/ Language: Русский / Genre:narrative, sf_social

Перевозчик

Анатолий Батов

В отличие от большинства утопий, в которых прекраснодушные авторы рисуют человечество планетарным, консолидированным на добрых началах, едва ли не безупречным социумом, антиутописты, чей пик всеобщей популярности приходится именно на наше время, настаивают, в сущности, на вечном, неискоренимом балансе зла и добра. С приоритетом первого, «естественно».

«Города Солнца не будет, – как бы говорят они, – мир таки лежит во зле и ничего с этим не поделать. Так повелось со времен первочеловека и пребудет во веки веков».

Меняются эпохи, социально-политические, как говорили раньше, формации, глобальные идеологии и методологии. Даже взгляды на извечные истины (например, «содомия – это плохо») претерпевают невероятные метаморфозы. И только мера заложенной в природе человека дисгармонии остается неизменной.

Антиутопист «новой волны» Анатолий Батов весьма смело, с помощью собственного литературно-художественного инструментария исследует эту перманентную, бесконечно далекую от совершенства природу. Читатели же, ознакомившись с результатами этих исследований, в большинстве своем будут Батову наверняка благодарны.


ЛитагентАлгоритм1d6de804-4e60-11e1-aac2-5924aae99221 Перевозчик Алгоритм Москва 2011 978-5-4320-0063-7

Перевозчик

Анатолий Батов

© Батов А.Ф., 2011

© ООО «Алгоритм-Издат», 2011

* * *

У вас в руках фантастическая повесть на социальную тему. Человек оказывается в цивилизации, на несколько веков опередившей нашу, в обществе победившей глобализации. Думающий читатель уже сейчас сможет разглядеть на планете Земля зачатки многих явлений, описанных в этой антиутопии.

Общеизвестно, что глобализация – это не только экономика. Среди политиков и населения России, да и других стран, есть разные мнения относительно нее. Одни с упоением говорят о преимуществах, а многие выходят на улицы и протестуют. Наверное, в ней есть и то и другое. Главное – что перевесит. Россия снова стоит перед выбором: что-то принять, а чему-то, может быть, поставить заслон. Автор согласен, в глобализации есть и позитив, но, нисколько не навязывая свою точку зрения, он постарался сконцентрировать внимание читателя на негативных моментах. А что нужнее русскому человеку, решать самому читателю.

В последние пару десятилетий у нас в стране произошли большие изменения. Как-то неожиданно многие газеты и журналы по-новому и только негативно начали трактовать всю нашу прошлую жизнь; да и на экранах телевизоров мелькают только те, кто имеет такую точку зрения и ставит в пример жизнь на Западе. Короче, наступил полный плюрализм (ими же введенное в обиход слово).

Но кто же управляет жизнью на Западе, кто же находится там во власти, кто они, эти мэры, пэры и сэры? Что за люди эти цивилизаторы – глобализаторы и общечеловеки, к которым нас призывают приобщиться? Присмотримся к ним. Многие из них даже не скрывают свою, так сказать, нетрадиционность, а другие, если еще и стесняются, то уже потенциально готовы принять ее как закон и необходимость.

Жил когда-то очень талантливый психоаналитик еврей Фрейд (1856–1939), в своих исследованиях он предостерегал мир, что многое в его развитии зависит от гомосекса, от стремления гомосексуалистов к власти, от их предрасположенности к вырождению и склонности к деградации. Об этом же в своих трудах писали и другие еврейские выдающиеся профессора психиатрии, например Ломброзо (1835–1909) или Нордау (1849–1923). Надо заметить, что многие евреи – талантливые мыслители, и если внимательней и почаще прислушиваться к их предупреждениям, стало бы понятней, куда могут завести нас эти «водители», эти общечеловеки.

Зверь, которого я видел, был подобен барсу; ноги у него – как у медведя, а пасть у него – как пасть у льва; и дал ему дракон силу свою и престол свой и великую власть.

И увидел я другого зверя, выходящего из земли; он имел два рога, подобные агнчим, и говорил как дракон.

Он действует пред ним со всею властью первого зверя и заставляет всю землю и живущих на ей поклоняться первому зверю…

Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть.

Евангелие. Откровение св. Иоанна Богослова, глава XIII, 2, 11–12, 18

Часть первая

1

В 2004 году случилось мне отдыхать в Подмосковье. Была середина января, начало года, на работе не знали, чем занять людей, и мне предложили взять недельку-другую в счет отпуска. А работал я на пока еще не совсем развалившемся госпредприятии инженером. Зашел в местком, как раз там оказалась горящая путевка. Недолго думая, написал заявление и уже на следующий день, сев в электричку, к обеду прибыл к означенной в путевке станции.

Выйдя из автобуса, который в дни заездов доставлял отдыхающих от станции, люди, годами не вылезавшие из серого, задушенного газами и дымом города, изумленно глазели на открывшуюся за вывеской «Добро пожаловать», висевшей над воротами из железных прутьев, панораму.

Пансионат находился в сосновом лесу, и на фоне сосен и елей, покрытых изумительно белым снегом, через полянку, также отливающую белизной, метрах в семидесяти, красовался заново отреставрированный особняк, очевидно старинного имения. Не портили вида и несколько новых небольших хозяйственных построек. Было безветренно и непривычно тихо. Восхитительное чувство умиротворения хлынуло в суетливые души горожан. «Бывает же такое!» – подумал каждый.

Наше любование природой прервала дежурная. Выйдя на крыльцо сторожки, она указала, куда пройти для регистрации.

Опускаю не нужный читателю процесс обустройства, надеюсь, правильно делаю, хочу быстрей подойти к встрече с очень интересным человеком; из чего, собственно, я и взял в руки перо: больно поучительный случай для человеков. Народ подобрался разный: были и малого, и среднего достатка и даже пять или семь пенсионеров. Но как бывает в таких случаях, всех объединяло обстоятельство людей, на время убежавших от повседневных забот. Поэтому чинов не соблюдалось, все быстро перезнакомились и разбились по интересам. Было и несколько семейных пар, но у них образовалась своя колония, и к нам, холостякам, они не касались.

Нужно сказать, режим в пансионате был довольно вольным, никаких притеснений отдыхающим не чинилось. После завтрака я с группой человек в десять брали напрокат лыжи и с удовольствием уходили на них за территорию. В километре от пансионата был глубочайший овраг с небольшими естественными трамплинчиками, а вокруг него проложена лыжня с дистанцией пять километров. И вот мы – кружок по трассе, а затем забавлялись на трамплинах, съезжая вниз.

В это время остальные – кто у телевизора, кто в шахматы и шашки, кто в домино, а кто и в картишки. Все это было в большой зале на втором этаже, где находились также два отличных бильярдных стола.

После обеда многие, на пару часов, шли по палатам отдыхать.

Но больше всего я любил время после ужина. Расходился по домам персонал, постепенно укладывались спать «жаворонки» – отдыхающие. Отбоя как такового не было, и отдыхающие-«совы», к числу которых относился и я, собирались в бильярдной. Она располагалась в углу второго этажа, палат рядом не было; мы никому не мешали, и никто не принуждал расходиться. До часу ночи работал буфет. Иногда самые упорные «совы» засиживались аж до утра. Кто расписывал пульку, кто смотрел сериал по «ящику», кто в шахматишки-шашки-домино, кто на бильярде, да еще стоял стол для пинг-понга. Короче, снарядов было достаточно. На каждом играли по очереди – на вылет. В общем, под пивко усиленно занимались спортом. Одновременно травили анекдоты. Особенно преуспевал один «хохмач» – любитель домино, ставший всеобщим любимцем. Скажи, читатель, кто из вас не позавидовал такому отдыху? Здесь я обращаюсь, конечно, не к любителям кипров и турций, а к простым старым русским.

Незаметно прошла неделя. Однажды утром, когда мы шли свой традиционный пятикилометровый круг, нас дольно шустро обошел мужчина лет тридцати, может сорока. А позже, когда мы уже кувыркались на трамплинах, еще трижды просквозил мимо нас, причем в таком же резвом темпе.

– Во дает, – заметил я Виктору, приятелю, с которым сошелся ближе всех, – наверно, готовится к соревнованиям.

– Ошибаешься, – ответил Виктор, – это дядя Коля, местный лесник, у него тут недалеко избенка стоит.

Виктор уже третий год отдыхал в этом пансионате, поэтому я, не удивившись его осведомленности, спросил: «А почему ты его называешь дядя Коля, он же наших с тобой годов?». Он снисходительно улыбнулся и сказал: «Скорее, его нужно называть дед Коля, ему уже за семьдесят».

– Не может быть, – удивился я.

– Скоро ты его сам увидишь, – раз он объявился. У него большой участок, и иногда по нескольку дней его не бывает дома. Заночевать есть где, на участке два поселка и несколько деревень. А в пансионат он частенько заходит поиграть на бильярде. И как играет – редкий шар не забьет.

И действительно, в этот же вечер, часов в десять, он появился. Мы с Виктором играли в шахматы, и наш столик стоял ближе к входу. Он узнал Виктора, поздоровался и с улыбкой сказал: «Ну ты прямо прописался здесь, который уже год приезжаешь?»

– Да всего лишь третий.

Протянул он руку и мне. Рука его оказалась прямо железной, чувствовалась силища неимоверная, но пожатие совсем легонькое, какое-то аккуратное, так бывает, когда человек пытается взять пальцами что-нибудь нежное, легко разрушаемое, но боится его сломать или помять.

Теперь вблизи видно было, что ему не тридцать, но уж и никак не семьдесят. Его возраст был как-то трудно определяем. Если незнакомого человека попросить определить его возраст, он бы, подумав, сказал, что лет пятьдесят, и даже потом, вглядевшись, мог уточнить: «Или сорок пять».

На нем был поношенный спортивный костюм и темные кроссовки. Рост его примерно 175–176 см. Я легко это определил, так как он был одного роста со мной. Был он сух, подтянут, ни единого намека на живот, плечист. Волосы довольно густые, темно-русые, слегка подернутые сединой. Он прошел к бильярдному столу, поздоровался и спросил последнего.

А играл он действительно великолепно. Вот бывает, иной игрок с эффектным стуком о лузу вбивает прямого шара и тут же торжествующим взглядом обводит публику. Он же легких шаров вообще не бил, а предпочитал посложнее; играл для себя и совсем не старался привлекать внимания. А оно так и было – все занимались своим делом. Наверно, только я заинтересованно наблюдал его и удивлялся, как можно в семьдесят лет так сохранить себя.

Примерно половина двенадцатого по «ящику» по первой программе началась передача «охота на НЛО». Теперь у нас в моде смотреть всякие под грифом «Секретно», «отдел Х», «Очевидное невероятное» и прочее… Поэтому многие отвлеклись и переключили внимание на телевизор.

Рассматривались две противоположные гипотезы ученых. Одни считали, что НЛО существуют. Показывали фотографии ровных кругов на полях, оставленных якобы летающими тарелками. Рассказывали, как у летчиков, попытавшихся преследовать «тарелку», отказывали приборы и как молниеносно они уходили от преследования. Ну и приводилось много других примеров.

Другая точка зрения, что это игра природы, то есть неизученные атмосферные явления. И тоже приводился ряд доказательств и аргументов в ее защиту.

У нас в зале тоже постепенно разгоралась дискуссия. В пользу последней гипотезы выступил наш балагур-доминошник. Громко отдуплившись, затем взяв конца, прокатил всех и тут же, со стуком сделав «рыбу», встал и авторитетно заявил, что все это фуфло. Как же богат и емок язык просторечия! Одним словом, выражено целое направление в уфологии.

Нечаянно я посмотрел на дядю Колю. Он тоже прекратил играть и, медленно подойдя к окну, смотрел в пустоту. Лицо его поразило меня. Он смотрел вверх, на звездное небо, и видно было, что он был не здесь, с нами, а словно какие-то мысли унесли его куда-то далеко-далеко отсюда.

В это время дискуссия в зале разгоралась, спорили все жарче; очевидно, требовалась разрядка после умственных и физических напрягов. Аудитория разделилась на пессимистов, которых оказывалось больше, но были и верящие. Особенно яростно сцепились двое, наш доминошник и один шахматист, косивший под интеллектуала. Тьфу… ты… как же все-таки прилипчивы слова просторечия и жаргона, но зато часто очень точны! Этот горе-интеллектуал так и сыпал к месту и не к месту терминами, самому, похоже, непонятными, чем привел своего противника в некоторое изумление и даже замешательство, но не тут-то было, как говорится, не на того напал. «Битый час смотрим мы это, – воскликнул он, обращаясь уже ко всем, – и видим, все делается, чтобы напустить интересу к передаче и повесить вам лапшу, сами знаете куда. Нам говорят, что такой-то фермер видел близко… у такого-то летчика отказали… тормоза… а того вообще похищали… но он ничего не помнит. И выходит, что все это голословно. А показать фактического человека, непосредственным образом участвовавшего в каких-либо этих событиях и могущего доказательно рассказать о них, не могут. Нет такого человека! Значит, все это голые слова!» – закончил он во всеобщей тишине…

– Почему же, есть, – произнес негромко дядя Коля, уже отошедший от окна и слушавший последний монолог.

Все удивленно замерли и повернулись к нему. Затем раздались несколько возгласов:

– Как?.. Когда это было?

– И вы были участником?

– Расскажите!

– Вы нам расскажете?

– Что же, рассказать можно… Но уж больно длинная это история… захочется ли вам ее слушать до конца, – задумчиво и с неуверенностью произнес дядя Коля. По нему видно было, что он уже сомневается, стоило ли начинать этот разговор. И продолжил: – Прошло уже десять лет, и я еще никому не рассказывал…

– Нет уж, позвольте, раз уж начали, продолжайте, а мы с интересом послушаем, – сказал пессимист-доминошник.

Его поддержали другие и уже начали переставлять поближе стулья, стоявшие вдоль стен зала. Кстати, народу оставалось всего человек пятнадцать.

Дядя Коля обвел всех взглядом и начал:

– Было это в тот год, когда Москва готовилась принять Олимпиаду. В то время реже, но иногда показывали, – он кивнул на телевизор, – как кого-то взяла тарелка, куда-то его возила, что-то в нем изучала, а затем снова возвращала на Землю. Не очень-то я в это верил, да и не особо мне было интересно, других забот хватало. Но вот что произошло со мной. Сразу предупрежу, если в конце моего рассказа кому-то он покажется слишком невероятным, то особо недоверчивым, – при этих словах он посмотрел на доминошника, – имея большое желание, можно проверить, что пятнадцать лет меня не было на этой нашей земле; ни в одном документе он не найдет никакого упоминания обо мне. Я исчез, когда мне было сорок семь лет, и явился снова уже пенсионером. В конце, если будет интерес, я могу рассказать, сколько хлопот мне, пропавшему без вести, доставило выхлопотать эту самую пенсию.

Все случилось в Первомайский праздник. Отмечали у меня. Гостей было немного. Жил я в однокомнатной квартире на Октябрьском Поле. К тому времени я уже десять лет как был в разводе. Ну вот – были два моих друга с женами, одна из которых пригласила подругу, чтобы познакомить со мной. Не хочу отвлекать вас от сути моего рассказа и описывать подробности этого праздничного вечера. Короче, часам к двенадцати начали собираться по домам. Мужики изрядно поднабрались, особенно Борис; он еле держался на ногах, а он с женой жил в Зеленограде, ну и, естественно, я вызвался их отвезти на своем стареньком жигуленке домой. Забыл сказать, что мне утром надо было на работу, а работал я таксистом и поэтому в этот вечер не пил, исключая один бокал шампанского.

Еду я обратно, ночь теплая, снег уже с неделю, как полностью стаял, поэтому было сухо. Время половина второго. Дорога пустая, ни одной машины, в то время машин было намного меньше, чем сейчас, к тому же перед Олимпиадой Москву закрыли для иногородних. Я прибавил скорость и открыл окошко. Свежий ветерок приятно освежал и привносил запах распускающихся тополей. Светит луна – как-то особенно сильно светит! Мне хорошо! И я почему-то забываю, что скоро на работу, и решаю остановиться, выйти и полюбоваться на просыпающуюся природу. Выйдя из машины, тут же понял, что свет исходил не от Луны. Почти над дорогой, немного в стороне от нее, висел яркий предмет, а точнее не предмет, потому что не видно было никаких очертаний его, а светлое пятно на фоне темного неба. И трудно было определить расстояние до него, в километре он от земли или меньше. «Тарелка!! – была первая моя мысль. А надо сказать, в этом месте Ленинградского шоссе, от Зеленограда до Химок, их и раньше замечали и говорили о них. Да я и сам, раз давно проезжая здесь с пассажиром, обратил внимание, что некоторые машины остановились у обочины, а их водители стоят рядом, задрав головы вверх. Пассажир, заинтересовавшись, предложил остановиться и посмотреть. И мы с ним минут десять наблюдали за хаотическим перемещением световых точек на небе. Их было четыре или пять, но тогда они были достаточно высоко. Сейчас же Оно было близко и светилось мягким, а точнее изливало свет, не било лучом на землю в одно место, а как будто наступал рассвет, хотя до него было еще далеко. Оно постояло некоторое время неподвижно, потом плавно переместилось в мою сторону и оказалось прямо надо мной. Постояв так несколько времени, резко ушло вверх, и, когда удалилось до размеров световой точки, я увидел еще одну такую же. Они медленно двигались навстречу друг другу.

«Что же это такое?» – думалось мне. Интересно, но я не увидел никаких очертаний тарелки, ни каких-то других обрисовывающих конфигураций – это было просто светлое пятно на фоне ночи. Вспомнилась теория, что это неизвестное явление природы.

«Ну вот, – с сожалением и некоторой долей иронии, улыбнувшись, подумал я и о себе, – а ты хотел, чтобы тебя забрала тарелка».

В это время точки сблизились и, слегка вспыхнув, соединились в одну. А после небольшой паузы начали снижаться, вернее, теперь уже одна общая быстро приближалась ко мне. Метрах в ста она замедлила движение. Стало светло – как днем. А Оно опускалось все ниже и ниже и уже начало обволакивать меня. Во мне не было ни чувства страха, ни желания убежать, спрятаться… Сознание мое и воля ослабли, как бы доверяя и подчиняясь неизбежности. И тут я потерял сознание. Вернее, я не терял его в общеизвестном смысле – я просто ничего не помнил, что происходило дальше. Единственное, в последний момент смутно промелькнули очертания странного, непонятного помещения.

2

Пришел в себя я на берегу реки, лежащим на песке в двух метрах от воды. На мне был надет то ли пиджак, то ли куртка из простого плотного холста и такие же штаны. Все «брезентового» цвета. Под пиджаком теплая водолазка, тоже серо-зеленая. На ногах, если можно их так назвать, кроссовки, из такого же материала, но более толстого, как брезент, даже толще, застегивающиеся на липучках. Мой головной убор напоминал бейсболку, только с более коротким козырьком.

«Вот тебе и раз, значит я действительно побывал на тарелке, – подумал я, оглядывая себя. – Где же я теперь?.. И зачем меня переодели?..» – продолжал я рассуждать. Потом встал и огляделся.

Река была широкая с тихим течением – очень похоже на Москву-реку. Берег реки был высоким и песчаным, довольно крутым, градусов сорок. Наверху виднелись верхушки деревьев с уже распустившимися листиками, похожими на осиновые.

Этот песчаный крутой пляж остро напомнил мне картину детства и юности. Жили мы на Живописной улице в деревянных двухэтажных барачных домах, рядом с клубом Курчатовского института. Сюда, на этот пляж, мы, пацаны, босиком в одних трусах прибегали купаться. Здесь в тринадцать лет я впервые переплыл Москву-реку. А на том берегу был женский нудистский пляж, куда мы, переплыв, иногда ходили подсматривать сквозь щели в деревянном заборе.

Все это хорошо, но странное мое положение быстро заставило вернуться к настоящему. Механически опустив руки в накладные карманы моей новой одежды, я обнаружил там свои зажигалку и перочинный нож – все, что мне было оставлено. Сигарет не было. «Хорошо хоть, что я на Земле, а не на какой-нибудь неизвестной планете», – подумал я. В этом я не сомневался: и река, и утреннее солнце, и вверху зеленеющие деревца – все было знакомым и родным. Слегка смущало, что уж больно чистая вода в Москве-реке; да и дышалось слишком легко, такой чистый воздух, что одного вдоха мне хватало почти на целую минуту; теперь я заметил, что дышу очень редко. Ладно, сейчас выберусь наверх и увижу: Живописная ли улица там проходит? По ней теперь пустили трамваи, только что-то не слышно их, значит, я в другом каком-то месте? С удивительной для себя, курящего, легкостью я мгновенно взлетел на этот песчаный склон и остановился пораженный. Передо мной открылась возвышенность, до самого горизонта поросшая лесом. Лес и больше ничего. Я оглянулся на тот берег – та же картина. Сплошным нескончаемым массивом стоял лес, чего снизу не было видно. Снова повернувшись и внимательней присмотревшись к деревьям, я обнаружил некоторые различия с обычными деревьями. В основном лес состоял из сосен и елей, но у елок макушки были из листьев. Такая вот елка: на две трети иголки, а верхняя часть листья, их-то я снизу и принял за осины. Еще были деревья, раскидистые, как дубы, только листья круглые и большие.

Только теперь окончательно уяснилось мое положение. Я редко терял присутствие духа, что хорошо помогало в жизни. «Вот и сейчас – сказал себе, – не впадай в панику, а попробуй по возможности уяснить для себя некоторые вопросы». И так, факт, что я попал на другую планету, что планета эта пригодна для жизни, даже больше – здесь есть жизнь; об этом говорят как чайки, летающие и покрикивающие над рекой, так и другие птицы, чирикающие и посвистывающие в лесу. Изменить произошедшее не в моих силах, и ничего не остается, как принять это за данность. Дома, конечно, привычнее, спокойней, но когда-то я бросил дом и поехал за романтикой на целину, где почему-то ее не ощутил и был разочарован не я один. А вся пафосная литература о целине оказалась просто агиткой для мечтателей. Какая она подлинная, настоящая романтика? Кто знает это точно? Возможно, и есть такие счастливые люди. Но вот судьба сама преподнесла мне новый шанс. Правда, годы уже не те… Хоть и вспомнил я о годах, но, странное дело, необъяснимое чувство молодости, легкости и силы играло во мне. Мне захотелось подпрыгнуть и достать до толстой ветки сосны, которая, как гимнастическая перекладина, находилась у меня над головой. Приготовившись, я прикинул – не достану, слишком высоко, попробую сначала хоть одной рукой коснуться – и, изо всей силы оттолкнувшись, врезался в нее головой, потерял равновесие, перевернулся в воздухе и упал на спину. Поднявшись и потирая ушибленное место на голове, начал соображать, что произошло. Наверно, масса этой планеты меньше земной, а мышцы мои еще не привыкли настолько, чтобы я мог координировать свои усилия. Другой вариант, пришедший мне в голову, что те, кто перенес меня сюда, каким-то образом влили в мои мышцы дополнительную силу. То, что они запросто могли это сделать, в этом сомневаться не приходится, уже одно то, что они доставили меня сюда, говорило об их возможностях. Получается, им нужно, чтобы я был очень сильным. Иначе сожрет меня местное зверье, или дикари, или кто тут еще обитает… И конец их эксперименту. Ведь не шутки же ради привезли меня сюда – не их это уровень так шутить.

Вот еще и дыхание подозрительно редкое, может, и под водой я смогу плавать. Решив проверить, глубоко вдохнул и задержал дыхание. И действительно, минут с десяток не дышал, не чувствуя никаких затруднений, мог и больше, просто надоело.

Затем я решил повторить упражнение с перекладиной. Подойдя к ветке, протянул одну руку и опять подумал, что высоковато, но, наученный горьким опытом и уже набухшей шишкой на голове, осторожно, слегка присев, одним только движением мышц пальцев на ногах, подпрыгнул и уцепился за нее. Потом подтянулся на одной руке и дальше вышел в упор на руках (так, кажется, называется это положение в гимнастике), а я это сделал одной рукой. Спрыгнув, заметил при этом, что падал вниз быстро, не как перышко, и значит эта моя сила не от малой массы планеты. Я стал намного сильнее! По моему грубому прикиду, раза в три, а то и в четыре сильнее борца или штангиста тяжелого веса на Земле. Между тем мышц у меня не прибавилось нисколько. Конечно, я был не хилым, но и не качок: в юности занимался и акробатикой, правда, всего около года, боксом, аж три года и в футбол играл за мастеров класса «Б». Но теперь мне уже под пятьдесят – а чувствую себя прямо семнадцатилетним. Какой-то задор появился… но и рассудительность не потерялась. За всеми моими рассуждениями и прикидками я не забывал о своем положении и без всякой паники, а скорее озабоченно думал о дальнейшем. Ведь мне предстояло здесь жить, и неизвестно сколько, возможно недолго, а возможно, всю оставшуюся жизнь. Есть ли здесь люди или хотя бы разумные существа, и если есть, то какие они. Судя по дикой нетронутой природе, цивилизация их находится в зачаточном состоянии.

В этот момент в кустах, росших метрах в сорока от меня, послышался сильный шум, напоминающий хлопанье крыльев, и раздалось звериное рычание. Кусты зашевелились, и из них выскочил зверюга, державший в зубах птицу, величиной побольше курицы. Зверь представлял собой какую-то помесь волка и рыси. Он был желтой масти с коротким хвостом, но с волчьей удлиненной пастью. Увидев меня, он остановился и с полминуты изучающе смотрел; затем придавил птицу лапами к земле, перегрыз ей горло, перехватил поудобней и, снова искоса глянув на меня, неторопливо удалился.

Это происшествие навело меня на мысль, что неплохо бы иметь какое-нибудь орудие, как для защиты, так и для добычи пропитания. Вон из того дубка отличная дубина должна получиться. Дуб был высотой около трех метров и толщиной с кулак. Отступив с полметра от земли (благо нож мне был оставлен, наверно, знали, что пригодится), я начал обрезать его по окружности. И какое же крепкое дерево оказалось – как железное! Промучившись с полчаса, подрезал его наполовину и попробовал сломать, но при раскачивании оно начало подозрительно потрескивать, и я побоялся, что оно расщепится. Пришлось еще поработать ножом. Наконец оно аккуратно по надрезу сломалось. Затем, отмерив метра два, может чуть меньше, я отрезал верхнюю часть и несколько оставшихся толстых веток. Получилось нечто абсолютно непригодное для целей, мною заявленных, будь то на Земле, так как поднять ее, даже обеими руками было бы затруднительно, не говоря уже о том, чтобы от кого-либо отмахнуться. Сейчас же вышло, что я правильно рассчитал и учел свою теперешнюю силу и, взяв ее за более тонкий конец одной рукой, словно бейсбольной битой с легкостью поиграл ею в воздухе.

Появление этого орудия вызвало чувство обустраивающегося в новом доме человека, что-то хозяйское, и я для удобства почище обстругал ручку, а начавшее появляться чувство голода заставило подумать о том, чем меня здесь собираются кормить. Так подбадривая себя, пытался я шутить. Ведь несмотря на в большой степени напускную мою самоуверенность, все же определенное чувство некоторой растерянности присутствовало во мне, что вы легко поймете, на миг представив себя на моем месте.

Наверное, этой дубиной можно не только защищаться, но и как городошной битой на небольшом расстоянии добыть что-нибудь съестное типа гуся или зайца (если они есть), ну, или им подобное.

Сидеть на месте не было смысла, и я решил идти вдоль реки, а по дороге при случае заняться промыслом. Еще потому я выбрал такой маршрут, что если и есть здесь люди, то обычно они селятся вдоль рек, правда, что сулит мне такая встреча, неизвестно, и значит надо быть осторожней.

Удивительное дело – не вызывает сомнения, что я нахожусь на другой планете, но как же она похожа на Землю. Такая же структура земли, правда, несколько отличается животный мир и растительность, деревья, трава – хоть ее еще было мало, но такой травы я на Земле не видел, но ведь это не принципиальные различия. Нужно учесть, что я простой работяга, образование мое всего семь классов и в моем понимании другая планета – это Марс, Венера, где, как учили, жизни нет. Говорили также, что где-то далеко во Вселенной и существуют планеты, на которых возможны некоторые формы жизни, но как же далеко нужно залететь, чтобы найти такое же светило и на таком же расстоянии от него вот эту вот штуку, которую я сейчас топчу. Не хватало еще, чтобы ночью взошла Луна. А что? Говорят, что Вселенная бесконечна, значит, можно в ней отыскать такое же место. Все могут боги! Я вот все думаю, кто они те, кто занес меня сюда. Вообще-то я крещеный, но, честно сказать, в Бога не верю, но не верю также, что все произошло само из каких-то микробов, в эту… как ее… в эволюцию. Я думаю, что есть какой-то создатель или создатели и по их воле я оказался здесь, а вот зачем, пока не могу себе объяснить, но, возможно, дальше это прояснится.

Так рассуждая, прошел я уже километров десять. Берег стал ниже, лес иногда отступал от реки на довольно значительное расстояние, уступая место редкому кустарнику, и – о чудо! На полянках желтели наши одуванчики, хоть я и не силен в ботанике, но их то, родных, я узнал. Вообще жалко, что на моем месте не оказался какой-нибудь ученый, он бы смог описать лучше и местную природу, и технические вещи, которые встретились мне позже, или здешний климат и время года. По моим незатейливым умозаключениям, здесь тоже наступила весна, прошлогодняя пожухлая примятая трава лежала пыльным ковром на полянах, а сквозь нее местами пробивались одуванчики и другие незнакомые мне ростки. Также кое-где в лесу, мало, но еще лежал снег. Если еще время вращения этой планеты вокруг светила тоже двенадцать месяцев, то будет совсем как на Земле. Надо же подобрать такую планету – хоть это радует.

Я уже приноровился к внезапно обретенной мною силе и шагал нормально; между тем как раньше у меня получались какие-то неравномерные скачки, я мог, неосторожно оттолкнувшись, шагнуть метров на пять, а то и больше; приходилось на ходу заново тренировать двигательные навыки – это занимало меня и я провел несколько экспериментов посложнее.

Вот передо мною стояла толстая высокая сосна, снизу, как и бывает, метров на семь без веток, голая, и мне надо с ходу, сделав несколько шагов разбега, как по стене, взбежать на нее и закрепиться на начинающихся там ветках. С третьего раза получилось. И не думайте, что это легко далось, главное, суметь скорректировать силу разбега и резкость, но мой организм быстро усваивал эти новые навыки. Через несколько дней это очень пригодилось и спасло мне жизнь.

Я прошел еще километров тридцать, не забывая о своем намерении добыть пищу, но, увы… не то что ее не было, наоборот, пару раз мне встретились зверушки, похожие на зайцев, наверно, это и были зайцы, я не успел рассмотреть – начал подкрадываться и оба раза спугнул. Потом мимо меня, похрюкивая, пробежали четыре кабана, здесь я хорошо их рассмотрел, но почему-то растерялся и просто проводил их взглядом, хотя потом подумал, что запросто с моей скоростью и силой мог догнать и одного убить своей дубиной. А вскоре лес отступил от реки километра на два, и там, в низине, оказалось небольшое озерцо, в котором плавала стая гусей. Опять не повезло – они находились далеко от берега, поэтому я, не скрываясь, подошел прямо к воде, ожидая, что испугаю их, но они спокойно продолжали свои дела. Затем я взмахнул дубиной и громко крикнул – никакой реакции, тогда я поднял валявшийся не берегу булыжник и запустил в них, он попал в середину стаи да еще два раза подпрыгнул, произведя много брызг и шума, только тогда они лениво поднялись и улетели. «Да, непуганый край, знать, не часто на вас охотятся. И видели ли они людей?» – подумал я.

Я встал на колени и пригоршней напился, один раз я уже спускался к реке, чтобы утолить жажду, вода здесь оказалась чистейшая и вкуснейшая. Представляю, что бы со мной было, если бы я решился напиться из Москвы-реки.

А Солнце (буду уж его так называть), между тем, уже стало клониться к закату. Видать, придется устраиваться на ночлег на голодный желудок. Действительно, до захода Солнца, похоже, оставалось часа два, от силы три, и пора подумать, как проведу я здесь свою первую ночь. Разжечь костер, хорошо я (как знал) «перед отлетом» в последний день поменял зажигалку (опять подшучиваю над собой – это прибавляет оптимизма), да нарезать веток и постелить на земле, благо их, еловых и сосновых, было в изобилии. Или лучше попробовать устроить ночлег на дереве, удобств, конечно, меньше, зато безопасней, черт знает, какие тут еще хищники водятся. Поэтому остановился я все-таки на втором варианте и тут же начал подбирать дерево.

Больше всех для этого подходили местные дубы, их крепкие ветки располагались по стволу часто, и можно было на них устроиться. Конечно, только сидя, но, как говорится, не до жиру – быть бы живу. Как вы понимаете, залезть на дерево для меня не представляло сложности – даже если ветки начинались высоко; я, подпрыгнув, хватался за нижнюю и ловко, не хуже обезьяны, взбирался на него, подбирая «кровать» помягче. Таким образом забраковав несколько штук, я нашел что искал. Дерево оказалось очень ветвистым, три толстых ветки расположились на одном уровне – для тела и ног, дальше две чуть повыше – для спины и одна поменьше, еще выше, – поддерживала шею и голову. Получилось положение полулежа. В моих условиях идеальная постель, особенно если вспомнить, как Суворов накладывал под простыню камней.

Было тепло, даже для мая, градусов двадцать, но на всякий случай я решил насобирать сухих веток, ведь к утру может похолодать, и я бы слез и согрелся у костра. Когда я заканчивал, набрав порядочный ворох, откуда-то налетел ветер и нагнал облаков.

Быстро стемнело, и я залез на свою «кровать», устроился там поудобней, и подумалось, что в Москве я сейчас, поужинав, смотрел бы телевизор. Увижу ли я его когда-либо снова? Но сильно загрустить не позволил пустой желудок, он отвлек меня и заставил соображать, как ловчее добыть завтра пищу.

Я и на Земле никогда не страдал бессонницей, а здесь, утомленный новыми впечатлениями и убаюканный чистым свежайшим воздухом, я мгновенно уснул, не додумав даже процесс завтрашней охоты.

Проснулся уже под утро, и не от холода, а от ломоты в костях и теле, еле ворочалась шея. Виват Суворову! А мне, видать, никогда не быть полководцем. Но еще сюрприз ожидал меня: облака разошлись, сквозь листву проглядывало звездное небо и светила, что бы вы подумали? Луна! Во всяком случае, что-то очень похожее на нее. Я уже говорил, что не силен в науках, как в ботанике, так и в остальных. А все мои познания в астрономии ограничивались Солнцем, Луной, Марсом, Венерой и когда-то в школе мне показали Большую Медведицу и объяснили, что она похожа на ковшик, хотя я никакой такой особой схожести с ковшом не разглядел. И вот сейчас я попытался отыскать что-нибудь похожее, но куда там, как я был нерадивым учеником, таким и остался. Мне быстро надоело, и я решил плюнуть на эти свои научные изыскания и заняться делом. Сегодня во что бы то ни стало нужно добыть пищу, уже начинало светать, и я решил обследовать ближайшую округу, не уходя далеко от кучи приготовленного хвороста. Не отойдя и ста метров, услышал тяжелое похлопывание крыльев, так бывает, когда курица слетает с нашеста. Я затаился на некоторое время и впереди на земле, перед густым кустарником, почувствовал еле слышное шевеление, а затем разглядел крупную птицу, которая, разгребая лапами прошлогоднюю листву и траву, что-то склевывала. Я не решился бросить в нее своей дубиной – далековато и очень большая вероятность промахнуться, пришлось осторожно обойти кусты с той стороны, подкрасться поближе и действовать уже наверняка. Когда до нее оставалось метра три, я резко выскочил и, оставив дубину, просто схватил ее руками; мне понадобилось на это всего доли секунды, она даже не успела взмахнуть крыльями. Это был экземпляр, напоминавший одновременно и курицу, и тетерева, и глухаря. Он был рябого оперения с большим красивым хохлом малинового цвета. Размером он несколько превышал этих вышеназванных птиц, но имел совсем небольшие крылья, очевидно, что на большие расстояния он летать не мог и вел образ жизни глухаря. Вчера такой же на моих глазах стал добычей рыси. Жалко, но пришлось и мне скрутить ему голову; затем из кустов, у которых его поймал (похоже, орешника), срезал три «шампура», заострил концы и нарезал под них несколько рогаток. Отнес все это к своему временному становищу, развел костер, ощипал и опалил свою добычу; затем спустился к реке, разделал и промыл ее. Отрезал шесть кусков, и еще осталась половина «глухаря» к обеду или к ужину – посмотрим по аппетиту. Мясо оказалось очень вкусным, даже без соли, возможно с голодухи.

Основательно подкрепившись, я все равно не почувствовал себя положительно удовлетворенным, все-таки человек есть существо общественное, и неопределенность одиночества угнетала. Но успокаивала мысль, что шел всего второй день, кстати, нужно как-то вести отсчет времени, и я тут же сделал одну насечку на дубинке, вечером сделаю вторую. Я оказался здесь утром второго мая, значит, сегодня третье число. Короче, перспектива встречи с себе подобным социумом все-таки была, и она впереди. Пусть дикари, пусть даже людоеды, но что-то обязательно должно быть, уж очень условия жизни подходящие. Итак, вперед к перспективе!

Было неудобно нести оставшийся запас пищи, но я нашел прошлогодние стебли растения, напоминавшие лиану и оказавшиеся очень крепкими, и сплел из них что-то типа авоськи, положил остаток туда, привязал к дубинке, а ее закинул на плечо, и стало удобней.

Прошло еще несколько дней, я привыкал, проблема пищи в этом благодатном мире уже решалась мною легко: меню состояло не только из птицы, но была и крольчатина, и зайчатина. Спал теперь только на земле. Прошел уже очень большое расстояние, километров триста, никак не меньше, но ландшафт совсем не менялся – река и лес, только река несколько сузилась, очевидно, я шел к истоку. Никаких признаков жилья или, на худой конец, какого-нибудь бывшего стойбища дикарей не встречалось.

Было не по-весеннему жарко. Один день выдался особенно душным, и я решил искупаться, а заодно проверить, действительно ли могу долго находиться под водой. Я разделся и по грудь зашел в воду – дно оказалось песчаным. Вода уже более-менее прогрелась, но я некоторое время постоял, привыкая и прикидывая, смогу ли донырнуть до середины. Потом нырнул и постарался, пока хватало захваченного воздуха, уплыть как можно дальше. Все-таки не совсем верилось, что смогу долго пробыть под водой, ведь одно дело задержать на десять минут дыхание в родной среде – на воздухе, а другое – непривычный подводный мир. Минут пять я усиленно плыл, но потом, сообразив, что моего рекорда оценить все равно будет некому, остановился и, чувствуя, что пока не испытываю потребности в новом глотке воздуха, начал осматриваться. Я находился примерно в полутора метрах от поверхности. На этом уровне видимость была отличной.

В двух метрах от меня медленно проплывала стайка красноперок. Вдруг, сверкнув серебром и на солнце красно-розовым переливом плавников, они юркнули вниз и пропали. Испугал их полуметровый судак, на них даже не обративший внимания, а всплывший то ли подышать, то ли погреться на солнышке. Постояв, пуская пузырьки у поверхности, он заметил меня, перебиравшего руками и ногами, удивленно уставился на это доселе не виданное им чудо и решил от греха отплыть подальше. Вспомнилась телевизионная передача о ныряльщиках, когда-то виденная мной. Там некоторые особо одаренные и усиленно тренировавшиеся могли по нескольку минут проводить под водой. Прошло уже, наверно, побольше десяти минут, но потребность всплыть и подышать не ощущалось, и я решил обследовать дно. Медленно опускаясь, чувствовал, что вода становится холоднее. Дно оказалось слегка заиленным. Глубина метров шесть или семь. Свет едва проникал сюда, но вода была чистой и прозрачной, поэтому метров на пять виделось неплохо. Передвигаться по дну было трудно, все время выталкивало и приходилось взмахами ладоней снизу вверх удерживать себя.

Ко мне подплывала крупная – больше метра – рыбина, по форме напоминающая дельфина или даже акулу, но снизу, на морде, имеющая множество разновеликих усиков, из чего я заключил, что это какая-то разновидность донных рыб. Тем более что плыла она в полуметре от дна. Она ощупала мои ноги и начала подниматься. Остановившись на уровне моей груди, она уставилась на меня. Очевидно, из-за своих размеров у нее не было врагов и она никого не боялась. Я протянул руку и потрогал ее. Она не испугалась, а, повернувшись, ощупала мою руку усами и губами потом туловищем и хвостом, словно приглашая поиграть, слегка ударила меня по груди. Тогда я обхватил ее обеими руками, и она, не вырываясь, проплыла со мной несколько метров, как будто желая покатать. Я выпустил ее, оттолкнулся от дна и несколько отплыл, но она, развернувшись, снова подплыла ко мне. Так некоторое время мы с ней играли.

Наконец я почувствовал, что начинаю промерзать. Пришлось проститься со странной игруньей, и я начал подниматься. Она, недолго провожая, следовала за мной, но на полпути остановилась и, на прощанье взмахнув хвостом, снова ушла вниз.

За это время пару раз я вроде бы начинал чувствовать кислородный голод, но через мгновение он проходил. Прошло уже около получаса, и, подумав, что на первый раз достаточно, я всплыл на поверхность. Хоть течение было несильным, но метров на пятьдесят меня отнесло от места, где я раздевался. Я заметил это по двум отдельно стоящим большим соснам.

Восьмого мая, значит на седьмой день моего нахождения здесь (я хорошо это запомнил), вдруг увидел в небе быстро передвигающийся четырехугольник темно-серебристого цвета. Он передвигался на небольшой высоте, одним более острым углом вперед со скоростью, раза в два превышающей наш реактивный самолет, но абсолютно без звука. Весь этот предмет был окутан голубоватым искрящимся облачком и вместе с ним перемещался.

– Вот это да! – удивленный, открыв рот, машинально проговорил я вслух. – Самолет что ли; может, разновидность тарелки.

Да нет, хоть он и быстро скрылся, но я отчетливо успел заметить на серебряном фоне боковых углов его какие-то знаки, а зачем знаки «богам», и потом, ведь наш самолет в принципе представляет собой тоже четырехугольник – нос, хвост и два крыла.

Здорово озадаченный, я задумчиво продолжил движение. В этот день произошел и еще один случай.

В полдень я уселся пообедать остатками зайца метрах в пятнадцати от небольшого возвышения, на котором когда-то росло дерево, сейчас оно было выворочено с корнем, и под ним, в образовавшемся углублении, как потом оказалось, находилось логово тигрицы с двумя тигрятами. Это выяснилось позже, а пока я, досыта наевшись, подумал, куда бы деть остатки – жалко выбрасывать. Только я так подумал, как из углубления под корнем вылезли, потягиваясь (наверно, спали) один за другим два маленьких тигренка и принялись весело возиться и играть. Решив оставить им остатки зайчатины и идти дальше, я поднялся и, не забыв прихватить дубину, направился к ним. Они насторожились и попятились, один юркнул в нору, но второй, похрабрее, остался. Остановившись недалеко, я кинул свое угощение, оно упало в полуметре от него. Он, принюхиваясь, осторожно подошел и лизнул его.

В это время сзади послышался шум, я обернулся: на меня с оскаленной пастью неслась тигрица, она была уже рядом. Представляете ситуацию? В первый момент меня охватил ужас. Метров с пяти она прыгнула и на лету лапами и грудью уже готовилась сбить меня. В последний момент, придя в себя, я успел отпрыгнуть и поднял дубину, а она, видя, что промахивается, уже повернула в мою сторону оскаленную пасть и наклонила корпус, чтобы, приземлившись, тут же повторить нападение, и как раз в момент ее приземления, сделав шаг вперед, я нанес удар, не успев подумать, в какое место бить, и попал по спине. Удар получился такой силы, что перерубил ее пополам. Она захрипела, затем затихла и осталась лежать. После этого у меня образовалась дрожь в коленках, и я опустился на землю. Сейчас бы закурить, чтобы снять стресс… но, увы…

Тигрята, уже оба, ничего не понявшие, ласкались к лежавшей матери, потом занялись с моей зайчатиной. Жалко их: теперь, наверное, не выживут. Только сейчас я сообразил, что мог бы не убивать ее, а просто убежать, но уж очень быстро все произошло и некогда было оценивать ситуацию, пришлось реагировать мгновенно. Вообще пару раз я уже встречался с такими зверями, и они не показались столь свирепыми, просто здесь мать защищала своих детей. Один раз тигр прошел совсем рядом. Я остановился и уступил ему дорогу, а он только слегка поворчал, очевидно, не считал меня за пищу, а почитал за равноценного охотника, а пищи здесь было и так в изобилии.

Посидев еще немного и придя в себя, я снова продолжил свой, ставший уже надоедать, однообразный путь. Правда, кое-какую надежду вселил вроде бы увиденный самолет. Почему вроде бы? Потому что прошло еще несколько дней, пошла уже третья неделя, мой «календарь» на дубинке насчитывал уже семнадцать зарубок, но больше ничего подобного не повторялось, хоть я и, как говорится, все глаза проглядел, постоянно задирая голову к небу. И уже все чаще в голове являлось известное выражение: «А был ли мальчик?». Может, все это мне привиделось, от большого желания? Да и какие могут быть самолеты, когда уже столько прошел, скоро река кончится, а на обоих берегах, насколько только может глаз охватить, один только лес. Река действительно стала совсем узкой, метров пятнадцать, в некоторых местах и десять, а была никак не меньше ста. Вот скоро дойду до истока – и что? Дальше куда идти? Надо было в другую сторону пойти, ведь река всегда куда-нибудь впадает. Да, еще на два дня и две ночи подряд зарядил мелкий дождь – в общем, начал я скисать. Но вот, наконец, на третий день к вечеру дождь затих, а когда я уже стал засыпать на «постели», как обычно, приготовленной под дубом из сосновых и еловых душистых ветвей, кончился совсем.

Проснулся я часов в девять (здесь я всегда долго и крепко спал), светило Солнце, и день обещал быть отменным. Сходил к реке, разделся до пояса и умылся. Очень сильно зарос. Раньше я никогда не носил ни бороды, ни усов, и было непривычно – неприятно чесалась кожа.

Как бы и казалось бесперспективным теперь мое движение вперед по реке, но до конца дойти нужно и уже там решать, что делать дальше. Но прежде надо добыть пищу. Вчера, еще в обед, я доел кролика и лег спать уже голодным. Добыть что-либо еще то ли поленился, то ли помешала моя хандра, и я, махнув рукой, оставил все на утро.

Последние дни я иногда для ускорения, говоря земным языком, передвигался трусцой, но местная трусца у меня выходила этак километров сорок в час, и никаких затруднений в дыхании.

Сегодня я тоже побежал. Пробежав километров пятнадцать, вдруг заметил стадо косуль. Вот говорю: косуль, а ведь в биологии я разбирался так же «хорошо», как и в астрономии, короче, побольше козы, но без рогов. Лес в этом месте поредел, и они паслись на полянке (уже стала подрастать травка). Я остановился, раздумывая, стоит ли начинать на них охоту? Куда я дену столько мяса? Пока я думал, основное стадо, голов двадцать, повернуло в глубь леса, а один, чуть поменьше, отстал и оказался ближе к реке. И я решился. Чтобы отсечь его от стада, забежал со стороны леса; он перепугался и кинулся дальше к реке, но далеко от меня не убежишь, догоняя, я бросил в него дубинкой и свалил с ног; тут же настиг, придавил коленом и, достав нож, перерезал горло, чтобы сошла кровь.

Во время этого преследования мы выскочили уже на самый край леса, и когда я поднял голову, увидел на том берегу то, что заставило меня затрясти головой и несколько раз закрыть и снова открыть глаза, думая, что это, как и в случае с самолетом, какой-то мираж, и я, раньше никогда не крестившийся, машинально перекрестился. Но нет, ничего не пропало.

А увидел я, что лес на том берегу закончился и там была пашня, а на ней обычный, как и я, мужик, управлял запряженной в борону лошадью, а в отдалении виднелась бревенчатая изба, но покрытая какой-то странной блестящей полустеклянной крышей. А еще на берегу купались четверо пацанов лет по восемь-десять, среди которых крутилась обыкновенная дворняжка.

3

Было четыре часа утра, когда дядя Коля, посмотрев на часы, остановился и сказал:

– Пора спать, на сегодня хватит, если повесть моя вам не наскучила, продолжим в следующие дни.

Мы с большим интересом слушали его и даже не заметили, как прошли эти четыре часа. Поэтому мы все как один просили его, чтобы он вдруг не передумал и обязательно пришел завтра.

– Хорошо, обещаю, тем более что эти воспоминания волнуют меня самого и заставляют снова переживать все моменты той моей далекой жизни, – сказал дядя Коля и, попрощавшись со всеми, ушел.

У нас оставалось еще побольше недели, и за это время он успел рассказать нам полностью все свои приключения и даже поведал о своих злоключениях в первые дни на Земле, после пятнадцатилетнего отсутствия.

Приехав из пансионата и выйдя на работу, я сразу, чтобы не забыть хронологию и не упустить чего-нибудь из услышанного, начерно записал его рассказ. Но набело успел написать только вышеприведенную первую часть. Мне пришлось прерваться на три года, так как наш завод через месяц все же обанкротился и был продан с молотка. Оборудование вывезли, цеха закрыли и отдали в аренду под склады.

Мне пришлось переменить место работы. Новая работа была связана с непрерывными командировками, и вот только сейчас у меня появилась возможность по черновикам и прежним наброскам закончить повествование этого уникального человека.

Итак, прервались мы на том, что оставили Николая (именно Николая, а не дядю Колю, так будем его теперь называть, ведь двадцать пять лет назад он был моложе) пораженным внезапно открывшейся пред ним картиной. Несколько времени Николай никак не мог поверить глазам своим, переводя их то на мужика с лошадью, то на избу с блестевшей крышей, то на мальчишек, плещущихся в реке на том берегу. Когда же он точно поверил и убедился, что это не мираж, то первым радостным порывом его было вскочить, закричать и обратить на себя внимание. Но то был первый порыв, он лишь успел привстать, как его осекла мысль, а что же он им скажет? как объяснит свое появление? Скажет: «Здравствуйте, я ваша тетя, то бишь инопланетянин», – это, уже приходя в себя и снова обретая способность подшучивать над собой, подумал он, да и как, на каком языке изъясняться.

Но объявляться все равно придется, хотя разумнее некоторое время понаблюдать, а потом уж действовать по обстоятельствам. Интересно, какую реакцию вызовет появление чужака в этой деревне или населенном пункте? Только теперь он заметил такие же избы, идущие вдоль реки, но расположенные на порядочном расстоянии друг от друга, – почти деревня. Вдруг по какому-нибудь сигналу тревоги выскочат мужики с вилами, а возможно и с ружьями, и откроют на него охоту. Знать бы их нравы. И еще значительную деталь подметил Николай: когда мужчина разворачивал свою борону на ближнем к реке конце пашни, хорошо различалось, что одет он был так же, как и Николай: такие же штаны и куртка, такая же бейсболка с коротким козырьком, да и обувь, хоть и не разглядеть как следует, вроде такие же кроссовки.

«Получается, что не зря меня переодели – подумал Николай, – а чтоб сошел за своего, ну пусть так и будет. Только вот рожа какая-то бандитская, небритая, но это еще сойдет, а вот языка не знаю. Что же делать? Хоть немым притворяйся!»

Но позже оказалось, что и с языком у Николая не стало больших проблем. Вы, читатель, возможно, слышали, что в нашей научной литературе описывались некоторые случаи, когда человек, побывавший в какой-нибудь шоковой, экстремальной ситуации или переживший клиническую смерть, вдруг начинал понимать и говорить на языках, раньше совсем ему незнакомых, а кто-то из таких даже смог перевести очень древние знаки на камнях. Значит, есть в нас какие-то скрытые резервы, надо только уметь на них воздействовать. А кому не уметь, как ни им – создателям, богам или экспериментаторам, а вернее всем троим в одном лице, жалко, но это останется неизвестным.

Не зря, видимо, у Николая остались смутные ощущения, когда он пришел в себя на песке у реки, что ему на виски и к телу присоединяли какие-то датчики или передатчики (так он выразился). В результате, как мы знаем, он стал и сильнее, и быстрее, и под водой мог долго оставаться, вот и в голове чего-то, наверное, переворотили (опять его выражение). Конечно, оказалось, что он не совсем стал понимать их язык, а просто очень быстро начал запоминать слова и усваивать их смысл. Но обо всем по порядку.

Общение Николай решил начать с ребятишек, все равно их не обойти: они рядом и продолжали возиться в воде. У них там стоял небольшой плот, связанный из трех или четырех толстых жердин, он был прикреплен веревкой к берегу, и они по очереди ныряли с него.

Николай встал, но они его не замечали, тогда он не очень громко, чтобы не испугать, окликнул их. Один из них услышал и, показав на него рукой, громко сказал пару слов, обращая на Николая внимание приятелей.

– Это обо мне, – подумал Николай и запомнил сказанные слова, – значит, я вот кто.

Как позже выяснилось, слово означало «старовер», но пока Николай уяснил, что он не их человек, а из какого-то другого племени, но не враг, а значит, имеет право на общение. Это он понял из того, что они не были напуганы, а двое вообще, недолго посмотрев на него, продолжали свою возню с плотом, что явно казалось им интересней, чем появление бородатого мужика. Потом этот мальчуган, видно постарше, уже обращаясь к Николаю, вопросительно крикнул два слова.

– Ага, – отметил Николай, запоминая слова, – по всей видимости, спрашивает: «Чего тебе?». Тогда Николай одной рукой поднял за ноги косулю, а другой поочередно, то махая ему, как бы подзывая к себе, то показывая указательным пальцем на себя, переводил руку, указывая на деревню. Неизвестно, правильно ли понял его пацан, но он, что-то сказав остальным (жалко, что теперь уже негромко), прыгнул в воду и быстро переплыл, как вы помните, ставшей уже узкой речку.

Здесь надо ненадолго прерваться и объяснить читателю, кто были эти староверы, за которого приняли Николая. Эти люди в определенный исторический момент отошли от всеобщего развития местной цивилизации, не приняли ее, остались верными своему богу. Жили они уединенно, преимущественно в лесах, их было мало, за сотни лет их язык стал во многом отличаться от всеобщего универсального, на котором все стали говорить на этой земле, после окончательной победы нового сильного бога над старым добрым, но слабым богом. Но иногда староверам все же приходилось общаться, чтобы обменяться некоторыми товарами, и даже бывали случаи, правда крайне редкие, что отдельные индивидуумы переходили жить во всеобщий мир, наверно, их изгоняли за какие-то проступки. Но не будем забегать вперед, сейчас это сделано единственно с той целью, чтобы вы поняли, как объяснилось в дальнейшем плохое знание Николаем языка, да и его появление.

Переплыв, паренек подошел к Николаю и, по-взрослому протянув руку, произнес приветствие. Николай ответил аналогичным словом, но сомневаясь, а вдруг это он знакомится и сказал свое имя, решил проверить и, пальцем ткнув себя в грудь, сказал: «Николай». Тогда тот тоже, показав на себя, сказал: «Бил».

«Ну вот и отлично, – подумал Николай, – вот и познакомились, может, я зря беспокоюсь насчет незнания языка, ведь те, за кого меня принимают, не обязательно говорят на их языке, вообще-то нужно стараться поменьше говорить, сойду за немногословного».

Паренек снова повторил прежний вопрос, очевидно означающий «чего тебе?». Николай жестами постарался объяснить, что он только что добыл косулю и хочет, чтобы ее в деревне употребили по известному назначению, и что он сам очень хочет «ням-ням». Ему действительно порядком надоело пресное мясо и хотелось чего-нибудь «ням-ням» с солью и обязательно с хлебом. Бил вроде бы все правильно понял, так как, переводя мимику Николая на свой язык, одновременно показал на косулю и на деревню. Николай утвердительно затряс головой. Тогда Бил прокричал товарищам несколько слов, а те отвязали плот, и один из них переправил его на этот берег. Николай погрузил на него косулю и начал раздеваться, но Бил предложил ему не делать этого, а сесть на плот. Смышленый парень оказался этот Бил, уловив затруднения Николая с языком, он, когда говорил, старался жестами объяснять смысл слов, что как раз и нужно было Николаю и, учитывая его вновь приобретенные способности к языкам, дало очень хороший результат.

Николай сел на плот рядом с косулей, тот притонул слегка, но выдержал, а пацаны, взявшись за края, отбуксировали его на другой берег. Конечно, Николай мог, разбежавшись, запросто перепрыгнуть эти десять-двенадцать метров, но он решил никогда не выказывать такие свои способности.

Когда плот причалил, Николай взял косулю под мышку и, прихватив свою дубинку, перешагнул на берег. Двое «буксировщиков» тоже вылезли из воды, и он, используя уже усвоенный запас слов, сказал им: «Надо в деревню» – и кивнул головой на деревню и на мужчину, который, остановив лошадь на краю поля, наблюдал за их переправой. Пареньки перебросились несколькими словами, и один из них (это был уже второй) быстро натянул штаны и, забросив на плечо футболку, сказал, очевидно, «Пойдем!» и повел Николая к поджидавшему мужчине. Оказалось, что это был его отец. Пока шли, мальчишка без умолку болтал, и Николай усвоил примерное значение еще нескольких слов, а также узнал, что его зовут Кид.

Когда уже подходили, Кид бегом опередил Николая и начал что-то объяснять отцу, показывая на него. Николай поздоровался и назвал себя. Мужчину звали Авдей.

Здесь надо предупредить читателя, что все имена несколько изменены, так сказать подправлены, это было сделано Николаем и частично автором для облегчения произношения и восприятия слушателями и читателями.

Авдей был молод, лет тридцати, ростом чуть выше Николая и поплотнее его. Он даже не стал особо интересоваться Николаем, ведь появление его, как мы уже выяснили, не явилось таким уж экстраординарным событием. Да и ситуация была довольно простая – есть только что забитая косуля и ее требуется разделать. Николай продолжал держать ее под мышкой, а Авдей только приподнял не до конца перерезанное горло и по продолжающим еще стекать каплям крови убедился, что это свежатина. Он велел сыну отвести Николая домой и сказал, что скоро закончит и придет обедать. Николай все лучше начинал понимать язык, так как он, внимательно следя за ситуацией, запоминал слова.

По берегу вдоль деревни тянулся ряд вековых сосен. Они располагались через каждые сто метров друг от друга. Наверно, их специально оставили еще, когда очищали место от леса для этого поселения. На подходе к дому стояло несколько странных ветряков, явно не мельницы (зачем их столько?), но и не флюгеры, так как на каждом столбе их было штук по десять, торчащих на разной высоте во все стороны. Еще удивляла эта крыша, на которой находились какие-то интересные устройства, вроде бы из стекла и пропущенных сквозь него проводков. У Николая мелькнула мысль, что это все похоже на ветровую и солнечную энергетику, о которой он читал в каком-то журнале, но он тут же отбросил ее – уж больно разительный контраст получался между тем, что он тут пока видел, и электричеством.

На крыльце дома их встретила молодая женщина. Она держала в руке около уха какой-то предмет и что-то говорила. Это сейчас в новом веке у нас мобильники по несколько штук на семью, а тогда, в восьмидесятом, это было еще очень большой редкостью, и Николай сначала ничего не понял. Женщина положила предмет в карман фартука, сошла с крыльца, вежливо поздоровалась и рукой пригласила Николая к пристройке около дома, оказавшейся большим подземным холодильником. Открыв дверь, она велела сбросить туда тушу и повела Николая в дом. По дороге она сказала: «Я знаю, ты – Нико, а меня зовут Эн, позвонил Авдей и велел тебя принять». Про сказанные слова Николай, как вы понимаете, догадался, теперь дошло до него и про телефон.

Дом был просторный, многостенный, сзади был пристроен к нему вместительный скотный двор, в котором по земным меркам запросто можно было держать до пяти коров. Эн провела его по комнатам, их было четыре: в одной из них уже сидел Кид перед включенным видиком и с увлечением занимался какой-то «стрелялкой». На кухне прямо в стене был вмонтирован плоский экран телевизора, он был включен: шел, очевидно, сериал; на столе лежала недочищенная рыба, наверно, ее готовили к обеду. Потом Эн принесла Николаю чистое белье, электробритву и указала на дверь, где можно помыться, при этом она все время говорила, опять упомянула Авдея и показала, как переключать бритву, чтобы состричь бороду, а потом побрить.

Звуки языка, на котором говорили эти люди, ничем не отличались от земного. Они не были какими-то необычными, например, какими-нибудь гортанными или еще какими-то, и если бы Николай не был уверен, что он на другой планете, он мог подумать, что попал в какую-нибудь английскую или европейскую деревню: некоторые слова и словосочетания очень напоминали язык этих стран, и хоть Николай не знал иностранных языков, это было заметно даже ему.

Слово «спасибо» Николай пока не знал, поэтому, кивнув головой, он вошел в указанную дверь. Здесь была квадратная комната четыре на четыре метра обшитая досками, но пол выложен кафелем. По одной стене, как в бане, располагались полки, а рядом сложенный из кирпича метровый куб, в который наложили крупные камни. У противоположной стены с одной стороны стояла большая двухметровая ванна, а в другом углу находился душ. Около двери был умывальник и висело зеркало, рядом с которым встроенная в стену панелька с четырьмя кнопками разных цветов и розеткой.

Всего полчаса назад сникший Николай думал, что он обречен жить на, как он считал, необитаемой планете, и без особой надежды мечтал о встрече с дикарями. Сейчас же его чувства выражали одновременно радость, удивление и ожидание чего-то могущего удивить еще больше. Радость – что встретил абсолютно таких же, как и сам он, живых существ, с таким же примерно укладом жизни. Удивление малой численностью планеты, контрастом между, если можно так выразиться, лошадиной тягой и развитием техники. В нем просыпался исследователь. Определенно планета эта в прошлом хранит какую-то тайну.

Николай включил бритву, с удовольствием состриг бороду и переключил ее на бритье, при этом на коже чувствовались какие-то странные покалывания. Потом выяснилось, что это заложено в технологию бритвы: в ее лезвие был вмонтирован механизм, который в совсем мизерной дозе впрыскивал какой-то раствор и одновременно на определенной частоте тока воздействовал на корни волос, замедляя их рост. Поэтому брились здесь всего раз в месяц, и то не для того, чтобы сбрить выросшие волоски, а чтобы закрепить уже достигнутый результат прекращения их роста, то есть просто поводить бритвой по щекам. У Николая уже после этого первого бритья только через две недели появилось небольшое ощущение щетины.

Кстати о неделе: рядом с зеркалом висел небольшой календарь, и по нему выходило, что неделя здесь составляла десять дней, каждый месяц ровно тридцать дней или три недели, а в году было тоже, как и у нас, двенадцать месяцев, только стоящий в календаре последним насчитывал тридцать пять дней. Такая вот десятичная система. (А она, кстати, была у них и во всех остальных расчетах.) Николай подсчитал дни – получалось как на Земле. Он подумал, что, может, у них и високосный год есть, если вращение этой планеты вокруг Солнца за год не укладывается в 365 дней. Правда, это осталось неизвестным, так как Николай к этим тонкостям в своем дальнейшем повествовании не возвращался, а мы, захваченные разворачивающимися событиями, забыли уточнить.

Побрившись и вглядевшись в себя в зеркало, Николай удивился своему помолодевшему виду, таким он себя помнил в двадцать пять лет. Потом он, глядя на полки и выложенный камнями куб, помечтал о баньке – поддать бы сейчас пару и попариться. Примерно он представлял принцип работы местной парилки, наверно, камни раскаляются электроспиралью, проходящей где-то внизу куба и хорошо изолированной от попадания брызг воды. А кнопки на панели, очевидно, такие: зеленая – включение, оранжевая – малый накал, красная – большой и черная – выключение. Но он не решился злоупотребить гостеприимством хозяев, побоявшись чего-нибудь напортить. Из всего помывочного «сервиса» пришлось выбрать самый простой – душ. На полке лежали мыло и три мочалки. Николай отрегулировал воду погорячей, постоял, наслаждаясь, некоторое время и, взяв мочалку побольше (наверно, Авдея), начал мыться.

Когда он закончил, переоделся в чистое и вышел, Эн продолжала возиться с рыбой. Она показала Николаю на окно: там во дворе Авдей уже распрягал лошадь. Николай вышел на улицу и направился к нему.

– Ну вот и на человека стал похож, – сказал Авдей, одобрительно оглядывая помытого и побритого Николая.

– Ты как к нам, насовсем? Собираешься остаться у нас жить?

– Да, если это возможно.

Здесь автор опять должен сделать небольшое отступление и объяснить читателю, что с этого момента удобнее будет передавать все диалоги уже в переводе с языка мимики и догадок Николаем на нормальный язык, тем более, что, пообщавшись еще этот вечер с семьей Авдея, он уже на следующий день мог сносно говорить на их языке.

– Ну что ж, завтра сходим к старосте, пусть прикинет, куда тебя определить, – сказал Авдей, заводя лошадь под навес, – обед, видно, еще не готов, нужно бы шкуру снять с твоей косули, пока не застыла. Сейчас позвоню Сашку, если он свободен, приедет, сделает.

– А кто это? – поинтересовался Николай.

– Да есть у нас мастер по этим делам, живет недалеко, через пять дворов от меня, – и Авдей достал телефон.

Поговорив минуты две, он убрал телефон и сказал: «Сейчас будет» и, обращаясь к Николаю: «Тащи косулю сюда, под навес».

Николай понял из его разговора по телефону, что речь шла и о нем, были по несколько раз произнесены слова: старовер, косуля, пришел или принес, хочет остаться у нас.

Пока Николай ходил за косулей, Авдей достал пару метровых веревок и сказал: «Велел подвесить за задние ноги, давай привяжем вон к той стрехе, она покрепче». Он передал Николаю веревки.

– Привяжи к ногам, а я принесу с крыльца табуретку.

Они уже заканчивали, когда на дороге показался, как сначала подумал Николай, велосипедист, но почему-то он не крутил педали, как потом оказалось, педалей вообще не было, только подножки, как у мотоцикла. Это был электромопед, причем работавший почти без звука – мотор лишь слегка шуршал. Устройство его Николай тогда в пансионате объяснил нам в меру своего «высокого», как вы, надеюсь, помните, образования, по-дилетантски просто. Он сказал, что на его задней вилке находился небольшой электромотор и два аккумулятора, каждый размером всего со спичечный коробок, работали они поочередно, один работает, а другой заряжается. И когда наш пансионатский отдыхающий – «интеллектуал» (вы помните, был такой) недоверчиво прервал рассказ Николая словами о том, как могут такие маленькие аккумуляторы обладать большой мощностью, его оборвал наш пессимист-доминошник, ставший во время рассказа самым заинтересованным и внимательным слушателем. Он сказал: «Не мешай слушать, здесь тебе не научный семинар, и, если у тебя с головой все в порядке, ты поймешь, что техника везде имеет свойство развиваться». И дальше подколол его с явным намеком:

– Если у нас будет поменьше таких «ученых», возможно, и мы дойдем до этого.

Не научный семинар – отличное выражение в нашем случае, возьмем его путеводителем для нашей хроники и не станем слишком придираться к Николаю, тем более что дальше будут еще более удивительные технические вещи, также дилетантски описанные Николаем, ведь, как выяснится позже, Николай попал в цивилизацию, на две с половиной тысячи лет, а может и на все три, опередившую нас. А дилетантство Николая нисколько не помешает нам. И задачу свою автор видит в по возможности сжатой социальной, а не технической, хронике, именно социальной, этих двух с половиной или трех тысяч лет. По ходу его рассказа у нас появится возможность проследить, как менялась жизнь с развитием цивилизации, как бы в назидание, как говорится: век живи – век учись, а тут сразу столько веков, чего же не поучиться?

Сашок, подъехав, поставил мопед и поздоровался. Он выглядел уже достаточно пожившим человеком лет пяти-десяти-шестидесяти, сильно заветренное огрубевшее лицо, морщины на лбу и в углах глаз, почти полностью седые волосы. Когда он уже приступил к своей работе, а Николай с Авдеем, чтобы не мешать, отошли в сторону, Николай спросил:

– А сколько ему лет?

– Сто два будет в этом году.

Сначала Николай подумал, что тот шутит, но, посмотрев на серьезное его лицо, задумался и почему-то решил спросить:

– А тебе сколько?

– Мне еще пятьдесят один.

– А Эн?

– Мы с ней ровесники, а чего ты спрашиваешь, тебе то сколько?

– Мне сорок семь, – ответил Николай.

Сашок провозился еще больше часу, Эн уже два раза выходила и звала обедать. Сняв шкуру и разделав тушу на постеленной под навесом клеенке, Сашок, отказавшись от приглашения на обед и захватив с собой шкуру, голову и одну заднюю лодыжку косули (так здесь принято), пристроив все это на багажник мопеда, попрощавшись, уехал.

Николай с Авдеем перенесли оставшееся разделанное мясо в уличный холодильник. (Был еще холодильник на кухне, в который Эн перенесла сложенные Сашком отдельной кучкой сердце, печень, почки и еще что-то.)

Наконец, позвав Кида, они уселись обедать, он был совсем не обильным; Эн налила по чашке бульону с хлебом, на второе по два куска рыбы и картошка с подливой, на третье кисель, похоже клюквенный. Все было очень вкусно приготовлено: и бульон, и подлива, и кисель, но проголодавшийся и отвыкший от домашней пищи, Николай не наелся, а попросить еще стеснялся, и Эн, уловив его замешательство, положила ему в тарелку еще картошки и рыбы. Когда он начал есть, Кид, допивавший кисель, значительно предупредил его: «Переедать вредно для здоровья». Авдей, защищая Николая, сказал: «Ему можно, он долго был в лесу и проголодался». Николай, поощрительно обращаясь к Киду, спросил: «Где же ты уже постиг науку о правильном питании, в школе, наверно?»

– Нет, просто это известно каждому, а в школу я еще не хожу.

– Как, почему? – обращаясь уже к Авдею, удивился Николай.

– Да, год пропустил, ему в этом уже исполнится одиннадцать, а в том году учительницу не присылали, потому что не набралось и пятнадцати десятилетних детей – неполный класс получался, у нас всего двести пятьдесят дворов. Вот в этом году составится класс ребятишек тридцать пять, и будут учиться вместе и десяти– и одиннадцатилетние.

– Значит, у вас в школу идут с десяти лет?

Авдей удивился: «А у вас, что, не так что ли? А хотя у вас там свои законы». Чтобы не выдать себя, Николаю не следовало показывать явную неосведомленность о местной жизни, но, подумав, что его любопытство оправдательно тем, что он человек из леса, как они говорят, старовер, все же решился и спросил:

– А сколько же лет учиться?

– Как и положено, два года.

– Всего? Чему же можно научиться за два года?!

– Всему, что и положено: будет уметь читать, писать, считать и историю узнает.

– А если он захочет дальше учиться?

– Опять учиться? Что он дурак, зачем второй раз учиться? – улыбаясь такой наивности Николая, ответил Авдей. – Ты сам-то учился?

– Я нет, не пришлось, – на всякий случай соврал Николай.

– А как же, должны же быть ученые, инженеры, – Николай, продолжая выспрашивать дальше, повел вокруг рукой, – вот телевизор, телефон, электроплита, энергетика ваша, кто все это делает? А если что сломается, кто отремонтирует?

Дальше Авдей, возмущенный непониманием Николая, как ему виделось, самых простых и естественных вещей, чтобы исключить дальнейшие глупые вопросы, по своей инициативе решил его просветить и разразился эмоциональной тирадой, смысл которой Николай уже смог понять, но оттенки, например ругательные, уловил лишь день-два спустя по мере освоения языка. Нам же, тогда в пансионате, он передал ее, конечно, сразу в абсолютном переводе.

– Ты прямо тупой какой-то, – начал Авдей. – Слушай, вот отучится Кид два года в школе, потом, когда исполнится ему пятнадцать лет, будет полугодовая комиссия в специальном лагере, которая и определит, где и в каком качестве предстоит ему жить. Первая категория – быть военным, следить за порядком в городе; вторая – значит быть спортсменом; следующая – рабочая категория для работы в городе в мастерских и других местах; последняя – вернется домой для хозяйства. А техника, она не ломается, чего ее ремонтировать, она сама себя подправляет, на то она и техника; вот сарай у меня перекосился, так его отремонтировать учиться не надо, небось, и такой неученый балбес, как ты, подправить его сможет. Ну бывает ЧП раз лет в пятьдесят, или сильным ветром ветряк свернет, или что другое, или новый дом кто поставит, так установить на крышу энергоустановку пришлют из города рабочую бригаду, на то и есть категория рабочих людей.

Пока у Николая не укладывалось в голове, что, с одной стороны, двухклассовое образование, а с другой – колоссальный прогресс в технике, вот загадка-то: кто-то же все это изобрел? Они уже сидели за столом на кухне одни. Кид, допив кисель, сразу же схватил мяч и убежал к ребятам играть, а Эн, помыв и убрав посуду, ушла на огород.

Авдею и самому, похоже, понравилась роль лектора, он вошел во вкус и смотрел на Николая, как бы ожидая новых вопросов. Уловив эту его готовность к «факультативу», Николай счел возможным задать еще несколько вопросов.

Прямо против двери на стене висела хорошо исполненная картина. На ней с небес исходила мощная, яркая вспышка, как бы от взрыва, направленного на землю, а внизу валялись изуродованные, обожженные человеческие тела, оторванные конечности и головы с глазами, полными ужаса. Сверху, на фоне взрыва, просматривался изображенный почти контурно, но все же отчетливо угадываемый лик то ли человека, то ли животного, зло взиравшего на землю. У него были непропорционально большие уши и глаза, а на лбу две здоровенные шишки. Николай спросил:

– А что изображено на этой картине?

– Это момент, когда наш бог окончательно расправился с неверными.

– Бог? – Николай удивился и, продолжая оценивающе рассматривать картину, добавил: – Он же и на человека-то не похож… какие-то несуразные уши… шишки на лбу, что это рога что ли?

– Он и не должен быть похожим, это же не человек, а бог, – объяснил Авдей, – а большие глаза и уши означают, что он все видит и слышит, а то, что ты назвал рогами, в них вся сила, они изрыгают громы и молнии и поражают всех, кто пойдет против него.

«Ну и страсти», – усмехнулся про себя Николай и, решив перейти к следующему вопросу, спросил:

– Авдей, а еще какая-нибудь категория людей у вас есть?

Он слегка задумался (наверно, обдумывал, как сформулировать ответ), потом сказал:

– Есть, но это не совсем категория – это начальство, они не работают, только рисуют на бумаге разные рисунки, а по ним уже рабочие все сами делают, правда, они хорошо людей лечат, да, еще они книги разные читают.

– А вы книги читаете?

– А зачем их читать, а телевизор на что, про все расскажут и даже покажут.

«Ну вот наконец Авдей вспомнил, что где-то у них есть интеллигенция, – подумал Николай, – но странно, почему она не образовывает свой народ, а, похоже, специально задерживает его интеллект на уровне второго класса».

– А ты, сколько классов кончил? – спросил Николай.

– Я – полных два класса, – с некоторым оттенком гордости заявил Авдей.

– Вот ты говорил, что в школе изучают историю, а какая она, ваша история?

– Какая-какая… – уже почему-то недовольным тоном, посмотрев на часы, начал скоро, словно торопясь, говорить Авдей, – такая же, как и ваша, на одной земле живем. Когда-то давным-давно была большая война, погибло очень много людей, но наш бог – самый сильный, и мы победили и теперь живем на земле очень счастливо, никаких войн не бывает. С той победы ведется у нас новое летоисчисление, вот сейчас две тысячи девятьсот восьмой год.

Закончив, Авдей переключил телевизор на другую программу и, снова посмотрев на часы, сообщил:

– Через пять минут начнется футбол, за нашу команду играет мой старший сын Нико. А ты любишь футбол?

Удивленный Николай (здесь еще и футбол?!) опрометчиво сказал:

– Да, конечно, я и сам играл.

– За какую же команду ты играл? – скептически удивился Авдей.

– Да так, у нас на любительском уровне, – нашелся Николай.

Футбол здесь оказался очень приличного уровня, и, что интересно, правила почти не отличались от земных. Играли также по одиннадцать человек в каждой команде. Примерно таких же размеров ворота, поле тоже сто на пятьдесят метров, но было и несколько различий: чуть-чуть побольше мяч, почти как баскетбольный, и играли три тайма по тридцать пять минут.

Сын Авдея был центральным защитником. Игра проходила очень упорно, первый тайм наши проиграли 0:1, ко второму тайму прибежал Кид, он спросил счет и расстроился. Стали болеть втроем. В итоге наши одержали победу 3:2 и вышли в финал.

Это был полуфинальный матч чемпионата планеты, чемпионата мира, он проводился раз в два года. Оказалось, что страна в этом мире была одна и состояла из шести республик. И между ними раз в два года разыгрывалось звание чемпиона. Но в результате назывался этот чемпион все равно чемпионом мира. Названий республик по национальному или по какому-то другому признаку не было. Они обозначались только численно. Наша была вторая, а играли мы с пятой.

Все это по ходу матча удалось узнать у Авдея. Потом показывали второй полуфинальный матч между третьей и четвертой республиками. Все закончилось очень поздно, и уже стало темно. Эн приготовила легкий ужин, и пора было укладываться спать. Николаю постелили в небольшой комнатке, расположенной на втором этаже.

Впервые здесь Николай лег спать в удобную чистую постель, имея под головой мягкую подушку, и без боязни подвергнуться какой-нибудь внезапной опасности. Но странное дело, в этот раз ему не спалось: неожиданные события последнего дня перевернули его однообразную, уже лишенную надежды на встречу с людьми местную жизнь, и он невольно начал перебирать в уме все детали этого дня. Начинался новый этап его жизни на этой, пока непонятой, планете. Какое-то необычное для высокой цивилизации жизнеустройство вырисовывалось здесь. Вот в этой деревне живут простые, по-видимому, очень добрые люди, пользуются плодами этой цивилизации, и в то же время возникает чувство, что они живут, вернее, их кто-то держит как бы за производителей продукции (как сказал Авдей, для хозяйства). Кто-то распределил людей по категориям и предписал оставаться в ней, в этой категории, навсегда и внушил мысль, что учиться ни к чему. А действительно, зачем учиться, зачем думать, зачем читать, достаточно только уметь нажимать на кнопки, для этого вполне хватает двух классов. Не надо даже ремонтировать технику, по выражению Авдея, «она сама себя подправляет», наверно, программируется чем-нибудь похитрее нашей электроники. В общем, одно было безусловно ясно Николаю: цивилизация этой планеты намного старше нашей, ну а дальше, как говорится, пока одни «непонятки», особенно в социальном плане. Тут он вспомнил, что завтра идти к старосте.

«Ну что же, – подумал Николай, – утро вечера мудренее…» – И с этой мыслью наконец уснул.

4

Проснулся Николай, едва только забрезжил рассвет и запели первые петухи. Он долго лежал с открытыми глазами. Потом снизу послышалось, как Эн загремела ведрами, наверно, пошла во двор доить коров (их было две). «Как на Земле», – подумалось ему. Вспомнилось, как в детстве ездил он в деревню к тетке, так же по утрам кричали петухи, тетка выгоняла со двора корову… а по селу с мычаньем проходило стадо… щелкал кнутом пастух… Эти воспоминания, эта похожесть снова повернули его мысли на философский лад.

Оказывается, Создатель, которого считают на Земле Богом, как пишут в священных книгах, создал жизнь и человека «по образу и подобию своему» не только на одной Земле, но и в бесконечной Вселенной. Создатель един во всей Вселенной, и поэтому во многих удаленных от Земли уголках нашей Вселенной люди оказались одинаковы не только по внешнему виду (и значит не правы земные фантасты, показывающие в своих фильмах каких-то монстров), но, наверно, он вложил в них и все другие качества, присущие нам, землянам, а именно достоинства и пороки. Значит, и жизнь на наших планетах развивалась по схожим законам. Правда, местная цивилизация, наверно, опередила нашу, она постарше, но все равно, раз люди одинаковы, и здесь встретятся ему и подлецы, и честные люди и они также радуются и страдают. Только по-прежнему непонятно было ему: с какой целью переместили его сюда, а цель, безусловно, есть.

Уже совсем рассвело. Внизу стукнула дверь, и послышался негромкий говор. «Авдей проснулся, пора и мне подниматься», – решил Николай. Он встал, заправил кровать, оделся и спустился вниз. Эн уже возилась на кухне, она заулыбалась и сразу начала говорить: «Проснулся? Доброе утро! Как спалось на новом месте?» Видно было, что она, как и все остальные нормальные женщины, мягко говоря, чтобы не обидеть читательниц, очень не любила молчать. Николай собрался ответить, но она не дала такой возможности и тут же продолжила: «Летом мы умываемся на улице, выйдешь и сразу налево, за углом под навесом умывальник, там и полотенце висит». Николай вышел и прошел за угол, под небольшим навесиком из стены дома выходил обычный смеситель и под ним раковина. Авдей уже умылся, они поздоровались, и он сказал:

– Давай быстрей умывайся, скоро будет рейсовая машина, поедем в центр тебя регистрировать. Пока он умывался, Эн позвала завтракать. На завтрак была жареная печенка и творожная запеканка. Кид еще спал.

Позавтракав, они вышли на дорогу и, пройдя пару домов, остановились ждать. Николай предложил: «Да мы бы и пешком могли дойти». «Скажешь тоже, – возразил Авдей, – деревня протянулась никак не меньше верст на пятнадцать, а то и больше, посчитай, сколько топать до центра». Потом он еще решил объяснить: «Сейчас посевная закончилась, машина ходит всего два раза в день, а в страду она курсирует каждый час, иначе как людей доставлять и перебрасывать по рабочим местам». Дальше, пока ждали, Авдей успел рассказать, что у них были и свои частные огороды, и государственные поля для обеспечения города. Дорога, проходившая вдоль деревни, была хорошо вымощена булыжником. С одной стороны дороги стояли дома с пристроенными к ним сзади скотными дворами, а с другой, где протекала река, стояли амбары и сараи. Между рекой и амбарами было пространство, занятое частными огородами и парниками. А вот выше, со стороны скотных дворов, находились государственные поля, а ближе к центру парники, на которых местные крестьяне обязаны были трудиться, за работу немного, но платили. Получался своего рода колхоз, председателем которого был староста, на него же возлагались и все управленческие функции. Он вел учет населения, распределял рабочую силу, рассчитывался за произведенную работу, имел связь с городом и обеспечивал ему поставки продукции.

Подошла, как ее называл Авдей, машина, это был электромобиль-автобус немного подлиннее нашей «Газели», но ниже ее, он имел с каждой стороны по пять двухместных сидений и общий сплошной ряд сзади. Пока добрались до центра, подобрали еще человек двадцать, на работу ехали и мужчины, и женщины. Мужики, едва поздоровавшись, тут же начинали обсуждать вчерашний футбол – выход нашей команды в финал. И вот что интересно, все мужики были одинаково одеты, такие же, как у Николая с Авдеем, кроссовки, штаны и куртки. И сами они все были почти одного габарита, не было ни коротышек, ни толстяков, ни худышек. Да, еще на голове нелепые странные бейсболки с коротким козырьком. У Николая невольно возникла мысль, что одеты они прямо как в наших тюрьмах и лагерях.

Подъехали к центру. В этом месте деревня прерывалась, и на площади примерно два на два километра находилось все колхозное хозяйство. Здесь были ангары для хранения сельхозтехники, заводик для переработки молока, птичник, еще какие-то помещения, а также и контора старосты.

Автобус остановился у крыльца конторы, люди вышли и разбежались по рабочим местам. Авдей с Николаем зашли в контору. Староста сидел за столом и общался по видеотелефону с какой-то женщиной. На противоположной стене размещался большой, метр на метр, экран, с которого эта женщина что-то ему надиктовывала, а он это записывал. Посмотрев на вошедших, староста рукой указал им на лавку. Они сели. Напротив двери, на стене, висела такая же картина, как у Авдея на кухне. Потом Николай узнал, что они, как иконы, находились у них в каждом доме.

Староста был очень пожилой мужчина, возраст которого Николай определить сам уже не решился, он уже несколько раз в этом ошибся, и потихоньку спросил Авдея. Ответ был – сто десять лет.

«Прямо планета долгожителей, – подумал Николай, – значит, у них не только техника, но и медицина на очень высоком уровне».

Закончив, староста обратился к посетителям:

– Знаю ваш вопрос, уже наслышан, даже не хочу знать причину твоего желания перейти жить к нам, могу только приветствовать это желание. Авдей, может он пока пожить у тебя?

– Конечно, места хватит, – сказал Авдей.

– Есть еще вариант с жильем, – обратился староста уже к Николаю – У нас есть вдова, в прошлом году у нее в городе убили мужа, надо узнать, может, возьмет она тебя на постой за недорогую плату. Она живет вдвоем с маленькой дочерью, все-таки мужик в доме всегда пригодится, гвоздь забить или еще для чего… – при этих словах он посмотрел на Николая, озорно прищурился и подмигнул ему.

Потом достал из стола толстый журнал и сказал: «Ну а пока давай тебя зарегистрируем, иди сюда, как звать-то тебя и сколько лет?» Николай ответил и подошел к столу.

– Тебе присваивается номер одна тысяча сто семнадцать, обязательно запомни его, между прочим, это освободившийся номер убитого мужа Яны, распишись здесь, – и он указал на записанную им последнюю строку и графу для росписи.

Там стояли цифры и слова, наверное, его имя и номер. Местной грамоты Николай пока не знал, он просто взял и скопировал свое имя с написанного старостой. Он только подумал: «Как странно, ни фамилии, ни отчества у них нет, только имя и номер».

– Теперь скажи, на каком месте ты бы хотел работать?

Николай не представлял, что ответить, и спросил:

– А какие есть места?

– Везде рабочие руки не лишние, смотря к чему у тебя склонность есть: если любишь землю – полевые работы или в парниках, животных любишь – пастух нужен и конюх, технику любишь – механизатором или перевозчиком.

– А что перевозчик делает? – спросил Николай.

– Заказы развозит в город и еще кое-куда.

«Во, как раз по специальности устроюсь здесь, вспомнив, что он таксист», – про себя обрадовался Николай, а вслух сказал:

– Хочу перевозчиком.

– Зря парень, опасная это работа, город – это не у вас в лесу и даже не у нас в деревне, там совсем другие нравы, вот как раз Янин муж был перевозчиком, а его в городе убили.

Николай был городским жителем, и все перечисленные старостой деревенские специальности его совсем не устраивали, поэтому он, стараясь быть убедительным, сказал:

– Я постараюсь быть очень осторожным, если одного убили, это не значит, что всех будут убивать, потом, кому-то надо работать перевозчиком, а я очень хочу.

Староста смотрел на него, с сомнением качая головой, но все же согласился.

– Ну раз не боишься, смотри сам, я тебя предупредил. Управлять машиной ты, конечно, не умеешь, но это небольшая проблема, легко научишься. Теперь перевозчика замещает мой внук, несколько раз съездите вдвоем, обучишься и заодно точки изучишь. Вот как раз сегодня получил большой заказ, – староста кивнул на экран, – на доставку ранних овощей на послезавтра. Приезжай в контору утренним автобусом, тебя будет ждать мой внук, загрузитесь, и начинай работать. А сейчас получи аванс пятнадцать рублей.

Он достал ведомость и велел расписаться. Потом отсчитал ему семь бумажных рублей и бросил на стол кожаный кошель, типа кисет, в котором, как он сказал, еще восемь рублей мелочью.

– Это пригодится в городе, в столовую сходить или еще на что-нибудь, – посоветовал он.

– Два дня пока поживешь у Авдея, а после командировки посмотрим, пока будешь в отъезде, я сам попробую договориться с Яной, думаю, рубля за четыре в месяц она согласится тебя взять на постой. Ну, с тобой все.

Потом он обратился к Авдею:

– Слушай, Авдей, заказ на овощи очень большой, завозить нужно аж в три точки, у нас в колхозе столько не набирается, придется обратиться к частникам, у тебя что-нибудь есть? Расплатимся в получку.

– Это вопрос к Эн, но, кажется, ящика по два помидоров и баклажанов наберется. Баклажаны у Эн всегда выходят отличные.

Пусть читателя не смущает, что все названия овощей, да и вообще все остальные названия в дальнейшем рассказе Николая идентичны нашим. Он объяснил это тем, что во-первых, они и по виду, и по вкусу были тождественны нашим и, во-вторых, нам так будет понятней, он сказал: «Зачем вам забивать голову, ведь не на курсах изучения языков вы здесь сидите», – и мы с этим согласились. Я уверен, что и читатель в этом с нами будет солидарен. Ведь вот тут же в его рассказе вышла заминка, Николай никак не мог придумать или вспомнить название прибора, по которому староста обратился к жителям деревни с просьбой приготовить кто сколько может ранних овощей. Николай замялся и начал объяснять нам, что староста нажал у себя на столе кнопку, в результате во всех домах деревни прекратили работать телевизоры и прозвучало обращение старосты.

А как Николаю нужно было назвать этот прибор, чтобы нам сразу все стало бы понятно? Не абракадабра же? Или какая-нибудь латифундия.

– Селектор, – неожиданно при этой заминке выскочил наш пансионатский «ученый» – шахматист.

– Во, правильно, – поддержал его хохмач-доминошник и, заметив, что тот уже стал очень заинтересованным слушателем, потихоньку ехидно добавил рядом сидящим: – Исправился.

В общем, согласовано было всей пансионатской аудиторией и рекомендовано, не стесняясь, называть вещи проще и понятней по-русски, колхоз так колхоз, получка так получка, огурец так огурец. Многие предложили также и имена пусть уж будут русские.

После такой нашей рекомендации рассказ Николая продолжался уже без заминок.

Закончив свое оформление на работу, Николаю захотелось ознакомиться с местной инфраструктурой коллективного хозяйства, а Авдей вызвался провести его по всем отделениям. Староста одобрил это, но предупредил, чтобы поторопились, если хотят попасть домой раньше вечернего рейсового автобуса, через полтора часа от конторы отправится грузовой фургон собирать овощи и может их захватить.

Они в темпе прошли по молочному заводу, затем посетили все животноводческие помещения: свиноферму, птицеферму, большое помещение для крупного рогатого скота и поменьше для мелкого. Все это не очень интересовало Николая, он только отметил, что везде было очень чисто, все механизировано: и уборка, и доставка кормов, и дойка. В основном здесь, в центре, были сосредоточены и колхозные парники: они располагались в верхней части площади. Сквозь их стеклянные стены виднелись несколько работниц. Туда наши экскурсанты из экономии времени решили не заходить. Зашли в магазин – это был обычный сельский магазин, где продавали все: мясо, бакалею, электротовары. Николай заинтересовался и чуть не купил мобильный телефон – все они были по четыре рубля и работали от батареек, которые нужно было менять всего один раз в два-три года, и никаких подзарядок. Его остановил Авдей: усмехнувшись, он сказал:

– Погоди пока, сначала обживись, кому тебе звонить, а деньги еще пригодятся.

Посмотрев на него, Николай согласился и похвалил, он сказал:

– Ты хороший практик, – и чтобы не обидеть, про себя не зло юморнул: – Не зря тебя учили целых два года.

Задержались они лишь в ангарах с техникой: там стояло штук пятнадцать колесных электротракторов, несколько комбайнов, разные прицепные устройства, культиваторы и тому подобное, а также две очень крупные и странные машины. Они были похожи на цистерны, стоящие на шести небольших колесах, по три с каждой стороны, у одной из них была откинута вниз задняя стенка, и открывался вид на вместительное помещение.

– А это что за агрегаты? – спросил Николай у Авдея.

– Это как раз то, на чем ты будешь перевозить грузы на склады в городе.

– Мне кажется, такие махины, да еще на небольших колесах, не очень удобны для перевозок, ведь у вас, по-моему, и дорог-то хороших не видно, – заметил Николай.

– А дороги и не нужны, это универсальные машины, на воздушной подушке, они пройдут и по бездорожью, и по болоту, по глубокой воде, втянув колеса, могут плыть, как катер, и по воздуху на большой высоте полетят.

Николай удивился:

– Как самолет что ли, ведь у них даже крыльев нет?

– При необходимости каждая боковая стенка машины может вытянуться, принять треугольную форму и образовать крыло и даже если придется садиться где-то в лесу на небольшую площадку, то сверху можно выдвинуть винт.

Николай подумал, что ему уже пора перестать удивляться, явно, что в технике они здорово опередили нас. Вероятно, тогда в лесу был не мираж, а мимо него пролетела именно такая машина. Он только засомневался:

– А смогу ли я научиться управлять такой сложной машиной?

– Как раз в управлении она очень проста, – успокоил Авдей, – освоишь за один раз.

Они сели в кабину. В ней было три сиденья впереди и три сзади. Слева на месте водителя находилось рулевое колесо – это для езды по дороге на земле. При движении в других режимах у сиденья с правой стороны, на квадратном возвышении, находилась маленькая панель, на которой были расположены пять тумблеров. Вот этими тумблерами осуществлялось все управление и в воздухе, и на воде, и на воздушной подушке. Тумблеры сидели на панели в расположенных крестообразно пазах и могли перемещаться вперед, назад, влево и вправо. Для каждого режима свой тумблер. Например, если машина плывет, как катер, по воде и надо прибавить скорость, то перемещай тумблер вперед, если надо повернуть налево, соответственно и тумблер надо переместить туда же, остановиться надо – тумблер назад. И так в каждом режиме. Никакого щитка с приборами не было и в помине. Впереди на сплошной торпеде был только экран телевизора да несколько почти незаметных непонятных кнопок.

Авдей в настоящее время работал в колхозе механизатором, а когда-то давно полгода поработал перевозчиком на этой машине. Но все попытки Николая узнать у него подробней устройство и принцип работы машины натыкались на одно слово: «Не знаю» или «А зачем мне это знать».

Почти то же потом было и с Антоном (так звали внука старосты). Единственное отличие – когда Антон уже устал от приставаний Николая по поводу управления, он изрек: «Значит программа у нее такая!» И еще, когда они уже летели, Николай специально сделал испуганный вид и сказал: «А вдруг какая-нибудь деталь двигателя из-за износа металла или по какой другой причине выйдет из строя и мы упадем на землю и разобьемся». Антон рассмеялся и сказал: «Вот придумал, какой износ, все сделано из вечных сплавов, они не изнашиваются и не ломаются. И даже твой невероятный случай предусмотрен и заложен в программу, в этом случае у машины сверху выдвигается винт и она пойдет как вертолет, у нее для каждого режима свой двигатель».

Еще он смог выяснить, что те три двигателя, которые работают в режиме обычной машины, катера и вертолета, электрические, работают, как и вчерашний мопед Сашка, от двух мощных аккумуляторов. А вот принцип работы двигателей самолета и на воздушной подушке его учителя и сами совсем не представляли. Правда, Антон, даже сомневаясь в целесообразности постановки такого вопроса, все же попытался порассуждать на эту тему и сказал: «Видишь спереди пропеллер, но это лишь вспомогательное устройство, а главное, – предположил он, – это электромагнитные волны, как-то засасывая и концентрируя воздух, образуют мощные завихрения и, выталкиваясь под колоссальным давлением, двигают машину». (Николай к такому объяснению, конечно, отнесся скептически.) А Авдей, просто слегка перефразировав свое изречение, сказал: «Зачем мне над этим ломать голову».

Авдею не хотелось опоздать на попутный фургон, поэтому он поторопил Николая. Они вышли из ангара и направились к конторе. Там уже стоял трактор с прицепленной к нему тележкой, загруженной пустыми деревянными ящиками. Над тележкой была легкая брезентовая крыша, а в кузове несколько скамеек, наверно, поэтому ее и называли фургон. В нем уже сидели две женщины.

Из конторы вышел староста и двое мужчин, один из которых был водителем, а другой оказался попутчиком. Староста сел в кабину, а мужики влезли в фургон. И тронулись.

Авдей, видно, был уважаем сельчанами, ведь его сын играл в футбол за сборную, и севший с ним попутчик увлеченно заговорил с ним на спортивную тему. Женщины, до этого оживленно болтавшие, примолкли и, с любопытством посматривая на Николая, перешептывались. Слух о перешедшем к ним старовере уже разнесся по деревне.

Николай с интересом рассматривал окружавший их пейзаж. Одинаковые просторные дома с примыкавшими к ним скотными дворами, за ними зеленели квадраты полей с уже взошедшими злаками. Промежутки между квадратами были метров по пятьдесят, и в них уже зацветали колхозные сады. А еще дальше снова начинался лесной массив.

– Интересно, – почему-то пришло в голову Николаю, – а где же у них находится кладбище? Где они хоронят умерших?

Фургон остановился: здесь жил староста. Он сошел и, когда они уже трогались, крикнул:

– А тебя, Николай, жду послезавтра, не опаздывай!

– Хорошо.

Глаза у женщин тут же загорелись любопытством, и одна из них спросила:

– А куда же тебя определили?

Николай собрался ответить, но его опередил Авдей, который, прервав разговор с попутчиком, с улыбкой сообщил им:

– Благодетелем вашим его назначили, будет из города получку вам привозить.

– Да-а-а?! – одновременно протянули обе женщины с какой-то уважительной и даже в некоторой степени подхалимской интонацией.

– Неужели перевозчиком будешь? – добавила одна из них.

Это, очевидно, была здесь самая элитная специальность. Из деревенских очень редко кому приходилось бывать в городе, еще точнее сказать, почти никому. Иногда перевозчику заказывали привезти что-нибудь из города, чего не бывало в местном магазине, чаще это делали женщины. Теперь с еще большим интересом они стали на него посматривать, а одна полюбопытствовала:

– А почему ты ушел от своих и перешел к нам?

Чувствуя такой повышенный интерес к своей персоне, Николай решил пококетничать и ответил:

– Надоело сидеть на одном месте, потянуло попутешествовать, захотелось увидеть новых людей, узнать их обычаи. Такой ответ еще больше поднял его в глазах местных провинциалок. Дальше Николай, воспользовавшись эффектом произнесенных слов, спросил:

– Вот меня интересует, где и как вы хороните умерших родных?

Этот вопрос привел женщин в замешательство. Они удивленно переглянулись, помолчали, и потом одна сказала:

– А мы никого и не хороним, у нас никто не умирает.

Конечно, это сначала очень удивило Николая, но потом он подумал, что, наверное, их медицина научилась преодолевать все болезни и от них никто не умирает, но от старости ведь не вылечишь, и он сказал:

– Но ведь старые люди все равно, в конце концов, умирают.

Тут вступил в разговор попутчик:

– Никто у нас не умирает, а старым людям, когда приходит время, бог подает знак, и они уходят к нему в другую, еще более счастливую жизнь. А вот ваш бог не такой сильный и добрый, вы ему верите, а он не заботится о своих людях. Когда я еще учился в школе, помню, учитель рассказывал, что староверы зарывают старых людей в землю. Сознайся – это правда?

Эти слова попутчика произвели на Николая странное действие, он смотрел на него и на них всех, как бы опешив, пропустил вопрос, совсем не собираясь отвечать, и думал: «Это ж сколько времени нужно долбить по мозгам, чтобы убедить их в бессмертии. Неужели они настолько одурачены, что верят в счастливую загробную… хотя не так, не загробную, а другую жизнь, ведь гробов они, естественно, не видели, не знают, и значит (о, несчастные!) отсутствует в них, по словам поэта, «любовь к отеческим гробам». Вот почему здесь нет ни фамилий, ни отчества, один лишь номер».

Много позже Николай узнал, что было такое место, куда привозили людей, получивших «знак» от бога (а знаком являлась степень немощи, которая уже не позволяла работать, то есть наш пенсионер), где следовала эвтаназия и затем крематорий. Некоторые осведомленные люди (интеллигенты, разные, и хорошие и плохие, позже встретившиеся ему в городе) с циничной иронией метафорически называли это место «вратами в рай».

Фургон остановился, попутчик и обе женщины, так и не дождавшись ответа Николая, вышли: их дома стояли рядом. Молча доехали до конца. Николай помог погрузить Авдею приготовленные Эн овощи. Потом сели обедать.

Вроде бы ничего не значащий разговор по дороге в фургоне отрицательно повлиял на настроение Николая. Первоначальный интерес к этим людям уступил место некоей разочарованности. Николай всегда уважал умных, интересных людей, ему нравилось общение с ними. По роду своей профессии (как вы помните, таксиста) ему часто приходилось встречать таких. А здесь, видимо, в этом смысле его ждет разочарование. Многое хотелось узнать о жизни этой странной планеты. Особенно об ее политическом устройстве и управлении ею. Но у кого спросить? Примитивность ответов местных жителей с вероятной точностью уже угадывалась Николаем: или традиционное для них «не знаю», или внедренные в них мифы, например, о второй счастливой жизни, или об их козлорогом всемогущем боге. Вот и сейчас, во время обеда, по телевизору шел сериал, в котором проходила пустая череда событий, а Авдей с Эн с живым, каким-то детским интересом обсуждали нагромождение этих событий. Николай уже понимал, что задай он им вопрос чуть повыше определенной планки, удовлетворительного ответа он все равно не получит. Скучно так жить будет. Одно утешение: послезавтра в городе его ожидают новые впечатления. Скорее бы уж наступало это послезавтра.

Полтора дня Николай провел в нетерпеливом ожидании, не зная, как убить время. Попробовал сначала посидеть у телевизора. Как раз началась передача под рубрикой «Уроки жизни». Такие передачи шли в течение получаса почти после каждой серии фильмов. Учили, как жить, чтобы не гневить бога. Учили всему: как питаться, немного о сексе, говорили, что в семье должно быть 2–3 ребенка, о многом другом. А также об обязательном послушании и подчинении этим законам жизни. И очень много и подробно, с примерами, о неотвратимости наказания за нарушение законов. Причем говорили, совсем не утруждая и себя и слушателей объяснениями, почему так, а не иначе, просто вдалбливали как законы, не подлежащие сомнению. Наверное, такая ежедневная, вековая долбежка, при отсутствии других источников знаний, должна была дать хороший результат – и, похоже, дала: она впиталась в кровь и вошла в гены. Да, так и есть. Они довольны собой, никогда ни в чем не сомневаются, знают все, что положено, и живут механически. Поел, ночью пожил с женой, поспал, проснулся, снова поел – нет, не поел, а правильно, не переедая, напитался, поработал, посмотрел телевизор… и пошло по новому кругу.

Передача закончилась, и Николай вышел на улицу. Остаток этого дня он просто прослонялся по округе.

На следующий день помог Авдею исправить покосившийся сарай, потом пошел с Кидом и другими ребятами поиграть в футбол. На краю деревни, как раз за домом Авдея, было импровизированное футбольное поле, правда, меньшего размера, но достаточно ровное. Иногда там проходили местные футбольные баталии. Пришли поиграть еще пятеро взрослых мужиков. Получилось две команды по восемь человек, в каждой по трое взрослых и по пять пацанов, но не совсем пацанов, им было по 15–17 лет, и Кида, к его огорчению, в этот раз не приняли.

Николай хоть давно не играл, но навыков не утерял. В молодости, играя за профессиональную команду класса «Б», он слыл очень техничным игроком. А сейчас помолодевший и чувствовавший себя, как вы помните, семнадцатилетним, он творил на поле чудеса.

Здесь была и небольшая группа болельщиков. Человек пятнадцать взрослых, в основном временно свободные механизаторы (посевная закончилась, а первый сенокос еще не начался), было даже несколько женщин и, конечно, человек тридцать-сорок пацанов. В общем, шум и свист стоял почти как на настоящем стадионе. Трибун не было, но три ряда скамеек стояло.

Ловкость и техника Николая вызывала восторг зрителей, даже несмотря на то, что он старался не особо отличаться, играл осторожно, как говорится у профессионалов, в полноги, чтобы не обнаружить свои недавно приобретенные физические качества.

Каждый человек, будучи уже в солидном возрасте, иногда ловит себя на мысли: «Эх, мне бы сейчас семнадцать лет!» Особенно если это бывший спортсмен, и, представьте, вдруг эта мечта осуществляется, с каким вдохновением этот человек предался бы любимому делу, а во времена Николая в футбол играли не за деньги, а из любви к нему.

Он действительно очень любил футбол, был талантлив и сожалел, что из-за травмы колена совсем рано закончил играть и не достиг высот, достойных его.

Николай вспоминал и применял все свои прежние финты. Все получалось даже легче и изящней, чем в прежние времена его натуральной молодости. Он упивался игрой, как любой человек, внезапно обретший, казалось бы, уже несбыточную ностальгическую мечту. Он понимал, что нельзя было ему сильно отличаться своей необычностью от других игроков, поэтому не старался забивать голы сам, а получал удовольствие в других действиях, не столь заметных непрофессиональному взгляду болельщиков. Игра закончилась крупной победой команды Николая, 16:3, причем сам он забил всего пять голов, остальные, почти все, были забиты при его непосредственном участии.

Эта игра хоть как-то подняла настроение Николая. После ее окончания его окружили болельщики и сами игроки, все старались с ним заговорить, восхищались, одобрительно хлопали по плечу. Такого мастерства они от него увидеть не ожидали, и авторитет Николая вырос на глазах. Все уже знали, что он старовер, что с завтрашнего дня он начинает у них работать перевозчиком.

Авдей тоже присутствовал на игре, только пришел немного позже, и домой пошли вместе. Кид остался еще погонять мяч.

Вымывшись в душе после игры, Николай опять застал супругов за просмотром сериала.

– Опять кино? А что-нибудь другое бывает? – спросил он.

– А что тебе еще надо? Вот вчера ты смотрел «Уроки жизни». Ну иногда концерты показывают, юморины разные смешные бывают, – объяснил Авдей.

– А какие-нибудь новостные передачи?

– Новости нам тоже сообщают каждые десять дней. Вот как раз сегодня вечером они должны быть.

Николаю не хотелось сидеть с ними около телевизора, но новости его заинтересовали, и он спросил: «Пойду прогуляюсь, а не пропущу ли я эту передачу новостей?» Авдей, недовольный, что его отвлекают от интересного фильма, махнул рукой и скороговоркой сказал: «Иди, иди гуляй, никак не пропустишь, приходи к ужину, а передачу всегда повторяют три раза подряд, в девять, в десять и в одиннадцать часов, она идет по десять минут, причем сразу по всем каналам.

Николай, нагулявшись, пришел как раз к ужину. Уже начинало темнеть, и Кид тоже был дома. Все вместе поужинали и сели смотреть новости.

На экране появилась молодая красивая дама, приветливо поздоровалась и сказала: «Передаем новости второй республики».

Исключая долгосрочный прогноз погоды и прочее несущественное, вот вам два главных (на взгляд автора) сообщения. Сам автор, конечно, их не слышал, поэтому не отвечает, смог ли Николай дословно точно их воспроизвести, привожу их в его интерпретации.

Сообщение первое:

«Сообщаем, что по всей республике полностью закончился сев. Бог наш всевидящий и всемогущий за наше послушание правителям нашим, поставленным им управлять нами, даровал нам благоприятную погоду. Возблагодарим же правителей наших за то, что простили нам многие грехи наши и проступки, совершенные нечаянно, а не по мысли подлой, и не нажаловались богу нашему».

И второе сообщение:

«В прошлом месяце мы рассказывали, что в шестой республике раскрыт антигосударственный заговор. Арестована группа в количестве десяти человек. Они выступали против уклада жизни нашей, против священных законов наших, против правителей наших, поставленных над нами. Сообщаем, что на прошлой неделе состоялся суд. Все десять преступников приговорены к высшей мере – лишению жизни.

По гуманности правителей наших, способ лишения жизни разрешено им выбрать самим. Все отказались от повешения. Двое предпочли расстрел. Остальных пришлось посадить на электрический стул».

«Ага, оказывается, не все так гладко в королевстве нашем, далеко не Датском, – подумалось Николаю, – это уже становится интересней, посмотрим завтра, что за жизнь у нас в городе. И что это за правители». Много позже Николай узнал, что для интеллигентов существовал другой вид казни, более устрашающий, о котором простым людям старались не говорить, зато он был хорошо известен тем, кому предназначался.

5

Когда на следующий день Николай приехал утренним автобусом на работу, на крыльце конторы его уже ждал староста. Увидев вышедшего из автобуса Николая, он спустился с крыльца, поздоровался и сказал: «Пойдем, я представлю тебя Антону. Остальное все решай с ним, все вопросы к нему, он все знает, теперь он твой наставник». Они направились к ангару, из ворот которого выруливал уже известный Николаю перевозочный агрегат. Поравнявшись с ними, он остановился, с его подножки соскочил совсем молодой парень (ему было всего двадцать лет), очень привлекательный, рослый, со светлыми прямыми волосами. В его больших серых глазах заметен был живой интерес, какая-то добрая искра зажглась в них и не угасала, а светилась во все время обмена взглядами, при рукопожатии. Николай почему-то сразу почувствовал к нему определенную симпатию. Чем-то неуловимым отличался он от остальных роботообразных сельчан, с которыми пока пришлось общаться в этой деревне.

Староста, познакомив их, тут же напутствовал добрыми пожеланиями и со словами: «Давайте грузитесь и в путь, а через пару дней жду обратно», – отправился в контору.

Антон предложил Николаю сесть на место водителя, но Николай запротестовал, мотивируя тем, что ему сначала надо присмотреться. Но Антон настоял, в приказном порядке он сказал: «Давай, давай, ничего не бойся, я рядом, а пульт управления у нас обоих под рукой, он как раз между нами, так быстрей освоишься». Он первым влез в кабину и пересел на место пассажира. Пришлось Николаю сесть за руль.

«Заводи, сначала надо погрузить в холодильник мясо, а потом загрузимся овощами, хорошо бы успеть все сделать до обеда», – приказал Антон и коротко объяснил и показал, как заводится и управляется эта махина. Управлять ею оказалось действительно очень просто. На колонке руля была заводная кнопка. Николай нажал ее, и машина завелась. Никаких скрежетов стартера или привычных ему шума и легкой тряски от работы двигателя не послышалось, только зажглась зеленая лампочка на панели.

– Все, теперь трогай, – сказал Антон, – вот этот нижний тумблер потихоньку перемещай вперед. Видишь, он сейчас зафиксирован в центре паза – это нейтралка, а если понадобится подать назад, значит и тумблер назад. Николай слегка двинул тумблер вперед, и машина тронулась. Площадь, в отличие от дороги вдоль деревни, оказалась не булыжной и потому ровной. Она была залита раствором, напоминающим то ли асфальт, то ли какой-то шершавый пластик, поэтому двинулись абсолютно бесшумно. Через некоторое время Антон беззлобно, а наоборот, подбадривающе прикрикнул: «Ну что ты тащишься, давай прибавь!» Ему, как и подобает опытному наставнику, хотелось быстрей придать уверенности Николаю, и он внимательно наблюдал за ним.

Знал бы он, как Николай по Москве, в гололед, на изношенной лысой резине, в интенсивном потоке машин, уверенно лавируя и обгоняя, перевыполняя план, накручивал в смену до четырехсот километров.

Вспомнил это, и его губы невольно тронула усмешка, и он передвинул тумблер вперед, потом еще… и еще… Машина быстро набирала ход. Они приближались к отдельно стоящему двухэтажному зданию магазина. Уже прямо перед ним Николай правой рукой, лежащей на тумблере, слегка снизил скорость, а левой, держащей руль, залихватски вырулил и объехал вокруг магазина, потом тут же снова прибавил скорость. Антона на повороте болтануло так, что ему пришлось локтем завалиться на соседнее третье пассажирское кресло. Он выпрямился, изумленно посмотрел на Николая и произнес:

– Ловко ты… – И, помолчав, добавил: – Где же ты?.. не может быть, что ты первый раз сел за руль!

Из какого-то баловства, решив поинтриговать (все равно истина была бы невероятна и не откроется), Николай ответил:

– Конечно, не первый, этому я научился у нас в лесу, ты не знаешь многого другого, чему я еще там научился.

– Да уж слышал, что и в футбол у вас здорово играют, – сказал Антон. – Кстати, завтра мы должны быть в городе Центральном, а там будет проходить финальный матч, можем сходить, если успеем разгрузиться.

– Отлично, давай сходим, посмотрим, значит, нам надо торопиться, куда подъезжать-то, а то за разговором сейчас уже на второй круг пойдем.

– Да подъезжай к скотному двору, видишь в середине его пристройка – это забойный и разделочный цех, здесь мы погрузим мясо.

Николай подъехал и остановился около ворот цеха. Антон, вылезая из кабины, сказал: «Сейчас схожу посмотрю, все ли у них готово».

Николай тоже вышел и по шоферской привычке стал осматривать машину. Его заинтересовали несоизмеримо маленькие колеса, причем всего по три штуки с каждой стороны. Масса и длина всего этого агрегата была очень большой, получалась почти настоящая фура, но не КамАз конечно, а примерно ГАЗ-53 с крытым кузовом. Но все равно у нас весь этот груз стоял сзади на массивном мосту и аж четырех больших колесах плюс такой же мост в середине, да еще два колеса впереди. Всего получается десять. А здесь, прямо невероятно, на шести небольших, очень подмывает сказать: колесиках. Каким же прочным и легким должен быть металл, ведь машина еще и полететь должна, прямо не верится. Невольно позавидуешь их сплавам и материалам.

Открылись ворота, и вышел Антон вместе с уже знакомым Николаю Сашком (он работал в этом цехе бригадиром разделочников). Николай с Сашком поприветствовали друг друга.

– Все готово, – сообщил Антон Николаю. – Я сейчас схожу в ангар за погрузчиком, а ты продвинь вперед, чтобы освободить для него место.

– Погоди со своим погрузчиком… – И обращаясь уже к Сашку: – Покажи, что грузить-то и много ли?

– Как и заказывали, забили девять телят и четыре кабанчика, вот они, – ответил Сашок и показал на открытые ворота цеха.

Там на крюках, прямо у ворот, висели уже приготовленные к погрузке туши.

– О… о!.. да тут рядом, зачем нам погрузчик, мы так быстрей перетаскаем.

– Ты что, зачем надрываться, – начал возражать Антон, – да и не осилишь, они, небось, килограмм по двести пятьдесят, а то и больше, для этого есть техника.

Николай подошел к крайней туше, снизу одной рукой, как бы взвешивая, попробовал слегка приподнять и понял, что ему не составит труда ее перенести.

Глупо, конечно, но какая-то досада на этих полуграмотных «технарей» и нелепая обида за образованных землян сыграла роль, и он сказал:

– Это у вас цивилизация, вы, технари, только и знаете, что на кнопки нажимать, а мы люди привычные, у нас в лесу все пердячим паром делается.

Сашок рассмеялся этой попытке репризы в петросяновском стиле. Антон тоже улыбнулся, но скептически, и сказал:

– Ну давай, попробуй, испытай силу своего такого пара.

Прямо за воротами на стене цеха висели два кожаных фартука.

– Я надену один? – спросил Николай у Сашка.

– Конечно, конечно, – в предвкушении конфуза Николая разрешил с ехидной улыбкой Сашок и еще, сняв с себя рукавицы, протянул их ему.

– А ты что стоишь лыбишься, открывай агрегат, – надевая фартук, деловито зыркнул Николай Антону.

Тот, хоть и предполагал бесполезность затеи, все же подошел и повернул на задней стенке машины небольшой рычажок. Стенка медленно откинулась вниз до земли, образовав удобный настил с двумя ступеньками.

Николай подошел к висевшим тушам, приобнял сразу две, присел и приподнял, чтобы освободить крюки от балки, потом, взвалив обе на плечи, спокойно понес. Подходя к настилу, сказал, обращаясь к Антону:

– Опять стоишь, рот открывши, показывай, куда укладывать.

– Сейчас, сейчас, – засуетился Антон и, опередив Николая, взбежал по ступенькам настила внутрь.

Холодильников было два, располагались они в передней части салона по обе стороны и были очень большие, обе туши поместились на одной полке. Не обращая внимания на изумление Сашка с Антоном, Николай быстро перетаскал все туши и разместил их в холодильниках. Затем снял рукавицы и фартук, передал Сашку и с улыбкой обратился к Антону:

– Ну что, пойдешь за погрузчиком?

– Ладно уж, признаю, твоя взяла, – с виноватым видом произнес Антон. – Кто вас знает, староверов, на что вы еще способны.

– Да уж, тренируемся постоянно.

Потом они подогнали машину к парникам, там тоже уже почти все было готово к погрузке. Около парников уложено было несколько рядов ящиков с овощами, и работницы продолжали их выносить. Антон открыл им заднюю стенку-дверь и показал порядок укладывания. Загрузились намного раньше полудня.

– Ты есть хочешь? – спросил Антон.

– Да нет, вроде рано.

– Тогда поехали, нам сегодня в двух местах надо разгрузиться и еще в Наш город надо успеть колхозную зарплату получить – в городе и пообедаем.

– Ты сказал, что на футбол сходим, – напомнил Николай.

– Вот и надо поспешать. Футбол-то завтра в городе Центральном, а у нас последняя точка на складе между этим городом и правительственным поселком. Он расположен в пятидесяти километрах от города, а склад находится как раз посередине между поселком и городом. Я все это не зря тебе рассказываю, запоминай, это наши постоянные точки. Еще пару-тройку раз я с тобой съезжу, а потом сам будешь развозить.

Ну вот, чтобы попасть на футбол, дальше план такой: оставляем после окончательной разгрузки машину на стоянке около склада, а сами на автобусе, а лучше на такси (двадцать пять километров – это примерно рубль) едем в город, сначала устраиваемся на ночлег, потом едем на стадион за билетами, но скорее всего их уже раскупили, тогда я звоню сыну Авдея Нико, а это мой друг, мы с ним еще в школе вместе учились, он нам достает две контрамарки, и мы спокойно вечер гуляем и развлекаемся в городе.

Довольный Антон, ожидая одобрения, спросил:

– Ну, как план?

Вместо одобрения Николаю к месту вспомнилась пословица:

– Это хорошо бы, но у нас… – начал он и запнулся, но тут же нашелся: – В лесу говорят: «Гладко было на бумаге, но попали на овраги».

– Как это? – не совсем уяснил Антон.

– Это образное выражение, оно означает, что не всегда такие радужные и пространственные планы обходятся без сбоя, а частенько их подстерегают неожиданности, – пояснил Николай.

Не зря он, впервые увидев Антона, заметил в его глазах какое-то отличие от остальных сельчан. Вот и сейчас тот задумался, оценивая сказанное, и сказал:

– Меткое выражение: на этих наших точках сидят такие волокитчики, всегда приходится ждать.

– Ну вот, значит, я этим выражением попал не в бровь, а в глаз, – продолжил знакомство Антона с русским фольклором Николай.

Антон, подумав и осмыслив и эту пословицу, одобрительно покачал головой, улыбнулся и сказал:

– А у вас там, в лесу, не дураки живут.

– Теперь, наверно, уже пора приступить к выполнению наших планов, – решил поторопить его Николай.

– Да, да, поехали, поехали, – поспешно согласился Антон.

Они уселись в машину – теперь уже сам Антон сел за руль.

– Теперь я поведу машину, а ты учись, – сказал он.

Потом завел ее и начал выруливать вверх по площади, где из села вела длинная дорожка, залитая таким же составом, как площадь.

«Взлетная полоса», – подумал Николай.

Антон передвинул нижний тумблер вперед до упора. Машина быстро разгонялась, и он, взявшись рукой за теперь уже другой верхний тумблер, начал объяснять:

– Смотри, я слегка вытаскиваю его до небольшого щелчка, это фиксация того, что началось преобразование машины в режим самолета, длится это пятнадцать секунд. За это время выдвигаются крылья, и мы начинаем взлетать, потом механически убираются колеса, и мы уже летим. Видишь, как все просто.

Николай с некоторым напряжением наблюдал за взлетом. Он посмотрел в окно. Они совсем незаметно уже парили на небольшой высоте. Антон продолжал объяснять:

– Набор высоты у нас автоматически перешел к рулевой колонке. Вот потянули слегка ее на себя и, видишь, полезли вверх. Ею мы регулируем высоту полета. Дальше, как маневрировать? Раз мы движемся в режиме самолета, значит, первый тумблер у нас отключился и утерял свои функции. Возвращаем его в нейтральное положение и тоже слегка выдергиваем до фиксирующего щелчка. В результате теперь им можно осуществлять поворот.

Антон немного перевел тумблер вправо, и машина начала разворачиваться. Они уже на достаточное расстояние отлетели от деревни и теперь возвращались. Снова подлетели к деревне, к ее краю. Николай узнал двор Авдея и за ним футбольное поле. Антон продолжал пояснять:

– Я уже хорошо изучил местность и могу лететь по памяти. Но машина так устроена, что ты и любой другой может долететь до любой точки на автомате, совсем не зная местности. Есть несколько точек, они постоянны и никогда не меняются. Машина сделана давно, наверно, лет пятьсот, а может и тысячу назад, и эти точки запрограммированы. Наша деревня снабжает продуктами четыре города: Наш, Центральный, Северный и Озерный, да еще две непонятных точки. Никто не знает, что там, и на территорию не пускают. Вот здесь на торпеде находятся кнопки и под каждой надпись. Вот они все шесть кнопок, ты их, наверное, и не заметил. Сегодня у нас с тобой первая точка – город Наш, нажимаем кнопку, и машина пошла в автоматическом режиме. Все, хочешь включай телевизор, а хочешь спать ложись.

Довольный Антон откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Машина летела на высоте около километра с небольшой скоростью, примерно четыреста-пятьсот километров в час. Николай с удовольствием обозревал медленно проплывающий внизу пейзаж. Несмотря на то, что он был однообразен: небольшие холмы, поросшие лесом, и река, было красиво. Ярко светило солнце. Русло реки ширилось. Похоже, летели они в ту сторону, откуда он пришел в деревню, так сказать к месту его рождения. Скоро, наверно, покажется его «малая Родина», тот песчаный пляж, где впервые появился он на этот свет.

Но тут машина неожиданно накренилась и повернула в сторону от реки. Притворявшийся спящим Антон (Николай был уверен, что тот притворяется) мотнул в сторону головой, открыл глаза, «проснулся» и спросил:

– Что случилось?

Николай, решив поддержать игру, ответил:

– Пока ты спал, мы уже три круга сделали над деревней.

Антон, оценив юмор, рассмеялся.

В этом месте Николай задал вопрос, уже упоминавшийся автором ранее, о том, что вдруг что-то сломается, они упадут и разобьются. Если помните, на это Антон тоже рассмеялся и сказал, что все сделано из вечных сплавов, которые не изнашиваются и не ломаются. Николай продолжил задавать вопросы по устройству машины. Антон первый раз в жизни столкнулся с таким странным, на его взгляд, любопытством, видно было, что он с детства выучен был по принципу: «Ну летит и летит, зачем знать, как и почему летит?»

Николай никак не мог понять странных особенностей местных жителей: отсутствие стремлений к познанию, неспособность и, главное, нежелание думать.

Получается, что, достигнув высот цивилизации, процесс пошел в обратную сторону. То есть, по закону маятника, снова от человека к обезьяне. Что это: естественный и закономерный ход истории или это кем-то специально устроено, ведь недумающим человеком легче управлять.

Раньше уже упоминалось, что Николай любил общаться с мыслящими людьми, в результате таких бесед, несмотря на свою необразованность (конечно, по земным меркам), приобрел наклонность пофилософствовать.

И он думал, почему тут начинают учить детей только с десяти лет? Всем известно, что ребенок, родившись и едва начав говорить, постоянно задает вопросы: «а почему?.. а зачем?..». Наверно, это длится до определенного времени, когда он накапливает некоторый бытовой запас знаний, достаточный для повседневной жизни. Этот почемучковый период заканчивается примерно к десяти годам. Тогда уже ребенок хочет казаться большим и считает, что он, как взрослый, все познал, и интерес к узнаванию ослабевает, а если этот интерес никак не поощряется, то пропадает совсем. Остается только слегка подучить того же молодого Сашка, чтобы он потом, когда вырастет, вместо девяти телят не приготовил бы всего четыре. Очень похоже, что это действительно так, думал Николай, да, не дураки эти правители!

А Антон не мог понять любопытства Николая и начинал думать, что тот то ли действительно боится, то ли сильно заинтересовался, потому что у староверов никогда не было таких диковинных машин. Но Николай уже начал вызывать в нем какое-то необъяснимое чувство превосходства, причем нисколько не навязываемое им, а само по себе возникшее. И, наверное, поэтому, из уважения, Антон дальше попытался как мог удовлетворить любознательность Николая. Он начал говорить, но чувствовалось, что объяснения эти не от профессиональных знаний предмета, а просто где-то когда-то случайно услышаны и забыты как лишние, так как благополучный полет машины не зависел от этих знаний – она все равно прилетит куда положено.

– Эта машина умнее человека – мы никогда не упадем, – успокоил он Николая. – Ты заметил над кабиной несколько антенн? Это ее глаза и остальные органы чувств, которых у нас с тобой нет. Она видит и чувствует даже самой темной ночью. Сама оценивает ситуацию, рассчитывает, определяет и даже прогнозирует. Она обойдет или пройдет даже через тайфун, а если определит, что сила тайфуна чрезмерна и ей не справится, то сама приземлится и переждет его. Я уже не говорю о более простых вещах, например, попробуй направить ее специально вон в ту скалу – она не позволит это сделать.

Николай подумал, что это значит полностью исключается авария из-за человеческого фактора, и решил попробовать узнать у разговорившегося Антона про скорость:

– Я несколько раз видел с земли, что эти самолеты летают с очень большой скоростью, – сказал он. – Ты знаешь, каким образом она достигается?

Сначала Антон задумался, как бы вспоминая, и трудно, с паузами, начал объяснять:

– Эти вот… электромагнитные волны увлажняют и электролизируют воздух, концентрируют его вокруг машины… образуют мощные, колоссальные электрические завихрения, и машина обволакивается этой наэлектролизованной плазмой… получается искусственно созданное и управляемое цунами, которое и несется вместе с машиной.

– Как это? – переспросил Николай. – Цунами бывает на море – значит оно связано с водой.

– Не знаю, так Даша сказала – наша учительница, вообще правильно, она так и говорила… что-то про воду… образуется наэлектролизованная плазма из капель воды… и ее что-то такое там толкает… что-то связанное с магнитом. Да ну тебя, зачем это тебе? – заключил он.

Во время этой «лекции» Антона на его лице читалось напряжение, какое было бы у профессора, решившего пробежать сто десять метров с барьерами. Но потом напряжение на лице сменилось на удивление самому себе и, возможно, даже гордость.

Николай, удивившись и обрадовавшись этому неожиданному мыслительному проблеску, лишний раз убедился, что Антон, в отличие от своих односельчан, имеет острый ум, но нет, все же точнее будет сказать: ум, еще не окончательно заглушенный навязываемыми местным телевидением штампами и стандартами и готовый к восприятию нового, неординарного. «Хорошо бы взять над ним шефство», – подумалось Николаю. И дальше, желая поощрить его, спросил, как бы восторгаясь:

– Как ты хорошо объясняешь, как доходчиво! Значит, ты где-то это все изучал?

– Да нет, просто в конце позапрошлого учебного года, в марте, я отвозил домой в Наш город учительницу Дашу, и во время полета она мне кое-что объяснила.

Тогда Николай попробовал сыграть на самолюбии Антона и сказал:

– А тебе не обидно, что какая-то обыкновенная баба все знает, а тебе это недоступно. Что, ты глупее нее?

– Нельзя так про нее говорить, бабы это у нас в деревне, а она другая.

– Какая другая, что у нее две головы или ноги растут из другого места, или еще кое-что не в том месте находится. Нет, уверяю тебя, она точно такая же и все у нее на тех же местах, как у всех баб твоей деревни.

– Да нет же, она такая… необыкновенная!..

Это «необыкновенная» сказано было таким откровенным тоном, что у Николая не осталось сомнений, и он спросил:

– Ну вот, час от часу не легче, уж не влюбился ли ты?

Антон засмущался и сказал:

– Ты что, разве это можно?

Николай и раньше предполагал, что в этом мире существует своего рода сегрегация, только людей делят не по расам, а, видимо, по сословиям. И вот сейчас представилась возможность выяснить, насколько это разделение непреодолимо.

– А почему же нельзя, сам Бог создал так природу, чтобы мужчины и женщины влюблялись и размножались.

– Да, но он создал разных мужчин и женщин, она же из начальства, и бог запрещает нам любить их женщин. Таков закон.

Это глупый закон, как можно запретить любить? Сердцу не прикажешь. Я по тебе вижу, что эта учительница тебе нравится. Она молодая? Красивая?

Антон еще больше смутился, но замолчал и перестал отвечать, непривычны ему были такие разговоры, еще никогда не приходилось их вести. Но видно было, что вопрос этот ему далеко не безразличен. И, возможно, в своих сокровенных и тайных мыслях он иногда задумывался о таком несправедливом законе. Ведь любовь, если она большая, сильнее всех законов.

Николай решил не отступать и продолжил:

– Чего замолчал-то? Сколько лет учительнице?

Антон посмотрел на него, сообразил что-то и, наверно, чтобы предположение Николая стало выглядеть нелепым, решил сыграть на возрасте учительницы, он сказал:

– Да она еще совсем молодень… – не договорил и заменил слово на еще более подходящее, – …маленькая. Этой зимой в школе занятий не было, а в прошлом году, когда я первый раз ее увидел, ей было всего 16 лет.

Николай раскусил эту довольно бесхитростную уловку, но подумал про себя: «Чего привязался, ну не хочет парень открывать душу перед первым встречным, и правильно делает». И он сделал вид, что удовлетворился этим объяснением.

В это время они подлетали к какому-то населенному пункту, расположенному посреди леса.

– Смотри, Антон, это не наша ли уже точка?

Антон, искоса глянув в окно, с ходу определил, где они летят, и не без удовольствия подколол приставалу Николая.

– Ну ты даешь, не узнал своего родного очага, это же ваша староверческая деревня. Ведь ты же отсюда пришел? Больше в ближайшей округе ваших нет. Слышал, что подальше в этом лесу есть несколько поселений, да на границе республики, около города Северного, еще есть один ваш поселок. Но то ведь за почти тысячу километров, не может же быть, что ты пришел пешком оттуда. Посмотри внимательней! Узнаешь?

Николаю ничего не оставалось делать, как узнать «родной очаг».

– Да, да, теперь узнаю, сверху он очень непривычно выглядит.

Он прильнул к окошку и с интересом стал рассматривать это поселение.

– Если хочешь, можем сесть ненадолго, повидаешься со своими, – предложил Антон.

– В другой раз, в другой раз, я же там переругался со всеми, – поспешил отказаться Николай. – И потом мы же с тобой спешим. Когда же мы долетим до Нашего?

– Да мы же летим-то всего десять или пятнадцать минут, а до города от нашей деревни пятьсот километров. Но мы может и ускориться. Для этого снимемся с автомата, – и Антон повторно нажал кнопку с надписью «Наш», – и теперь можем прибавлять скорость тумблером.

Он передвинул тумблер, и скорость сразу начала быстро увеличиваться, а вокруг машины стало образовываться искрящееся голубоватое облако.

Странное впечатление создавалось у Николая от этого сверхскоростного перемещения в пространстве. С одной стороны, грубо сработанная металлическая кабина, прямо как у ЗИСа пятидесятых годов, на котором он когда-то начинал шоферить. Явно проектировщики совсем не утруждали себя мыслью о дизайне – наперед знали, что тем, кому предстоит на них летать, не до эстетики. И в то же время гениальность инженерной мысли создателей угадывалась в мерно, без сбоев, негромко, словно в репродукторе, шуршащем сердце – моторе, а также управляющем мозге, полностью исключившем человеческий фактор, так изруганный и обвиненный во всех грехах у нас на Земле. И все это невидимо, а запрятано где-то внутри этой грубятины, и не нужно ни открывать капот, чтобы залить или заменить масло, ни влезать в электронику, чтобы поменять перегоревший конденсатор.

Внезапно лес закончился. Антон, чтобы не проскочить город, быстро перевел тумблер, и машина снизила скорость до минимально возможной. Город представлял собой правильный квадрат, по площади примерно равный московскому. Обращала внимание и удивляла планировка улиц. Сверху представлялось: как будто кто-то на листе бумаги разлиновал улицы вдоль и поперек, и они получились идеально ровными, перпендикулярно пересекающимися, очень широкими, видно было, что места не жалели и не экономили: никаких закоулков, переулков или тупиков. Все улицы выходили на квадратный периметр, по которому проходила еще более широкая дорога, если можно так ее назвать, – кольцевая, вернее, выполняющая ее роль. Дома были двух– или трехэтажные.

Николай подумал: «Сколько же в таком городе населения, надо у Антона спросить. Интересно, знает ли он. Вполне допустимо, что не знает!» Он спросил:

– Антон, сколько людей живет в таком городе?

– Кажется, целый миллион.

– А в нашей республике сколько?

– Точно не помню, наверно, миллионов сто пятьдесят, а может и двести.

– А вообще на всей планете?

– Этого я не знаю.

Тут получился удобный момент задать вопрос, который Николай давно хотел задать еще Авдею и другим, и Антону, но осторожничал, боясь выдать свою подозрительную неосведомленность. Выглядело бы очень странным, что он не знал названия планеты, на которой живет.

– Ну вот, опять не знаю, тебе не стыдно? – с показным упреком обратился он к Антону. – Ты хоть знаешь название планеты, на которой мы живем?

– А как же, это-то я знаю.

– Ну и как она называется?

– Ялмез.

– А, правильно, – со знающим видом подтвердил Николай, а про себя подумал: «Какое-то несуразное, незвучное название, то ли дело Марс, Сатурн, выходит, люди, здесь живущие, – ялмезанцы».

Они уже летели над центром города.

– А где же мы будет приземляться? – спросил Николай.

– Склад за городом, там и посадочная площадка. Садись на мое место, ты уже присмотрелся и сам сможешь посадить.

Николай уже уверился в непогрешимости машины и без боязни сел за руль-штурвал. Он немного подал штурвал от себя, и машина снизилась.

– Погоди снижаться, когда пролетим город, увидишь место для посадки, вот тогда и снижайся.

Уже на окраине города, вдали, показался аэродром – несколько длинных посадочных полос. Машина была направлена на крайнюю из них, и не нужно было разворачиваться, чтобы зайти на посадку. Наверно, такое точное направление само выправилось, когда она шла на автомате.

– Вот теперь потихоньку снижайся, – подсказал Антон.

– А шасси как выпускать и когда?

– Какое шасси? – удивился Антон незнакомому слову.

– Ну, колеса.

– А-а… это не твоя забота, они сами выпускаются. Когда машина будет уже в трех-четырех метрах от земли, она это почувствует и сама выпустит колеса, а как только они коснутся земли, начнут убираться крылья и руль начнет работать как у машины на земле. Ты, главное, старайся плавнее коснуться полосы. Все это можно делать и в автоматическом режиме, но я хочу, чтобы ты быстрее освоился.

Плавно Николаю посадить машину не удалось. Она, коснувшись дорожки, все же разок подпрыгнула, но быстро выправилась и побежала, замедляя ход. Николая с Антоном при ударе колес о землю тоже подбросило. Антон слегка поморщился, и Николай, ожидая негативной оценки такой посадки, спросил:

– Ну и как?

– Да ладно, это не страшно, для первого раза вполне сносно. Привыкнешь. Надо еще осторожней и плавнее в самый последний момент штурвал подавать.

Машина уже снизила скорость километров до десяти. Антон ткнул пальцем в панель.

– Тумблером, тумблером, не забывай, он же зафиксирован у нас на нейтралке, а то сейчас совсем остановимся, прибавляй тумблером. Видишь в конце полосы съезд на дорогу – и по ней давай к складу. Николай съехал с полосы и по дороге поехал в обратную сторону. Склад находился километрах в десяти от аэродрома, прямо на краю города. Дорога хорошая, прямая, и минут через десять они были на месте.

Склад представлял собой длинное (метров двести) одноэтажное строение из серого кирпича. Вся площадь вокруг была асфальтирована таким же идеально ровным, шершавым пластиком, как на аэродроме и вообще на всех дорогах. В одном углу площади находился навес, под которым стояли три электропогрузчика. По одной боковой стороне склада на равном расстоянии располагались трое ворот. Ворота были и с одного его торца, где уже находился точно такой же агрегат, как оказалось, тоже в ожидании разгрузки. Около него стояли двое мужчин и о чем-то разговаривали. Николай подъехал и остановился рядом с первым агрегатом. Все ворота были закрыты.

Антон сокрушенно смотрел на закрытые ворота… двух мужчин… поджав губы, качал головой и не спешил вылезать.

– Да-а-а, – задумчиво протянул он, потом, посмотрев на Николая, вспомнил его пословицу и огорченно сказал: «Начинаются твои овраги».

– А что такое? – удивился Николай.

– Наверно, грузчики и приемщик уехали обедать.

– А кто эти двое?

– Один, как и мы, привез груз, а другой – местный механизатор, работает на погрузчике.

– А чего мы сидим, пойдем, поторопим и сами поможем разгружать, – предложил выход Николай.

– Бесполезно, приемщика-то все равно нет, а только он знает, чего и сколько разгружать. У него разнарядка.

– А ты что сам не знаешь, у тебя документ на груз есть?

– Какой документ, зачем это? Моему деду заказали, сколько и чего надо загрузить. Наше с тобой дело объехать три точки. А кому сколько брать, они сами знают, у них уже все согласовано. Они с минуту помолчали, потом Антон со вздохом сказал:

– Нам же с тобой еще сегодня зарплату получить надо… Ну ладно… пойдем к ним, узнаем, давно ли они ждут, заодно и познакомишься.

Перевозчика первой машины звали Лихон. Он был из хозяйства, расположенного на востоке, в семистах километрах отсюда, недалеко от города Озерного. Лихон привез живую рыбу и водоплавающую птицу. У него тоже это была не последняя точка.

Второго звали Рэй. Кроме работы на погрузчике сейчас он был за сторожа. Сторожили склад поочередно, сутками, и в охране принимал участие весь штат склада: и Рэй, и приемщик, и трое грузчиков.

Одежда Рэя отличалась от стандартной одежды Лихона, Антона, Николая и всех деревенских мужиков: на нем была ярко-красная ветровка с синими рукавами, невысокая шляпа и кожаные ремешковые сандалии. Цвет кожи у Рэя был темный, но не как у негра, а посветлее. Николай подумал, что он мулат, значит, здесь должны быть и негры, при случае надо бы узнать у Антона.

У торцевых ворот склада была небольшая конторка с телефоном, и они зашли туда позвонить приемщику. Все работники склада жили рядом на ближайших улицах города. Рэй, поговорив по телефону, сообщил, что они будут через час.

– Ну тогда мы с Нико съездим в город, нам надо заехать в центральную контору, а потом в банк, колхозную зарплату получить, – сказал Антон, обращаясь к Рэю.

– Конечно, поезжайте, раз дела, чего вам тут торчать, даже если опоздаете, мы и без вас разгрузим.

Рэй включил телевизор, потом достал из стола игровую доску, напоминающую наши нарды, и предложил Лихону:

– Ну как, в кости сгоняем?

Лихон с удовольствием согласился, и они уселись играть. Выйдя на улицу, Антон, оглядев Николая, сказал:

– Пойдем, я переоденусь, тебя тоже переодеть надо, ты деньги взял с собой?

– Да взял, весь аванс, твой дед сказал: «Пригодится в городе».

– Дай мне три или, лучше, четыре рубля. Подберем тебе что-нибудь, потом пообедаем и поедем за деньгами.

– А зачем переодеваться? – удивился Николай.

– Так лучше. Городские нас не уважают. Стараются унизить, задираются. Короче, о себе много понимают, а мы у них деревенщина. Да они и между собой-то не ладят. Часто дерутся. Улица на улицу, район на район. В общем, ты с ними поосторожней, если что – лучше уступить.

Они подошли к машине. Антон влез в кабину, открыл встроенный в нее сзади шкафчик, достал другую куртку, кожаные полуботинки и начал переодеваться. Николай тоже полез в кабину. Он достал из кармана кошель и протянул Антону:

– На, возьми, сколько нужно.

– Сейчас, вот переобуюсь, – ответил Антон, зашнуровывая ботинки. – Кстати, у тебя какой размер обуви?

– Сорок первый, – ляпнул Николай и тут же опомнился. – Вообще-то я не знаю.

– Ну как не знаешь, вот примерь-ка мои кроссовки.

Кроссовки Антона оказались великоваты. Антон посмотрел и сказал: «Куплю тебе на размер поменьше – девятый как раз будет». Он убрал в шкаф снятую куртку и кроссовки, взял кошель, отсчитал четыре рубля, а кошель положил в шкаф на полку.

– Деньги пусть тут лежат, чего их с собой таскать.

Потом он достал из шкафа вместительный саквояж и объяснил:

– Это для денег, нам с тобой тысяч пятнадцать получать, и твою одежду заодно сюда уберем.

Мимо склада проходила дорога, по которой они приехали от аэропорта, дальше она же вела к городу. От аэропорта в город ходил автобус, около склада была его остановка, но он ходил очень редко, а до города было всего около километра, и они пошли пешком.

6

Подойдя к городу, Антон остановил Николая:

– Я помню, где-то тут, на первой же улице, был небольшой захолустный магазинчик с одеждой, я и сам в нем все покупал. А ты побудь здесь, вон там, за теми кустами, по-моему, скамейка стояла.

Антон вернулся минут через пятнадцать. Он поставил на скамейку саквояж и достал из него серенькую ветровку, по бокам и по рукавам украшенную темно-желтыми продольными вставками, коричневые полуботинки и кожаную кепку с пуговицей посередине (сейчас у нас сказали бы «лужковку»).

– За все отдал три рубя двадцать копеек, – довольный сообщил он и добавил: – Давай примеряй.

Николай переоделся, и все ему оказалось впору. Антон оценивающе осмотрел его и отметил: «Как раз то, что надо, и самое главное – неброско». Они убрали старую одежду в саквояж и отправились в город.

Своеобразный это был город, город-миллионник, если верить Антону. Ровные широченные улицы, по которым изредка пробегали машины, в основном грузовые и еще реже легковые – такси. Зато были разнообразные мопеды, легкие, как велосипеды, и покрупнее, как мотоциклы, а иногда и с коляской. Все это электро, и поэтому стояла тишина.

По тротуарам шли редкие пешеходы. Николай подумал, что для миллионника маловато народу на улицах, но потом сообразил, что, наверно, это нормально, ведь площадь города очень большая, а никаких высоток не было. Трехэтажные одинаковые длинные (каждый метров семьдесят) жилые дома с несколькими проходными подъездами, с обширными зелеными дворами и детскими площадками. Двухэтажных домов намного меньше. Это были одноподъездные коробки, и в них располагались офисы различных учреждений, дворы которых были огорожены заборами, и там находились одноэтажные производственные помещения. Разные мелкие мастерские, небольшие склады; Антон сказал, что где-то на другом конце города был и один крупный завод.

Да, странный это был город. Мы знаем из истории образования больших городов у нас на Земле, что почти все они зарождались без какой-либо системы. Начинались с небольшого поселения и постепенно, в течение веков, под влиянием определенных факторов, стихийно, без всякого планирования разрастались. Поэтому, когда население их достигало большой численности, а индустрия развивалась, жить в них становилось не очень комфортно. Города перестраивались, но архитектурные творения разных эпох старались сохранить, народы делали это, чтобы не утерять память о культуре предков и сохранить свою индивидуальность.

Здесь же все было построено как бы заново по стандарту. На вопрос о том, сколько лет городу, Антон ответил, что уже больше двух тысяч. Таким же стандартным оказался и город Центральный, куда они попали ближе к вечеру, да и все остальные города ялмезанцев.

Банк и контора находились где-то в центре, и туда ходил автобус, Антон собирался там же зайти в закусочную и пообедать. Они прошли уже два квартала и подходили к остановке, когда Николай заметил на противоположной стороне улицы застекленную витрину какого-то пищеблока, где видны были столы, за которыми сидели люди.

– Антон, вон столовая, пойдем здесь пообедаем, автобуса все равно пока нет, – задержав шаг, предложил Николай.

Антон тоже остановился, посмотрел и сказал:

– Да вижу я, но это не столовая, а кафе.

– А что тут дороже? – поинтересовался Николай.

– Нет, цены везде почти одинаковы, – сказал Антон, но продолжал с сомнением стоять.

– Ну тогда пойдем поедим, ты что еще не проголодался? – видя его нерешительность, спросил Николай.

– Да нет, просто не нравятся мне эти окраины.

– А какая разница, пошли, – потянул его за рукав Николай.

– Ну ладно, пойдем, – наконец с неохотой согласился Антон.

Дом, в котором было кафе, стоял в конце квартала, и вход в него был за углом, не со стороны витрины, а уже на другой, пересекающей эту, улице. Когда они стали переходить улицу, на месте, где они стояли, остановилось такси, из него вышли два человека, к ним подошли еще двое, они поздоровались и стали разговаривать. Это такси минут через пятнадцать сыграет важную роль для наших героев. Поэтому пока просто запомним, что оно подъехало и остановилось почти напротив окон кафе.

В кафе находилось человек двадцать. Тем, кто пришел посидеть и отдохнуть, можно было занять столик и сделать заказ официанту. Но было и окошко самообслуживания для тех, кто пришел, как и наши спешившие любители футбола, просто пообедать. Было несколько свободных столиков, и наши «футболисты» облюбовали тот, что стоял ближе к раздаточному окошку, Николай сел на стул, а Антон, взяв поднос, встал в очередь (она была небольшая: всего четыре человека).

За столом у окна веселилась компания. В деревне Николай ни разу не видел выпивших людей, он даже думал, что на Ялмезе вообще не пьют и не бывает спиртного. Но нет, у тех на столе стояло два графина с каким-то напитком, причем один был уже почти пустой, и заметно было, что они навеселе. Они, размахивая руками, громко разговаривали и смеялись.

В кафе вошли новые посетители, оказавшиеся знакомыми сидевшей у окна компании. Последовали приветственные возгласы и объятия. А один из них после приветствий, опускаясь снова на стул, промахнулся и плюхнулся на пол, при этом больно ударившись затылком о ножку стола, чем развеселил приятелей.

Уже подходил Антон с подносом, когда к Николаю обратился один из вновь пришедших с предложением пересесть за другой столик, чтобы передвинуть этот к знакомым. Помня предупреждение Антона с городскими не связываться и лучше уступить, Николай согласился и, взяв со стула Антона саквояж, встал. И когда Антон, подойдя, уже готовился поставить поднос на стол, его, как говорится, прямо из-под носа вытащили. Лицо Антона от такой внезапной дерзости машинально стало злым, но он вспомнил, о чем сам предупреждал Николая, и его лицо стало удивленным и растерянным. Он держал поднос, не зная, как поступить. Это показалось Николаю настолько забавным, что он невольно рассмеялся.

Между тем тот подвыпивший парень, опираясь локтем на стул, все никак не мог встать. Один из друзей его, посочувствовав, подал руку и помог подняться. Досадуя на осмеянную приятелями свою неловкость, он огляделся и встретился взглядом с продолжавшим некстати улыбаться незнакомцем, а тут еще не утихающие от удара при падении болевые ощущения в затылке. «Тебе весело», – нашел он на ком выместить внезапно накатившую злость и направился к Николаю.

Но Николай, все еще улыбаясь, попытался объяснить, что смех относится не к нему, но то, что парень принял смех на свой счет, в глазах Николая добавило ситуации комичности, поэтому он, иногда такое бывает со всеми, не мог остановить смех, а, наоборот, растянул рот еще шире.

– Ах, ты! – уже с яростью прохрипел парень незнакомым словом и бросился на Николая.

– Судя по ситуации, наверно, сука, – успел перевести себе продолжавший постигать тонкости языка Николай, но все равно никак не мог перестать улыбаться. Он правой рукой перехватил за кисть пущенный в него кулак, а в левой все еще держал саквояж.

Силы, конечно, были не равны, для Николая это было все равно что удерживать руку пятилетнего ребенка, но, не желая обострять, он просто держал руку и ждал, когда тот остынет и успокоится. Но парень, пытаясь освободить руку, никак не мог понять, что происходит, его рука как бы была зажата в тисках, с целую минуту он дергался, пытаясь освободиться, это злило его еще больше. И в момент, когда Николай отвел взгляд на продолжающего стоять с подносом Антона, он ногой ударил Николая между ног и, на свое несчастье, удачно попал.

От резкой боли Николай на мгновение утерял контроль над собой, забыв, что обладает очень большой, несоразмерной силой, он еще сильней сжал его руку, дернул ее на перелом вниз и с силой оттолкнул его от себя прямо на стол с посудой. Раздался хруст кости и вопль парня, стол с закуской опрокинулся. Дело принимало серьезный оборот.

Когда-то, молодым человеком, Николаю часто приходилось бывать в разных передрягах, он был далеко не примерного поведения. Но сам никогда не был зачинщиком ссор и драк, наоборот, всячески старался их предотвратить, но уж если приходилось драться, действовал смело и решительно. Сейчас он еще надеялся, что обойдется без драки, но, похоже, напрасно. На него наступали сразу несколько человек из этой, всего минуту назад довольной, беззаботно веселящейся компании – и поди докажи теперь, что не он начал.

Они обступили этого незнакомого наглеца, так внезапно оборвавшего их приятное времяпрепровождение, с ясными намерениями. А он, этот странный незнакомец, вместо того, чтобы струсить и попытаться убежать или хотя бы попросить прощения, спокойно стоит, подняв руку, и назидательно пытается что-то вякать, вроде того, что, мол, сами виноваты.

И началось. Первый удар он просто отбил этой поднятой рукой. Нападавший вскрикнул: «Уй, уй!» – от боли схватился за руку и согнулся. Увидев это и посочувствовав, Николай подумал, что ему с ними надо как-то понежнее, и вообще перестал отбиваться и решил использовать только уклоны и нырки. Благо что-то осталось в памяти от прежних занятий боксом.

Читатели, наверно, видели в американских ужастиках, с какой мгновенной скоростью перемещаются вампиры. Нечто подобное начало происходить и здесь.

Николая окружили несколько человек и, приняв боксерскую стойку, молотили кулаками по воздуху, потому что никак не могли попасть. Эта карусель с маханием рук происходила таким образом: Николай, опустив саквояж на пол, стоит в середине этой кучи, в него прицеливаются и бьют, кулак летит, а он в последний момент переместился и уже находится за спиной у бьющего, а кулак бьет воздух, а иногда и подвернувшегося партнера.

Николай имел своеобразную особенность поведения в минуты опасности: если другие обычно начинали лихорадочно перебирать в голове варианты выхода из ситуации, то он… только не подумайте, что он был безумно храбр, он тоже переживал и даже мог иногда струсить, но у него в голове всегда отыскивались веселые стороны ситуации. Вот и сейчас он глядел как бы со стороны на молотивших воздух, а моментами и друг друга, уже запыхавшихся ялмезанских граждан, а в его голове мелькали обрывки мыслей: «Сколько же это будет продолжаться? – и уже минуты три прошло… как раз раунд, устали люди, вот бы сейчас гонг раздался, может, все бы и закончилось мирно». Но гонга не было, и он продолжал мыслить: «Как бы это закончить?.. Убежать, что ли?.. Был бы я один, а то еще и Антон… до сих пор стоит с подносом, как истукан».

Но ялмезанским гражданам самим все начинало надоедать, двое из них немного отступили от места боевых действий; коротко посовещались, достали ножи и незаметно передислоцировались на противоположные фланги. Эти их тактические маневры произошли вне поля зрения основной ударной силы противника, продолжавшей изматывающие действия.

Но стратегия в итоге всегда берет верх над тактикой, и запасной резерв, сидевший в засаде в лице Антона (на стоявшего с подносом, немного в стороне, человека мало обращали внимания) заметил и разгадал коварные замыслы.

В этот критический момент сражения вдруг опять загремела посуда, это Антон, наконец, пожертвовав обедом, выплеснул его с подноса, прямо на бросившегося на Николая сзади с ножом заговорщика.

Тот, остолбенев от неожиданности, выронил нож и развел руки, осматривая себя, облепленного супом и подливой. Выглядел он до того нелепо, что на мгновение все остановились, наступила пауза, почти как в «Ревизоре».

Но второй заговорщик, Гоголя явно не читавший, быстро сделал три роковых шага и сзади ножом нанес удар Николаю в правый бок.

7

Три роковых шага – надеюсь, читатель понял, что роковыми они стали не для Николая. Он, благодаря привнесенным в его тело уникальным способностям, едва только нож коснулся кожи и начал входить в тело, почувствовав боль, мгновенно среагировал, резко отскочил и одновременно, на отскоке, с разворотом вправо, локтем нанес смертельный удар в скулу. Тот упал, а на Николая снова бросились несколько человек. В запале, начисто забыв про осторожность, он перестал уклоняться и начал просто наносить удары по нападавшим. Несколько человек, как подкошенные, попадали замертво на пол.

Этот всплеск активности Николая длился всего несколько секунд, во время него еще и Антон, подняв выпавший у облитого подливой нож, бросился на помощь Николаю и вонзил его одному из нападавших в грудь.

После этого мгновенного всплеска драка внезапно прекратилась. Николай, Антон и оставшиеся на ногах трое из компании, остановившись, осматривали поле боя. Около восьми или семи человек валялись на полу, и непонятно было: они просто в отключке?.. или с ними дело еще хуже… но некоторые из них еще шевелились. Угнетающее это было зрелище, особенно ужасающе смотрелся лежащий в середине в луже крови с ножом в груди парень.

– Надо уходить, – произнес сквозь зубы очень тихо Николай. Он поднял саквояж и направился к выходу, поравнявшись с Антоном, негромко сказал: «Спокойно, без суеты выходим». Но Антон стоял на месте, он, находясь в каком-то ступоре, никак не мог отвести взгляда от лежащего с ножом в груди парня. Обернувшись, Николай вернулся, взял Антона за руку и вытащил на улицу. Он, выглянув из-за угла, сообразил: чтобы лишний раз не светиться перед посетителями кафе, бежать в эту сторону под окнами не стоило.

Как раз в это время закончившие беседу пассажиры того такси (очевидно, договорились), все четверо, усаживались в него. Оно тронулось и, быстро набирая скорость, проехало мимо окон кафе. Это такси в дальнейшем запутает расследование происшествия, что окажется на руку нашим героям. Николай предложил Антону разделиться, он велел тому снять куртку и быстро идти к складу. «Я догоню», – сказал он, взял куртку Антона, зашел в подъезд жилого дома, переоделся в свою старую «зэковскую» одежду, убрал все лишнее в саквояж и спокойно пошел за ним, причем по другой стороне улицы. Антон, в одной футболке с коротким рукавом, маячил далеко впереди. На них никто не обращал внимание. «Ну, слава Богу, вроде все обошлось удачно, не хватало еще здесь попасть в тюрьму, – подумалось ему, – какие-то органы правопорядка здесь наверняка есть». Он вспомнил, что еще Авдей в первый день рассказывал о категории военных, призванных следить за порядком в городе. Очевидно это и есть местная полиция. Интересно, как оперативно они сработают, наверное, их уже вызвали на место происшествия.

На дороге за кольцевой людей уже совсем не было, но Николай на всякий случай специально догнал Антона только перед самым складом. Они подошли к машине, и как только Антон влез в кабину, из сторожки по малой нужде выскочил Рэй. Увидев их, он удивился и крикнул:

– Вы что еще не ушли?

– Да нет, пока думаем, стоит ли, – ответил Николай, а про себя сообразил, что вот оно готовое алиби.

– А тогда чего вы здесь сидите, давайте к нам, сейчас по телевизору будут говорить про какой-то случай в городе.

– А что случилось? – спросил Николай.

– Пока не знаю, сказали какая-то бандитская разборка, вроде кого-то зарезали, туда выехало телевидение, скоро покажут, идите к нам, вместе посмотрим.

– У нас свой телевизор, мы сейчас включим.

Николай тоже влез в кабину, Антон слышал разговор, он сидел в углу с отрешенным видом и еще никак не мог окончательно прийти в себя. «Он же был жив, я видел, что он пошевелился и открыл глаза», – с каким-то надрывом и надеждой, как бы желая подтверждения, обратился он к Николаю.

Николай понимал состояние молодого человека; сам он, еще служа в армии, перед самым дембелем, в пятьдесят шестом году, был направлен в Венгрию, полгода прослужил там и насмотрелся смертей.

Был там у них один солдат, отчаянный парень, ни разу не струсивший в сложных, опасных ситуациях. Но вот однажды пришлось их отделению выдвинуться в секрет на предполагаемом передвижении антисоветчиков. Было это на каком-то хуторе. Просидев полдня в засаде, выпросили у хозяина курицу и поручили парню сварить суп. Так он никак не смог решиться (даже после обидных насмешек) отрубить ей голову. А когда через несколько дней в рукопашном бою, чтобы спасти командира (в того в упор стреляли), ему пришлось заколоть стрелявшего штыком, так его вырвало, и он дня три приходил в себя. Похоже, такая же тонкая, ранимая натура была и у Антона.

Николай решил, чтобы его встряхнуть, надо бы постараться его разговорить.

– Они сами первые начали, мы с тобой защищались, ведь нас могли и убить, ты же видел: меня ножом в бок пырнули. Хорошо хоть ты спас.

Он начал снимать куртку и попросил Антона:

– Посмотри, что у меня там, по-моему, вскользь попали, только саднит немного.

– Ранка есть небольшая, а кровь запеклась, сейчас я спиртом промою, – констатировал Антон и полез за аптечкой.

Николай в это время включил телевизор и сказал:

– Надо посмотреть, что в этом кафе потом было, не ищут ли нас?

Но там шла какая-то другая передача, похоже, «Уроки жизни».

– Это будет по городскому каналу, – сказал Антон и переключил телевизор.

Он обработал ранку спиртом и йодом и заклеил пластырем.

Началась передача. Показали улицу, на которой было кафе. Там стоял полицейский микроавтобус, и уже отъезжали две санитарные машины, а у подъезда находился еще один микроавтобус без опознавательных знаков, как оказалось, это была труповозка.

Корреспондент брал интервью у какого-то старшего полицейского. На вопрос, есть ли жертвы, он ответил, что четверых раненых только что увезли в больницу. Один был ранен ножом, у другого сломана рука, но их жизнь вне опасности, а вот еще двое находятся в глубокой коме, и неизвестно, выживут ли. Есть и трое убитых, неизвестно каким орудием, но у двоих проломлена грудь и ребрами повреждены все внутренние органы, включая сердце. А у одного убитого сбоку треснут череп и сломан шейный позвонок.

Еще старший полицейский чин сказал, что сейчас следователи опрашивают свидетелей, и разрешил телевизионщикам пройти в кафе и послушать.

При входе в кафе камера выхватила угол между окном и стеной, где лежали уже зачехленные темным пластиком три тела погибших. Санитары начали их выносить.

Опрос свидетелей уже заканчивался, и один из освободившихся следователей согласился ответить на вопросы.

Он сказал, что картина преступления очень расплывчата: все свидетели путаются в показаниях. Никто не смог определенно сказать, каким орудием нанесены были эти ужасные повреждения на телах убитых и раненых; все говорили, что там получилась общая куча, все происходило на небольшом пятачке и закончилось очень быстро. Не смогли даже выяснить, сколько было нападавших, одни говорили, что их было трое, другие – четверо, а некоторые выдели аж пятерых бандитов, они сели в поджидавшее их на улице такси, которое скрылось в сторону центра города.

Николаю стало ясно: никто из посетителей кафе их не запомнил, так что можно было, не опасаясь, снова ехать в город, и он выключил телевизор.

Антон тоже повеселел, ведь его «крестник» оказался только ранен, и, как сказали, его жизнь вне опасности. Но все равно что-то его смущало, оказаться причастным к этому громкому происшествию, которое показали всему городу, было неприятно, и потом, эти необъяснимые повреждения на телах. Он, задумчиво глядя на Николая, как бы самому себе негромко проговорил:

– А почему же оказались такие жертвы? – И еще тише добавил: – Это ты их?

Николай соображал, как бы ему объясниться правдоподобнее, и решил, что здесь уместнее всего полуправда.

– Может, после нас там еще что-нибудь произошло… – начал он, но увидев, что Антон, слушая, недоверчиво покачивал головой, мысленно остановил себя: чего я выкручиваюсь? И продолжил: – А может, и я в горячке не рассчитал силу.

– Это ж какая сила должна быть, чтобы так изуродовать людей.

– Какая, какая, такая, какая есть, – решил слегка напереть и умерить его любопытство Николай. – Ты же знаешь, что я сильнее тебя, видел же, как я таскал туши. К тому же наши староверческие приемы драки, которые у нас секретно передаются по наследству… И вообще, чего ты пристал, будь доволен, что все обошлось. Нам же деньги-то так и так получать нужно, а ты сидишь, мечтаешь, давно бы переоделся в нашу деревенскую одежду, теперь в ней поедем.

– Деньги можно получить и на обратном пути.

– Один великий человек сказал: «Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня».

– Это кто же так сказал?

– Неважно, все равно ты его не знаешь, он давно умер, но мужик был очень умный. Короче, давай переодевайся и скажи вот что: этот автобус, что проходит мимо склада, он куда дальше идет?

– В центр, почти до нашей конторы, я раньше иногда ездил на нем, только он редко ходит и у него неудобный длинный маршрут: он идет сначала по кольцевой и только потом поворачивает в город.

– Это как раз хорошо, минуем наше злополучное кафе. А как бы узнать, когда он пойдет?

– Я не помню, но могу узнать, здесь у них в конторке есть расписание.

– Ну переоденься и сходи узнай; да, и еще, у нас есть для денег что-нибудь, кроме этого, теперь приметного, саквояжа?

Антон достал из шкафчика что-то типа вещмешка и синюю сумку на молнии.

– Во, это как раз подойдет, у сумки даже ремешок есть, можно на плечо повесить, только все это уже больно запылилось. Ну ладно, ты переодевайся, все почисти и хорошо вытряхни, а я сам схожу узнаю расписание.

Оказалось, что у этого маршрута как раз заканчивался полуторачасовой перерыв и потом они ходили каждые полчаса.

– Все-таки надумали ехать? – поинтересовался Рэй.

– Да, решили съездить, а то придется еще на обратном пути заезжать.

Ждать автобуса почти не пришлось. И уже через полчаса они свернули с кольцевой в город. Чем ближе к центру, тем на улицах становилось больше народу. Здесь, в центре, появилась и полиция. Полиции было много, они группами по двое, трое, а иногда и четверо прохаживались по улицам, заглядывали во дворы, на детские площадки, в кафе, стриптиз-бары (были и такие), в кинотеатры. У каждого полицейского в руках были дубинки, оказавшиеся еще и электрошокерами.

Антон объяснил, что в центре жило начальство, поэтому поддерживалась строгая дисциплина. Но архитектура была такая же одинаково однообразная, как и на окраинах.

На нужной остановке они вышли, и пока наши герои будут добираться до конторы, чтобы оформить Николая как нового перевозчика, воспользуемся этим и сделаем небольшое отступление от нашей хроники.

Так вот, в этой однообразной архитектуре все же было и внешне невидимое отличие в расположении квартир. Мы уже знаем, что все жилые дома были трехэтажные, и если в домах простых людей подъезды были тоже трехэтажные и на каждой лестничной клетке было по две квартиры, то есть получалось на подъезд шесть квартир, каждая по четыре комнаты, иначе говоря, в подъезде жило шесть семей… (Согласитесь, что тоже совсем неплохо.) То в домах, где жило начальство, внешне такой же проходной подъезд (они все были проходными) вообще не имел этажей и лестниц. У него на первом же этаже на обе стороны располагались две входные двери в квартиры. То есть в подъезде жили всего две семьи. А вот уже сами квартиры были трехэтажные и состояли из двенадцати комнат. Еще одна дверь выходила прямо во дворики этих домов.

У этой социальной группы, именуемой в обиходе «начальство», было много отличий и преимуществ по сравнению с простым народом. В окрестностях города у них имелись благоустроенные дачные поселения, где некоторые семьи по желанию проводили весь год или большую его часть. Дети «начальства» обучались в отдельных школах и получали хорошее образование и дальше могли учиться в высших учебных заведениях, они становились учеными, инженерами, врачами, адвокатами, судьями, владельцами всех развлекательных заведений. Вся жизни на Ялмезе обустраивалась и шла под руководством этих «интеллигентов».

Жилье на планете всем: и простым людям, и начальству – предоставлялось бесплатно (исключая дачи) – такой как бы фрагмент из советской жизни. За все остальное (питание, всякие предметы обихода и роскоши) нужно было платить, и начальство, в зависимости от результатов труда, получало зарплату. Начальству можно было и не работать на государство, а если была к этому склонность, иметь свое дело. Они жили хорошо, не очень богато, но сытно, казалось бы, живи в свое удовольствие, но далеко не всех устраивала эта жизнь, а поменять в ней что-либо они не имели права: тоже были подневольными людьми.

На Ялмезе была и еще одна, уже высшая социальная группа, это правители, она была сравнительно малочисленна, всего пятнадцать миллионов. Жили они отдельно, в хорошо охраняемых замках с просторными парками, эти замки и парки были такими, что и не снились нашим олигархам, хотя, возможно, если у олигархов было бы столько же свободного места, они бы в зависимости от своей фантазии и превзошли бы местных правителей. Кстати, о свободном месте, всего населения на планете было чуть больше миллиарда, из них миллионов двести были интеллигенты – начальство, а остальные – простые люди в городах и деревнях. Так что места свободного было достаточно.

Все это Николай узнавал постепенно, но автор, в интересах читателя, заранее опережая события, решил высветить эти и еще некоторые непривычные и от этого не совсем понятные для землян условия жизни и экономические законы, по которым вынуждены были жить ялмезанцы.

Местные законы экономики были как бы рыночными, но не по-настоящему рыночными, а, так сказать, игрушечно-рыночными, так как регулировались не рынком, а самими правителями, которые когда-то при настоящей рыночной экономике сами были талантливыми экономистами и финансистами и так искусно вели дело, что стали богатейшими людьми, и весь мир оказался в их руках. Вот тогда у них и появилась возможность сделать эту игрушечную экономику. Для этого правители создали банки, напечатали ограниченное количество бумажек, виноват, денег (ограниченное: чтобы не расслаблялись, а работали), а чтобы особо талантливые и одаренные люди сильно не забогатели, для них применяли некоторые административно-командные методы.

У самих правителей денег вообще не было, с некоторых пор они им были не нужны – у них была власть.

Медицина, наука, техника достигли таких высот, что изобретать было почти нечего, но однако же в лабораториях ялмезанцев все равно велись неспешные изыскания; в производстве, благодаря прочнейшим материалам и сплавам из металла и пластика, которые столетиями не изнашивались, было накоплено достаточно всевозможных машин, но тоже потихоньку шла работа. Например, один трактор или самолет разрешалось делать пять или даже десять лет; вся эта работа в основном велась, чтобы не утерялась квалификация инженеров, техников и рабочих.

В медицине давно побеждены были все болезни, продолжительность жизни простых людей в деревнях достигала ста сорока, ста пятидесяти лет, в городах – до ста, причем, доживая до этих лет, организм не имел признаков старения, а сохранял многие функции молодости и, главное, мог, не уставая и не утомляясь, производить работу. Начальство, и особенно правители, доживали до четырехсот лет.

Нам на Земле в наше время бума изобретательства и открытий понять, что все это уже достигнуто, очень трудно, чтобы предсказать и представить такое развитие жизни, нужен гениальный полет мысли нового Нострадамуса, но его появление у нас пока не предвидится, поэтому доверимся очевидцу, увидевшему это воочию, везунчику Николаю.

Медики в течение двух с половиной тысяч лет проводили эксперимент по физическому усовершенствованию человека. В наше время на Земле такой эксперимент по моральным, духовным, этическим и другим принципам был бы невозможен. Но на Ялмезе прошел удачно и дал хороший результат. В основном он проводился на деревенском населении.

Когда-то количество населения на Ялмезе подходило аж к восьми миллиардам, но в результате рукотворного катаклизма (о сути которого пока умолчим) сократилось до нынешнего количества. В силу малого населения деревню удалось полностью изолировать и информационно (по телевидению шли только специально выверенные передачи), и во всех остальных отношениях: не было вредных привычек, еда, одежда только экологически чистая, никакой химии, и не слишком утомительный труд на свежем воздухе.

В нашей медицине, генетике, евгенике, хоть ученые у нас считают, что достигнуты большие успехи, но они находятся в зачаточном состоянии, в сравнении с состоянием этих наук на Ялмезе, даже две с половиной тысячи лет назад, когда начинался этот эксперимент. Фармацевтами был изобретен препарат на основе лекарственных трав плюс вытяжка из эмбрионов свиньи и некоторых морских животных. Он вводился в организм в виде пищевой добавки и, действуя на иммунную систему, на каждую молекулу организма, не давал этой молекуле сбиться с пути, предначертанного природой, заставляя функционировать в лад со всем организмом.

Экспериментом руководили евгеники. Ставилась задача как улучшения здоровья человека, так и (это уже просто из интереса – получится ли?) корректировки его антропологических данных. Как все «гениальное», для этого выбран был самый простой способ (кавычки в слове «гениальное» здесь только в моральном смысле и, если хотите, немного ироническом). Проводилась искусственная селекция жителей деревень. Для потомства оставляли исключительно здоровых во всех отношениях людей. Рост взрослых особей должен быть: мужчин – от 175 до 180 сантиметров, женщин – от 170 до 175, соответственно регулировался и вес. Недотягивающих до такого стандарта отсеивали и переводили жить в города.

Участвовали в эксперименте и сами правители, среди которых были не только финансисты, но и ученые, однако же не заблуждайся, читатель, он проводился отнюдь не в заботе о здоровье простого народа. Создавалась естественная кладовая для хранения здоровых органов с последующей пересадкой, для продления жизни правителей, ну и интеллигентов – начальства. Постепенно, с развитием науки, полностью орган перестали забирать, а, подобрав совместимый человеческий организм, иначе донора, брали из него стволовые клетки и выращивали нужный орган в искусственных условиях, так они оказывались более надежными и служили еще дольше.

К тому времени уже был открыт ген старения, а также метод воздействия на него. Правда правители применяли его только для себя.

Все, хватит, автор обещает больше не забегать вперед – теперь только последовательная хроника, как раз наши герои дошли до конторы и уже поднялись на ее крыльцо.

Открыв дверь (при этом сработал колокольчик), они очутились в просторной светлой комнате, где стояло три канцелярских стола, за которыми сидели двое мужчин и одна женщина. Это были обычные клерки из простых людей, но обученные простейшим операциям на компьютерах. У них на столах стояло по компьютеру, а один из них даже раскладывал на нем какой-то пасьянс. Другой, невысокий и упитанный, явно из рода отсеявшихся и отбракованных из деревни, с удовольствием осматривая с разных сторон многослойный бутерброд, с наслаждением его пережевывал. Женщина, как и положено в рабочее время, прихорашивалась, ей было несколько за пятьдесят, по здешним меркам, в самом соку.

Антон снял бейсболку и поздоровался, на что никто из них не обратил внимания. Лишь отбракованный на мгновение оторвал любовный взгляд от бутерброда и глянул как бы сквозь них, куда-то поверх Николая. Что-то знакомое почудилось в нем Николаю, он подумал: «Где-то я его уже видел», – но тут же понял, что этого не может быть. После приветствия, не увидев никакой ответной реакции, Антон, стоя в дверях, как-то бестолково и нерешительно переминался с ноги на ногу. Николай с интересом за всеми наблюдал. Наконец и первый мужчина отвел глаза от пасьянса и ненадолго перевел его на вошедших. Николай поразился, опять тот же знакомый взгляд, смотрящий вроде на тебя и в то же время как бы сквозь, как будто тебя он не увидел, тебя нет. Внезапно Николая осенило, он вспомнил этот взгляд, он встречал его сотни раз на Земле, когда заходил в какую-нибудь канцелярию с просьбой или за подписью. «Вот, – тут же подумал он, – это еще одно подтверждение моей теории, что во всей нашей Вселенной Творец один и что лепил он нас даже из одного теста, которое иногда где-то подкисало и оказывалось слегка подпорчено, откуда и нежелательные, не совсем качественные гены бюрократа. Но кто знает, может Создатель специально нас так задумал. Получается, что на всех планетах у нас живут одни и те же люди и никаких монстров, как врут и придумывают фантасты, не бывает», – заключил про себя Николай. «Здесь же все свои люди, и чего Антон стоит стесняется», – опять про себя усмехнулся он и, еще не придумав, что скажет, пошел к столу отбракованного.

– Здорово! С чем бутерброд-то? – подойдя, неожиданно даже для себя спросил Николай.

Тот, опешив от такой наглости, сначала растерялся и, опять любовно глянув на бутерброд, похоже, даже собрался объяснить его составляющую, но все же быстро пришел в себя и, сделав строгое лицо, спросил:

– Ты кто такой?

– Это Антон… – начал объяснять Николай, кто они такие.

– Его я знаю, – перебил отбракованный. – А ты кто?

– А я новый перевозчик из нашей деревни Большие Сосны.

– Вот так бы и сказал сразу. Ну что… деньги вам уже перечислены, можете идти получать. – И, обращаясь уже к женщине, прикрикнул: – Манька, хватит штукатуриться, займись делом, к тебе пришли, переоформи доверенность на нового перевозчика.

И потом, наверное, чтобы показать новому человеку, кто здесь есть кто, решил представиться. Он протянул руку Николаю и сказал: «Я Джек, старший оператор, подойди к ней, она все оформит, это по ее части». Николай пожал ему руку и пошел к Маньке.

Манька свое дело знала хорошо, спросив у Николая его имя и номер, она моментально ввела эти данные в компьютерную сеть, и на Ялмезе появился официальный инкассатор, числящийся как Николай под номером 1117. А ему она выдала бланк, где велела расписаться, там стояла сумма. Увидев, что Николай, как и положено тупому деревенщине, непонимающе держит его в руках, не зная, что с ним делать, объяснила:

– Это доверенность на получение пятнадцати тысяч четырехсот рублей, предъявишь ее в банке. За такой бумажкой будешь ко мне приходить каждый месяц, ясно?

– Понял – не дурак, – ответил известной присказкой Николай.

Она улыбнулась и покачала головой, явно не поверив в объявленную Николаем свою сообразительность. Антон все это время простоял с вещмешком и сумкой у дверей, затем они попрощались и вышли.

– Ну что, теперь в банк, – предложил на улице Антон.

– Хорошо бы сначала поесть, этот Джек аппетиту нагнал своим бутербродом, – проглотив слюну, сказал Николай.

– Это можно, впереди у нас по пути будет кафе, а вон на той стороне столовая.

– Давай в столовую, а то в кафе здесь плохо кормят, мы с тобой уже были в кафе и ушли голодные, – улыбнувшись, сказал Николай и посмотрел на Антона, стараясь понять по его реакции на шутку, совсем ли он отошел от недавнего стресса.

Антон шутку принял и тоже улыбнулся. Они перешли улицу и зашли в столовую, где наконец-то благополучно пообедали.

Потом получали деньги. Эта процедура не заняла много времени. Банк сильно отличался от привычного Николаю «Сбербанка». Он охранялся двумя полицейскими вооруженными дубинками и пистолетами. При входе они узнали и поздоровались с Антоном, но остановили Николая и спросили, кто он. Антон объяснил, и их пропустили. Внутри никаких стеклянных перегородок и тем более очередей. В первой небольшой комнате за столом сидел мужчина. Николай подал ему бланк, тот по компьютеру проверил наличие такого инкассатора, расписался на бланке, вернул его и указал на дверь, где можно получить деньги. Другая комната, побольше, была отгорожена от посетителей, как в баре, высокой метровой стойкой, за которой находились двое кассиров, а вдоль одной стены на полках лежали деньги, купюры были уже упакованы в пачки по сто штук. После предъявления бланка-доверенности один из кассиров выложил им на стойку пять десятирублевых пачек и много пачек трехрублевых и рублевых и сказал, что здесь тринадцать тысяч. В это время второй кассир на стоящем в углу и встроенном в стену автомате набрал несколько цифр, дернул рычаг, и из него посыпалась мелочь прямо в подставленный поддон. Его тоже выставили на стойку и сообщили, что в нем две тысячи четыреста рублей. Мелочь была не металлическая, а из пластика, поэтому оказалась легкой. Антон, не пересчитывая, перекидал пачки в сумку. Потом они пересыпали мелочь в вещмешок.

8

Когда Николай с Антоном приехали на склад, разгрузка их машины была в полном разгаре. Лихон уже полностью разгрузился и собрался уезжать.

У них же оставались еще две точки, одна их которых была рядом, всего в двухстах километрах отсюда, в лесу, куда было проложено шоссе, идущее мимо аэродрома. Это была одна их тех секретных точек, на которые, как говорил Антон, посторонних не пускали. И последняя между городом Центральным и поселком правителей, где они собирались оставить на стоянке машину и поехать на такси в город, чтобы достать билеты и на следующий день пойти на футбол. По времени, несмотря на сегодняшнюю задержку с получением денег, они успевали.

Короче, уже через полтора часа они подъехали к закрытым воротам этого секретного объекта и зашли на его проходную. Часовые по телефону сообщили об их прибытии, а им велели ждать на улице. Николаю было любопытно, что может находиться здесь в этом месте, огороженном высоким забором и спрятанном посередине леса. Антона это не интересовало, он влез в кабину и включил телевизор.

– Долго ли они будут разгружать? – спросил у него Николай.

– Не знаю, им торопиться некуда, пока машина подойдет, пока найдут, кому разгружать, бывает, полчаса прождешь, а бывает и больше.

– Я пойду схожу в одно место, – не придумав лучшего объяснения своего ухода, сказал Николай и направился вдоль забора в глубь леса. «Что если перелезть через забор и посмотреть, – подумал он. – Если задержат, можно сработать под дурачка, ведь он же из деревни, да и первый раз всего приехал, меня же никто не предупреждал, что туда нельзя заходить, скажу, прошел в ворота, когда машину пропускали, а часовые не заметили».

Пройдя метров сто, он на столбе забора увидел что-то похожее на видеокамеру, но она была разбита, свернута и смотрела куда-то вниз, в землю. Видно когда-то давно в прошлом, когда секретность являлась необходимой, они были нужны, а сейчас, наверное, любопытных уже не стало и испорченное видеонаблюдение за периметром восстанавливать не стали.

Забор был высоким, метра четыре, из гладкого пластика, причем с наклоном градусов десять во внешнюю сторону. Обычному человеку без приспособлений преодолеть его было невозможно. Но Николай, подпрыгнув, ухватился за край, подтянулся и заглянул за него. Он еще не ушел далеко, и ему сквозь деревья видны были ворота, как раз в это время через них уже пропускали грузовик, чтобы забрать привезенный ими груз.

За забором людей видно не было, Николай перенес ноги внутрь и, как детишки на горке, съехал по гладкому пластику вниз. Здесь, за забором, был такой же лес, и он направился в глубь него. Где-то в глубине слышались хлопки, было похоже на приглушенные выстрелы.

Внезапно откуда-то выскочили две собаки, пару раз гавкнули и завиляли хвостами. Он приласкал их и подумал, что это за секретность, если даже у собак пропал сторожевой инстинкт и притупилась бдительность, видно, очень давно уже здесь не было никаких врагов, воров, бандитов и даже любопытных. Он пошел дальше, собаки, виляя хвостами, бежали рядом.

Впереди показалась спортивная площадка, на которой человек двадцать молодых людей под руководством инструктора по очереди занимались то со штангой, то подтягивались и кувыркались на турнике, то боксировали. По разнообразию снарядов Николай понял, что это не тренировка какого-то определенного вида спорта, а скорее всего здесь какой-то военный лагерь, тем более впереди уже отчетливей слышались выстрелы, наверное, где-то дальше находился тир или стрельбище.

Навстречу и мимо него в быстром темпе пробежала еще одна группа молодых парней. Он уже шел не прячась, и на него не обращали внимания.

Справа, вдалеке, виднелись одноэтажные строения, похоже, казармы, а слева, наконец, он увидел место, откуда раздавались выстрелы. Это был достаточно широкий ров, окруженный валом земли, сверху, от дождя, он был закрыт металлической, а скорее пластиковой крышей. Николай выбрал удобное место, прилег на валу и заглянул вниз. В центе этого помещения стоял человек с автоматом и стрелял одиночными по внезапному звуковому сигналу на мгновение появлявшимся мишеням. А рядом, через двухметровую стену, было другое помещение, поменьше, где во всю стену располагался экран, на котором высвечивались результаты стрельбы. Там за столом сидели такие же молодые парни в спортивных костюмах, каких он видел наверху, и наблюдали за экраном. «Прямо тренировка спецназа», – подумал Николай.

Внезапно он вверху экрана увидел свою рожу, увидели ее и сидящие в помещении, это вызвало у них некоторый переполох. «Сейчас придут арестовывать», – подумалось ему. Он заранее решил, как оправдываться, а вернее, решил болтать что попало, как язык повернется.

Прибежали четверо (как их назвать? курсанты, что ли), ни о чем не спрашивая, заломили руки и повели вниз. Николай не сопротивлялся. Спустившись по лестнице, они попали в ту комнату, где был экран. У другой стены стояла пирамида с несколькими автоматами.

Николай сделал невинный, глуповатый вид, поднял руку и сказал: «Всем привет», на нем была деревенская куртка, на голове бейсболка, поэтому всем стало ясно, кто он.

Вероятно, сегодня в этом военном лагере проходила какая-то плановая проверка, и, как понял Николай, проверяющих было двое, и, наверно, они были из категории начальства. Он понял это по тому, как уважительно и заискивающе перед ними старались оправдаться местные руководители. Один из них начал объяснять:

– Это, наверное, перевозчик, там привезли продукты, и я уже послал туда машину.

А второй заорал на Николая:

– Ты как сюда попал, кто тебя пропустил?

– Никто не пропускал, я сам пришел. Услышал, что стреляют, и пошел посмотреть. А вы плохо стреляете. Дайте мне стрельнуть, я покажу вам, как нужно стрелять.

Это он сказал просто так, даже не надеясь, что дадут. Однако ему было интересно, зная, что Создатель, переместив его сюда, добавил его телу несколько качеств, таких как скорость, сила, возможность долго находиться под водой, то он был почти уверен, что и глазомер его улучшился.

Когда-то служа в армии, еще на первом году, до Венгрии, он посещал секцию стрельбы из пистолета, которую вел старлей Чеботок – сам мастер спорта по стрельбе. И вот насмотревшись американских боевиков с ковбоями, как те мгновенно доставали пистолеты и, не целясь, от живота поражали цель, в секции заинтересовались, а возможно ли это, и начали экспериментировать. У Николая часто неплохо получалось. Чеботок объяснял это хорошим глазомером. Он говорил, что обычно такие люди хорошо играют на бильярде.

– Я сейчас тебе дам стрельнуть, – погрозил кулаком опять тот крикливый местный начальник. – Ты хоть раз в жизни держал в руках оружие?

– Держал и, наверно, почаще, чем ты, ведь я бывший старовер и перешел к вам недавно, а у себя я был хорошим охотником.

Принадлежность Николая к староверам вызвала интерес окружающих, и неожиданно к нему обратился один из проверяющих начальников, ему, наверно, наскучила эта проверочная поездка, а здесь предвиделось некоторое развлечение, и он спросил у Николая:

– А белке в глаз можешь попасть?

– Легко попадал, и не раз, – продолжил врать и хвалиться Николай.

– А из чего ты бы хотел пострелять?

– Да из чего угодно, вот хотя бы из автомата, я вижу, у ваших учеников нет нужной твердости руки, а здесь нужен не столько меткий глаз, но еще реакция и твердость руки, – вдумчиво сказал Николай, почувствовавший, что пора слегка подправить свой первоначально намеченный имидж простачка на более интеллектуальный.

Для жителя деревни такая осведомленность и способность объяснить удивила и особенно заинтересовала начальство, а один из них спросил:

– А почему ты перешел к нам от староверов?

– Да я и сам точно не знаю почему, наверно, захотелось посмотреть на другую жизнь.

– Ну и как у нас жизнь, как она тебе показалась?

– Пока еще не понял, но, думаю, постепенно разберусь.

– А зачем это тебе, ты что, летописцем хочешь стать?

– Хорошая идея, возможно, в будущем я ею воспользуюсь, – продолжал умничать Николай, понимая, что такой ответ отличается от речи деревенских простолюдинов.

Это был первый случай на Ялмезе его встречи с категорией интеллигентов-начальников, и он специально умничал, стараясь, на всякий случай, вызвать к себе их симпатию или хотя бы интерес. Он видел, как после его слов они многозначительно переглянулись, но тот местный начальник гнул свое:

– Ишь, как ты складно врешь, – бросил он Николаю и, обращаясь уже к высокому начальству, предложил: – Чего вы его слушаете, Эстебан Петрович, давайте я велю его вывести за ворота, пусть занимается своим делом, а не болтает языком.

Николай отметил про себя, что начальника назвали по имени отчеству.

– Не спеши, Мартин, вывести за ворота мы его всегда успеем, говоришь, болтает языком, а вдруг он не только интересно языком владеет, но и стрелять умеет хорошо, давай попробуем, нам же это ничего не стоит. Как ты считаешь, Крис Иваныч, стоит попробовать? – обратился он ко второму начальнику, до сих пор молча с интересом слушавшему их рассуждения.

– Конечно, есть резон посмотреть, уж больно интересный этот старовер, мы же действительно ничего не теряем. Давай, Мартин, выдай ему двадцать патронов и объясни условия упражнения, – заключил тот.

Мартин с неохотой выдал Николаю автомат и магазин с двадцатью патронами. Упражнение длилось двадцать секунд. Каждую секунду по звуковому сигналу (это был то треск сухой ветки, то человеческий голос) со стороны сигнала на мгновение появлялась мишень, которую надо было успеть заметить, повернуться (они появлялись с разных сторон), прицелиться и поразить. Николай сам выбрал секундную периодичность появления мишени, ему была предложена на выбор секундная, двух– и трехсекундная.

Редко кто из курсантов, да и самих инструкторов (здесь их было двое, Мартин и еще один) успевали поражать даже половину мишеней при двухсекундной периодичности их появления, не говоря уже о секундной. Николай же поразил все двадцать мишеней. Была еще и полусекундная периодичность, на которую Николай не решился, перестраховавшись, он побоялся опозориться, а зря, это он понял после стрельбы. Когда он стрелял, невероятное чувство легкости и уверенности овладело им, он чувствовал добавленную его телу скоростную реакцию и твердость руки, а меткость глаза его отличала и раньше.

В это время в первом помещении воцарилось восхищенное молчание. Такой стрельбы никто еще никогда здесь не видел. Все переглядывались, удивленно поджимали губы и покачивали головами, никто не знал, что сказать. Через некоторое время отодвинулась бронированная дверь и в помещение вернулся Николай, окинул взглядом притихшую аудиторию и спокойно поставил в пирамиду автомат.

И тут вдруг тишину взорвали аплодисменты – это первыми встали и зааплодировали двое начальников, сразу же их поддержали остальные. Николай слегка растерялся, потом поднял руку, как бы успокаивая аудиторию, и произнес:

– Это вы мне? Я у вас человек новый и еще не знаю, есть ли в вашей жизни театр, но, судя по реакции, есть. В таких случаях на аплодисменты артисты обычно раскланиваются. Я не артист и совсем не тщеславен, поэтому, как правильно заметил Мартин, пора заняться делом, там уже, наверно, разгрузили машину, и меня напарник заждался, надо лететь дальше. Мы с ним задумали завтра попасть на футбол, надо успеть достать билеты.

Дальше все сели, а Эстебан Петрович обратился к Николаю:

– Конечно, здесь не театр, но мы сейчас увидели величайшее представление, все восхищены и благодарны тебе. Мы с заместителем начальника этого училища нашей республики (он кивнул на Криса Иваныча) успели коротко переговорить и решили предложить тебе место инструктора.

Николай подумал, что очень уж быстро решаются здесь такие дела, и ответил:

– Предложение заманчиво, спасибо, конечно, но я не люблю принимать необдуманных, поспешных решений, поэтому пока подожду, а дальше жизнь покажет, и, если вы не передумаете, возможно, впоследствии я воспользуюсь вашим предложением.

– Жаль, жаль, – посетовал Эстебан Петрович и поинтересовался: – Так вы, значит, сейчас в Центральный летите?

– Точно не знаю, я только начал работать перевозчиком и еду первый раз, правда, напарник говорил, что склад недалеко от Центрального.

– Знаю этот склад, он рядом с городом, тут уже почти закончено, и можно уезжать домой, поэтому попросил бы вас захватить меня. Кстати, я тоже иду на футбол и с билетами могу вам помочь, так как имею отношение к распределению пригласительных билетов в гостевой сектор.

Николай согласился подождать Эстебана Петровича полчаса, а Мартин вызвался проводить его до ворот к машине. Теперь Мартин очень зауважал Николая, уже был с ним вежлив и по дороге охотно ответил Николаю на некоторые интересовавшие его вопросы. Он рассказал, что в республике есть еще несколько военных лагерей, они обучают военному искусству молодых людей, признанных «комиссией» наиболее способными к ратному делу. Им определили по жизни быть в категории военных. Из них по окончании обучения набирались кадры для охраны правителей, а также рядовые и даже иногда средние кадры для работы в полиции.

Крис Иваныч был здесь заместителем начальника, а Эстебан Петрович был членом наблюдательного совета республики, курировавшим эти военные лагеря. Еще Мартин сообщил, что у них была своя легковая машина-самолет с водителем, которой пользовались и Крис Иваныч, и Эстебан Петрович, но сегодня Петрович решил улететь домой с вами, раз представилась такая оказия.

На проходной Николай простился с Мартином и пошел к машине. Она давно уже была разгружена, и Антон с недовольным видом прохаживался от нее и до угла забора, при этом иногда не очень громко выкрикивая имя Николая. Он не знал, что подумать, и уже стал волноваться. Увидев Николая, спокойно шагавшего от проходной, он всплеснул руками, подбежал к нему и возмутился:

– Ты где был, я тебя обыскался?

– За билетами на футбол ходил, – пошутил в обычной своей манере Николай.

– Все шутишь, если и дальше везде будешь пропадать, мы ни на какой футбол не успеем попасть. Давай садись и быстрей заводи.

– Придется еще полчасика подождать, – огорчил его Николай.

– Зачем это?

– Не волнуйся, на футбол мы теперь точно попадем, сейчас придет человек, который обещал нам два билета, он живет в Центральном, и мы его захватим с собой.

Такое объяснение никак не прояснило ситуацию Антону, наоборот, у того возникли вопросы: какой человек? откуда он взялся в лесу? или Николай продолжает свои шуточки? Увидев, что Антон удивленно стоит с открытым ртом и, похоже, собирается задавать новые вопросы, Николай не счел нужным пересказывать подробности своего вояжа за забор и только сказал, что встретил и познакомился с важной «шишкой» из начальства; он здесь работает и зовут его Эстебан Петрович.

Минут через сорок Эстебан Петрович пришел, и они полетели. Сразу от проходной, примерно с целый километр, дорога была прямой, а по бокам ее с каждой стороны на несколько метров специально для взлета был спилен лес.

Николаю хотелось поговорить с наконец-то встреченным здесь человеком из категории начальства, но они очень быстро преодолели тысячу километров до города Центрального, и он успел задать лишь один вопрос. Не слишком охотно, даже, можно сказать, с какой-то непонятной внутренней настороженностью отвечал Эстебан Петрович. Николай спросил: «Зачем этот учебный пункт, с кем мы собираемся воевать, ведь вроде на Ялмезе воевать-то не с кем». Эстебан Петрович как-то подозрительно посмотрел на Николая, как бы стараясь понять, зачем он спрашивает. Николай заметил этот странный долгий изучающий взгляд, и ему сразу почему-то вспомнился взгляд Мюллера на Штирлица в известном телефильме; к тому же вспомнилась новостная передача, увиденная уже здесь, о заговоре против правителей, и он подумал: «Неужели и здесь что-то незаконное, тайное». Но Эстебан Петрович после порядочной паузы все же начал объяснять Николаю необходимость учебного пункта. Сначала он повторил сказанное Мартиным, но потом, увидев, что Николай не совсем удовлетворился этим, продолжил, но как-то слишком расплывчато и дипломатично. Он начал с исторического отступления: сказал, что когда-то в древности, три тысячи лет назад, на Ялмезе была другая жизнь, больше двухсот стран разных национальностей, часто воевали друг с другом, и им приходилось содержать большие, хорошо оснащенные армии. Тогда в ходу было даже несколько поговорок: «Хочешь жить спокойно в мире – готовься к войне» или «Держи порох сухим». Конечно, сейчас воевать нам не с кем, но с тех времен и осталась традиция на всякий случай содержать небольшие боевые отряды.

Аэродром Центрального был намного больше, чем в городе Нашем. Рядом с ним находился и склад, который являлся действительно центральным в республике. Он занимал очень большую площадь, на ней стояло много складских построек, здесь хранилось не только продовольствие, но и всевозможные промышленные товары, как мелкие, например телефоны и электробритвы, так и крупные, такие как сельскохозяйственная техника и самолеты-машины. А так как склад находился далеко от города, а для его обслуживания требовалось много работников, то при складе и аэродроме был свой рабочий поселок. Это место было довольно оживленное, до города часто ходили автобусы, здесь даже находилась стоянка такси.

Антон с Николаем поставили машину в очередь под разгрузку и за пятьдесят копеек поручили ее одному перегонщику, который должен был после разгрузки отогнать ее на стоянку. Затем они переоделись в городскую одежду. Полученные в банке деньги пришлось взять с собой. Эстебан Петрович еще в лагере позвонил в город, и скоро за ним должна была прийти машина. Они ждали ее около стоянки такси.

Приехав в город, Эстебан Петрович велел водителю сначала ехать на стадион, чтобы передать обещанные Николаю и Антону пригласительные билеты. Машину он не отпустил и, выйдя через пятнадцать минут с билетами, приказал водителю отвезти их, куда они скажут. «У меня еще здесь дела, – сказал он. – Машина на час в вашем распоряжении, я думаю, вы успеете устроиться». Еще раньше, по дороге, он спрашивал, есть ли у них место, где можно остановиться на ночь. Антон заверил, что знает такие два-три места, несколько раз ему уже приходилось пользоваться этими частными гостиницами.

Николай настолько заинтересовал Эстебана Петровича, что при прощании тот предложил ему на всякий случай обменяться номерами телефонов. Николай объяснил, что еще не успел приобрести телефон, тогда Эстебан Петрович дал ему свою визитку и сказал, что тоже будет завтра на футболе и, возможно, они еще встретятся.

Одна гостиница находилась прямо в двух кварталах от стадиона, но там свободных номеров не оказалось. Владелец гостиницы огорчил их, сказав, что в связи с завтрашним футболом все гостиницы переполнены, но, увидев, что они на машине, посоветовал проехаться по окраинам города.

Все гостиницы на Ялмезе были частными и располагались в обычных стандартных домах. В основном это был бизнес простых людей, за редким исключением, когда сдавались как гостиницы и квартиры интеллигентов-начальников, почему-либо оказавшиеся свободными, например, когда семья круглый год жила на даче.

Цены на номера в этих гостиницах были очень доступными: в центре города с человека брали пятьдесят копеек в сутки, на окраине тридцать, а иногда даже двадцать копеек, поэтому такой бизнес больших капиталов не приносил и им занимались немногие. Антон знал одну такую гостиницу на окраине, туда и решили съездить.

В этой квартире жила пожилая пара (им было уже за семьдесят), когда-то три их дочери одна за другой повыходили замуж и ушли в новые семьи. Сами хозяева жили в одной комнате, а три другие сдавали. К счастью, одна из комнат оказалась свободной. Антон с Николаем поблагодарили водителя и отпустили машину. Хозяева отдали им ключи от квартиры и от комнаты и предупредили, чтобы жильцы поужинали в городе, так как они уезжают на день рождения дочери.

Было еще рано для запланированного ими похода по вечернему городу с посещением увеселительных заведений, что было интересно Николаю. Поэтому они решили на пару часиков прилечь и отдохнуть. Николай даже сразу заснул.

Отдохнув, они закрыли комнату на ключ и пошли в город. Николай предложил никуда не ехать специально, а просто идти в сторону центра. «Как хочешь, мне все равно», – согласился Антон.

Николай знал, что находится на другой планете, в то же время здесь все было почти как на Земле. Такие же люди, так же гуляют, шутят, смеются. Они зашли в какой-то бар, и у стойки заказали выпивку, Николай купил сигарет и закурил. Табак не принес ему никакого удовольствия: или он уже отвык, или тут табак был без никотина. Выпивка, а он выпил двести грамм, тоже не дала ожидаемого им результата, даже не ударила в голову. Они вышли и двинулись дальше к центру. Гуляющих на улицах становилось больше. Время было часов восемь, солнце уже опустилось и зашло за облако, на улице потускнело, но еще было светло. Уже стала заметна световая реклама, и начали зажигаться уличные беспроводные фонари. Освещение и реклама на улицах оказались очень хорошими, но никаких проводов не было видно, все это светилось автономно. Наверное, светильники были из каких-то неизвестных материалов, днем они, как аккумуляторы, накапливали энергию, которую начинали отдавать в темное время суток.

Вот на стене здания вспыхнула картина боя на ринге: здоровенный негр бросает через себя не менее габаритного белого бойца.

– Это что за реклама? – поинтересовался Николай.

– Откуда я знаю, – отмахнулся Антон.

– Ты что читать не умеешь, ладно я, еще вашу грамоту не освоил и то кое-что разбирать уже стал, вот читаю, тур… тур… нир, – по слогам прочитал Николай и снова обратился к Антону. – Неужели не интересно? Прочитай дальше-то.

– Ежегодный турнир, приз победителю одна тысяча рублей, – начал дочитывать Антон и вспомнил: – А, я знаю этот турнир, он проходит…

– А когда это будет? – перебил его Николай.

Недовольный тем, что его перебили (сам просил прочитать и перебивает, недослушав), Антон, последнее время иногда делавший попытки копировать нравившуюся ему шутливую манеру говорить Николая, попробовал поддеть того в том же стиле:

– Зачем тебе знать когда? А… а… ты тысячу рублей хочешь заработать. Опоздал, этот турнир уже неделю как идет, скоро уже финальный бой. Сказал бы раньше, я бы свел тебя с одним человеком, он владелец спортклуба, и его бойцы всегда участвуют в этом турнире.

Николай скептически и недоверчиво глянул на Антона:

– Откуда у тебя, деревенского недотепы, такие связи, ведь таким клубом, наверное, может владеть только человек из категории начальства.

– Правильно, он и есть из начальства, это родной дядя нашей учительницы Даши.

– Откуда же ты его знаешь, ты вроде говорил, что Даша живет в городе Нашем.

– Да, ты прав, но Даша то ли проходит какую-то практику, то ли где-то доучивается, и это заведение находится в Центральном, поэтому ей часто приходится жить в доме своего дяди. Позапрошлой зимой я по поручению Даши несколько раз заезжал за книгами к дяде и познакомился с ним. Между прочим, отличный мужик, даже не подумаешь, что он из начальства, со мной вел себя очень просто, как с равным, мы даже с ним выпили, правда, тогда у него начались какие-то трудности с финансами (он при мне обсуждал этот вопрос со своим приказчиком).

Уже совсем сгустились сумерки, они шли по освещенной улице, прикидывая, куда бы еще зайти. Впереди стояла двухэтажная коробка, над крыльцом ее горела двигающаяся реклама с обнаженными, очень красивыми девушками, занимающимися лесбийской любовью. Оформитель этой рекламы, очевидно, имел задатки гениального художника. Очень вероятно, что это была женщина. Девушки, как живые, меняли позы и наслаждались друг другом, все это выглядело очень натурально.

Николай, явившийся сюда из нашего восьмидесятого года, конечно, слышал об этом, но еще не будучи «просвещен» до блевотины обрыдлым уже нам, кабельным, да и не только кабельным, телевидением девяностых, заинтересованно остановился, вынужден был остановиться и Антон. Он презрительно махнул рукой и сказал: «Пойдем дальше, здесь дом проституток, им мужики не нужны, если хочешь, мы с тобой сходим, я тебе покажу, где есть хорошие девушки». Николай продолжал смотреть и вполголоса, как бы самому себе, сказал: «Я бы не сказал, что это проститутки», – и уже про себя мысленно подумал: «Странно, я-то думал, что однополая любовь обычно водится за образованными женщинами, любительницами особого вида свободы». Где-то, в каком-то журнале он когда-то прочитал, как одна из них (вроде, поэтесса) разделась донага и бегала по улицам где-то в районе ВДНХ. «Получается, они заманивают красивых молодых простушек себе в напарницы, – продолжал он рассуждать, – интересно бы узнать, кто владелец этого заведения?»

«Подожди я сейчас», – сказал он Антону и поднялся на крыльцо. Тут же к нему вышли две молодые девушки в мини-юбках и надетых на голое тело коротеньких полицейских кительках без рукавов, через которые виднелись и их голенькие животики, и груди. Что кительки полицейские, Николай решил потому, что на них, как и на одежде у настоящей полиции на Ялмезе, были красные пуговицы. Он подумал: «Наверное, это местные распорядительницы».

– Мужчинам сюда нельзя, – сказали они. – Видишь, написано под рекламой «Женский клуб».

– А мне к вам и не надо, – нашелся Николай. – Я по специальности оформитель, и мне очень понравилось качество вашей рекламы, не могли бы вы мне сказать, кто владелец этого клуба, я бы потом с ним связался.

– Владеет клубом Лиля Луизина, – ответили девушки.

Двойное имя владелицы дало Николаю понять, что она точно из интеллигенции – начальства. Он вернулся к Антону, а тот, решив, что Николай получил от ворот поворот, сказал:

– Я же говорил, что им мужики не нужны – это проститутки. Мы с тобой еще встретим и зайдем в дом с хорошими девушками, здесь таких домов полно.

– Ты имеешь в виду публичные дома?

– Дома девушек они называются.

– Вообще-то это же опасно, можно заболеть какой-нибудь нехорошей болезнью.

– Ты что, что ты говоришь, какая болезнь, это, наоборот, полезно для здоровья, вон по телевизору об этом всегда говорят. Я когда приезжаю в город, иногда захожу к «девушкам».

В Москве у Николая была постоянная подруга, они встречались раз или два в неделю. Здесь же… скоро будет месяц… как… к тому же большим моралистом он не был и сейчас чувствовал, что был не прочь составить компанию Антону.

Николай улыбнулся, хлопнул его по плечу и сказал:

– Ну что, гуляем дальше, и раз по телевизору говорят «полезно для здоровья», может, и вправду укрепим здоровье и сходим к твоим хорошим девушкам. А пока, что-то выпить захотелось, ты как на это смотришь?

– Хорошее дело, я не против.

Питейных заведений встречалось множество. Николаю не хотелось заходить в первое попавшееся, и он начал выбирать что-нибудь пооригинальней. Антон ждал у входа, а он открывал дверь заведения и, не заходя, оглядывал зал. Почти везде было все одинаково, как и у нас: столики, бар, сцена, на которой одна или несколько девушек крутили полуголыми задами или пели. Забраковав так уже несколько заведений, наверное, заглянув уже в седьмую дверь, Николай наткнулся на некоторое разнообразие. Посередине зала стояли два стола для игры в рулетку, Николай, никогда не увлекавшийся, как он считал, такими бесполезными забавами, уже хотел захлопнуть дверь, как откуда-то ему послышался характерный стук бильярдных шаров, он тут же позвал Антона, и они вошли. Николай любил бильярд и очень неплохо играл. Стук шаров слышался из арки, проделанной в стене зала, обращенной в сторону дворика, через нее оказался вход в одноэтажную пристройку, где и располагалась бильярдная, там же был бар. Они уселись за стойку и снова заказали по двести граммов. Деньги были у Антона, расплачиваясь, он озабоченно предупредил Николая:

– Я всего пять рублей взял с собой, нам надо быть поэкономней, а то и на девушек не хватит, вот осталось всего четыре рубля сорок копеек.

– А сколько же стоят девушки? – улыбнулся Николай.

– По два рубля каждая, – сказал Антон, бережно убирая в карман деньги.

– Не бойся, сейчас я сыграю на бильярде, и мы немного разбогатеем, – успокоил Николай Антона, он уже заметил, что играют на интерес.

– А ты умеешь играть? – удивился Антон. – Где же ты научился?

– Где, где, – передразнил Николай и счел возможным просто отмахнуться от ставших уже надоедать таких вопросов, – все там же, в лесу.

Столов в бильярдной стояло четыре. Час игры стоил десять копеек. Ставки были не крупные, в основном не больше пятидесяти копеек, только за одним столом играли по рублю. Как раз там закончилась очередная партия, проигравший рассчитался и не захотел больше играть, а победитель обратился к публике: «Есть еще желающие?» Он у всех на глазах шустро, меньше чем за час, выиграл три партии подряд у предыдущего игрока, и поэтому никто не вызвался, все остерегались. Николай не спеша, допил из стакана и вышел к столу.

– Раз никто не хочет, давай я попробую, – сказал он и взял кий.

– Ставка – рубль, – предупредил удачливый игрок.

– Как скажешь, рубль так рубль, – согласился Николай. – Только дай мне пару раз ударить, кий опробую.

– Пожалуйста, это твое право, хоть десять.

Николай несколько раз произвел тренировочные удары, но специально забил только один шар из четырех ударов, остальные промазал. Рядом с одной лузой на борту лежал мелок, и он целил в это место. На порядочном расстоянии от лузы он установил рядом, сантиметрах в пяти друг от друга, два шара, причем совсем не прямые. Такие шары обычно бывает трудно определить: насколько их подрезать, и забить их очень сложно, как раз этот шар он постарался забить, и забил.

– Дурак залетел, – уловил он негромкое утверждение зеваки-зрителя.

Как всегда в таких случаях, зевак у этого стола образовалось достаточно, ажиотажу добавила рублевая ставка.

– Ставка рубль!.. По рублю играют! – слышались негромкие возгласы зрителей.

Начали играть. Это была пирамида с такими правилами: играли одним нулевым битком, он был оранжевого цвета, свояков не били, а если в лузу случайно залетал этот биток, то сгорали все набранные очки и забитые шары выставлялись по бортам. Если биток после удара не задевал других шаров, то промазавший тоже штрафовался, но уже всего на один шар.

Соперник Николая, конечно, не был игроком выдающимся, но играл довольно прилично. Николай и на Земле был отличным игрокам, а сейчас, когда известным читателю образом ему добавились некоторые физические качества, среди которых был и отличный глазомер, он, как говорят бильярдисты, мог закончить партию с кия. Но он не стал этого делать, а повел игру, если можно так сказать, в стиле случайностей. Вот, например, стоят два почти прямые шара, но они были замазаны, это опять сленг бильярдистов. А если объяснить популярно, то на пути движения битка стоит еще один шар и слегка, почти незаметно (незаметно для неопытного игрока), мешает забить. И вот Николай, «не замечая», что он замазан, как бы бьет в этот шар, стараясь его забить, а на самом деле срезает совсем другой, мешающий шар, и он залетает совсем в другую лузу. Или у него «случайно» падал в лузу дуплет, которого он вроде бы и не собирался бить. У зрителей складывалось впечатление, как уже было сказано одним из зевак, что залетел дурак. Николай проделывал все это так правдоподобно, что у нас на Земле говорили бы: «Вот везет чуваку», примерно так реагировали и здесь и зрители, да и сам соперник.

Таким способом Николай выиграл три партии и потребовал рассчитаться. Получив деньги, он предложил сыграть еще одну партию, последнюю, но уже по три рубля. Соперник с радостью согласился, кажется, он и сам хотел это предложить, чтобы отыграться.

Разбивать досталось Николаю. На этот раз он не стал притворяться, ему стало интересней попробовать закончить партию с кия, что он и сделал. После этого, конечно, играть с ним никто не захотел, все поняли, что он мастер и первые три партии очень оригинально дурачился.

Антон поздравил Николая и на радостях предложил заказать еще по двести граммов, но Николай отказался, сказав, что не хочется. Напиток был как-то непривычен и не понравился ему. Вообще-то он слегка веселил, но все равно эффект был не совсем привычный, невольно Николаю пришла мысль: «Сейчас бы двести грамм русской водки». Николай пил редко, тяги к спиртному не испытывал, не любил вина, совсем не пил пива, но всегда мог поддержать хорошую компанию.

Они вышли, на улице уже была ночь, по небу рассыпались звезды, появилась Луна, дул слабенький, освежающий ветерок.

– А не пора ли нам бай-бай, ведь завтра нам рано вставать ехать на футбол, – вздохнув полной грудью, напомнил Николай. (Футбольный матч был назначен на десять часов утра.)

– Успеем, выспимся, мы же еще собирались зайти к девушкам, – напомнил Антон.

– Где же они твои «хорошие» девушки, ты говорил, что их здесь полно, что-то не видно, наоборот, пока только плохие девочки да мальчики попадаются. (Пока они, выбирая, где выпить, наткнулись на бильярдную, им встретились два гей-клуба, членов которых Антон обозвал мужиками-проститутками). В общем, в «проститутки» у Антона, простого мужика-необразованца, попадало все секс-непонятное.

Интересную и странную разницу увидел в этом Николай между городом и деревней.

В городе это было в порядке вещей и даже, как мы видим, поощрялось, а деревню от этой содомии почему-то оберегали. Много позже, общаясь интеллигенцией и близко сойдясь с многими, некоторые из них, помогли ему понять причину такого разделения.

Правители были образованными людьми, а главное, умными, они тщательно изучили историю развития мира, историю падений цивилизаций. Главное, что уяснили из этого изучения, – не повторять ошибок руководителей погибших цивилизаций. Они понимали, что сплошная гоморрализация всей планеты приведет к концу, нужно было оставить здоровую отдушину в виде изолированной деревни. К тому же только в такой деревне можно получать здоровые органы для замены и продления своей жизни.

Теперь почему-то Николаю расхотелось идти к «девушкам», но он раньше обещал Антону, поэтому уже больше из любопытства, как обстоит с этим здесь дело, он согласился и сказал: «Ну, веди к девушкам, как говорится, изучать так изучать».

Антон растерянно огляделся, ему мало знаком был этот район, потом, махнув рукой дальше в сторону центра, сказал: «Идем туда». Пройдя два перекрестка, они повстречались с двумя полицейскими. Антон тут же подошел и спросил, где здесь дом девушек. Полицейские обстоятельно объяснили, что нужно пройти назад и на следующем перекрестке повернуть направо. Никаких скабрезных ухмылок или подколов (как было бы в таком случае у нас) с их стороны не было, все в порядке вещей – ребята идут поправить здоровье.

У «девушек» тоже все оказалось обстоятельно и серьезно. Владели заведением муж с женой из интеллигенции. Посетителей в гостиной усадили за стол, подали в рюмках по пятьдесят грамм. Напиток оказался более крепким и утонченным, чем тот, что они пили в кафе. Николаю он понравился (наверно, это был местный коньяк). Затем мужчина спросил их, где они предпочитают «отдохнуть»: на первом или на втором этаже. Николай не понял, а Антон поспешно сказал: «На первом, на первом!» – и объяснил Николаю, что на втором всегда девушки дороже, там они уже по два с половиной рубля.

– Не мелочись, Антон, гулять так гулять, – сказал Николай и спросил у хозяина, кому платить: ему или наверху девушкам.

Поняв, что Николай пришел первый раз, и удивившись, ведь он выглядел постарше, хозяин объяснил, что платить ему. Николай тут же отсчитал хозяину пять рублей.

– Можете не спешить, – сказал хозяин, – вон уже жена несет вам еще выпить, это бесплатно и входит в общую плату, – добавил он и начал нарезать на блюдечке лимон.

– Спасибо, но у нас мало времени, – отказался Николай от угощения.

Они поднялись на второй этаж, там в первой общей комнате сидели четыре девушки и смотрели телевизор. На них были только прозрачные нейлоновые халатики. При появлении клиентов девушки встали, вежливо поздоровались и начали прохаживаться, демонстрируя свои ясно просматривающиеся аппетитные формы (аппетитные не значит, что пышные). Они бесцельно наклонялись за вроде бы нужной вещью, тянулись, чтобы положить ее на другое место, даже иногда вставали на стул, чтобы куда-то дотянуться. У каждой из них оказалась своя отдельная комната, и после такого недолгого своеобразного дефилирования они остановились, каждая у двери своей комнаты, взялись за ручки и замерли в ожидании.

Антон сразу же поспешил в комнату к одной брюнетке, Николай выбрал блондинку.

Когда минут через сорок Николай спустился вниз в гостиную, Антон уже сидел там и, допив свою рюмку коньяку, присматривался к рюмке Николая.

– Долго же ты лечился, знать здоровье твое сильно расшаталось, – снова в стиле Николая пошутил Антон.

– Допивай уж, шутник, – кивнул Николай на оставшуюся рюмку, – поехали домой, что-то предчувствия у меня какие-то нехорошие.

Действительно, в этот момент что-то странное начало твориться с Николаем. Какое-то неясное чувство опасности возникло в нем и давило, ему куда-то хотелось спешить, он даже не понимал куда, вроде бы на их съемную квартиру. Раньше такого с ним никогда не было.

И точно, подъехав к дому (Николай настоял взять такси), они увидели у подъезда полицейскую машину. Странное предчувствие Николая не обмануло. Квартира была ограблена. Хозяева и все жильцы были уже дома, их опрашивал следователь. Входной замок и все другие в комнатах были сломаны, исключая последнюю дверь, расположенную в конце коридора, за комнатой Николая с Антоном. Им следователь предложил зайти в свою комнату и проверить, не пропало ли у них что-либо, и, конечно, они не обнаружили сумки с колхозными деньгами. У остальных жильцов ничего не пропало, да они ничего и не оставляли. У хозяев пропали все их денежные накопления в сумме ста восьмидесяти рублей.

Следователь оказался очень дотошным, подробно расспросив потерпевших: сколько было денег, где они лежали, где их получили, куда везли, почему приехали в город, зачем сняли гостиницу и остались на ночь? Затем подробно изложил им свою версию. Он рассуждал так: охотились не за их деньгами, такого везения воры не ожидали, они местные и не профессионалы, это видно по почерку, замки были не открыты, а взломаны, скорее всего, шли за хозяйскими деньгами, у мелких частников всегда бывают некоторые накопления, а сто восемьдесят рублей – это порядочная сумма. Навел, очевидно, кто-то из близких или знакомых, они точно знали, что хозяев не будет, ну а проверить, на месте ли жильцы, – дело техники. Ограбив хозяев, на всякий случай заодно решили проверить и жильцов, особенно и не надеясь на успех. Когда грабители открыли вашу сумку с деньгами, они даже не стали вскрывать последнюю комнату.

Относительно перспектив раскрытия он сказал, что если эта кража не будет раскрыта по горячим следам в первую неделю, то есть в первые десять дней, то дальше раскрыть ее будет очень сложно. А также успешное раскрытие зависит от количества преступников, участвовавших в ограблении. Одно дело, если их было несколько, и другое, если один или от силы два, один навел, а другой грабил, в этом случае им легче затаиться.

Это происшествие очень сильно ударило по Антону, он понимал, что произошло непоправимое, безвозвратно утеряны общественные деньги, много денег, он сидел на кровати согнувшись, положив локти на колени, обхватил голову руками и причитал: «Что делать? Что делать?». Когда следователь вышел в комнату хозяев, он решил позвонить деду. «Перестань, время второй час ночи, – остановил его Николай. – Зачем ты будешь будить и волновать старика. Тем более, может, воров найдут и деньги вернутся».

Зачем-то приехал адвокат. «Следователь что ли его вызвал?» – предположил Николай. Он зашел к ним в комнату и сказал, что им нужно написать заявление, и он поможет его правильно составить. Николай никогда не любил всяких этих юристов, адвокатов и прочих, как он считал, тунеядцев, почему-то он их не переваривал. «Ничего не делают, только обирают простых людей», – считал он. «И на Ялмезе без них не обошлось», – подумалось ему.

Он собрался послать его… куда-нибудь… подальше, но сначала решил переговорить со следователем и вышел в комнату хозяев, где тот заканчивал писать протокол и спросил у него:

– А зачем нам адвокат, нас, что, собираются судить? Ведь не мы украли, а у нас украли. Зачем ты его вызвал?

– Я его не вызывал, это такой порядок, когда в полицию поступил звонок с сообщением о краже, то дежурный обязан был сообщить в контору адвокатов. Там у них тоже сидит дежурный, а уж он посылает адвоката по адресу.

– А зачем это? – спросил Николай.

– Так положено, ведь им же нужно зарабатывать деньги.

– По-твоему получается, что адвоката прислали только потому, что им или ему нужно зарабатывать деньги. Ну и причина! А кто платить будет, я?

– Да, но там немного.

– Ну уж нет, я платить не собираюсь, даже немного. Другое дело, если найдут деньги, я согласен заплатить тому, кто нашел, – следователю, то есть заплачу за выполненную работу.

– За нашу работу нам платит республика. У каждого своя работа и по-своему оплачивается, адвокат сделает свою – напишет вам заявление, и вы должны эту работу оплатить, – пытался вразумить следователь Николая.

– Хочет заработать, пускай идет мешки разгружать, а у меня он ничего не получит. Сами напишем заявление, мы тоже грамотные, на двоих аж два класса кончили, – пошутил Николай, даже и в этот невеселый момент не забыв о своем пристрастии к шутке, правда, это уж больше для себя, следователь, наверно, глубину шутки не сможет постичь. Но тот, просто механически, захотел уточнить:

– Как на двоих?

– А так: он один – где писать учат, а я другой – где думать. Так мы и напишем: я диктовать буду, а он писать.

Во время всего разговора следователь удивленно смотрел на Николая, это был человек уже достаточно поживший, из категории интеллигентов-начальства, впервые в его профессиональной деятельности встретился человек из простых людей, не согласившийся с когда-то установленными и без сбоев веками действовавшими инструкциями. Он подумал, что эти жизненные инструкции могут быть нелепыми или несправедливыми, но это он может так посчитать, ведь он человек образованный и, значит, думающий. «Да, странный случай, а он к тому же еще и шутник», – отметил он последние слова Николая.

Николай, увидев, что следователь замолчал и с интересом смотрит на него, спросил:

– Тебе вообще-то такое заявление нужно?

– Да, по инструкции в деле должно быть заявление.

– А в этой инструкции написано, что именно адвокат должен его написать?

– Нет, таких слов там нет.

– Будет тебе заявление, – сказал Николай и пошел в свою комнату.

Адвокат сидел за столом и, достав бумагу, уже дописывал «шапку» заявления. Ни слова не говоря, Николай вытащил листок у того из-под рук и начал комкать его. Тот, вылупив глаза, уставился на Николая и спросил:

– Что это значит?

Смяв листок окончательно, Николай выбросил его в приоткрытую дверь и ответил:

– Культурно выражаясь, мы в ваших услугах не нуждаемся и просим вас последовать за своим неоконченным «произведением».

У ошеломленного адвоката куда-то пропал голос, он с полминуты беззвучно шлепал губами и наконец сиплым дискантом возмущенно пропел:

– Ты что, свихнулся или с Луны свалился?

– Вы так считаете? Но, возможно, я прибыл с еще дальше расположенного объекта, но это не меняет дела – жуликам и тунеядцам стараются не подавать ни на Луне, ни где-то еще. А про Луну Николай подумал: «Во как, даже поговорки как у нас».

Короче, как ни возмущался адвокат и жаловался следователю, ему все же пришлось уйти.

Николай позаимствовал у следователя бумагу и ручку, усадил Антона за стол, и начали писать.

В силу того, что все больше выявлялась похожесть психологии между людьми на Земле и здесь, Николай, не мудрствуя лукаво, решил, что и большой разницы в форме заявления быть не должно, то есть от кого, куда и зачем. Только уточнили у следователя, куда писать. Оказалось, в четвертое отделение полиции города Центрального… ну и от перевозчиков деревни Большие Сосны… просим принять меры к разысканию… Показали следователю, он прочитал и принял заявление.

На футбол даже после такого несчастья все же решили сходить, и не столько из интереса к нему, а еще и просто рассказать и посоветоваться с новым знакомым Николая, он же из начальства, может, удастся перезанять денег, выплачивать-то им все-таки, наверное, придется. Еще Николай напомнил Антону о его знакомых: дяде учительницы Даши и футболисте, сыне Авдея, Нико, – может, у них попробовать перехватить денег. Но Антон сказал: «Не думаю, что они настолько богаты».

За этими разговорами улеглись спать. Николай, несмотря ни на что, быстро уснул. В восемь часов его разбудил Антон, так и не сомкнувший глаз. Они умылись, хозяйка уже хлопотала на кухне; чем-то вкусно пахло. Они позавтракали и направились на стадион.

9

Зрители уже стали собираться, на подходе к стадиону было много народу, кассы не работали, все билеты давно распродали, но с одного угла касс, над которым висела замеченная ими еще вчера реклама боя боксеров, толпился народ. Николай остановился, стараясь понять, что означало это небольшое столпотворение.

– Пойдем, пойдем, – начал подталкивать его Антон, – нам еще сектор наш надо найти.

– Куда ты спешишь, успеем, еще только начало десятого, – ответил Николай и спросил у него: – А что это за толпа собралась?

Антон с минуту смотрел на висевшее под рекламой объявление с какими-то цифрами, прислушался к тому, о чем говорят, подумал и стал объяснять:

– Здесь букмекерская контора, принимают ставки на результат футбольного матча и полуфинальных боев по боксу, ну и билеты на бокс продают.

– А где бокс-то будет?

– Да здесь же, на стадионе, и будет, сегодня в восемь часов вечера.

– Как, на таком огромном стадионе, зачем это, ведь зрителям плохо будет видно.

– А стадион, когда надо, уменьшается, я не знаю точно, как это делается, но одна трибуна боковая, которая за воротами, стоит не капитально и может передвигаться. А ты что на бокс собираешься?

– Нам с тобой сейчас не до бокса.

А о трибуне Николай подумал: «Надо же, до чего додумались, наверно, стоит на шарнирах». За полчаса до начала они уже сидели на трибуне. Стадион вмещал двадцать пять тысяч. Беговых дорожек, как в Лужниках и на Динамо, не было. Трибуны начинались сразу от поля и шли круто вверх. Над стадионом от дождя и яркого солнца была раздвижная крыша. Он был уже почти полностью заполнен. У них в гостевом секторе стояли отдельные удобные кресла. На остальных же трибунах были общие скамьи, как у нас в семидесятых.

Николай разглядывал публику. Никто не размахивал флагами, не было никаких баннеров, не выкрикивали речевки.

Вдруг Антон подтолкнул Николая локтем и кивком головы показал на моложавого мужчину, поднимавшегося снизу по проходу сектора. «Жан Ильич поднимается», – потихоньку, почти шепотом произнес он.

– А кто он?

– Это Дашин дядя.

Тот уже был почти рядом и высматривал себе место повыше. В гостевом секторе, в отличие от остального стадиона, было много свободных мест. Антон с Николаем сидели с краю, почти рядом с проходом. «Давай останавливай, смотри не пропусти», – тоже тихо вполголоса сказал Николай Антону. Поднялся Антон в момент, когда до него оставалось уже два ряда. Тот, увидев Антона, сразу узнал его, с приветливой улыбкой остановился и протянул руку: «Антон, вот так встреча, на футбол решил сходить? Ты наверно в командировке? Ну как жизнь?».

– Плохо, очень плохо! – неожиданно без всякой дипломатии взял «быка за рога» Антон. – Вчера вечером зарплату колхозную у нас украли, и теперь не знаем, что и делать.

– Как же это случилось?.. ну-ка расскажи… давай-ка присядем, – потянул он Антона на трибуну (они стояли в проходе и все держались за руки). – А это кто с тобой? – усаживаясь, спросил он.

– Это Николай, мой напарник, наш новый перевозчик, он недавно перешел к нам жить от староверов.

– Будем знакомы, – пожал тот руку Николаю и представился: – Жан Ильич.

Жан Ильич владел двумя магазинами: продовольственным и спортивного инвентаря. Сам бывший боксер, он любил спорт и на свои средства содержал боксерский клуб для детей, одна группа была и для взрослых, помещение, для которого (небольшой зальчик) арендовал под трибунами на этом же стадионе. Он был небогат, и почти все доходы от торговли, кстати не очень большие, уходили на аренду и на зарплату трем тренерам. Дела у него шли все хуже и хуже, поэтому помочь им с деньгами он не имел возможности.

Рассказывая все это, Жан Ильич, который сидел между ними, обращался к ним обоим, но чаще оборачивался к Николаю, заметив, что он с интересом слушает, тогда как Антон, скучая о своем, только иногда с кислым видом, равнодушно кивал головой.

Николай действительно с живым интересом, наконец-то получив возможность пообщаться на этой планете подольше с человеком из категории начальства, вслушивался, чтобы детальней и обстоятельней разобраться и вникнуть в их психологию. До сих пор он подозревал, что весь негатив, все странности планеты зависели от их недоброй воли, нежелания что-то поменять в лучшую сторону. Но оказывалось, что не все так однозначно, не все они одинаковы, некоторых волнует не только свое благополучие, но и проблемы простого народа. А между тем Жан Ильич продолжал:

– Была надежда поправить дела: завоевать первое место на главном ежегодном турнире с призом в тысячу рублей, и боец в этом году подготовлен у нас как никогда сильный. С ним мы бы точно взяли первое место, а тысяча рублей решила бы все наши проблемы, но неожиданно на турнир приехал из шестой республики Бешеный бык – непобедимый боец, последние десять лет он бьет всех.

– Это чернокожий, который запечатлен на всех рекламах? – уточнил Николай.

– Да, именно он, его еще называют Прыгающим тигром, Наковальней. В общем, плакал теперь наш приз, жалко, но придется закрывать школу, и семьдесят ребятишек опять поглотит улица. Вот сегодня вечером полуфиналы, хорошо еще, что по жребию в соперники нам достался не сам Бык, а другой боец, которого можно победить. За второе и третье места выплачивают тоже по сто рублей, а это хоть месяца на три, но задержит наш конец.

Началась игра, и одновременно пошел дождь. Быстро, буквально в пять минут, над стадионом образовалась крыша. На первых же минутах наши пропустили гол, но через десять минут после красивой комбинации отыгрались. Стадион в радостном порыве взревел.

По местным правилам игра делилась на три тайма по тридцать пять минут, причем третий тайм должен был проходить без офсайдов. Интересно было увидеть, как в третьем тайме изменится тактика. Постоянно держать одного нападающего перед воротами противника? Так к нему обязательно приставят «сторожа». Или просто одного скоростного игрока держать наготове, сделать рывок, этого приема тоже будут остерегаться. Кто победит: у кого выше скорость или кто техничней?

Николай, как профессионал, еще вчера с интересом собирался посетить этот матч. Сейчас же он никак не мог сосредоточиться на игре, он смотрел на поле, но невольно мысленно возвращался к неприятности с похищением денег. Как быть и где взять деньги? Теперь он специально отвлек себя от футбола и задумался, он чувствовал, что в нем зреет какая-то мысль. Почему-то у него все цеплялось за предстоящий боксерский поединок, чувствовалось, что в этом что-то есть. Но что? Он говорил себе: «Ну, уговорю я Жана Ильича заменить его боксера на себя, конечно, сто процентов, что я выиграю, а что это даст? Засветиться и привлекать внимание к своей персоне из-за одной тысячи рублей – стоит ли огород городить, и потом, еще неизвестно, имеет ли тот право поменять бойца?

Но внезапно его осенило: «Тотализатор!» – вот выход, на неизвестного боксера никто не будет ставить. Наверняка на победу этого Быка будут ставки десять к одному, а то и больше. Сорвем куш – хватит и нам с Антоном и Жану Ильичу.

Николай посмотрел на него, тот полностью отдался просмотру футбола. Николай подумал, что надо обмозговать, как бы его уговорить на такую авантюру.

Подходил к концу первый тайм, близился перерыв, и Николай приступил:

– Жан Ильич, а вы можете своего участника боя заменить на другого? – спросил он.

В это время у наших ворот получился опасный момент, и Жан Ильич, не поняв до конца Николая, напряженно махнул на него рукой, а когда опасность у ворот удачно ликвидировал вратарь, с облегчением глянув на Николая, спросил:

– А зачем? Он у меня самый сильный.

– Меня интересует в принципе, возможна такая замена, например, если он заболеет.

– Как заболеет, никто не болеет, а он вдруг заболеет.

Николай вспомнил, что он на планете, где нет болезней, продолжал допытываться:

– Ну если вдруг с ним что-нибудь случится, например, ногу сломает или руку.

– В таком случае я имею право выставить от клуба замену.

В это время раздался свисток об окончании первого тайма, и Жан Ильич, уже внимательней посмотрев на Николая, спросил:

– А зачем ты обо всем этом спрашиваешь?

– Вам нужна тысяча рублей и нам с Антоном пятнадцать, и вот дело в том, что я придумал, как нам достать эти шестнадцать тысяч, а может и больше. Если получится больше, то остальные все ваши, и на них вы поправите все ваши дела.

Жан Ильич недоверчиво посмотрел на Николая и с улыбкой сказал:

– Выглядит заманчиво, но каким же образом это сделать?

– Сделать это легко, – сказал Николай, – вам нужно только сегодня вместо своего полуфиналиста выставить на бой меня.

Жан Ильич еще больше заулыбался и довольно скептически оглядел не слишком внушительную комплекцию Николая. А тот, правильно оценив его взгляд, продолжил:

– Я вас отлично понимаю, – сказал он, – никто в этом случае не поверил бы голым словам, но я готов доказать на деле, нужно как-то испытать меня, если бы была возможность где-нибудь провести легкий спарринг, можно было бы убедиться в моих возможностях. Вы не смотрите, что по моему виду никак не скажешь, что я смогу победить этого Быка.

Здесь Николай ненадолго смолк, стараясь придумать, как бы поскладнее сфантазировать ему про свою силу. Возникшую паузу в их разговоре тут же заполнил Антон.

– Да, да, Ильич, он очень сильный.

– Антон говорил вам, – продолжил Николай, – что я сам из староверов, а у нас тоже есть школа кулачного боя, где издавна разработан способ тренировки резкости, скорости и увеличения силы без наращивания мышечной массы. Все это держится в строжайшем секрете, и даже из староверов мало кто допущен к этой тайне, но мне повезло, я с детства занимаюсь в этой школе и достиг очень больших успехов.

Жан Ильич уже без скептической улыбки выслушивал Николая, но все же потом с сомнением сказал:

– Я могу поверить, что у вас существует какая-то древняя, особая система тренировки бойцов, но как-то не верится, что можно одолеть Бешеного, ты бы видел его кулаки, не зря одно из прозвищ у него Наковальня.

– Не мне вас учить, – стараясь не обидеть, снова заговорил Николай, – вы сам бывший боксер, что в боксе величина кулаков не главное, а есть много других качеств, влияющих на конечный результат. Короче, только спарринг окончательно убедил бы вас, а это, наверно, невозможно из-за отсутствия времени, ведь полуфинал уже сегодня в восемь, так что вам придется решиться, если хотите выиграть приз.

– Ну как раз спарринг можно успеть провести, зал сейчас пустой, ключи у меня, Даг – это мой боец, находится здесь на трибуне, но для вас я не вижу смысла, ведь приз всего тысячу рублей, а где взять остальные пятнадцать.

– Тотализатор, Жан Ильич, тотализатор, все будут уверены в победе Быка и будут ставить на него, ставки будут… вы представляете, какие будут ставки… с одной стороны Бешеный бык, а с другой – неизвестный и совсем невнушительный я. Для контраста можно даже придумать мне кличку, например Скромная овечка… или Серая… – Николай подумал и поправил кличку. – Нет, для боксера это слишком, пусть будет Маленький буйволенок или уж если он Наковальня, то я буду Молот или хотя бы Молоток. Нам нужно только тысячи полторы рублей, так сказать, для начального капитала, у нас с Антоном, конечно, нет таких денег, у вас возможностей побольше, вы не могли бы где-нибудь перезанять на короткий срок.

Загоревшийся идеей, Жан Ильич некоторое время соображал, а потом сказал:

– В кассе клуба последние 30 рублей, да и особых богачей у меня среди знакомых нет, а вот кредит в банке, думаю, смог бы взять, есть знакомый банкир, но жаден до невозможности. Думаю, смогу его уговорить под проценты, в крайнем случае, под залог моих двух магазинов, на это он пойдет с удовольствием, он давно на них зарится. Спускайтесь вниз, там вход под трибуны, и ждите там, я вас догоню, мы все-таки для моей уверенности проведем спарринг, но мне нужно найти Дага, он, наверное, сидит выше, мы всегда садимся на верхних рядах, я туда не дошел, увидев вас.

– Жан Ильич, надеюсь, вы понимаете, что об этом больше никто не должен знать, – решил предупредить его Николай, – вы просто отзовите его, а уже на месте все объясним.

В зале действительно никого не было, они заперли дверь на ключ, и можно было начинать.

По дороге Жан Ильич, не посвящая полностью Дага в задуманный план, объяснил, что сейчас ему предстоит провести небольшой тренировочный спарринг. Даг, невозмутимо пожав плечами, кивнул, как бы говоря: «Ну что ж, надо так надо». Он был угрюмым двадцатипятилетним черноволосым парнем с перебитым носом, в меру накаченным, ростом слегка за метр восемьдесят.

Ринг был примерно на метр с каждой стороны побольше нашего и устлан одним сплошным толстым, но жестким матом.

Бои здесь проходили без всяких правил, бей чем угодно, хоть рукой, хоть ногой, хоть головой, можно было и душить, и проводить броски с захватом ноги или руки на перелом – как у нас в самбо, можно было делать все, не запрещалось даже кусаться.

Не было и весовых категорий, все-таки эксперимент на селе с улучшением антропологических данных человека, то есть попытка искусственной эволюции его, проводимый когда-то правителями, дал некоторый результат и в городе. Поэтому в городе тоже рост метр девяносто – это была очень большая редкость, не встречалось и людей ниже Николая, если только чуть-чуть.

Дрались босиком, настоящих боксерских перчаток не было, на руки надевались легкие перчатки, как наши тренировочные «блинчики», еще более легкие, чтобы освободить пальцы для захватов. Николай разделся до трусов и надел перчатки. Они уже стояли в ринге. Даг тоже был готов и уже заложил себе капу. Жан Ильич предложил Николаю набор кап, чтобы тот подобрал себе по размеру, но он отказался, похвалившись, что это ни к чему, меня невозможно достать.

Жан Ильич усмехнулся и сказал: «Любопытно, сейчас посмотрим, – ударил в гонг и добавил: – Даг, отлупи-ка как следует этого задаваку».

Николай не хотел быстро заканчивать бой, хотя и мог, ему самому больше всех присутствовавших нужен был этот небольшой тренировочный спарринг, для того чтобы понять доскональнее этот вид спорта, чтобы потом правдоподобней выглядели его две победы, в которых он не сомневался, особенно первая – сегодняшний полуфинал. Она должна была выглядеть очень трудной, как бы еле выигранной, может быть, даже случайной, чтобы не поднять свои ставки, а то, не дай бог, заподозрят, что он феномен, и потому продлить бой он собирался подольше. В общем, чтобы все увидели, что Быка-то он одолеть не сможет.

В его безупречной технике Жан Ильич убедился уже в первом раунде, он, как и у нас, длился три минуты. Николай специально открывался, подставляясь под удары, но уже в момент нанесения их, мгновенным движением корпуса, уклонялся или делал небольшой шажок назад, не отпрыгивал, как делают некоторые боксеры, а отступал так расчетливо, что кулак Дага всего сантиметр-два не доходил до цели. При этом сам Николай, непрерывно, но совсем не сильно нахлестывал того по обеим скулам и по корпусу.

В перерыве Жан Ильич подошел к углу Николая, как секундант наклонился и сказал потихоньку:

– С техникой у тебя все в порядке, будешь выступать, но как сила удара? Ведь чтобы свалить Быка, нужно о-го-го… сможешь ли?

Николай так же тихо ответил:

– С этим придется поверить на слово, не буду же я вашего боксера нокаутировать… хотя сейчас попробую показать и свою силу, только почему-то он совсем почти не атакует ногами.

– Это мы сейчас исправим, – тихо сказал «секундант», отошел и дал гонг, а Дагу громко посоветовал: «Даг, почаще работай ногами».

Еще в первом раунде Николаю пришло в голову попробовать провести оригинальный прием: во время атаки соперника ногой поймать его за эту ногу и что-нибудь изобразить, используя свою силу, но Даг почему-то мало работал ногами.

Но теперь, во втором раунде, Даг, по рекомендации своего наставника, начал атаковать ногами. Сначала пару раз Николай уклонился, примериваясь, и понял, что у него вполне хватит реакции успеть перехватить ногу, ну а дальше… как-нибудь продемонстрировать свою силу. Так он и сделал, когда в очередной раз Даг попытался ударить ногой, Николай, отступив на шаг, одновременно схватил того правой рукой за ногу повыше пятки, развернулся и быстро дернул по ходу удара, инерция ли помогла или сила Николая, но Даг оказался поднят на воздух, а Николай, переступая ногами, начал раскручивать его вокруг себя. Прокрутив так несколько раз, он мог забросить его за канаты, но передумал и просто поставил на пол, подстраховав за плечо левой рукой.

Во втором раунде не закончилась еще и первая минута, но Жан Ильич остановил бой. «Все, достаточно, закончили», – объявил он, хлопнув в ладоши. Николай понял, что тот окончательно решился.

Жан Ильич оказался очень деятельным человеком и теперь взял на себя все руководство, так сказать, операцией. Сначала объяснил Дагу, что сегодня на ринг вместо него выйдет Николай, потому что тот сильней и сможет потом победить Быка, а клубу очень нужна призовая тысяча рублей, иначе придется закрывать его.

Даг сам уже начинал подрабатывать у Жана Ильича, тренируя детей, и совсем не хотел закрытия клуба, поэтому согласно покивал головой. А чтобы поменять Дага на Николая, ему, Дагу, придется немного поактерствовать и сыграть роль человека со сломанной рукой.

– Сейчас мы перебинтуем тебе руку, поносишь ее недельку на перевязи, – сказал ему Жан Ильич.

В зале, рядом с раздевалкой, был небольшой медпункт, где они и произвели эту манипуляцию и посоветовали пока не появляться в гостевом секторе, где много своих, а выйти по подтрибунному коридору в другой сектор, подальше.

– Только когда закончится футбол, найдешь меня или покажешься в организационном комитете на втором этаже, после игры там будут все, я тоже туда зайду, – подвел итог Жан Ильич.

Они выпроводили Дага, а сами решили на некоторое время задержаться, чтобы не идти вместе с ним. Эта задержка была на руку Николаю, ему надо было уточнить один вопрос с Жаном Ильичом.

Николаю пришлось оказаться здесь, но он чувствовал себя просто как бы наблюдателем и еще не вжился в их мир, не был настоящим его членом, да вроде и не собирался этого делать, к тому же было неизвестно, сколько продлится эта его «командировка».

Ему совсем не нужна была здесь слава и карьера известного боксера, но риск получить известность был очень большой, как же – победил самого Бешеного быка. Если бы не необходимость вернуть украденные деньги, он ни за что не пошел бы на это. Удастся ли ему после этой победы остаться незамеченным? Очень уж мало здесь население, чтобы суметь потом незаметно раствориться. Это его беспокоило, у него было ощущение, как будто это чувство осторожности тоже привнесено в него свыше и понималось им так, что известность может помешать задаче, которую ему предстоит здесь выполнить.

Когда ушел Даг, Николай спросил у Жана Ильича, можно ли сделать так, чтобы выйти на бой не под своим именем, потому что он не собирается в дальнейшем связывать свою жизнь со спортом, и тогда о нем постепенно забудут.

– Это можно, имен многих боксеров никто и не знает, они выступают под своими прозвищами, но человека, победившего Быка, не забудут под любым именем и будут узнавать, так что скрыться или исчезнуть тебе все равно не удастся. В твоем случае есть один вариант, чтобы как-то потом потеряться, но так ли это тебе необходимо и согласишься ли ты.

– Необходимо, Жан Ильич, очень необходимо, не люблю я этой суеты, начнется мое возвеличивание, расспросы, всякие интервью, а я человек тихий и хочу жить без всего этого; скорее говорите свой вариант, я заранее согласен.

– Ну тогда так: перед боем тебе придется слегка изменить внешность, например, перекрасить волосы в какой-нибудь яркий цвет, лучше в рыжий, заодно и кличку тебе подправим, будешь Рыжий буйволенок, еще хорошо бы усы приклеить. Помочь в этом попросим мою племянницу Дашку, она будущий химик и теперь как раз живет у меня, сейчас я ей позвоню, лишь бы она была дома. А вы к ней подъедете, Антон, еще помнишь, где я живу? – спросил он.

– Конечно, помню, – ответил тот.

Жан Ильич позвонил домой, трубку взяла жена и сказала, что Даша дома, к ней пришла однокурсница и они у себя ставят какие-то опыты. Потом жена позвала к телефону Дашу, он объяснил ей, в чем дело, и она сказала, что перекрасить волосы это не проблема, а вот с усами посложнее, но попробуем, пусть приезжает.

Окончив разговор, он сказал:

– Поезжайте, сейчас вы здесь мне не нужны, наоборот, только мешать будете. Николаю нужно быть здесь к шести часам, перед боем, как всегда, будет небольшая пресс-конференция. А мне, как только объявится Даг, надо будет заняться перезаявкой и, возможно, при всех придется, якобы разыскивая «Рыжего буйволенка», позвонить вам, а вы как приедете, не забудьте предупредить жену, чтобы она не удивлялась и позвала к телефону тебя, Николай. Просить подозвать к телефону придется не Николая, а я назову какое-нибудь другое имя, ну, например, Антона или Марка, в общем, ничему не удивляйтесь.

Пробираясь к выходу, они посмотрели на табло, начался уже третий тайм, наши проигрывали, счет был уже 1:4, но теперь им было уже не до футбола, появился другой интерес.

Приехав на место, они позвонили в квартиру, им отрыла супруга Жана Ильича и пригласила пройти в комнату Даши. Это была стройная девушка с густыми каштановыми волосами, заплетенными в две толстые косы, опускавшиеся ниже пояса. Она была не классической красавицей: слегка вздернутый носик, довольно обычные пухлые губы, приятный матовый цвет лица, украшали ее большие серые глаза, светившиеся теплотой и искренностью, в таких глазах не мелькнет и тени кокетства; из таких женщин обычно получаются верные жены и хорошие матери.

Все поздоровались, и Николай заметил, как Антон с Дашей одновременно смешались, взволнованные встречей. Чувствовалось, что хотя между ними, конечно, пока ничего серьезного не было, но смутились они просто оттого, что часто думали друг о друге и боялись, что об этом догадаются, а это только увеличивало их смущение.

Антон, желая как-то замять эту неловкость, тут же начал представлять ей Николая, объяснять, кто он, и перешел к цели их приезда.

Эту показную деловитость сразу же поддержала и Даша, она сказала, что дядя Жан ей уже все объяснил по телефону и сейчас придет ее подруга, которая отправилась домой (она жила в соседнем доме), у них есть домашний театр, я тоже иногда участвовала в любительских спектаклях, и вот там есть некоторые необходимые Николаю атрибуты: бороды, усы, бакенбарды.

– Эти театральные штуки будут плохо держаться и могут соскочить, мне же не на сцену в них выходить, – с сомнением предположил Николай.

Но Даша заверила его в обратном:

– Пусть вас это не волнует, все будет прочнее настоящего: во-первых, сделаны они из тонкой и прочнейшей искусственной кожи, также у нас есть такой клей, что и нарочно захочешь, не оторвешь. Но мы дадим вам пузырек раствора и, когда у вас все закончится, смочите им обильней ватку, можно и ладошку, и увлажните приклеенные предметы, после этого они отойдут при совсем небольшом усилии.

Действительно, вскоре пришла Дашина подруга, она вытащила из сумочки несколько предметов и выложила их на столик, там были две бороды, трое усов и несколько разных бакенбард.

Все четверо уселись вокруг столика, поставили перед Николаем зеркало и стали на нем все примерять.

Усы были трех видов: тоненькие, щегольские, полосочкой, потом пушистые, прямо буденновские и среднего размера, очень солидные, как у Сталина. Николаю приглянулись сталинские, он приложил их, все посмотрели и одобрили, сначала решили на этом и остановиться, но Даша посоветовала еще и бакенбарды, к нему приставили и их, густые, доходившие до подбородка. Они как раз оказались ему к лицу, он посмотрел в зеркало и тоже одобрил. С приложенными усами и бакенбардами он становился совсем не узнаваем.

В это время супруга Жана Ильича позвала Николая к телефону.

Жан Ильич, по-видимому, когда позвонил, был не один, поэтому и разыграл для присутствующих небольшой спектакль. Николай это понял и в паузах, которые тот делал, якобы выслушивая ответы, сообщил, что все отлично, дело идет как задумали, вы меня и не узнаете, в общем, Рыжий буйволенок к шести часам будет готов.

А вот телефонный разговор хитрюги Жана Ильича:

– Здравствуй, Марк, здравствуй, дорогой, как дела, как поживаешь, это Жан Ильич, узнал меня?

Пауза.

– Ну и у меня почти все хорошо, только произошло непредвиденное, поэтому я тебе и звоню, что-то тебя вторую неделю уже не видно, ты как сейчас, форму не потерял?

Пауза.

– Это хорошо. Дело в том, что Даг упал где-то с лестницы и сильно повредил запястье и не может сегодня драться. Я хочу тебе предложить его заменить.

Пауза.

– Ладно уж, не обижайся, извини, что сразу тебя не заявил, но согласись, Даг все же посильней тебя будет.

Опять пауза.

– Да, уже полуфинал, давай соглашайся, а то все срывается, и билеты уже проданы, да и букмекеры претензии предъявят, в общем, выручай, Марк.

Еще пауза.

– Ну все, спасибо, Марк, тебе это зачтется, как тебя заявлять-то, под именем или под прозвищем?

Последняя пауза.

– Ну все, пока, Рыжий, жду к шести часам.

Пока Николай говорил по телефону, девочки уже приготовили в тазике краситель, усы тоже пришлось покрасить, они были черными, а вот бакенбарды даже не пришлось окрашивать, они уже были нужного цвета.

Всего через полчаса Рыжий буйволенок уже с высушенными волосами и намертво приклеенными усами и бакенбардами был полностью готов. Он сидел перед зеркалом и расчесывал свои длинные рыжие волосы, у девчонок нашлась сеточка на резинке, под которую он решил потом убрать волосы, чтобы во время боя они не лезли ему в глаза.

Николай был очень доволен, уже можно было уезжать, он сердечно поблагодарил девочек, и они стали собираться, в это время в комнату вошла Жанна Катина (так звали супругу Жана Ильича) и пригласила всех в столовую отобедать.

Кстати, автор не успел объяснить про имена женщин интеллигенции, а также правительниц на этой планете. Если у простых людей были только простые имена, например, Люба, Катя, то у женщин с более высоким статусом имена образовывались двойным словосочетанием, но не по отцу, а по матери. Очевидно, это был результат эмансипации, результат борьбы женщин за свои права.

Борьба, в свое время это слово и действие было поставлено во главу угла всей жизни планеты. Это началось давно, еще до всемирной катастрофы, когда еще планета была густо заселена и было много разных стран.

Борьба, за что-нибудь боролись все: женщины за равноправие, национальные меньшинства с национализмом, секс-меньшинства за возможность открыто любить. Очень сильно боролись с экстремизмом, за демократию боролись и выдумывали другие всякие причины – лишь бы бороться. В конце концов, стали бороться с неправильными странами – специально ввели такой термин.

Все эти разнообразные виды борьбы искусно направлялись и контролировались будущими правителями. Она, эта борьба, выбрана была ими как действенное орудие, как эффективное средство для своей глобальной цели – покорение мира.

Но об этом подробнее будет идти речь позже.

Николай с Антоном не стали отказываться от обеда, он оказывался кстати: на стадион им было рановато, шел только пятый час.

Жанна Катина к обеду позвала их девятилетнюю дочь, она играла с подружками во дворе. У них был еще и тридцатилетний сын, который пока не был женат, он работал инженером на небольшом заводике по производству пива, соков и других напитков. Он тоже часто приходил к обеду, но сегодня был занят, о чем предупредил мать по телефону.

Николаю, несмотря на свою неожиданно возникшую проблему с добычей денег, интересно было знакомиться с укладом жизни первой семьи интеллигентов, с которой пришлось здесь общаться. Впечатление было очень положительное, их с Антоном, простых людей, приняли как равных, не задавая лишних вопросов, постарались помочь, пригласили к столу. А почему же все-таки так странно устроена здесь жизнь, почему такое неравенство между людьми, почему, например, Антон не смеет и мечтать о женитьбе на Даше. Конечно, Николай понимал, что общение всего с одной семьей интеллигентов не даст полной картины, ведь семей много и они могут быть совсем другими. Пока от пребывания в городе загадок для Николая не становилось меньше.

Пообедав, они тепло распрощались, еще раз поблагодарили и неспешно, пешком направились не стадион, до него было четыре небольших автобусных остановки. Футбол закончился, болельщики уже расходились, наши проиграли: окончательный счет 2:4.

Около шести часов подошли к стадиону, но не так-то легко оказалось попасть туда. Его закончили переоборудовать во дворец спорта, при входе стояли контролеры и, проверяя билеты, уже начинали запускать некоторых нетерпеливых зрителей. Конечно, без билетов их завернули.

Они потеряли время, пытаясь проникнуть на стадион с другой стороны, обошли его, но и там все было перекрыто, оказалось, что теперь дворец спорта полностью отделили от остального стадиона. Пока суетились вокруг стадиона, пошел седьмой час, и пресс-конференция началась.

Она проходила в маленьком зале, где на небольшом возвышении за столом сидели ведущий и трое полуфиналистов: Бешеный бык, его противник и противник Николая.

Первый вопрос был: «Где же четвертый полуфиналист?». Сидевшие в первом ряду журналистов наши заговорщики встали (Даг был с подвешенной и перебинтованной рукой) и Жан Ильич объяснил, что тот внезапно получил травму, но бой не отменяется и уже вызвана замена – Рыжий буйволенок, он вот-вот должен подъехать.

Опоздание на пресс-конференцию оказалось на руку Николаю, ему же не хотелось засвечиваться. Но появиться все же было необходимо, и по местному телефону (он стоял при входе), узнав у контролеров номер телефона помещения, где проходила пресс-конференция, Николай сообщил о себе.

За ними спустился Жан Ильич, он осмотрел обновленный внешний вид Николая и остался доволен. Уже поднимаясь по лестнице, сообщил, что все в порядке: Николай официально утвержден на бой и заявлен как Рыжий буйволенок.

Пресс-конференцию уже собирались заканчивать, когда они вошли в зал. Жан Ильич, пройдя с Николаем к столу, представил его журналистам, ведущему и бойцам, сидящим за столом, как Рыжего буйволенка, и ведущий вручил ему карточку участника. Николай и его сегодняшний противник обменялись рукопожатием и сели рядом.

Поднялся ведущий и сказал:

– Заканчиваем, господа, боксерам нужно отдохнуть и уже пора готовиться, но в связи с только что прибывшим бойцом последний вопрос к нему, и на этом закончим. Итак, последний вопрос к Рыжему буйволенку, кто желает, господа?

Встал один журналист и с подковыркой обратился к Николаю:

– Что ты рыжий, мы видим, но вот буйвол ли ты, скоро узнаем. Тебя выставили не сразу, а только на замену, значит ты слабее Дага, да и хилый ты какой-то, будет ли бой интересен зрителям, у меня к тебе такой вопрос: сколько раундов ты рассчитываешь продержаться?

При других обстоятельствах Николай, конечно, смог бы достойно ответить на этот дерзкий выпад. Но сейчас такой вопрос оказался кстати, журналист невольно сыграл на его стороне, и он, спокойно проглотив этот укол, вполне безобидно ответил:

– Точно не могу сказать, но буду стараться, думаю, раундов восемь-десять продержусь. Как вы считаете, этого достаточно?

Такой невинный, а скорее наивный ответ вызвал улыбку у всех присутствующих, они смотрели на сидевших за столом полуфиналистов и невольно мысленно сравнивали их. Николай должен драться во втором полуфинале, первыми были Бешеный бык и Белый носорог. Оба ростом по метр восемьдесят пять, одинаково мощные, здорово накаченные. Почти так же внушительно выглядел и противник Николая, ростом он даже превосходил их, но был поуже в плечах и постройнее. На этом фоне имевший всего метр семьдесят шесть росту и совсем не выделявшийся рельефом мышц Николай (они все четверо были в футболках с коротким рукавом) выглядел очень миниатюрно.

Пресс-конференция закончилась, и все спустились на первый этаж: журналисты в зал, а бойцы в свои раздевалки. Николай с интересом заглянул в зал, это был настоящий дворец спорта, вмещал он двенадцать тысяч зрителей.

У Жана Ильича в связи с неожиданно возникшей возможностью спасти свой клуб, внезапно открылись качества азартного игрока, и он с увлечением поведал Николаю с Антоном:

– Пресс-конференцию показывали в прямом эфире по городскому каналу, пойду сбегаю к букмекерам, узнаю, какие теперь ставки на тебя, до передачи, когда тебя еще не видели, принимали один к трем, а сейчас, после твоего явления и замечательного ответа на вопрос корреспондента, наверно, еще больше понизились. Я уже взял из кассы деньги и, если еще принимают ставки, поставлю на тебя.

Он уже и не сомневался в победе Николая, точнее сказать, даже не хотел сомневаться. Уходя, сообщил еще, что сегодня по телефону уже договорился о кредите в две тысячи рублей, завтра к десяти часам пойдет в банк, оформит бумаги и получит деньги.

Он ушел, и они остались в раздевалке одни. Антон уселся на скамью и молчал. Николай походил по помещению, получше осмотрел раздевалку, еще раз заглянул в зал, он был уже полон. Антон, все молча, задумавшись, сидел. Николай посмотрел на его сосредоточенный вид и подумал: «О чем он сейчас думает… да, наверно, просто, как всякий нормальный человек, понимает, что от него теперь ничего не зависит и ему ничего не остается, как только ждать, чем все закончится». Он подошел к нему и, желая его подбодрить, спросил в шутливой форме:

– О чем молчим-то?

Антон невесело посмотрел и с натянутой улыбкой со вздохом ответил:

– А о чем еще молчать-то? О деньгах, конечно.

– Не переживай, завтра будет все в порядке, – похлопав по плечу, успокоил его Николай.

Вскоре пришел Жан Ильич и сказал, что на первый бой за полчаса до начала ставки прекратили принимать, а на Николая, действительно, ставки еще уменьшились, теперь они один к пяти, он поставил на его победу последние тридцать рублей.

– Интересно, а какой же был расклад у Быка с Носорогом? – поинтересовался Николай.

– На победу Быка принимали тоже пять к одному. Пойдем посмотрим, тебе это будет интересно, слышишь, уже объявляют.

В это время в зале диктор уже перечислил все титулы и заслуги первого боксера. Они вышли в зал и сели в первом ряду, специально освобожденном от зрителей. Представление Носорога закончилось – он был уже в ринге.

Они уселись, когда, закончив с титулами второго участника, диктор с паузами, растягивая слова, поочередно перечисляя его прозвища, представил: «Прыгающий ти-г-р!.. На-ко-валь-ня!.. Бешеный бык!». После каждого прозвища зал аплодировал, а после последнего взорвался криками, свистом, топаньем ног и аплодисментами и долго не мог успокоиться.

Бык вышел на середину ринга, четырежды раскланялся и отошел в свой угол.

Бой начался, и Бык сразу, без разведки пошел вперед; но сначала Носорог показал себя достойным соперником, пропустив вроде бы сильный прямой удар, на самом деле смягчив его небольшим движением головы и корпуса назад, одновременно в прыжке, развернувшись в воздухе, нанес сильнейший удар ногой в подбородок Быку и сбил его с ног. Но это был единственный успех Носорога, когда он готовился с разбегу, уже замахнувшись ногой, добивать лежавшего соперника, тот, только встряхнув головой, мгновенно вскочил и снова, как ни в чем не бывало, полез вперед.

Иногда сама природа наделяет ребенка качествами драчуна, такой ребенок всегда берет верх, в часто возникающих среди предоставленных самим себе детей простых людей ссорах и драках он побеждает сверстников, а позже и детей постарше. В таком ребенке одновременно сочетаются несколько качеств: сила, злость и упорство. Таким ребенком, очевидно, и рос Бык да плюс потом, наверно, попал к хорошему тренеру.

И сейчас это была настоящая боксерская машина: совсем не обращая внимания на довольно сильные удары Носорога, иногда достигавшие цели, он непрерывно атаковал. Удары наносились с молниеносной скоростью. Носорог еще не успевал прочувствовать одни удар, как в него летел, даже не летел, а уже попадал следующий. Он еле стоял на ногах, спасался только в клинче, постоянно повисая на Быке. Наконец, в самом конце раунда, Бык оттолкнул его от себя и тут же правым крюком в подбородок уложил на пол. Судья открыл счет, но раздался гонг. Носорог все-таки встал сам и, пошатываясь, направился в свой угол.

После тяжелого нокдауна здесь обычно к минутному перерыву добавлялась еще одна, чтобы боец получше оклемался и бой был интересней.

– Ты видишь, что делается, – в перерыве сказал Жан Ильич, – и это при том, что Носорог всегда славился тем, что отлично держал удары.

– Это я вижу, еще я вижу, что у Быка неважно с защитой, он все-таки часто пропускает удары.

– А ему и не надо защищаться, лучшая его защита – это нападение.

– Ну что же, завтра будем посмотреть, – улыбнувшись, сказал Николай.

– Тебе еще сегодня надо победить, в каком раунде собираешься закончить?

– Да подольше нужно протянуть. Жан Ильич, а сколько раундов вообще-то бой может длиться?

– Что ты меня все Жан Ильич, да Жан Ильич, зови проще Жан или Ильич, для своих близких это допускается, вон Даг так зовет и даже Антон. А количество раундов никак не ограничено – сколько бойцы выдержат, но больше двадцати их, как правило, не бывает.

– Ну тогда раундов пятнадцать нужно протянуть, не меньше, а то зрителям и вправду станет неинтересно, ведь Бык, похоже, скоро закончит, а я постараюсь подольше повозиться, может, даже пару раз упаду, нокдаун сымитирую.

Во втором раунде Бык сразу продолжил беспорядочный напор, на первой же минуте удачно попал, Носорог заметно поплыл и был окончательно добит. Не очень довольные такой скорой развязкой, зрители лениво зааплодировали.

Николай провел свой бой в точности, как и планировал. Он затеял с противником настоящую игру. У зрителей относительно Николая должно было создаваться впечатление неполной ясности. И бьет чаще, и ловко уходит от ударов… и не редко пропускает, все-таки в его действиях явно чувствовалась какая-то незаконченность, неуверенность и неспособность поставить окончательную точку, что и нужно было ему. Такая манера ведения боя не составляла для него большого труда. Многие специально пропущенные удары он смягчал едва заметными резкими отклонениями головы и корпуса. Потом, как и положено менее рослому, старался войти в ближний бой, а от этого часто получалось клинчевание, он повисал на противнике, чем сильно утомлял и изматывал его. У самого-то у него с дыхалкой, как мы знаем, затруднений никаких не было, ему даже в перерывах между раундами, специально притворяясь, приходилось тяжело дышать.

Правда, досаждали Николаю удары противника своими длинными ногами, он хорошо владел ими и бил неожиданно и довольно сильно. С этим действием Николай был не знаком, так как кикбоксинг во времена его еще мало был известен. Но примерно к пятому раунду он решил и эту проблему. Не стал, как в случае с Дагом, поднимать его в воздух и раскручивать, так как это могло обнаружить его большую силу, а просто несколько раз подряд перехватив ногу, сильно дергал его и отпускал, и тот по инерции, потеряв равновесие, летел и, плашмя ударяясь о канаты, отскакивал от них и падал. Это совсем не понравилось ему, и он почти перестал атаковать ногами.

В общем, этот бой оказывался для зрителей намного интересней. Довольные, они часто аплодировали, поддерживая и поощряя удачные действия обоих бойцов.

В десятом раунде Николай за несколько секунд до гонга специально упал, судья открыл счет, но раздался гонг, а Николай продолжал лежать. Ильич, исполнявший роль секунданта, выскочил в ринг, помог ему подняться и отвел в угол. По местным правилам сам судья не мог остановить бой, поэтому можно было не опасаться досрочного прекращения боя. Раз боец желает продолжения, пожалуйста, даже после нескольких нокдаунов подряд. Ильич понял Николая и, поддерживая его игру, попросил дополнительную минуту отдыха.

В одиннадцатом раунде Николай тоже решил послать противника в нокдаун, проблема была в том, что нужно точно рассчитать силу удара, чтобы не получился нокаут, а именно нокдаун, кстати, и нокаут в конце, когда Николай решит бой закончить, должен быть рассчитан так, чтобы не искалечить соперника.

Сначала Николай попробовал это сделать прямым в подбородок, но оказалось, что сила удара была недостаточна, противник лишь поплыл немного, но быстро пришел в себя. Тогда Николай уже в ближнем бою резким боковым в голову все же достиг успеха, противник упал, но Николай почувствовал, что перестарался, – возможно, не поднимется – слишком резким оказался удар. Помогая ему, чтобы продлить паузу, пока судья не начал считать, Николай начал, подняв руки, бегать по рингу, якобы торжествуя победу. Прошло некоторое время, пока судья смог загнать его в нейтральный угол и отрыть счет. Почти в бессознательном состоянии к десятой секунде противник поднялся. У нас, только посмотрев в глаза такому бойцу, судья тут же остановил бы бой. Но здесь, увидев, что тот поднялся, сразу взмахнул рукой на центр ринга и дал команду «бокс».

До гонга была еще почти минута, и Николаю пришлось проявить некоторую изобретательность, изображая активность, чтобы не вызвать сомнения, что он специально не стал добивать соперника в этом раунде.

В перерыве все понимавший Ильич, обмахивая сидевшего на табуретке Николая, с улыбкой спросил:

– Когда же заканчивать-то будешь?

– Думаю, после пятнадцатого раунда.

– А завтра? – спросил Ильич. – Там у букмекеров за угаданный раунд окончания боя добавляется какой-то коэффициент.

– Ставьте на седьмой раунд, я могу закончить и в первом, но зрителей жалко, их развлечь слегка надо, да и подозрений никаких не будет.

Их прервал гонг. В двенадцатом раунде Николай еще раз упал, имитируя нокдаун, но, чтобы не повторяться, быстро «пришел в себя» и продолжил бой. Оставшиеся четыре раунда до намеченного им конечного, шестнадцатого, он провел без особых клоунад, в «упорной борьбе». Эту игру удавалось вести очень легко – противник к этому времени был уже настолько измотан, что с ним можно было делать все что угодно. Небольшая сложность оказалась только в том, что все еще свеженькому Николаю приходилось показывать такую же усталость, но с этим он справился.

Наконец, в начале шестнадцатого раунда, выходя из ближнего боя, удачно рассчитанным крюком с правой Николай нокаутировал соперника.

Ну и все, на сегодня все завершилось. Уставшие, но радостные и довольные Ильич и Антон после торжественного объявления победителя, прошедшего под улюлюканье зрителей, сопроводили Николая в раздевалку.

И пока тот принимал душ, оживленно делились впечатлениями и своими дальнейшими планами. Антон был доволен, что не придется огорчать деда пропажей денег (они уже оба нисколько не сомневались в завтрашней победе), Ильич строил планы развития клуба и возможного расширения коммерции.

Николай, выйдя из душа и послушав их уверенные и далеко ушедшие радужные помыслы, счел нужным немного остудить их пыл:

– Еще курочка в гнезде, а вы уже и яичницу изжарили, пока Ильич не получит кредит, наш с вами проект ничего не стоит, и мы никаких денег не увидим.

Огорошенный возможностью и такого хода событий, Антон снова заскучал и невесело спросил у Ильича:

– А вдруг и вправду этот банкир передумает и не даст денег, ты же говорил, что он очень жадный.

– На его жадности и построена моя уверенность. Сегодня в телефонном разговоре он обговорил такие кабальные для меня условия договора, что отказать в кредите этот крохобор ни за что не захочет. Когда он спросил, на какое время мне нужен кредит, то я так, с потолка, назвал примерный срок его погашения и сказал: «Ну точно не знаю, на неделю, на две, может побольше». Не годится же объяснять ему всю ситуацию, как он ни допытывался, зачем мне понадобились деньги. Я только сказал ему, что нахожусь на мели, выручай, друг!

И вот «друг» предложил такие условия: если через неделю я не погашу долг полностью, то он возрастает на пятьдесят процентов и потом за каждую следующую просроченную десятидневку набегают еще какие-то проценты.

Я, конечно, на все согласился, даже не вдаваясь в подробности, но предупредил, что в договор обязательно должен быть включен пункт, что деньги я должен получить на руки завтра не позже двенадцати часов дня. Так что, даже если случайно задержусь и не приду в банк к десяти утра, то он сам начнет меня разыскивать.

«Интересно, – уже одеваясь, подумал Николай об Ильиче, – у него светлая голова, быстро соображает, вперед может многое просчитать, что для коммерсанта немаловажно, и странно – дела в упадке». Он спросил об этом у него. Ильич посмотрел, задумался и начал говорить.

– Очень непростой этот вопрос, однозначно на него не ответишь…

Он снова замолчал, видно, подумал, стоит ли вообще на него отвечать, а не лучше просто отшутиться. Но Николай, в это время уже закончив одеваться, сел на скамью рядом и, расчесывая свои длинные теперь рыжие волосы, ждал ответа. Вообще вопрос задел Ильича, он был задан в несколько обидной форме, как ему показалось, а может, и вправду резковато звучал: и умный ты… и это у тебя есть… и то хорошо… а дело не идет.

– Вот ты ждешь ответа, – снова начал Ильич, – а я не уверен, поймешь ли ты его, странно, что тебя интересуют такие вопросы… хотя ты пришел к нам из другого мира…

Здесь Николай счел нужным перебить его:

– И в моем мире меня, простого человека, научили думать.

– Да, да, вы другие, когда-то в молодости я серьезно интересовался историей, много читал, помню статью одного профессора о староверах. У вас еще остались древние понятия о справедливости, добре и зле. Здесь же давным-давно победило новое мышление. Наши правители учат нас, и сама жизнь постоянно доказывает правоту этих учений, и одно из них гласит: справедливо все, что побеждает, нет никакого зла или добра, есть только справедливость.

– По этому закону человек, укравший у нас с Антоном деньги, поступил справедливо? – спросил немного шокированный Николай.

– Да, если его не поймают, а если он правильно распорядится этими деньгами и будет выполнять все остальные законы нашей жизни, станет очень уважаемым человеком.

– Так он же вор!

– А кто его может назвать вором, ведь его же не поймали? Теперь, отвечая на твой вопрос: «Почему у меня не все получается», – скажу, что мне не всегда удается следовать этому закону, значит, где-то глубоко в генах, как предрассудок, у меня еще засело понятие о какой-то другой, неправильной справедливости, и мне надо стараться изжить этот предрассудок, тоже и тебе советую, раз ты перешел в наш мир.

«Ну и ну, – удивленно подумал Николай, – вот так фортель выкинул Ильич, но уверен, что сам он осознанно живет по нормальным человеческим законам, это видно по его поступкам, что же заставляет нести эту белиберду, и решил, что скорее всего это забота обо мне. Нормальные человеческие законы, – продолжал про себя рассуждать Николай. – Это же, по существу, условное понятие, вот условились люди на Земле определенным образом разделять нормальное от ненормального и написали на этой основе законы. Наверно, и люди на Ялмезе таким же путем вырабатывали свои законы, но здесь важно, кто, как и каким образом обоснует эти понятия и законы, ведь обосновать можно и силой. Значит, все дело в правителях, они, по словам Ильича, проводят такие законы, чем же они, эта малочисленная, пока еще не встреченная Николаем категория людей так сильна или страшна, что им беспрекословно подчиняются». Между тем Ильич, заметив, что Николай уже полностью переоделся, предложил:

– Хорошо бы тебе выйти со стадиона незаметно, там на выходе наверняка тебя поджидают фанаты, начнутся поздравления, просьбы дать автограф и прочее, тебе же это не надо. Пойдем зайдем ко мне в зал, у меня там где-то в шкафу завалялась старая шляпа с большими полями, хоть рыжину свою приметную прикроешь, может, не узнают.

Николай охотно согласился.

В зале Ильич нашел шляпу и велел им подождать, пока он сходит за выигрышем.

Он пришел уже минут через двадцать и сказал, что очереди за выигрышами никакой нет, потому что мало кто ставил на Николая. Из ста пятидесяти рублей, которые он получил, шестьдесят он отдал Николаю, сказав, что это его доля, тридцать рублей были из кассы клуба, а сто двадцать выигрышных он разделил с ними поровну.

Шляпа оказалась кстати, Николай надвинул ее поглубже и опустил поля, день был пасмурный, все еще моросил дождь, и уже темнело. Они вышли и никем не узнанные смешались с толпой. Ильич предложил им эту последнюю ночь в городе переночевать у него, но они отказались, им надо было рассчитаться с хозяевами.

Поймав такси, они подвезли к дому Ильича и поехали к себе на съемную квартиру. Назавтра договорились встретиться в половине четвертого у входа на стадион.

На квартире их ждала хозяйка и обрадованно сообщила, что утром после их ухода она занялась уборкой и под кроватью Антона обнаружила их вещмешок с мелочью.

Антон тут же вспомнил, когда при заселении выкладывал деньги (он нес и вещмешок, и сумку), сбросил их на пол возле своей кровати, а так как они заняли около нее много места, задвинул вещмешок ногой под кровать. А воры, наверное, открыв сумку и обнаружив много денег, больше не стали ничего искать, а тут же, обрадованные, поспешили уйти. А сами они ночью, уже при следователе, обнаружив сразу пропажу сумки, огорошенные, даже не догадались заглянуть под кровать.

Теперь получалось, что они и без кредита Ильича могли вернуть свои деньги, поставив в тотализаторе на Николая.

За ужином (хозяйка брала за него отдельно) они, посовещавшись, решили действительно поставить в тотализаторе не все, а хотя бы тысячу рублей, деньги всегда могут пригодиться, особенно Николаю, в конце концов, ему нужно было обживаться и купить хотя бы кое-какую одежду и белье. Решили завтра перед отлетом домой пройтись по магазинам.

День заканчивался, для Антона он был слишком напряженным и утомительным, к тому же он не спал прошлую ночь и уже за столом начал клевать носом.

Они улеглись и тут же уснули, Антон с надеждой на завтрашний день, Николай, как всегда, сном спокойным и безмятежным.

Утром Антон в семь часов уже был на ногах. Послонявшись без дела по квартире, заботливый, не стал будить Николая (перед боем пусть набирается сил!) и вышел на улицу. Немного побродив по пустынным улицам, обнаружил в конце следующего квартала приличный супермаркет. Он был еще закрыт, но на витрине было много из того, что вечером планировал приобрести Николай. Погуляв еще, не выдержал и в девять пошел будить Николая.

Позавтракав, чтобы не терять времени и не откладывать на потом, пошли в магазин. Николай купил все, что задумал, и еще мобильник. Вместе с красивой сумкой, куда он сложил купленные вещи, обошлось это все в двенадцать рублей.

Они предупредили хозяйку, чтобы к вечеру подготовила им расчет, вечером они рассчитаются и съедут.

– А чего его готовить, и так все ясно, – сказала она. – Пробыли две ночи, два раза ужинали да два раза позавтракали, рубля полтора дадите, ну и хорош.

– Мы сегодня еще пообедаем и, возможно, ужинать будем, – уточнил Антон.

– Ну тогда два рубля, – окончательно назначила она цену.

Они зашли к себе в комнату, им нужно было отсчитать тысячу рублей для букмекерской конторы – раз уж решили играть.

– А примут ли такую большую сумму мелочью? – почесав затылок перед предстоящим нудным трудом, засомневался Николай.

– А почему нет, что это не деньги? Там вообще, наверно, все деньги мелкие. Ведь основная масса играющих – простые люди, они не играют по-крупному. Ставят и пятьдесят копеек, и двадцать, крупнее рубля там, наверное, и купюр-то нет, – с видом знатока сказал Антон и добавил: – Это мы с тобой вручную будем считать, а там автоматы на вес определяют. Давай попробуем только пятидесятикопеечные монеты отбирать, их здесь как раз много, если их хватит, тогда вообще без проблем получится.

Они стали укладывать их на столе столбиками по десять штук. Не прошло и часу работы, как набралось уже двести столбиков.

– Куда бы их уложить теперь? – задумался Николай.

– А вот в Дашин пакет и сложим, – предложил Антон, – только надо его освободить.

Он вытащил из него два пузырька с раствором и какие-то две старые с вытертыми обложками растрепанные книги.

Николай видел, как Даша уложила эти пузырьки в этот зеленый, похоже полиэтиленовый, пакет и отдала Антону, она еще объясняла при Николае, что один пузырек, поменьше, чтобы отклеить усы и бакенбарды, а второй, побольше, чтобы смыть рыжий цвет волос. «Выльешь его в тазик с водой», – объяснила она. А вот как в пакет попали книги, он не понимал.

– Откуда книги-то? – спросил он.

– Даша дала.

– А зачем они тебе?

– Читать буду.

– Очень интересно, вон Авдей говорил мне, что у вас книги никто не читает, только телевизор смотрят.

– Я тоже раньше не читал, пока полтора года назад Даша не дала мне почитать одну книжку.

– И что, понравилась, про что она?

– Про людей, про жизнь… только не теперешнюю, а про ту, какая она раньше была… странная жизнь… не такая, как сейчас… но читать интересно, там всякие рассказы про разных людей. Даша еще потом мне давала другие книги. У меня и сейчас дома есть пять книжек.

– И ты все их прочитал?

– Конечно, за полтора года по несколько раз, особенно мне нравится одна, она написана стихами. Как же там складно и красиво описывается и природа, и люди. Читаешь, и так хорошо становится, так радостно, у меня даже иногда слезы наворачиваются, – не постеснялся признаться Антон. – Я и сам начал пробовать писать стихи, но у меня так не получается. Вот вчера она мне дала еще две книжки, одна из них со стихами. Сейчас я их просмотрю, а ты ложись, отдохни до обеда, – снова озаботился он о Николае, укладывая полтинники в пакет.

Николай совсем не собирался отдыхать, но почему-то послушно лег. Он был ошеломлен последними словами Антона. Сам он не считал себя знатоком или любителем поэзии и никогда не мог вдохновиться красочно выраженной мыслью. Но услышать от простого безграмотного парня такое совсем просто и бесхитростно выраженное понимание прекрасного было столь удивительно, что Николай надолго замолчал и только изумленно посматривал на перелистовавшего книгу Антона. «Откуда в нем такое взялось? – думал Николай. – Две тысячи лет его безграмотные предки только и делали, что копали землю, откуда в нем эта утонченная поэтическая натура?»

Сразу же после обеда они решили поехать на стадион, чтобы успеть без проблем сделать ставку на тотализаторе. Ильича на месте их встречи еще не было видно. Антон пошел к букмекерским кассам, а Николай зашел в сувенирный ларек, или палатку, временно поставленную недалеко от входа, сегодня день был солнечным, и Николай в надвинутой на лоб шляпе выглядел странно, но не желая быть узнанным, купил еще в этой палатке солнцезащитные очки. Он остался в этом помещении, наблюдая через окно за входом, и вышел только тогда, когда подошли Антон и Ильич, который еще с утра получил кредит и уже поставил на Николая все две тысячи.

Сегодня тоже была короткая пресс-конференция. Журналисты, как и ожидалось нашими заговорщиками, ничего из вчерашнего боя не поняли и не особенно восторгались победой Рыжего буйволенка, считая прошедший бой боем равных соперников: мог победить и один и другой, просто слепая фортуна нечаянно повернулась лицом к одному из них и он удачно попал. Все понимали так, что шансы Николая на победу в сегодняшнем бое не увеличились ни на грамм.

Дали слово тому единственному журналисту, которому довелось прошлый раз задать Буйволенку вопрос. Он извинился перед Николаем за свой вчерашний дерзкий вопрос, сказал, что он понравился и ему, и зрителям, и, тут же обращаясь к Быку, попросил того быть поснисходительней к этому техничному бойцу и не добивать его сразу в первых раундах. «Подумай о зрителях», – сказал он ему. Все знали, что пресс-конференция идет в прямом эфире, и дальше последовала небольшая пикировка между соперниками.

Отвечая корреспонденту, Бык сказал, что его принцип: стараться сразу, с первого раунда, нокаутировать любого соперника и он, даже ради зрителей, не собирается нарушать этот принцип, и будучи в публичных выступлениях хорошим шоуменом, добавил, что если этот Буйволенок не упадет в первых двух раундах, то обещаю, что в третьем откушу ему нос. Николай уже знал, что на него принимают ставки лишь один к десяти, поэтому, решив, что никакого вреда его ответ не принесет, захотел поддержать шоу. Сразу после выпада Быка он встал и, потрогав свой нос, нежно погладил его и сказал:

– Так как мне очень нравится мой нос, а ему обещают дожить только до третьего раунда, то у меня не остается выбора, как только выбить во втором эти обнаглевшие зубы.

Быка такой ответ задел, он, раздраженный, вскочил и, решительно сжав кулаки, пообещал, что Буйволенок не доживет и до второго раунда и рога его будут обломаны еще в первом.

Увидев, что у Быка такой взрывной характер, дальше пикироваться в таком ключе Николай поостерегся. Он не то чтобы испугался, чувство юмора не изменило ему и в этой ситуации, он представил, что выявление победителя может произойти прямо здесь, то есть Быка придется нокаутировать еще до ринга. И тогда вопрос, как на такое определение победителя посмотрят организаторы тотализатора и выплатят ли деньги поставившим на Николая его подельникам. «Получится, плакали наши денежки», – про себя отметил Николай. Поэтому дальше на все выходки Быка и острые вопросы корреспондентов старался отвечать короткими безобидными фразами вроде: «не знаю, как получится», «может быть», «увидим» и другими.

Далее пресс-конференция проходила без эксцессов и закончилась мирно.

Ну а бой Бешеный бык начал, как всегда, без разведки, стараясь сразу ошеломить соперника. Трудно бы пришлось Николаю, даже обладавшему качествами, привнесенными в него свыше: скоростью перемещения, резкостью, выносливостью, – если бы он когда-то не занимался боксом, хоть и не очень долго, всего три года, но профессионально. Еще неизвестно, что бы было, если бы Бык, эта Кувалда, как-нибудь случайно попал в Николая.

Появившись снова на Земле в девяносто пятом, когда как раз в расцвете сил был Тайсон, Николай увидел по телевизору его бой. И потом, рассказывая нам о Быке, он сказал, что и ровнять нельзя: Тайсон не выдержал бы и половины раунда с этой боксерской машиной.

Действительно, поначалу Николай был ошеломлен таким натиском, но благодаря своим новым качествам плюс оставшемуся в двигательной памяти профессионализму, постепенно освоился и уже под конец раунда начал контролировать ход боя. Кроме того, что он применял удивительно резкие нырки и уклоны, в результате которых Бык позорно бил по воздуху, но еще и иногда очень чувствительно встречно отвечал, так чувствительно, что у Быка искрило в глазах, и на мгновение терялась ориентация. После вчерашнего боя Николай научился контролировать силу удара и бил так, чтобы только потрясти, но не свалить окончательно. Это было не очень заметно зрителям, но Быку-то это приходилось чувствовать, он в первый раз встретился с такой непонятной ему стойкостью. Обычно под напором его ударов пасовали куда более известные и мощные атлеты, но этот совсем с виду невзрачный, но невероятно увертливый парень уверенно держал его как бы в рамках дозволенного, а при малейшей попытке выйти за эти рамки потрясал одним-двумя ударами и ставил на место.

Уже к концу третьего раунда Быком овладела растерянность, и он впервые засомневался в себе. В перерыве его тренер и секундант, тоже удивленный, но считавший, что все дело в Быке, постарался встряхнуть его, он ободряюще сказал ему: «Ты что, спишь, что ли, или приболел? Проснись и работай как всегда, больше напора – и он ляжет». Ободренный тренером в начале четвертого раунда, Бык снова уверенно бросился в атаку, но тут же был остановлен точным прямым в голову, причем Николай на этот раз не рассчитал и переусердствовал, удар получился слишком сильным, и Бык заметно поплыл, его повело, и ему понадобилось даже опереться о канаты.

Довольные зрители в ожидании сенсации и фиаско непобедимого Быка начали призывать добить его. «Давай, Рыжий! Добей! Добей его!» – вскочив на ноги и улюлюкая, кричали они.

Раунд был всего лишь четвертый, а Николай обещал Ильичу закончить в седьмом, и ему пришлось проявить максимум изобретательности, чтобы сгладить впечатление от этого неосторожного удара. Но для специалистов все ухищрения Николая выглядели довольно подозрительно. В перерыве Ильич, нагнувшись к Николаю, потихоньку потребовал:

– Давай заканчивай, хватит играться. Я сейчас слышал разговор двух профессионалов, сидящих в первом ряду, они очень заинтересовались тобой: «Что это за Рыжий буйволенок, откуда он взялся?» – говорил один, а второй, задумчиво покачивая головой, ответил: «Да, странный бой».

– А как же приз за угаданный раунд окончания боя? – спросил Николай.

– Да бес с ним, с призом, к тому же он совсем мизерный. В общем, давай, в этом пятом заканчивай быстрей, получим деньги, а там пусть разбираются.

Пришлось Николаю заканчивать в пятом раунде, он поиграл еще половину раунда, зрители уже начинали понимать, что назревает сенсация, видно было, что Бык какой-то вялый и непохожий на самого себя. Как часто бывает на массовых зрелищах, когда кумир не оправдывает надежд, симпатии зрителей меняются и полностью переходят к противнику, и толпа уже требует крови недавнего кумира. В зале стоял неутихающий шум, слышался свист, зрители вскакивали с мест, размахивали руками, и снова неслись призывы добить непобедимого Быка.

Так под призывы зрителей в середине раунда Николай нанес хороший, несильный, но резкий прямой удар в голову. Бык не упал, но по нему видно было, что он готов, глаза его поехали кверху, он бросил вниз руки и стоял, пошатываясь. «Нужно добить, а то еще очухается», – пронеслось в голове Николая, и он, уже просто сделав к нему шаг, резким крюком в челюсть уже окончательно свалил его. Нокаут оказался очень глубоким, его даже пришлось уносить с ринга.

Зал аплодировал новому кумиру, диктор провозгласил победителя, последовала нежелательная для Николая церемония награждения (она шла в прямом эфире), ему вручили небольшой по размеру хрустальный кубок с крышкой в виде головы льва и двумя ручками в виде боксерских перчаток и конверт с тысячью рублей.

Николая окружили корреспонденты, наперебой задавая вопросы. Он старался поменьше попадать под объектив камеры, направленной на него, и поворачивался к ней спиной. Только через полчаса, отбившись от наседавших корреспондентов, Николай и помогавшие ему Ильич с Антоном добрались до раздевалки.

Они закрылись, уселись на скамейку, переглянулись и, как после тяжелой работы, разом вздохнули с облегчением. Ильичу с Антоном предстояла еще другая, более приятная работа – получить деньги.

Николаю хотелось побыстрее скрыться с глаз корреспондентов и фанатов, и он спросил у Ильича, много ли времени займет этот процесс получения денег.

– Да нет, – объяснил Ильич, – это делается быстро, сейчас вот пресса подразойдется, – он кивнул на дверь раздевалки, – тогда перейдем в мой зал, и мы с Антоном сходим за деньгами. Он уже знал, что Антон с Николаем тоже поставили свою тысячу рублей.

Через некоторое время им удалось покинуть раздевалку. Антон с Ильичом проводили Николая в спортзал, а сами пошли получать деньги.

Еще через полчаса они уже сидели в спортзале и разбирались с деньгами.

Николай предлагал разделить все выигранные деньги пополам с Ильичом, но тот считал, что к десяти тысячам, выигранным Антоном с Николаем, он вообще не имеет отношения и это их деньги, а из двадцати тысяч своих он собирался взять себе всего пять тысяч, а остальные пятнадцать, как и договаривались, отдать им. Они объясняли ему, что теперь им столько не нужно, что им хватит и пяти тысяч, а ему еще кредит отдать надо, и останется всего три тысячи.

– Я категорически против такого вашего распределения денег, – говорил он. – Я и так очень доволен: эти деньги, считай, свалились мне с неба, и они решают все мои проблемы, а никакой моей заслуги здесь нет: и идея Николая, и основная работа сделана тоже им, не могу я взять их. Еще некоторое время они спорили, и, наконец, Николай сказал:

– Раз вы считаете, что я основной разработчик и исполнитель идеи, то уж и разделить доверьте мне. Предлагаю компромисс: вашу сумму делим пополам, по десять тысяч, – предложил он Ильичу.

Так в конце концов и порешили.

Все! Можно было разъезжаться. Антон с Николаем опять взяли такси, завезли домой Ильича, довольные друг другом, тепло простились и поехали на квартиру.

Уже когда подъезжали, у Антона вдруг зазвонил мобильник, что бывало очень редко, по существу он держал его для проформы, на всякий случай. Удивленно доставая его, он предположил: «Наверное, дед хочет узнать, когда приедем». Но оказалось, что позвонил следователь (Антон оставил ему свой номер для связи) и сообщил, что поймали грабителей. Одним из них оказался дальний родственник хозяйки, их взяли в ресторане, где они второй день отмечали удачу. Шестьдесят рублей из хозяйкиных денег они уже пропили, но их сумка, пока нетронутая, находилась у одного ворюги дома, и завтра с утра ее можно будет забрать. Антон, передав это сообщение Николаю, сказал:

– Вот так, значит вся авантюра, затеянная нами, оказалась ненужной и наши переживания были лишними.

– Переживал ты действительно зря, но зато мы теперь разбогатели, – с улыбкой констатировал Николай.

– Да, надо же, привалило столько денег, это же у нас останется целых двадцать тысяч, куда же нам их девать, что с ними делать будем? – спросил Антон, раньше видевший такое количество только казенных денег.

– Об этом не переживай, думаю, лишними они не будут, возможно, и пригодятся, жизнь покажет.

Отъезд домой пришлось отложить на завтра. Вечером Николай привел себя в порядок, попросили у хозяйки ножницы, и Антон остриг длинные волосы Николая под «ежик», смыли краску с волос, убрали усы и бакенбарды – и Рыжего буйволенка не стало.

Утром заехали в отделение полиции, получили сумку с деньгами и сразу в аэропорт. За штурвал сел Николай, к одиннадцати часам уже подлетали к деревне. Сели, загнали агрегат в бокс, зашли в правление и сдали деньги, староста уже ждал их. О своих приключениях они договорились ничего не рассказывать.

За время их отсутствия староста договорился с Яной. Она согласилась взять квартиранта на постой за четыре рубля в месяц вместе с питанием. Ее дом находился недалеко от центра, и староста, не откладывая, сразу отвел туда Николая и представил хозяйке.

Вместе с Антоном Николай слетал еще три раза, за это время тот показал ему все остальные постоянные точки. Еще Антон сказал ему, что иногда могут поступать заказы и на новые места, но Николай постепенно освоится, изучит местность и легко станет ориентироваться.

Начался новый этап жизни на этой загадочной планете.

Часть вторая

1

Прошло семь месяцев, наступил декабрь. За это время произошло несколько событий. Начались занятия в школе, и Николай пошел в первый класс, не удивляйтесь, ему же надо было освоить грамоту. Учительницей была Даша, ее снова прислали в деревню Большие Сосны.

Однажды, выполняя очередной заказ, это было еще летом, Николай решил приземлиться в поселении староверов. На это его жители отреагировали вполне мирно, только поинтересовались о цели посещения. Николай честно ответил, что хотел познакомиться с соседями, и объяснил, что он простой перевозчик из соседней деревни Большие Сосны. Язык их несколько отличался от общепринятого на планете, но общаться Николай смог. Проведя у них несколько часов, за это время постарался ознакомиться с укладом их жизни. Он не сильно отличался от того, как жила патриархальная деревня России в конце девятнадцатого – начале двадцатого века. Так же сеяли хлеб, держали скотину, занимались охотой, но, конечно, цивилизация всей остальной планеты не могла не повлиять на некоторые технические стороны их жизни. У них было электричество, в доме священника стоял даже телевизор, сериалы они не смотрели, а держали его, чтобы быть в курсе того, что происходило на планете.

Люди были довольно образованны, не как в деревне, где жил Николай. В их школе детей учили семь лет. Была хорошая библиотека, и те, кто имел желание, учился дальше под опекой священника и нескольких учителей, уже достигших больших успехов в науках, это были в основном гуманитарные науки: богословие, литература, история.

Большое значение в их жизни имела вера в своего бога. Николай с интересом осматривал их культовое строение. Это было довольно красочное сооружение круглой формы из красного кирпича с полукруглыми окнами, обрамленными арками тоже из кирпича, но уже белого. Его покрывал общий зеленый купол, напоминающий купол мечети, по краям, по окружности которого симметрично выступали три небольшие башенки-луковки, тоже зеленые, на вершинах их сияли золотом кресты. Центр этого общего купола венчала еще одна луковка, но уже не зеленая, а вся отливающая золотом, на ее вершине находились вместе полумесяц и тоже крест.

Николай знал, что на Земле полумесяц и крест были символами ислама и христианства, неужели и здесь были похожие веры, но почему они вместе?

Он долго стоял около этой церкви или мечети и с интересом рассматривал ее. Вскоре вышел мужчина в черном одеянии с окладистой бородой, наверное, священник, подошел к Николаю, первым протянул руку и поздоровался. Заметив интерес Николая, он молча стоял, явно ожидая каких-либо вопросов.

Николай все больше убеждался в похожести жизни на этой планете и жизни земной, вот даже символы веры здесь идентичны, это еще одно доказательство его предположения, что творец и на Земле, и здесь един. Об этих символах он и собирался спросить, но не знал, как обратиться к этому священнику. Подумав, решил обратиться, как обращаются к священнику на Земле, в России.

– Батюшка, – сказал он, – интересно мне, почему здесь полумесяц и крест вместе, ведь это две разные веры.

Такого вопроса от этого иноверца священник никак не ожидал, он знал, что все они не особо грамотны, особенно в вопросах веры, тем более веры чужой, и верят, а точнее боятся только своего всемогущего Бога. Но тут же сообразил, что раз он у них перевозчик, значит, часто общается с интеллигенцией и как-нибудь случайно услышал об этом, но все равно странно, что это его заинтересовало.

– Ну-у… – начал говорить он, – ты полез в такие дебри… в такие древние времена… ну что ж, тогда давай проведем небольшой экскурс в историю. Действительно, когда-то это были разные веры, на Ялмезе когда-то верили в нескольких богов и все эти веры более-менее мирно сосуществовали. Но вот однажды появилась еще одна вера, и никто не знал, откуда она появилась, как зародилась. Эта вера посчитала, что она главная, единственно правильная и самая сильная. Человек в массе своей не идеален, и в каждом всегда есть разные качества, почти с рождения его душу начинает искушать дьявол. Новая вера основывалась и использовала в человеке самые низменные качества, дьявол был ее проводником. Это была религия золота и богатства, алчности, подлости и предательства, она все больше овладевала миром, и все труднее становилось противостоять ей. Главные пастыри религий креста и полумесяца однажды собрались и решили объединить усилия по спасению человечества от этой дьявольской силы. Был создан Совет по спасению, и только благодаря общим усилиям какой-то части людей в наших двух религиях удалось спасти свои души. По своим основным заповедям наши две религии не противоречили друг другу и постепенно начали объединяться, а в первую тысячу лет после общей мировой катастрофы объединились окончательно.

– Так вот, – продолжал священник, – эта вновь появившаяся вера на словах провозглашала себя самой демократичной религией, но на самом деле они хитростью, обманом, а очень часто и силой уничтожили все остальные религии и уничтожили бы и нас, если бы наши главные пастыри не поняли, что у нас нет другого выхода, как прекратить действенную борьбу с ними и заняться только духовной поддержкой людей, оставшихся верными нашей вере. Мы уединились и прекратили общение с остальным миром. Только увидев это и поняв, что мы не представляем для них опасности, на нас махнули рукой и оставили в покое. Это было уже после всемирной катастрофы.

Священник, удивленный тем, с каким вниманием, ни разу не прервав, Николай выслушивал его объяснения, окончив, добавил:

– Ну вот, парень, ты хотел узнать, почему полумесяц и крест вместе, вот вкратце ответ на твой вопрос. У тебя в глазах я вижу живой интерес, поэтому хотел бы тебе сказать, как представителю этой веры, чтобы ты не обижался на меня за то, что я так нелестно говорю о твоей вере, уж больно много горя она принесла нам и всему человечеству. К тому же я понимаю, что вы, простые люди, совсем непричастны к бедам ялмезанцев, а, наоборот, сами жертвы, сами обмануты, вас лишили образованности, отучили думать и превратили в роботов.

Уловив в словах священника доброжелательные нотки, Николай понял, что у него есть возможность пополнить свои знания об этой планете, и он решил продолжить разговор.

– Вы, батюшка, правильно заметили, что я с интересом слушаю, и, значит, получается, что не всех отучили думать, вот у меня есть приятель из нашей деревни, который читает книги и даже пытается писать стихи. Значит, в нас еще сохранилась тяга к знаниям. Мне очень интересно узнать, как могло произойти, что эта религия, принесшая, по вашим словам, столько горя Ялмезу, смогла получить такую власть, чем же они смогли прельстить людей и до сих пор эту власть удерживать. Говоря «они», я имею в виду наших правителей, это они олицетворяют эту религию, верно ведь? Что за люди эти правители? Уверен, что не всем нравится такая жизнь, даже знаю некоторых недовольных интеллигентов. Все это очень интересно, но неоткуда об этом узнать, по телевизору все преподносят в одном варианте, как им удобно, исторических книг нет, а если и есть, они нам недоступны. Я даже не знаю, что за всемирная катастрофа, унесшая столько жизней, о которой все говорят, и мне очень интересно, как и почему она произошла.

А насчет веры скажу, что я, например, не верю ни в каких богов, тем более похожих на этого вонючего козла, каким его изображают у нас на картинах, и мне, хоть я вообще неверующий, более симпатична ваша вера.

Священнику явно понравились последние слова Николая об их вере, это хорошо по нему было видно. Этот иноверец был странен, но вызывал неожиданную симпатию, и он, по мере возможности, решил попробовать просветить его.

День был ясным, припекало солнышко, а на краю леса в теньке была вкопана скамья. Священник пригласил Николая присесть (до этого они прохаживались по лужайке около церкви-мечети).

– В твоих словах прозвучало сразу несколько вопросов, – снова начал он, – на некоторые из них я не знаю точного ответа и могу только предполагать, так как мы уже две с половиной тысячи лет как прекратили с вами общение. Правда, у нас сохранились древние книги, они писались тогда, когда еще можно было критиковать ваших будущих правителей. Сначала давай с тобой для удобства систематизируем твои вопросы. Ты спрашивал: первое, – он начал загибать пальцы, – что за люди, эти правители, что они из себя представляют. Второе: чем они привлекли людей к своей религии и что это за религия. Третье, как до сих пор, несмотря на многих недовольных, им удается удерживать власть, и четвертое: что это за всемирная катастрофа и почему она произошла.

Все четыре вопроса взаимосвязаны. Упоминание о нынешних ваших правителях встречается еще в древнейших летописях. Они якобы появились на Ялмезе еще в доисторические времена, когда у нас не было цивилизации и, естественно, не было никаких религий, а была общая, так называемая языческая вера, люди вырубали деревянных и каменных идолов и поклонялись им.

Николай, слушая с большим интересом, в очередной раз отметил похожесть развития местной жизни на развитие жизни на Земле.

– В более поздние времена, – продолжал священник, – учеными проводились исследования об этой категории людей. Многие ученые выдвинули гипотезу, что это были и не люди вовсе, а инопланетяне, которым почему-то пришлось покинуть свою планету, и они решили обосноваться на Ялмезе, чтобы освоить и завоевать его. Почему им пришлось покинуть прежнюю свою планету? Тоже выдвигались разные гипотезы: то ли они так испоганили природу, что стало невозможно жить, то ли их за что-то просто выгнали. А даже были ученые, которые считали, что это вообще вечно кочующая по планетам разновидность людей или нелюдей, так как они нигде не могли ужиться и их отовсюду выгоняли.

Некоторые из ученых развивали эту мысль еще глубже: они считали, что цель нелюдей – завоевать всю Вселенную. С многих планет их сгоняли, но они были очень настойчивы и приобретали все больший опыт и на некоторых планетах, где это вовремя не сумели определить, им удавалось твердо закрепиться.

При последних словах священник два раза ткнул указательным пальцем вниз в сторону земли и затем продолжил:

– У нас есть видеозапись, возраст которой около трех тысяч лет, она чудом сохранилась во время катастрофы, мы бережно храним ее, периодически перезаписываем и используем как пособие для изучающих историю. На этой записи беседа двух профессоров социологии, в ней подробно разбираются методы, используемые этими якобы людьми, которые помогут им добиться своей глобальной цели, там же они несколько характеризуются. Я не дословно, а примерно расскажу, о чем там речь.

Внешне нелюди не отличались от нас, людей, но все же были не совсем такими, как все. Я уже говорил, что их действиями руководил дьявол, и это не пустая фраза. Дьявол – это прямой противник нашего Бога. В учениях религии о спасении души человека речь идет о спасении именно от этого дьявола. Эти нелюди имели странные наклонности, состоявшие из половых извращений и часто психических болезней, а это корень всех пороков, отсюда ложь и предательство. Чтобы заполучить себе как можно больше сообщников, они стали подмешивать свою кровь к нашей, то есть женились на наших женщинах, а своих самок подкладывали нам. В результате получались отличные экземпляры, так как вся грязь передавалась по наследству.

И вот эти полукровки расселились по всем странам и постарались занять посты во власти, создали и возглавили богатейшие международные корпорации, а также заняли все ключевые должности в прессе. Их появлялось все больше, и уже необязательно это были полукровки, на нелюдей работали люди, на треть и на четверть замешенные этой кровью. Всего одной капли этой дрянной крови было достаточно, чтобы как-то странным образом закреплялась в людях какая-то генетическая память и сообразительность. Их совсем не надо было обучать, инструктировать, они сами, живя в любой стране, все свои действия и дела направляли не на защиту интересов этой страны, а на достижение глобальной цели будущих правителей – завоевание и покорение Ялмеза.

Они завладели всей печатью и телевидением, формировали и управляли общественным мнением.

Я пересказываю тебе эту беседу ученых коротко, своими словами, между тем, это был очень основательный разговор со ссылкой на труды известных исследователей, психиатров, социологов, философов, имена которых для тебя совсем необязательны. Чтобы было проще и понятней, я приведу тебе очень показательный пример их влияния на общественное мнение.

Слушай. Был период, когда предположение некоторых ученых о том, что эти правители, вернее пока еще назовем их часть населения, не люди, а инопланетяне, начало утверждаться в обществе, появилось даже новое их обозначение – слово «нелюдь». И постепенно это слово даже поменяло, так сказать, свою категорию и перешло в разряд национальности. Хоть на бытовом уровне их ненавидели абсолютно во всех странах, но, несмотря на это, так как в их руках была пресса, они организовали такое гонение на ученых, публично высказывающих эту версию и употреблявших слово «нелюдь», что их ждало всеобщее призрение и над ними смеялись одновременно крутя у виска пальцем, дескать, чокнутые. Вообще обвинять в чем-либо нелюдей стало считаться дурным тоном, недостойным культурного уважаемого человека. И если даже нелюдь совершал экономическое преступление, они часто их совершали, ведь честно разбогатеть трудно, посадить в тюрьму его стало невозможным, потому что в прессе сразу начинали говорить не о преступлении, а о запретном слове «нелюдь», то есть подменяли понятия, и получалось, судят не за преступления, а за то, что он нелюдь. И повезет, если этого судью обвинят в нетолерантности, а то, не дай бог, признают экстремистом, да и упекут самого такого прокурора. Такая вот образовалась изобретательная хитроумная придумка.

А всех людей с подмешанной кровью начали называть «мамлюками».

Николай очень удивился, когда священник произнес слово «мамлюк». Странно, но он слышал его еще на Земле. Точно не помнил, но где-то читал, что вроде бы в арабских странах из маленьких мальчиков, угнанных в плен, завоеватели воспитывали хороших бесстрашных воинов, которые впоследствии отлично сражались с племенами своей же крови. Вот их и называли мамлюками. Удивило Николая созвучие слова и понятия здесь и на Земле. И там и здесь эти люди действовали во вред своему народу, с той лишь разницей, что на Земле их заставляли это делать путем обмана, с детства перевоспитывая. А здесь они продались, потому что правители подмешали им свою кровь. Николай тут же с удивлением подумал: «Даже смысл слов на Земле и здесь иногда совпадает».

Вообще по мере его нахождения здесь все чаще встречается такая похожесть, теперь он стал замечать, что часто некоторые слова и выражения похожи. Чуть-чуть измени окончание слова или приставку, как тут же прослушивалась определенная помесь, то ли восточнославянская, то ли еще какая-то. И Николай снова отметил правильность своего предположения, что во всей Вселенной живут одинаковые люди и, значит, создал их один Творец.

2

Священник был умным человеком и, как многие образованные люди, хорошим физиономистом. Он с удивлением видел по напряженному внимательному лицу Николая неослабевающий его интерес к своим словам и, на минуту умолкнув, подумал: «Странно, или это просто единичный случай, или мы давно не общались с остальным миром, а там, оказывается, появились люди, интересующиеся своей историей, а это хороший знак». В любом случае он не без удовольствия решил продолжить:

– Теперь об этой, вновь появившейся вере, или религии. Правители, вернее сказать нелюди, так как звание правителей они присвоили себе только после окончательной победы, поэтому будем пока их называть «нелюди». Так вот, нелюди истинную суть своей религии держали в глубокой тайне, она передавалась в устной форме. А на поверхности лежала и не религия вовсе, о душе там не было ни слова. Это была элементарная примитивнейшая завлекаловка. Она учила, что есть только тело, о котором человек, по их божьему закону, обязан заботиться. Живи здесь и сейчас, наслаждайся и ни о чем не думай. Не мучь себя угрызением совести. Отбрось придуманные глупцами предрассудки. Учись жить богато и каждый этому научившийся успешный человек, перейдя в иной мир, и там будет процветать.

Почему-то эта религия быстрее всего привилась в западных частях планеты. Наверное, потому, что нелюди облюбовали это место Ялмеза для своего проживания – их там было больше. В этих западных странах и климат покомфортней: ни сильных морозов, ни пустынь, ни тропической жары, чередующейся с ливнями, и земля поплодородней. И народ там жил побогаче, а значит и в вопросах морали был менее щепетилен.

Из-за церкви показалась местная дворняга, увидев их, на всякий случай извиняюще повиляв хвостом, пару раз неуверенно тявкнула на незнакомца, затем осторожно подошла и обнюхала его. Священник, похлопав ее по загривку, приласкал.

Николай, воспользовавшись паузой, размышлял над услышанным: «Инопланетяне… насадили новую религию… прямо бред какой-то, неужели все это правда… но уж у нас на Земле такого никогда не случится». Он подумал так, потому что пока не считал себя окончательно оторванным от родного дома, и предполагал, что все же как-нибудь таким же способом скоро снова окажется на Земле. Это лишь лет через пять, когда он уже начал терять надежду, заметил за собой, что в мыслях, непроизвольно, все чаще стал связывать свою судьбу с жизнью здесь и все реже вспоминал о Земле. Сейчас же решил спросить:

– Вы сказали об этой религии, что это была примитивная завлекаловка, позвольте спросить, как же такая примитивщина могла привиться в обществе, выходит, оно уже не было здоровым?

– Любое общество никогда и нигде не бывает однородным, – снова начал священник. – В беседе наших социологов речь шла и об этом. Общество того переломного времени в разных странах было неодинаково, в некоторых, с традиционно устоявшимися режимами, учение нелюдей никак не воспринималось и отторгалось. В странах же на западе планеты общество было действительно очень либеральным, более свободным, во главу угла всегда ставились права человека. Правда, во многом эти права были основаны на философии нигилизма и анархии, когда не в почете такие понятия, как честь, совесть, что и надо нелюдям. Беседа записана как раз накануне очередной войны, вызвавшей катастрофу, о которой ты спрашивал.

– Должно быть, катастрофа – это атомная война? – высказал догадку Николай.

Священник уже не удивлялся познаниям Николая и некоторой его осведомленности, предполагая, что он, как перевозчик, почерпнул эти небольшие поверхностные познания при общении с интеллигенцией.

– Нет, мой любознательный молодой друг, – продолжил он, – этап атомной угрозы у человечества хватило ума удачно пройти без потерь, исключая некоторые локальные случаи, показавшие, чем все может закончиться. Но в истории Ялмеза случались и другие неприятные времена. Вот, например, как раз перед катастрофой начался период бурного развития Интернета, компьютеров, началась полная бездумная компьютеризация мира, а может быть не бездумная, а все-таки кое-кем умело направляемая, особенно ее бездумность затронула молодых людей – они не знали жизни, поэтому не всегда могли отличить добро от зла, а новое ими усваивалось легче. Удобная вещь – Интернет, компьютер, знания давались с легкостью и быстро, постепенно это даже заменило телевидение, но в духовном плане человечество многое потеряло, так как молодежь совсем прекратила читать художественную литературу, разучилась думать, чувствовать, сопереживать, утерялись качества, отличающие человека от животного, душа окостенела, у молодых полностью выветрились реальности жизни, и они стали жить в виртуальном пространстве. Некоторые ученые предупреждали о возможных печальных негативных последствиях, но другие защищали и оправдывали молодых, говоря, что всегда было непонимание между отцами и детьми, так как дети стали умнее нас. Конечно, довольно банальные доводы, но, на беду, всегда очень действенные. Но вот через некоторое время у этих умных детей стали часто случаться внезапные помутнения рассудка, добавляли масло в огонь жестокие, с убийствами компьютерные игры. И по всему миру пошло-поехало этакое виртуальное сумасшествие, молодым привычка убить человека стала – раз плюнуть. Убивали и другой нации, и своих; человека чем-то непонравившегося и друга – просто поспорив; родственника, даже мать и отца, что-либо не поделив. Все это, в конце концов, приняло такой массовый и дикий характер, что ужаснулись и сами организаторы, так как и их затронуло. И неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не катастрофа, она и прекратила это безумие. Ну а в нынешнее время, так как из-за катастрофы сильно поубавилось народу – да и тот старанием нелюдей превращен в люмпенов, массовый Интернет стал не нужен, им достаточно стало развлекухи-телевизора. Остался, конечно, индивидуальный – для ученых.

А вообще-то катастрофа разразилась действительно в результате войны, но только не атомной. Изобретено было новое оружие, я плохо разбираюсь в технических науках, особенно в физике, поэтому не могу объяснить, что произошло, на научном языке, да это тебе и не нужно. Попробую рассказать о случившемся популярным языком, как я сам все это представляю, как говорится, нахватавшись верхушек. Это оружие начали называть микроплазменным, оно основано было на открытии микрочастиц, гораздо более мелких, чем атомы. При расщеплении этих микрочастиц каким-то способом научились создавать плазму с критической плотностью, которая при подрыве обещала иметь очень разрушительные последствия, никак не сравнимые даже с атомным взрывом. У этого оружия была одна хорошая и одна негативная сторона. Хорошо то, что оно не было радиоактивным, а только разрушительным, но роковую роль сыграло то, что в результате первого хорошего на него не было запрета и все страны начали его накапливать, даже не успев, как и положено при новом открытии, до конца изучить его возможности и последствия применения. Технология его получения была не очень сложной и совсем недорогой.

При испытаниях закладывались совсем небольшие заряды, и, несмотря на это, мощность разрушений была очень велика. На специальных полигонах самая мизерная доза заряда сносила начисто все крепчайшие железобетонные укрепления; если это было в горах, то полностью уничтожались эти горы, а на равнине, наоборот, разметав укрепления, устроенные на глубине пятьдесят-семьдесят метров, как раз образовывала новые горы. После испытаний этих всего лишь мизерных зарядов на результаты разрушений было страшно смотреть.

К тому времени вся западная часть планеты, очень густо заселенная нелюдями, незаметным для населения образом стала находиться под их диктатом; они руководили всей внутренней и внешней политикой.

В то время на Ялмезе заканчивались запасы углеводородного топлива и особенно остро стоял вопрос о доступе к ним. Некоторые страны, обладающие этими запасами, желали сами распоряжаться ими по своему усмотрению и, естественно, от всяких посягательств защищались всеми доступными им средствами, что не нравилось нелюдям, которые желали владеть всеми богатствами Ялмеза. Для оправдания своих притязаний на чужое добро нелюди придумывали разные формальные причины, например, борьба с террором.

И вот после очередного конфликта одной западной страны с другой, не слишком покорной обладающей такими запасами и объявленной нелюдями террористической, западная страна применила против нее это оружие. Я уже сказал, что оно из-за его дешевизны разбросано было по всей планете, и произошло непредвиденное!

От сильного взрыва (на этот раз ведь заряд был не мизерный) начали срабатывать заряды, расположенные рядом. Оказалось, что это оружие самопроизвольно реагирует на сильные сотрясения, и в результате пошла цепная реакция по всему Ялмезу. Десять дней на планете продолжались взрывы, бушевали бури, смерчи, цунами, тайфуны, начались повальные землетрясения, пробудились давно дремавшие вулканы, были стерты с лица Ялмеза все города, уничтожены все сооружения, заводы, электростанции, дороги. Ялмез превратился в голую выжженную пустыню. Некоторые материки поменяли свои очертания, исчезли несколько островных государств, потом пришлось создавать заново карты. Из восьми миллиардов населения осталось всего миллионов семьсот-восемьсот. Все было кончено! Наступила новая эпоха! Для нелюдей это случилось очень вовремя, так как мировая экономическая финансовая система, созданная ими и позволившая им господствовать на Ялмезе, приближалась к краху; кризис следовал за кризисом, еще немного и произошли бы непредсказуемые неприятные, возможно и гибельные, для них перемены.

Священник произносил этот последний монолог вроде бы обычными словами, но в интонации, слегка подрагивающем голосе чувствовался ужас, который должны были переживать люди в то время, и одновременно сожаление о так внезапно закончившемся времени.

Николай был не очень чувственным человеком, но и он смог представить себе всю трагичность такого конца. «Вот он, апокалипсис», – думал он, осмысливая услышанное, и почему-то возникли ассоциации с тунгусским метеоритом. Он вспомнил, что еще на Земле ему попался оставленный сменщиком и валявшийся в бардачке старый потрепанный журнал со статьей о тунгусском метеорите. Автор, исследовав со всех сторон это явление, пришел к заключению, что это был не метеорит, а направленный взрыв. Якобы какой-то то ли сербский, то ли американский изобретатель (приводилось и его имя), проведя испытание своего оружия, был так шокирован его результатом, что тут же уничтожил все чертежи, прекратил дальнейшие исследования и до конца дней своих держал в тайне свою связь с этим явлением.

«Возможно, это и было что-то подобное», – подумал Николай. Он даже спросил себя: «Почему я все время ищу здесь явления, похожие на наши?» – но не нашел ответа.

Священник под впечатлением от своих слов, а Николай, наконец-то уяснив, что это за катастрофа, о которой он не раз уже слышал, на время умолкли, каждый по-своему переживая это эпохальное событие, произошедшее 2,5 тысячи лет тому назад.

Затем священник, приходя в себя, спросил:

– Мы с тобой немного отвлеклись, напомни-ка, отрок, о чем мы говорили до этого?

Вопрос Николай понял так, что на самом-то деле батюшка все помнил, а просто еще раз решил убедиться, не зря ли он старается и действительно ли Николаю это нужно и интересно, все-таки для простого неграмотного парня немного странен такой искренний интерес. Николаю было очень интересно: где еще можно узнать сразу столько нового, и чтобы как-то расположить батюшку к дальнейшему разговору, ему надо было показать, что рассказанное им отлично усваивается, и он сказал:

– Мы говорили о моральном состоянии общества накануне катастрофы, о полукровках-мамлюках. Мне понятна их роль в разложении общества, но они были в меньшинстве, почему же остальные люди мало сопротивлялись их влиянию?

– Остальные люди, – задумчиво повторил священник и продолжил: – Надо тебе рассказать, из кого еще состояло общество. За этим наглядно можно проследить, внимательно прослушав ту беседу ученых-социологов. Они рассуждали о составе общества страны, в которой жили сами. Это государство расположено было как раз на территории, где мы с тобой теперь находимся. Оно занимало большую площадь, было самодостаточным по природным ресурсам, никогда никем не покорялось и само никогда не было агрессором. Страна с многовековой богатейшей культурой и историей, в которой мирно уживались несколько верований. Народ в ней жил дружно, был сплочен и патриотичен. Она имела сильную, хорошо оснащенную армию. Поэтому представляла твердый орешек для покорения нелюдями силовыми методами, однако же не явилась неприступной крепостью для всяких подлостей, бывших у них в арсенале, поэтому надо подробней рассказать тебе, из кого еще состояло тогда общество.

Итак, мы выяснили, что были нелюди и мамлюки, и хоть в процентном отношении вместе их было всего около пяти процентов, влияли они на идеологию и политику значительно, из-за, как мы уже отмечали, близости к власти, финансам и прессе.

Остальное население, если уж мы стали измерять его в процентах, было таким. Тридцать процентов – истинные патриоты традиционной веры, также процентов тридцать так называемые аксебаши. Очень интересна эта часть населения, мне понравилось, как охарактеризовал ее в беседе один из социологов, обращаясь к телезрителям, и я даже запомнил ее дословно, он сказал: «На мой взгляд, это вид людей с рабским складом ума, с рабской психологией. Вообще с понятием о рабах в истории произошла некоторая путаница. Например, мы с восхищением читаем исторические романы о восстаниях рабов. Но то не рабы, не настоящие рабы, то угнанное из завоеванных стран население, население гордое, любящее и тоскующее по своему отечеству. Вот они-то и поднимали восстания. А настоящий раб – это нечто другое, это существо абсолютно безразлично к вскормившей его земле, к людям, среди которых он живет. И его душа (если она есть), поскольку она рабская, ищет хозяина, перед которым он должен преклоняться, служить, угадывать желания и исполнять их. Ну разве это не портрет наших аксебашей. Они нашли хозяина в лице богатого Запада с чуждыми нам низменными ценностями, которые, выслуживаясь, стремятся пропагандировать, чтобы привить их нам».

И опять Николай невольно отметил историческую похожесть, но теперь уже даже непосредственно с родной Россией. Он вспомнил, что каких-то западников-либералов у нас сажали в дурдома. Возможно, это и были такие же аксебаши и мамлюки. Николай даже заулыбался от такого сравнения, чем немного сбил батюшку с мысли, тот остановился и спросил:

– Чего ты усмотрел здесь смешного-то?

– Да нет, нет, это я о своем, кое-что вспомнилось, – успокоил он священника, – продолжайте, батюшка, мне очень интересно, я слушаю, итак, у нас осталось еще тридцать процентов, кто же они были?

– Остальные тридцать или тридцать пять были люди, которые ко всему: и к политике, и к жизни – относились легко, вообще никогда не задумывались, а на все вопросы однозначно отвечали: «А мне по барабану», в ученых кругах их даже так и стали называть «барабанщики», затем это название привилось и в обиходе.

После этого «а мне по барабану» Николая, как электрошоком, обожгла мысль: «Опять! Это прямо своего рода какое-то дежавю», – и он, верный своему пристрастию к юмору, не удержался и спросил батюшку:

– А они, эти барабанщики, не говорили еще и «а мне до лампочки»?

Батюшка остановился и, заметив в уголках глаз Николая озорные искорки, недоуменно пожав плечами, все-таки ответил:

– Странный вопрос, если ты не шутишь, то скажу, что такого выражения я не слышал.

«Ну слава богу, а то прямо мистика какая-то», – успокоенно подумал Николай, а священник продолжал:

– Такой состав общества был перед катастрофой, очевидно, таким он остался в вашем мире и сейчас, я имею в виду, конечно, только в процентах. Хотя надо сказать, что от катастрофы меньше всех пострадали эти нелюди-инопланетяне. Их количество осталось почти то же. Хоть никто не предполагал такого трагического конца, все-таки за пару лет до первого применения оружия нелюди построили в земле на глубине свыше ста метров укрепления, запасли много продуктов, некоторую технику и перед самым взрывом на всякий случай укрылись там; только они знали день и час…

И когда через полгода при помощи захваченной с собой техники нелюди смогли вылезти на поверхность, они ужаснулись сотворенному. Примерно целый век ушел на налаживание цивилизованной жизни. Выросли два-три новых поколения. Прошлые события начали стираться из памяти, подобно следам на песке. Воспользовавшись этим, нелюди смогли фальсифицировать причину катастрофы в нужном ключе, ведь хитрость и лицемерие всегда являлись их правилом в проведении политики.

Конечно, они нашли виноватых: обвинили во всем экстремизм, террористов. А чтобы это не повторилось, значит, надо еще усилить борьбу. Она велась и до катастрофы: уже начинали вводить биопаспорта, а также на их взгляд потенциально подозрительным личностям вшивали микрочипы, чтобы прослеживать их перемещения. Еще и каждый человек обязан был иметь специальную карточку со всеми данными о себе (образование, род занятий) – очень удобно для нелюдей, по ней им легко можно было прогнозировать для себя степень опасности.

Как раз во время этого усиления борьбы с терроризмом (оно длилось около двух веков и было очень жестоким) мы уединились и прекратили общение с вашим миром, поэтому я и не могу ответить на твой последний вопрос – почему нелюдям до сих пор удается удерживать власть? Предполагаю только, что они очень легко могли придумать какую-нибудь очередную подлость.

На другом конце лужайки появился светловолосый мужчина со светлой же бородкой, в синей длинной рубахе навыпуск, подвязанной кушаком. Николай давно уже заприметил его, тот озабоченно переминался, порываясь подойти к священнику, очевидно, за каким-нибудь делом, но не решался прервать беседу с гостем.

Наконец священник тоже обратил на него внимание и окликнул: «Степан, чего тебе?» Тот, поняв это как разрешение подойти, быстрым шагом, почти бегом, припустил через лужайку. Пока он приближался, батюшка пояснил Николаю: «Это наш командир по хозяйской части – староста».

Оказалось, что дело у Степана не столько к священнику, а больше к гостю.

У них в деревне был колесный электротрактор, который без проблем служил уже лет пятьсот и исправно работал бы еще столько, но сели или от старости пришли в негодность аккумуляторы, век которых оказался короче, и их иногда приходилось менять. В архивных записях у старосты стояла даже дата последней замены – полтораста лет назад.

Тогдашний староста ездил на коне в ближайшую деревню Большие Сосны, расположенную в трехстах километрах, и по договоренности с тамошним старостой обменял аккумуляторы на кое-какие свои товары. А тот оборотистый староста новые аккумуляторы, как бы для нужд своего хозяйства, то ли выписал, то ли закупил в городе.

И вот теперь Степан, как любой настоящий хозяин, решил воспользоваться случаем и узнать у Николая, не сможет ли он помочь им в приобретении аккумуляторов. Денег у них не было, но они могли предложить натуральный обмен на свои товары на любых условиях. Поскольку другого выхода из положения не виделось, товар он предлагал в любых количествах, которые потребует хозяин аккумуляторов. Он начал перечислять Николаю свой ассортимент. В деревне были хорошие мастера по пошиву зимней одежды: полушубков, унтов, головных уборов, варежек – из натурального меха: белки, лисицы, бобра и даже тигра и медведя. Степан собирался было предложить еще что-то, но его прервал священник: «Извините, господа, мне нужно идти, а мирские дела вы решите и без меня, – сказал он, – надеюсь, Николай, если будет возможность, ты поможешь нам по хозяйству. А твои вопросы мы, по-моему, вкратце успели обсудить, и я буду доволен, если ты извлек для себя пользу из нашего не очень долгого общения». Затем он простился и сказал, что не против, если Николаю когда-нибудь снова захочется посетить их, а, наоборот, будет очень рад.

Николаю тоже пора было улететь, но он пробыл со Степаном еще с полчаса. Они прошлись по деревне, и Степан поведал ему некоторые свои хозяйские заботы и планы. Жители деревни оказались довольно общительны. Приземление здесь Николая оказалось для них чрезвычайным происшествием. Они собирались кучками и делились впечатлениями, здоровались с проходившими старостой и Николаем и старались завязать разговор. Степан эти попытки не грубо, но твердо пресекал, объясняя, что у гостя мало времени и ему пора улетать.

За деревней пробегала небольшая речушка, почти ручей, дальше переходящая в приток большой реки, протекающей в двухстах километрах отсюда. Это была как раз та река, на берегу которой когда-то Николай и обнаружил себя. Степан сказал, что мечтает в одном месте ручья, где местность была пониже, еще углубить почву и запрудить ручей. Получился бы отличный водоем, и рыбу можно было разводить, да и в засушливые годы орошение проводить – за ручьем начинались деревенские сельхозугодья. Только он с сожалением посетовал: «Экскаватор бы сюда, уж больно трудоемкая эта работа: перекопать и переместить столько грунта».

Степан проводил Николая до его агрегата, стоявшего за ручьем на небольшой пустоши, где, прощаясь, Николай пообещал узнать про аккумуляторы и, если это окажется возможным, достать и привезти их.

3

В личной жизни Николая тоже произошли некоторые изменения. Яна – хозяйка, у которой он жил на постое в деревне, – стала его сожительницей. Произошло это без всякого стремления с его стороны, правда и без особого сопротивления. Яна была довольно симпатичной бабенкой, но самое главное – с очень покладистым характером. Однажды она сама запрыгнула к нему в постель, к тому же оказалась еще и очень темпераментной женщиной, и он никогда не получал отказа.

Конечно, ни о какой любви со стороны Николая не могло быть и речи, просто в определенном смысле это было удобно. К тому же, как мы знаем, поначалу он не связывал свою жизнь с этой планетой.

Яна, хоть и была практичной женщиной, но, как все деревенские, не очень далекой, поэтому не претендовала на какие-либо чувства. Прожив два года без мужа, считала, что ей повезло, и всем и так была довольна. Постоялец оказался богатым, как говорится, не считал копейки, дарил подарки и ей, и дочурке, был добр и хорошо к ним относился.

Дочка Яны была очень забавной девчушкой, и Николай в свободное время охотно занимался с ней.

Свое обещание старосте староверов Николай вскоре выполнил и даже перевыполнил. В следующее же посещение центрального склада, переговорив с заведующим, он узнал, что аккумуляторы можно было за наличные закупить на складе, даже не оформляя официально заявку. И тогда он решил спросить, можно ли таким же образом купить за наличные бульдозер или экскаватор? Тот, почему-то приложив палец к губам и оглядевшись, ответил, что это тоже возможно. Договорились и о цене: пятнадцать рублей за аккумуляторы и двести пятьдесят за колесный комбинированный трактор, у которого можно было при надобности менять нож бульдозера на ковш экскаватора. Аккумуляторы Николай забрал сразу, а за трактором (не было наличных денег) обещал заехать в следующее свое посещение.

Ему сначала показалось странным, что завскладом предупредил его, чтобы за трактором он заехал попозже, после окончания рабочего дня, предварительно позвонив, однако, подумав, Николай про себя усмехнулся и решил: «И здесь воруют». Но это была уже не его проблема.

На Ялмезе вообще строго наказывали лишь за политические преступления. К проступкам же хозяйственным и уголовным отношение было очень либеральным, например, воры, укравшие в тот раз у Антона с Николаем деньги, получили: трое по полтора года условно и лишь четвертый, признанный организатором, полгода настоящего срока. Даже за убийство давали всего от трех до пяти лет.

Деньги, оказавшиеся у Антона с Николаем после аферы с Буйволенком, по договоренности были общими и хранились у Николая. Ими по необходимости могли пользоваться они оба. Николай взял из них двести пятьдесят рублей, объяснив Антону зачем, и тот ничего не имел против. Уже через пять дней Николаю пришлось развозить ягоды и фрукты: клубнику, ранние сорта смородины и вишни – по нескольким мелким точкам.

Поскорее освободившись, он созвонился с заведующим центральным складом и вечером, уже в девятнадцать тридцать, загруженный тем самым комбинированным трактором, приземлился при помощи вертолетных винтов на пустоши около деревни староверов. Когда Николай, опустив настил салона своего агрегата, съехал на тракторе на землю, к нему высыпала вся деревня. Староста Степан был удивлен таким проявлением инициативы Николая, но доволен. Он рассыпался в благодарностях и спрашивал, что они должны ему или их хозяйству. Николай никогда не был жадным и просто без всякой корысти захотел сделать добро понравившимся ему людям. Он даже не стал объяснять, как удалось заполучить трактор, и отказывался от любой оплаты, говоря, что это добрососедский подарок в счет возможного будущего сотрудничества. Но Степан уговорил его хотя бы посмотреть на предлагаемые в счет оплаты товары. Он почти насильно затащил его в дом одного мастера по пошиву одежды из медвежьих шкур. Николай примерил один полушубок и был поражен его легкостью. Казалось бы, изделие должно быть тяжелым, но, вероятно, местные скорняки обладали своей оригинальной технологией выделки, к тому же очень коротко была пострижена густая шерсть. Легко, тепло и удобно. Николай соблазнился, взял на зиму для себя и Антона по комплекту из полушубка, унтов, шапки и варежек. Антон потом, примерив, остался тоже очень доволен.

Посещение староверов было еще летом. Сейчас шла зима, и у Николая оказалось много свободного времени. Командировок в город стало меньше; три-четыре раза сходив к Даше в школу, он полностью освоил ялмезанскую грамоту и научился читать и писать. Дальше учиться он не видел смысла и в свободное время пристрастился к охоте, утром вставал на лыжи и уходил в лес. Муж Яны тоже был охотником, и от него осталось хорошее ружье. Николай часто возвращался домой с богатой добычей и даже иногда делился с некоторыми соседями, учительницей и семьей Антона.

Староста, узнав о его увлечении, предложил официально обеспечивать столовую свежим мясом и дичью. В центре для работников находилась не столько столовая, а скорее небольшой пищеблок или буфет, но в нем была и своя кухня. В колхозе на всякий случай от диких зверей держали три автомата. Они хранились в конторе у старосты, и он позволил Николаю брать на охоту один из них.

Так у Николая появилось занятие, помогавшее одолевать скуку и начавшие появляться от безделья неприятные мысли и воспоминания о далекой, желанной, неожиданно покинутой и ставшей недоступной родине.

У Антона зимой, наоборот, добавилось дел. В обязанности помощника старосты входило помогать учителям в школьном хозяйстве. В деревне отопление было электрическим, но у многих в домах стояли еще и обычные деревенские печи. Некоторые хозяева не ленились заготавливать дрова и отапливали и готовили по древней традиции.

В школе – это была такая же деревенская изба из четырех комнат, где в двух жил учитель, а две предназначались под классы, – тоже было комбинированное отопление. Учительница Даша хоть и была коренной горожанкой, предпочитала топить по старинке, дровами. Антон заготавливал дрова, убирался в классах и очень много общался с Дашей.

Еще с позапрошлого года у них развивалась взаимная симпатия. Дашу необъяснимым образом тянуло к этому простому парню. Во время урока, стоя у окна, она наблюдала, как он очищал дорожку от снега, любовалась его ловкими движениями, когда колол дрова. После занятий они часто пили чай и беседовали. Она удивлялась глубине его мыслей о только что прочитанной книге. Такое приятное обоим частое общение все больше располагало к окончательной близости. Антона от последнего шага продолжал удерживать тот несправедливый закон, который запрещал любить женщин из сословия интеллигентов. Закон, хоть и нигде не записанный и даже не озвученный по телевизору, этому единственному учителю жизни простых людей, но закон, веками действовавший на подсознательном уровне и никогда еще не нарушавшийся. Над Дашей не стояло никаких табу, она открывала в Антоне все больше достоинств. Он был молод, деловит, умен, к тому же красив. Она с радостью принимала его ухаживания. Ей были приятны нечаянные прикосновения его рук. Наверно, так и зарождается любовь. Даша влюбилась окончательно. Если бы Антон сделал попытку к сближению, хотя бы поцеловал ее, он встретил бы только понимание, даже больше, она ждала этого.

В начале повести автор обещал, что по мере рассказа Николая у читателя появится возможность проследить, как с развитием цивилизации менялась жизнь. Хорошо это или плохо, но в той развитой цивилизации на Ялмезе детям интеллигенции еще со школы прививали чисто практическое отношение к сексу, иначе говоря, объясняли, как извлечь из этого побольше разнообразных удовольствий. Может, нам, пока не очень «цивилизованным», покажется это не слишком хорошо, но, согласно доктрине религии нелюдей, мамлюков и аксебашей, заботиться не о душе, а о теле, знать все о сексе детям необходимо с ранних лет.

Еще в начальных классах детям объясняли теорию секса, а в старших, уже с одиннадцати-тринадцати лет, проводились и практические занятия. Этим, кстати, часто злоупотребляли мамлюки, эти учителя-извращенцы. А ты, пока не «цивилизованный» читатель, оставь эмоции и, перефразировав классика… «приемли равнодушно»… то есть не оспаривай, а спокойно «цивилизуйся».

Некоторых людей, как ни старайся, невозможно испортить, или сделать преступниками. В них стоит какая-то защита, наверное, это происходит где-то на генном уровне. Так же и в детях, не всем нравилось такое сексуальное обучение, у многих оно вызывало неприятие и отвращение. Такой оказалась и Даша, по ее просьбе и даже требованию родители перевели ее в другую школу.

Не все школы на Ялмезе были одинаковы. Руководители некоторых не были так радикально настроены на столь раннее сексуальное воспитание детей. Директорами их обычно являлись люди из патриотической части общества, и там не было старых, противных учителей-извращенцев.

Теперь, в восемнадцать лет, с Дашей произошло другое, она влюбилась, ей был приятен молодой Антон, и хотелось близости с ним. Боюсь, такие откровенные мысли молодой девушки настроят благовоспитанного читателя против нее. Не хотелось бы. Такой читатель не учитывает общий культурный фон жизни этой цивилизации. Когда даже книги о любви написаны довольно вульгарным и пошлым слогом (Николай сразу после освоения языка прочитал уже пару романов), стиль их напоминал нашего, безусловно одаренного писателя Эдуарда Лимонова, но еще и был изрядно подпорчен названиями и терминами из учебника анатомии для студентов-медиков, сами догадайтесь из какого раздела. И все же даже в таких условиях в Даше сохранились высокие душевные качества: мягкость, доброта, верность. Признаться себе, что она желает всего лишь отдаться понравившемуся ей молодому парню, согласитесь, в тех условиях совсем не порок. И читателю надо поснисходительней отнестись к дальнейшим ее действиям. Она понимала, что Антон тоже любит, но слишком обожествляет ее и сам никогда не решится, а прошел уже почти месяц с начала учебного года, и поэтому она решила взять инициативу в свои руки.

4

Вскоре представилась такая возможность. Однажды после занятий вечером Антон зашел к ней, как обычно, поболтать. Даша заканчивала мыться в душе. Услышав стук двери, и предположив, что это Антон, она, приоткрыв дверь, поинтересовалась, кто пришел. Антон ответил. Оставив дверь приоткрытой, Даша сказала:

– Раздевайся, Антон, я заканчиваю и скоро выйду, а ты завари пока чайку.

Она взяла полотенце и, встав вполоборота специально напротив неприкрытой двери, начала вытираться. Она хорошо была видна Антону. Ее небольшие груди лукаво и как-то кокетливо торчали вперед и немного в стороны. У Антона перехватило дыхание и кровь ударила в голову. Но побоявшись, что она застанет его за этим неприглядным занятием – подглядыванием, он заставил себя отойти от двери и занялся приготовлением чая. Боковым зрением Даша чувствовала, что Антон некоторое время наблюдал за ней, но потом все же отошел.

– Вот тюфяк, бесчувственный бука, – не разобравшись в его состоянии, надув губки, подумала она обиженно, – ну погоди же.

В доме было хорошо натоплено, Антон снял пиджак и остался в футболке. Он уже заканчивал с заваркой чая, когда Даша в одном легком, довольно открытом халатике вышла из душа. План обольщения действовал. Антон странным, возбужденным взглядом оглядывал ее едва прикрытое стройное молодое тело. Он и раньше иногда думал о ней как о женщине, не мог не думать, хотя бы в мечтах, несмотря на злополучное табу. Но такие мысленные телесные мечты были редки и всегда перебивались чувствами чистыми. Он был влюблен не в тело, а в интеллект, добрый характер. А Даша, продолжая игру, подошла ближе, при этом искусно незаметно повела плечиком, от чего халатик еще больше распахнулся.

– О… о… ты уже чай заварил, какой молодец, – произнесла она невинным голосом.

Антону стало не хватать воздуха, бешено заколотилось сердце, вот она – телесная мечта, протяни руку – и она твоя. Все-таки влюблен он был не только в интеллект, скорее его он уважал, а любил и хотел Дашу: ее руки, ее губы, ее грудь, ее тело, наконец.

Даша сделала еще шаг, положила руку ему на плечо, готовясь что-то сказать, но, посмотрев в глаза, полные огня, внезапно умолкла, огонь перекинулся на нее саму; как от искры вспыхивает пламя, в них загорелся мгновенный пожар, полностью поглотивший. Ее заготовленное интриганство сразу улетучилось – не получилось из Даши куртизанки. Затихнув, она поняла, что мучает его, что он тоже хочет ее. Жалость и вспыхнувшая страсть продолжили дело. Она за плечо потихоньку потянула его и дрожащим нежным голосом попросила: «Антоша, поцелуй меня!»

И все, Антон сразу забыл все мешавшие ему предрассудки, перед ним была только женщина, любимая и желанная. Они про все забыли, с ними оставалась лишь молодость и природа, она и направляла их действия. Губы их слились в долгом и страстном поцелуе, потом Антон приподнял ее, отнес в комнату и положил на постель. Халат совсем распахнулся и явил ему желанное, теперь доступное горячее и жаждущее ласк тело. Им овладело какое-то ранее неизведанное чувство счастья. Он склонился над ней, и она с восторгом, ожидая, что вот сейчас он возьмет ее все же (ведь все женщины – чистюли и аккуратистки) прерывистым голосом с нежной улыбкой, как бы невзначай напомнила:

– Антоша, а брюки?

Она сказала это деликатным тоном, поэтому ничуть не смутила, и он быстро избавился от брюк, заодно и от футболки. И тут уж они отдались полному взаимному наслаждению. Он целовал и ласкал ее груди, нежно поглаживал живот и еще ниже, и одновременно нашептывал слова не раз произносимые в мечтах: «Родная моя, любимая, наконец, я ощущаю и твои груди, и всю тебя, это все мое?.. и это мое?.. теплое, мягкое, живое… мое? Она охотно и с радостью принимала эти чувственные прикосновения, изнемогала от ласк, и хоть не была уже девушкой, но еще ни разу не испытывала такого острого наслаждения и желания. Вожделенно прикрыв глаза, как в бреду, бессвязно, иногда со стоном отвечала: «Да, да, Антоша, милый, твое… все твое… возьми это… о-ей!.. хорошо!.. и это тоже возьми!.. Возьми меня всю!..»

Не сговариваясь, они сделали некоторые движения – и он оказался над ней, губы их снова слились, и наконец он вошел в ее трепещущее горячее и от ожидания влажное лоно.

Через некоторое время, довольные и утомленные, они лежали прямо поверх покрывала. Антон, опершись на локоть, смотрел на нее, гладил по волосам и благодарно и нежно целовал – и в губы, и в нос, и в щеки. Даша, теперь стесняясь, запахнула халатик, который так и не был снят. В ней каким-то удивительным образом сочеталась первоначальная девственная стыдливость Евы, еще не вкусившей запретного яблока, с недавними ухищрениями, когда она пыталась обольстить Антона. Изредка, бросая на него взгляд, спешно отводила глаза и ругала себя за свою неудержимость во время оргазма, когда, не в силах совладать с собой, проделывала невероятные телодвижения нижней частью тела, при этом в экстазе стонала и охала. «Что он теперь подумает обо мне? – говорила она себе. – Я такая развратница». Антон, несмотря на свой вековой крестьянский род, все-таки обладал утонченной натурой, сразу понял причину стыдливости и, продолжая ее целовать, с улыбкой успокоительно прошептал: «Глупенькая моя, сладкая, Дашенька, я люблю тебя»…

Потом они пили чай и разговаривали. Даша считала, что теперь они будут жить вместе.

Вообще-то эта новая, далеко ушедшая и, так сказать, продвинутая цивилизация не признавала семью в нашем отсталом понимании, полном пережитков и предрассудков. В городах ни у простых людей, ни у интеллигенции официальных браков не было, они нигде не регистрировались, так же и в деревне. Муж, жена – эти слова не исчезли совсем, они еще употреблялись иногда, но потеряли свой первоначальный смысл. В отношении семьи была абсолютная свобода выбора и полное равенство полов. Хочешь жить с одним, живи хоть год, хоть десять лет, хоть всю жизнь. Хочешь растить детей, пожалуйста, расти, воспитывай. Считаешь, что это ненужная обуза, – сдай в детский дом, каждая республика с удовольствием брала заботу о них на себя и воспитывала очень правильно. Детские дома были отдельно для интеллигенции и для простого народа. Естественно, обучение и воспитание в них проводилось соответственно рангу. Такие дома существовали только в городах, в деревне все жили семьями.

Значительная часть населения городов вообще не знала слов «папа» и «мама», но не считалось, что они чем-то обделены. Это были такие же полноценные члены общества. Но многие как-то по привычке предпочитали тоже жить по старинке, в семьях.

Такой была и Дашина семья. Ее родители счастливо, в ладу, прожили двадцать лет, воспитывали троих детей, Даша даже не думала о каком-то ином устройстве своей жизни. И теперь в радужных красках рисовала любимому человеку их будущую совместную жизнь. Мечтала о детях, говорила, что их должно быть не меньше трех, и строила другие разные планы. Антону очень хотелось, чтобы эти мечты осуществились, но он не был столь наивен и не разделял ее оптимизма. Чтобы не огорчать Дашу, свои сомнения он держал в голове, а ее, так неосторожно взлетевшую в мечтах на еще неокрепших, не испытанных жизнью крыльях, старался потихоньку приземлить на грешную землю. Он осторожно спрашивал: «А где же мы будет жить?» Даша отвечала, что в городе Нашем, хоть есть еще двое братишек, но там же большущая квартира, целых двенадцать комнат, всем места хватит. Тогда Антон неуверенно сказал, что, наверное, твои родители будут против, ведь еще не было такого, чтобы девушка из интеллигентов жила с парнем из простонародья.

– Ну и что, значит, просто не случалось, что они знакомились и близко узнавали друг друга, поэтому и не влюблялись.

– Да нет, Дашенька, я думаю, что не так все просто, – пробовал он ее образумить, – ведь не может быть, что проживая в одном городе, молодежи не приходилось встречаться и общаться. Возможно, есть какой-то закон, запрещающий вам, интеллигентам, жить с нами.

– Не слышала я ни про какие такие законы, – сказала Даша и категорично добавила: – В крайнем случае, брошу город и останусь у вас в деревне, буду учить детей.

Антону начинала нравиться такая безапелляционность ее рассуждений. Постепенно попадая под их влияние, ему стало казаться, что он действительно все слишком усложняет и ничего особенного нет в том, что они с Дашей хотят жить вместе. Где такой закон, ведь даже по телевизору об этом ничего не говорили, и кто может запретить им любить друг друга?

Незаметно для себя он включился в обсуждение Дашиных планов. Ему очень понравилась мысль остаться жить в деревне. Порассуждав на эту тему, согласились, что лучше им нигде и не будет. Потом начали прикидывать, где именно в деревне. У Антона, кроме родителей и его самого, жил еще дед и младшие брат и сестренка, поэтому решили жить в школе. «А к твоим будем ходить в гости», – сказала Даша.

Ее практичность радовала Антона, в бытовых вопросах он чувствовал себя как-то неуютно, поскольку этих проблем раньше у него никогда не было: за него все решали родители. И теперь, охотно отдав Даше руководящую роль в устройстве жизни, довольный, начал во всем с ней соглашаться. Она видела, что он добровольно и с радостью уступил ей здесь первенство. Как сказали бы у нас, оказался подкаблучником, но в хорошем смысле слова. «Все, Антоша, с сегодняшнего дня ты остаешься у меня, звони домой и сообщи родителям, что не придешь ночевать», – под конец заключила она. Антон с удовольствием выполнил это распоряжение.

Николай давно ожидал такого развития их романа. Узнав об этом, с радостью за друга воспринял новость. Он с удовольствием наблюдал, как Антон с Дашей четыре месяца провели счастливо в полной гармонии.

5

В конце марта заканчивался учебный год, и Даша сообщила матери по телефону (они иногда перезванивались), что остается жить в деревне навсегда, она полюбила парня из простых людей.

Эта новость оказалась для родителей неожиданной.

Пришло время разъяснить читателю кое-что из жизни Ялмеза, чтобы стало понятно, каким образом нелюдям, этим духовным выродкам, чуждым моральным принципам, которые до их победы хоть и, так сказать, со скрипом, но побеждали и действовали среди основной части населения, удалось заставить жить по своим правилам.

Итак, как нелюдям удалось добиться полного гарантированного послушания, особенно интеллигенции, часто не всем довольной?

Чтобы понять, как это произошло, потребуется коснуться более раннего периода. Все начиналось еще до катастрофы. Основное население, хоть в то время еще не было до теперешнего состояния необразованно и отучено мыслить, но уже в достаточной степени зомбировано и всевозможными безнравственными шоу, и телеиграми, требующими не умственного напряжения, а лишь случайных угадываний, а также бессмысленными сериалами. В школах тоже специально вводилось бездумное компьютерное обучение: задавался вопрос и сразу несколько готовых ответов, один из которых правильный; нужно было только угадать и нажать нужную кнопку; постепенно количество ответов сокращалось, их стало лишь два.

Скоро такое население стало неспособно к осмыслению происходящего, к протесту и даже недовольству. Единственной мыслящей категорией, чувствовавшей несправедливость, способной организоваться и могущей пожелать изменить ситуацию и понять народ, была интеллигенция, и то уже не вся. Как же удалось нейтрализовать и ее?

Автор надеется, читатель из ранее прочитанного понял, что нелюди овладели всеми богатствами Ялмеза. Поэтому, естественно, в их руках имелся мощный рычаг влияния на общественно-политическую сторону жизни – это, конечно, пресса и телевидение, которое постепенно начало вытеснять и газеты, и журналы, и книги, так что читающих с каждым новым веком, а точнее полувеком, заметно убавлялось. Редакторами газет, журналов и ведущими телевизионных каналов нелюди назначали мамлюков и аксебашей. Если и встречались журналисты из патриотической части общества, то их было мало, и такое освещение жизни всячески старались заглушить.

Чтобы отвлечь народ от того, что Ялмез все больше закабаляется и попадает в навязываемый нелюдями нужный им мировой порядок, они применили банальную, но всегда срабатывавшую без осечек уловку – надо было придумать какую-нибудь другую серьезную угрозу миру.

На Ялмезе были страны, еще не освоенные и не заселенные мамлюками – этими продажными полукровками. Такие страны, с устоявшимися традиционными режимами, особенно сильно сопротивлялись насаждаемым порядкам. Нежелание подчиниться квалифицировали как экстремизм, а сопротивление объявляли терроризмом, но, конечно, замалчивалось, что он возникал лишь в ответ на навязываемые порядки.

И началась борьба с терроризмом. Чтобы угроза выглядела основательней и серьезней, сами производили у себя теракты; своих не жалели, да и какие они им свои? А обвиняли страны и людей, организовавшихся для защиты и сопротивления.

Набор средств борьбы был разнообразный: вводились биопаспорта, у пересекающих границы брали отпечатки пальцев, сканировали сетчатку глаза, чтобы выявить потенциально подозрительных, на каждого завели так называемую социальную карту, где зафиксировано было все о человеке; а потенциально подозрительным, чтобы проследить за их перемещениями, начали одевать специальные браслеты, а потом и вшивать электронные чипы, но сопротивление только возрастало. Определили, а скорее назначили страны-изгои – они особенно сопротивлялись, и их пришлось наставлять на правильный путь силой. И в конце концов добились – произошла уже описанная выше катастрофа. Мы знаем, что от нее в количественном отношении меньше всех пострадали нелюди. Едва восстановившись и спустя век более-менее наладив жизнь, мир снова разделился. Цель у нелюдей осталась прежней – господство над планетой. Гибель миллиардов их нисколько не тронула, они считали, что для обслуживания людей аборигенов вполне хватит.

Еще до катастрофы в поисках работы и лучшей жизни начиналось стихийное переселение народов, организованное нелюдями. Это нужно было затем, чтобы ослабить национальное сознание, снизить чувство патриотизма и получать дешевую рабочую силу. А после катастрофы оставшийся на планете народ совсем перемешался: национальности и страны, как таковые, прекратили свое существование. Люди переселялись в отдельные, наиболее быстро успешно развивавшиеся мегаполисы.

Цели нелюдей мешала интеллигенция – надо было окончательно решить эту проблему. Оперативно снова взяв контроль над восстановившейся прессой, используя всю ее мощь, обрушились на терроризм. И раз прежние методы борьбы не дали результата (имелось в виду и доказательно объяснялось, что в катастрофе, безусловно, виноват терроризм), предлагались более жесткие способы. Надо было сделать вид, как будто это исходило не от нелюдей, а от народа, который на самом деле они считали быдлом, кстати, приложив немало усилий, чтобы сделать его таковым; под маркой демократии проводились разные хитро сформулированные референдумы. С такими, например, вопросами: чтобы обеспечить спокойную жизнь народу, нужно ли ужесточать методы борьбы с террором? или в борьбе с террористами можно ли применять меры основанные на новых высоких технологиях (имелось в виду вшивание в тело разнообразных электронных чипов, которые с развитием науки все больше совершенствовались).

Выходило, что как бы от имени народа нелюди получили разрешение на неограниченные эксперименты с применением этих высокотехнологичных чипов. Разнообразить опыты позволяли новые, умело задававшиеся народу вопросы.

Представляете, как, имея такой карт-бланш и будучи уникально беспринципными, с какой изуверской изощренностью, плюс предчувствие, что цель, раньше лишь маячившая вдалеке, вот-вот будет реализована, можно воспользоваться такой возможностью. Все это дало отличный результат, и не прошло после катастрофы и двух веков, а это совсем небольшой срок (учись, читатель, мыслить масштабно), как значительная часть населения, среди них в немалой степени и интеллигенты, была начинена такими чипами.

Теперь что они из себя представляли? Сначала это были безобидные электронные сигнализаторы, позволявшие прослеживать за перемещениями. Это мало что дало для нейтрализации интеллигенции. Для устрашения ее необходимо было придумать что-нибудь посерьезней. А наука развивалась, и, конечно, учеными разрабатывались новые открытия. Они их делали без всякой корысти и злых умыслов. Но история учит, что всегда находятся те, кто использует новые открытия во вред людям.

Так было с изобретением пороха – взамен лука и копья появились ружья и пушки. Придумали машину, которая летала по воздуху, – в нее загрузили бомбы. Научились расщеплять атом – создали заряд, который и один уничтожал целый город. Так же произошло и здесь: нелюдям очень пригодилась та беспринципность и изощренность, которой они обладали в полной мере.

Прошел еще всего лишь век после начала эксперимента с чипами, как их применение и назначение в корне поменялось. Теперь они вшивались всем новорожденным детям интеллигентов еще в роддоме, и начинка их была совсем другая. Вместо безобидного электронного сигнализатора стали вшивать микроскопическую синтетическую пластинку, в которой помещалась мизерная капелька мгновенно парализующего организм яда. Этот смертоносный заряд был надежно защищен от любых механических повреждений – его нельзя было удалить хирургическим путем, любая попытка мгновенно вызывала смерть. Приводился в действие он одним нажатием кнопки компьютера с кодом определенного индивида. Вот что такое технический прогресс в науке.

Само по себе это не приносило никакого вреда здоровью и нисколько не мешало жить при условии, что ты не предпринимаешь действий, способных нанести вред гегемонии нелюдей. Именно действий. Говорить разрешалось все. Наверное, нелюди понимали: приказ закрыть рот остановит прогресс, люди перестанут мыслить, спорить, а спор – это двигатель науки. Да и зачем запрещать говорить? Пусть говорят, ведь над каждым висел дамоклов меч, который тут же опускался, если кто-то от слов переходил к делу. Из той же среды интеллигентов назначались наблюдатели – так называемые соглядатаи, которые тоже под страхом смерти призваны были следить, но отнюдь не за словами, а за действиями. Не уследишь – получи вместе с заговорщиком…

Имплантацию смертоносного чипа проводили всем детям интеллигентов; безусловно, патриотам, не исключая и непосредственно помощников, мамлюков и аксебашей. Ну аксебашам-то было все равно, кому прислуживать, но вот мамлюки… как ни надеялись, что нелюди возьмут их к себе в райскую жизнь, оказалось напрасно: тем нужна была только чистая кровь, а они явились лишь инструментом в достижении Рая на Ялмезе. Правильно – ведь инструменты иногда выходят из строя, и вдруг в ком-нибудь пересилит и сработает ген патриота.

Это все только констатация факта победы нелюдей. Если сейчас попробовать узнать, как все начиналось, как могли согласиться врачи начать делать такие операции; дальше-то все ясно – они, уже будучи имплантированы, делали это под страхом смерти, но вот начало… Никто уже не мог точно знать и помнить… Это началось очень давно, прошло много веков, все привыкли считать, что так было всегда, что так и положено. Правда, иногда можно было услышать кое-что, но лишь в форме догадок и предположений. Шли разговоры, что первых хирургов заставили, шантажируя их. Иногда предполагали, что они были исключительно из мамлюков. Даже поговаривали, что сначала начавшие производить такие операции были сами врачи-нелюди. Но такие подробности уже не очень важны. Главное – сам факт, факт роковой аферы.

Факт – да! Но почему роковой и для кого роковой? А, для глупцов?! Ведь была полная свобода, и разрешалось гораздо больше, чем до их победы. Почти все. Лишь несколько совсем несущественных запретов. Один из которых – создание семьи интеллигента с простолюдином.

«…Но, развлекайся, Дашенька, тешь свое тело, хоть с Антошей, да хоть, извините, с кобелем (даже такая содомия не запрещалась, о чем еще будет рассказано). Но угораздило же тебя полюбить, а это уже о душе!.. Начнешь заботиться о воспитании детишек… Научишь их, родных и любимых, думать… И родиться они могут не в специальных роддомах… и не будет над ними дамоклова меча… От этого одни неприятности», – так, очевидно, рассуждали правители-нелюди при принятии этого закона.

О таком запрете родители старались не рассказывать детям до совершеннолетия, до семнадцати-двадцати лет, чтобы не травмировать их не сформировавшиеся окончательно души. К тому же до такого возраста его знать и не надо было: очень редко происходили долгие общения детей этих разных слоев общества.

На следующий же день после звонка Даши матери на такси-самолете за ней прилетел отец.

Поздновато спохватились родители, чуть-чуть упустили момент. Обычно вовремя узнавшие об этом взрослеющие дети свыкаются, и это для них становится лишь неприятной жизненной реальностью.

Но невозможно описать переживания Даши: такое близкое счастье оказалось призрачным миражом. Очень редким была она человеком, душа ее, чистая, как голубое безоблачное небо, мгновенно обложена была свинцовыми тучами. Легкоранимая однолюбка, раз отдав сердце любимому, все свои чувства и помыслы связывала с Антоном. Она уже не могла представить свою жизнь иначе. До конца выслушав отца и полностью осознав смысл сказанного, Даша побледнела, ноги ее подкосились, и, схватившись за край стола, она бессильно опустилась на стул. Это чудовищное сообщение разрушало веру в счастье, справедливость и саму жизнь. Потрясение оказалось очень сильным, она замкнулась и замолчала. Непонятен был ее недобрый и тяжелый взгляд. Взгляд человека, уже замыслившего, но еще не решившегося окончательно на поступок отчаянный и даже, может быть, страшный.

Отец, прилетевший в деревню рассказать о законе и тут же забрать ее с собой, озадачен был такой реакцией и не знал, как теперь поступить. Он видел, что с дочерью творится что-то неладное, и, стараясь смягчить удар, говорил разные успокоительные слова.

– Доченька, так нельзя, посмотри вокруг, никто не придает этому никакого значения, люди спокойно и свободно живут с этим.

Но Даша, с пугающим неподвижным взглядом, молчала и еще больше уходила в себя. Отец, уже готовый идти на попятную, продолжал:

– Ты тоже не придавай этому большого значения. Никто не запрещает тебе встречаться с твоим Антоном, можешь приезжать к нему и к нам приглашать его, запрещено только создавать семью и иметь детей.

Но по-прежнему не было никакой реакции, и он, уже сдаваясь, подумал, что действительно необходимо было сообщить дочери о запрете и, будучи поставлена в известность, хоть и немного поздно, она, как благоразумный человек, справится, постепенно привыкнет и, естественно, смирится. И он сказал:

– Хорошо, Дашенька, я улетаю один, а ты оставайся до конца учебного года, поговоришь с Антоном, объяснишь ему все, и я уверен, что вы примете правильное решение.

Все то время, пока отец говорил, она молчала и напряженно думала, а теперь, словно приняв окончательное решение, встала и молча начала собирать в баул свои вещи. Наконец решительно сказала:

– Папа, я лечу с тобой. Отнеси в машину вещи, я сейчас напишу записку и выйду.

Даша решила, что не стоит объяснять Антону все подробно, пусть остается в неведении и считает ее во всем виноватой, а то еще задумает мстить и наживет себе неприятности. Она написала не очень вразумительную записку: «Антон, ты был прав, нам невозможно жить вместе – узнают люди, знакомые, и нам будет плохо. Я уезжаю, прости и прощай».

Антона в этот день в деревне не было. Они с Николаем по поручению старосты охотились на медведя-шатуна, уже с месяц безобразничавшего в округе и задравшего в крайних к лесу дворах телку и двух баранов.

Ближе к вечеру после удачной охоты вернулись Антон с Николаем. Они отвезли на санках тушу медведя к разделочному цеху и зашли в контору. Там староста сообщил, что прилетал отец учительницы и вроде бы увез ее с собой.

На Антона это неожиданное сообщение произвело странное действие: он был ошарашен и тут же побежал в школу. Через некоторое время пришедший за ним Николай застал его сидящим за столом и уже в который раз перечитывающим записку.

– Ничего не понимаю, – сказал расстроенный Антон и пододвинул ему листок, – как она могла так поступить со мной?!

– Похоже, не только с тобой, но и с собой, наверное, это отец настоял на отъезде. Видать, не нужны ему такие родственнички, – прочитав записку, высказал соображение Николай. – Она-то по-настоящему тебя любила, это любому было заметно.

6

Среди интеллигенции Ялмеза, несмотря на гегемонию бездуховной религии и культуры нелюдей, существовали и другие культурологические и идеологические течения. Еще никому и никогда не удавалось запретить мыслить по приказу. Подавить мысль невозможно. Даже приговоренный к смерти, уже взойдя на эшафот, и тот мыслит. А в данном случае нелюди и не стремились это запретить. Имея стопроцентную гарантию против действий, глупо было бы запрещать мыслить, ведь, как упоминалось выше, мысль и спор – двигатели науки, то есть препятствие застою. К тому же это облегчало работу соглядатаям – все у них было на виду.

В городе Нашем тоже была группа интеллигентов, недовольных порядками, существующими на планете. Эти идейные наследники патриотов докатастрофной поры понимали, что жизнь ненормальна, не скрывали своего недовольства, не лебезили перед правителями, как наследники других слоев интеллигенции: мамлюков, аксебашей и барабанщиков. Но они мало что делали, да и далеко не все, для освобождения от гнета нелюдей. Привыкли? Боялись? Можно и так сказать, а скорее просто понимали реалии, было ясно, что в данных условиях это бесполезно, не приведет к нужному результату и обязательно закончится печально, что уже не раз показывала жизнь. Трудно описать состояние их души при таком положении. Представьте себе деятельного мыслящего человека, понимающего, что он лишен всякой причастности к развитию жизни.

Единственная доступная форма для патриотов как-то удовлетворить потребность действия и потешить тщеславие и честолюбие выражалась в спорах, упреках и обвинениях мамлюков и аксебашей к причастности теперешней жизни. Вот тут они хоть как-то отводили душу: это заменило им живое участие в жизни, омертвленное несвободой действий.

Мамлюки и аксебаши всегда хвалили правителей, говоря, что при них наступила полная свобода желаний и их исполнения, началась долгая прекрасная жизнь, они в два-три раза ее продлили; и чем вы недовольны? – живите, наслаждайтесь. Патриоты же отвечали, что желания бывают разные и что только такие, как вы, могут радоваться долгому существованию живым трупом.

Все эти дискуссии происходили в научном центре, который из-за малого населения был в каждом городе всего один. Он состоял из двух внешне таких же трехэтажных стандартных, как жилые дома, зданий, отличавшихся лишь тем, что там был всего один подъезд и на всех трех этажах коридорная система с кабинетами. В одном располагался учебный корпус, иначе университет с различными факультетами, а во втором ученые проводили научные изыскания. Была там и компьютерная библиотека, в которой иногда проводились лекции, собрания и устраивались выставки художников, а рядом с ней находилась большая комната отдыха, или, как ее многие называли, курилка. Вот в ней и происходили все диспуты, если можно так назвать, эти переругивания.

Дней через двадцать после внезапного отъезда Даши Николаю предстояла командировка в Наш. Антон дал ему адрес и попросил зайти к ней домой и поговорить. Ее телефон до сих пор был отключен. На предложение Николая съездить с ним и самому разобраться Антон ответил категорическим отказом. Он сказал, что у него тоже есть гордость, что он не знает причины разрыва, может у нее кто-то есть, в таком случае не хочу мешать, пусть будет счастлива.

На звонок в квартиру вышла Дашина матушка. Николай назвался, объяснив, что он из деревни, друг Антона, и хотел бы поговорить с Дашей. Мать сообщила, что это невозможно: Даша очень серьезно заболела, а тебе лучше переговорить с мужем. Он сам собирался съездить в деревню к Антону. Сейчас его нет дома, Сергей Ильич в научном центре, где в библиотеке у него назначена встреча с лечащим врачом Даши.

Она объяснила, как пройти к научному центру (это было недалеко, на следующей улице).

У входа в здание Николай остановился, соображая, как бы туда попасть, ведь, наверное, всех подряд туда не пропускали.

Был конец марта, но весной пока и не пахло: стоял мороз градусов десять, и Николай одет был в шубу и шапку. «Сойду за ученого», – подумал он и уже взялся за ручку двери, как его окликнул подходивший сзади человек. «Николай, ты ли это? – и, когда он оглянулся, продолжил: – Да, действительно, тебя и не узнать, как приоделся-то». Мужчина, подходя ближе, протянул обе руки, и Николай узнал Криса Иваныча, замначальника военного лагеря, где побывал наш герой во время своей первой поездки в качестве перевозчика. Они поздоровались, и Крис Иваныч, с интересом оглядывая его, спросил:

– Привыкаешь, я вижу, на науку потянуло, зачем сюда-то?

– Да нет, дело у меня к одному человеку, вот не знаю, пропустят ли, наверное, тут вахтер, да и как найти его здесь?

– А кто тебе нужен?

– Да вы, наверно, его не знаете, – обратился Николай к нему на «вы». Он пока еще не понял, как нужно обращаться, здесь проходило и то и другое и никто не обращал на это внимания. Потом он узнал, что «вы» говорили только правителям.

– Здесь все друг друга знают, так кого ты ищешь?

Крис Иваныч хоть и не являлся ученым, но был одним из постоянных посетителей библиотеки и курилки.

– Сергея Ильича, я его еще, правда, никогда не видел, но он мне очень нужен, – сказал Николай.

– А, это мой хороший приятель, я его покажу и даже могу тебя представить.

– Да представлять и не обязательно, я сам представлюсь, заочно он слышал обо мне. А вот как пройти, пропустят ли, наверное, нужен какой-нибудь пропуск?

– Пройти не проблема, никакой секретности тут нет, а просто во избежание всяких неприятных ситуаций при входе постоянно дежурят по два полицейских. Они знают всех в лицо. Можно было бы объяснить, что ты со мной, но даже без этого обойдемся. Веди себя непринужденней, мы станем с тобой разговаривать, поздороваемся с ними, и они решат, что ты свой.

Так и вышло: они поздоровались, спокойно прошли в гардероб и разделись. Раздевались сами, никаких швейцаров или вахтеров не было видно – сторожить одежду явно не от кого.

Выйдя из гардеробной в вестибюль, Николай остановился. С потолка на полуметровом стержне свисал и медленно вращался большой, около метра в диаметре, глобус. Это выглядело очень красиво, и Николай залюбовался. Глобус был раскрашен голубыми, зелеными, желтыми и кое-где светло-коричневыми цветами. «Голубые – это океаны и моря, остальное, как видно, материки, причем тонированы точно как у нас, зеленые – леса и луга, желтые – пустыни и коричневые – горы», – рассудил про себя Николай. Он уже собирался последовать за Крис Иванычем, начавшим подниматься по широкой лестнице, устланной красивым красно-зеленым ковром, на третий этаж, где находилась библиотека и курилка, но какое-то неясное чувство его задержало, что-то заставило остановиться и начать вглядываться в как будто знакомые контурные очертания.

В школе у Николая география был единственный предмет, по которому он всегда получал удовлетворительные отметки. И сейчас на глобусе после проплывшего какого-то, очевидно, океана появились очертания материка очень похожего на европейский.

«Вот выступ Западной Европы – как будто Испания?» – мелькнуло в голове Николая. «Действительно, от океана, ниже Испании, протянулась голубая полоска – Средиземное море», – снова пронеслось в голове. Он поднял голову выше и поискал глазами Англию. Но ее не было. Однако еще повыше нашел Скандинавию. Кольский полуостров, Балтика – все было на месте. Опустил глаза ниже Средиземного моря: тут, как и положено, располагалась Африка, точно такими помнились ее контуры: сверху материк был широким, а книзу сужался. Сахара, Калахари – вспомнились некоторые названия. Дальше, еще ниже, должен быть Индийский океан – действительно, какой-то есть, а еще ниже Антарктида – на месте, только на земных картах она белая, а здесь сплошь зеленая – значит ледники растаяли? Поднял взгляд снова к Европе: узнаваемые очертания морей Черного и рядом Каспийского. Аральского не было – могло и высохнуть. Перевел взгляд через Азию к Дальнему Востоку и стал ждать: появится ли Япония… Но ее тоже не оказалось. Зато он узнал Сахалин, Камчатку.

Опять посмотрел ниже и начал вспоминать: «Снова, наверное, тот же Индийский океан, сейчас должна появиться Австралия». И точно! Так, дальше должен быть Тихий океан, а потом появится Америка, ну-ка подождем еще чуть-чуть. О-о… точно, вот она вырисовывается, и Северная, и Южная. Стоп – а где же Центральная? И начал вспоминать: Карибское море, Мексиканский залив, полуостров Юкатан, Куба, другие небольшие островки. Ничего не было, сплошным широким проливом Тихий океан соединялся с Атлантическим.

Николай, когда наблюдал за вращением глобуса, стоял в начале лестницы, взявшись одной рукой за перила… «Вот это да! – рассуждал он. – Где же я нахожусь, неужели… это… правда не все сходится, но ведь еще священник говорил, что после катастрофы многие материки поменяли очертания и пропали некоторые островные государства. Неужели это возможно и я нахожусь на Земле? А почему бы нет. Но почему тогда так изменилась речь? А как же ей не измениться, ведь прошло столько времени, была катастрофа, языки перемешались. Это же почти три тысячи лет!»

Николай перевел взгляд на Крис Иваныча: тот стоял уже посередине лестничного пролета и смотрел на него. Он не мешал ему, не окликал, не проявлял нетерпения, а просто наблюдал. Его можно было отнести к типу людей, которые, не поняв окончательно сути дела, не произнесут ни слова. В неторопливой манере его чувствовалось спокойствие и уверенность. С первого взгляда он выглядел общительным и открытым, но более внимательный наблюдатель заметит некую неразгаданность, глубоко в его глазах запрятанную тайну. Этот человек вызывал уважение окружающих, и к нему часто обращались за советами.

Повернув голову, Николай смотрел на Крис Иваныча, но, обуреваемый своими сенсационными догадками, молчал и продолжал стоять.

– Ну что, совершил кругосветное путешествие? Как впечатление? – наконец спросил Крис Иваныч, но, заметив его отсутствующий взгляд, почувствовал, что он витает где-то в прострации и подумал: «Во как проняло, наверное, в первый раз увидел глобус», – и, чтобы одернуть, погромче сказал: – Николай, идем, мы же по делу пришли.

– Да, да, иду, иду, – наконец отозвался Николай, но все никак не мог окончательно прийти в себя.

Он медленно поднимался за Крисом Иванычем, но цель, ради которой пришел сюда, отодвинулась куда-то на второй план. Хоть и обладал Николай довольно оригинальным и своеобразным способом мышления, другими словами, был не дурак, но его мозг, образно говоря, не отягощенный большими знаниями, никак не мог осилить увиденное на глобусе. В голове проносились беспорядочные мысли, не желавшие уложиться в какую-нибудь стройную форму.

Конечно, Николай кое-что слышал о теории жизни на Земле в другом измерении, о параллельном мире. Он понимал это так: когда на той же планете живут другие люди, которых мы не видим; находятся одни и те же континенты, а на них идет разная жизнь, природа, живая и неживая, совсем другая; или, например, вода в одной и той же реке может быть в одном случае грязной, а в другом измерении чистейшей. Такие вот странности. Значит и пляж на берегу реки, где он впервые появился, существует и там и здесь. Эти незатейливые умозаключения мелькали в голове Николая.

Но все же понятней и правдоподобней ему казалась другая версия. Он действительно на той же Земле, но машиной времени перенесен на пару или тройку тысяч лет вперед. Зачем? Возможно, что-то не совсем так пошло и даже совсем не так, как задумали Создатели, не по их предначертаниям, что-то там однажды сбилось и вышло из-под контроля. И теперь им понадобилось ввести сюда какое-нибудь лицо из прошлого, из времени, когда случился сбой, тогда, возможно, все снова встанет на место.

И даже в том случае, если это все же параллельный мир, то тоже выйдет польза, лицо, будучи возвращенным в свой мир, обо все расскажет, и хоть и учит история, что она ничему не учит, но, возможно, люди и не повторят ошибки.

«Но почему выбор пал именно на меня, неужели нельзя было подобрать кого-нибудь поумнее? – подумал Николай и тут же сам себе ответил: – А почему поумнее, может быть, как раз такой ду… (не стал себя не слишком хорошо определять и смягчил) …чудак тут и нужен».

– Итак, я нужен. Кому? Ясно кому, тому, кто меня перебросил, будем условно говорить – Создателям. Зачем? Это очень важно, но не спросишь же у них. Придется самому соображать, попробуем призвать на помощь логику: значит так, не важно, где я: на похожей ли планете, в другом ли измерении или на родной Земле в будущем, но цель более-менее прояснилась – чем-то я смогу помочь Создателям. Идем дальше. Меня взяли из мира, где другая определенная вера. Из страны, где живут христиане, мусульмане, кто еще? Ну, буддисты, иудеи, хотя их можно не брать в расчет, их мало, и им везде хорошо, наверно, даже здесь жили бы припеваючи. Итак – христиане, мусульмане, буддисты, а еще точнее, им понадобился христианин православный, иначе могли бы привезти какого-нибудь католика или там протестанта. Действительно, я хоть и не сильно верующий, но если посмотреть на прожитую жизнь, то можно увидеть – заповедей не нарушал… в основном… буду уж честен, только одну – жене изменял. Но это, наверно, не самый большой грех – раз простилось, и меня все же призвали на помощь.

Исходя из такой логики, призван я помочь восстановить старую веру, а она была, староверовский священник подробно все рассказал. Получается, что бороться мне надо с правителями – они же уничтожили старую веру. Да!.. Уф… – от большого напряжения громко выдохнул он. – А я их еще пока даже не видел, и что я смогу один сделать, правда силы мне добавили, ну и что, мне идти их убивать?

Ох, как все сложно, не для моих мозгов такая работа, дальше жизнь сама покажет, что делать, и перестань заниматься не своим делом, а займись текучкой, осек себя Николай в своей обычной шутливой манере, имея в виду Антона и Дашу. После последних умозаключений выходило, что это одна из его обязанностей.

Тут как раз они вошли в библиотеку, и Крис Иваныч подвел его к столику, где отдельно сидели двое.

Один из них был Дашин отец, молодой красивый шатен лет сорока или пятидесяти. Вторым оказался известный психиатр Иван Иваныч. Это был высокий, сутулый, уже достаточно поживший человек с аккуратной, красиво остриженной черной бородкой. В волосах его еще не было седины, и поэтому Николай, уже начавший привыкать к определению здесь возраста, дал ему восемьдесят или сто лет.

Крис Иваныч был знаком с обоими, и даже больше, находился в приятельских отношениях. Когда Николай представился как друг Антона, Сергей Ильич обрадовался и сказал, что он приехал очень кстати, что сам собирался посетить деревню, Даша очень больна, вот профессор говорит, что почти неизлечимо, но все же есть один вариант, и его можно попробовать. Но дело слишком деликатное, и самому Антону лучше не знать всех обстоятельств, а ты, Николай, как его друг, очень можешь помочь.

Николай, слушая такое вступление, ничего не понимал и про себя подумал: «Что он мне тут лепит, какая болезнь, у них давно нет никаких болезней, а в данном случае родные Даши просто придумали ее, не желая породниться с простым человеком». И он, не очень вежливо прервав Сергея Ильича, прямо так и спросил:

– Что вы говорите, какая болезнь, у нас их давно нет. Лучше бы вам честно назвать причину разрыва, мы с Антоном хоть и простые необразованные люди, но поймем, и Антон никогда не станет навязываться.

– Это хорошо, что ты переживаешь за друга, но все гораздо сложнее, чем ты думаешь.

И они рассказали ему обо всем, что уже знает читатель, о смертоносных чипах, вшиваемых каждому интеллигенту при рождении, о болезни Даши, начавшейся сразу, как только она узнала о причине, по которой ей нельзя быть вместе с Антоном, но об этом уже говорил доктор.

– Ты прав, – сказал он, – все телесные болезни давно досконально изучены и побеждены. Но бывает недуг душевный, всегда возникающий неожиданно и для определенного сорта людей, трудно поддающийся лечению. Психиатрия очень тонкая штука. Вот возьмем такое, еще существующее явление, как алкоголизм, хоть изобретены и вводятся определенные добавки во многие алкогольные напитки, которые нейтрализуют нервные клетки, ответственные за привыкание к алкоголю, но на наиболее крепкие напитки эти добавки не действуют. И те, кто их употребляет, становятся алкоголиками. Прошу простить за профессиональное отвлечение: к делу это не относится.

Профессор сказал это как бы для разгона, чувствовалось, что он понимает толк в профессии и гордится этим.

– В нашем же случае, – продолжил он, – болезнь еще серьезней, ей даже трудно подобрать название. Ее никак нельзя назвать шизофренией или какой-то манией, скорее можно квалифицировать как апатия к жизни. Ей подвержены люди с тонкой психикой, воспитанные на определенных идеалах и принципах. Такие люди встречаются очень редко, и если они полюбят, то на всю жизнь. А когда вдруг в одночасье все рушится, происходит срыв и полностью теряется всякий интерес к жизни. Даша замкнулась, ушла в себя, почти не разговаривает, ей стало безразлично здоровье, пропал сон, аппетит, она на глазах тает и чахнет, уже сейчас, всего через двадцать дней, ты, Николай, ее не узнаешь, и это в конце концов неизбежно приведет к летальному исходу. Снова обратить ее к жизни можно только одним способом: вернуть любимого человека, но это чревато тем же исходом.

И когда нам удавалось ее разговорить (что случалось очень редко), мы даже предложили, как вариант, иметь любовную связь с Антоном. Но ей противна такая сделка с жизнью, она признает лишь семью и общих детей. А недавно Даша заявила, что плюнет на все и уедет к нему в деревню, что будет то и будет, нет ей жизни без Антона. Вот такую дочь воспитал Сергей, – в заключение сказал Иван Иваныч, при этом посмотрев на него, и непонятно было, чего в этом взгляде больше: упрека и осуждения или одобрения.

– Вот такая проблема, Николай, – снова вступил в разговор Сергей Ильич. – Мы знаем, что ты бывший старовер, и подумали, что с твоей помощью удастся запрятать их где-нибудь в твоей прежней деревне. Антону-то в любом случае ничего не грозит, а у Даши, возможно, получится затеряться от наших соглядатаев, в крайнем случае, хоть поживет еще несколько лет, а может и совсем про нее забудут. Другого выхода нет, профессор считает, что времени почти не осталось, организм Даши истощается, и скоро болезнь примет необратимый характер.

Услышав все это, Николай ужаснулся и не столько непосредственно проблемой Даши с Антоном, сколько условиями жизни, в которых приходилось жить интеллигентам Ялмеза, их униженному до предела Я. Он осуждал их: «Как же можно было допустить такое? – думал он. – Как можно терпеть осознание своей никчемности, своего пустого, ничего не значившего, места на земле. Тоже мне – интеллигенты. Почему они покорно соглашаются и совсем не пытаются сопротивляться?» И он с упреком заявил им:

– Как же вы все это терпите, где ваша гордость, почему не боретесь?

Сказав это, Николай тут же понял, что упрек не по делу. «Поставь себя на их место, и увидим, как бы сам заборолся», – отчитал он себя. На его слова все трое переглянулись, и Сергей Ильич каким-то сникшим, скучным голосом спросил своих друзей:

– Кто ответит? Давай, Крис, тебе слово…

Видно ему было не до диспутов: у него проблема другая, посерьезней. Крис Иваныч пока молча слушал, он впервые узнал о незадаче Сергея с дочерью, но было ясно, что они, все трое, люди одного патриотического круга, неоднократно проверенные, полностью доверяют друг другу. И он начал говорить:

– Николай парень не глупый, поймет все сам, главное, он переживает за порядки на своей земле – наш человек, когда-нибудь поговорим. А сейчас по делу. Иван, – обратился он к профессору, – вот ты говорил об алкоголизме, и мне, в связи с вашим планом относительно Даши, пришла в голову одна мысль. Помните, была такая женщина из мамлюков, кажется, ее звали Лена, по матушке Ленина, вы должны ее знать, она и здесь иногда появлялась. Так вот, кто знает, где она теперь?

– А, это лесбиянка, владелица лесбийского клуба, кажется, она его продала, я слышал, сейчас там другая хозяйка, а ее я уже года три не видел, и здесь, в клубе, она не появляется, а зачем ты спрашиваешь? – с вялым интересом поинтересовался Сергей Ильич.

– Я знаю, она запила, а лечилась у моего знакомого, – сказал профессор, – но, по-моему, ничего не вышло, с год назад я ее случайно встретил около пивной, причем в безобразном виде. Только я тоже не пойму, к чему ты клонишь?

– Скоро поймете. Итак, она пьет, и вы не знаете, что с ней и где она, и никто не знает. А вот мне пришлось по службе на прошлой неделе быть в городе Северном, где я зашел выпить пивка и встретил ее там, совсем опустившуюся, грязную, выпрашивающую глоток вина. Я к чему это говорю, соображайте, господа, если добавить к вашему плану подобную пошлую и некрасивую историю, то затеряться Даше будет намного легче.

Сергей Ильич да и Николай как-то не восприняли эту нелепую, на их взгляд, идею, это было заметно по их недоуменным лицам, но профессор загорелся идеей и сказал:

– Наконец-то до меня дошло, мысль правильная, когда-то я тоже лечил от алкоголя одного человека из наших, из патриотов, но неудачно. Потом он куда-то пропал. Года через два я даже поинтересовался у нашего соглядатая, где он, уж им-то положено следить за всеми своими «подопечными». Но он, как-то безразлично махнув рукой, сказал: «Спился». И когда я спросил, а где он сейчас, соглядатай пожал плечами и сказал, что тот одно время жил в Центральном с какой-то простолюдинкой – вместе пили, а сейчас опять пропал, может еще в какой-то город перебрался.

В этом месте Крис Иваныч, желая подтвердить ценность своего предложения, перебил рассуждения профессора:

– Видите, как к алкоголикам у соглядатаев пропадает интерес, что нам и нужно.

– Вот, вот, – продолжил профессор, – но тут, чтобы ни у кого не возникало сомнений, что Даша спивается, нужно разыгрывать этот спектакль долго, никак не меньше двух-трех месяцев. И надо делать это как можно правдоподобней. Даше придется попить наш народный вермут, он замечательно «благоухает» перегаром. Но он не крепкий, и это не нанесет никакого вреда. Побольше покрутиться на виду у знакомых и пару раз поменять место проживания. У тебя же, Сергей, брат в Центральном живет, вот и его надо бы оповестить и приобщить. Обязательно будут интересоваться и сочувствовать вам, родителям, знакомые – научитесь потрагичней показать свое «горе».

И Николаю, и особенно Сергею Ильичу не очень понравилась такая затея, и он сказал с сомнением:

– Ты же сам говорил, что время уходит и скоро болезнь примет необратимый характер, да и согласится ли Даша с этими забавами, ведь ей совсем не до игрушек.

– Что значит ты не врач, – начал вразумлять его профессор, – как раз излечение может начаться сразу, как только мы расскажем о нашем решении свести ее с Антоном в бывшей деревне Николая. Поверь мне, она обязательно заинтересуется – надо знать человеческую психологию. Сейчас лучше всем и с Николаем пойти к тебе домой и вместе с Дашей обсудить в деталях наш план, уже одно обсуждение может вернуть ее к жизни, посмотришь, она еще и дополнит что-нибудь.

Все задумчиво с сомнением молчали, оценивая это конкретное предложение начать немедленно действовать, и профессору пришлось сделать еще одно усилие:

– Решайся, Сережа, положительный результат выздоровления я гарантирую процентов на девяносто, а может и на сто, уверен, еще не поздно. А уж что дальше будет, не от меня зависит. Ну что, идем?

– А что мне остается делать, конечно, пошли, Крис, ты с нами?

– Нет, меня здесь на выставке должен ждать один человек, собственно, за этим я и приходил. Да я вам и не нужен, у вас теперь вон какой режиссер появился, дипломированный, – улыбнулся он и кивнул на профессора. – Кстати, Сергей, если серьезно, я с ним полностью согласен. Желаю всем удачи в задуманном нами благородном предприятии и не наша вина, что приходится хитрить, – привет Даше и долгих лет жизни с любимым.

Они стали прощаться, а Николай поинтересовался, что за выставка.

– Да это и не выставка, просто один художник решил показать несколько своих последних картин, всего пять, по-моему, но я-то здесь совсем по другому поводу, кстати, этот художник – правитель.

Николай подумал, что раз уж он оказался здесь, то нелишне будет глянуть на художества будущего, и спросил:

– А где она, я с тобой, хочу посмотреть.

– Да здесь в комнате отдыха всегда для таких небольших вернисажей оставляют одну стену, правда, открытие вчера было, а сегодня простой просмотр.

– Ну вот и ты нас бросаешь, но ты-то как раз нам нужен, – сказал Сергей Ильич.

– Да нет, я с вами, только гляну одним глазом, пять минут всего, а вы подождите внизу, в вестибюле, я догоню.

– Посерьезней, господа, соберитесь, с этой минуты наше представление началось. Мы с тобой, Сергей, тоже зайдем в курилку, но отдельно от них. Доктор и несчастный отец, некоторое время посидим, и ты, если представится возможность, кому-нибудь пожалуйся, что дочь пьет, – приступил уже к обязанностям режиссера профессор. – А вы идите, идите, – обратился он к Крису и Николаю, – мы попозже зайдем.

7

По дороге к двери Николай успел спросить у Криса Иваныча, что рисует художник: пейзажи, портреты или еще что, какой-нибудь абстракционизм, например треугольники, кружочки, квадраты, закрашенные черным цветом, – это он решил блеснуть знанием новейшего искусства на Земле, хотя перед кем блистать, сам перед собой что ли.

– Нет, это не авангард (оказывается, и здесь было такое, отметил себе Николай), а совсем новое направление, появилось оно недавно, всего лет пятьсот назад, они называют себя натуралисты-реалисты. И считают, что надо показывать мир как он есть, в натуральном правдивом виде. Вот посмотришь, какая это гадость.

Они вошли. Помещение оказалось довольно вместительным, квадратов сорок. Народу было порядочно, сидели, курили, многие просто беседовали. У стены с картинами прохаживались всего человек десять.

– Ну все, иди смотри, а я по своим делам, – слегка подтолкнул Крис Иваныч Николая.

Картины оказались такими, что автор вынужден заранее просить прощения у нашего читателя. Хотя в чем моя вина, я лишь правдиво пересказываю Николая. Я просто обязан – раз взялся – быть правдивым. Ну а слишком впечатлительным и не очень пока современным я советую пропустить несколько строк.

На одной был красивый пейзаж: зеленел лес, поляна, а на переднем плане, спиной расположенный, уходящий вдаль мужчина, застегивал лямки комбинезона, в середине поляны оставлена была здоровая куча, опять прошу извинить, говна. Около картины находились трое, как потом решил Николай, или мамлюков, или аксебашей. Он стоял сзади и слышал их разговор. Они восхищались тем, как по-новому, правдиво, видит мир автор, обсуждали богатство гамм и переливов этих, извините, какашек. Над кучей поднимался легкий парок, и они с восторгом это отметили. Николай не выдержал и с издевкой сказал:

– Да, очень естественно, и чувствуете… вроде бы воняет?

Они оглянулись и, видимо, приняли незнакомого за заезжего из другого города интеллигента-патриота, и один из них ответил на издевку:

– Ну тебе, конечно, это не понравилось, по-твоему, так не бывает?

– Бывает, бывает, – не желая дальнейшей полемики, успокоил их Николай и перешел к следующей картине.

На ней была красиво обставленная комната, наверное, небедные люди здесь жили, а на ковре рядом с кроватью происходило совокупление женщины со здоровенным породистым догом. Николай стоял и качал головой, про себя возмущаясь и удивляясь: «Ну и искусство будущего». Те трое подошли за ним, и опять тот же мужчина начал цепляться:

– Ну что, ретроград, снова скажешь, так не бывает?

– Может, у вас и бывает, но это же против естества человека, против природы. Если все начнут этим заниматься, дети перестанут рождаться и жизнь закончится.

– Ну ты даешь, – искренне возмутился тот, – по-твоему, эта штука… короче п… (он грубо, по-хулигански назвал одно место) дается Богом женщине только для рождения деток? А по-моему, всем нормальным людям давно известно, что оно предназначено для получения разнообразных удовольствий, да они в основном сами и не рожают, за небольшим исключением (зачем мучиться).

Николай не счел нужным отвечать, да и к картинам потерялся интерес. Он только искоса глянул: они были однообразно пошлы и гадки. На следующей двое мужчин занимались любовью. На другой мужик в стойле тоже развлекался с козой, и на последней опять какое-то непотребство. Поэтому Николай отошел, не стал, чтобы не мешать, сразу подходить к своим, они с кем-то разговаривали, наверное, уже начали выполнять план. Он начал прохаживаться и размышлять об увиденной на картинах пошлятине.

Автор тоже задумался: стоило ли ему извиняться перед всеми читателями. Он, автор, в отличие от Николая, насмотрелся по телевизору с девяностых годов передач с участием и общественных деятелей, и политиков, в них даже мелькали несколько русских писательниц, вообще-то русских ли, но говорили по-русски, которые требовали вводить в школах обучение школьниц правильному сексу. Очевидно, они тоже правильно знают, как объяснили и Николаю, для чего создано хрупкое нежное существо, эта маленькая девочка. Ей не надо вырасти здоровенькой, не обязательно читать классиков, чтобы повысить интеллект или научиться дружить. Главное – правильно уметь раздвигать ноги, спешите научить ее этому, господа!

Вот теперь некоторые скажут: «Автор действительно пошляк, хулиган и кто еще? А, сексуальный маньяк». Но помилуйте – ведь это реалии! Эти же дамы в подобных шоу всегда встают на защиту лесбиянок и геев. Вполне возможно, они сами тайные или потенциальные лесбиянки.

А Третьяковка – какую картину на выставку повезли в другую страну – вроде как похвалиться хотели, мы тоже цивилизованы.

Так перед кем автору извиняться?

Но не будем отвлекаться, уже Сергей и Иван закончили разговаривать и дали знак Николаю выходить. Им предстояло ответственное дело, по дороге профессор спросил у Николая, можно ли твердо сказать, что староверы примут наших молодых на жительство.

– Очень надеюсь, сегодня же буду знать точно, по пути домой я к ним заскочу и кому-нибудь из вас позвоню.

Сергей Ильич сразу дал ему номер своего мобильника.

А дальше профессор провел предварительный инструктаж.

– Главное – надо зажечь Дашу нашим планом, события должны развиваться примерно так: от тебя Николай зависит очень многое, ты новое лицо, в какой-то степени связанное с Антоном, и, увидев тебя, в памяти Даши обязательно всколыхнутся приятные моменты жизни в деревне. Веди себя непринужденно, забудь, что ты пришел к больной. Поздоровавшись, тут же начинай что-нибудь болтать о деревне, например, скажи о том, что в школе оставшуюся до конца учебного года неделю закончил Антон. И в этот момент, пока интерес Даши не погас, а так очень часто бывает, при непрерывных повторах попытки развеселить и отвлечь превращаются в заметные потуги и надоедают. В этот момент ты, Сергей, прервешь Николая и скажешь примерно так: «Вот ты, Дашенька, давеча сказала, что наплюешь на все и уедешь жить к Антону, и вот мы подумали и решили, что это можно устроить, только жить вам придется в другом малодоступном месте». Эти слова, я уверен, ее заинтересуют, а ты, продолжая, скажешь, что для этого мы и пригласили Николая, и вы станете жить в его бывшей староверовской деревне.

Прозорливым и мудрым психологом оказался профессор, почти так и произошло на самом деле. После этих слов отца глаза Даши просветлели, и она спросила у Николая: «Николаша (она всегда так называла его и раньше), а это возможно?»

Николай, будучи шокирован ее изможденным видом, но по рекомендации профессора не придавая этому никакого внимания, объяснил, что он сегодня по пути домой заедет к староверам и попробует договориться, правда, не знаю номера вашего городского телефона, а то я бы сразу позвонил и сообщил результат.

– Запиши «731», – быстро отреагировала Даша, – я буду ждать.

«Молодец! – мысленно похвалил Николая профессор. – Пока все делает правильно, еще бы под это ее оживление, как-нибудь заставить ее поесть…»

И он, всего за полчаса перед встречей в библиотеке плотно пообедавший, обратился к матери Даши:

– Алина Натальина, чем это у вас с кухни вкусным тянет? Хорошо бы перекусить, а то с утра во рту ни крошки не было.

– Ой, Иван Иваныч, ничего пока не готово, а запах это заправка для первого с луком пережаривается. Правда, есть целая кастрюля пампушек с творогом, сегодня к завтраку наготовила, но есть почти никто не стал, только детишки штучки по три слопали.

– У… – у… – аппетитно протянул профессор. – Это хорошо, несите сюда, и мы как раз за этим небольшим, так сказать, перекусом, поговорим, нам много надо обсудить. Вот ты, Даша, сказала, что будешь ждать звонка Николая, но ты не думай, что все так просто, завтра взяли и переехали на новое место. Нет, так не получится, этот переезд нужно подготовить и как-то обмануть соглядатаев, иначе, ты же понимаешь, все окажется бесполезным. И вот мы придумали оригинальный план, как обвести их вокруг пальца. Удача в громадной степени будет зависеть от тебя, Дашенька. Потребуется и хитрость, и артистизм, сможешь ли?

В это время Алина Натальина принесла большую тарелку пампушек. От них дышало вкусным паром, наверное, хозяйка кастрюлю держала на слабеньком накале в микроволновке.

– Во! – обрадованно потер ладони профессор и, схватив вилку, забросил в рот одну за другой сразу две пампушки. – Присоединяйтесь, господа, и заодно начнем посвящать Дашу в наш план, – аппетитно промямлил он набитым ртом.

Николай с Сергеем Ильичом тоже взяли по вилке. Даша напряженно ждала, что же за план они придумали. Но все мужчины почему-то замолкли. Николай с настоящим удовольствием уплетал пампушки (он был действительно голоден); Иван Иваныч усердно делал вид удовольствия от еды; отец тоже сосредоточенно уставился в тарелку и, иногда подцепив пампушку, лениво отправлял ее в рот. Теперь они начали понимать, чем отличается их «хороший» виртуальный план от реальной действительности. Ведь сейчас нужно было предложить молодой чистой девушке, пусть и не в натуре стать, но сыграть роль алкашки, а значит изваляться в грязи. Поэтому никто не мог решиться начать и все молчали. Было опасение, вдруг она возмутится и откажется. Прошли уже минуты полторы или две. Даша молча ждала. В ее глазах впервые после отъезда из деревни зажегся интерес. Она непонимающе переводила их с одного на другого, но каждый прятал взгляд в тарелке с пампушками. Даша тоже удивленно посмотрела на нее и начала соображать: «Чего умолкли, эта тарелка, что ли, им мешает?». Николай, сидевший рядом, заметил ее взгляд и, слегка пододвинув к ней тарелку, кивнул, как бы вопрошая: «Будешь?» То ли подействовал магизм всеобщего сосредоточенного поедания, то ли еще что-то, ведь бывает же какой-то психоз больших сборищ, когда все, не задумываясь, действуют одинаково, и Даша, взяв вилку, сначала механически положила в рот пампушку, затем прожевав и проглотив, уже сознательно, вторую.

Да, прав был профессор, отсутствие аппетита оказалось искусственно подавленным состоянием Даши. И вот теперь вкус пищи разбудил в еще не окончательно ослабленном организме здоровый инстинкт самосохранения, и она вместе со всеми принялась поглощать пампушки. Ее матушка, обрадовавшись, быстро сбегала на кухню и принесла на подносе четыре чашки чаю и сахарный песок.

Прошла еще минута, все молча, как бы не замечая перемены в Даше, ели пампушки и запивали сладким чаем.

Пауза затягивалась, и Иван Иваныч, как вдохновитель идеи, которому к тому же уже не лезли в рот пампушки, наконец приступил.

Он рассказал про Лену Ленину, про своего знакомого патриота, как они начали пить, и поэтому к ним потерялся интерес соглядатаев, то есть подошел издалека. До Даши не сразу дошло, к чему клонит профессор, она увлеченно продолжала кушать пампушки и съела их уже около десятка, и ему, обеспокоенному, как бы она после долгого голодания не переела, пришлось, прервав свою мысль, отодвинуть от нее тарелку и с напускной строгостью заметить: «Хорош, Дашка, тебе нельзя сразу много есть». Фамильярный тон был уместен – он знал ее с детства, в свое время, бывало, мог и нашлепать по попке.

Итак, Даша пока не поняла, к чему клонит профессор, но зато Алина Натальина тут же сообразила, что собираются предложить дочери, и весьма эмоционально возмутилась. После чего Николай к своим знаниям об интеллигенции Ялмеза добавил еще кое-какие сведения.

– Ну и план у вас, ишь что удумали, мудрецы, – начала она, обращаясь к профессору и мужу. – Действительно оригинально – сделать из дочери алкаша. Пусть посмотрят знакомые, друзья, как спивается дочь у Орловых. Ни за что не допущу этого, ни у моих предков, ни у тебя в роду не было таких проявлений. И с какими глазами мы придем в день Поклонения к ним на кладбище, от такого позора засохнут даже в камне высеченные наши генеалогические деревья с именами наших великих предков, – попыталась образно подкрепить мысль Алина Натальина.

Но теперь на такую ее реакцию возмутился Сергей Ильич.

– Речь идет о сохранении жизни, а ты говоришь о ложном, в данном случае, престиже. Да пусть все друзья и знакомые думают что угодно, а предки, в том случае, если они оттуда все видят, наоборот, похвалят за то, что мы, несмотря ни на что, смогли сохранить жизнь их праправнучке.

Как ни странно, но их перебранку прекратила дочь, она довольно рассудительно сказала:

– Успокойтесь, пожалуйста, как я теперь поняла, перед переселением к староверам для полной убедительности и правдоподобия необходимо разыграть некое действо. Смею всех уверить и вас, матушка, что ничего для себя страшного или унизительного в этом не вижу и готова на все, лишь бы получилось.

На этом полемика о необходимости предприятия закончилась, и приступили к обсуждению деталей, в чем Даша принимала активное участие и часто вносила коррективы. Например, она была категорически против посвящения Антона в истинную причину переселения. И была права, узнав об этом злополучном запрете, он, опасаясь за ее жизнь, никогда бы не согласился подвергать ее риску; договорились ему пока ничего не говорить, а Даша настаивала, что он вообще никогда не должен знать причину переселения; она говорила:

– Вы можете, господа, представить себе человека, знающего, что его счастье построено на риске для жизни любимой женщины? Антон совсем не такой человек.

Все согласились и стали думать, что же делать, как поделикатней устранить или обойти создающееся затруднение. Но никто не мог ничего придумать, эту важную деталь раньше не принимали в расчет, мужчины часто не учитывают такие тонкости. Так как же объяснить Антону причину переселения?

И снова Даша предложила выход.

– Ничего до поры до времени не надо ему объяснять… – сказала она.

– Как же так, ведь это он послал меня поговорить с тобой и узнать, в чем тут дело, – перебил ее Николай.

Даша живо и немного даже недовольным тоном стала объяснять Николаю, как ему поступить.

– Мы же согласились, – сказала она, – что всего он не должен знать, ну придумай что-нибудь, почему вам все приходится подсказывать, скажи, например, что долго пообщаться со мной не пришлось, но, что ты вроде бы понял, что меня собираются выдать замуж, но я не хочу этого, скажи, что, по-твоему, она любит тебя и намекнула, что все может измениться. Вот в таком примерно ключе объяснись с ним, чтобы у него не потерялась надежда. Кстати, как он воспринял мой внезапный отъезд? – спросила она под конец.

– Конечно, обиделся, переживает, несколько раз застал его за сочинением стихов; к своим не вернулся, остался жить в школе, наверное, надеется, что ты вернешься.

Она с грустью сказала:

– Бедный Антон… – И сразу решительно: – Ну ничего, пусть потерпит немного, мы еще заживем назло этим извергам.

С этой в повседневном быту тишайшей и скромной девушкой в процессе обсуждения произошло удивительное преображение, теперь не обида и обреченность засветились в глазах ее, а появился азарт, они зажглись какой-то то ли злостью, то ли мстительностью, прямо как у древнего воина, решившего отомстить налетчикам за разорение родного гнезда и гибель близких. Николай залюбовался ею и подумал: «Наверное, не только надежда на личное счастье оживила ее, а скорее протест против этого нечеловеческого изуверского запрета и желание пойти наперекор и не подчиниться».

Выходит, зря Николай тогда в библиотеке обвинил патриотов в нежелании сопротивляться; протест выражается по разному: те же спивающиеся люди, а самоубийства в среде интеллигентов – это ли не протест своего рода. Правда, слабость людская лежит в основе таких поступков. Но как позже узнал Николай, были и люди, полностью посвятившие свою жизнь освобождению от рабства нелюдей, осознающие трудность этой задачи и понимающие, что на это уйдет вся их жизнь, а возможно понадобится и несколько поколений. Поэтому был девиз – никакой спешки, осторожность и еще раз осторожность, один непродуманный шаг грозит смертью и людям, и делу, а значит, следующим поколениям придется начинать с нуля.

Но об этом еще будет речь впереди, а пока понаблюдаем за обсуждением заговора.

Слишком решительно была настроена Дарья, пришлось даже ее останавливать. Она собралась уже сегодня начать разрабатывать роль алкоголички и сходить в ближайшую пивную. Профессор категорически запретил это, он, как врач, строго рекомендовал подождать хотя бы неделю, чтобы прийти в себя и укрепить здоровье.

Примерно через час все роли были распределены и решили заканчивать, тем более что ослабленный организм Даши после неожиданно получившегося, хоть и радостного для нее, возбуждения сильно переутомился, ее усталость все заметили, и ее отправили в свою комнату, где она мгновенно уснула.

Постояв над ней и осторожно приложив к виску какой-то прибор, профессор сказал, чтобы ее не беспокоили, она может проспать часов пятнадцать, и это хороший признак. Он удовлетворенно объяснил всем, что наконец-то посетивший больную здоровый сон будет на пользу. Сказав «больную», он тут же поправился и заявил, что назвал ее так больше по привычке, что таковой она больше не является и, что теперь она пойдет на поправку – в жизни снова появился интерес.

Николаю еще надо было заехать к староверам, и он первым простился и ушел, пообещав позвонить Сергею Ильичу.

По дороге он подытожил некоторые новые знания о планете, приоткрывшиеся ему сегодня, в результате некоторого несогласия и небольшого спора Сергея Ильича с супругой.

Теперь он знал, что несмотря на оборванную катастрофой связь времен, многие интеллигенты, в основном патриоты, помнят о далеких предках, гордятся и чтят их. Позже Николай побывал у них на кладбище, которые располагались в лесу, в десяти-пятнадцати километрах от каждого города. Захоронения на них начались почти сразу после катастрофы и велись уже на протяжении двух с половиной тысячелетий. На кладбище упоминалось и о еще раньше умерших предках, их имена были высечены в камне. Этому месту больше подошло бы название некрополь.

Оно занимало очень большую площадь, на территории находились вместительные сооружения из гранита и мрамора. Войти внутрь можно было через крыльцо, которое представляло собой небольшую часовенку с двумя полуколоннами, красиво украшенными разноцветными изразцами. Крыльцо-часовню венчала крыша в виде луковки. Между полуколоннами находилась, похоже, дубовая двухстворчатая, красиво инкрустированная металлическими наклепками в виде ромбов, кружочков и треугольничков дверь. За ней крутая лестница вела в подземное помещение, где две боковые оштукатуренные стены расписаны были фресками с разными сюжетами, очевидно, исторических военных событий, от воинов с мечами на конях до пикирующих самолетов. А на стене, расположенной против лестницы, и высекалось на камнях генеалогическое дерево с именами предков. Вдоль стен шла метровая дорожка, выложенная камнем. Остальной пол в помещении площадью двадцать на двадцать метров был земляной, где сначала и захоранивались гробы, но в последние две тысячи лет, когда люди стали жить по два-три и больше века, они стали завещать себя кремировать, и там появился еще и колумбарий.

8

Прибыв к староверам, Николай встретился со старостой и изложил просьбу о переселении к ним новых жильцов. Степан сказал, что в принципе это возможно, но один решить эту проблему он не может, и они пошли к священнику, благо шел уже первый час, обедня давно закончилась и он находился дома. Батюшка был рад снова увидеть Николая. Он с большим интересом и сочувствием выслушал рассказ о несчастных влюбленных. Николай в подробностях поведал о смертоносных чипах, о запрете на совместную жизнь… «Вот, Николай, помнишь, ты спрашивал, как нелюдям удается удерживать власть, теперь понятно, я так и думал, что от них можно ждать любую подлость», – констатировал священник.

– Ну, а относительно твоей просьбы – дело-то богоугодное, я думаю, проблему с переселением мы сможем решить. Ты как думаешь, Степан, – обратился он к старосте.

– Обязательно нужно помочь, но быстро-то не получится, ведь избу нужно ставить, когда они думают переезжать? Придется жениху этому одному у нас пожить, а с постройкой мы, конечно, поможем.

Николай понял, что выходит нестыковка, ведь Антону нельзя ничего пока объяснять. Он сказал об этом Степану и предложил:

– Если это необходимо, я могу вместо него иногда приезжать.

– Да не надо, придется уж без вас обойтись.

– Подождите, подождите, – прервал их рассуждения священник, – нужно позвонить отцу Игнатию. Если я точно помню, у них даже новая изба есть, ее поставили для своих молодоженов, но обстоятельства в последний момент переменились, и тем пришлось поселиться в деревне невесты.

В той громаднейшей лесополосе, протянувшейся на тысячи верст в обе стороны, было несколько поселений староверов. Их деревни располагались на больших расстояниях, но предводители постоянно общались. Священники, а часто и старосты, собирались каждые три года. Решали многие общие вопросы, одним из которых являлось планирование новых семей. Следили, чтобы жених и невеста были из разных, прежде не пересекавшихся родов.

Священник имел в виду ближайшую деревню, расположенную в двухстах пятидесяти километрах. Николай обрадованно согласился – место большого значения не имело. Батюшка сразу созвонился с отцом Игнатием и коротко обрисовал ситуацию; у них действительно оказалась пустующая изба, и они согласились предоставить ее нашим влюбленным. Для знакомства и осмотра дома можно было приехать в любое время. Николай готов был лететь хоть сейчас, но отец Тихон (так звали местного священника) уже сказал по телефону отцу Игнатию, что прилетим как-нибудь на днях. Ну, срок и не важен, теперь спешить не обязательно, и довольный Николай простился и улетел.

По дороге он по телефону доложил Сергею Ильичу, что все в порядке (Даша отдыхала, и Иван Иваныч еще не ушел). Они порадовались, что пока все идет по плану.

Прилетев домой, Николай зашел в школу отчитаться. Антон сидел за столом, перед ним лежала Дашина, ничего не прояснившая, прощальная записка и куча исписанных Антоном листков. Он мучился в догадках и сочинял стихи.

– Ну, что, узнал что-нибудь? – спросил он.

– Попробую тебя успокоить. Вообще-то долго нам поговорить не удалось, но я понял, что виноваты родители. Все же Даша надеется их уговорить, и к концу лета все образуется. Велела, чтоб мы пока ей не мешали и не разыскивали. Она сама ближе к осени позвонит.

– Ну, вот и опять не понятно, как и в записке ничего не объяснила, только написала, что если узнают люди, то нам будет плохо. Почему плохо? – огорченно сказал Антон.

Он невесело начал перебирать свои листочки и затем предложил Николаю:

– Вот два стихотворения уже закончил. Вроде получилось нормально. Хочешь послушать?

– Давай, давай, это интересно.

– Ну, слушай…

Грусть, досада, даже злоба,
Мучительно хочу тебя понять,
Ведь мы, наверно, виноваты оба
– Какой взять вариант, чтоб оправдать?

Слежу твоих мыслей маршрут:
«Все тайное явным станет».
Неумный общества и близких суд
Милой тебе печали добавит.
Я не хочу твоей печали,
Поверь, родней и ближе нет тебя.
Хочу, твои глаза чтоб радость излучали,
Хоть и ушла ты, но я виню себя.

Так что ж, счастливой будь,
Но знай – судьбу не обмануть,
Хочу потом когда-нибудь
В твои глаза счастливые взглянуть.

Неспешные пройдут года,
Уж ничего не изменить,
Печаль и грусть в глазах,
Придется нам судьбу простить.

И второе стихотворение Антона:

Теплая речка, визг детишек,
Птицы щебечут, пахнет травой.
Жаркого солнца излишек,
До счастья подать рукой.
Но не звенит от голосов в ушах,
Не греет солнца свет,
И не дурманит запах трав,
Грустна душа, и счастья нет.
В душе моей – колючая метель,
На сердце – черный снег.
Ложусь один в холодную постель,
И мыслей светлых нет.
Как я хотел бы верить в волшебство,
Закрыл глаза и вот оно –
Растаял снег, постель тепла,
А на подушке рядом голова.
Я рукой провел по волосам и по щеке,
Открылись очи, и лукавый свет
Мелькнул в глазах, и губы вслед,
Припухшие, раскрылись мне.
В томленье сладком замерла душа,
Боясь вспугнуть видение сие,
Но, глупый, я открыл глаза…
Как я хотел бы верить в волшебство.

Закончив, Антон даже не стал спрашивать, понравилось ли. Он молчал, устремив глаза куда-то в окно, как будто во время чтения в нем произошло отключение от реальности. Он уже читал не для Николая, а снова переживал несправедливость, так внезапно оборвавшую на миг показавшееся счастье, хоть и короткое, но такое прекрасное, что он быстро, с удовольствием к нему стал привыкать.

Творческой натурой обладал Антон. Очевидно, какой-то ген далекого предка, возможно великого писателя, прорвался сквозь толщу веков и заявил о себе.

Что касается качества стиха, Николай, не будучи знатоком, не мог дать оценки, но чувствовал, что написаны они раненым сердцем.

9

В апреле в деревню Большие Сосны прилетала ежегодная медицинская комиссия, обследовавшая деревенский народ. Правители вынуждены были тщательно следить за здоровьем деревенских жителей, ведь это их кладовая запасных органов.

Николая поставили на учет и провели обследование. Здоровье его оказалось отменным (как он посчитал, не обошлось без вмешательства Высших сил). Вся процедура заняла две-три минуты: раздели, уложили на кушетку, присоединили датчики, и мгновенно выдался диагноз, причем всех органов от головы до ног.

А время шло. Для Николая оно проходило в повседневных заботах. Дел было много, и разных, он втягивался в новую жизнь. Помогал Яне в хозяйстве, от погибшего мужа остался небольшой колесный электротрактор, и Николай обработал землю на личном подворье. Половина населения деревни пахала на лошадях (наверное, трактор был не по средствам).

В колхозе кроме двух уже известных нам больших перевозочных агрегатов оказался еще один самолет, много легче, типа Газель, который Николай предпочел использовать для перевозок. Староста доверял ему, и постепенно все привыкли, что он больше половины времени проводил не в деревне, а в других городах республики. Получая заказ на перевозку чего-либо, староста сообщал по телефону Николаю, и он тут же без опозданий являлся, поэтому всех устраивал такой режим жизни, и никто не противился. Так он добился, что у него стало много свободного времени. Это было очень удобно. Приезжая в г. Наш, он часто встречался с Иваном Иванычем и Сергеем Ильичом. Был в курсе Дашиных дел – она полностью поправилась и увлеченно работала над имиджем алкашки.

Николай слетал с отцом Тихоном на будущее ее с Антоном место жительства, познакомился с людьми и осмотрел избу.

Он начал посещать библиотеку и курилку, завел новые знакомства среди интеллигентов, иногда там встречался с Крисом Иванычем. Эти встречи для Николая были очень интересны в познавательном плане, и он задавал много вопросов. Они сблизились. Крис (Николай уже так к нему обращался) с удовольствием проводил с ним беседы, наверное, имел на него какие-то свои виды. Они несколько раз ездили в военный лагерь, где Крис был заместителем начальника, и Николай снова поупражнялся в стрельбе, а также провел уроки с курсантами.

Николай уже для себя определился, что Создатели не просто так перебросили его сюда. Он понимал, что совсем не случайно выбрали именно его, ведь по натуре он никогда не терпел несправедливость, к тому же в жизни всегда был осторожен и постарается не навредить. Поэтому во время поездок он сам заводил разговоры, как бы победить правителей и отменить изуверские законы, чтобы люди имели равные права, ушла бездуховность и наступила настоящая справедливость.

– Теперь, Николай, тебе известно, что мы, интеллигенты, впрямую лишены возможности бороться за все, что ты сказал. Но есть способ добиться этого, и он известен и нам, и правителям. Есть сила, против которой им не устоять. Достаточно, чтобы хоть какая-то часть простых людей, как и ты, поняла и захотела… Тогда они мгновенно сметут правителей и ничего им не поможет.

Ты – интересная личность, Николай. Интуиция мне подсказывает, а она меня пока не подводила, что ты – наш человек и с тобой можно быть откровенным.

Однажды ты упрекнул нас в бездеятельности, но многие патриоты, видя эту единственную возможность освободить планету, не мирятся и уже две тысячи лет стараются просветить народ, и гибнут. Уж больно все у них отлажено: с одной стороны, превратили народ в люмпенов, а потом главная задача и обязанность соглядатаев – следить за общением патриотов с народом. И если за какое-то другое упущение соглядатая, например Дашин случай, его могут на первый раз только предупредить, но оставят жить, то, если он просмотрит и не уследит за вредным действием патриота при общении с простым человеком, – это мгновенная смерть. Поэтому в этом плане они особенно усиленно бдят.

Короче, все очень сложно, но мы не теряем надежды и очень осторожно продолжаем дело освобождения.

А правители, допуская мысль, что вдруг когда-нибудь нам все же удастся обойти их преграды и разбудить созданного ими люмпена, уже давно в специальной лаборатории проводят исследования на мозге человека. Они ищут способ вообще прекратить мыслительный процесс, чтобы он только механически выполнял работу. Задача сложная, но при современном уровне медицины и науки может быть в конце концов осуществлена. Им надо, чтобы простолюдин перестал мыслить и чтобы это передавалось по наследству, но все остальные органы оставались здоровыми и пригодными для использования в известных целях. Но пока не получается. Выходят или совсем дебилы, даже не способные работать, или особи, иногда все же задумывающиеся. Да и с наследованием этих качеств не очень ладится. Но успехи есть, и, в конце концов, добьются, ведь наука не стоит на месте.

Николай был шокирован последними словами Криса. Это находилось за пределами человеческого разумения. Такое придумать могли, действительно, только нелюди.

Крису позвонил Эстебан Петрович. Во время разговора Крис рассказал тому, как случайно встретил Николая и теперь часто с ним общается и, что он, как мы и думали, оказался дельным и умным парнем. Искренне горит желанием бороться, не сомневаюсь, человек полностью наш. Эстебан заинтересовался сообщением и предложил встретиться. Он сказал, что на днях ему нужно по службе посетить одно военное училище на севере, и, если мы захотим, он захватит нас с собой.

Крис рассказал о приглашении Николаю, и тот с удовольствием согласился. Они выбрали время, созвонились с Эстебаном и договорились, что полетят на Газели Николая. Это училище располагалось недалеко от города Северного, на берегу океана.

Вылетели утром, по пути приземлились в Центральном и прихватили Эстебана. Он искренне обрадовался встрече, обняв Николая и похлопывая по плечу, с удивлением почувствовал железо в мышцах и потенциальную силу, да еще, вспомнив его меткую стрельбу, слегка отстранил и, с интересом глядя в глаза, проговорил:

– Рад, рад, что в наших рядах появился такой молодец.

Николай после того, как в вестибюле университета увидел глобус и установил, что планета, на которой он находится, очень похожа на родную Землю, приобрел карту. Бывая в разных городах, всегда по памяти вспоминал, что бы в этом месте могло быть на Земле.

Граница республики начиналась от Ледовитого океана, примерно в районе Карского моря, и шла вверх прямо по реке, впадающей в океан. Река была очень широкой с быстрым течением, и если уж брать Землю, то, наверное, Енисей. Лагерь располагался в дельте Енисея, а Северный стоял в семидесяти километрах от него выше по течению. Кругом была дикая непроходимая тайга.

Еще дальше граница, примерно около Красноярска, уходила от Енисея на юго-запад и, пересекая две крупные реки (раз уж мы сравниваем с Землей, то, наверное, Обь и Иртыш), по Казахстану и Туркмении огибала Каспийское море и через Турцию шла к Средиземному морю. К нам относилась вся Восточная и Западная Европа, заканчивалась территория Скандинавией, где граница снова упиралась в моря Ледовитого океана.

На Ялмезе между республиками распределялась только земля. Океаны и моря были общими, а все острова необитаемы. Даже такие части суши, как Антарктида, Арктика, Гренландия, Индонезия, Суматра и им подобные, являлись ничьими.

В общем, так: наша вторая республика – это Европа и небольшая часть Азии, первая – Азия, третья – Африка, четвертая – Австралия, пятая – Южная Америка и последняя – Северная.

На всем Ялмезе населения было чуть больше миллиарда, поэтому жили очень просторно, даже в населенных материках.

В полете и, приземлившись на аэродроме за городом, когда, не заезжая в него, следовали по отличному шоссе, проложенному вдоль реки к океану, Крис с Эстебаном, как бы вводя Николая в курс своих секретных дел, очень откровенно рассказывали об этом училище. Он узнал, что в нем были собраны самые способные курсанты. Их отбирали из других трех училищ республики, а начинали примечать с пятнадцати лет в той полугодовой комиссии, про которую еще Авдей говорил Николаю. Выбирали людей очень тщательно. Основным критерием являлось обостренное чувство несправедливости и такие черты характера, как скрытность и неболтливость.

Здесь им заново преподавали некоторые науки: математику, физику, литературу, древнюю историю, рассказывали о жизни, когда все люди были равны, имели доступ к образованию и сами могли выбирать профессию. И как нелюди превратили простых людей в роботов, а интеллигентов при помощи смертоносных чипов в свою обслугу. В училище даже способность к военному делу отходила на второй план – научить стрелять можно любого.

Нелюди и мамлюки внедряли миф, что простолюдины умственно неполноценны, но выходили отсюда люди по интеллекту даже превосходящие некоторых интеллигентов и, самое главное, готовые к борьбе за справедливую жизнь.

Такое откровение рассказчиков Николаю не понравилось, и он не стал это скрывать.

– Все это хорошо, но, извините меня, господа, создается впечатление, что вы, как дети, играете в увлекательную игру и не понимаете серьезности дела. И даже не только потому, что доверились человеку едва знакомому, еще не проверенному. Я вижу и другие аспекты неосторожного поведения. Вот вы запросто по телефону обсуждаете секретные вещи, а не думаете, что при теперешнем развитии техники на телефонных станциях вас могут подслушивать? Или искусственные спутники – через них тоже можно прослушку вести.

Я недавно в курилке библиотеки слышал разговор одного человека с метеорологом. Тот человек, очевидно, собираясь отдохнуть на природе, интересовался, какую погоду предсказывают нам спутники на ближайшие три дня. Тогда-то я и понял, что у нас есть спутники.

Этим пересказом подслушанного разговора Николай постарался завуалировать свою чересчур явную компетентность. И потом еще добавил:

– Да и во многом другом вы недорабатываете. В нашем положении конспирация должна быть на высочайшем уровне.

У Эстебана, выслушивающего такой упрек, лицо изумленно вытягивалось. Этим двум ялмезанским интеллигентам трудно было уразуметь, что на их планете простой человек обладает опытом конспирации, да еще пытается поучать. Правда, он старовер и очевидно пообразованнее, но в их изолированном спокойном мире, наверное, вообще не имеют понятия о таких хитрых проблемах или интригах.

Эстебан удивлялся, а Крис, улыбаясь, молчал и лишь торжествующе поглядывал на него. Мол, каков!

– Да-а… – протянул Эстебан, обращаясь к Николаю, – Крис, как всегда, не ошибся, рекомендуя мне тебя. Очень странные для простолюдина, я бы сказал, уникальные способности мыслить, ты как бы не от мира нашего, логика феноменальная, сразу ухватил все нюансы и опасности, подстерегавшие нас две тысячи лет.

Но хочу тебя успокоить, когда-то действительно и через спутники за нами следили, и на телефонной станции могли записать разговоры. Но оказалось, что толку от технических слежек не было, с их помощью не произошло ни одного раскрытия. Ведь это мы легко обходили и секреты передавали только при личных встречах. А все наши провалы связаны были с соглядатаями. Просто и надежно, и нелюди решили – раз действует, зачем мудрить.

А сейчас вообще уже нет ни телефонных станций, ни телевизионных вышек, они не нужны, все идет напрямую, все беспроводное.

А космосом давно никто не занимается, нелюди пришли к выводу, что не нужны им никакие межпланетные сообщения и полеты, они и здесь отлично устроились.

Правда, на Луну иногда приходится летать, чтобы пополнить запасы одного редкого элемента, на Ялмезе он не существует. Добавляя его в малой дозе в любой сплав металла и даже пластика, мы превращаем тот в вечный. Но этих сплавов много не требуется, так как уже все машины и приборы сделаны с его добавлением и поэтому не изнашиваются, и посещать Луну приходится очень редко. Добыв и привезя хотя бы 10 килограмм, хватает лет на 20, а иногда и на 100.

Летают, правда, 4 спутника, но их, как раз благодаря этому элементу, даже менять не приходится, уже тысячу лет летают, а возможно пролетают и сто тысяч, да и служат они только для предсказания атмосферных и сейсмологических явлений и ориентации приборов самолетов.

Николай уже перестал удивляться здешнему техническому прогрессу. Он не ставил под сомнение, что спутники действительно летают тысячу лет, но ему было интересно узнавать новые неожиданные принципы, на которых работала местная техника. И единственно с целью открыть для себя еще что-нибудь он задал вопрос.

– Ну хорошо, – сказал он, – охотно верю, что технический потенциал спутников, благодаря новому элементу, неограничен. Но пролетать 1000 лет и больше – это фантастика, ведь законов физики никто не отменял, значит, если не включать двигатель, чтобы подкорректировать орбиту, спутник в конце концов упадет. Не делая точных подсчетов, а взяв грубо с запасом, делать это придется хотя бы раз в 20 лет. Так где же разместить такое количество топлива?

– У тебя устаревшие знания, – отметил Эстебан. – Твои учителя проспали где-то две тысячи лет, а то и больше. Двигатель предназначен только для вывода спутника на орбиту. Дальше он, а значит и топливо – не нужны и используется солнечная энергия.

– Не забывай, – поправил его Крис, – он же старовер, а они уже давно не общаются с миром.

Эстебан кивнул и продолжил:

– Я не физик и даже не технарь, но попробую объяснить тебе популярным языком, как сам понимаю. Теперь спутники не совсем круглой формы, а несколько удлиненные. Так вот, в нужный момент выдвигаются несколько зеркал и принимают на себя лучи солнца, затем, отражая и направляя их в заднюю часть спутника, нагревают ее и как-то (не буду объяснять как именно – сам точно не знаю), за счет тепловой разницы задней и передней частей спутника он получает необходимое ускорение.

Такая коррекция происходит автоматически при небольшом замедлении скорости орбиты спутника, и не через 20 лет, как ты предположил, годы здесь никакой роли не играют, главное и единственное, чтобы скорость снизилась до определенной величины.

– Николай, останови машину, уже подъезжаем, – прервал их научный диспут Крис. – Осталось пару километров. Ты, Эстебан, слишком увлекся. Я думаю, нашему сверхбдительному другу много интересней будет услышать, кто руководит этим училищем.

Николай послушно остановился, а Эстебан сказал:

– Да, да, ты прав, он очень удивится, узнав, что дедушка мамлюк.

– Как, начальник училища мамлюк? И почему дедушка? – спросил действительно удивленный Николай.

– Сейчас расскажем. Давай-ка выйдем, разомнем ноги, – сказал Эстебан и, достав баллончик с каким-то аэрозолем, брызнул себе на волосы, лицо и руки. Затем передал его Николаю и посоветовал: – Это от мошкары, а то загрызут.

Они вышли. Мошка и правда тучей нависла над ними, но, едва приблизившись на полметра, сразу взмывала вверх.

Николай снова отметил, что все здесь сделано по самым высоким стандартам и технологиям – и космическая техника, и даже эта аэрозоль.

А Эстебан начал рассказывать:

– Сейчас ты познакомишься с очень интересным человеком. За глаза его все в училище величают по-простому – Леня или дед, а часто уважительно – дедушка. Лет ему уже около трехсот. Почти сто из них он руководит этим училищем. Всему, что здесь достигнуто, патриоты обязаны ему. Он мамлюк, к тому же соглядатай! Да, да, не удивляйся, вот такие метаморфозы иногда происходят с людьми.

Николай никак не ожидал такого расклада и спросил:

– И вы ему доверяете?

– Когда его сюда назначили, нас еще не было на свете, поэтому такого вопроса не существует. Патриоты, ровесники деда, рассказали о нем одну историю.

Когда-то Леонид Леонидыч был очень опытным соглядатаем. Служил не за страх, а очень добросовестно выполнял обязанности. Раскрыл несколько заговоров, нелюди его очень ценили и бесконечно доверяли. И вот Леонид, уже в очень солидном возрасте, первый раз по-настоящему влюбился. Иногда и мамлюки, эти почти поголовно циники, способны на высокие чувства, тем более что он был далеко не чистый мамлюк, предки множество раз перемешивали кровь с обычными людьми. И его тоже угораздило влюбиться в патриотку, работавшую младшим научным сотрудником в одной лаборатории, где им приходилось часто встречаться по работе. Она искренне ответила на чувства. И, по существу, в не очень радостной, монотонной, однообразной жизни наконец зажегся светлый луч. Они сошлись и были счастливы.

Но потом оказалось, что Надежда была замешана в заговоре против нелюдей, и он встал перед выбором – или добросовестно исполнить обязанности соглядатая, или как-то отвести угрозу. В возникшей коллизии даже не стоял вопрос о жизни или смерти для себя. Только или исполнить долг, или спасти любимую. Такой он был человек.

В конце концов пересилило первое – он пошел куда положено и доложил…

Этим же вечером Наденьки не стало. Он похоронил ее, и вскоре окружающие стали замечать происшедшую в нем перемену. Будучи раньше жизнерадостным и веселым, много шутившим, теперь Леонид стал молчалив и задумчив, но не прекратил выполнять службу соглядатая и для всех продолжал быть ревностным ее исполнителем. Им обычно поручали наблюдать за определенным окружением, связанным и с местом работы (он был ученый, а также преподавал в университете), и с местом жительства. И вот в окружении этого яростного ревнителя закона, почему-то вопреки тому, что было раньше, совсем прекратились раскрытия. Но своими прежними заслугами он снискал полнейшее доверие. Нелюди были довольны и считали, что благодаря ему в его окружении патриоты были запуганы и даже думать забыли о чем-то нехорошем.

На самом же деле сопротивление только немного зат