чоон–кегис —
Грудь алыпа, смерть найдешь?

Харапас и Чоон–кегис, полумертвые от страха, повалились к ногам Алыгбая, моля о пощаде. Хан, обрадованный тем, что похитители шкатулки найдены, пообещал Чалджи награду.

Долго думал Алыгбай, как ему поступить с Чалджи. Выдать награду — значит возвеличить ненавистного пастуха. Не дать награды — значит нарушить свое слово. И тогда хитрый Мирочах посоветовал Алыгбаю послать Чалджи к Хозяину Харатаг — Черной горы.

«Черная гора далеко. Много утечет воды, пока батрак, не имеющий коня, доберется до нее. А сила у Хозяина Черной горы такая, что он одним пальцем убьет пастуха» — так рассуждал Алыгбай, довольно потирая руки.

Потом он призвал Чалджи и сказал:

— Что может быть для бедного батрака дороже ханского доверия? Так вот, я решил. Получай в награду мое доверие. Иди к Хозяину Харатаг и возьми у него семь медвежьих шкур, которые он мне должен. Я тебе доверяю. Такова моя награда.

Чалджи вышел от хана, а Алыгбай и Мирочах громко смеялись вслед ему.

— Ничего! — прошептал Чалджи сквозь зубы. — Теперь я знаю цену ханской награды и заплачу за нее двойной ценой.

Девушка Чибек

Много дней и ночей шел Чалджи по сухой степи. Ни одного озера, ни одного ручейка не встретил он. Солнце и горячий ветер раскалили землю.

Чалджи упал на желтую траву и прошептал:

— Ни березки, ни ручейка не вижу я. Кто же даст прохладу мне? — И закрыл глаза.

Вдруг с неба опустился над ним белый лебедь, начал бесшумно махать крыльями, и прохлада освежила лицо Чалджи. Он уснул самым легким и самым сладким сном. А когда проснулся и поднял голову, увидел: рядом сидит девушка — спину закрыли шестьдесят кос, грудь прикрыли пятьдесят кос.

Чалджи удивленно глядит на нее,
Ясного взгляда не сводит с нее,
Слово боится одно проронить…
Наконец решился ее спросить:
— На какой земле тебя мать родила?
Из какой реки ты воду пила?
Кто были твои отец и мать?
Как повелели тебя называть?
Кем ты на родине милой была?
Зачем же взяла себе два крыла?
Белые перья надела зачем?
Птицей крылатой летела зачем?

И так ему девушка отвечает:

— С надеждой летела я в эти края.
Молодца увижу, — думала я. —
В отцовской солнечной стороне
Тоскуют родимые обо мне.
Ирек — мой отец, Арыг — моя мать
Чибек повелели меня называть.
Далеко отсюда моя сторона,
Под солнцем легла широко она.
В привольной степи мы пасли стада,
Была в Тибек–суге светла вода,
Но враг чистоту воды замутил,
Сжег юрты и кровью траву оросил…

Девушка заплакала, и там, куда упали ее крупные блестящие слезы, зазвенел ручей.

Они напились и умылись из ручья, а потом Чибек рассказала, что живет она в краю, где мучит людей страшный Хозяин Черной горы. Чибек не выдержала тиранства злодея.

Вскинула руки, как крылья, она,
Белым лебедем стала она,
И полетела в небо она,
Туда, где бледнела вдали луна…

— И куда ты спешишь сейчас? — спросил Чалджи.

— Мне некуда больше спешить, — отвечала Чибек. — Хозяин Черной горы сжег мой родной край. Теперь я нашла тебя и хочу одного — возьми меня с собой!

«Так вот он какой, Хозяин Харатаг?! — подумал Чалджи. — Как мне осилить его?»

И, не сказав ни слова, он взял Чибек за руку и они пошли.

…Зори на небе огни свои жгут.
Чалджи и Чибек молча идут.
При звездном сиянье ночью идут.
Тропинками волчьими тихо бредут,
Идут через синий степной простор,
Ползут по отрогам невиданных гор…

У бая Мултыгана

— Ой, Чалджи! — остановилась Чибек. — Много дней и ночей мы идем с тобой. А родимого края все не видать. Не могу я идти. Не потому, что ноги устали, а потому, что душа у меня болит.

— Ничего, Чибек! — воскликнул Чалджи. — Мы отомстим Хозяину Харатаг.

— У нас даже нет меча, — грустно проговорила Чибек. — Вот почему глаза мои слезами обливаются, руки мои сами опускаются. Тяжело мне…

— Я вижу впереди отару бая Мултыгана, — с надеждой проговорил Чалджи, — я заработаю у него денег, куплю богатырского коня, золотой меч и убью проклятого Хозяина Черной горы.

А в улусе бая Мултыгана был в это время большой той[142].

Со всех концов степи сюда собрались знатные гости. Они пили арагу[143], заедая ее бараниной, пели песни и громко смеялись.

Чалджи узнал у народа, что бай Мултыган — жадный, злой старик.

— Не дело ты надумал, парень, — говорили люди. — Наш бай охотно дает работу, да не любит платить за нее.

Но Чалджи не послушал этих советов и нанялся к баю в чабаны. Прошло несколько дней. Как–то раз к отаре подошел седой старик.

— Э–э, сколько у бая жирных баранов, — сказал он, мигая слезящимися глазами, — один бай и столько баранов! А у нас столько бедных людей и ни одного барана.

— Откуда ты, дедушка? — спросила Чибек.

— Я бежал из родного края, от Хозяина Черной горы.

И старик горько заплакал.

— Чалджи! — вскрикнула Чибек. — Дай ему одного барана. Ведь он пришел оттуда, где стояла юрта моего отца!

Чалджи выбрал самого жирного барана и отдал старику. А вечером приехал бай. Он слез с коня и долго считал своих овец.

Чалджи и Чибек стояли в стороне.

— Ах вы, не имеющие крова! — закричал бай, подбегая к ним. — Знал я, что вам нельзя доверять отару! Где мой самый жирный баран? Вы съели его?!

Чалджи и Чибек молчали.

— Я повешу вас! — кричал бай, топая ногами.

Чалджи оттолкнул его и сказал:

— Пошли, Чибек. Безрогий баран на овцу похож, а жадный Мултыган на волка похож. У него, кроме петли, ничего не заслужишь.

— Я же говорила тебе, что не здесь наше счастье, — отвечала Чибек, — у меня душа болит, а сердце мое окаменело.

— Окаменело?! — воскликнул Мултыган, услыхавший последние слова.

И он долго смотрел им вслед, хитро прищурив глаза.

Завистливый Майдох и жадный Мултыган

В степи за могильным курганом повстречались им люди из улуса Мултыгана.

— Э–к–кей! Добрый Чалджи, — говорили они, — помоги нам. Бай Майдох — продавец товара обокрал нас.

И бедняки, перебивая друг друга, рассказали о том, что друг Мултыгана бай Майдох отобрал у них последние деньги, а товару не дал.

— А где он сейчас? — спросил Чалджи.

— Вон он едет, — показали люди туда, где на дороге клубилась пыль.

— Чибек, подожди меня здесь, а вы, — обратился Чалджи к беднякам, — идите в улус. Сейчас у вас будет товар.

Сказал, а сам подумал: «Как же заставить бая расплатиться с бедняками?»

Догнав едущего в телеге Майдоха, пастух заговорил:

— Ты, Майдох, все ездишь по жаре, а вот Мултыган…

— Что Мултыган? — живо перебил его бай. — Он опять что–нибудь придумал? Почему я три раза был в улусе и ни разу не застал его? Где он?

— Он у себя в отаре.

— А что он там делает?

— Считает баранов.

— Ха! — презрительно воскликнул Майдох. — Это и я делать умею.

— Нет, Майдох, — возразил Чалджи, — так, как он считает, не всякий сумеет. Он пересчитывает отару каждый час.

— Гм… — хмыкнул Майдох. — Каждый час, говоришь? А зачем?

Некоторое время бай сосредоточенно думал. Потом пухлое лицо его просияло. Он стукнул себя кулаком по узкому лбу и воскликнул:

— Ай–яй–яй! Как же мне раньше не пришла в голову эта пословица: «Больше считаешь — скорее богатеешь!»

Бай спрыгнул с телеги и начал, тяжело отдуваясь, быстро распрягать коня.

— Что ты делаешь? — спросил Чалджи.

— Не–ет! — шептал Майдох. — Ты, Мултыган, не обскачешь меня. Теперь я знаю, почему твоя отара растет не по дням, а по часам. Я тоже каждый час буду пересчитывать свой товар. И тогда посмотрим, кто будет богаче.

Взбираясь на лошадь, он сказал:

— Товар, что в телеге, я оставляю тебе. Сейчас мне некогда с ним возиться! Стереги его. Через час я приеду за ним.

И, уже удаляясь, бай кричал:

— Я буду пересчитывать свой товар чаще, чем Мултыган отару, через каждые полчаса! У меня будет много парчи и шелка.

Посмеявшись над завистливым Майдохом, Чалджи впрягся в телегу и с песней покатил ее в улус.

На песню сбежался народ.

— Чалджи раздает товар беднякам, — говорили люди, — спасибо ему!

Бай Мултыган, расталкивая толпу, подошел к телеге, и глаза у него заблестели от жадности.

— Что у тебя в телеге ?

— Товар, — сказал Чалджи. — Смотри, какие шелка, какая парча!

— А где ты все это взял? Где Чибек? Она окаменела? Так?

Чалджи с недоумением смотрел на бая.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — сказал он.

— Врешь! — зашипел бай. — Я слышал, как Чибек сказала, что она окаменеет. За ее каменное тело ты и получил все это богатство. Кто послал тебя сюда?

— Меня послал Алыгбай, — отвечал Чалджи.

— Как?! — воскликнул бай. — Так это грозный Алыгбай скупает каменных женщин?

— Ну да, о нем я и говорю, — улыбаясь, отвечал Чалджи.

— Где же мне взять каменную женщину? — кусая ногти, шептал Мултыган. — Где?

— Как где? — смеясь, говорили люди. — Ведь у тебя есть жена Тыртыс–хат[144], а у нее каменное сердце…

— Верно! — закричал Мултыган, схватил нож и, ни слова не говоря, скрылся в своей юрте.

И те, кому удалось заглянуть вовнутрь, закричали так, чтобы слышали все:

— Бай убил свою жену — зловредную Тыртыс–хат. Теперь нашим женам легче будет дышать, она больше не будет щипать их и таскать за волосы.

Мултыган взвалил тело Тыртыс–хат на телегу и ускакал, нещадно погоняя лошадь. Приехав к Алыгбаю, он закричал:

— Грозный Алыгбай, выходи смотреть покупку! Я привез тебе мертвую женщину с каменным сердцем. Сколько за нее дашь?

Алыгбай вышел, посмотрел на Мултыгана и ответил:

— За такие шутки я тебе дам сто плетей!

Тут же Мултыгана схватили, повалили на землю и стали избивать плетьми. Он визжал и кусался, как пес, а про себя думал: «Если не выбьют из меня душу, отомщу же я тебе, коварный Чалджи!»

Что было на дне реки

…Чадджи, раздав весь товар бедному народу, опять взял Чибек за руку, и они пошли дальше по пыльной дороге.

— Скоро ли увижу я родимый край?.. — с тоской спрашивала Чибек.

А Чадджи, задумчиво глядя вдаль, проговорил:

— Тяжелая у меня судьба! С детства нет у меня ни имени, ни лошади, ни юрты. Где отец и мать мои? Где мой родной улус? На каких лугах пасется мой быстроногий богатырский конь? Чадджи, батрак, вышедший из бочонка, — вот кличка, которой наградил меня злой хан… — И он печально склонил голову.

Вдруг сзади послышался такой топот, что земля мелко задрожала. Чадджи оглянулся и увидел пыльный вихрь, приближающийся к ним.

— Стой! Стой! — послышались грозные голоса.

Всадники на разгоряченных потных конях окружили Чадджи и Чибек.

— А–а, проклятый пастух! — кричал Мултыган, размахивая хамчой[145]. — Наконец–то я догнал тебя. Теперь ты мне ответишь за каменную бабу!

— Где моя тележка с товарами? — вопил Майдох. — Разве твоя батрацкая шкура заменит мне парчу?

Чадджи повалили на землю, скрутили веревками и посадили в мешок.

— А эту, — закричал Мултыган, указывая крючковатым пальцем на Чибек, — я возьму себе в жены вместо убитой Тыртыс–хат.

Но гордая Чибек ответила старику:

Пока голова у меня на плечах,
Пока не померкло солнце в глазах,
Я одолею любую беду
И за тебя никогда не пойду!

— Связать ее! Приторочить к седлу! — завизжал Мултыган.

Чадджи рвал веревки, силился сбросить мешок, но все было напрасно. А Чибек кричала ему:

— Брат мой! Слышишь ли ты меня? Я — Чибек, сестра твоя. Это Хозяин Черной горы бросил тебя в бочонок. Слышишь ли ты меня?!

Чалджи рванулся, но голос дорогой сестры замер в отдалении, заглушенный топотом коней.

— Что мы будем делать с ним? — спросил Майдох у Мултыгана и изо всех сил начал колотить кулаками по мешку. — Пустая кишка! Куда ты запрятал мои товары?!

— Надо утопить его! — решил Мултыган.

Они подъехали к реке, сбросили мешок на берег и начали совещаться: как лучше утопить Чалджи.

— Надо найти такой камень, — сказал Мултыган, — чтобы он был тяжелее каменной бабы.

— Нет, нет, — кричал Майдох, — мы найдем тако