/ Language: Русский / Genre:nonf_biography,

Последняя Зима

Алексей Федоров


Федоров Алексей Федорович

Последняя зима

Алексей Федорович ФЕДОРОВ

Дважды герой Советского Союза

ПОСЛЕДНЯЯ ЗИМА

Литературная запись Е. Шатрова

СОДЕРЖАНИЕ:

От автора

У стен Лесограда

Трудная судьба

Наступление минеров

Дублеры из Словатичей

Митя, "телка" и мост

По ту сторону Буга

Партизанская фамилия

Людям нужна правда

Рыцарь Красного Креста

Яринина могила

Новогодняя елка

Операция "Семечки"

Коридор через фронт

Когда не было тола...

Выродок

Луцкие подпольщики

Особое задание

Мариан становится солдатом

На Ковель!

Смытое пятно

Армия рядом

Документы разоблачают

Секретная кнопка

Новые рубежи

Много лет спустя

================================================================

Книга дважды Героя Советского Союза А. Ф. Федорова

"Последняя зима" как бы продолжает его книгу "Подпольный обком

действует".

В "Последней зиме" автор размышляет о тактике и формах

партизанской борьбы, раскрывает организаторскую деятельность

партии в годы Великой Отечественной войны, рассказывает о

борьбе, жизни и быте народа в последнюю партизанскую военную

зиму.

================================================================

ОТ АВТОРА

Моя книга "Подпольный обком действует" заканчивается событиями, относящимися к сентябрю 1943 года. В ту пору наше партизанское соединение, родившееся в Черниговской области и провоевавшее там около полутора лет, подводило первые итоги своей боевой деятельности на Волыни, куда было переброшено для выполнения специальных заданий.

После этого Черниговско-Волынское соединение партизанских отрядов просуществовало еще полгода. Его расформировали лишь весной 1944-го, после того как партизанские роты и батальоны встретились у западной границы Советского Союза с наступающими армейскими частями.

Наша последняя партизанская зима во многом была не похожа на две предыдущие. Изменились условия, в которых мы воевали, стало более мощным оружие, которым мы действовали, повысилась выучка бойцов и командиров, беззаветных советских патриотов. Моя новая книга "Последняя зима" познакомит читателя с наиболее интересными событиями партизанской борьбы на Волыни зимой 1943/44 года и героями этой борьбы. Впрочем, среди героев читатель встретит и людей, ему известных.

Уже не годы, а десятилетия отделяют нас от величайшего в истории события - победы советского народа над фашистской Германией, но интерес читателей к героической эпопее Великой Отечественной войны все не ослабевает. Это вполне естественно. Ведь в ходе тех сражений мы отстояли советский строй, социализм, что позволило нашему народу перейти к развернутому строительству коммунистического общества. Но годы уходят, а с ними постепенно уходят участники и свидетели минувших боев. Многим из нас есть еще о чем рассказать, о чем вспомнить. По-моему, это наш долг. Вот почему я решил продолжить и закончить свои партизанские воспоминания, начатые много лет назад.

В этой книге я не придерживаюсь строго мемуарной манеры изложения. Фактический, документальный материал облечен здесь в форму отдельных рассказов, очерков, зарисовок, тесно связанных между собой, дополняющих друг друга. Поскольку в них нет вымысла, я сказал бы, что книгу составляет цикл партизанских былей.

Желая показать не только то, что находилось в поле моего зрения как командира соединения и секретаря подпольного Волынского обкома партии, но и многое другое, я использовал воспоминания некоторых моих товарищей-партизан (Ф. Лысенко, С. Газинского, В. Павлова, В. Кременицкого, Д. Резуто, В. Клокова, И. Самарченко, Т. Гнедаша и других). Сердечно благодарю их за помощь в работе.

Впервые эта книга вышла в 1965 году. В настоящее издание внесены некоторые дополнения и уточнения.

У СТЕН ЛЕСОГРАДА

Города строят на века. Наш лесной партизанский город мы тоже строили надолго, по крайней мере на целую зиму. Он не был похож на то становища из шалашей и маленьких, наспех вырытых землянок, в которых приходилось жить партизанам два года назад. Но ведь и многое, очень многое изменилось за это время!

Тогда, в первую военную осень, фронт был под Москвой, затем он приблизился к Волге, а теперь фронт у Киева, на Днепре. Тогда главным оружием народа были его мужество, любовь к Родине, готовность выстоять перед внезапно навалившейся вражеской силой. Теперь вместе с мужеством, патриотизмом, волей к победе есть у советских людей и могучая военная техника, и колоссальный боевой опыт. За два года в тылу фашистских армий из отдельных, сразу же вспыхнувших очагов разгорелось всенародным пожарищем яркое пламя партизанской борьбы. И наш отряд, как немало других, вырос в крупное соединение.

Весной сорок третьего, выполняя приказ, мы прошли с боями около тысячи километров из Черниговской области на Волынь и остановились у западной границы Советского Союза. Вместе с партизанскими батальонами прибыл сюда и подпольный Волынский обком партии, секретарем которого я был утвержден.

Нашему соединению - иначе воинской части No 0015 - предписывалось систематическими диверсиями парализовать работу железных дорог Ковельского узла. Это задание было выполнено. Только в августе мы подорвали 209 вражеских эшелонов. Еще никогда и нигде партизанские минеры Ее достигали такой "производительности". Важнейшие коммуникации противника, находившиеся под нашей "опекой", фактически вышли из строя. Поезда ходили здесь изредка, да и то с черепашьей скоростью. Гитлеровцам пришлось отправлять подкрепления в район Курской дуги не напрямик, через Ковель Киев, а в объезд, что удлиняло путь на сотни километров.

Наступила осень. Нам предстояло закрепить летний успех, не давать противнику и дальше пользоваться всеми шестью дорогами Ковельского узла. Надо было выполнять на Волыни и другие поставленные перед соединением и подпольным обкомом задачи. Вот почему мы собирались провести зиму неподалеку от Ковеля, в лесах между реками Стоход и Стырь. Строительству нашего центрального лагеря мы отдали много труда.

Лагерь этот и в самом деле напоминал город.

На небольшой площади-поляне находился наш штаб. Как описать постройку, в которой работали и жили штабисты? Не землянка, но и не дом, а скорее нечто среднее. Вырыли котлован. Опустили туда на три четверти сруб избы, реквизированный у какого-то фашистского прихвостня и доставленный в лагерь. Оконные проемы удлинили, чтобы поднять повыше застекленные рамы. Кровли не полагалось. Потолочное перекрытие присыпали грунтом, сверху наложили дерн, понатыкали для маскировки елочек. Ну что получилось? По-моему, изба-землянка, хата-землянка. Были у нас в Лесограде и землянки типа бараков, обшитые изнутри досками или хорошо подогнанными бревнами.

Почти рядом со штабом находились хаты - моя и комиссара соединения Владимира Николаевича Дружинина. Тут же поблизости расквартировались комендантская и диверсионная роты, отдел пропаганды штаба, редакция и типография, столовая, баня, парикмахерская. Имелось даже кинофотоателье, как называли партизаны землянку оператора Михаила Глидера. Чуть подальше стоял кавалерийский эскадрон.

Высоко подняты над ельником антенны узла связи. Оттуда всегда доносится попискивание аппаратов, стук телеграфного ключа... Проходя мимо, я не раз вспоминал, сколько усилий стоило нам отправить в начале января 1942 года первую мою радиограмму Центральному Комитету Коммунистической партии Украины, состоявшую всего из девятнадцати слов.

Рация тогда у нас уже была, но отсутствовало для нее питание. Партизаны собрали десяток аккумуляторов с разбитых немецких автомашин и три дня заряжали их с помощью привода от конной молотилки, гоняя по кругу лошадей. Теперь мы имеем несколько радиолиний, связывающих штаб с Большой землей и с нашими отрядами-батальонами, действующими на железных дорогах. Весь лагерь радиофицирован. Партизаны слушают последние известия, концерты из Москвы, наши местные передачи. Походная электростанция связистов не только обеспечивает энергией радиоаппаратуру, но и дает свет в ближайшие землянки.

Метрах в пятидесяти от Штабной площади пролегает широкая просека, но и за ней продолжается Лесоград. По ту сторону просеки дислоцируются разведывательная рота, артиллерийско-минометный батальон, склад боеприпасов, дальше среди молодого ельника располагаются бараки-землянки медицинской части.

В конце 1941 года первую серьезную хирургическую операцию сделал у нас за неимением врача старшина медвзвода Георгий Иванович Горобец, пароходный механик по специальности и директор Черниговских судоремонтных мастерских по своей последней мирной должности. Раненому партизану грозила гибель от гангрены. Необходимо было ампутировать омертвевшую руку. Наш молоденький фельдшер не решался это сделать, да и не имел нужного инструмента. Вот тогда-то Георгий Иванович наточил и продезинфицировал обыкновенную слесарную ножовку и с ее помощью произвел операцию. Надо лишь добавить, что боец остался жив, выздоровел и до сих пор называет Горобца своим спасителем.

Сейчас в нашем госпитале опытные хирурги, имеется просторная операционная, потолок и стены которой затянуты парашютным шелком, есть хирургическая палата, инфекционное отделение, изолятор и даже зубоврачебный кабинет. Когда мы шли на Волынь, в одном белорусском местечке попросилась в отряд медицинской сестрой зубной врач Ольга Александровна Сычевская. Но почему сестрой? Разве у партизан никогда не болят зубы? Мы взяли Ольгу в медчасть вместе с ее клеенчатым креслом, бормашиной и страшными никелированными щипцами, приводившими в трепет даже самых отчаянных разведчиков и минеров.

Неподалеку от медицинской части раскинула свои владения хозяйственная рота. Тут склады и множество предприятий. У нас работают хлебозавод и колбасная фабрика, мастерские портняжная и белошвейная, сапожная и шапочная, обозная и свечная. Недавно мы начали выпускать к зиме лыжи собственного производства. Теперь у хозяйственников всегда есть запас продуктов, свое стадо коров, а ведь в прошлом нам случалось питаться и конинкой без соли, и подмороженным сырым бураком, случалось и сутками ничего не брать в рот, кроме кружки березового сока.

Как всякий город, Лесоград имел свои дальние и ближние слободы. В этих слободах, представляющих собой тоже хорошо, добротно построенные небольшие лагеря, расквартировалась часть наших отрядов-батальонов. Дальше всего от штаба - в семи километрах - находился так называемый гражданский лагерь, где мы разместили бежавших от преследования фашистов мирных жителей, главным образом стариков, женщин и детей. Они целиком на нашем попечении. Мы охраняем их, снабжаем продовольствием.

Ранним утром 20 октября 1943 года, выйдя из своей хаты, я осмотрелся вокруг. Еще не рассвело, но можно разглядеть, что стволы ближних сосен и опавшая листва под ногами покрыты инеем... Да, скоро зима! И неужели придется покинуть наш Лесоград? Словно отвечая мне, где-то в стороне Любешова грохнули один за другим два отдаленных разрыва. "Батальонные минометы!" - автоматически отметило сознание.

В полутьме показался силуэт Дружинина. Мы обменялись с комиссаром рукопожатием. Помолчав, он сказал:

- Постреливают! Ни свет ни заря начали... Что день грядущий нам готовит?

- Сейчас узнаем.

Прошли в штабную землянку и попросили начальника штаба Дмитрия Ивановича Рванова доложить обстановку. Новости были неутешительные.

- Противник по-прежнему ведет наступление с юга и запада, а на востоке накапливает силы, - сказал капитан Рванов. - В западном направлении мы удерживаем Чапчи, занимаем оборону по окраинам леса у Железницы и Березичей. Несем потери, хотя и небольшие. В Любешов, по данным разведки, вчера вечером прибыло еще десять автомашин с пехотой. На юге удерживаем Лобну и Серхов, однако ночью в Маневичи доставлены из Ковеля два немецких батальона с бронетранспортерами и танками... Наверное, сегодня поднапрут! Надо ждать.

- Что слышно у Балицкого? - спросил я.

- Вчера провел бой с украинскими националистами в селе Берестяны. У противника до сотни убитых, семьдесят сдались в плен, взяты трофеи - шесть ручных пулеметов, продовольственный обоз... Но все равно Балицкому пришлось затем отойти в глубь леса, ведь батальон у него неполный, одна рота здесь...

- А сколько же там набралось бандеровцев? - поинтересовался Дружинин.

- Три "куреня", считайте, семьсот пятьдесят штыков. Потеряли они сто семьдесят. Часть оставшихся Балицкий оттягивает на себя, остальные, по его сообщению, ушли в направлении Маневичей.

- Опять сюда! - сказал я, глядя на карту. - Значит, главный удар собираются нанести с юга?

- Пожалуй, с юга и с запада в одинаковой мере, а на востоке хотят помешать нам перейти Стырь. Конечная цель - выжать партизан на север, в белорусские болота.

- Не выйдет! Но обстановка тяжелая... Нельзя дальше ждать. А ты как считаешь, Владимир Николаевич?

- Нельзя. Придется уходить, - ответил Дружинин, по своему обыкновению чуть склонив голову к левому плечу.

- Ваше мнение? - обратился я к Рванову.

- Позиционная война - не партизанское дело. Пора уходить!

- Ну тогда подниматься лучше сегодня, чем завтра, - решил я. - В план выхода на марш вносить изменения нет необходимости. На девять ноль-ноль соберите командиров и политработников... А сейчас давайте подпишем приказ!

Рванов достал заготовленный приказ, и мы подписали его все трое.

Итак, сегодня в 16.00 соединение двинется в новый поход с таким расчетом, чтобы ночью форсировать реку Стырь. Пусть фашисты войдут в покинутый нами лес, пусть втянутся поглубже в его чащу, пусть рыщут там, где нас уже не будет. Конечно, позже они смогут броситься по нашему следу. Что ж, побродим вместе в лесах за Стырью, там просторнее, поманеврируем! Тактика маневра и коротких, изматывающих врага схваток всегда сподручнее для партизан. В конце-то концов мы вернемся в наш Лесоград. Но вот когда? И в каком найдем его виде?..

О готовящейся против нас экспедиции мы узнали заблаговременно, еще в первых числах октября. Не совсем ясны были ее масштабы и конечные цели. Поначалу казалось, что противник намерен лишь выбить партизан из сел, где мы расположили свои гарнизоны-заставы, и блокировать наше соединение в междуречье, отрезав ему выходы к железным дорогам. Однако и после того, как мы оставили с боями несколько населенных пунктов, противник продолжал наступать, перешел на западе через Стоход и вклинился в лес, не прекращая подтягивать довольно крупные силы. Вражеский замысел стал очевидным: фашисты хотят оттеснить партизан к северу, чтобы дать возможность Ковельскому узлу работать нормальнее.

Но мы не пойдем на север! И немцам не удастся наладить работу важной для них коммуникации. Марш-маневр будет совершать не все наше соединение, а только часть его во главе со штатом. Четыре отряда-батальона останутся у дорог Ковель - Брест, Ковель - Хельм, Ковель - Луцк, чтобы продолжать там диверсионную работу.

В ходе боев определилось, что оккупанты наступают вместе с украинскими националистами по единому, явно согласованному плану. Убеждал в этом и сегодняшний доклад начальника штаба.

- Просто не понимаю, как бандеровцы до сих пор могут утверждать, что они воюют против немцев! - сказал мне Владимир Николаевич, когда мы сели завтракать.

- И будут утверждать, пока здесь останется хоть один гитлеровец. Ничего удивительного! Они же знают, что народ ненавидит оккупантов, что для народа фашистский солдат - злейший враг. Вот бандеровцы и кричат, что и они против немцев.

- Почему кричат - ясно! Я не о том... Но ведь всякая агитация должна опираться хотя бы на минимум фактов. Мы здесь несколько месяцев, и не было случая, чтобы националисты разгромили немецкий гарнизон или хотя бы паршивый полицейский участок, сбросили под откос эшелон, убили бы хоть одного фашиста.

- Говорят, что не пришел час, накапливают силы... Ты же знаешь! И потом, они всегда могут повернуть дело Так, что именно ни этом участке и в данный момент нельзя было по тактическим соображениям нападать на оккупантов, а в другом месте они будто бы напали. Демагогия! Наглая брехня! Ну что ты от них хочешь?!

- Обожди, пытаюсь добраться до одной истины. Ну, допустим, бандеровцам удавалось до поры до времени скрывать от населения, что они мешают нам, партизанам, бить немцев. Минирование наших подходов к железным дорогам, засады - все это можно было как-то скрывать. Но ведь теперь дело у них дошло до крупных, совместных с оккупантами операций против нас! Вот, пожалуйста, прибыли в Маневичи немцы с танками, и туда же прутся бандеровцы. У Железницы и Березичей бандеровцы, а на подмогу им прикатила в Любешов немецкая пехота.

- И все-таки бандеровцы и немцы в одной цепи не пойдут! Со стороны может выглядеть, что и те и эти воюют с партизанами совершенно самостоятельно. Координация осуществляется где-то выше, главарями.

- Вот-вот... К этому и веду! - сказал Дружинин. - У меня такое впечатление, что, пока Бандера играет в оппозицию к гитлеровцам и говорит всякие пышные слова, здешний фюрер украинских националистов Степан Боровец успел договориться с оккупантами о совместной борьбе против партизан. Заключил этакое сепаратное соглашение!

- Вполне возможно, - согласился я. - Но все тайное со временем становится явным. Связи с немцами Боровцу будет трудно скрыть от собственной же рядовщинки. Это нам на руку! Убедительнее можно показывать людям, кому служат буржуазные националисты, куда толкают своих приверженцев. Для разложения, нейтрализации рядовых бандеровцев мы уже кое-что сделали. Разве случайно вчера Грише Балицкому сдались сразу семьдесят националистов? И в других местах переходят!

- О том, что надо нейтрализовать бандеровцев, нам еще в Москве, в Цека, говорили... Не всегда, к сожалению, это у нас получается. Кстати, не мешает напомнить разведчикам и работникам особого отдела, чтобы все документальные данные о связях Боровца с оккупантами не пропускали мимо рук. Прекрасный материал для пропагандистов!

- На совещании напомним.

Степан Боровец, о котором шла речь, был местным, ровенско-волынским, главарем украинских националистов. В недалеком прошлом владелец каменного карьера и мастерской надгробных памятников, он после вторжения гитлеровцев в Советский Союз начал активно сотрудничать с ними и сколотил из всяческого сброда подобие войска, которое именовал "Полесской сечью". Себя Боровец объявил сечевым атаманом, присвоив для пущей важности псевдоним "Тарас Бульба". Поэтому-то находившихся под его командованием бандитов партизаны, да и многие местные крестьяне презрительно называли бульбашами, бульбовцами.

Вскоре Боровец для виду поссорился с немцами, распустил "сечь", остатки которой влились в так называемую Украинскую повстанческую армию, или сокращенно УПА, организованную националистами. Обманом, принуждением они втянули в УПА и немало честных, но темных, политически совершенно безграмотных людей. Открывать глаза этим людям, помогать им освобождаться от влияния своих атаманов входило в задачи партизан и подпольного Волынского обкома.

Торговали народными интересами буржуазные украинские националисты с давних пор. Как известно, еще в годы первой мировой войны они выступали за отделение Украины от России, проповедовали создание самостоятельного Украинского государства, самостоятельного, разумеется, только формально, а по существу ратовали за превращение Украины в колонию германского империализма и австро-венгерской монархии. Шли годы, менялись вывески прозябавших за рубежом украинских националистических партий, менялись вожди "самостийников", а программа их становилась все реакционнее. Действовавшая в годы Великой Отечественной войны Организация украинских националистов (ОУН) во главе с новым ее руководителем Степаном Бандерой представляла собой партию уже явно фашистского типа.

Бандеровцы, стремясь к отделению Украины от Советского Союза, не гнушались в этих целях сотрудничать с Гитлером, были готовы принять немецкий протекторат над внешне "самостийной" державой. Националисты не стеснялись в средствах. Террор, предательство, разбой, разжигание национальной вражды - все шло в дело. Сам Бандера, став платным агентом абвера - военной разведки гитлеровского вермахта, числился в списках ее тайных агентов под кличкой Серый.

Конечно, всерьез считаться с Бандерой и удовлетворять его претензии немецкие фашисты не собирались. А вот использовать и бандеровцев, и бульбовцев, и мельниковцев, любую националистическую погань для борьбы с советскими партизанами - это можно, это оккупанты делали охотно. Атаманы украинских националистов вечно грызлись между собой, но в одном-то они всегда сходились с редкостным единодушием. Все они люто, по-звериному злобно ненавидели Советскую власть, и поэтому-то любые воинские формирования националистов оккупанты могли использовать в своих целях.

Вот и сейчас впереди выступивших против нас карателей шли бандеровцы и бульбаши, поддерживаемые гитлеровской техникой. Красноречивое, хотя еще и не вполне официальное содружество! Пройдет совсем немного времени, и бандеровцев очень точно будут называть украинско-немецкими националистами. Такими они были уже теперь. Что ж, повоюем и с украинско-немецкими, и просто с немецкими фашистами! Нам не впервые. Сегодня начнется новый поход, а пока надо потолковать с вызванными в штаб командирами и политработниками.

Совещание длилось недолго. Порядок выхода на марш, места подразделений в колонне, их задачи, способы связи, сигнализации, пароли все было предусмотрено приказом. Нам с Владимиром Николаевичем оставалось только напомнить о прописных истинах, касающихся дисциплины, бдительности, сбережения оружия, о чем сказать лишний раз никогда не мешает. Напомнили и о необходимости заняться выяснением формальной стороны нынешних взаимоотношений УПА с гитлеровцами. Потом ответили на возникшие у собравшихся вопросы. Наконец, как и положено, сверили часы.

Отпустив всех, мы задержали на несколько минут комиссара недавно созданной польской бригады Виктора Кременицкого, высокого, серьезного, всегда чем-то озабоченного человека.

- Вашим людям, Виктор, будет труднее других, - сказал я. - Знаю, что народ у вас необстрелянный, почти все новички... Поэтому с посланных к вам в бригаду старых партизан двойной спрос.

- Ясно, Алексей Федорович! Ветераны покажут пример, - заверил Кременицкий.

- Пример примером, но пусть и помогают полякам... Бывалый новичку в походе, в бою многим может помочь! И советом, и поддержкой, и выручкой. Паники не допускайте при обстрелах. Туда, где потруднее, где слабина, наших коммунистов и комсомольцев бросайте!

- Есть! Сделаем!

- Ну, идите... Наведываться к вам буду в пути.

Вскоре весь лагерь, как говорится в таких случаях, пришел в движение. Не знаю, быть может, в польской бригаде имени Ванды Василевской и не обошлось без нервозности, суеты, вполне простительных для новичков, но во всех других подразделениях партизаны собирались в путь спокойно, деловито и сноровисто. Виден у людей опыт, приобретенный во многих походах. Если грузят подводу, то так плотно, что ничего с нее не упадет и на самом крутом повороте. Если чистят оружие, то до зеркального блеска, так его отполируют, что ни винтовка, ни автомат, ни пулемет никогда в бою не откажут. Если переобувается человек, то с таким старанием, без единой складочки обернет портянкой ногу, что в сапоге ей и тепло и просторно. Если укладывает вещи в мешок, то пару белья отправит вниз, а сухари, кусок сальца положит сверху, да еще и надрежет сальце.

Но не все в Лесограде и его окрестностях готовились в поход. Мы не могли взять с собой обитателей гражданского лагеря. Поэтому мирных жителей пришлось эвакуировать в глубь леса. Помогли им сделать там временные землянки и шалаши, замаскировали все подходы, предварительно отвезли туда двухнедельный запас продуктов.

Не шел с нами, хотя и поднялся из своей "слободы", и 5-й батальон, или, как его еще называли, отряд имени Кирова. Ему предстояло выполнить сложную и ответственную задачу. Во-первых, заменить мелкими заслонами те взводы и роты выступающих в поход батальонов, которые держат сейчас оборону по окраинам леса, у дорог. Во-вторых, после нашего отхода за Стырь оттянуть эти заслоны, впустить фашистов в лес и как следует их здесь помытарить, увлекая из стороны в сторону и не допуская к временному гражданскому лагерю. В-третьих, кировцы должны выслать к железной дороге Ковель - Сарны мелкие, по принятой у нас терминологии, "москитные" группы минеров для подрыва проходящих поездов. В-четвертых, батальону приказано поддерживать со штабом соединения радиосвязь и сообщать обо всем, что будет происходить в районе междуречья.

Нелегкие выпали на долю батальона деда! Но 5-й - это один из лучших, в нем много закаленных ветеранов-черниговцев. Командир батальона Николай Николенко - опытный боевой офицер, комиссар Иван Караваев - отличный политработник. Не сомневаюсь, что кировцы свою задачу выполнят.

Сначала мы хотели освободить батальон от выходов на минирование, направив к дороге Ковель - Сарны людей из какого-нибудь другого подразделения, но кировцы запротестовали.

- Нам по лесу лазить, а кто-то на нашем участке будет себе эшелоны набирать! Где же справедливость?! - говорил Караваев. - Мы по числу подорванных эшелонов и так отстали! Вот у первого дело уже к сотне идет... Нет, нет, мы и на дороге, и в лесу справимся. Эшелоны счет любят!

Пришлось уступить...

В середине дня Дружинин поехал взглянуть, как готовятся к выходу на марш поляки, а я отправился в госпиталь к раненым. Медики кончали погрузку имущества, но раненые были еще в палатах. Захожу прежде всего к героям недавних оборонительных боев.

На крайнем топчане лежит комсомолец Миша Страхолет. Это совсем еще молоденький паренек с худеньким, наивным, почти детским лицом. Он проявил настоящее мужество, когда бандеровцы подошли к селу Серхов.

Был там у нас только один взвод с приданным ему отделением пулеметчиков. Бульбаши наступали в составе "куреня", то есть батальона. Почти по десятку бандитов приходилось на каждого нашего бойца. Но отдать им село - значило пропустить их на дорогу, ведущую к центральному лагерю. Партизаны заняли оборону.

Миша со своим "дегтярем" окопался на высотке у школы. Он хладнокровно бил по цепям подбиравшихся к селу националистов. Меняя диск, пулеметчик чуть приподнялся, и в ту же секунду пуля навылет пробила ему грудь. Говорят, что сначала Миша очень испугался и с ужасом глядел на залившую его кровь. Но после перевязки сразу повеселел, снова взялся за пулемет и продолжал расстреливать бандитов.

Перевязала Страхолета медицинская сестра Аня Гапонова, которую потом ранило в обе ноги. Придя в себя, Аня взяла карабин и тоже начала стрелять по наступавшим. С такой же самоотверженностью сражались в Серхове все партизаны взвода Василия Азаренко, пока не подоспел к ним на выручку кавалерийский эскадрон.

Комсомолка Аня Гапонова лежит сейчас неподалеку от Страхолета и дремлет. Этой красивой, скромной, смелой девушке нет и восемнадцати лет, а в партизанах она уже второй год. Пришла к нам в Климовских лесах вместе с подругой, тоже ставшей хорошей медицинской сестрой. Анин отец во время гражданской войны партизанил в отрядах Николая Щорса, дрался с петлюровцами, предшественниками сегодняшних бандеровцев и бульбашей.

Аня дремлет, а Миша Страхолет, воспользовавшись моим приходом, спешит пожаловаться на врачей:

- Товарищ генерал Алексей Федорович! Они меня в тыл хотят сплавить... Что я там не видел, на Большой земле? Или у нас госпиталя нет? Я на Большую землю после войны поеду...

- После войны, Миша, никакой Большой земли не будет. И Малой не будет. Вся советская земля - одна, и без фашистов! А насчет отправки в тыл давай так решим... Самолетов пока нет, погода их к нам не пускает. А к приемке первого же самолета ты постарайся выздороветь! Тогда и спорить с врачами не придется. Идет?

Миша соглашается. Обхожу раненых, разговариваю с ними, потом спрашиваю главного хирурга Тимофея Константиновича Гнедаша, получила ли медсанчасть из хозяйственной роты двух дойных коров.

- Да! И хороших подобрали, - отвечает Гнедаш. - Каждая литров по пятнадцать дает. На всех-то раненых этого, конечно, маловато.

- Ничего не поделаешь, доктор. Больше брать с собой нельзя. За Стырью еще вам достанем. Да и население будет приносить молоко. Вот увидите!

После госпиталя побывал у артиллеристов и разведчиков. Все в порядке. Люди кончали обедать. Возвращаюсь к себе, чтобы тоже поесть горяченького. Наверно, в ближайшие дни питаться будем всухомятку.

Когда я, окончательно собравшись в путь, вышел из хаты, возле штаба и ближайших землянок уже хлопотали минеры. Навстречу попался высокий, кудрявый, вечно улыбающийся Володя Павлов, москвич, до войны студент, а теперь один из самых знаменитых наших подрывников.

- У вашей хатки, Алексей Федорович, хочу заложить посерьезней, с двойным зарядом. Жилище командира нам дороже всего! - говорит Павлов.

- Не надо двойную! Она так грохнет, что от жилища ничего не останется... И об экономии тола забыл, что ли? Поставь что-нибудь помельче.

- Можно и помельче. У меня широкий ассортимент! - усмехается Володя.

Этот парень уже столько подорвал эшелонов, столько исковеркал паровозов и вагонов, что его, как я шутя любил говорить, не примут после войны обратно в институт инженеров железнодорожного транспорта, где он раньше учился.

У нагруженных подвод стоит с пустым мешком в руках старшина штаба Семен Михайлович Тихоновский и манит к себе козочку Зойку. По дороге на Волынь, когда мы стояли на реке Уборть, партизаны поймали в лесу двух новорожденных диких косуль, козленка и козочку, стали выкармливать, приучать к людям. Козленок все-таки убежал, а козочка, названная Зойкой, быстро одомашнилась, привыкла к нам и стала Любимицей комендантской роты.

Вот посаженная в мешок Зойка привычно высунула наружу голову через сделанную для этого прорезь и с высоты телеги Тихоновского смело поглядывает по сторонам.

Зойка погрузилась, минеры работают, значит - конец сборам, значит можно выступать.

С западной стороны по-прежнему время от времени доносятся глухие разрывы.

* * *

Ровно в 16.00 колонна двинулась по узкой лесной дороге. Впереди идет 7-й батальон Федора Ильича Лысенко, этот же батальон выслал головную походную заставу. Разведка выступила еще раньше.

Командир 7-го батальона по довоенной своей профессии - педагог, историк. Но всякий, кто не знает этого, увидев энергичную, подтянутую фигуру Лысенко, его хорошо подогнанное обмундирование, услышав, как четко и сжато отдает он приказы, обязательно подумает: военная косточка, кадровик! Война быстро меняет людей. Батальон у Лысенко боевой, закаленный, тоже из тех, что сформированы еще на Черниговщине. Федор Ильич - член нашего подпольного обкома.

Начал накрапывать нудный мелкий осенний дождь. Это и хорошо, и плохо. Плохо, что мокро, зябко, труднее двигаться, но зато нет в небе самолетов. Наша колонна растянулась на три километра, но скоро к ней должно еще пристроиться подразделение соседнего партизанского отряда.

Соседей в этом партизанском крае у нас немало. Восточнее и южнее действовали отряды соединения генерал-майора В. А. Бегмы, секретаря подпольного Ровенского обкома партии. Там же находились отряды специального назначения полковника Д. Н. Медведева, подполковников Н. А. Прокопюка, В. А. Карасева и А. П. Бринского. Одно из подразделений Бринского, расположенное по эту сторону Стыри, и должно было пойти с нами.

В каких-то особых, но абсолютно непонятных мне конспиративных целях все командиры у Бринского фигурировали под довольно странными псевдонимами. Сам Антон Петрович именовался "дядей Петей". Его начальника штаба Перевышко величали "дядей Сашей". Были там и "дядя Ваня", "дядя Миша", "дядя Лева", в общем, все "дяди". Меня эти клички всегда раздражали. Ладно, берите себе псевдонимы, если нравится, хотя время для них и прошло, но не такие, от которых веет чем-то панибратским, отнюдь не воинским. Кстати сказать, как раз партизаны ближайшего к нам "дяди" не отличались особой дисциплинированностью. В этом пришлось сегодня лишний раз убедиться.

Вдруг мне докладывают, что в середину колонны вклинились какие-то повозки с гражданскими людьми, отчего задержалось движение. Поворачиваю своего жеребца Адама и рысью еду к месту происшествия. Вскоре открывается следующая картина.

Из боковой просеки выезжает огромная вереница подвод, пытаясь влиться в нашу колонну. Повозки нагружены домашним скарбом; сверху, на узлах, сидят бабы, ребятишки. Ко многим подводам привязаны коровы, где-то повизгивает поросенок, кудахчут куры. Кто это? Откуда? Но тут я замечаю сопровождающих обоз вооруженных людей с красными ленточками на шапках, вижу восседающего верхом на коне "дядю" и начинаю понимать, что произошло.

Оказывается, соседи двинулись в поход вместе со всеми мирными жителями, группировавшимися вокруг их лагеря. К тому же они хотят занять в колонне совсем не то место, которое им предназначено.

- Почему нарушаете порядок? Зачем с вами гражданские? - спрашиваю я командира.

- А куда их девать?!

- Мы еще три дня назад об этом говорили: спрятать в лесу, дать продуктов, оставить охрану...

- Так обстановка же изменилась!

- При чем тут обстановка? Мы на марше, а не на прогулке за грибами. В любую минуту может начаться встречный бой... Немедленно повернуть гражданских в лес и сделать для них все предусмотренное приказом. Выполняйте!

Сосед подчинился. Но пока делалось то, что надо было сделать заранее, прошло два часа с лишним.

Наконец мы тронулись дальше, однако вскоре опять произошла непредвиденная задержка. Нас догнала повозка-фурманка из дальнего, оставшегося у дороги Ковель - Брест, 9-го батальона. В повозке лежал тяжелобольной партизан. Вздувшаяся на шее флегмона грозила ему смертью от удушья. Требовалась срочная операция.

- Сколько она займет времени? - спросил я Гнедаша.

- Сорок минут.

Это немало, особенно после того как уже потеряли больше двух часов. Но нельзя допустить гибели человека ни за что ни про что, от какого-то паршивого гнойника! Делаем новую остановку.

Только глубокой ночью мы подходим у деревни Млынок к реке. Лес кончился, последние два-три километра двигались по открытой местности. Перебраться через Стырь рассчитываем вброд: разведка донесла, что уровень воды здесь невысок. Первой начала переходить речку головная застава.

Неожиданно тишину нарушили близкие разрывы - один, другой, третий... С противоположного берега бьют по переправе минометы. И почти сразу же заговорил пулемет. Засада! Сможет ли наша рота ее сбить? Снова остервенелый лай пулеметов. Опять близкие разрывы. Мины рвутся в воде, вздымая фонтаны. Вот ухнула пушка, как будто 76-миллиметровая. Наиболее удобное для переправы место оказалось хорошо пристрелянным бандеровцами.

Головной роте перейти Стырь не удалось. Противоположный берег обрывист, крут, поэтому позиция у врага очень выгодная. Одному из батальонов, наверно, придется сделать глубокий обход и ударить по националистам с тыла. А пока надо оттягивать колонну обратно к лесу, ведь огонь могут перенести и на нее. Не так-то легко развернуть примерно пятьсот подвод в темноте, да еще по осенней распутице! К восходу солнца мы все же втянулись в лес, начали рассредоточивать штабное хозяйство по опушке, как вдруг снова загремели выстрелы; теперь трескотня автоматных очередей, вспышки винтовочного огня где-то близко, совсем рядом.

Бандеровцы двигались по нашему следу или подобрались к нам стороной. Конечно, сил у нас достаточно, но вести бой в наши планы сейчас не входит. Все же нам его навязали. Значит, надо не только обороняться, но и оттеснить бандеровцев подальше, как следует их расколотить.

Всякий бой в лесу труден. Но особенно труден он на рассвете, при плохой видимости, и к тому же с националистами, которых по одежде не отличишь сразу от своих. Бандеровцы, как и партизаны, одеты кто во что горазд, и не все носят на шапках кокарды-трезубцы петлюровских времен. Да где уж издали вглядываться в кокарды! Поэтому нередко стороны сближаются настолько, что дело доходит до ожесточенных рукопашных схваток. Так и сегодня. Связной из 7-го батальона, принявшего основной удар бульбашей, докладывает, что там уже дерутся прикладами и кинжалами. Посылаем на подмогу Лысенко два взвода конников.

Мой КП у какой-то телеги. Рядом стоят Дружинин, Рванов, заместитель по разведке Солоид и еще два-три командира. Обсуждаем, что предпринять дальше. Оставаться в лесу при сложившейся обстановке невыгодно. Бандеровцы наверняка подтянут резервы, снова будут наседать, а мы не сможем пустить в ход ни артиллерию, ни пулеметы. Отойти же к деревне Млынок, что у самой переправы, - значило подставить себя под артиллерийско-минометный огонь с того берега.

Смотрим на карту, прикидываем разные варианты маневра. Решаем занять село Мульчицы, находящееся километрах в шести вниз по течению Стыри. Село большое - можно всем разместиться. Авиация пока не угрожает: погода нелетная. Подходы к Мульчицам открытые, что благоприятствует обороне. Заняв село, надо сразу же искать место для переправы и перейти реку там, где противник нас не ждет.

Пока мы совещаемся, бой на участке 7-го батальона стихает. Бульбашей удалось оттеснить в глубь леса, да и полегло их немало. Многие партизаны проявили в этом бою стойкость, находчивость и отвагу. Одним из героев оказался бывший матрос Степан Знаменщик.

С полсотни националистов окружили командира батальона Лысенко, комиссара Криницкого, командира одной из рот Бовтуна и двух рядовых партизан. Упали, сраженные пулями, Бовтун и рядовые. Отполз куда-то в сторону Криницкий. Легко раненный в руку Федор Лысенко остался один. Бандеровцы смыкали кольцо, чтобы взять комбата живым.

Это увидел Знаменщик. Он бросил подряд четыре гранаты, сделал брешь в кольце и крикнул Федору Ильичу, чтобы тот выбирался из окружения. Не давая бульбашам опомниться, Степан застрочил по ним из автомата. Лысенко был спасен. Подсчитали, что герой моряк уничтожил двадцать восемь националистов.

Жаль Бовтуна! Хороший был командир, скромный и милый человек... Совсем недавно мы приняли его в партию. Сообщают и о других тяжких для нас потерях. Еще ночью у самой реки был опасно ранен алмаатинец Вася Смагин. Выживет ли бедняга?

У нас было два Васи Смагина. Разными путями, но почти в одно время зимой 1942 года - пришли они в отряд. Для того чтобы не путать тезок и однофамильцев, их отличали по названиям городов, откуда они были родом. Один Вася Смагин-Алма-Ата, или алма-атинский, другой Вася Смагин-Киров, кировский.

Кировчанин погиб смертью храбрых этим летом. Вася алма-атинский казался завороженным от пуль. Всегда впереди, всегда жизнерадостный, неунывающий... Он и стихи писал. Многие знали его "Послание Гитлеру", начинавшееся так: "Адольф, Адольф! Тебя клянут народы, когтями идола скребещешь ты сердца..." Конечно, неизвестно, почему у идола вдруг когти и что это за слово "скребещешь", по стихи партизанам нравились, и, узнав, кто их автор, они еще больше стали уважать Смагина-Алма-Ату. И вот теперь Василий тяжело ранен, вряд ли выживет... Война!

Селом Мульчицы мы овладели в середине дня, перебазировались туда, заняли оборону. Сразу же провели саперную разведку. Поблизости от села места для переправы самые неблагоприятные. Не только восточный, но и западный берег крутой, и река тут глубже, чем у Млынка, вброд ее не перейти. Но ведь это прекрасно известно и бандеровцам. Они, вероятнее всего, предполагают, что партизаны вернутся ночью к Млынку, чтобы снова попытаться там форсировать Стырь. Значит, переходить надо именно здесь, у Мульчиц, а для этого готовить мост-переправу.

И вот, когда после трудной бессонной ночи все старались хоть немного отдохнуть и привести себя в порядок, саперы принялись за работу. Тут же в селе нашли необходимый лесоматериал. Надо заранее сделать козлы-опоры, сколотить звенья настилов, чтобы с наступлением темноты оставалось лишь подтащить их к реке.

Мы не имели отдельного строительного подразделения. Зато все наши подрывники были еще и хорошими плотниками. Попробуйте построить тот же мост без единого гвоздя! Далеко не каждый возьмется... А у нас всё строили без гвоздей. Для партизан самый обыкновенный гвоздь очень дефицитная штука. Где его взять? Не просить же, чтобы прислали с Большой земли! Оттуда лучше получить лишний пуд взрывчатки или патронов. Сначала по десять раз использовали старые, выдергивая их, выпрямляя, но все равно гвоздей всегда не хватало. Пробовали делать их сами из толстой проволоки, но без шляпок они плохо соответствовали своему назначению. В конце концов партизаны отказались от гвоздей и всё, от табуреток до мостов, сколачивали на деревянных шипах и клиньях.

Строителями переправы командовал Алексей Садиленко, человек могучего здоровья и неуемной энергии. Казалось, что Садиленко - один в нескольких лицах. Вот только что он был рядом с Рвановым и требовал выделить в помощь саперам взвод для выравнивания подходов к реке. Проходишь по улице чуть дальше - и снова видишь Алешу, приказывающего старосте собрать в селе все лопаты. Заглянешь в какой-нибудь двор, а Садиленко уже там, машет вовсю топором, проворно и ловко обтесывая бревна.

Националисты время от времени постреливают из леса, но идти к Мульчицам по открытой местности не решаются. Конечно, никого из жителей мы за село не выпускаем, чтобы бульбаши не дознались о подготовке партизан к переправе. Народ тут неплохой, настроен по-советски, но разве не бывает паршивой овцы и в хорошем стаде?!

Пора бы хоть чего-нибудь поесть!.. У штабной кухни стоит повариха Екатерина Рудая и кормит грудью нашего самого маленького партизана Петьку. Муж Кати, пулеметчик Смирнов, погиб еще до рождения сына. Отослать младенца на Большую землю мать не решается, все боится, как бы его там "не перепутали". Вот Петька и переносит вместе с ней все трудности походной боевой жизни.

- Ну как, не плакал сегодня Петро, когда бульбаши напали? - спрашиваю я повариху.

- Что вы, Алексей Федорович! Да разве он не понимает обстановки! гордо отвечает Екатерина.

Понимает там или не понимает, но факт остается фактом - во время боев Петька не плачет, не хнычет, а молча лежит, спеленатый, под телегой и, говорят, при первых же выстрелах засыпает. Наверно, раньше во время перестрелок Катя до того укачивала младенца, что у него выработался определенный условный рефлекс... Иначе как еще объяснить дисциплинированность и выдержку годовалого партизана?!

Строительство переправы было закончено к трем часам ночи. Садиленко и его вымокшие по самые плечи люди стоят цепочкой вдоль всего моста, готовые, если понадобится, снова прыгнуть в студеную воду, исправить повреждение или даже поддержать настил руками. Но переправа идет благополучно.

Прежде всего вслед за разведкой перебрасываем на другой берег один из батальонов с задачей зайти в тыл поджидающим нас у брода националистам и разгромить их. К рассвету мы узнали, что это удалось, но пока еще не было известно, как нас встретит правый берег. Партизаны готовы ко всему. По шаткому мосту, в кромешной темноте двигались непрерывной колонной люди, кони, повозки. Когда перешел Стырь последний человек, саперы разрушили переправу.

Соединение снова на марше. Сначала идем по каким-то пустошам, затем по незнакомой лесной дороге. Пройдя километров пять, останавливаемся на отдых. Со стороны Мульчиц доносится отдаленный грохот - там рвутся мины. Вероятно, бандеровцы бьют по месту нашей переправы, бьют в пустой след.

* * *

Низко над лесом кружит "юнкерс" с черными крестами на крыльях. Но костров мы не жжем, подводы стоят под деревьями, палатки замаскированы, и фашистский самолет, так и не обнаружив партизан, устремляется к ближайшей деревне, чтобы сбросить на нее бомбы.

Через полчаса "юнкерсы" прилетают опять, рыщут над нами, не могут найти и снова в бессильной злобе бомбят беззащитные селения. Это происходит изо дня в день, едва только прояснится небо. После того как бандеровцы не смогли воспрепятствовать нашему уходу за Стырь, против партизан брошена гитлеровская авиация. Лишний раз подтвердилось, что фашисты немецкие и фашисты украинские действуют заодно.

Мы уже с неделю за Стырью. Когда нет в небе самолетов, двигаемся то в одну сторону, то в другую, стараемся всячески запутать свои следы, не выдать противнику своих намерений. Время от времени сталкиваемся с мелкими бандами националистов, при случае поколачиваем их, но бульбаши чаще всего предпочитают уклоняться от боя. В этом районе, как и повсюду, они воюют главным образом с мирными жителями. В селениях, через которые мы проходим, крестьяне клянут националистов. Натерпелись тут от их бандитских налетов и грабежей.

Зайдешь в хату, а она совершенно пустая, если не считать потемневших икон в углу. Даже рушники - полотенца, украшавшие образа, - сняты хозяевами, спрятаны. Все вынесено в поле, в лес, все закопано, укрыто мебель, утварь, постели, одежда, продукты. В лесу держат крестьяне и скот. Бандеровцы приучили!

А нас жители встречают приветливо, угощают горячей картошкой, молоком, яичницей, просят оставаться подольше. Всех, конечно, интересуют новости с Большой земли. Только от нас узнают здесь, что Красная Армия подошла вплотную к Днепру и вот-вот его форсирует. Есть уже в батальонах и новые партизаны из местных жителей.

Мы мало стоим на месте, все время двигаемся, маневрируем, но на привалах в подразделениях ведется обычная политработа. Отметили 25-летие комсомола. Провели беседы, посвященные этой дате, выпустили специальные номера стенгазет и боевых листков. У нас много молодежи, около пятисот комсомольцев, и о большинстве из них можно сказать доброе слово.

Выпуск боевого листка в любой из наших старых рот - дело обычное, есть и авторы, и редакторы, и материала находится сколько угодно, но в бригаде имени Ванды Василевской листки выпустили впервые, и для поляков это целое событие. Тем более что в одной из заметок досталось на орехи бойцам Станиславу Соколовскому и Мариану Фалькевичу за то, что они во время последнего марша вели себя недисциплинированно, отлучались из колонны.

Мы с Дружининым постоянно интересуемся, как идут в бригаде дела. В общем, с трудностями первого для них большого и тяжелого похода польские товарищи справляются неплохо. Есть, конечно, и такие, что охают, ноют, кое-кто во время нападения бандеровцев изрядно струхнул, но ведь и нельзя многого требовать от новичков. Ничего, пообстреляются, понабьют мозолей в походах, попривыкнут, подучатся и станут отличными партизанами!

Все время поддерживаем радиосвязь с оставшимся в районе Лесограда 5-м батальоном. Первые сообщения Николенко были не очень-то утешительными: "Противник вошел лес зпт продвигается на север зпт беспокою его засадами...", "Противник щупает лес тчк отвлекаю разных направлениях тчк послал роту на диверсии...", "Противник обнаружил старый лагерь зпт все поломал зпт пожег..."

Старым лагерем Николенко называл тот, в котором последнее время находилось гражданское население. В начале лета мы построили его для себя, для штаба, но потом нашли в семи километрах севернее более удобное место, где и основали Лесоград.

Получив последнюю радиограмму Николенко, мы стали думать-гадать, пойдет ли противник дальше, отыщет ли наш новый лагерь.

- Обязательно дальше попрутся, если уж до середины леса дошли, утверждал командир нашей войсковой разведки Антон Сидорченко. - Все прочистят, просмотрят, будьте уверены!

- Не уверен, далеко не уверен! - возражал ему Дмитрий Рванов. - Зачем им дальше идти, подставлять головы под пули ребят из пятого батальона, когда один лагерь они нашли и разрушили! Откуда бандеровцам знать, что есть где-то второй?..

- Для верности дальше все прощупают, - стоял на своем Сидорченко. Пятый батальон для них не помеха.

- Да они не представляют, сколько там осталось батальонов! Николенко со всех сторон тормошит... У населения уточнить? Но ведь мы знаем, как бульбашам в селах отвечают: пройдет один партизан, скажут, что прошла тысяча, пройдет тысяча, скажут, что прошел один. Нет, вот увидите, будем дома справлять и Октябрьские праздники, и мой день рождения!

Дмитрий Иванович был самым молодым из руководящих работников соединения. Он родился 8 ноября 1917 года, и мы часто называли его ровесником Октября.

Следующая радиограмма Николенко показала, что ровесник Октября как будто и прав: "Противник оттягивается Серхов зпт группируется там". Серхов - это уже не в семи, а в двадцати километрах от Лесограда. Не пора ли нам собираться в обратный путь? Пожалуй, еще не пора... Неизвестно, что будут делать фашисты и бандеровпы в Серхове, надолго ли там задержатся. Обстановка станет яснее в ближайшие день-два, а пока решено провести несколько хозяйственных операций.

Партизаны сами заботятся о хлебе насущном. К хлебу требуется еще и приварок. Значит, добывай и приварок! А кормить в соединении надо ежедневно больше трех тысяч человек, да, кроме того, на нашем довольствии человек триста из гражданского лагеря. Заботы о продовольствии никогда не оставляли нас.

Частично мы питались за счет трофеев. Вот перед нашим уходом на марш командир 1-го батальона сообщил, что в бою с бандеровцами он забрал у них не только пулеметы, пленных, но и продовольственный обоз. Благодаря этому 1-й батальон будет некоторое время обеспечен продуктами, а возможно, кое-что поступит и в общий котел соединения.

Однако надо иметь в виду, что непрерывных боев с оккупантами и бандеровцами мы не вели. Наша главная задача - диверсионная работа на железных дорогах. Правда, с остановленных минами поездов мы тоже иной раз брали продовольствие, но рассчитывать на одни лишь случайные трофеи не приходилось. Надо было проводить и так называемые хозяйственные операции.

Они бывали двух родов. В одном случае, узнав, где у противника есть большой продуктовый склад, мы нападали на этот склад, чтобы пополнить свои запасы. Но далеко не всегда партизаны добывали продукты силой оружия. Часто мы просто обращались за помощью к местным крестьянам, снаряжая в села мирные заготовительные экспедиции. Решено было провести их и здесь, за Стырью.

В этом районе продукты у крестьян имелись. Платить налогопоставки оккупантам народ отказывался, а забрать все и у всех силой немцы и бандеровцы не могли - спрятано, зарыто, попробуй отыщи! Мы же ничего забирать насильно не собирались. Взять у крестьянина без спроса кусок хлеба у нас считалось тягчайшим преступлением. За пять месяцев, что мы пробыли на Волыни, только два наших партизана запятнали себя мародерством. Оба были расстреляны перед строем. К слову, один из них в прошлом полицейский.

Хозяйственные операции, вернее, экспедиции мы провели в четырех селах. Все они проходили одинаково. Придут наши люди в село, созовут сходку, расскажут крестьянам о положении на фронтах, о партизанской борьбе, о том, что мы нуждаемся в народной поддержке, и просят дать им продуктов кто сколько может и хочет. Мужички скребут затылки, переглядываются, а потом кто-нибудь встанет и бочком-бочком к огороду или к лесу, чтобы вскоре вернуться уже с мешком за плечами... А тут как раз и важен первый пример!

Хороший, опытный агитатор политрук Сергей Вохмяков, ездивший на заготовки в село Привитувку, доставил оттуда 20 голов рогатого скота, 26 овец, 20 пудов муки, 40 пудов зерна, 6 пудов овса, 7 пудов гороха, 11 штук гусей. Примерно по стольку же было привезено из других сел. Мой заместитель по хозяйству Митрофан Степанович Малявко радовался, потирал руки, спешил все взять на учет... Последнее обстоятельство не очень-то по душе участникам продовольственных экспедиций. Вот сдашь Малявко столько добра, а с него что получишь? Норму!

Пока мы пополняли свои запасы, от Николенко не было вестей. Несколько раз искали его в эфире, но он не отвечал. Мы начали нервничать, беспокоиться... Утром 4 ноября из батальона пришла наконец радиограмма. Да еще какая! Вот ее текст:

"Лагерь свободен зпт фашисты погрузились в два эшелона зпт двинулись на восток тчк оба эшелона мною подорваны тчк часть бульбашей отошла направлении Балицкого тчк лагерь полной сохранности зпт можете возвращаться тчк Николенко".

Самое примечательное, что оба эшелона с вражеской техникой и живой силой наткнулись на наши мины, не дошли до фронта. Закономерный финал очередной попытки оккупантов избавиться от партизан! Мы много смеялись по этому поводу и дали Николенко следующую радиограмму: "Молодец тчк продолжай том же духе".

Начались недолгие сборы в обратный путь. Домой! Домой!.. Я и тогда и потом спрашивал себя: почему партизаны так радовались возвращению в Лесоград? Лагерь, конечно, хороший, удобный, но разве только в этом дело? Ну пусть бы лагерные бараки, хаты-землянки и прочий "жилой фонд" оказались разрушенными! Так ведь все можно восстановить или построить заново. И не только на старом месте, можно и в другом.

Нет, ликовали партизаны не потому, что не придется делать лишнюю работу! Каждый понимал, что враги потерпели еще одно поражение, радовался, что фашисты, так и не достигнув своей цели, были вынуждены отступить от незримых стен Лесограда. И поражение враг понес не только моральное. За эти две недели мы потеряли несколько человек, а каратели - несколько сот.

Но, по-моему, к праздничному чувству победы у наших людей примешивалось и еще одно, совсем иное. Многие воевали уже третий год. А ведь человек создан не для этого! Все сильнее тянуло партизан к дому, к домашнему очагу, к родным стенам. Настоящий дом далеко, до него шагать и шагать по военным дорогам. Поэтому приятно сейчас вернуться хотя и в походный, временный дом, но все же знакомый и обжитой.

В тот же день мы перешли вброд Стырь и двинулись дальше на запад. Душевно, приветливо, как старых друзей встречали нас крестьяне в Езерцах, Кухецкой Воле и других, ближайших от лагеря селах. 5 ноября мы достигли Лесограда, и минеры пошли снимать оставленные перед нашим уходом сюрпризы.

И вот я, Дружинин, Рванов, Солоид, Егоров и еще несколько командиров снова сидим в штабной хате-землянке, а давно не бритый, осунувшийся, но веселый Николай Михайлович Николенко рассказывает:

- Они - туда, я - сюда, они - сюда, я - туда! Мотал их по всему лесу... Немцы на просеках, на дорогах, а бульбаши по сторонам рыщут. Как только старый лагерь разрушили, все сразу назад - в Серхов. Там целые сутки сидели, наверно распоряжений из Ковеля ждали... Потом - в Маневичи, на погрузку. А у станции давно наготове наша рота! Тола ребята не пожалели. Все вагоны кувырком! Ну, и огоньку мы, конечно, дали на прикурку!

Всего день оставался до Октябрьского праздника. Этого времени хватило, чтобы снова устроиться на старых квартирах, помыться, почиститься, немного отдохнуть.

К вечеру выпал снег и тут же растаял. Но все равно идет зима, третья наша партизанская зима! Будет она и трудной, и суровой, и радостной. О первом очень большом и радостном событии, пришедшем вместе с наступающей зимой, я сообщил партизанам 7 ноября на нашем параде. Прокатилось "ура", взметнулись вверх шапки, люди, нарушая строй, обнимали и целовали друг друга, столько хорошего, волнующего вместили всего лишь два долгожданных слова:

- Освобожден Киев!

ТРУДНАЯ СУДЬБА

Хмуря широкие брови, комбат Николенко во второй раз доложил, что Петро Скирда непременно хочет меня видеть. Скирда перешел к нам с группой националистов, когда основная часть соединения находилась за Стырью, а в районе Лесограда оставался лишь 5-й батальон.

Переход этот был несколько необычен. Как правило, бандеровцы перебегали к партизанам во время наших удачных операций. Полученный от партизан удар являлся для обманутых, запуганных людей лишним психологическим толчком, помогающим разобраться, на чьей стороне правда и сила. В данном же случае обстановка была не в нашу пользу. Наступление, причем в крупном масштабе, вели гитлеровцы совместно с бульбашами. И вот в самый неблагоприятный для нас момент, как только фашисты прорвались в лес, тринадцать бандеровских солдат, возглавляемых Петром Скирдой, вдруг по доброй воле складывают оружие перед пятью разведчиками Николенко! К тому же Петр Скирда упорно хочет о чем-то поговорить с командиром соединения.

Конечно, надо его принять. Масса неотложных забот, связанных с возвращением штаба в Лесоград, помешала мне сделать это сразу же. Но теперь время обязательно следует найти.

- Пусть явится завтра утром! - сказал я Николаю Михайловичу.

У дверей комбат обернулся и снова нахмурил брови:

- Только вы с ним поосторожнее, товарищ генерал! Глаз не спускайте. Он на все способен.

- Откуда такие выводы?

- Уж больно бандитская физиономия у Скирды! Сами увидите... Типичный бульбаш!

Пожалуй, внешность явившегося ко мне на следующее утро перебежчика соответствовала такой нелестной характеристике. Петро Скирда оказался черноволосым угрюмым человеком выше среднего роста. Подбородок и щеки заросли многодневной щетиной. Длинные отвислые усы закрывали рот. Одежда грязная и очень рваная. Лет Скирде было, вероятно, за сорок.

Он четко отрапортовал о своем прибытии и попросил разрешения обратиться.

- Успеете обратиться, - сказал я. - А пока садитесь и расскажите о себе. Кто вы такой? Какими судьбами к нам занесло?

Он сел и начал рассказывать, время от времени как-то странно кривя губы.

Родился в Кировоградской области. Из колхозников. Образование низшее. Работал токарем в МТС. В начале войны был мобилизован, но воевать почти не пришлось. Попал в окружение. Контужен разорвавшейся рядом миной. Когда был без сознания, его взяли в плен. Бежал из лагеря, но неудачно, снова попал в руки к немцам. Недавно бежал вторично с четырьмя другими пленными красноармейцами. Двигаясь на восток, перебрались за Буг. В лесу встретили бандеровцев, которых приняли сначала за партизан.

Слушая Скирду, я попутно задал ему несколько вопросов. На каждый следовали спокойные и обстоятельные ответы. Если он и рассказывал так называемую легенду, то легенда эта была неплохо разработана.

И все же я вскоре почувствовал, что слушаю именно легенду. В ней был серьезный изъян. Напрасно Петр Скирда назвал себя колхозником с низшим образованием. Он говорил, как человек хорошо образованный, интеллигентный, привыкший точно формулировать свои мысли.

Людям не так уж трудно изменить внешность. Гораздо труднее изменить свою речь, манеру выражаться. Я попросил Скирду рассказать, что его больше всего поразило в отряде бандеровцев. И вот он торопливо, взволнованно отвечает:

- Многое, очень многое! Все у них отвратительно, всюду ложь, обман. Но, пожалуй, больше всего возмутил меня один подлый и лицемерный трюк этих бандитов. Бандеровцы говорят, что никого не заставляют насильно у них оставаться. Не хочешь - иди на все четыре стороны, даже дадим тебе на дорогу буханку хлеба и кусок сала. И действительно давали! Сам это видел. Однажды кашевар велел мне отнести хлеб и сало отпущенному домой мужичку. Несу и вдруг замечаю, что снизу буханка вся окровавлена. И черствая она к тому же! Тогда понял, что буханка, да и сало перебывали, наверно, уже в десятках рук. Дадут человеку отойти немного от лагеря, а потом - нож в спину. Какие подлецы!

Я и раньше знал об этом коварном приеме бандеровцев. Но разве такими словами рассказывал бы о нем колхозник! Слушая сидящего передо мной перебежчика, я все чаще внутренне усмехался и думал: кто же он на самом деле? Наверно, эта внутренняя усмешка и донимавший меня вопрос как-то отразились на моем лице и были замечены говорившим. Он вдруг осекся, замолк, скривил под усами губы. Затем, чуть помедлив, сказал:

- Хватит играть в прятки! Я не красноармеец Петр Скирда... Явился к вам доложить, что я советский генерал-майор Сысоев Павел Васильевич, бывший командир тридцать шестого стрелкового корпуса.

Он, по-видимому, хотел продолжать свое неожиданное признание, но тут же уронил на стол голову и глухо зарыдал. Мне с трудом удалось его успокоить.

Отставив в сторону стакан с водой и нервно скривив губы, человек, которого следовало теперь называть не Скирдой, а Сысоевым, возобновил свой рассказ:

- Да, я советский генерал, и вы это, конечно, можете проверить. До войны работал на кафедре тактики Академии имени Фрунзе. Вскоре после начала войны получил под командование корпус. Осенью в боях под Шепетовкой мой корпус разбили. Пришлось отступать мелкими разрозненными группами. Той группе, с которой я шел, не удалось пробиться к своим. Ее отсекли, обрушили на нее минометный огонь. Помню грохот и слепящий огонь разрыва совсем рядом... Затем провал, темнота... - Сысоев взял стакан и залпом выпил воду. Вздохнув, продолжал: - Очнулся уже в плену. Лежу среди раненых в каком-то сарае. Сам-то был не ранен, а только контужен... Смотрю, на мне красноармейские гимнастерка и брюки. Оказывается, когда я потерял сознание, бойцы переодели меня на случай, если попаду в плен... И вот пригодилась генералу солдатская забота! В плену я смог выдавать себя за рядового Скирду Петра Павловича... Ну, а остальное как уже рассказывал. Два побега, и только второй удачный. Да и не совсем-то удачный! Ведь попал сначала к националистам.

- А скоро ли разобрались, что это националисты? - спросил я.

- Почти сразу! Не так уж трудно было разобраться... На бандеровцев мы наткнулись неподалеку от Буга. Сначала обрадовались! Ведь они назвали себя украинскими партизанами. А по дороге к их штабу спрашиваю одного из конвоиров: с кем им больше воевать приходится, с немцами или с полицией? Он отвечает: "Со всеми понемногу воюем - с немцами, с полицаями, с московскими парашютистами". Тут я и понял, как мне не повезло! Еще от поляков знал, что парашютистами бандеровцы партизан называют... Ну, а затем все до конца стало ясным. Оказалось, что угодили из огня да в полымя!

- Расскажите, Павел Васильевич, как же удалось потом к нам перейти?

Собеседник вдруг прикрыл ладонью глаза, передернулся, вздохнул... Я не понял, что с ним происходит.

- Да так, пустяки! Больше двух лет не слышал собственного имени-отчества... Вы спрашиваете, как удалось перейти? Целая история! И трудная история.

Он рассказал обо всем подробно. Бандеровцы разъединили попавших к ним беглецов из фашистского плена, распределив всех пятерых по разным взводам и ротам. Однако это не помешало Сысоеву и красноармейцам время от времени встречаться друг с другом. Сразу начали толковать о том, как выбраться из "куреня" и попасть к настоящим советским партизанам. Требовалась сугубая осторожность. Ведь если опять наскочишь на бандеровцев, считай себя покойником!

Судя по разговорам националистов, партизан поблизости не было. Бежать куда-то наугад, не зная местности, слишком рискованно. Решили повременить до более благоприятного момента, а такой момент, по-видимому, приближался. Бандеровцы готовились к какой-то наступательной операции. Против кого они собираются наступать, догадаться было нетрудно. Вот и надо перейти к партизанам при первом же с ними соприкосновении.

- Но переходить мы решили не только нашей сдружившейся пятеркой, рассказывал Павел Васильевич. - Мы видели, что вокруг нас много людей, обманутых националистами, попавших в "курень" поневоле. Вот из таких наверняка найдутся желающие к нам присоединиться. Надо только сагитировать!

Действовать Сысоеву пришлось очень осмотрительно. Можно было напороться на доносчика, на предателя или на агента кровавой бандеровской контрразведки - "Службы беспеки". И все-таки постепенно набралось еще десять человек, готовых в первом же бою перейти к партизанам. Шесть из них - бежавшие из немецкого плена донские казаки, остальные - украинцы, местные жители.

Павла Васильевича бандеровцы назначили вторым номером к станковому пулемету. Первым же номером расчета оказался здоровенный и мрачный детина по кличке Хмара, уроженец одного из ближайших районов. Сначала он произвел на Сысоева впечатление заядлого националиста. Но вскоре выяснилось, что Хмара служит у бандеровцев по мобилизации, что воевать ему давным-давно надоело. Сысоев принялся исподволь обрабатывать соответствующим образом и Хмару. Тот лишь вздыхал и посапывал в ответ, воздерживаясь от каких-либо определенных заявлений.

Примерно в середине сентября "курень" получил приказ двинуться на восток и форсировать реку Стоход. На берегах Стохода бандеровцы завязали бой с одним из батальонов нашего соединения. Сысоев, перезаряжая пулемет, незаметно сыпанул на ленту песочку. "Максим" захлебнулся... Хмара растерянно склонился над магазином, начал его продувать, но пулемет никак не удавалось наладить, и первый номер побежал докладывать об этом начальству. С тех пор Сысоев больше Хмару не видел. Парень дезертировал от бандеровцев, подался "до дому"... Агитация подействовала и на него.

Уйти от бандеровцев группе Сысоева в том бою не удалось. От партизан отделяла водная преграда. Перебраться на другой берег "курень" не смог.

- Однако два человека, бежавшие со мной еще от немцев, куда-то исчезли, - продолжал рассказывать Павел Васильевич. - Бульбаши утверждали, что эти люди убиты в бою, но я их трупов не видел...

- Кто они такие? Как их фамилии?

- Один - ветеринарный фельдшер Федор Лебедев, второй - красноармеец Захар, фамилии его не помню.

- Оба у нас, живы-здоровы, - сообщил я Сысоеву.

- Вот как! Значит, все же перешли... И как они умудрились?

- Кажется, ночью вплавь перебрались. Ну-ну, а с вами что дальше произошло?

Оказывается, после неудачной попытки форсировать Стоход бандеровский "курень" какими-то обходными путями перебазировался в район села Колки. Здесь стояли и другие подразделения националистов. Разговоры о том, что скоро начнется наступление на партизан, не прекращались. Где именно находятся партизаны? В каком направлении? Этого Сысоев не знал. Но вот однажды, совершенно случайно, он увидел развернутую ротным командиром карту с нанесенной обстановкой. Для опытного взгляда было достаточно и нескольких секунд, чтобы прочесть многое: партизаны находятся примерно в тридцати километрах к северо-западу от Колок...

После этого Сысоев и его группа решили не ждать боя. В ближайшую ночь тринадцать человек собрались в условленном месте и при полном вооружении выступили на северо-запад. Попали они к нам в лес как раз в те дни, когда там шарили гитлеровцы вместе с бульбашами. Благодаря организованности, дисциплине, воинским навыкам группа избежала нежелательных встреч и отыскала наших людей.

- Вот каким образом я оказался у вас, - закончил Павел Васильевич. Все, кажется, рассказал...

- Почти все! У меня еще лишь один вопрос: почему вы назвались сначала все-таки Скирдой, а не своей настоящей фамилией?

- Ну как вам сказать, генерал! - он чуть пожал плечами. - Только вы не обижайтесь, пожалуйста... Ведь мне тоже надо было вас немного проверить! Конечно, за те дни, которые мы здесь, я успел многое узнать, услышать... Но и самому не мешало на вас посмотреть, прежде чем решить, оставаться ли мне Скирдой или нет.

- Значит, проверка была для меня благоприятной? - спросил я, улыбаясь.

- Во всяком случае, я понял, что с вами можно быть вполне откровенным.

- Отвечу вам откровенностью! Лично я верю каждому вашему слову, для меня вы - генерал Павел Васильевич Сысоев, но я обязан...

- Запросить Москву? Получить подтверждение всех данных обо мне? Ну конечно же, конечно... Иначе нельзя! Буду только рад. Но об одном прошу вас заранее. Когда все подтвердится, не отправляйте меня за линию фронта, оставьте у себя... Поймите, что я должен смыть позор пленения!

- Вы попали в плен контуженным, будучи без сознания. И потом, вы два, нет, три раза бежали из плена! Но довольно об этом... Подождем ответа Москвы! А пока вам надо привести себя в порядок, устроиться с жильем, отдохнуть. Думаю, что следует начать с бани и парикмахера.

Шифровку о Сысоеве я отправил в Генштаб. К вечеру мы снова встретились, уже за стаканом чая. Побритый, причесанный, в чистом обмундировании, в накинутой на плечи меховой куртке, Павел Васильевич выглядел теперь совсем по-другому и ничем не напоминал "типичного бульбаша", как вчера выразился Николенко. Вместе с тем после бритья на лице резче выступили морщины, еще заметней стало нервное подергивание рта. Да, немало пришлось пережить человеку! Трудная у него судьба.

Пока мы ждали ответной телеграммы, положение генерала было довольно неопределенным. Жил он вместе с нашими командирами в штабной землянке, но ничего не делал, и это его, конечно, угнетало. Из деликатности Сысоев не спрашивал, есть ли ответ, но я и сам при случае говорил ему, что ответ вот-вот будет.

Вечерами Павел Васильевич не раз ко мне заходил, и мы беседовали на самые различные темы. Сысоев - коренной русак, родился и вырос в Подмосковье, там же в молодости работал на заводе токарем. Очень любил он и Украину, где прошли многие годы его военной службы, и жена у него, оказывается, украинка. Часто наш разговор переходил на виденное и пережитое Сысоевым у бульбашей.

Снова и снова подтверждалось, что буржуазные националисты не имеют решительно никакой поддержки в народе, что так называемая Украинская повстанческая армия вовсе и не армия в современном понятии, а разрозненное, недисциплинированное, плохо обученное и еще хуже вооруженное войско. Состав его больше чем наполовину даже и не украинский по национальности. Бандеровцы заставляют служить у себя и русских, и белорусов, и представителей многих восточных народностей.

Велика была ненависть к бандеровцам у многих подневольных солдат УПА. Вот один из необычайно ярких фактов, рассказанных Сысоевым.

Перед тем как попытаться форсировать Стоход, националисты устроили в селе Большой Обзырь нечто вроде смотра своих сил. Во всех подразделениях проверялась готовность оружия. Павел Васильевич к тому времени уже успел познакомиться довольно близко с командиром одного из минометных расчетов. Звали этого минометчика Михаилом, был он родом с Кавказа, тоже бежал из немецкого плена, тоже по воле обстоятельств оказался затем у бандеровцев. Чувствовалось, что Михаил охотно перешел бы к партизанам. А вот перед самой проверкой минометов бросил он Сысоеву такую фразу:

- Наступать собираются? Хорошо же! Я им понаступаю!

Дошла очередь и до проверки батальонного миномета Михаила. Вокруг собрались "проверяющие", командир взвода приказал сделать пробный выстрел. Кавказец взял мину, опустил ее в ствол, и тут сразу раздался взрыв... Миномет разнесло в куски, командиру взвода оторвало руку, восемь бандеровцев были убиты наповал, погиб и Михаил.

- Националисты приписали это несчастному случаю, - усмехнулся Павел Васильевич, - но случайности тут не было! Мне сразу вспомнилась угроза минометчика: "Я им понаступаю!" Конечно же он нарочно поставил дистанционную трубку на нуль, чтобы разрыв произошел мгновенно. Жизни не пожалел человек, стремясь нанести удар по врагу! И нанес!..

"Да, великим мужеством обладают наши советские люди, проявляя его всегда, везде", - подумал я, узнав об атом подвиге.

Ответ из Генштаба на мой запрос относительно Сысоева пришел через несколько дней. Шифровка подтверждала все данные, сообщенные о себе Павлом Васильевичем. Он числился без вести пропавшим. Далее следовала строка: "Сысоева немедленно отправьте в Москву".

Я пригласил к себе генерала и молча придвинул к нему лежавший передо мной листок бумаги. Он прочел и вздохнул:

- Другого и не могло быть!.. Я так и думал. Но прошу вас, Алексей Федорович, как человека, как коммуниста прошу, дайте мне возможность повоевать! Вот кончится война, и тогда, если в чем виноват, за все отвечу.

- Понимаю... Все понимаю! Но я получил приказ... Тут надо подумать, Павел Васильевич. Мы встретимся завтра утром.

Я думал и днем и всю ночь напролет. Трудная, мучительно трудная стояла передо мной проблема.

Конечно, всех вернувшихся из плена надо было строжайшим образом проверять. Безусловно, любой нарушитель воинской присяги заслуживал суровой кары. Однако нельзя в каждом человеке, побывавшем в плену, видеть шпиона и предателя.

Кому, как не мне, знать многих, очень многих бывших военнопленных и окруженцев! Сотни из них примкнули к нашим партизанским отрядам еще на Черниговщине. Сотни влились в наше соединение во время его рейда на Волынь. Десятки пополняли наши партизанские ряды и теперь. Да, среди них попадались вражеские лазутчики. Мы умели выявлять негодяев, были к ним беспощадны. А остальные? Как правило, люди, испытавшие на себе все ужасы фашистской неволи, сражались с особым ожесточением. Сколько таких погибло настоящими героями! Сколько живых отмечено знаками боевой доблести!

"Дайте мне повоевать", - просил Сысоев. Просьба законная! Нельзя отправлять его на Большую землю. Нельзя! Неизвестно, чем может кончиться для Павла Васильевича эта поездка. Рубануть сплеча проще всего.

Ворочаясь в постели и выкуривая одну за другой самокрутки, я вспомнил историю политработника Семена Лузина.

Был у нас батальон, выросший из маленького, всего-то в 11 штыков, партизанского отряда. Возник этот отрядик на Орловщине, но в феврале 1942 года перешел в соседнюю Черниговскую область, где влился в наше соединение. Он стал быстро расти, крепнуть и уже через два-три месяца превратился в надежную боевую единицу. Во многих операциях проявил себя с наилучшей стороны и политрук-орловец С. Н. Лузин.

Но вот как-то летом прибыл к нам с Большой земли самолет. Он доставил взрывчатку, оружие, почту, нужных соединению людей, а сверх того и связного, сообщившего, что этот самый Лузин приговорен заочно к суровому наказанию, отбывать которое ему предстоит после войны. Но за что? Почему вдруг?

Оказывается, Лузину инкриминировалась выдача гестаповцам заложенных в лесах партизанских баз снабжения. Я не мог поверить, что на это способен человек, которого уже полгода знаю как хорошего, боевого политрука. Нет, здесь что-то не так... Обком решил, что нам самим необходимо провести дополнительное следствие.

И что же в результате выяснилось? Однажды еще на Орловщине, идя на связь, Лузин был схвачен гестаповцами. Его подвергли жесточайшим пыткам. Человек почувствовал, что дальше их не выдержит. Спастись можно было, лишь вырвавшись из вражеских лап! Но как бежать? Лузин решил перехитрить фашистов. Он действительно повел гестаповцев в лес. Он действительно показал им, где были зарыты две бочки бензина. Затем увлек за собой дальше, в густые заросли. Будто отыскивая главную базу с оружием, Лузин долго водил гестаповцев из стороны в сторону, пока наконец не улучил момент, чтобы прыгнуть в кусты и скрыться.

Обстоятельства побега были хорошо известны партизанам-орловцам. Лузин ничего не скрывал. И все же проявленная им в борьбе с врагом своего рода военная хитрость неожиданно обернулась против него страшным обвинением в сотрудничестве с врагом.

Надо было добиваться отмены несправедливого приговора, вынесенного явно второпях, без достаточно веских оснований, который продолжал бы висеть над нашим партизаном. Но по закону невозможно отменить приговор, формально вошедший в силу. Оставался единственный путь - ходатайствовать перед Верховным Советом СССР о помиловании Лузина. Когда мне снова удалось побывать в Москве (это было уже в ноябре 1942 года), я имел при себе всю нужную документацию. Всесоюзный староста Михаил Иванович Калинин принял меня и внимательно выслушал.

- Я вижу, вы своих депутатских обязанностей и в партизанах не забываете! - сказал Калинин.

- У меня все обязанности перемешались, Михаил Иванович, - ответил я. - Как тут отделить депутатские обязанности от командирских и партийных? Человек-то один!

Президиум Верховного Совета быстро разобрался в деле Семена Лузина. Он был помилован, а затем и полностью реабилитирован. Лузин отлично воевал, был награжден орденом Ленина... А ведь другой могла стать судьба этого человека! И какой она будет у Сысоева, если отправим его из соединения?!

Я все думал и думал, ворочаясь с боку на бок. Нет, нельзя отправлять! Снова приходил я к этому решению. Но имел ли я право решать один? Надо было посоветоваться с Дружининым, и не только как с комиссаром, но и как с членом подпольного обкома партии.

На часах - пять утра. Наверно, Владимир Николаевич скоро встанет. Пойду пока прогуляюсь на воздухе, а как проснется Дружинин, загляну к нему!

В лагере тихо. Безмолвно маячат темные силуэты часовых. Чуть шелестят верхушки сосен. Наша козочка Зойка подбежала ко мне и ткнулась влажным носом в руку. Окно землянки комиссара еще не светится. Однако, сделав шаг-другой, я разглядел в полутьме самого Дружинина.

- Что так рано поднялся, Владимир?

- Да я и не спал вовсе... Чапай думу думал!

- О чем же ты размышлял?

- Все о Сысоеве. Ох, нельзя его отпускать!

Я обнял Дружинина за плечи, и мы пошли ко мне.

Завтракали втроем - я, Дружинин и Павел Васильевич. Наше решение оставить его у себя, доколе только будет возможно, Сысоев встретил с огромной благодарностью. И тут же сказал:

- Дайте мне взвод!

- Это еще зачем? - спросил Дружинин.

- Как зачем? Воевать хочу. Неужели я со взводом не справлюсь?

- Со взводом у нас не только лейтенанты, но и старшины, и сержанты справляются, - заметил я. - Вот Петру Скирде дал бы взвод, а для вас, Павел Васильевич, мы кое-что другое подыскали.

Сысоев стал третьим помощником начальника штаба соединения. До сих пор таких помощников было два, но еще в одном мы давно нуждались. В задачи третьего входило руководство подготовкой младших командиров.

При штабе постоянно работали курсы младшего командного состава. Наши батальоны непрерывно пополнялись, расширялись, требуя все новых командиров расчетов, отделений, взводов. Да и кое-кому из имевшихся надо было обновлять свои знания. Курсы работали неплохо, но отрывали много времени у начальника штаба Рванова, у которого и без того хватало дел.

Теперь Дмитрий Иванович получил специального помощника, занявшегося курсами. Начальник штаба - капитан, его новый помощник - генерал-майор, хотя и без погон. Чего не случается на войне, а тем более во вражеском тылу! Павел Васильевич горячо взялся за порученную ему работу. Он пересмотрел и расширил программу курсов, ввел новые предметы, следил за неукоснительным выполнением учебного расписания, сам читал лекции по тактике.

Последним обстоятельством я в душе очень гордился. Ну еще бы! У меня занятия по тактике ведет ни меньше ни больше как преподаватель кафедры военной академии! Это не мелкое тщеславие. Каждый командир хочет, чтобы у него было все самое лучшее.

А как с приказом относительно отправки Павла Васильевича в Москву? О полученной шифровке мы вроде бы забыли. Однако спустя некоторое время пришло соответствующее напоминание. Я ответил, что отправить его сейчас не представляется возможным: нет самолетов. Они тогда и в самом деле к нам не летали. Конечно, всегда можно переправить человека через фронт и пешим порядком. Но ведь можно и не переправлять.

Последовало еще одно напоминание, я снова чем-то отговорился. В конце концов напоминать мне перестали. Видно, и в Генштабе поняли, что требовать Сысоева в Москву нет особой необходимости.

Повеселел Павел Васильевич, приободрился. Вскоре мы начали привлекать его к разработке тактических планов некоторых серьезных операций. Сысоев был рад этому, но продолжал рваться в бой.

- Успеете, еще успеете! - говорил я ему.

Весной 1944 года мы наконец поручили третьему помощнику начальника штаба руководство одной из боевых операций. Провел он ее успешно.

Только после встречи с наступающими частями Красной Армии распрощались мы с Павлом Васильевичем. В Москве выданные Сысоеву нашим штабом документы о всех обстоятельствах его перехода к партизанам и прекрасная боевая характеристика помогли человеку очень трудной судьбы восстановить свое доброе имя. Павлу Васильевичу вернули и партийный билет, и генеральские погоны.

НАСТУПЛЕНИЕ МИНЕРОВ

Без творческих споров, без непрерывных поисков, опытов в подрывном деле не обойтись. Это трудное и опасное дело не терпит стандартов.

Бывало, зайдешь вечером в большую продолговатую землянку нашей диверсионной роты, и никто не заметит, что ты вошел. Все сгрудились вокруг стола, наблюдая, как кто-нибудь пробует перемонтировать на свой лад механизм мины или чертит новую схему электроцепи, подающей искру к детонатору. Все смотрят жадно, заинтересованно, и никто не хочет молчать. Каких не услышишь здесь аксиом и гипотез, связанных с механикой, электротехникой, химией, математикой! Были среди наших подрывников инженеры, были недавние студенты технических вузов и рабочие технических специальностей, имелись и кадровые военные саперы.

Впрочем, среди партизан-минеров встречалось немало людей, чьи довоенные профессии не имели ничего общего с их теперешней работой. Художник-плакатист, агроном, бухгалтер, колхозник-животновод, актер, шофер, учитель... За два года войны они стали подрывниками с такой практической выучкой, с таким богатым опытом, что могли смело вступать в дискуссию со специалистами, предлагать что-то свое.

В землянке подрывников жили люди с очень несхожими биографиями, характерами, но роднила их одна общая для всех минеров черта: огромная любовь к своей работе, любовь какая-то самозабвенная и горделивая. Свое оружие, сначала молчаливо таящееся под рельсом, а потом вдруг с дымом и грохотом вздымающее тонны металла, минеры считали самым сильным и самым нужным на войне.

Если к подрывникам заглянет артиллерист, пулеметчик или конник, его тонкими обходными маневрами быстренько втянут в беседу о преимуществах различных видов боевой техники. И допустим, командир орудийного расчета даже не скажет, что артиллерия - бог войны, а лишь одобрительно отзовется о действиях авиации. Это немедленно вызовет у минеров иронические улыбки и пожимание плечами.

- Да, конечно, для переброски партизанам тола авиация может кое-что сделать, - снисходительно заметит Володя Павлов, или Митя Резуто, или еще кто-нибудь. - А вот уж бомбежки с воздуха ничего не стоят! Один перевод взрывчатки...

- То есть как это? Почему? - протестует гость.

- Сам считай! Для того чтобы повредить железнодорожный путь, авиации надо сбросить десятки бомб, израсходовать тонны горючего... Попасть в движущийся эшелон еще труднее. А минер как заложит под шпалу полпудика тола, так и нет у Гитлера эшелона.

- Авиация не только по дорогам бьет!

- Хорошо... Летают в тыл, ну, скажем, склады бомбить. Но ведь и тут миной сделаешь больше, чем десятью бомбами!

- Постой, постой. Но авиация и на фронте действует, передний край у противника обрабатывает!

Минер опять снисходительно улыбнется и скажет:

- Ты лучше прикинь, сколько нужно заходов, чтобы уничтожить зарывшийся в землю немецкий батальон! А вот мы, диверсанты, одной только миной можем этот батальон и до фронта не допустить... Да что там батальон! Вон Балицкий подорвал эшелон, в котором возвращались на фронт из отпуска восемьсот фашистских офицеров. Восемьсот! И только офицеров! Так ни один и не доехал... Сколько бы понадобилось артиллерии, авиации, снайперов - бери любой вид оружия! - чтобы всех этих офицеров положить?!

Конечно, в нашей диверсионной роте были не простачки и не наивные люди. Партизаны из этой отборной роты великолепно понимали необходимость взаимодействия на войне самой разнообразной боевой техники. В их преувеличениях, в непроизвольных порой передержках опять же звучала любовь к подрывному делу, гордость за свою принадлежность к семье минеров. Однако в определенных условиях мины действительно могут сделать очень многое. И то, что уже совершено на Волыни нашими подрывниками, оказалось бы не под силу целым эскадрильям бомбардировочной авиации.

Летом 1943 года в районе Ковеля партизаны преподнесли гитлеровцам крайне неприятный сюрприз. На всех железных дорогах, пересекающих эту крупную узловую станцию, начались крушения поездов, вызванные какими-то загадочными для оккупантов минами. Несколько эшелонов проходили через тот или другой участок благополучно, и вдруг под локомотивом очередного состава гремел взрыв. Фашисты ломали голову: почему подорвался лишь последний эшелон? Или партизаны успели заминировать участок после того, как его проскочили первые поезда? Но нет, охрана клялась, что к полотну никто не приближался.

Оккупанты не очень-то верили охранникам и нескольких из них расстреляли. Могу, однако, засвидетельствовать, что действительно никто из наших минеров перед самым крушением на полотно не выходил.

Повергала фашистов в уныние еще и другая особенность партизанских диверсий. Миновав без аварии какой-нибудь перегон, немецкий эшелон летел под откос на соседнем, а когда удавалось проскочить соседний, то уж обязательно подрывался на следующем. Причем взрывы опять происходили в таких местах, с которых усиленная охрана глаз не спускала. Если партизаны все же ухитрялись проникнуть на полотно, так почему же не оставалось ни малейших следов их работы? Этого немцы никак не могли понять.

Секрет заключался в том, что наше соединение начало применять на железных дорогах новую диверсионную технику: мины замедленного действия МЗД-5. Как и большинство других, эта мина приводилась в действие тяжестью проходившего над ней паровоза. Однако механизм МЗД-5 принимал боевую готовность и реагировал на тяжесть лишь через определенный, точно заданный срок - от нескольких часов до полутора месяцев.

Непонятные, заставляющие оккупантов ломать голову взрывы были подготовлены нами заранее, еще до того, как фашисты усилили охрану на дорогах.

Взрывы грохотали один за другим, с правильными интервалами, вызывая крушения то тут, то там, и в конечном итоге лишь немногие вражеские эшелоны достигали станций назначения. Партизаны тем временем могли и не выходить на уже заминированные участки.

Но вскоре вместо сработавших мин потребовалось ставить новые. Крушения должны продолжаться без перерыва. Ведь в нашу задачу входило не только побольше уничтожить вражеских эшелонов, но и практически "закрыть" Ковельский узел.

Существует математически четкая формула, выведенная из практики партизанской войны: охрана и оборона железных дорог прямо пропорциональна силе удара по ним. На Волыни мы лишний раз убедились в точности этой формулы.

Гитлеровцы в конце концов поняли, что партизаны применяют новый, более эффективный тип мин, которые ставятся мастерами своего дела. В ответ фашисты не ограничились количественным усилением охраны. Они непрерывно совершенствовали и сами методы надзора за железнодорожным полотном. Однако на любую хитрость, на любые меры противника мы находили ответ. Вокруг МЗД-5 завязалась своеобразная война умов. Вот тогда-то землянка нашей подрывной роты и превратилась в лабораторию ищущей мысли, в центр дискуссий, предложений, опытов.

Немецкие патрули начали осматривать колею через каждые два часа. Тогда наши хлопцы стали минировать полотно в интервалах между появлениями патрулей.

Фашисты устраивали засады на различных участках дорог. Партизанские дозоры, несущие круглосуточное дежурство на высоких деревьях, замечали, где эти засады располагаются.

Фашисты расставляли через каждый километр "стукачей", которые ударами камня о рельс должны были сигнализировать по цепочке о выходе на дорогу минеров. Но "стукачи" были из местных жителей. В одних случаях они умышленно не замечали партизан, в других - партизанам приходилось на время убирать их с дороги.

Для того чтобы обнаружить тщательно замаскированное место минирования, немцы прогоняли по пути дрезину с волочившимися за ней и оставляющими след цепями. Где к утру след окажется прерванным, там и надо искать мину. Партизаны научились не только восстанавливать прерванные желобки от цепей. Кое-где они сами нарочно прерывали след, но в таких местах врага поджидали противопехотные мины-ловушки.

У оккупантов появились собаки, умеющие отыскивать мины по запаху тола. Тогда партизаны начали разбрасывать повсюду вдоль полотна маленькие кусочки взрывчатки, собаки рвались в разные стороны и, совершенно сбитые с толку, ничего не могли найти.

Гитлеровцы приспосабливали впереди паровоза длинную решетку на колесиках-бегунках, чтобы взрыв мины происходил под этой решеткой. "Полотно исправим быстро! Лишь бы сохранить локомотив и вагоны!" рассчитывали оккупанты. Однако партизаны научились устанавливать взрыватель таким образом, что он реагировал лишь на определенную тяжесть.

Но вот впереди паровоза движется уже не легкая решетка, а платформа, груженная железным ломом. Однако мина по-прежнему срабатывает когда нужно. Теперь взрыватель отрегулирован нашими специалистами так, что одна только сила тяжести не приведет его в действие. Он должен испытать толчки определенного характера, определенного направления, вызываемые лишь движением паровоза.

В редчайших, исключительных случаях гитлеровцы все же ухитрялись обнаружить нашу МЗД-5. Но обнаружить - еще не значит извлечь, обезвредить! Дорого дали бы оккупанты, чтобы заглянуть в механизм мины, разгадать ее секреты. Никогда это не удавалось. Усовершенствовав МЗД-5, снабдив механизм снаряда "кнопками неизвлекаемости", партизаны отбили у вражеских саперов охоту пытаться овладеть тайной. Несколько фашистов после первых же таких попыток были разнесены в клочья.

Урок не пропал даром. Снимать наши мины гитлеровцы больше не решались. Когда находили партизанские мины, они были вынуждены взрывать их с почтительного расстояния. Но ведь при этом самим же оккупантам приходилось разрушать железнодорожный путь.

Летнее наступление партизан-подрывников на важнейшие коммуникации врага завершилось внушительной победой. Ковельский узел фактически был закрыт. По этому поводу мы получили в конце августа поздравление Центрального Комитета Коммунистической партии Украины.

В сентябре и октябре наши минеры подорвали еще 103 эшелона. По-прежнему лишь отдельным поездам с живой силой, с техникой и боеприпасами, предназначенными для Восточного фронта, удавалось проскакивать через Ковельский узел.

Но вот подошла зима... Гитлеровцы всегда боялись русской зимы, однако для тех из них, кто охранял подступы к железным дорогам, зима стала желанной союзницей.

Выпал снег. Белая пушистая пелена укрыла землю, легла на скаты железнодорожного полотна, засверкала на стометровых открытых полосах между путями и лесом. Заяц проскачет, птица пройдется - и то следы на снегу хорошо видны. А как подобраться к рельсам, не оставив следа, партизанам-минерам?

Над этим уже давно думали в землянке подрывной роты. Ответа никак не могли найти. Подчас у минеров рождались самые неожиданные предложения, как будто и удачные, но, к сожалению, удачные только на первый взгляд.

- Ходули! От леса к полотну двигаться на ходулях. Шаг будет широким, каждый след небольшим... Охрана не обратит внимания! - предложил кто-то.

Хорошо, допустим, не обратит. Допустим, что партизаны подобрались к рельсам на ходулях. Ну и дальше? Ведь с ходулей минировать не станешь. А ступил на землю - оставил следы. Предложение приходилось отбрасывать.

Мой заместитель по диверсионной работе Алексей Семенович Егоров очень болезненно переживал начало снегопадов. Этот молодой офицер в звании старшего лейтенанта был прекрасным знатоком минноподрывного дела. Прислали к нам Алексея Семеновича весной. Он быстро проявил свою энергию, знания и организаторские способности.

Интересным человеком был Алексей Семенович! По образованию он финансист, окончил планово-экономический факультет и в мирное время работал по своей специальности на крупном промышленном предприятии в Казахстане. С началом войны на строевую службу в армию Егорова не взяли из-за полного плоскостопия, а отправили учиться на финансово-плановые курсы при одной из военных академий. Через полгода из финансиста гражданского Егоров превратился в финансиста военного. В этом качестве его отправили работать в Москву, в Наркомат обороны.

- Сижу, пересчитываю бесконечные колонки цифр, - рассказывал Алексей Семенович, - понимаю, конечно, что и этим должен кто-то заниматься, но ведь мне нет еще тридцати лет, практически я здоров, а значит, и не вправе быть в стороне от непосредственной борьбы с фашистами... Меня преследовала мысль: что скажу я своим детям, которых очень люблю, когда они зададут вопрос, что делал их отец во время войны?

Егоров старался попасть в действующую армию, по это ему так и не удалось. Тогда Алексей Семенович стал проситься на какую-нибудь работу во вражеском тылу. Целый месяц осаждал он К. Е. Ворошилова ходатайствами направить его в партизанскую школу особого назначения. Наконец Егорову пошли навстречу и откомандировали туда.

- Финансист? Очень хорошо! Нам как раз нужен человек в финчасть, сказал начальник школы и снова посадил Егорова за цифры, ведомости.

Опять пришлось ему потратить массу энергии, чтобы избавиться от финансовой работы и получить возможность изучать минноподрывное дело.

Окончив школу, Алексей Семенович месяца три пробыл на Закавказском фронте в должности начальника саперного отряда. Дел тут оказалось немного. Подготовка небольших взрывов на шоссейных дорогах, разрушение Деревянных мостов не очень-то удовлетворяли Егорова. Но вот наконец наступил день, который старший лейтенант вспоминал как праздник... Алексея Семеновича отозвали в распоряжение Центрального партизанского штаба, чтобы направить ко мне заместителем.

Прибыл к нам Егоров, когда соединение было на марше, совершая рейд из Черниговской области на Волынь.

Для меня он оказался великолепным помощником. У нас Егоров не сидел за столом. Путешествуя из батальона в батальон, часто отправляясь вместе с минерами на задания, Алексей Семенович иной раз делал пешком по двадцать тридцать километров в сутки. Каких это стоило ему физических страданий, мы поняли позже, когда узнали о плоскостопии старшего лейтенанта.

Между специальностями финансиста и минера дистанция огромного размера. Но есть в них нечто общее, нужное и тому, и другому. Это точность, уважение к точности, привычка к точности. Мирные трудовые навыки Егорова помогли ему в совершенстве овладеть подрывным делом, в котором нельзя действовать небрежно, на глазок.

Егоров был очень самолюбив, пожалуй, даже честолюбив. Но это было особое честолюбие человека, попавшего на войну позже многих других и желающего догнать бывалых воинов, а отсюда - все делать как можно лучше. Успехи наших подрывников приносили Алексею Семеновичу огромную радость. Он гордился благодарностями, похвалами, первыми своими наградами, гордился тем, что поздравительная радиограмма Центрального Комитета была адресована не только мне, Дружинину, Рванову, но и ему.

Старший лейтенант имел все основания гордиться этим, радоваться, что работа минеров у нас налажена отлично, как вдруг снег, самый обычный белый пушистый снег начал все портить. Алексей Семенович ходил мрачный, угрюмый, даже осунулся, заметно похудел, отчего и без того длинная его фигура казалась теперь еще выше.

После очередного совещания в землянке минеров Егоров явился ко мне.

- Ну, что нового в мозговом тресте? - спросил я.

- Как ни крутили, как ни прикидывали, а придется работать или "под погоду", или "на шум поезда"...

- Надо сочетать и то, и другое.

- Конечно, сочетать. Обязательно! В батальонах у Маркова и Лысенко уже пробовали. Получается! Была бы только погода.

- Ну, а шумом немцы обеспечат!

Термины "под погоду" и "на шум поезда" относятся к тактике диверсионных операций.

Минировать "под погоду" - значит выходить на железную дорогу во время снегопада или метели, когда зима превращается из противника минера в его союзника и обещает уничтожить все следы. "Под погоду" обычно ставятся мины замедленного действия.

Но снегопады и ветры не так уж часты. Следовательно, нельзя их упускать. Подрывникам придется жить не в батальонных лагерях, а находиться большую часть времени как можно ближе к закрепленным за ними участкам дорог, чтобы в редкие благоприятные моменты выскакивать на полотно.

Другой способ минирования - "на шум поезда" - требует исключительной отваги, огромного хладнокровия. Подрывники находятся где-нибудь на опушке леса, совсем рядом с железной дорогой. У одного из них наготове небольшая мина мгновенного действия. Шум приближающегося эшелона служит сигналом, что смельчаку пора покидать товарищей. Он делает бросок к полотну и уже у откоса, прикрывшись только каким-нибудь бугорком или - тою меньше! - лишь маскировочным халатом, ждет подхода поезда. Когда паровоз приблизится к подрывнику на расстояние меньшее, чем требуется для остановки поезда, партизан в открытую крепит у рельса мину. За оставшиеся до взрыва секунды он должен скатиться вниз и спасти собственную жизнь.

При минировании "на шум" все было бы гораздо проще и безопаснее, двигайся поезда по ночам. Но мы сами же отучили фашистов пользоваться железными дорогами в темное время суток.

Партизаны называют мины, которые они суют чуть ли не под паровозные колеса, "нахальными минами", или "нахалками". Нет, их следовало бы называть "героическими". Ведь, устанавливая такой снаряд, минер рискует пострадать не только от взрыва, но оказаться если не убитым, то раненным, контуженным, оглушенным. Действуя на глазах у врага, он может еще получить пулю от сопровождающей эшелон охраны.

Мы с Егоровым все это хорошо понимали.

- До сих пор у нас были незначительные потери, - говорит Алексей Семенович. - В среднем около трех человек, включая и раненых, на каждые десять крушений. И очень бы не хотелось...

- А мне разве хочется? - вскипаю я, не давая ему закончить. - Но у нас нет другого выхода! Мы не можем только сидеть у леса и ждать погоды! Потери могут остаться небольшими и при действиях "нахалками". Пусть с ними работают самые спокойные, самые выдержанные минеры, а не самые отчаянные... Никакого лихачества! Точность глазомера, правильный расчет времени, знакомство с местностью - все это помогает при минировании "на шум". Сами великолепно знаете!

- Так и будем ориентировать людей. Желающих-то найдется сколько угодно!

Желающих? Не совсем точно... Будет сколько угодно минеров умоляющих, выпрашивающих, требующих отправки на самые трудные и опасные операции. Говорят, что летчик не может жить без полетов, что его всегда тянет в небо. Полюбивший свою профессию минер не может жить без грохота подготовленных им взрывов, без волнующего, ставшего уже привычным, необходимым напряжения нервов. Минера постоянно тянет к объектам диверсий. Плохо ли, хорошо ли, но это так.

Для помощи батальонам в организации подрывной работы зимой на "периферию" выехали Дружинин, Егоров, секретарь партбюро Кудинов, два-три опытных специалиста из диверсионной роты. После возвращения комиссара и мне предстояло отправиться по батальонам.

Зима вступала в свои права. Партизанам все чаще приходилось надвигать на уши кубанки и опускать отвороты треушков. Белым-бело в лесу, на полянах, просеках, а за лесом и еще белей. Но диверсионная работа не прерывалась. Донесения о подорванных эшелонах продолжали поступать. Каждый день одно, два, а то и три крушения. Нелегко они давались, эти крушения. Знаю, что нелегко! Вот вернутся люди, расскажут подробности.

Уже перед самым отъездом Дружинина и Егорова в батальоны мы решили шире использовать зимой "магнитки". Так называли у нас магнитные мины, которые крепились к вагону партизанской агентурой, обычно из железнодорожников, при отправке эшелона со станции. "Магнитка" взрывается в пути при толчках вагонов. Штука удобная! Беда, что таких мин заводского изготовления осталось очень немного. Значит, надо попытаться наладить выпуск "магниток" собственными силами.

Через несколько дней вернулся Дружинин, обветренный, промерзший, веселый. Скинув полушубок, он начал рассказывать:

- Был у Маркова... Ну что тебе доложить? Герои!.. Сутками сидят в снегу, ожидая метели... Холодище, а у минеров - ничего, кроме шалашей. Костра нельзя разжечь, ведь до полотна меньше километра, немцы могут заметить. Но голь на выдумку хитра! Ребята берут с собой глиняный горшок и запас угля, раздуют в горшке жар, получается что-то вроде восточного мангала, вот и греются по очереди. А обратно в батальон из лесу не выгонишь! Обида! "За что?" - спрашивают... Конечно, составы групп все же приходится менять.

- Как там поезда ходят из Бреста?

- Редко. Немцы напуганы, мало пускают, а те, что идут, наверно, Тарасенко с Кравченко перехватывают... Рвали они что-нибудь за это время?

- С десяток эшелонов сделали.

- Вот видишь! Наверно, тоже "нахалками"... У Маркова подорвали "нахалками" четыре, а ни одной эмзеде поставить не удалось. Так и не дождались ни ветра, ни снегопада. Хлопцы-то готовы только мгновенными и рвать!

- Эффекта меньше от мгновенных. Да и людей надо беречь... Потери у Маркова были?

- Убереглись. Но до чего же все-таки опасное занятие... Секунды решают. Глядеть и то жутко!

- Значит, опять вперед лез?

- Ну что ты! Из лесу смотрел, в бинокль...

- Интересные там в лесу деревья, если через них все насквозь видно! Или у тебя бинокль какой-то новый, особенный?

- Ну не из лесу смотрел, так с опушки.

- Не комиссарское это дело по опушкам, у фашистов на виду лазить. Мы же договорились, Владимир!

- Надо было, Алексей, надо...

- Не знаю, кому это надо! Комиссар у соединения один.

- Всем нам надобно, чтобы комиссар с людьми был. И тебе в том числе!

С Владимиром Николаевичем трудно бывает спорить. Поэтому летом однажды пришлось с ним просто поругаться. Где-то возле станции Польска Гура он побывал в составе группы минеров на железнодорожном полотне. Тогда я в конце концов доказал Дружинину, что он поступил неправильно. Прежде всего, не имея соответствующего опыта, он подвергал себя опасности в гораздо большей степени, чем любой настоящий минер. Затем присутствие, так сказать, высокого начальства могло нервировать ребят, отразиться не в лучшую, а в худшую сторону на их работе.

Дружинин обещал больше таких вылазок не делать. Но вот теперь, оказывается, он сутки провел с минерами в лесу, рядом с "железкой"... Таков Дружинин. Все он хочет увидеть, испытать. Говорит: "Надо было". Надо ли? А ведь, если сказать положа руку на сердце, пожалуй, в данном случае действительно надо. Наверно, и настроение поднялось у минеров, и все трудности словно уменьшились, когда сам комиссар соединения спал вместе с ними на снегу, грелся у тлеющих в горшке углей, жевал мерзлый хлеб.

Нет, другого комиссара нам не требуется!

Вслед за Дружининым вернулись из батальонов и остальные товарищи. Доклады их были довольно оптимистичны. Несмотря на подвохи, которые устраивала зима, минеры действовали успешно. Самоотверженность, энергия, изобретательность наших подрывников опрокидывали многие преграды.

Зимой осложнились не только выходы к железным дорогам. Морозы влияли на четкость работы мин замедленного действия. Взрывы отставали от заданных сроков, все чаще запаздывали.

МЗД-5 приводится в действие электрической искрой от небольшой батарейки. Ток включен в цепь, разомкнутую в двух местах. В одном месте контакты восстанавливаются, когда над миной проходит поезд, а в другом разомкнувшее цепь звено удерживается над ней стержнем из мягкого металла, помещенным в баллончик с кислотой. Как только кислота растворит стержень, мина придет в боевую готовность. Через какое время это случится, зависит от концентрации кислоты. У минеров имеются наборы кислотных замедлителей на самые различные сроки. Но вот теперь вмешались в дело холода! Низкие температуры ослабляют действие кислоты, влияют они и на исправность электробатареек.

Подрывникам пришлось заняться утеплением минных механизмов. Чего только они не применяют! Обкладывают замедлители и батарейки просушенным мхом. Обертывают их овечьей шерстью. Пробуют в качестве утеплителя конский навоз. Помещают механизмы в резиновые камеры, надутые воздухом. Последний способ дает наилучший эффект, но где наберешься этих спасительных камер?!

А ведь прежде чем определить, что хорошо, что плохо, что лучше, что хуже, надо провести десятки экспериментов. Опытное поле устроено рядом с землянкой роты подрывников. То и дело потрескивают зарытые в землю взрыватели, утепленные на разный манер. Стоящий у землянки часовой засекает, когда и какой взрыватель сработал.

Одновременно идут опыты и в другом направлении. Какие поправки на холод следует делать, если не утеплять кислотные замедлители? Что хорошего может дать комбинирование детонаторов различных типов? Душой всей этой кропотливой, но очень нужной работы является Алексей Семенович Егоров. В энтузиастах помощниках недостатка у него нет. Эксперименты ведутся не только в диверсионной роте, но и в каждом батальоне. Самое удачное Егоров отбирал, обобщал и требовал использовать повсюду.

Выпала нам и еще одна трудность, хотя и не особенно связанная с зимой, но совпавшая с ней во времени. Подходили к концу наши запасы тола. Нормы расхода взрывчатки были сокращены до минимума. Минеры сидели прямо-таки на голодном пайке.

Отчасти мы сами же и были виноваты, что оказались в столь незавидном положении. Летом далеко не все наши командиры заботились об экономии тола. Для подрыва эшелона вполне достаточно заряда в 10 килограммов, а клали, случалось, и вдвое больше. Грохот от двойного заряда сильней, но результат тот же, обычный. Теперь за любовь некоторых товарищей к шумовым эффектам приходилось расплачиваться.

Мы уже давно осаждали Украинский штаб партизанского движения бесконечными мольбами прислать толу. Нам отвечали ссылками на нелетную погоду, а чаще дипломатическим молчанием.

Ссылки на метеорологию звучали не очень-то убедительно. Погода случалась всякая. Нашлась бы ясная ночка, позволившая сбросить взрывчатку на парашютах. Но вот за дипломатическим молчанием угадывалась истина: очевидно, Украинский штаб запасов тола не имел. Замечу тут же, что впоследствии это подтвердилось. И вот почему в конце года партизанам не только на Украине, но и в других местах пришлось испытывать сильнейший "толовый голод".

Удары по вражеским коммуникациям Центральный штаб партизанского движения запланировал на 1943 год в двух тактических вариантах. Партизаны украинские осуществляли первый вариант - они били непосредственно по воинским эшелонам. Партизаны же Белоруссии и других республик действовали по второму тактическому варианту, нацеливая свои удары главным образом на железнодорожные пути, ведя так называемую рельсовую войну.

Опыт показал, что удары по вражеским поездам дают особенно высокие результаты. Ведь взрыв лишь одной партизанской мины приносит фашистам сразу несколько бед. Выходит из строя паровоз. Разрушаются и горят вагоны. Гибнут полностью или частично оружие, боеприпасы, продовольствие, которые были в эшелоне. Неизбежны при крушении поезда и потери врага в живой силе. Однако этим дело еще не исчерпывается. Где подорван эшелон, там обязательно испорчен, загроможден путь, что прерывает движение железнодорожных составов на всем участке.

Совершенно ясно, что рельсовая война дает меньший эффект. Порча пути парализует движение на каком-то перегоне, и только. Тем не менее в Белоруссии были проведены две крупнейших масштабов операции по уничтожению не эшелонов, а рельсовых путей. Взрывались сотни километров рельсов. Конечно, в результате этого уже не отдельные участки, а целые железнодорожные магистрали выводились на какое-то время из строя. Однако на очень короткое время. Гитлеровцы относительно быстро восстанавливали исковерканные пути, а все, что должно двигаться по этим путям - паровозы, вагоны, грузы, - оставалось у них целым. К тому же на подрыв многих тысяч рельсов ушло огромное количество тола. Вот почему и украинские, и белорусские партизаны стали испытывать острую нужду во взрывчатых материалах.

Все это выяснилось, разумеется, гораздо позже. В начале же зимы 1943/44 года мы с Дружининым и Егоровым продолжали ждать тол и никак не могли придумать, где бы раздобыть пока хоть сотню-другую килограммов. Перед соседями в долгу как в шелку, да у них у самих почти ничего не осталось. Внутренние ресурсы, кажется, все мобилизованы. Но ведь они тем и хороши, эти внутренние ресурсы, что мобилизовать их можно до бесконечности.

В какой уже раз батальоны обшаривали местность вокруг своих лагерей, стараясь обнаружить брошенные или неразорвавшиеся немецкие снаряды, авиабомбы, мины, гранаты. Кое-что находили. Взрывчатка выплавлялась из оболочек и застывала грязновато-серыми или грязновато-желтыми, но одинаково ценными для нас брусками.

Заряд мины мы уменьшили до 6 - 8 килограммов, что на 20 - 30 процентов ниже оптимальной нормы. И все-таки взрыв получался достаточной силы. Заряду придавалась форма опрокинутого конуса, отчего взрывная волна в большей степени шла вверх и удар по локомотиву был таким же мощным, как прежде.

Нужда многому учит. В целях экономии тола места для минирования партизаны стали выбирать преимущественно там, где профиль пути может усилить эффект взрыва. На выемках железнодорожного полотна, на поворотах колеи этот эффект всегда больше.

Есть у подрывников-диверсантов выражение "пустить под откос". Но мы убедились, что сбрасывать эшелон с насыпи не всегда-то выгодно. Сбрасывая паровоз и вагоны с рельсов, минеры тем самым освобождали путь и давали возможность противнику быстро восстановить на участке движение других поездов. Когда же мина рвется под эшелоном в какой-нибудь выемке, то здесь образуется такое нагромождение вагонов, что гитлеровцам и за три дня его не растащить. Если к тому же пустить из засады несколько бронебойных пуль по котлу паровоза и несколько зажигательных по вагонам, то будет совсем полный порядок при минимальных затратах тола.

Но разве выемки, повороты, уклоны пути находятся там, где минерам удобнее всего выходить к дороге? Нет, далеко не всегда. Охранялись же такие места более строго, чем другие. Вот и приходилось нашим минерам с началом зимы часто действовать на участках, благоприятных для результатов диверсии, но самых опасных по подходу к ним. Такова еще одна зимняя трудность!

Сколько же накопилось этих трудностей, осложнений, препятствий, помех!

Труднее стало готовить, монтировать мины.

Труднее работать при минимальных нормах взрывчатки.

Труднее выходить к любому объекту диверсий.

Еще труднее выходить к наиболее желательным участкам.

Еще и еще труднее делать это, просидев в ожидании погоды сутки, а то и двое на холоде, без горячего куска во рту, в сотне метров от вражеских патрулей.

Но ничего не могло остановить партизан. Наступление минеров продолжалось. В ноябре на дорогах Ковельского узла мы произвели 65 крушений. Узел оставался по-прежнему парализованным.

Героем наступления был простой советский человек, стойкий, неунывающий, храбрый и самоотверженный, в драном кожушке, с автоматом на груди и небольшим ящиком в руках. У этого человека - триста имен и триста фамилий. Его звали Борис Калач и Всеволод Клоков, Павел Медяной и Владимир Казначеев, Дмитрий Резуто и Николай Денисов, Олег Ярыгин и Владимир Павлов, Нина Кузьниченкова и Мария Абабкова, Иван Грибков и Михаил Глазок... Всех его имен-фамилий здесь не перечислишь. Звание же у героя было одно - высокое звание Партизана-минера.

ДУБЛЕРЫ ИЗ СЛОВАТИЧЕЙ

Дружинин называл цифры, водя пальцем по списку, а я откладывал их на счетах. Цифры были все небольшие, однозначные, только изредка встречались покрупнее, и то лишь в пределах двадцати.

- Три! - сказал Владимир Николаевич.

Я передвинул три желтые костяшки и ждал новой цифры, но комиссар молчал, задумчиво щурясь на пламя свечки.

- Как мало. Всего трое! - наконец произнес Дружинин и вздохнул.

- А где эти трое?

- В Словатичах. Пароль "Ясень", отзыв "Береза".

- Ну для Словатичей и трое хорошо, даже очень хорошо! - заметил я.

- Конечно, три коммуниста для Словатичей - это солидно. Но разве не странно, Алексей, что двух-трех человек мы называем партийной организацией?

- По уставу и в обычных условиях трое могут составить низовую организацию.

- Вот когда-то называли: ячейка. Имелось в виду, что ячейка - часть сети, начальный ее элемент. Но ведь слово это, наверно, от "яйца". Тогда смысл еще точнее! Из ячейки-яйца и возникли более сложные организмы, организации...

- К чему сейчас филологические изыскания?! Не в названии дело. Кстати, уже сегодня есть у нас организации, которые никак не назовешь ни партгруппой, ни ячейкой! В Подгорном пятнадцать человек, в Машево двадцать...

- Так это в почти освобожденном от бандеровцев Любомльском районе! А в тех же Словатичах пока что трое.

- Будет больше... Давай дальше считать, комиссар!

- Уж и отвлечься нельзя! - немного обиженно сказал Дружинин и придвинул к себе список.

Строго говоря, в данный момент мы были не командиром и комиссаром. Отчет для ЦК готовили секретарь подпольного Волынского обкома и член этого обкома. От нас ждали сведений о том, как развернуто на Волыни партийное подполье.

Ветер бросал в окна сухой рассыпчатый снег. Проскрипели валенки часового. Было поздно, первый час ночи... Дружинин опять стал называть цифры, а я прибавлять их к уже подсчитанным. Итог показал, что шестьдесят созданных нами к концу 1943 года организаций объединяют более трехсот человек.

- В среднем по пять, - прикинул Владимир. - А в Словатичах меньше...

- Дались тебе Словатичи! Есть села, где работать приходится и коммунистам-одиночкам.

- А я все думаю о Словатичах. Какую стойкость проявляют эти трое! Какое глубокое понимание своего партийного долга! С первых же шагов работы. Невероятно трудно было создать там организацию. Зато сколько она уже сделала. Вспомни!

- Ах, вот ты о чем! Ну как не помнить! Все отлично помню.

История маленького коммунистического подполья в Словатичах была действительно многим примечательна.

* * *

Как-то осенью к секретарю партбюро 1-го батальона Семену Ефимовичу Газинскому, ожидавшему на дальней явочной квартире связных, пришел человек лет тридцати в крестьянской одежде, назвал пароль и сообщил, что он прислан для переговоров подпольным Киверцовским райкомом.

- О чем говорить будем? И кто вы такой? - спросил Газинский.

- Местный житель. Из села Словатичи. До войны работал в сельпо... Фамилия моя Остапчук, зовут Илья Игнатьевич. Ну а разговор вот насчет чего... Когда Волынь еще под Польшей была, состоял я членом Коммунистической партии Западной Украины. Перевестись во Всесоюзную Коммунистическую, как и многие наши товарищи, не успел... Сами знаете, Советы недолго на Волыни были, война началась... Но в душе я оставался большевиком и сейчас себя им считаю. Хочу работать для партии, для партизан, для победы над фашистами!

Газинский знал, что человека непроверенного, ненадежного райком к нему не пришлет. Да и сам Илья Остапчук производил хорошее впечатление. Секретарь батальонного партбюро начал расспрашивать, какова обстановка в Словатичах.

- Сильно запуганы люди! Зажали народ бандеровцы, дыхнуть не дают. Стоят они в соседнем селе, в Лише, но и к нам часто заглядывают последнее грабить. А чуть что не так, не по-ихнему, - замордуют, спалят. Как говорится, за наше жито та ще нас бито! Ни старого ни малого, подлецы, не щадят!.. Был неподалеку от нас польский хутор Вицентувка, так весь его сожгли, ни одной хаты не оставили. И людей много погибло. А вот в Пшебражье, это село от нас близко, поляки умнее оказались: вооружились и самооборону от бульбашей держат.

- Неужели в Словатичах таких людей, поумнее да порешительнее, нет?

- Как нет? Найдутся... Только поискать надо.

- Работать с людьми, вести их за собой должны коммунисты. Не так ли, товарищ Остапчук? Надо создать а Словатичах хотя бы небольшую парторганизацию. Вы будете ее секретарем. Думаю, что обком утвердит вашу кандидатуру. Кого вы сможете привлечь к работе еще?

- Есть у нас учитель. Хороший человек, советский... Наверно, согласится! Но он, кажется, беспартийный.

- Примем его в партию. Всякий, кто работает в большевистском подполье, работает для партии, становится коммунистом. Только, если вы уверены в этом учителе, лучше сделайте его своим дублером, а для всяких текущих дел подберите еще человека.

- Постараюсь! Подумаю, поищу.

Илья Остапчук говорил спокойно, нисколько не удивился предложению Газинского, ни о чем не спорил. Видно было, что, прежде чем явиться сюда, он ко многому себя подготовил, многое твердо решил. Газинский договорился с Ильей Игнатьевичем, что они снова встретятся ровно через неделю, но не на этой явочной квартире, откуда до Словатичей далеко, а в придорожных кустах у хутора Вицентувка. Остапчук должен был привести с собой и учителя, и третьего товарища, которого надеялся подыскать. Свидание назначили на два часа ночи, установили пароль.

Они распрощались. Новый подпольщик унес с собой несколько партизанских листовок.

Сообщение Газинского о том, что в Словатичах, по всей вероятности, можно будет сколотить подпольную группу, обрадовало командира батальона Григория Васильевича Балицкого. Обком не раз упрекал его в недостаточно энергичной работе среди населения. В Киверцовском районе, где дислоцировался батальон, пока удалось наладить работу местных коммунистов только в селе Суск. Там их было уже шесть человек. В Хойневе, Свозах, Солтысе организации лишь зарождались. Хорошо, если удастся что-нибудь сделать и в Словатичах!..

- Но одного тебя, Семен Ефимович, я на новую свиданку не пущу, сказал комбат Газинскому. - Придется взять с собой взвод!

- Одному пройти легче.

- Пройти, возможно, и легче, ну а там как? Допустим, что Остапчук вполне наш человек. Ну а этот учитель? И еще третий, возможно, придет. Вдруг притащат за собой хвост? Что тогда? Предусмотрим и другое. Все трое распрекрасные люди. Так разве же людям, готовым на многое и которым предстоит многое, - разве им помешает встреча с нашими партизанами?! Пусть посмотрят, какие у нас хлопцы! Такие ли, как расписывают их бандеровцы?! Листовки, инструкции - это, конечно, хорошо, но и пожать руку партизанам, поговорить с ними для подпольщиков много значит. Разве не верно говорю? Я и сам, брат, в прошлом партийный работник.

- Знаю, Григорий Васильевич! Пожалуй, ты прав, надо бы со взводом пойти... Но можно ли отрывать от боевых заданий?

- Подполье - тоже боевое задание! Возьмешь с собой взвод Миколы Бочковского.

От расположения батальона до хутора Вицентувка было километров пятьдесят. Значит, выходить надо за два дня, а пока Газинский занялся обычными своими делами.

В мирное время он работал секретарем райкома партии на Киевщине. Тогда его заботили сев, уборка, фермы, строительство, теперь - подрыв эшелонов, разведка, землянки, боеприпасы. Но дела и заботы Семена Ефимовича всегда были связаны прежде всего с людьми, все равно - убирают ли они хлеб или ставят мины, строят ли школы или ходят в разведку. Почти в любой час Газинского можно было увидеть в самой гуще партизан. Бойцы и командиры любили этого сильного, спокойного человека, ценили его ум, энергию, принципиальность, знали, что секретарь партбюро требователен не только к людям, но и к себе.

Газинский побывал во всех ротах и подразделениях, помог провести у подрывников открытое партийное собрание, выступил на совещании членов редколлегий стенгазет и боевых листков, отругал комсорга минометной батареи за то, что ходит в грязной рубахе и небритый, сделал во второй роте доклад о международном положении, дал рекомендацию в партию пулеметчику Глушко, договорился с комиссаром относительно плана подготовки и XXVI годовщине Октября. Конечно, встретился он и с Николаем Бочковским, которому предстояло выступить со своим взводом в поход к Вицентувке.

- А какое задание? - спросил Николай.

- Задание особое. Пока не дойдем, не скажу. Но взвод должен быть в полном порядке! Выступим в четверг, вернуться постараемся ко вторнику. Маршрут составят в штабе по карте.

Они и выступили в четверг на рассвете. Отряд состоял из двадцати человек, считая двадцатым Газинского.

Двигались глухими лесными тропами, стороной от дорог. Впереди шел дозор. В тронутых осенними красками чащах было тихо, безлюдно. Шагать по таким местам - одно удовольствие. Труднее приходилось, когда лес редел и начинались кустарники, поля, а за ними села. Тогда приходилось идти в обход, петлять по оврагам или ползти, прикрываясь буграми.

К середине дня позади осталось километров двадцать пять. Партизаны сделали привал и пообедали, после чего Бочковский приказал ложиться спать. Дело в том, что следующий переход предстояло совершить ночью. В темноте будет гораздо безопаснее пересечь большую проселочную дорогу Киверцы Тростянец, обычно очень оживленную в дневное время, заполненную автомашинами, обозами, пешеходами.

Выставив часовых, небольшой отряд расположился на отдых в кустарнике. Газинский прилег рядом с Николаем. Командир взвода Николай Бочковский красивый белокурый парень лет двадцати с небольшим. Начал он свой партизанский путь на Черниговщине осенью 1941 года. Первое время был штабным ординарцем, но затем этого расторопного умного хлопца сделали командиром отделения. В первых же боях его отделение показало себя очень хорошо, дралось смело, инициативно, не падало духом в трудные минуты. Вскоре стало ясно, что Бочковский сможет отлично командовать и взводом. Действительно, его взвод стал одним из лучших в батальоне Балицкого. Не случайно Григорий Васильевич послал под Вицентувку именно недавнего комсомольца, а теперь кандидата в члены партии Бочковского с его боевыми, видавшими виды ребятами.

Конечно, Бочковский отлично понимал необходимость секретности во многих военных делах. Но вот сейчас, когда он лежал под кустом рядом с Газинским, его начало одолевать самое обыкновенное человеческое любопытство. Скосив в сторону Семена Ефимовича глаза, командир взвода тихо спросил:

- Спишь, секретарь?

- Отдыхаю, - буркнул Газинский.

- И отдыхай себе на здоровье... Только сначала скажи, куда мы идем? В разведку, что ли?

- Не положено говорить... Завтра узнаешь.

- Что же я, по-твоему, к Гитлеру побегу тайну выдавать? Или, может быть, к Степану Бандере?

- А ну спи, Микола!

Ответ на мучивший его вопрос Бочковский получил только на другой день, когда отряд благополучно перевалил через большак и обосновался в заброшенном, полусожженном хуторе Германовка, в нескольких километрах от цели своего похода. К вечеру послали двух человек разведать Вицентувку и ее окрестности. Разведчики сообщили, что Вицентувка пуста. Только худые одичавшие кошки сидят на каменных крылечках обгоревших зданий. Дорога в сторону Словатичей давно не езжена, вдоль нее кое-где тянутся кусты.

В первом часу ночи все двадцать партизан подошли к месту, возле которого была назначена встреча с Остапчуком и его людьми. Метрах в ста пятидесяти от хутора оставили у дороги на Словатичи засаду из трех автоматчиков, приказав им хорошо замаскироваться и открывать огонь лишь в случае какой-нибудь явной провокации. Основные же силы отряда заняли позицию на окраине Вицентувки, возле разоренной пасеки. Газинский с Бочковским прилегли у дороги, примерно на равном расстоянии от пасеки и от засады. Оставалось ждать двух часов ночи. "Вот она теперь какая, наша партийная работа!" - подумал Семен Ефимович, перекладывая пистолет из кобуры за пояс. Приготовил на всякий случай и гранату.

Наконец светящиеся стрелки часов показали два. Потом пять минут третьего, десять минут третьего... Дорога оставалась пустой.

- У нас время московское, а у него, возможно, берлинское! - шепнул Николай.

- Эх, верно! Не предусмотрели! - с досадой ответил Газинский, снова напряженно вглядываясь в темноту.

Но вот впереди что-то замаячило: или тень, или человеческий силуэт. Нет, конечно, шел человек! Еще минута-другая, и он оказался почти рядом.

- Киверцы! - тихо произнес пароль Газинский.

- Киев! - последовал правильный отзыв.

- Садитесь сюда! - сказал Газинский, помог пришедшему спуститься в канаву и вдруг, всмотревшись, увидел, что это не Илья Игнатьевич. - Кто вы?

- Дублер.

- Кого вы дублируете?

- Остапчука Илью.

- А где он?

- Погиб... Два дня назад Илью задушили бандеровцы.

Ошеломленный страшной вестью, Газинский как-то механически, будто и не к месту спросил:

- Вы кто по профессии?

Из темноты последовал тихий ответ:

- Учитель.

С трудом сдерживая волнение, то повторяясь, то забегая вперед, учитель рассказал о случившемся. В конце минувшей недели Илья Остапчук, человек, близкий ему по взглядам, дал понять, что в селе создается подпольная коммунистическая организация. Учитель встретил это сообщение с радостью, выразил желание помогать подпольщикам. Тогда после большого серьезного разговора Остапчук предложил ему стать дублером руководителя организации. Учитель не возражал. Илья Игнатьевич тут же поставил его в известность о назначенной представителем партизан ночной явке, сообщил время, место и пароль.

Они начали советоваться, кого бы еще привлечь к работе. Решили позондировать настроение одного недавно появившегося в селе человека. Этот человек утверждал, что он красноармеец, бежавший из фашистского плена. Подпольщики рассудили так: если бежал от немцев, значит, свой, советский. Оказалось же, что это специально засланный в село агент бандеровцев, осведомитель "Службы беспеки". Вероятно, в первом же разговоре с ним Илья допустил какую-то неосторожность. Во всяком случае, последовал донос, что Остапчук "смущает селян".

В Словатичи нагрянула целая сотня бульбашей, которая и сейчас там находится. Остапчука схватили. Требуя, чтобы он выдал соучастников, раскрыл свои связи с партизанами, националисты подвергли арестованного излюбленной ими чисто инквизиторской пытке.

На шею Остапчука надели веревочную петлю, которую постепенно закручивали с помощью короткой палки. Когда он начинал задыхаться, петлю ослабляли и снова требовали ответа на поставленные вопросы. Подпольщик молчал. Палачи с бандеровскими трезубцами на шапках истязали его два дня, пока не закрутили удавку до отказа.

- Остапчук был настоящим коммунистом! Вечная ему память! - сказал Газинский.

- Вечная память! - молвил учитель.

- А вы?.. Мученическая смерть Ильи вас не остановила?

- Как видите, пришел...

- Сейчас темно, нельзя зажигать свет, и мы даже не видим как следует друг друга... Но я вам верю, товарищ дублер, и мне хочется пожать вашу руку!..

Они обменялись крепким рукопожатием, затем Семен Ефимович продолжал:

- Вам сначала будет тяжелее, чем Илье... Ведь он рассчитывал на вас, а вы пока можете надеяться только на себя. Но надо бороться!

- Я знаю. Я все уже обдумал и все решил... Что надо делать? Что сейчас главное?

- В вашем селе самое главное - ослабить влияние бандеровцев, а тем самым ослабить их силы. Надо привлечь народ к активной помощи партизанам!

- Понимаю. Но ведь следует добиваться и перехода к вам самих бандеровцев? Мне Илья показывал листовки... Одна прямо бандеровцам адресована...

- Да, предстоит работа и среди обманутых Бандерой, насильно привлеченных им в свои ряды людей.

- Вот-вот! У нас в селе как раз есть сейчас такие люди. Они не совсем бандеровцы, конечно... Это грузины.

- Какие грузины? Откуда?

- Советские грузины. Были у немцев в плену, видно, бежали, а националисты где-то их перехватили и заставляют служить у себя. Морочат им голову! Обещают после победы "самостийной Украины" отправить их с почетом на Кавказ... Наблюдал я за этими грузинами. Томятся люди! Видно, что не по нутру им быть вместе с бандитами. Но разве от бандеровцев легко вырваться! Вот я и подумал: не связать ли грузин с вами?

- Правильно подумали! Непременно надо с ними связаться. И побыстрее! А как это сделать, давайте подумаем вместе. Но сначала скажите: сколько их?

- Примерно человек сорок или чуть больше. Вроде бы отдельная рота! Бандеровцы грузин на той стороне села держат, что к юго-востоку, а эту не доверяют, здесь сами стоят...

- Почему именно эту не доверяют? - не понял Газинский.

- За Вицентувкой, чуть подальше, Пшебражье будет. А там польский отряд самообороны. Вот и опасаются, как бы грузины к полякам не подались!

- Интересно, очень интересно... А какое вооружение у бандеровцев в Словатичах? Не выясняли?

- Как же не выяснить, если к вам шел! Один станковый пулемет, пять ручных, автоматов мало, у большинства винтовки...

Подумав немного, Газинский сказал:

- Надо бы мне встретиться с кем-нибудь из грузин, с одним или с двумя. Вот что попробуем сделать! - Тут он вынул из кармана и протянул учителю сложенную в несколько раз газету. - Держите! Это московская "Правда", относительно свежая, за прошлый месяц. Сами почитайте, а потом постарайтесь подсунуть ее грузинам. Как будут реагировать? Спрячут ли от бандеровцев?.. Своего рода пробный камень! А там уж смотрите, насколько откровенно можно с ними разговаривать. Но во всех случаях соблюдайте осторожность. Хватит с нас одной смерти. И дублера у вас пока нет.

- Буду осторожен. А если дело пойдет на лад, если увижу, что грузины рады связаться с партизанами? Что тогда делать?

- Приведите хотя бы одного. Сюда же, на это место! Действуйте в воскресенье, в понедельник, а в ночь на вторник, в два часа, являйтесь сюда.

- А пароль? Отзыв?

- Останутся прежними.

- Сделаю все, что смогу!

- Желаю успеха.

Они распрощались, учитель бесшумно исчез в темноте, и только тогда Газинский хватился, что так и не узнал его фамилию.

Отряд быстро собрался в обратный путь к хутору Германовка. Решили переждать там до вторника.

- А майор Балицкий что подумает? Во вторник мы уже в батальоне должны быть! - напомнил Николай.

- Обстановка изменилась, - пожал плечами Газинский. - Надо в батальон связных отправить, сообщить, какая здесь ситуация. Правда, жаль людей отсылать! Каждый человек дорог. Ведь неизвестно, как все с грузинами обернется... Не отпустят их бульбаши без крови!

- Это уж точно! - согласился Бочковский. - А все равно связных послать надо... Иначе майор нам головы оторвет!

Подумал Газинский и о другом, хотя и не высказал своих мыслей командиру взвода. А что, если во вторник явка не состоится? Дублер не приведет грузин и сам не придет! Не сможет, обстоятельства окажутся сильнее. Что делать тогда? Придется связываться с Киверцовскнм подпольным райкомом, с его секретарем, а для этого нужно будет пробраться к селу Суск, что займет еще сутки... Но нельзя же бросать или откладывать дело с грузинами. Ведь какой замечательный подвернулся случай!

И тут же секретарь батальонного партбюро понял, что это вовсе не случай.

Все происходило с железной закономерностью. Не узнали бы они, что можно вырвать из бандеровского полуплена большую группу грузин, не окажись в Словатичах дублера! А дублер появился потому, что был Илья Остапчук... А Илья занял свой трудный пост потому, что существовал подпольный райком... А райком возник с помощью коммунистов 1-го батальона... А от партизан-коммунистов требовал создавать в селах партийное подполье обком... А обком выполнял волю ЦК, волю всей партии, хорошо понимавшей, как важна для дела победы народная поддержка на оккупированной врагом советской земле. И вот она, эта поддержка: подвиг Остапчука, смелый поступок его дублера.

Да, оба они стали самоотверженными бойцами партийного подполья. Илья Остапчук погиб героической смертью. Но разве мало стойкости проявил учитель, тотчас же заняв его место? Тело Остапчука еще не остыло, а дублер, стиснув зубы, уже присматривался к появившимся в селе грузинам, наблюдал за отношением к ним бандеровцев, подсчитывал оружие врага... Это и есть работа коммуниста в подполье! Во всяком случае, очень важная часть его деятельности. Вот сегодня учитель, рискуя жизнью, обронит в стане врага номер "Правды"...

Раздавшийся в темноте отдаленный крик совы прервал размышления Газинского.

- Стоп! Дозор сигнал подает... Что-то там неладно! - встревоженно сказал Николай и тенью скользнул вперед.

Вернулся он с неожиданной вестью. Пустовавший всего несколько часов назад хутор теперь занят какими-то вооруженными людьми. Прошло немало времени, пока удалось выяснить, что это свои, партизаны, спецгруппа из соседнего отряда, возглавляемая капитаном Хоменко.

Встреча партизан-соседей вдали от своих лагерей, у самого логовища бандеровцев, была не только радостной, но и взаимно полезной.

Газинского с Бочковским обрадовала возможность использовать имеющуюся у спецгруппы рацию, чтобы сообщить батальону о вынужденной задержке взвода в районе Словатичей. К сожалению, непосредственно с Балицким связаться было нельзя. Радист спецгруппы не знал, да и не мог знать ни позывных батальона, ни волны, на которой принимает батальонная станция, ни шифра. Не знал этого и Газинский: такие вещи строго засекречены. Пришлось действовать по-другому. Радиограмму, адресованную Балицкому, послали в отряд, из которого была спецгруппа Хоменко, попросив срочно переотправить ее соседу пешей или конной связью.

- Предупреди, что через полчаса снова вызовем, - сказал капитан Хоменко радисту. - Кажется, будет кое-что интересное...

И он сразу же начал расспрашивать Газинского с Бочковским о бандеровской сотне, о грузинах.

- Ясно, что грузин можно вырвать! - сказал Хоменко, записав все нужные ему сведения. - Действовать надо агентурным методом. Подошлем туда человека.

- Есть там уже человек, я ведь говорил, - напомнил Семен Ефимович. Кое-что сделать сможет.

- Пусть делает! - кивнул Хоменко. - Но со мной тут боец, которого можно ну прямо в хаты к этим грузинам подкинуть! Цокаев его фамилия... Сам по национальности лезгин, но хорошо говорит по-грузински. Вот его и надо в Словатичи послать. Вряд ли бульбаши всю свою кавказскую роту в лицо знают, а уж земляки земляка не выдадут.

- Ну а если найдется доносчик? Все к чертям полетит! А у нас на вторник явка назначена. Представителя грузин ждем. Нет, пусть уж лучше земляки на явке потолкуют!

- Есть и тут логика, - сказал, немного подумав, Хоменко. - Только вдруг явка сорвется?

- Тогда надо совместными силами ударить по бандеровцам, боем отсечь от них грузин и увести с собой. Перед самой операцией отправим в Словатичи лезгина.

- Не-е-ет! - покачал головой капитан. - Задача нашего спецотряда и нашей группы не стрельба-пальба. Сам знаешь, наше дело - разведка и прочие такие штуки.

- Разве мало получишь данных от грузин? И не только о бульбашах, но и о немцах. Ведь недавно из плена бежали.

- Тоже логика! Слушай, политрук, ты, наверно, здорово Гегеля изучал?

- Приходилось! - усмехнулся Газинский. - Надо готовиться к бою, капитан, просто необходимо!

- Хорошо... Предположим, что бой! А силы какие? У вас двадцать человек, у нас тринадцать, всего - тридцать три. Бульбашей в Словатичах сотня, да пока у них еще сорок грузин. Получается, что сил у противника вчетверо больше наших!

- А внезапность? Да и грузины наверняка будут с нами.

- Не торопись, не забегай! Давай еще покумекаем.

Военный совет продолжался. Хоменко высказал дельную мысль, что не мешало бы попытаться привлечь к выступлению вооруженных поляков из Пшебражья, хотя и сомневался, согласятся ли они. Существовавшие кое-где на Волыни польские отряды самообороны напоминали так называемые "Батальоны хлопски", имевшиеся в самой Польше. Эти отряды брались за оружие только для защиты своих сел, а в остальных случаях предпочитали придерживаться нейтралитета. Все же решили связаться с Пшебражьем. Посланные туда гонцы привели к вечеру на хутор командира самооборонцев, оказавшегося высоким худощавым человеком лет сорока, в линялом, подпоясанном ремешком плаще и с пестрым шарфом на шее. Назвался прибывший Казимиром.

Выслушав предложение партизан, Казимир замахал длинными худыми руками:

- Не можно, паны-товарищи, не можно! Мы никого не торкаем, и нас не торкают... Але дознают бандеры, что мы с партизанами вместе, как вы уйдете, побьют нас всех!

- Надо, чтобы сами бандеровцы ушли. А они и уходят оттуда, где сильно получат по рылу! - сказал Газинский.

- И не трогают вас только до поры до времени... Сами же должны понимать! - добавил Хоменко.

Разговор с Казимиром был долгим и трудным. В конце концов поляка удалось убедить в необходимости совместного выступления, но прежде, чем дать ответ, он хотел посоветоваться с односельчанами. В Пшебражье с ним отправился Газинский. Здесь после длительных споров пришли к окончательному соглашению: если понадобится, поляки будут участвовать в операции.

- А не подведете? Выступите? - спросил на прощание Семен Ефимович.

- Даем слово твердо! Иезус свидетель! - ответил Казимир, набожно поднимая глаза к небу и торжественно крестясь двумя пальцами.

"Пожалуй, не подведет! - подумал Газинский. - Пока для него Иезус все же фигура".

Утром они встретились еще раз, чтобы уточнить план действий. План сводился к следующему.

Вариант первый. Если явка состоится, лезгин Цокаев вместе с пришедшими грузинами и учителем или только с учителем проникает в Словатичи, чтобы быстро, в течение какого-нибудь часа, подготовить выступление кавказцев одновременно с партизанами. Кавказцы начинают бой на северо-западной окраине села, где они расквартированы, а партизаны, как только услышат выстрелы, наступают с юго-востока, то есть со стороны Вицентувки. Поблизости сосредоточиваются и поляки в количестве 50 человек, но они остаются пока в резерве.

Вариант второй. Если на явку до 2 часов 30 минут никто не прибудет, удар по бандеровцам наносится силами партизан и польского отряда. Для этого партизаны делают глубокий обход села и сосредоточиваются у северо-западной его стороны, поближе к грузинам. Поляки пробираются к юго-восточной части Словатичей, где становятся в засаду. Заняв исходные позиции, партизаны направляют к грузинам Цокаева. Несколько позже, в 4 часа 30 минут утра, партизаны первыми начинают бой, ставя своей задачей оттеснить бульбашей к противоположной окраине села, где их встретит огнем отряд Казимира.

Таковы были варианты. Понедельник прошел в последних приготовлениях. Поздно вечером партизаны сосредоточились в кустах возле Вицентувки. Поляки ждали начала событий на самом хуторе, в полуобгоревших его хатах.

Неторопливое время подошло наконец к полуночи. Наступили новые сутки. По-прежнему медленно, словно бы нехотя, время движется дальше. Скоро уже и два... Вместе с Газинским и Бочковским лежит у дороги сухощавый, горбоносый, ловкий и решительный человек, родившийся далеко отсюда, в горах Дагестана. Все они напряженно смотрят в сторону Словатичей.

Нет, явка не состоялась... Никто не пришел. В два тридцать ночи второй вариант оперативного плана вступил в действие.

Партизаны начали обход села. Через сорок минут предстояло двинуться полякам. Газинский и Хоменко шли рядом, изредка переговариваясь шепотом. Бесшумно следовали за ними Николай и бойцы. Вскоре кустарник кончился, километров пять отряд пробирался открытым полем. Не виден он был из села лишь благодаря темноте. К счастью, почти у самой северо-западной окраины Словатичей раскинулась небольшая рощица. В нее партизаны вошли, когда уже забрезжил рассвет.

- Цокаев! - тихо позвал капитан.

Перед ним вытянулась по-мальчишески стройная фигура лезгина.

- Действуй, Цокаев! - сказал Хоменко.

Лезгин передал стоящему рядом товарищу свои автомат, потом ему же протянул самодельный кинжал и вынутую из кармана гранату.

- Может, пистолет возьмешь? Дать? - спросил Хоменко.

- Нельзя! - мотнул головой Цокаев. - Не воевать с грузинами иду, с добрым словом иду... Как друг!

- Там и бульбашей полно! - напомнил Бочковский.

- Я не к собакам бульбашам иду, я к землякам иду... Пусть у меня будет открытая рука!

Лезгин поднял правую руку ладонью вперед, как бы показывая, что в ней нет оружия, потом вдруг присел, проворно стянул сапоги, остался в одних толстых шерстяных носках, сбросил с головы кубанку, снял с гимнастерки ремень, расстегнул ворот... И все поняли Цокаева. В таком виде ему легче будет в ночное время проникнуть к грузинам или пройти мимо бандеровцев.

Цокаев кивнул на прощание, улыбнулся и быстрой легкой походкой зашагал, не оглядываясь, к Словатичам.

Но только успел ли дойти?! Вдруг где-то вдалеке, на противоположном конце села, простучал пулемет и затрещали ружейные выстрелы. Почему поляки начали первыми? Как потом оказалось, первыми начали не они, открыла огонь бандеровская застава, обнаружившая приближавшийся к окраине села отряд Казимира. Выстрелы не смолкая гремели чаще, гуще, там завязался бой, и некогда было гадать, почему он начался.

Партизаны рванулись вперед... Взводу Бочковского предстояло действовать вдоль улицы, а разделившимся на два отделения людям Хоменко теснить бандеровцев по огородам, слева и справа. Навстречу атакующим прогремела пулеметная очередь, но прицел был взят высоко. Когда Семен Ефимович вместе с Николаем добежали до первых строений, они увидели лежащего на земле грузина, который менял диск у "дегтяря".

- Кацо! Против кого ты воюешь?! - крикнул Газинский, бросаясь к пулеметчику и показывая на своей гимнастерке орден Красной Звезды.

Грузин ликующе охнул, будто только ждал эту знакомую звездочку, повернулся к хатам и начал что-то громко выкрикивать на родном языке.

Из ближайших домов и сараев с радостными возгласами выбегали грузины... Улыбающиеся, возбужденные, они складывали оружие у ног Газинского.

- Не надо! Зачем? Берите винтовки обратно... Эй, кацо, поднимай свой пулемет!.. Товарищи, мы - партизаны. Давайте вместе...

- Давай, давай! Командуй! - раздалось несколько голосов.

Еще минута-другая, и партизаны вперемешку с грузинами помчались к центру села. Там небольшая, ушедшая вперед группа, возглавляемая Бочковским, шерстила бандеровцев.

Трескотню одиночных выстрелов перекрывал стук пулеметов... Где-то за хатами бухнула граната... Бой был недолгим. Бандеровцы дрогнули, стали отступать, а потом побежали и вовсе прочь из села, грозя кулаками и мотая чубами. Пулеметчик-грузин выпустил вслед последней кучке полдиска и зло рассмеялся, когда один из чубатых упал.

Газинский с Хоменко наскоро подвели итог операции. Из лап бульбашей удалось вырвать почти всех грузин. Двадцать шесть из них живы-здоровы, находятся при полном вооружении, счастливы, что станут партизанами. Пять грузин ранено. Во взводе Бочковского четверо раненых, в том числе и сам Николай. Три его бойца пали смертью храбрых.

Потери бандеровцев только убитыми - семнадцать человек. Взято в бою два десятка винтовок, три автомата, три ручных пулемета и станок-вертлюга от "максима": ствол бульбаши успели унести с собой. Один из пулеметов и часть винтовок партизаны тут же передали отряду Казимира.

Дольше задерживаться в Словатичах нельзя. Ведь неподалеку, в Лише, находится довольно крупный бандеровский гарнизон. Кроме того, предстояло перейти в дневное время дорогу Киверцы - Тростянец, причем сделать это необходимо побыстрей, пока туда не брошены заслоны противника. Партизаны мобилизовали пять крестьянских подвод, уложили в них раненых и убитых, попрощались с поляками и, выслав вперед походную заставу, тронулись в путь.

Хоменко шагал рядом с грузинами, настойчиво их о чем-то расспрашивая и делая на ходу пометки в тетради. Капитан торопился. Через несколько километров его группе предстояло отделиться от колонны, свернуть в сторону. Возле Хоменко вертелся, выполняя время от времени обязанности переводчика, невредимый веселый Цокаев, давно отыскавший свою кубанку и сапоги.

Вскоре головная застава остановила трех идущих навстречу женщин с корзинами и мешочками.

- Кто такие? Куда?

- Тутошние мы, из Суска... Вам, партизанам червонным, от селян наших подарунки несем!

Они вынули хлеб, сало, горшочек меду, яблоки. В одной из кошелок оказалась и бутыль самогонки.

- А кто сказал вам, что червонные здесь пройдут? - спросил командир заставы.

- Е таки люди, що знали!

В селе Суск имелась подпольная партийная организация... Не до нее ли дошли вести о пребывании поблизости партизан? Не коммунисты ли подсказали крестьянкам вероятное направление обратного маршрута партизанского взвода?

Газинский думал не только об этом. Его больше всего беспокоили причины, помешавшие состояться ночной явке. Что с дублером? Почему он не пришел? Пытался ли выполнить полученное задание? Можно ли рассчитывать на его дальнейшую работу?

Ответ на эти вопросы Семен Ефимович получил позже, когда партизаны, без выстрела перевалив через дорогу Киверцы - Тростянец, расстались с группой капитана Хоменко и сделали к вечеру на лесной поляне первый большой привал. Лишь здесь довелось Газинскому познакомиться с грузинами поближе. Расспрашивая, как жилось у бандеровцев, какие были настроения, он вдруг услышал чей-то голос:

- Последний день хорошо жилось! Последний день очень хорошее настроение!

- В последний? То есть вчера?.. Но почему? - не повял Семен Ефимович.

- Партизан ждали, вас ждали! Как только Нодар Абашидзе поднял у кухни газету "Правда", все сразу догадались, что партизаны близко... Не почтальон же принес! Эй, Нодар! Где газета?

Из толпы вынырнул невысокого роста грузин, молча достал из-за пазухи сложенный, затертый на сгибах номер и протянул его секретарю партбюро. С волнением взял Газинский вернувшийся к нему экземпляр "Правды". Сколько уже сделали эти четыре газетные страницы, отпечатанные в Москве! Читали их партизаны в батальоне, готовились по ним к беседам политруки, побывала газета и у подопольщика, вспыхнула маяком надежды для попавших в беду грузин! Не суждено ли этому же номеру "Правды" продолжать свои славные дела?! Газинский бережно спрятал его в сумку.

- Послушайте, ребята! - снова обратился Семен Ефимович к грузинам. А вот вчера или позавчера никто из жителей не заговаривал с вами о партизанах?

Раздалось сразу несколько голосов. Отвечали и по-русски, и по-грузински, перебивая друг друга. Сначала ничего нельзя было понять в этой разноголосице, но постепенно все выяснилось. Да, какой-то мужчина говорил насчет партизан с Нодаром Абашидзе, поднявшим газету, а потом еще с двумя грузинами. Условились, что ночью кто-нибудь из грузин пойдет с этим мужчиной к партизанским связным. Решили послать Ираклия Мергланию. Они и пошли, но наскочили на засаду, едва не попались в руки бандеровцев. Пришлось повернуть обратно. Мерглания вернулся незадолго до начала партизанской атаки...

- А почему послали Мергланию? - спросил Газинский. - Кто он такой?

- Ираклий - партийный, - объяснил кто-то.

- Где этот Мерглания?

Вперед выступил плотный широкоплечий кавказец с перевязанной рукой.

- Да, я партийный, - сказал он и, неожиданно блеснув белозубой улыбкой, добавил: - Только членские взносы давно не платил. Партбилет у лейтенанта Кублашвили остался.

- Почему у лейтенанта? Что за лейтенант?

- Меня в плен фашист брал, когда я в разведку ходил... А если в разведку идешь, лейтенант документы берет, в железную коробку прячет.

- Правильно! Такой порядок! - кивнул, тоже улыбнувшись, Газинский.

Все теперь стало на свои места... Молодец учитель! И правильно сделал, что не появился, не заговорил с партизанами, когда бой в Словатичах уже кончался. На то он и подпольщик! А снова с ним связаться можно будет через Киверцовский райком. Уверенность, что у дублера Ильи все благополучно и что это отличный дублер, наполнила Семена Газинского радостью еще одной победы.

К вечеру следующего дня партизаны бывалые и партизаны новые подошли к лагерю 1-го батальона.

Выслушав доклад, Григорий Васильевич Балицкий сказал:

- Отдыхай, секретарь, получше! Денька через два опять кое-где побываешь по делам подполья. Ох, сильно жмет обком насчет подпольной сети! Да ведь и правильно делает, что жмет.

* * *

Я припомнил всю эту историю, рассказанную мне многими ее участниками, уже после того, как мы закончили отчет и Дружинин ушел к себе. Что добавить? Учителя звали Алексеем Филипповичем Остапчуком, он оказался однофамильцем погибшего Ильи. Учитель привлек к работе еще двух человек, и все они самоотверженно помогали делу победы.

Небольшими были наши подпольные организации, подчас очень небольшими. Но в них действовали люди такие же стойкие, верные своему долгу, как и дублеры из Словатичей.

МИТЯ, "ТЕЛКА" И МОСТ

В сумке минера среди всяческого нужного ему припаса обычно лежит и кусок автомобильной покрышки. Резина с выпуклым рисунком протектора всегда должна быть под рукой, когда приходится действовать не на железнодорожном полотне и не на шоссе, а на самой обычной проселочной дороге-грунтовке.

Легкую самодельную мину, похожую на школьный пенал, опускают в узкую ямку, вырытую вдоль дорожной колеи. Засыплют ее землей, притрусят песком или снегом, а сверху, для маскировки, обязательно оттиснут автомобильный след.

Мороки много! А подорвется всего-то одна машина. Немцы оттащат ее в сторону, и движение будет восстановлено. При операциях на автомобильных трассах наши подрывники предпочитали минировать не сами дороги, а мосты. Уничтожение даже небольшого мостика всегда приносило более эффективные результаты.

Заместителю командира 6-го батальона по диверсионной работе Дмитрию Резуто приходилось часто бывать на автомобильной трассе Ковель - Брест. Здесь он уже давно присматривался к мосту близ местечка Ратное. Вот это действительно мост, настоящий мостина! Длина его - метров двадцать пять, не меньше. Концы покоятся на солидных железобетонных опорах. Середину поддерживает еще одна опора, но поуже. Перекинут мост через болотистую пойму узкой, лишь весной широко разливающейся речушки. От настила моста до подмерзших болотных кочек довольно высоко, так как дорога проходит по крутой насыпи.

"Если рвануть эту штуковину, - размышлял Дмитрий, - то, пожалуй, фашисты и за месяц не восстановят движение... В объезд придется весь транспорт двигать, или через болото дорогу намащивать, или новый мост строить, а это еще дольше... Эх, только бы рвануть! Интересный бы цирк получился..."

Опытный подрывник прекрасно понимал, что разрушить соблазнительный мост не так-то просто: бетон, железная арматура, толстые балки нешуточное дело все это поднять в воздух. И все-таки мост под Ратным манил и манил к себе Дмитрия.

Однажды, возвращаясь в батальонный лагерь с операции на железной дороге, Резуто свернул к не дававшему ему покоя мосту и заминировал одну из опор десятком килограммов тола. Детонатор поставил автоматический, с замедлителем. Побывав тут в следующий раз, Дмитрий увидел, что мина сработала, но лишь слегка повредила опору. Немцы уже успели заделать трещины свежим цементом. Минер сам себя выругал, пожалев о потраченной без пользы взрывчатке.

С тех пор Резуто обходил ратненский мост стороной, чтобы глаза не мозолил. Однако в начале зимы пришлось снова о нем вспомнить.

После ночной работы минеры сделали привал на маленьком хуторе, километрах в двух от автомобильной дороги. Дмитрий разговорился с хозяевами хаты, в которую зашли. Беседа коснулась и первых дней войны.

- Ох и бомбили в ту пору! - сказал хуторянин. - Не нас, конечно, а все по мосту герман целил. Сколько бомб в болото понакидал! Какие не разорвались, до сих пор вверх хвостами торчат... Одна здоровен-н-ная, что твоя телка!

Партизан всегда интересуют уцелевшие авиабомбы: из них можно выплавлять взрывчатку. Попросили хозяина показать, где валяется "телка". Пошли к болоту. "У страха глаза велики! - думал Резуто. - Наверно, сотка, ровно сто килограммов! Значит, не больше поросенка".

Увидев торчавший из запорошенной снегом травы огромный стабилизатор, Дмитрий понял, что крестьянин не очень-то преувеличивал. Бомба была весом в полтонны.

Хорошо ли это? Нет, плохо. Из такой крупной "начинку" обычным способом не достанешь. Взрывчатые вещества извлекались партизанами из бомб и снарядов по определенной, очень строгой технологии, выработанной длительным опытом. Взрывчатку надо расплавить, довести до кашеобразного состояния, но подогревать для этого корпуса бомб или снарядов на открытом огне ни в коем случае нельзя. Их опускали в котел с водой, которую постепенно доводили до кипения. Ну а где найдешь сейчас котел для полутонной "телки"?!

С другой стороны, нельзя же оставлять на болоте заключенную в авиабомбе взрывчатку. Это было бы, по мнению Резуто, вопиющей бесхозяйственностью.

Что же оставалось делать? Ясно, что: надо вытащить бомбу, отвезти ее под ратненский мост и там взорвать. Идея заманчивая! Но на пути к ее реализации стояло множество препятствий, угрожавших к тому же людям смертельной опасностью.

Прежде всего требовалось установить: пожелает ли "телка" вылезти из болота целой и невредимой, не разлетится ли, вылезая, на тысячу кусков? Отослав сопровождавших его партизан подальше, Дмитрий принялся осторожненько окапывать бомбу. Надо взглянуть, нет ли у нее дополнительных боковых взрывателей, похожих на те металлические рожки, какие бывают у плавучих морских мин.

"Телка" оказалась безрогой. Значит, можно тянуть ее на поверхность, не опасаясь задеть при этом один из боковых взрывателей. Но ведь еще неизвестно, почему не сработал взрыватель в головке тогда, полтора года назад. Вероятная причина - ударился о мягкий болотистый грунт. А если не только поэтому? Не исключено, что взрыватель сработал, но не полностью, не до конца, и стоит его сейчас чуть потревожить, как ничего не останется ни от бомбы, ни от самого минера.

Тащить-то "телку" можно, однако делать это придется с большой опаской.

- Вот что, хлопцы! - начал Резуто, подойдя к партизанам. - Мне передохнуть пора, а вы вон за тем бугром выройте окопчик поглубже. Тебе, Григорий, особое задание: обшарить весь хутор и найти хоть метров сто прочной веревки... Кроме того, всем иметь по запасному комплекту барабанных перепонок.

- Да уж где их взять, эти перепонки! Лучше, Дмитрий Миронович, мы рты поразеваем, - сказал Гриша, догадываясь о предстоящем.

- Можно и открытым ртом обойтись. Помогает! - кивнул минер. - Но не обязательно же ей рваться... Не на это рассчитываю.

Через какой-нибудь час стабилизатор бомбы накрепко обвязали веревкой, протянувшейся к вырытому окопу.

- Взялись!.. Теперь плавно! Помалу! - командовал Резуто.

"Телка" охотно поддалась, вылезла из ямы и легла у ее края. Ребята разогнались к ней: интересно же посмотреть.

- Стоп! Всем назад, в окоп, - потребовал Дмитрий. - Торопиться тут нечего. Пусть немного полежит... Мало ли что ей вздумается!

Ничего "телке" не вздумалось. Первым подошел к ней опять Резуто... Да, это была немецкая пятисотка, большая и толстая, с ржавчиной по всему корпусу.

Оставалось сделать самое неприятное: вывинтить у бомбы головку. Заниматься этим всегда страшно, с каким бы весом минер ни имел дело. Для того чтобы разнести человека, вполне хватит и килограмма взрывчатки. Но тут была еще и дополнительная неприятность. Головка у полутонной бомбы настолько велика, что ее трудно прихватить имевшимся случайным инструментом. Придется как-то приспосабливаться... Ничего не поделаешь! И Резуто опять погнал всех подальше от бомбы, обратно на хутор.

* * *

Ранней весной 1942 года из леса, неподалеку от границы между Черниговской областью и Брянской, вышли трое оборванных, изможденных, заросших бородой мужчин с крестьянскими кошелками в руках.

Неизвестные остановили проходивших через поляну девушек и начали расспрашивать, есть ли дальше в лесу люди, а если есть, то кто они такие. Девчата охотно ответили, что сами живут на хуторе, который тут совсем рядом, но в лесу поблизости никого нет. Иногда, правда, проходят через хутор какие-то вооруженные дядьки, кто в немецких, кто в мадьярских мундирах, но кто такие, не разберешь, вроде бы полицаи. Впрочем, и эти давно уже не появлялись.

На встречный вопрос - откуда да куда они идут? - один из обросших бородой мужчин ответил, что направляются из-под Корюковки в брянские села, где хотят поменять кое-что на продукты.

- А сейчас-то, наверно, голодные! - сердобольно воскликнула самая бойкая из девчат. - Обождите, домой сбегаю, молочка принесу... Да вы не бойтесь! Никого сюда не приведу. Вот и подружек в залог оставляю!

Действительно, она вскоре вернулась с полным кувшином молока. Однако побывать она успела не только у себя дома, забежала и в соседнюю хату.

Когда неизвестные уже почти покончили с молоком, из-за кустов бесшумно вышли несколько хлопцев с винтовками и потребовали от бородачей поднять руки вверх. Те повиновались.

- Оружие есть? - раздался вопрос.

- Откуда ему взяться...

Начался обыск. У одного из дядек между днищем корзины и подшитым к нему рядном оказался пистолет ТТ с полной обоймой. У другого тоже нашли ТТ, у третьего наган.

Через час эти пистолеты и револьвер лежали передо мной. В нашу штабную землянку ввели задержанных у заставы неизвестных. По-видимому, они уже сообразили, куда попали, и держались уверенно. На первый же мой вопрос последовал ответ, что все трое являются советскими офицерами-окруженцами и сейчас пробираются к фронту, хотят его перейти. Дальше мы допрашивали задержанных поодиночке и таким образом, чтобы они не слышали ответов друг друга. Однако все ответы сходились даже в мелких деталях.

Выяснилось, что офицеры идут из Киева, где сначала скрывались в разных местах, но потом установили между собой связь. Под Киевом, еще на правом берегу Днепра, их задержала полиция и отправила в ближайший районный центр. Окруженцы убили конвоира, потом нашли для переправы лодку. По левобережью шли они долго, не один месяц, так как, не имея ни компаса, ни карты, часто сбивались с дороги и блуждали в лесах. Все трое хотят, если невозможно перейти фронт и попасть в армию, остаться у партизан.

Последним мы допрашивали темноглазого крепкоскулого шатена, который говорил немного картавя. Попал он в окружение на Полтавщине, где был тяжело ранен. Решил пробираться домой, в Киев, чтобы залечить рану. Ночью, сунув за пояс пистолет и действуя лишь одной здоровой рукой, он переплыл Днепр. В Киеве скрывался в доме отца-железнодорожника, с его же помощью установил связь с другими окруженцами. По своей мирной профессии темноглазый парень - шофер, действительную военную службу проходил в авиации.

- Что ж, оставайтесь у нас, - сказал я окруженцам. - Сегодня и распределят вас по ротам.

- А как с оружием? - спросил тот, что немного картавил.

- Известно как... В бою добывать надо! - усмехнулся кто-то из штабистов.

- Но у нас же есть оружие... Вот оно! - кивнул темноглазый на стол.

- Пистолеты вам не положены, - уточнил я.

- Но ведь мы офицеры!

- У нас пока будете рядовыми бойцами.

Уловив в моем голосе нотку приказа, все трое вытянулись.

Темноглазого, немного картавящего техника-лейтенанта звали Дмитрий Миронович Резуто.

* * *

Солнце поднялось над болотом уже высоко, но времени до вечера хватит, должно хватить, если только пойдет эта окаянная головка. Дмитрий осторожно вставил в ее пазы два железных штыря и начал их пошатывать. Не идет! И не должна сразу пойти. Сверху ржавчина придерживает, на резьбе смазка давно затвердела... И главное, нельзя ее двигать резко, рывком!

Дмитрий то садился на "телку" верхом, то ложился с ней рядом, нажимая на штыри под разными углами. Он обливался потом, но не от мускульного, а от нервного напряжения... Страшно! Не страшновато, а по-настоящему страшно! Резуто старался подавить в себе это чувство, внушал себе, что все обойдется.

Наконец головка чуть сдвинулась влево. Наступило самое опасное. Если взрывной механизм сработал, но не полностью и ударник держится лишь на какой-то заусенице металла, на волоске, то при вращении головки он может сорваться, и тогда...

Лично для него, для Дмитрия Резуто, после этого ничего уже не будет. Минер отчетливо сознавал, какому риску он подвергался, но продолжал осторожно, понемногу, с паузами поворачивать влево чуть поддавшийся взрыватель.

О чем думал в эти минуты Резуто? По традиции чисто литературной, ему полагалось бы вспомнить маленький домик на окраине Киева, добрую старушку мать, отца, шагающего на станцию с железным сундучком... Ну что еще? И себя должен был бы вспомнить, и обязательно таким, когда впервые садился за шоферскую баранку... Любимую вспоминать тоже как будто бы полагается.

Но Дмитрию было не до воспоминаний! Он думал только об одном: как бы плавнее, без малейших рывков вывинтить взрыватель.

Он не знал, двадцать ли минут или весь час ушел на первый оборот. Потом еще несколько таких же, выматывающих душу оборотов. Но вот тяжелая головка авиабомбы наконец освободилась от последнего витка резьбы и тяжело легла на ладони минера. Распрямившись, Резуто отшвырнул ее далеко в сторону. И сразу же из-за кочек, из-за кустов бросились к нему со всех ног партизаны.

"Телку" поставили стоймя на стабилизатор. Она и теперь доходила Дмитрию до подбородка.

- Лошадей надо, - сказал Резуто устало. - И телегу там или сани. Скоро темнеть начнет.

Но хуторяне уверяли, что напрямик, по болотным кочкам и кустам, ни на колесах, ни санями не проехать. Оставалось одно - транспортировать "телку" вьюком. А в ней около тридцати пудиков! Пришлось партизанам немало подумать, прежде чем они нашли подходящее решение.

Попросили у хуторян двух самых крепких лошадей и поставили их рядом. На спины - попоны, всякую мягкую ветошь, а сверху с одной коняги на другую перебросили несколько дубовых жердей. Сюда-то, на эти жерди, уложили с величайшим трудом тяжелую "телку".

В путь тронулись, когда стемнело.

Партизан было пятнадцать человек. Резуто и еще четверо бойцов сопровождали бомбу: кто поддерживал ее, кто вел лошадей под уздцы. Три партизана отправились в разведку, остальным предстояло занять позиции по обе стороны моста, нести здесь охрану, пока минеры сделают свое дело.

Особенно опасаться, что кто-нибудь помешает, не приходилось. Немцы ночью по дороге почти не ездили. Могла появиться лишь одинокая случайная машина, мчавшаяся на полном газу. Такая не страшна. Ну а вдруг все же двинется автомобильная или пешая колонна? На этот случай и выслали к дороге хлопцев. Если заметят опасность, дадут ракету.

Лошади с трудом шагали по болотной тропе, временами приседая под тяжестью необычного груза. Партизаны всячески старались им помочь. Только к полуночи доставили "телку" под мост и сгрузили ее возле средней опоры. Затем Резуто поднялся на дорогу проверить, будет ли видна бомба с подъезжающих к мосту машин. Нет, все в порядке: место, где она стоит, заслоняют откосы.

Теперь оставалось установить взрыватель. Для Дмитрия это уже привычное, нетрудное дело. Быстро и ловко опустил он в бомбу двухсотграммовую шашку тола с механическим детонатором и замедлителем от МЗД-5. Замедлитель нашелся лишь суточный, а нужен был на меньший срок. Но ведь операция с мостом не предусматривалась, когда партизаны выходили из лагеря.

- Можно и сутки подождать, - сказал Резуто. - Пока хоть выспимся на хуторе... Следующей ночью уже не придется! "Телка" разбудит.

Сняли охранение и двинулись обратно. Дмитрий ехал верхом на коне.

Выспались все отлично, подниматься начали только к вечеру. Впрочем, лучше бы проснуться еще позже! Время тянулось изнуряюще медленно, а взрыв должен был произойти лишь в два часа ночи.

Однако в два взрыва не произошло.

- Это же не хронометр! - заметил Резуто.

Не было взрыва и в три часа.

- Запаздывает, случается... Холод на кислоту влияет! - сказал Резуто.

Тихо и в пять часов, и в шесть.

- Что могло случиться? - недоумевал Дмитрий. - Или замедлитель был у меня не суточный, а на больший срок?!

- Нет, суточный. Вместе же мы смотрели! - раздался голос помощника минера.

Вот и рассвело... Тихо на хуторе. Партизаны в унынии. Резуто знал, что все в душе укоряют его: он же устанавливал взрыватель.

Но что же произошло? Никто этого не скажет. А предположений может быть сколько угодно: замедлитель не суточный, - возможно, спутали на заводе маркировку, или плохая кислота, или заело ударник. Вот думал же, что в бомбе заело, и здесь могло случиться! А вдруг еще вчера днем немцы обнаружили "телку"? Нет, с дороги ее не видно, а внизу по болоту никто не ходит. Ну а хотя бы и обнаружили, все равно не решатся подойти... Нет, конечно, просто замедлитель подвел, капризничает на холоде, вот сейчас как грохнет, как загремит!

Тихо... По-прежнему тихо. И нельзя направиться днем к мосту, надо ждать темноты. А ночью? Легко сказать, подойти к бомбе, которая вот-вот может рвануть. Резуто думал об этом и знал, что идти так или иначе придется, идти и что-то делать.

Время тянулось еще медленнее и мучительнее, чем прежде. К вечеру Дмитрий решил, как надо поступить с "телкой". Надо подойти, выхватить из нее и тут же отбросить взрыватель. Затем подвести бикфордов шнур. Вот и все! Шнуром надо бы рвать и вчера. Черт с ним, что опасно! Сегодня будет еще опаснее!..

* * *

Так он и начал свой партизанский путь - рядовым с плохонькой винтовкой, отнятой в первом же бою у мадьяра. Наверно, воевать в пешем строю показалось Мите Резуто скучновато. Ему удалось добиться перевода в кавалерийский эскадрон, но и среди конников бывший шофер и авиатор чувствовал себя как-то не в своей тарелке. Резуто тянуло к технике, вот он и попросился в минеры.

Становились минерами у нас далеко не сразу. Сперва Резуто приучали работать не с минами, а "открытым способом" - подрывать мосты, рушить с помощью толовых шашек телеграфные столбы, вскрывать динамитом сейфы в захваченных полицейских участках.

Только после этого Митя начал участвовать и в железнодорожных диверсиях. Он быстро освоил подрыв эшелонов "на палочку", "на шнурок", "на карандаш", одинаково уверенно ставил мины различной мощности и разных типов. Вскоре Резуто назначили командиром диверсионного взвода.

Во время рейда на Волынь, когда у нас был длительный привал на реке Уборть, он вместе с другими партизанами изучал новую мину замедленного действия - МЗД-5. Был Резуто и среди тех, кто первыми ставили "эмзедухц" на дорогах Ковельского узла.

Рассказывали, что обычно спокойный, уравновешенный Резуто в этой операции заметно волновался. Уже установив мину и вернувшись к группе поддержки, он вдруг спохватился, что как будто неправильно подсоединил детонатор. Дмитрий снова пополз к полотну, вырыл свою мину (тогда они были еще без "кнопок неизвлекаемости") и убедился, что все абсолютно правильно. Не успел он вернуться во второй раз, как опять мелькнула мысль: "Кажется, не убрал всю землю!" Снова - на полотно. Неубранной земли не оказалось, все отлично замаскировано. И сработала у Мити первая МЗД тоже отлично.

Многие минеры считали, что ему всегда сильно везет. Лично я в чистое везение не особенно-то верю, думаю, что удача приходит к человеку по его же собственной воле, но получалось так, что судьба действительно часто благоприятствовала Мите.

Однажды он заминировал участок на выемке железнодорожного полотна. Подорвался здесь эшелон с немецкими танками, да так, что половина танков полетела в болото и навсегда в них увязла. Конечно, Резуто правильно выбрал место для закладки мины, однако напоролся на его мину состав не с картошкой, не с поросятами, как это случалось, а именно с танками.

Или вдруг узнаем, что подорвался поезд, на котором из Ковеля в Маневичи ехал немецкий судья, чтобы провести там нечто вроде показательного процесса над местными жителями, арестованными за помощь партизанам. При взрыве судье-фашисту начисто оттяпало обе ноги. По этому поводу ликовали во всем районе. Выясняем, кто ставил мину. Оказывается, Дмитрий Резуто.

Очень трудно подрывать бронированные поезда. За ними приходилось буквально охотиться. Но кто подорвал бронепоезд среди бела дня и всего-то двумя килограммами тола? Опять Митя Резуто.

Став заместителем командира 6-го батальона по диверсионной работе, Резуто продолжал выходить на железные дороги и в качестве рядового минера. На его личном счету значилось больше десятка подорванных эшелонов, он успел перевыполнить "норму" Героя Советского Союза и был уже представлен к этой высшей из воинских наград.

Мите продолжало "везти"...

Но как отнесется к Резуто судьба на этот раз, когда он опустит руку в стоящую под ратненским мостом авиабомбу?

* * *

Снова идут партизаны по болотной кочковатой тропе, опять высылают разведку, заставы...

- Услышите взрыв, все назад к хутору, - напомнил Резуто.

С ним остались только двое: Гриша Воробьев, бывший тракторист, волжанин, и молоденький автоматчик Василь Круковец, Митин земляк - из-под Киева.

Шли молча. Мост выплыл из полутьмы неожиданно близко, большой, невредимый и соблазнительный, как всегда.

- Троим делать там нечего, - сказал Дмитрий, останавливаясь. - Вы давайте вон туда, подальше, к самой насыпи... Она немного прикроет. Лежать, беречь голову! Нужны будете - свистну. Не вернусь - доложите обо всем комбату. Выполняйте!

Партизаны повиновались приказу.

Резуто помедлил с минуту, пощупал, на месте ли сумка, потом пошел вперед. Он двигался бесшумно, ступал мягко, словно его шаг мог поколебать стальное тело тридцатипудовой "телки".

Вот и она! Как оставили, так и стоит. Вплотную к бомбе Резуто подошел почти крадучись. И опять забилась в мозгу тревожившая целые сутки мысль: "Ну что там со взрывателем?" Никто не ответит Дмитрию. Но сейчас все выяснится... Если взрыватель отказал, он извлечет его из бомбы. Если же замедлитель сработал, а ударник висит на каком-то волоске или перекошен, прикосновение руки минера дошлет стальной стерженек вниз до конца. Не станет тогда на белом свете ни моста, ни минера Резуто.

Может случиться и третье, только это будет почти чудо.

Можно коснуться взрывателя так легко и выбросить его так быстро, что он, и сработав, не успеет послать в тол раскаленные искры, а метнет их, уже находясь в воздухе.

"Значит, у меня все-таки два шанса против одного, - подумал минер, но сразу же поправился: - Какое там два! Чудеса случаются редко... Полтора на полтора!"

И в неожиданном для самого себя приливе холодной, трезвой и ясной решимости Резуто опустил руку в пасть "телки", осторожно и цепко обхватил пальцами крышку взрывателя и тут же, ни мгновения не медля, плавным и сильным движением выбросил его наружу. Почти коснувшись земли, а может быть, еще не коснувшись, взрыватель щелкнул, как щелкает пистон, и сверкнул огненным букетиком. Именно в этот момент Дмитрий с особенной остротой почувствовал страх, хотя взрыва уже не могло произойти, - страх был за прошлое, страх перед тем, что могло случиться.

Резуто сел на землю, прислонясь спиной к безобидной теперь "телке", и просидел так минуту или две.

Затем он поднялся, сделал несколько шагов вдоль насыпи и тихо свистнул Василю и Грише.

- В общем, все в порядке, - сказал Дмитрий подбежавшим партизанам. Сейчас пойду на шнур ее брать. Насчет дистанции и прочего объяснять вам больше не надо? Ну и хорошо, что не надо... Отваливайте!

Резуто вернулся под мост. Он вынул из сумки моток шнура и отрезал пять метров. Один конец вставил в маленькую, стограммовую, шашечку тола и опустил ее в бомбу. Проверил, как лежит шнур, нет ли резких изгибов; затем прижал к свободному концу спичку, чиркнул по ней коробком. Шнур зашипел, втягивая в себя пламя. Дмитрий опустил его на землю и побежал от моста.

Бикфордов шнур горит по сантиметру в секунду. У Резуто было в запасе около восьми минут. За это время надо уйти в безопасное место. Только неизвестно, где безопасно, когда поблизости рвется бомба в пятьсот килограммов!

Резуто бежал широкими скачками вдоль насыпи. Мешали кочки, вязкий кое-где грунт. Увидев в полумгле приподнявшихся с земли Василя и Гришу, минер крикнул им:

- Давайте дальше! Дальше! За мной!..

Побежали втроем. Резуто оглянулся и тут же почувствовал, как лица его коснулся тугой, будто спрессованный воздух. Он понял, что это значит; падая, руками потянул за собой хлопцев и в этот момент увидел желтое пламя и черный дым. Донесся оглушительный грохот взрыва. Зашуршали, засвистели на всех тонах летящие над болотом осколки. Да, все произошло как бы в четыре счета: волна - пламя - грохот - полет осколков.

Когда отсвистело и отшуршало, партизаны поднялись.

- Да-а-а! - уважительно произнес Василь, но неизвестно, в чей адрес.

- Надо посмотреть! - сказал Резуто.

Смотреть на мост не пришлось. Его уже не было. Взрыв разломал на части и расшвырял по сторонам все двадцатипятиметровое полотно настила. Исчезла и центральная опора, у которой стояла "телка". Боковые опоры искорежило, помяло, груды бетона повисли на перекрученном железе арматуры.

- Прилично! - одобрил Дмитрий.

Ни одного стекла в окнах на хуторе не осталось. Партизаны пообещали вставить их при случае. Теперь маленький отряд здесь больше не задерживался. Скорее в лес, в лагерь. Там уже беспокоятся, наверно.

Командир 6-го батальона Федор Кравченко, выслушав Резуто, долго пробирал его за излишний риск. Но Дмитрий знал, что выговор делается для проформы, сам Кравченко поступил бы точно так же. И Кравченко великолепно это знал.

Бреясь в землянке перед осколком зеркала, Резуто впервые заметил у себя на висках седину.

- Да и пора! - уронил он вслух.

Ему не было еще и тридцати лет, но случается, что минеры седеют рано.

ПО ТУ СТОРОНУ БУГА

В двадцатых числах ноября, когда уже выпал первый снег и начал прихватывать морозец, из батальона, "обслуживающего" диверсиями дорогу Ковель - Брест, пришла следующая радиограмма: "Нашем расположении находится группа в четырнадцать человек, прибывшая на связь от польских партизан. Просит препроводить наверх. Жду указаний. Тарасенко".

- Пусть немедленно даст провожатых, - сказал я начальнику штаба Рванову. - А здесь приготовьте все для встречи - баньку там, землянку...

Нас очень интересовала обстановка в Польше. Рядом с районом, в котором мы действовали, за широким полноводным Западным Бугом лежала земля братского народа, придавленная сапогом того же агрессора, что вторгся и в Советскую страну. Беды, нужды, настроения поляков не могли быть нам безразличны. Но приближалось уже то время, когда Красная Армия перейдет Буг и Вислу, чтобы громить фашистов за советским рубежом. Поэтому нарастал и чисто стратегический интерес к территории, на которой скоро развернутся новые наступательные операции. Тем, кто их планировал, требовались точные и всесторонние сведения о положении в Польше.

Еще в сентябре специально выделенная нами группа разведчиков выясняла по заданию Москвы, строят ли немцы укрепления по ту сторону Буга. Многое узнавали мы от беженцев из Польши. В наши леса они пробирались целыми семьями, невероятно изможденные, исстрадавшиеся. Нужную информацию удавалось получать и от небольших партизанских отрядов, организованных в Польше бежавшими из фашистского плена советскими воинами.

Собственно, такие отряды мы не считали в полном смысле партизанскими. Бывшие военнопленные объединялись прежде всего для того, чтобы быстрее пробиться на Родину, а воевали, так сказать, попутно, при удобных случаях. И с дисциплиной в подобных отрядах было не всегда благополучно. По-настоящему боевыми, партизанскими отряды из-за Буга становились уже у нас, после переформирования, пополнения и большой работы с людьми.

Данные о положении в Польше, поступающие по случайным каналам, хотя и представляли известную ценность, были разрозненными, отрывочными. Они нуждались в проверке, уточнении. Для этого мы собирались послать в Польшу, в ближайшее к нам Люблинское воеводство, свою глубокую разведку. Одновременно нашим людям предстояло связаться с польскими партизанами. Разведку намечалось отправить примерно через месяц, как только установится зима. Но вот, как следовало из радиограммы Тарасенко, контакт с друзьями по ту сторону Буга мы сможем наладить уже теперь. Нетерпеливо поджидал я прибытия в лагерь посланцев из Польши.

Явились они дня через два. Группа выстроилась возле штаба, я вышел к ней, взглянул на гостей. Стояла шеренга рослых, бодро выглядевших, неплохо вооруженных людей, но почему-то с лицами явно российского и украинского типа. От правого фланга отделился и зашагал ко мне, четко печатая шаг, худощавый человек в белой кубанке. Остановясь на положенной воинским уставом дистанции, он отдал честь и, заметно волнуясь, отрапортовал:

- Товарищ генерал-майор, Герой Советского Союза! Группа партизан в составе четырнадцати человек из русского отряда второго округа Гвардии людовой прибыла на связь в расположение вашего штаба. Потерь в пути не имели. Докладывает командир отряда Ковалев.

"Вот оно что! Значит, русские отряды тоже входят теперь в Гвардию людову!" - понял я и поздоровался с гостями. Ответное приветствие грянуло весело, дружно.

Федор Ковалев оказался лейтенантом Красной Армии, бежавшим из фашистского плена. Вместе с другими бывшими военнопленными лейтенант организовал отряд действительно партизанский, активно боровшийся с оккупантами. На его боевом счету несколько подорванных немецких эшелонов, разгромы полицейских участков, расправы с пособниками врага. В партизанские силы Гвардии людовой отряд влился не так давно. Продолжая им командовать, Ковалев одновременно стал заместителем командующего 2-м округом Гвардии людовой, то есть вошел в руководство всеми отрядами на определенной территории. Пришел к нам в группе связных и комиссар русского отряда Яков Письменный.

Все это выяснилось в первой же короткой беседе, после чего я попросил Ковалева и Письменного зайти вечером в штаб для более обстоятельного разговора.

Вечером они пришли, познакомились с нашими штабными работниками. Только теперь, когда гости разделись, я рассмотрел их получше. Федор красивый темноволосый малый с энергичным крутым подбородком и внимательными карими глазами. Яков - узколицый, несколько угрюмый, тоже еще довольно молодой человек.

Прежде всего требовалось установить, что представляет собой польский партизанский округ, направивший связных.

- Сейчас у нас шесть отрядов, в каждом примерно до семидесяти бойцов, а в моем около двухсот, - ответил Ковалев.

- Почему такие неопределенные цифры? - удивился Рванов.

- Точного учета нет! Люди приходят и уходят. Мы не сосредоточены в одном месте. Часть отрядов в лесу, а часть квартирует по деревенькам, по хуторам...

- Кто командующий вашим округом? - спросил я.

- Товарищ Метек. Это не фамилия, а подпольная кличка. Всех командиров у нас называют по кличке или только по имени. О моем отряде говорят: "отряд Федора", "отряд Феди"... Известно, что Метек входит в центральное руководство Гвардии людовой и является членом ППР, то есть Польской партии робитничей*.

_______________

* Как выяснилось позже, Метек - польский полковник Мечислав

Мочар, один из видных организаторов Гвардии людовой, ставшей затем

Армией людовой.

- Мы знаем, что Польская рабочая партия стоит на правильных позициях, что это самая передовая партия в Польше, - сказал Дружинин. - Ну, а насколько велик ее авторитет? Идут ли за ППР массы?

- Ого! Еще как идут! - воскликнул Ковалев. - Рабочие, крестьянская беднота, часть трудовой интеллигенции видят в ППР своего вожака. Ведь и Гвардией людовой, в которую входят не только партизанские отряды, но и антифашистское подполье, руководит Польская рабочая партия.

- А какая партия в Польше является наиболее реакционной? Партия эндеков, не так ли? - спросил я.

- Конечно, эндеки льют воду на фашистскую мельницу, - ответил Ковалев. - Эндеки - это от названия партии "Народова демократия", но только ни народом, ни демократией у них и не пахнет. Кто состоит в эндеках? Офицеры-пилсудчики, буржуазия, интеллигенты, которые побогаче. А программа? Подай им Польшу "от можа до можа", подай границы тысяча девятьсот тридцать девятого года! Только неизвестно, с чьей помощью эту программу они хотят осуществить...

- Почему неизвестно? - перебил его Письменный. - Англичане помогают. Ведь беглое панское правительство, признаваемое эндеками, находится в Лондоне, его англичане подкармливают. Из Лондона и оружие эндекам идет с английской маркой. Однако эндеки одновременно делают ставку на немецких фашистов. Да-да, конечно, делают!

- А откуда это видно? - спросил кто-то.

- Очень просто! Эндеки тоже имеют свои подпольные вооруженные силы. Но эндеки только кричат, что воюют с немцами, а фактически ведут бои лишь с польскими партизанами, мешая им бить фашистов.

В глазах Дружинина вдруг зажглись веселые искорки. Сдерживая улыбку, наш комиссар спросил:

- А не говорят ли эндеки и руководители их вооруженных отрядов, что они копят силы для решающего удара, что ударить еще не пришел час?

Ковалев с Письменным в один голос подтвердили, что подобные заявления эндеки делали нередко. Тогда Владимир Николаевич расхохотался и сказал:

- Товарищи, да ведь выходит, что эндеки самые настоящие бандеровцы, но только на польский манер! И час, которого они ждут, это конечно же момент, когда можно будет нанести Красной Армии удар в спину. Никакой не вижу разницы между эндеками и бандеровским сбродом!

- Чего еще захотел! - обернулся я к Дружинину. - Разницу между всеми националистическими партиями давно раки съели.

По свидетельству наших гостей, мобилизации сил польского народа на борьбу с захватчиками мешало обилие в Польше политических партий. Будь там только пепэровцы и эндеки со своими совершенно противоположными программами, то к Польской рабочей партии примкнуло бы гораздо больше народа. Беда в том, что существует множество промежуточных партий - больше тридцати! - и каждая тянет людей в свою сторону, старается прельстить своими программными установками. ППР стремится сейчас создать единый антифашистский фронт, хочет, чтобы под знамена Гвардии людовой встали все, кому дорога независимость Польши.

Много интересного, нового услышали мы о своеобразных методах партизанской борьбы в польских деревнях, об оккупационных порядках в "генерал-губернаторстве". Жутью повеяло от рассказов о фашистских лагерях уничтожения. Я поручил Рванову и работникам разведки продолжить завтра разговор с Ковалевым и Письменным, все, что нужно, уточнить, зафиксировать и выяснить, в какой именно помощи нуждаются поляки.

С утра гости опять отправились в штаб, а ко мне зашел один из руководителей нашего особого отдела.

- Ну и дела, Алексей Федорович! - сказал он. - Хорошо, что хоть удалось сразу разоблачить! И кто бы мог подумать?! Вот как случается...

- Короче! - попросил я.

- Командир прибывшей из-за Буга группы - немец.

- Что за ерунда?

- Замаскировался. Не иначе как агент абвера!..

- Да откуда такие данные?

- От нашего немца. От Карла. Я вокруг этого Ковалева в кавычках уже и людей своих расставил... Настоящая его фамилия - Альбрехт. Это у прибывших связных выяснили.

- Сейчас же пришлите ко мне Карла.

Особист вышел выполнить приказание.

В нашей контрразведке были неплохие работники. Они обезвредили немало вражеских лазутчиков. Честь за это и слава партизанским чекистам! Не раз предотвращали они покушения бандеровских агентов и на мою жизнь. За это личная благодарность! Однако порой некоторые особисты, как говорится, перегибали палку. Шпионы им мерещились там, где их и в помине не было. Таких, сверхбдительных, приходилось часто поправлять. Утверждение, что Ковалев - немец и агент абвера, показалось мне чепухой.

Вспомнился случай, когда усилиями слишком рьяных контрразведчиков чуть не был превращен тоже в агента немецкой разведки политрук нашей диверсионной роты Николай Денисов.

Однажды уполномоченный особого отдела одного из стоявших у дороги Ковель - Брест отрядов прислал нам вырезку-фотографию из какого-то явно зарубежного журнала. Снимок запечатлел группу военных не то в немецкой, не то в другой иностранной форме, изучавших радиоприемник. С фотографии смотрел на нас... Коля Денисов.

Что за черт? Денисов у нас с 1941 года, и не случайно же мы сделали его политруком роты, да еще такой, как подрывная. И все же факт оставался фактом: Денисов сидит в чужеземном мундире и прилежно изучает радиотехнику.

- Шпион! Подослали!.. Арестовать! - зашумели некоторые особисты.

- Тут недоразумение! Ведь все мы отлично знаем Денисова! - заметил я.

- Замаскировался! Схватить, пока не поздно! Нет, сначала выясним, где он прячет радиостанцию!..

Я велел позвать Николая и показал ему снимок.

- Очень смахивает на меня, но это не я, - заявил Денисов.

А сходство действительно большое: то же узковатое лицо, тот же взгляд... Но откуда вырезка? Что за журнал? Подпись срезана, текста на обороте нет. Приказал отыскать журнал. Посылали за ним к работнику, подавшему "тревожный сигнал". Что же оказалось? Вырезка сделана из польского военного ежемесячника за 1936 год. Изображены на снимке польские солдаты. Конечно, Денисов был только удивительно похож на одного из них... Так, быть может, и прибывший к нам Федор Ковалев имеет лишь внешнее сходство с каким-то немцем?

Пришел из хозяйственной роты сухопарый белобрысый Карл Швендих. Он упорно стоял на своем: человек, называющий себя Ковалевым, - немец.

- Десь я его бачив... Чи в Британах, чи в Каховке! - сказал Карл на чистом украинском языке. - И знайомы до вийны трохи булы. Як вин мене не узнав?!

Карл был из немецких колонистов, начавших селиться по нижнему Днепру еще при царице Екатерине.

- А як его призвище? - спросил я.

- Забув... Тильки не Ковалев, таких призвищ у нимцив не бувае. А зовут? Забув, товарищ генерал!

Отпустив особиста и Швендиха, я пригласил к себе Ковалева и под каким-то предлогом спросил его о национальности.

- Всегда считал себя русским, но русский у меня только отец, а мать немка, из колонисток, - последовал спокойный ответ.

- Ваша настоящая фамилия Ковалев или Альбрехт?

- Ковалев Федор Никитич... Альбрехт - девичья фамилия матери. Я сделал эту фамилию своим партизанским псевдонимом. В Польше я известен еще и как Теодор Альбрехт...

- Для чего же понадобился псевдоним? Под таким именем и фамилией вас наверняка принимают за самого настоящего немца!

- Да... И пусть принимают! Проклятый фашизм опозорил всю немецкую нацию. А разве нет среди немцев честных, хороших людей? Разве моя мать, как и тысячи других немцев и немок, не против гитлеровской своры?! Вот я и решил... Может, это наивно? Пусть и вражеские солдаты, и кое-кто из друзей думают, что партизанским отрядом командует немец, делая отсюда соответствующие выводы... Ну а заядлых фашистов это приводит прямо в бешенство!

- Еще бы! Небось в Берлин уже успели донести.

- Возможно! - усмехнулся мой собеседник.

- Ладно, бейте и дальше врага за двоих - и за Ковалева, и за Альбрехта... А пока ступайте в штаб, еще поработайте с нашими разведчиками.

На том дело о засылке к нам "абверовского шпиона" на сей раз и кончилось. Но до чего все-таки поразительные встречи случаются на дорогах войны! Надо же двум землякам, видевшимся в последний раз на Днепре, вдруг столкнуться в лесу где-то между Стоходом и Стырью! Встречи в партизанских краях бывают еще удивительнее. Я как-нибудь расскажу о них особо.

Выяснилось, что отряды Гвардии людовой нуждаются во многом - в автоматическом оружии, взрывчатке, в радиостанциях, в людях. Наше соединение могло помочь полякам лишь в скромных масштабах. Вопрос о более широкой поддержке Гвардии людовой следовало бы поставить перед ЦК Коммунистической партии Украины и Украинским штабом партизанского движения.

Однако вправе ли мы это делать, представляя себе картину партизанской борьбы в Люблинском воеводстве только со слов Ковалева и Письменного? Нет, разумеется. Необходимо ознакомиться с положением вещей на месте, дать происходящему за Бугом объективную оценку. Нужна встреча наших представителей с Метеком, нужны контакты с руководством Гвардии людовой и ППР. Нельзя кустарничать в больших, чрезвычайно важных вопросах, имеющих прямое отношение к новым наступательным операциям Красной Армии.

Совершенно откровенно поделились мы своими соображениями с прибывшими к нам связными. Решили, что вместе с ними отправится за Буг группа наших разведчиков, которых там со всем ознакомят и сведут с кем следует. Относительно же помощи людьми я просил передать Метеку, что мы комплектуем из местного польского населения бригаду имени Ванды Василевской, готовим ее для переброски за Буг. Эта бригада будет состоять из двух отрядов по двести человек, хорошо вооруженных, обученных и снабженных всем необходимым.

- А потом, друзья, вот еще что! - сказал я Ковалеву и Письменному. Имеет ли смысл дальнейшее существование в Люблинском воеводстве самостоятельных, "диких" русских отрядов? Они малы по составу, слабы... Это даже не отряды, а скорее группы! Не лучше ли им объединиться с вашим отрядом?! Затем все вместе пришли бы сюда. Мы сформируем из вас крепкий батальон, как следует его оснастим, сделаем способным решать серьезные боевые задачи. А потом можете вернуться за Буг!

- Вот это да! Вот это здорово было бы! - воскликнул Ковалев. - Я всегда выступал за объединение мелких отрядов. И часть из них влилась в наш. Но есть командиры, которые не хотят терять самостоятельности, за власть цепляются, что ли...

- Знакомая песня! - кивнул я. - И у некоторых наших командиров были такие тенденции на заре партизанского движения. Это детская болезнь. Вроде кори! Ломали мы такую тягу к автономии, боролись с ней. Опыт партизанской войны на территории Советского Союза - очень богатый опыт - показал, что успех сопутствует только крупным отрядам. Так и передайте вашим "дикарям"-автономщикам! Кстати, скажите им: не будь и наше соединение мощным, сильным, не смогло бы оно пробить себе дорогу от Брянских лесов вот сюда, к советской границе, до самого Буга!

Ковалев с Письменным обещали снова попытаться объединить мелкие отряды, заявив, что надеются в этом на помощь наших товарищей, которые пойдут с ними.

Мы решили отправить в Польшу группу из пяти человек. В нее вошли опытные, хорошо знающие и любящие свое дело офицеры-разведчики Борис Колошенко и Василий Радайкин, а с ними три рядовых бойца-автоматчика. Старшим назначили Колошенко. За Бугом пятерке предстояло пробыть месяц. 2 декабря 1943 года мы распрощались с нашими товарищами. Вместе с бойцами Ковалева они тронулись в дальний путь.

Немало событий произошло в Лесограде и его окрестностях, пока дальняя разведка выполняла полученное задание. Мы подорвали еще десятка два вражеских эшелонов, имели несколько стычек с бандеровцами. Правительство вновь наградило многих бойцов и командиров нашего соединения. Дружинину присвоили звание Героя Советского Союза, мне дали вторую Золотую Звезду. Тимофей Амвросьевич Строкач прислал нам по этому поводу теплую поздравительную телеграмму.

Бежали дни, проходили недели, минул и срок возвращения наших разведчиков, а они все не являлись. Мы начали беспокоиться за людей, за результаты их работы. Фронт уже приблизился к Волыни, и теперь особенно были нужны точные, проверенные данные о положении в Польше, нужна была связь с партизанами Гвардии людовой.

Группа Колошенко получила задание выяснить не только некоторые чисто военные вопросы. Интересовала нас также экономическая и политическая ситуация в "генерал-губернаторстве". Ждали мы от разведчиков сообщений о кровавых, окутанных тайной делах гитлеровцев на польской земле, о лагерях уничтожения - фернихтунгслагерях. Эти хорошо проверенные, полученные из надежных источников факты нужны были Советскому правительству для дальнейшего разоблачения перед всем миром человеконенавистнической сущности фашизма.

Впервые мы узнали о созданных ведомством Гиммлера лагерях смерти несколько месяцев назад. Среди прибывших к нам из-за Буга беглецов оказался невероятно худой мужчина в лохмотьях - бывший студент из Куйбышева, а с началом войны солдат-доброволец Ефим Литвиновский. Не верилось, что ему всего двадцать два года. Ефим выглядел почти стариком. Таким его сделал гиммлеровский лагерь смерти в Сабибуре.

Литвиновский рассказал о чудовищном конвейере истребления многих тысяч людей, о "банях", в которых умерщвляли газом, о штабелях трупов, сжигаемых на кострах. Сам Литвиновский работал последнее время в лагерной похоронной команде. Он участвовал в восстании заключенных и сумел вырваться на свободу.

Ковалев с Письменным сообщили нам и о других фернихтунгслагерях. От связных в ноябре 1943 года мы узнали об Освенциме, где уничтожают евреев, поляков и русских, о Тремблинке, куда шли бесконечные эшелоны с обреченными из многих стран Западной Европы и оккупированных районов СССР, о люблинском Майданеке с его душегубками и крематориями.

Обо всем этом мы, конечно, сообщили на Большую землю. От нас потребовали новых фактов о злодеяниях фашистов в Польше, уточнения уже полученной информации. С тревогой продолжали мы ждать наших разведчиков или хотя бы вестей от них. Наконец в середине января из ближайшего к Бугу батальона пришла радиограмма: "Возвратилась группа Радайкина, проследовала дальше". Но почему Радайкина, а не Колошенко? Ведь старшим был Колошенко! Что с ним?

На этот вопрос могли ответить только сами разведчики. Они вскоре прибыли, бодрые, невредимые, - Радайкин и три автоматчика. Первый вопрос к ним - о Колошенко.

- Ушел вместе с Письменным на розыски Метека, - ответил Радайкин. - В назначенный срок не вернулся. Подождали еще три дня - все нет, оставили ему записку... Придет! Есть сведения, что жив-здоров... А придерживаться сроков не всегда удается. Обстановочка там сложная!

- Значит, Метека так и не видели? - спросил Дружинин.

- Я не видел, а Колошенко наверняка встретился. У меня с другими были интересные встречи. Вообще материала принесли много. И такой материал, что нельзя было дольше задерживаться.

- На отдых и все прочее, товарищ Радайкин, дается вам три часа, сказал я. - Затем ждем вас в штабе!

Тут же распорядился, чтобы в штабе были к этому времени командир нашей польской бригады Станислав Шелест и ее комиссар Виктор Кременицкий. Что делается за Бугом, им знать надо в первую очередь.

Послушать Василия Радайкина собрались все штабисты. На стену повесили карту Польши. Начальники служб приготовили блокноты. Радайкину я сказал, чтобы докладывал обо всем поподробнее. Он разложил свои записи, небольшие, исчерканные вдоль и поперек клочки бумаги, какие-то лоскуты с отдельными словами и цифрами, затем начал:

- Наша группа в составе девятнадцати человек, включая Ковалева и его людей, вышла к Бугу в районе Бреста. В ночь на пятое декабря между селами Долгоброды и Ставки мы переправились через реку на лодках. Границу "генерал-губернаторства" по Бугу охраняет немецкая пограничная стража, расположенная небольшими гарнизонами в ближайших селах. Оборонительных сооружений по Бугу нет. Сплошная линия железобетонных укреплений проходит по реке Висле.

Ковалев хорошо знал местность и расположение пограничных постов. Поэтому мы без всяких приключений миновали границу и пошли дальше на запад. В Польше двигались по следующему маршруту: Долгоброды - Погорелец Романов - Мосты - Кодинец - Парчевские и Любартовские леса - Тисменица. Кроме того, делали вылазки в районы городов Демблин, Любартов, Луков...

Все это Радайкин показал на карте, и мы увидели, что группа отшагала не одну сотню километров. Радайкин продолжал говорить, лишь изредка заглядывая в записи, а больше полагаясь на свою цепкую тренированную память опытного разведчика:

- Мы побывали в десятках сел, местечек, хуторов, встречались со многими людьми. Всюду поляки ненавидят оккупантов, жаждут поражения фашистов, а трудовой народ все поглядывает за Буг и за Вислу, ждет прихода Красной Армии, считает, что только она поможет Польше вернуть свободу и независимость. Ох, с каким волнением мы это слушали, товарищи! До чего это было приятно!

Сейчас Польша, по существу, бесправная колония фашистов. Ведь гитлеровцы даже не рассматривают ее как самостоятельную страну, изгоняют из обихода само слово "Польша". Лишь на самые низшие административные должности - сельских и волостных старост - допускают поляков. И не всех допускают! Ставят только явных немецких прислужников, покорных исполнителей распоряжений свыше. А там, повыше - в повитах-уездах, в округах-воеводствах, - вся власть принадлежит только оккупантам. Возглавляет германскую администрацию генерал-губернатор Ганс Франк, личность подлая и мрачная, вроде Эриха Коха, рейхскомиссара Украины.

В каждом городе стоят немецкие гарнизоны. В селах - полиция, жандармерия. Комендантский час начинается в семь вечера. Свободно передвигаться поляки имеют право лишь в пределах своего уезда. За малейшее нарушение введенных оккупантами порядков - штраф, тюрьма. Все, что рассказывали Ковалев и Письменный о лагерях уничтожения, подтвердилось, все правда, но в Польше есть еще десятки обычных концлагерей и для военнопленных, и для гражданских лиц.

Скажу немного об экономическом положении в деревне. Конечно, не только помещики, но и кулаки, имеющие по пятидесяти и больше моргов земли, по нескольку лошадей, живут неплохо. Но таких мало! У подавляющего большинства крестьян земельные наделы не превышают двух моргов. А ведь два морга - это чуть побольше одного нашего гектара! Много ли с него возьмешь? Далеко не все имеют хотя бы одну лошаденку. Нищета страшная! Еще хуже живут рабочие фольварков - имений, то есть помещичьи батраки.

Оккупанты выкачивают из Польши огромное количество продовольствия. Среднее крестьянское хозяйство обязано сдавать в год тридцать пять - сорок пудов хлеба, мясо и жиры фактически отбираются все. Фашисты дело поставили так, что крестьянин не имеет права распорядиться даже собственной курицей!

Бывали мы в крестьянских домах. Идешь через двор, видишь - и куры бегают, и пара-другая гусей имеется, поросенок возле сарая трется, коза гуляет. А хозяин перехватывает наш взгляд, качает грустно головой и говорит: "Бирка! Бирка! Вшистским герман бирку дае!" - "Что за бирка?" интересуемся. Оказывается, немцы взяли у крестьян на строгий учет весь скот, всю птицу, понавешали им бирок с номерами. Ни продать свое добро, ни воспользоваться им для собственного пропитания крестьянин не имеет права. Расти и сдавай немцам! А выполнишь все поставки, получишь карточку, по которой продадут тебе керосин, иголки, водку, больше ничего!

Но польские мужички тоже не дураки. Теперь они сами приглашают партизан забирать у них свиней и овец "с половины".

- Как это "с половины"? - раздался чей-то недоумевающий голос.

- Да очень просто! - улыбнулся Радайкин. - Зарежет крестьянин две овцы, мясо одной отдаст партизанам, другую тушку спрячет для себя, но при этом просит партизан инсценировать налет на его хозяйство... Ну, будто скот у него отобрали! В результате и сам мужичок хоть тайком, но ест изредка мясо, и партизанам помог, да и перед фашистами он может оправдаться: дескать, овец у него люди из лесу конфисковали. Но о партизанах я скажу позже. Сейчас только к слову!

Народ в Польше измучен бесконечными наборами рабочей силы. Узнав об очередном наборе, население нередко разбегается по лесам. И в школы кое-где перестали детей пускать. Ведь что еще гитлеровцы вытворяют! Являются в школу, берут ребят постарше прямо из класса - да и в вагон, отправляют на работы в Германию. И не только на работу берут. Вот совсем недавно, в декабре, насильно увезли куда-то из города Парчева учеников пятого класса гимназии, чтобы использовать их донорами. Видите, дошли до того, что буквально сосут из поляков кровь!

Все мы внимательно слушали Василия Радайкина. Мне нравился его доклад. Чувствовалось, что ко всем явлениям, с которыми столкнулся этот офицер, он подошел не только как разведчик, но и с мерками, взглядами советского человека и коммуниста. Обрисовав нам обстановку в Польше, сделав это подчас очень яркими, сочными мазками, Радайкин перешел к рассказу о польских партизанах:

- Вспомните, товарищи, наши партизанские отряды в сорок первом году, в начале сорок второго, когда они только становились на ноги. Они были еще малочисленны, слабы, тогда разгром каждого полицейского участка мы считали большой победой. Под нажимом карательных экспедиций противника нам порой приходилось оставлять свои районы, перекочевывать в соседние. Вот примерно такое же положение сейчас у партизан Польши. И попали мы в Люблинское воеводство как раз в самый неблагоприятный момент. В конце ноября оккупанты не без помощи эндеков основательно прочесали леса вместе с ближайшими к ним селами и хуторами.

Партизан изрядно потрепали. Часть отрядов распалась, часть отступила за пределы воеводства. Руководители некоторых распавшихся отрядов ушли в глубокое подполье. Был вынужден скрыться и товарищ Метек. Действующих отрядов Гвардии людовой на территории Люблинщины, в сущности, не осталось. Время от времени давали о себе знать лишь выпадовцы... Но, виноват, я не успел еще рассказать, кто они такие!

Наряду с партизанскими отрядами Гвардия людова располагает мелкими группами так называемых выпадовцев. Это не совсем обычные партизаны. Они никуда из своей деревни не уходят, живут дома, занимаются хозяйством, но имеют оружие. Время от времени они делают вылазки против оккупантов, по-польски - "выпады", отсюда и название - выпадовцы. Конечно, большие дела им не под силу. Что же им удается? Уничтожить где-нибудь жандармский пост или патруль, поджечь одиночную немецкую машину, разгромить склад с продовольствием. В общем, с нашей точки зрения, это довольно пассивные методы партизанской борьбы - хотя бы уже потому, что "выпады" производятся не часто. Однако есть немало случаев, когда выпадовцы становятся затем партизанами, уходят в отряды.

Выпадовцев не следует путать с участниками "Батальонов хлопских", БХ. Эти батальоны всего лишь отряды сельской самообороны, созданные при участии эндеков. Но уже сами участники БХ начинают понимать, что на оборонительных позициях сейчас стоять нельзя. Многие из них переходят в Гвардию людову для активной борьбы за свободу Польши.

По словам Радайкина, есть все основания полагать, что в ближайшее время ушедшие на север польские партизанские отряды смогут вернуться на Люблинщину, а распавшиеся будут восстановлены. Так в один голос утверждали работники ППР, с которыми нашим разведчикам пришлось встречаться. Скоро на оккупантов снова обрушатся партизанские удары. Люблинский округ Гвардии людовой еще недавно действовал неплохо. Одним из наиболее активных был здесь русский отряд, но Ковалеву после возвращения за Буг не удалось разыскать всех своих людей.

- Связать нас с Метеком взялся Кирпичный, - продолжал Радайкин. - Это интересный человек! Кирпичный - его подпольная кличка, по национальности он поляк, но до войны работал директором кирпичного завода у нас, в Ровно. Сейчас он активный деятель ППР, возглавляет в Парчевском повите Гвардию людову. Энергичный, умный товарищ! Очень обрадовался, узнав, что мы готовим бригаду для переброски за Буг. "И в оружии, говорит, нуждаемся, и в людях, но самой лучшей для нас поддержкой будет опыт советских партизан!"

Вот с этим Кирпичным и отправился искать Метека наш Колошенко, а также Яша Письменный, ну и автоматчиков пяток прихватили на всякий пожарный случай. Кирпичный предупредил, что найти Метека не так-то просто: возможно, уехал в ЦК, в Краков или находится в Люблине... Но, я думаю, встреча состоялась!

Далее Радайкин рассказал нам о русских отрядах за Бугом. Там их около десятка, разведчикам удалось связаться с четырьмя отрядами или группами Володьки-грузина, Виктора, Карминяка и Буланого. Все это - имена, псевдонимы, клички. Своих фамилий командиры не назвали. "Ну и пусть себе секретничают, если это необходимо в тех условиях!" - подумал я. Отрадно было другое. После разговоров с нашими разведчиками, после расспросов Ковалева о том, как его у нас приняли, командиры маленьких отрядиков решили покончить с автономией. Они влились со своими людьми в отряд Федора и даже успели все вместе провести операцию на железной дороге: подорвали вражеский эшелон с боеприпасами.

Мне придется забежать вперед... В начале февраля Ковалев снова пришел в наше соединение и привел с собой около ста человек. Мы переформировали этот отряд, включили в него опытных партизан, усилили его вооружение. Новый наш батальон стал настоящим воинским подразделением, совершил немало славных боевых дел. Им продолжал командовать Федор Ковалев, он же Теодор Альбрехт.

Вернулся из-за Буга и Колошенко. Ему удалось повидаться с Метеком, установить связь с руководством Гвардии людовой и членами Центрального Комитета ППР. От поляков мне доставили письмо. О всех их просьбах я немедленно сообщил Украинскому партизанскому штабу, добавив, что необходимость поддержки партизан Люблинщины, по моему мнению, назрела. Прошло еще немного времени, и началась переброска воздушным путем - за Буг, за Вислу - грузов для наших соратников по борьбе в тылу врага.

Но это было потом, а пока мы продолжали слушать доклад Василия Радайкина. Многое из того, что происходило в Польше, становилось нам яснее, понятнее, общие представления обрастали конкретными фактами, контуры малоизвестных событий обретали четкость, рельефность, живые краски. Радостным и волнующим был вывод: братский польский народ не покорился оккупантам, он борется за свою свободу, он победит вместе с нами.

Закончил свое сообщение Радайкин эффектно, хотя и перешел на подчеркнуто будничный тон.

- А теперь, товарищи, приведу некоторые разведданные о противнике, сказал он, придвинув к себе записи. - В Люблине, Бялой Подляске, Демблине находятся формировочные пункты резервных частей вермахта, в Люблине и Хельме - учебные армейские пункты, в Замостье - крупная летно-техническая школа... В трех километрах восточнее Демблина - аэродром бомбардировочной авиации... В шестнадцати километрах восточнее Демблина, по дороге на Котск, запасной аэродром превращен недавно в действующий, базируются там двухмоторные бомбардировщики... На западной окраине города Радома, справа от железной дороги, расположен оружейный завод, выпускающий винтовки и пулеметы... В трехстах метрах северо-западнее станции Радом - большой склад горюче-смазочных материалов. Суточный запас достигает трех-четырех эшелонов. Подъездные пути к раздаточным колонкам имеют подковообразную форму и могут служить хорошим ориентиром...

Радайкин еще долго перечислял объекты, представляющие немалый интерес для советской авиации. Присутствующие отлично понимали, какого труда стоило их разведать. Я взглянул на начальника узла связи майора Маслакова, он кивнул, улыбнувшись. Да, хватит ночью работы для шифровальщиков и радистов!

Доклад закончился. Радайкин ответил на множество вопросов, затем я поблагодарил его за проделанную работу. Мы так насиделись, так накурились, что всех потянуло прогуляться.

Зимний вечер давно окутал лагерь темной пеленой. Воздух свежий, морозный... Выйдя из штаба, мы направились к просеке - главной улице нашего Лесограда, потом повернули на запад, в ту сторону, где лежал скованный сейчас льдом Буг. И мысли наши были там, за Бугом.

Медленно шагая вдоль просеки, мы вдруг услышали песенку, доносившуюся из землянки разведчиков. Остановились... Кто-то пел по-польски.

- О, да это Сашка-автоматчик, что с нами ходил! Успел у поляков песням научиться! - объяснил Радайкин.

Под аккомпанемент гармони голос Сашки старательно выводил:

Дисей в Варшаве

Весэла новина

Тысёнца бумбовцев

Пушла до Берлина!

Стоявший рядом Шелест начал переводить:

- Сегодня в Варшаве веселая новость...

- Не надо, Станислав Павлович! Все понятно! - сказал я. - Тем более что когда тысяча бомбардировщиков идет на Берлин, этому одинаково рады и мы, и поляки.

- Так есть! - кивнул Шелест.

ПАРТИЗАНСКАЯ ФАМИЛИЯ

С подлетевших к штабу саней соскочил запорошенный снегом Петр Федорович Солоид, мой заместитель по разведке, и начал отряхивать прежде всего не полушубок, не шапку, а свои роскошные буденновские усы. Увидев меня, Петр Федорович доложил, что в 11-м батальоне, откуда он вернулся, все в полном порядке.

- Дорога плохая? - спросил я.

- Совсем ее нет... Замело!.. Но ведь дядя Максим без дорог и до Берлина в лучшем виде доставит! - ответил Солоид, кивнув на стоящего у саней ездового.

Да, ездовой у Солоида был отличный. Я поинтересовался у Максима Глазка, повидал ли он в 11-м сына.

- Видались. Как раз с операции Михаил пришел, всё мины ставит... Совсем повзрослел парень! Теперь бы в седьмой наведаться.

В 7-м батальоне находилась дочь ездового, санитарка Поля.

С первых же месяцев войны многие советские люди шли в партизаны целыми семьями. Колхозник Хижной прибыл к нам в отряд вместе с женой, дочерью и сыном. Народный судья Кирилл Романенко после расстрела фашистами его жены вступил в отряд сам и привел с собой двух сыновей. Секретарь Добрянского райкома комсомола Маруся Скрипка пришла к партизанам вместе с матерью и двумя младшими сестрами. Хорошо знали у нас и трех сестер-комсомолок Анастасию, Прасковью и Александру Товстоног.

Директор завода в Холмах, Черниговской области, Михаил Демидович Олейник стал партизаном вместе с женой, сыном и дочерью. Мне и дата запомнилась - 26 августа 1941 года. В тот день я обедал у Олейников. Когда мы встали из-за стола, хозяева быстро собрались и ушли вместе со мной в отряд.

Старый колхозник Иван Жук и его жена были партизанами еще в гражданскую войну. Теперь дед Иван снова в партизанских рядах, а с ним и дочь его Вера. Несмотря на преклонные годы, дед участвовал во многих боях, в операции под Соловьевкой его ранило в руку.

А куда, как не в партизаны, было идти двум оставшимся в живых членам семьи колхозника Зибницкого? Всю жизнь Дмитрий Зибницкий трудился, его большие крестьянские руки привыкли всегда что-то делать, держать: грубые, почерневшие пальцы были полусогнуты, не распрямлялись. Оккупанты, узнав, что этого рядового труженика выбирали до войны в сельский Совет, нагрянули к нему в хату. Зибницкий работал в сарае. Сквозь щель он увидел, как жену, дочь и сына эсэсовцы вывели на улицу и поставили под дула автоматов. Прежде чем раздались выстрелы, сын успел метнуться к темнеющему поблизости лесу. Жену и дочь эсэсовцы расстреляли.

Ночью Зибницкий сам поджег свою хату. Он ушел в лес, сначала на поиски сына, а потом, уже вместе, они отыскали партизанский отряд.

Конечно, не только на Черниговщине, но и всюду, где хозяйничали оккупанты, партизанами часто становились люди с одной фамилией: братья и сестры, отцы и дети, жены и мужья. Вскоре после прихода на Волынь я узнал, что в Камень-Каширском районе еще в самом начале войны первыми подняли оружие против оккупантов семь родных братьев по фамилии Нерода. Их звали: Никита, Александр, Максим, Владимир, Иван, Борис и Григорий. Семеро молодых, сильных мужчин - это уже сам по себе маленький партизанский отряд.

Ездовой моего заместителя по разведке Максим Титович Глазок был главой одной из самых славных партизанских семей. До войны он работал колхозным бригадиром и жил со своими домочадцами в селе Клюсы, на севере Черниговской области, у самых ее границ с Белоруссией и РСФСР. Петухи в Клюсах поют сразу на три республики.

В день начала войны не было дома у Глазков лишь одного из пяти сыновей - Ивана, кадрового офицера. Лейтенант Иван Глазок первым оказался в боевом строю. Через неделю-другую пошел на призывной пункт и сам Максим Титович со вторым сыном - Николаем. С матерью остались дочери Зинаида и Полина, старший сын инвалид Семен, тринадцатилетний Миша и совсем маленький Сашок.

Гитлеровцы продвигались быстро. В сентябре фашистский сапог уже топтал древнюю черниговскую землю. Но прежде чем оккупанты захватили Клюсы, пришла туда скорбная весть: в бою за Родину пал смертью храбрых красноармеец Глазок Николай Максимович... Совсем недавно провожали его на фронт. И вот уже нет Коли! Война успела выхватить из семьи Глазков первую свою жертву.

Какова судьба Максима Титовича, жив ли, здоров Иван - родные не знали. По слухам, Максим Титович, которому уже перевалило за пятьдесят, не попал на фронт, его будто бы взяли на строительство оборонительных сооружений. Ну, а Иван, думали, сражается в рядах своей части...

Вскоре клюсовцы испытали на себе, каков он, этот принесенный фашистами "новый порядок". Разграблен колхоз. Проходящие через село немецкие солдаты гонялись за поросятами, курами и прочей живностью. Появились комендатура, полиция. Шли аресты советских активистов. А известные всей округе хулиганы и пьяницы, нацепив полицейские повязки, злобно косились на дом бригадира Глазка. Ведь в этом доме вырос советский офицер!

Лейтенант Иван Глазок тем временем находился под Бахмачом, в одном из немецких лагерей для военнопленных. Сообщив эту весть, бежавший оттуда красноармеец тихо добавил: "Ваня тоже хочет бежать. Охрана пока слабая! Отнесите ему гражданскую одежду".

Выполнить эту непростую задачу семья поручила Мише. С узелком за плечами мальчик смело тронулся в опасный и дальний путь. И вот бывают же счастливые случаи! На десятом километре Михаил столкнулся нос к носу с братом, уже успевшим бежать из плена.

Дома лейтенанту пришлось жить на полулегальном положении. Показываться на улице он избегал. Встречался только со своими друзьями Павлом Битковым и Ефимом Мельником, людьми тоже военными, заскочившими в родное село после того, как они вырвались из окружения.

Миша стал замечать, что Иван исчезает куда-то по ночам и возвращается лишь под утро. Появлялся он всегда со стороны протекавшей поблизости речки Цаты, за которой стояло русское село Раковка.

Лейтенант Глазок был одним из организаторов небольшой партизанской группы в этом селе. Позже раковская группа стала ядром партизанского отряда имени Щорса, влившегося в наше соединение.

Раковцы начали действовать. Ивану хотелось остаться вместе с ними в лесу, но кое-кто из односельчан знал, что он бежал из плена и находится дома. Если теперь он вдруг исчезнет, в Клюсах догадаются: подался к партизанам. А дойдет это до фашистов, они могут уничтожить всю семью.

Пришлось друзьям Ивана инсценировать его похищение. Ночью к дому Глазков подъехали вооруженные люди. С криком и руганью, так, чтобы привлечь внимание соседей, связанного Ивана Максимовича вывели на улицу, бросили в сани и увезли неизвестно куда.

Однако версия о насильственном увозе Ивана продержалась недолго. Раковские партизаны постоянно беспокоили оккупантов то налетом на полицейский участок, то разгромом небольшого немецкого обоза, то расправой над пособниками фашистов. И уже не раз видели среди народных мстителей Ивана Глазка.

Его родных полицаи пока не трогали. Они, видимо, решили дождаться, когда партизан придет навестить семью, и тогда схватить всех вместе. За домом Глазков установили слежку. Но Иван в село не заходил, а лишь изредка тайно встречался в лесу с Мишей и сестрами.

Весной 1942 года в Клюсы неожиданно вернулся Максим Титович. Он действительно был на строительстве оборонительных сооружений под Белгородом. Затем всех самых пожилых строителей, в том числе и его, распустили по домам. Добираться в родное село пришлось долго, через множество опасностей.

Возвращение старого Глазка обрадовало не только жену, детей, но и... местную полицию. "Теперь-то Иван непременно заглянет домой, чтобы повидаться с отцом! Тут мы его и схватим!" - надеялись фашистские прислужники. Миша заметил: чуть ли не каждую ночь вокруг их дома устраивались засады. Иван, конечно, не появлялся. Повидать отца он сумел в другом месте.

Отряд рос, набирался сил, действовал все активнее, а это еще больше озлобляло полицию против семьи Глазков. Ее положение становилось с каждым днем опаснее. Нельзя было дальше оставаться в Клюсах. И не только потому, что угрожала полицейская расправа. Максим Титович сам хотел стать партизаном. Рвались в отряд Зина и Поля. Извел своими просьбами отпустить его к партизанам Михаил. Но если уйти в лес еще четверым, то что же станет с матерью, с маленьким Сашей, инвалидом Семеном?

И вот 25 июня, в день четырнадцатилетия Миши, из села вдруг исчезло все семейство Максима Глазка. В список партизанского отряда занесли еще четыре одинаковые фамилии. Матери вместе с маленьким Сашей пришлось скрываться у добрых людей в соседней Брянской области. Семен тоже начал скитаться по чужим селам, перебиваясь случайными заработками. Несмотря на инвалидность, он оказался полезным для отряда человеком: выполнял обязанности связного, помогал разведке.

Жизнь партизанской семьи стала понемногу входить в новую колею. И вдруг обрушился новый удар: в бою с захватчиками под родными Клюсами погиб Иван Глазок. Не успели высохнуть слезы по Ивану, как еще одна могила приняла тело зверски замученного полицией Семена Глазка.

Рассказывали, что в те дни на Максима Титовича нельзя было смотреть без боли. За год человек потерял трех сыновей! Безутешная тоска стояла в его глазах, горе пригнуло плечи... Тяжело переживали смерть братьев и Миша, Зина, Поля. Что же говорить тогда о матери! Она страдала больше всех. Надо лишь восхищаться душевной силой этой простой женщины, благословившей мужа, четырнадцатилетнего сына и дочерей на продолжение борьбы с ненавистным врагом.

И они продолжали бороться, каждый как мог, каждый на своем месте.

Должность Максима Титовича в отряде определилась сразу же: ездовой. Скромно, очень скромно звучит это слово рядом с такими, как автоматчик, разведчик, минер. Однако труд ездового, особенно в партизанских условиях, - это по-настоящему боевой труд, очень нелегкий и совершенно необходимый.

Единственное транспортное средство у партизан - телега летом, а зимой сани. На колесах или полозьях партизаны везут все свое имущество - тяжелое оружие и боеприпасы, продукты и одежду, штабные документы и нехитрую утварь. Везут раненых, едут сами. Когда мы совершали, например, рейд с Черниговщины на Волынь, у нас не было ни одного пешего партизана. Естественно, что на каждом ездовом - "водителе" возка - лежит большая ответственность. От его сноровки, от того, как относится он к делу, зависит многое.

Надо при этом иметь в виду, что движение партизанской колонны обычно не эшелонируется. Партизанский обоз - не только обоз, но и боевой порядок. Нередко ездовому приходится быть под огнем. Нередко, взяв винтовку, он и сам стреляет.

А дороги? Сколько сил выматывают у ездовых разбитые, раскисшие или заметенные снегом дороги! Иной раз двигаться приходится и вовсе без дорог - лесом, кустарниками, полями, болотами.

Ездовому всегда тяжелее, чем пешему бойцу. Пеший заботится только о себе, у ездового есть еще заботы о лошади, об упряжке, о грузе. Если же ездовой со своими конями закреплен за партизанским командиром, то становится для него и ординарцем, и адъютантом, и охраной, и верным другом.

Да, хороший ездовой - очень даже почетная фигура среди партизан, а Максим Титович Глазок был настоящим мастером своего дела. Его дочери Зинаида и Полина стали в отряде санитарками. Труд санитарок и медсестер это тоже боевой, ратный труд. Нередко наши чудесные девушки, отважно спешившие на помощь раненому бойцу, сами погибали в бою. Перевязать раненого, вынести его в безопасное место, потом помочь ему вылечиться, вернуться в строй... Много требуется для этого сил и самоотверженности. Кроме того, наши санитарки и медсестры часто и бельишко выстирают бойцу, и одежку починят, и повариху заменят в роте, и за оружие возьмутся в нужный момент.

Зина и Поля отлично справлялись со своими обязанностями, а вот самый младший из Глазков - четырнадцатилетний Миша - первое время как-то не находил себе в отряде определенного занятия. Использовали его связным, давали раза два задания по разведке... Ничего другого и не поручишь такому мальцу! А Мише хотелось большего, он хотел бить врага, мстить за погибших братьев. Но он, наверно, и сам понимал, что из-за малолетства его не могут посылать на серьезные боевые дела. Пожалуй, именно поэтому смуглый, немного скуластый мальчик с круто разлетевшимися темными бровями почти всегда выглядел грустным, задумчивым, даже угрюмым.

Он не был похож на своих сверстников, озорных, непоседливых пацанов, тоже ставших партизанами. У Миши - лирическая натура. Часто видели его сидящим под сосной с томиком Некрасова или Маяковского. И где только доставал он книжки! Миша сам писал стихи, любил живопись, хорошо рисовал, до войны он мечтал стать художником. В партизанском отряде у Миши появилась совсем другая - суровая, недетская мечта: сделаться минером.

Сначала робко, потом все настойчивее мальчик просил командиров направить его в диверсионное подразделение. Ему отказывали, советовали подрасти, а один раз жестко сказали:

- В минеры берут ребят комсомольского возраста, а у тебя он еще пионерский!

Миша отошел в сторону, опустив голову. Но от своей мечты не отказался.

Весной 1943 года наше соединение разделилось на два самостоятельных. Одно, под командованием Н. Н. Попудренко, не покинуло Черниговской области, другое, во главе со мной, двинулось в дальний рейд на правобережье Днепра. У Попудренко осталась Зина Глазок, чтобы находиться поближе к матери, а с нами ушли Максим Титович, Поля и Михаил.

Почти уже заканчивая рейд, мы остановились на берегу реки Уборть, где создали знаменитую "партизанскую академию" для массовой подготовки минеров. Отбор был строгим. Все же Миша добился, чтобы приняли и его.

Будущие минеры изучали многое: устройство мин, монтирование механизмов, подготовку зарядов, технику закладки мин, тактику подхода к объектам. Все это Миша Глазок усваивал настолько успешно, что к окончанию занятий в "академии" стал не просто рядовым минером, а инструктором по минноподрывному делу.

Любопытный случай произошел с Глазком, когда к нам на Уборть прилетел секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Украины Д. С. Коротченко - товарищ Демьян. Партизаны решили продемонстрировать ему на учебном полигоне установку МЗД. Товарищу Демьяну сказали, что он увидит работу наших лучших минеров-инструкторов.

Мы подошли к насыпи с несколькими метрами рельсов, возле которой уже находились Миша Глазок и его "второй номер", тоже подросток, Миша Кобеняк. Минеры выжидательно посматривали на секретаря ЦК, готовые по его распоряжению начать работу. В свою очередь Демьян Сергеевич нетерпеливо поглядывал по сторонам. Наконец он спросил:

- Ну а где же инструкторы?

- Вот они, перед вами! - ответил я, посмеиваясь в усы.

- Эти хлопчики? - удивленно вскинул брови товарищ Коротченко.

- Они самые!

В том, что перед ним действительно мастера своего дела, Демьян Сергеевич убедился воочию. Глазок и Кобеняк работали быстро, сноровисто, каждое их движение было хорошо рассчитанным, точным. Ребята установили мину в рекордное время, всего за восемь минут.

- Просто артисты! - шепнул мне товарищ Демьян и, подойдя поближе к минерам, громко поблагодарил за отличную работу.

Вскоре мы начали диверсии на железных дорогах Ковельского узла. Миша считался в своем батальоне лучшим минером. Полетели под откос первые лично им подорванные поезда. Успешно действовали и те партизаны, которых Миша инструктировал.

Всякий раз, когда у командира батальона возникали какие-то неясные вопросы, связанные с минированием, он говорил:

- Надо посоветоваться с Глазком... Надо спросить у Глазка...

А советчику-то всего пятнадцать лет, и годился он командиру в сыновья!

Труднее всего приходилось минерам на дороге Брест - Пинск. Железнодорожное полотно пролегало здесь далеко от леса. Подбираться к нему надо было но совершенно открытой местности и устанавливать мину как можно быстрей. От партизан-подрывников требовалась особая, повышенная четкость в работе. Для того чтобы закрыть дорогу Брест - Пинск, мы в помощь имевшимся там подрывникам послали дополнительную группу, укомплектованную самыми опытными, самыми умелыми минерами. Попал в эту группу и Миша Глазок.

Вскоре юный подрывник стал героем диверсионной операции, в которой очень ярко проявились все его не только боевые, но и душевные качества.

Михаилу предстояло установить МЗД-5 на участке, одновременно и соблазнительном и опасном. Рельсы тянулись по высокой крутой насыпи, что обычно увеличивает результаты крушения. Однако подход к участку был очень трудным. Выйдя из чахлого леса, вернее, кустарника, минеры должны ползти метров триста по открытому полю, а после этого пересечь шоссе, по которому и ночью ходят одиночные машины. Потом, оставив шоссе позади, опять ползти двести метров по голой местности, теперь уже прямо к насыпи, и там, прижимаясь к откосу, карабкаться вверх, на полотно.

Фашисты усиленно охраняли участок. На подступах к дороге и у насыпи обычно устраивались засады. Линию часто осматривали патрули.

И все же мину надо было ставить именно здесь.

Миша тщательно смонтировал механизм, подобрал нужный замедлитель, проверил упаковку заряда... Темной, ненастной ночью отделение минеров вышло в путь. По-пластунски добрались до шоссе, выждав удобный момент, пересекли его, затем проползли еще несколько десятков метров.

Дальше двигаться всем вместе было уже нельзя. Вперед выслали разведчика. Он должен был подняться к рельсам, осмотреть участок, установить, есть ли поблизости охрана.

Разведчик вернулся довольно скоро - раньше, чем ожидали.

- Все в порядке! - сказал он. - Пусто... Никого нет!

Партизаны поползли снова. У насыпи группа прикрытия, разделившись на две части, стала подниматься по откосу слева и справа от Глазка и его "второго номера". Через минуту они тоже двинулись вверх.

Уже на рельсах Миша вдруг увидел прямо перед собой пламегаситель немецкого пулемета-универсала. Дальше, за характерным дырчатым кожухом, обрисовывались в темноте приникшие к земле человеческие фигуры.

Засада! Реакция Михаила была мгновенной. Не поднимаясь, одним резким и сильным движением он оттолкнулся от подвернувшейся под руку шпалы и покатился вниз. Голова ударялась о камни, которыми был выложен откос. Миша не чувствовал боли, но, оказавшись внизу, сразу заметил посланную ему вдогонку и упавшую рядом гранату с длинной деревянной ручкой. И снова не растерялся Глазок. Мигом подхватив гранату, он бросил ее обратно к фашистам. Там, наверху, и грянул взрыв.

Вряд ли кто-нибудь из немцев был ранен. Сразу же заработал пулемет, застучали автоматы, а затем взвились в небо осветительные ракеты. Партизанам пришлось туго. Уходили от дороги, петляя, низко пригнувшись, а больше ползком, ползком... Наконец выбрались в безопасное место.

Просто чудом все остались живы. Только у Миши голова была в ссадинах и синяках, а у командира отделения Смолина пулей рассечена кожа на лбу. Возле насыпи пришлось бросить полупудовый заряд тола... Жаль, конечно! Однако тол - это лишь обычное взрывчатое вещество, а вот секретный механизм мины не попал в руки врагов. Его спас Миша Глазок. Он и с откоса катился, прижимая к груди драгоценный ящичек.

Почему минеры напоролись на засаду? Что произошло? Партизаны не успели задать друг другу эти вопросы. Ходивший в разведку высокий губастый парень побледнел и повалился остальным в ноги:

- Простите! Струсил... Не был на полотне...

За подобную трусость полагается расстрел. Но смалодушничавший разведчик раньше ни в чем плохом не замечался, а теперь клятвенно обещал, что загладит свою вину. Ребята просто надавали ему хороших тумаков.

Невеселыми вернулись партизаны в лагерь. Пришлось отвечать на очень неприятные расспросы, отворачиваться от укоризненных взглядов... Больше всех переживал неудачу Глазок, хотя совершенно не был в ней виновен.

Заминировать участок все-таки нужно. Не смогли сегодня - значит, придется минировать следующей ночью.

- В каком месте будешь ставить? - спросил Мишу командир группы.

- В том же самом!

- Почему не в другом?

- Место хорошее: насыпь высокая, поворот начинается. Да и не сделают фрицы засады там, где уже делали!

- Добро! - сказал командир.

И опять с наступлением ночи ползут партизаны через поле, переваливают по одному через шоссе, крадутся, прикрытые лишь темнотой, все ближе к железнодорожному полотну. На этот раз ни засад, ни патрулей нет. Глазок быстро проверил надежность контактов и осторожно опустил механизм в яму под шпалой, куда его напарник уже положил заряд. Еще через несколько минут мину хорошо замаскировали.

До ближайшего хутора партизаны добрались вполне благополучно, но там-то и начались у Михаила терзающие всякого минера сомнения. А вдруг не взорвется? А вдруг не сработает детонатор? Вдруг утренний патруль обнаружит мину?

Знает человек, что все проверено, все надежно, знает, что и сам теперь не найдет поставленной мины, а успокоиться не может. Минеру еще надо видеть результаты своей работы.

Глазок упросил товарищей задержаться на хуторе до полудня. Впрочем, особенно уговаривать их не пришлось. Каждому участнику операции интересен ее итог. Тем более что ждать долго не придется: замедлитель установлен на девять часов утра.

Партизаны остановились в одинокой хате, откуда хорошо просматривалась железная дорога. Балагурили с хозяйкой, подкрепились предложенными молоком и хлебом, а сами все посматривали в окно.

Часов в семь утра показался паровоз, медленно тащивший за собой два товарных вагона. Это, должно быть, проверка линии. Но проверяй тут не проверяй, а раньше девяти мина не взорвется! Еще через час проследовал эшелон из 25 - 30 товарных вагонов. Вот ему следовало бы появиться позже! Ну да пойдут еще...

Наконец срок наступил. Партизаны приникли к окнам... Нового поезда все нет и нет. Где же он? Когда же?..

Но вот показался вражеский эшелон. Все ближе, ближе... Хорошо видно, что идет смешанный пассажирско-товарный поезд. Он совсем уже недалеко от места, где лежит мина. Стучит кровь в висках Миши.

И тут паровоз качнулся, из-под колес вырвались рыжеватое пламя и темный дым, от грохота взрыва тонко задребезжали оконные стекла. Все увидели, что вагоны, громоздясь друг на друга, падают с насыпи.

- Блеснула! - ликующе выкрикнул Михаил излюбленное минерами словцо.

Теперь возвращение партизан в лагерь было радостным, веселым.

Наша агентура донесла позже, что взрыв вывел из строя локомотив, а большая часть вагонов превратилась в щепки. Трупы гитлеровцев увезли с места крушения на трех платформах.

На трех!

Так заплатили фашисты за смерть братьев минера, за гибель Николая, Ивана и Семена Глазков.

Но война еще не кончилась. Минер Михаил Глазок продолжал подрывать вражеские эшелоны. Ездовой Максим Глазок правил доверенными ему конями. Санитарка Полина Глазок спешила на помощь к раненым.

Слава боевой партизанской семье Глазков! Слава всем партизанским семьям!

ЛЮДЯМ НУЖНА ПРАВДА

Молодой черниговский артист Василий Яковлевич Коновалов стал партизаном в конце августа 1941 года, когда многие районы Черниговщины еще не были захвачены врагом. Но оккупанты продолжали продвигаться вперед. В ту тяжелую, напряженную пору областной комитет партии днем и ночью занимался организацией партизанских отрядов. Тщательно подобранных, хорошо проверенных людей к нам направляли отовсюду. Городской драматический театр прислал трех своих артистов, в том числе Васю Коновалова.

До этого мне приходилось видеть его только на сцене: то передовым инженером, обличавшим рутинеров и вредителей, то в облике стриженного под скобку купчика из пьесы Островского, а иной раз и в роли гордого испанского графа в шляпе с перьями и высоких ботфортах. И вот передо мной оказался Василий Коновалов без грима и в обычном костюме. Это был рослый молодой человек с приятными чертами смуглого лица и внимательными карими глазами. Кандидат в члены партии. Свое решение остаться в тылу твердо обдумал. Отзывы о Коновалове были самые положительные. Мы зачислили его в отряд рядовым бойцом.

Воевал Вася отлично. Вскоре стал командиром взвода, а затем политруком одной из рот 1-го батальона. Участвовал в рейде из Черниговской области на Волынь. Награжден боевыми орденами. И вдруг я узнаю, что Коновалова собираются привлечь к партийной ответственности. И за что! За оскорбление религиозных чувств жителей села Угриничи.

Ничего подобного у нас никогда не случалось. Чувства верующих партизаны всегда уважали. В западных областях Украины, которые стали советскими лишь незадолго до начала войны и где религиозных людей гораздо больше, чем в областях восточных, мы были в этом отношении особенно тактичными. И правильно делали: подчеркнутая веротерпимость всегда шла нам на пользу.

Двигаясь на стыке Ровенской и Волынской областей к месту теперешней дислокации, наше соединение оказалось возле большого кладбища русских воинов, погибших во время первой мировой войны. Кладбище это с подгнившими, давно покосившимися крестами, с осевшими, поросшими травой могильными холмиками выглядело очень запущенным, забытым. Мы привели его в порядок, поставили новые кресты, а затем партизаны возложили венки к надгробиям неизвестных защитников отечества. Церемония носила, конечно, не религиозный, а патриотический характер, однако тот факт, что мы обновили кресты, произвел на местных жителей весьма выгодное для нас впечатление. Уважительное отношение к верующим, к церковным обычаям опрокидывало один из поклепов на партизан, обезвреживало вражескую агитацию.

И вот теперь я узнал, что недавно в Угриничах каким-то образом оскорблены религиозные чувства тамошних жителей. Пока я гадал, что там стряслось, и ждал из 1-го батальона ответа на свой запрос, Коновалова уже вызвали для предварительного разговора к секретарю батальонного партбюро Семену Газинскому. В землянке Коновалов увидел и комиссара батальона, члена нашего подпольного обкома Акима Захаровича Михайлова.

- Садись, товарищ Коновалов, - пригласил Газинский. - Для чего тебя вызвали, должен догадываться!.. Рассказывай, что ты натворил в угринической церкви.

- Ничего я там не натворил. Проводил недавно работу с населением.

- Лучшего места не нашел?

- Трудно подыскать лучшее. В церкви полно народу, люди не только из Угриничей, многие из других мест. Некоторые издалека приезжают. Аудитория огромная!

- Аудитория?! Ты еще скажи: зрительный зал. Церковь - это тебе не театр, товарищ Коновалов! - строго напомнил секретарь партбюро.

- Знаю, что не театр, - уныло отозвался Вася.

- Плохо знаешь, если затеял там инсценировку! Отвечай нам прямо: поповскую ризу надевал?

- Не ризу надевал, а рясу... Разбираться надо! В ризу облачаются при богослужении, а ряса у попов для повседневной носки.

- Ладно, пусть будет ряса. Значит, надевал?! А как с бородой было? Наклеивал?

- Какая там борода! Это уже преувеличивают. Просто небольшая бородка, вроде эспаньолки... У меня есть всякие для нашей самодеятельности... Пришлось наклеить. Никодим посоветовал.

- Кто этот Никодим? - поинтересовался Михайлов.

- Отец Никодим, поп то есть... Настоятель церкви в Угриничах... Старикан довольно толковый. Нам кое в чем помогает.

- Обожди, Вася. Разве священник был в курсе твоего маскарада? спросил Михайлов.

- Как же ему не знать! А кто мне рясу дал? Кто Библию дал? Кто к прихожанам вывел и сказал им, что приехал новый батюшка?!

- Батюшка новый? Отец Василий? Вот как! - усмехнулся член обкома.

Рассмеялся и Газинский. Одному Васе было не до смеха, хотя он немного и приободрился.

- Товарищи, разрешите рассказать все по порядку, - попросил Коновалов. - Иначе не будет у вас полной картины. Можно?

Михайлов разрешающе кивнул, после чего Вася перешел к подробностям:

- В Угриничах мне и другим хлопцам из нашей роты часто приходится бывать. Все мы никогда не пропускаем случая поговорить там с людьми. А что людей интересует, хорошо известно. В первую очередь - новости с фронтов. Всегда сообщаем им сводки Совинформбюро. Чаще всего прямо у радистов берем. Если газеты есть, то и по газете читаем. Другой раз просто на вопросы селян отвечаем. Но сколько людей вокруг себя соберешь? Десять двадцать, самое большее - тридцать человек... И все! А в церкви по воскресеньям человек двести бывает, а то и больше... Ведь не одних угринических здесь увидишь, а из многих сел и хуторов.

Вася попросил разрешения закурить, свернул козью ножку, задымил и продолжал дальше:

- С настоятелем церкви, с этим отцом Никодимом, я давно знаком. Всегда останавливает меня и спрашивает: "Как там супостатов бьют?" Ну и его познакомишь со сводкой Информбюро. Радуется старик, если добрые вести. Он по случаю освобождения Киева даже молебен отслужил. Узнав об этом, бандеровцы взяли его за бока, когда налет на Угриничи делали... Помните? Насилу Никодим от них выскользнул.

И вот недавно, как раз в субботу, встретил я попа, сводку ему прочел и говорю: "Наверно, вашим прихожанам тоже хочется знать, что на фронтах делается". Подтверждает: "Конечно, интересуются. У всех есть интерес". Тогда я ему и предлагаю: "Вот, батюшка, дам вам эту сводку, а завтра еще новую принесу. Прочитайте их в церкви людям. Или своими словами перескажите". Задумался старый. Потом говорит: "Дело богоугодное народу правду глаголати, но я сейчас на большом подозрении у прихвостней иноземцев проклятых... Никак не могут простить мне бандеровцы молебен во благодарность за освобождение от фашистов Киева, матери городов наших". И тут же добавляет: "Прочитай, воин, сводки сам. В церкви прочитай, после службы. Я тебе рясу дам, выведу к прихожанам, скажу, что это новый батюшка из епархии храмы объезжает". К своему предложению он еще и добавил: "Нет греха, когда ложь во спасение! Бог рассудит".

- А ты не заставлял попа всю эту историю затеять? Нажима, так сказать, не производил? - спросил Газинский.

- Да что вы, Семен Ефимович! Узнайте у самого Никодима через наших подпольщиков... Ну, в воскресенье всё мы и устроили. Никодим заранее провел меня в алтарь, переодел, дал Библию, посоветовал с нее и начать, сам отметил нужное место...

- И как же прошла читка? - пряча усмешку, спросил Михайлов.

- На высоком уровне. Я из Библии недолго читал, абзаца три. Там что-то про птиц было... А потом продолжал так: "А теперь, православные, послушайте, как птицы красные логовище ворога мерзостного поклевали..." И давай сводки Информбюро зачитывать - сперва про повторные налеты нашей авиации на Берлин, а затем другие... Слушают внимательно, многие крестятся, бога благодарят. В общем, все остались довольны... Ведь людям нужна правда! А религиозных их чувств никто не задевал.

Михайлов с Газинским все поняли, по секретарь партбюро решил дополнительно выяснить в Угриничах, как было дело, нет ли каких-либо нареканий, обид у верующих. Вопрос о Васином поступке остался пока что открытым. Об этом рассказал мне Аким Михайлов, когда вскоре побывал у нас в центральном лагере соединения.

Конечно, что бы там в селе окончательно ни выяснилось, форма агитации, к которой прибег Вася Коновалов, одобрения не заслуживает. Но только сама форма! Мы всегда заботились о том, чтобы люди знали правду о ходе войны, разоблачали перед местным населением вранье, демагогию, всевозможные хитрости и уловки вражеской пропаганды.

Политический аппарат не только нашего, но и других партизанских соединений и отрядов, действовавших на Волыни, работал в двух направлениях: у себя, среди бойцов и командиров, и на "периферии", то есть среди населения. И каждый партизан, соприкасаясь с местными жителями, становился нашим агитатором и пропагандистом. Разумеется, в селах, захваченных врагом, обком влиял на тамошних крестьян через сеть подпольных коммунистических и антифашистских организаций.

Формы работы? Они были самыми разнообразными, зависящими от случая, от обстановки. В одном селе можно было созвать митинг или собрание, выступить с речью, сделать доклад, прочесть лекцию, а затем еще раздавать брошюры, листовки, свежие номера напечатанной в нашей типографии газеты "Советская Украина". В другом селе приходилось ограничиваться беседой с небольшой горсткой проверенных, хорошо известных нам людей. В третье село и совсем не войдешь. С подпольщиком наш представитель встречался где-нибудь в лесу, разговор начинал только после обмена паролями. Но и при такой конспиративной встрече беседа всегда касалась положения на фронтах. Это больше всего интересовало людей. Успехи Красной Армии, пусть временами даже незначительное, но все же неуклонное продвижение наших войск вперед были огромной радостью для местных жителей.

Нет, я не удивился, что настоятель церкви в Угриничах вошел в сговор с Васей Коноваловым и даже дал ему рясу. Но если партизаны действовали там, обижая верующих, это уже никуда не годится! За ошибки отца Никодима пусть отвечает его церковное начальство, а за ошибки Васи несем ответственность мы все, и я особенно.

Однако строгое расследование установило, что о недавнем маскараде в угринической церкви никто из верующих и не подозревает. Никто ничем не обижен. Просто нашлись в батальоне люди, которые из имевшего место факта сделали скоропалительные выводы.

- Твое счастье, что все так кончилось, - сказал Газинский повеселевшему Коновалову. - И смотри, чтобы ничего подобного не повторялось... Читай сводки, проводи беседы, но только не в церкви!

- А почему не в церкви? Терять сразу такую аудиторию! - неожиданно запротестовал Вася.

- Опять за свое! Опять "аудитория"! - не на шутку рассердился обычно спокойный, выдержанный Газинский. - Да, придется ее потерять! Сам настоятель читать сводки Информбюро не решается, бандеровцев побаивается, а тебе, товарищ Коновалов, рядиться в попа, дьякона или архиерея мы категорически запрещаем.

- Можно обойтись и без переодевания, - спокойно ответил Вася. - Не беспокойся, Семен Ефимович, я выводы для себя сделал. Своей ошибки не повторю. Будь уверен! Но тут есть совсем другая идея...

И в следующее воскресенье подтянутый, хорошо выбритый, молодцеватый Василий Коновалов вошел под конец обедни в угриническую церковь и скромненько встал возле дверей. Когда отец Никодим закончил службу, наш партизан смиренно обратился к нему:

- Разрешите, батюшка, прочитать мирянам последние фронтовые вести?

- Читай, сын мой, читай! - разрешил настоятель.

И Вася Коновалов уже не смиренным, а своим обычным четким, приятным, хорошо поставленным актерским голосом прочел свежие сводки Совинформбюро про успешные дела советской бомбардировочной авиации, про новое продвижение 1-го Украинского фронта и про бои местного значения по соседству с нами, в Белоруссии.

Люди жадно слушали правду...

Наверно, никто из них и не заметил, что бравый партизан какими-то неуловимыми черточками напоминает нового батюшку из епархии, который не так давно заезжал в Угриничи и здесь, в церкви, тоже читал сводки Совинформбюро.

РЫЦАРЬ КРАСНОГО КРЕСТА

Мы с комиссаром ехали в один из ближних батальонов. На узкой лесной просеке нам встретилась подвода с раненым. Он лежал навзничь, нижняя часть лица была закрыта окровавленными бинтами. Присмотревшись, я узнал минера Мышлякевича.

- Что случилось, Павел Антонович?

В ответ - ни слова, ни звука. Только глаза Мышлякевича страдальчески смотрели на меня в упор, наполняясь слезами.

Стоявший позади подводы ездовой подошел ближе и зашептал:

- На мине своей подорвался... Всю челюсть снесло, язык как отрезало... Правую руку у плеча перебило, на коже висит... Не знаю, довезу ли до госпиталя живым.

- Хирург у нас отличный. Обязательно вылечит, - сказал я умышленно громко и, обернувшись к раненому, добавил: - Поправляйся, Антоныч! Все будет в полном порядке. Навещу тебя, как только вернусь.

Подвода медленно поехала дальше, мы тоже тронули коней.

- Это какой же Мышлякевич? Тот, что в Белоруссии с братом пришел? повернул ко мне голову Дружинин.

- Ну да, с братом, с женой, с дочкой. Все теперь у нас. По специальности он агроном.

- Хорошая специальность, самая мирная: хлеб сеять, сады выращивать, задумчиво молвил Владимир Николаевич. - Да-а-а, минер ошибается только раз...

- Возможны исключения! Теперь на Гнедаша надо надеяться, Гнедаш многое может сделать.

- Что говорить! С главным хирургом нам здорово повезло... Руки у него золотые!

Тимофей Константинович Гнедаш прибыл в соединение сравнительно недавно. Родился и вырос на Черниговщине, а в начале войны работал в соседней Сумской области, в маленьком городке Шостке, главным врачом местной больницы. Когда немцы были уже совсем рядом, больницу эвакуировали в Сибирь. По решению горкома партии врач-коммунист Гнедаш сопровождал ее до места назначения - города Бийска. Оттуда Тимофея Константиновича не отпустили, сделали заведующим здравотделом.

Гнедаш рвался на фронт. Еще больше он хотел попасть за линию фронта, понимая, что партизаны особенно нуждаются в квалифицированных хирургах. Из Бийска летели к товарищам Коротченко и Ворошилову настойчивые просьбы Тимофея Константиновича отправить его в одно из украинских партизанских соединений. Где-то там, наверху, очередное заявление Гнедаша встретилось с нашей заявкой на врачей. И вот Тимофей Константинович у нас.

Непривычны ему военная форма, оттягивающий пояс пистолет, землянки вместо больничных палат, но с обычной уверенностью действуют его умелые руки в тончайших резиновых перчатках. Первые же операции, сделанные Гнедашем, убедили командование, что мы получили отличного специалиста. Конечно, он многому научит и молодого нашего хирурга Михаила Васильевича Кривцова, тоже недавно присланного с Большой земли.

Гнедаш успел зарекомендовать себя не только талантливыми операциями, но и прекрасной организаторской работой. С неостывающим жаром, с веселой энергией создавал он партизанский госпиталь. Трудностей было много. Но я не знаю случая, когда бы Гнедаш перед ними спасовал. Инициативой, изобретательностью, своей удивительной способностью выходить с честью из самых сложных положений Тимофей Константинович увлекал за собой всех медицинских работников.

Сколько новых труднейших проблем поставит перед Гнедашем ранение Мышлякевича! Не надо быть врачом, чтобы понять это. Ведь рана очень тяжелая, а наш госпиталь располагает лишь простейшим оборудованием, испытывает недостаток во многих медикаментах. Вся надежда на талант и волю хирурга. Но и самые лучшие врачи не остановят смерть, когда она неизбежна. Выдержал ли Мышлякевич перевозку в госпиталь? Не умер ли на операционном столе?..

Возвратившись дня через два в Лесоград, я послал за Тимофеем Константиновичем. Вскоре в землянку вошел среднего роста человек лет под пятьдесят, с красивым смуглым лицом и густыми, еще не тронутыми сединой волосами, расчесанными на косой пробор. Это и был доктор Гнедаш.

- Жив, пока еще жив, но положение критическое, - сказал он, присаживаясь и отвечая на мой вопрос. - Многое приходилось видеть, но и я внутренне содрогнулся, когда сняли с Мышлякевича повязку. Вся нижняя лицевая часть черепа - сплошная зияющая рана. От челюсти лишь слева остался кусок кости с тремя зубами... Половины языка нет... Сосуды шеи открыты... Много потерял крови. Ну, мы сделали, конечно, все, что смогли: обработали рану, остановили кровотечение, в горло ввели трубку для искусственного питания. Правую руку пока взяли в шину, ей нужен покой.

- Есть надежда, Тимофей Константинович?

- Надеяться обязаны. Насколько наши надежды реальны, покажут самые ближайшие дни. Раненый сильно ослабел. А мне нужно, чтобы организм сопротивлялся смерти, был союзником медиков! И потом... - Гнедаш помедлил немного. - Самое трудное будет потом, - продолжал он. - Допустим, мы добьемся, что организм Мышлякевича победит смерть. А дальше? Нельзя же выпустить человека из госпиталя с огромной дырой вместо рта, инвалидом, неспособным нормально питаться, разговаривать... Придется заняться восстановительной хирургией, сделать Мышлякевичу не одну пластическую операцию. А возможности у нас, сами знаете, очень ограничены! Вот уже и ломаю голову над великим множеством весьма специальных вопросов.

- Понимаю, Тимофей Константинович. Но вам, как говорится, и карты в руки. Ищите! Дерзайте! Желаю успеха и уверен в успехе. И вы совершенно правы: мало спасти Мышлякевича, надо вылечить его, сделать трудоспособным. Этим мы выполним наш долг не только по отношению к Антонычу, отцу семейства, хорошему минеру. Не только! Не забывайте, что каждый случай возвращения тяжелораненого к жизни - огромная моральная поддержка для всех партизан. Боец действует увереннее, смелее, зная, что и его поставят на ноги, если попадет в беду.

- Постараемся сделать все, что будет в наших силах.

- А навестить мне Мышлякевича можно?

- Нет, пока рано. Жену с дочерью не пускаем, чтобы не волновали. Ну, пойду к нему... Будем перевязывать.

- Еще раз желаю успеха! И пожалуйста, держите меня в курсе дела.

Гнедаш вернулся в госпиталь, надел халат, продезинфицировал руки. Носилки с раненым минером поставили на операционный стол. Рядом уже собрались врачи Кривцов, Григорьев, медицинские сестры.

Самочувствие Мышлякевича было не лучше, чем вчера. Сняли повязку. Хирург внимательно осмотрел рану. Выделений мало. Края тканей в удовлетворительном состоянии, но кое-где их надо почистить... Главная беда - сильно ослабел партизан от болей, от потери крови, от огромного нервного потрясения.

Его брали на стол каждый день. Но не только во время перевязок к Мышлякевичу было приковано внимание всего медицинского персонала. У постели раненого круглые сутки дежурили сестры. По нескольку раз подходили врачи. Минера знобило, и ему часто меняли грелки. Для искусственного питания Павла Антоновича готовили бульоны, жидкие каши, кисели, всегда держали в запасе молоко, яйца. Раненый все время чувствовал заботу, ласку, внимание. Ему постоянно внушали, что он будет жить, сможет разговаривать и нормально питаться, сможет работать.

Наконец кризис миновал, раненый заметно окреп. Гнедаш считал, что в ближайшие день-два можно сделать первую операцию. Главная ее трудность заключалась в том, что у Мышлякевича была почти начисто снесена нижняя челюсть. В народе правильно говорят: "Были б кости, а мясо будет! Кость мясо наживает". Но ведь ее нет... Для того чтобы восстановить у раненого нижнюю часть лица, нужен прежде всего протез, заменяющий челюстную кость. Предстоящая работа немыслима без жесткого каркаса. А где его взять?! Здесь его не принесут из протезной мастерской, ослепительно белый, сияющий отшлифованной пластмассой, сделанный точно по размеру! Никакого не принесут.

Доктор Гнедаш все эти дни думал, как быть, где найти выход. Наконец он отправился к старшине медчасти Горобцу, разгружавшему в это время телегу с продуктами.

- Мне нужен тонкий железный прут, - объявил Тимофей Константинович.

- А какого диаметра? И какого сечения - круглого, квадратного? осведомился Горобец таким тоном, будто железо у него имелось в широком ассортименте.

- Да вот примерно такое, - ответил Гнедаш, взявшись рукой за железный дрот-отес, придерживающий у телеги оглоблю.

- Так в чем же дело! Сейчас отрубим.

Из отрубленного куска Тимофей Константинович и принялся мастерить каркас. Выгнул прут крутой дугою, отпилил лишнее... Ну а дальше? Нет, и после самой тщательной дезинфекции нельзя вводить железо в открытую рану. Неизбежно окисление металла, а отсюда и воспаление тканей, заражение, сепсис.

Взгляд Гнедаша случайно упал на лежащий рядом резиновый катетер. А что, если?.. Уже через минуту он натягивал на изогнутый кусок дрота эластичную трубочку. Получалось отлично. Теперь можно обеспечить стерильность каркаса, а приспущенная по концам резина поможет лучше его закрепить. Была решена лишь первая проблема, но сколько их еще оставалось решить доктору Гнедашу!

Наступил день операции.

- Все готово! - доложил главному хирургу Кривцов.

Мышлякевич уже поднят на стол и укрыт со всех сторон марлей. Наркоз ему дать нельзя. В госпитале имелся только эфир, применять который при челюстно-лицевых операциях не рекомендуется. Для того чтобы притупить у Мышлякевича восприимчивость к боли, ему дали стакан крепкого самогона.

Взволнованы Кривцов и Григорьев, выполняющие роль ассистентов Гнедаша. Взволнованы операционные сестры Аня, Лида, Валя... Возможно, внутренне волнуется и Тимофей Константинович, но по лицу его этого не видно. Обычным негромким спокойным голосом хирург просит снять с Мышлякевича повязку.

- Все нормально, - роняет Гнедаш, исследовав операционное поле. Начнем с языка, пока к нему открыт доступ...

План операции хорошо известен ассистентам и сестрам. Все знают, что им делать. У оперируемого, насколько возможно, вытягивают обрубок языка. Скальпель Гнедаша быстро рассекает этот обрубок с боков, от тыльной части к передней, но не до конца. Затем хирург поворачивает каждую дольку на 180 градусов и соединяет вместе. Один шов... Второй шов, поперечный... Кое-где подправляет, кое-что подравнивает... И вот уже вместо обрубка есть у Мышлякевича язык, кровоточащий, узкий, но зато вполне нормальной длины. Вширь он еще немного разрастется.

- Хорошо... А теперь давайте ставить протез! - говорит Гнедаш.

Обтянутую резиной железную дужку скрепили с остатками челюстных костей. Но прежде чем крепить на каркасе мышцы и кожу, надо восстановить у оперируемого отверстие рта, сделать ему нижнюю губу. Мышечную ткань со слизистой оболочкой можно взять для губы с сохранившихся частей щек.

- Скальпель!.. Малые ножницы!.. Зажимы!.. Иглу! - требует Гнедаш.

Ему едва успевают подавать инструменты. Пальцы хирурга в непрерывном движении. Еще один шов - и появилась губа.

Затем Тимофей Константинович начинает кропотливое виртуозное "монтирование" подбородка и всего остального, чего недостает изуродованному лицу минера. Подтягивает вверх кожные и мышечные ткани шеи, оттягивает вниз ткани со скул, использует лоскуты кожи, срезанные с груди Мышлякевича, подбирает каждый неомертвевший сантиметр мускулов и надкостницы по краям раны. Все это пускается в дело, все подгоняется, сшивается, постепенно закрывая протез и образуя у Мышлякевича подбородок.

Ассистенты и сестры только переглядываются в немом восхищении. Никогда им не приходилось видеть такой сложной и столь блестяще выполняемой операции! На их глазах свершалось почти чудо.

Вдохновенная, мастерская работа хирурга продолжалась не один час... Наконец он распрямился, снял перчатки и, вытирая со лба пот, устало сказал:

- На сегодня довольно... Кладите повязку!

Товарищи поздравляли Гнедаша. Он только отмахивался:

- Рано, слишком рано поздравлять... Многое еще предстоит сделать! Да и неизвестно, чем кончится эта операция. Посмотрим, как все будет срастаться, заживать.

Немного позже Кривцов подошел к главному хирургу соединения и несколько смущенно начал:

- Простите, Тимофей Константинович, но кое-что я никак не могу понять... В институте у нас этого, как говорится, не проходили, а практика у меня совсем небольшая...

- Спрашивайте, Мишенька, не стесняйтесь. Ну, что вам не ясно?

- Чем Мышлякевич будет жевать? Вы восстановили ему язык, губу, щеки, подбородок... У человека снова есть лицо. Но неужели нижнюю челюстную кость способен заменить примитивный самодельный протез, вернее, каркас для крепления на нем тканей?

- Со временем и этот каркас я, вероятно, удалю, - заметил Гнодаш.

- Тем более! Значит, останутся лишь мягкие ткани?

- Нет, не только мягкие, но и достаточно твердые. Вы, вероятно, не обратили внимания, где я располагал горизонтальные швы! Именно над линией нашего каркаса... Со временем здесь образуются жестковатые рубцы. Там же использованы ткани надкостницы, хрящики. А хрящи, как известно, разрастаются. Вот почему у Мышлякевича должно образоваться над каркасом настолько твердое полукружье, что стоматологи смогут укрепить на нем зубной протез. Конечно, щелкать орехи Мышлякевичу никогда не придется, по питаться он будет вполне нормально.

- Очень интересно, Тимофей Константинович! Какие все-таки огромные возможности у восстановительной хирургии!

- Природа ей в этом помогает, мать-природа! У человеческого, как и у всякого живого, организма удивительнейшая способность возрождаться, восстанавливать свои функции. Ближайшие дни покажут, насколько удачно я этим воспользовался. Но, дорогой Миша, даже при самой большой удаче многое еще надо сделать!

На вторые сутки с лица Мышлякевича сняли повязку. Кое-где швы кровоточили, местами лоскутки тканей плохо прижились, но общая картина самая благоприятная. Вне всякого сомнения, операция сделана успешно.

- Все идет хорошо, Павел Антонович! - с улыбкой сказал Гнедаш минеру.

И в ответ медики услышали первое слово, сказанное Мышлякевичем после ранения, недостаточно внятное, но все же вполне различимое слово:

- Спа-си-бо!

Это было лучшим свидетельством того, что и сложнейшая операция языка удалась.

- Молчите... Разговаривать еще нельзя! Швы разойдутся! - погрозил пальцем Гнедаш.

Он тут же приступил к дополнительным хирургическим манипуляциям над лицом раненого. Вечером Тимофей Константинович забежал ко мне поделиться своей радостью.

- Восхищаюсь, преклоняюсь и поздравляю! - сказал я. - И еще одно слово добавлю, то самое, что вы услышали от Мышлякевича: спасибо! От лица командования спасибо... Убежден, что и дальше все пойдет отлично.

- Откровенно говоря, теперь и я уверен!.. Пожалуй, главное сделано.

- А как с рукой у Мышлякевича? Ведь и там что-то сложное!

- Еще бы! Плечевая кость перебита сверху, совершенно снесена ее вершина. Придется закруглить кость и подгонять к суставу. Рука станет чуть короче, но действовать будет. На счастье, сосудисто-нервный пучок, проходящий ниже, у подмышечной впадины, не задет. Операцию сделаем завтра.

Эту трудную операцию Гнедаш произвел тоже успешно. Пока рука Мышлякевича лежала в гипсе, продолжалась работа над лицом и челюстью раненого, работа исключительно сложная, тонкая, требующая большого врачебного искусства.

Однажды завернул я в госпиталь навестить Павла Антоновича (бывал у него уже не один раз!). Вместе с Гнедашем направились к нему в палату. И вот застали там такую картину.

Мышлякевич сидит на койке и жует кусок хлеба. Рядом - его жена Анна Иосифовна и десятилетняя дочка Тамара. Все они о чем-то мирно беседуют. Увидев меня, выздоравливающий минер по-военному четко произнес:

- Здравия желаю, Алексеи Федорович!

- Вам - полного здравия... Да и приятного аппетита!

- Понимаете, требует хлеба, да и все, - радостно сказал Гнедаш. Видно, осточертела ему наша диета!.. Вот дали для пробы кусочек помягче жует, наслаждается... К тому же восстанавливаются двигательные функции челюстных мышц!

- И хорошо жует, - заметила жена Мышлякевича, бросив на меня несколько смущенный взгляд.

У нас с Анной Иосифовной есть маленькая тайна. Сразу после ранения мужа потрясенная горем женщина не надеялась, что он останется в живых, и уже оплакивала его как покойника. А потом вдруг явилась ко мне с жалобами на Гнедаша: "плохо лечит", "слишком медленно", "прикажите лечить поскорей". Ну я объяснил, что никакие приказы тут не помогут, что наш хирург и так делает почти невозможное. Поняла. Просила не говорить Тимофею Константиновичу о своих претензиях. И вот теперь она смущенно смотрит на меня, счастливо сияющими глазами - на мужа, теплым благодарным взглядом на Гнедаша.

Нежданно-негаданно стряслось новое несчастье. Небольшая группа партизан, возглавляемая командиром 6-го батальона Федором Кравченко, направлялась в штаб соединения. Был с ними и наш молодой врач Михаил Кривцов, который возвращался в Лесоград из дальней командировки. По дороге группа наткнулась на засаду бандеровцев. Партизан обстреляли плотным огнем, обстреляли по-бандеровски подло, в спину. На месте был убит прекрасный минер, подорвавший за месяц одиннадцать эшелонов, коммунист Владимир Илларионович Бондаренко. Тяжелейшее ранение получил Кривцов.

Подробностей мы еще не знали. Только от Дружинина, находившегося в селе Березичи, куда привезли раненого, пришла короткая записка о необходимости безотлагательно направить туда Тимофея Константиновича.

Он выехал сразу же вместе с операционной сестрой Анной Зубковой, захватив инструменты и немного медикаментов. До Березичей двадцать пять километров. Когда Гнедаш туда прибыл, молодой его коллега лежал почти без признаков жизни. Осмотр констатировал слепое ранение в живот. К тому же Кривцов потерял очень много крови.

В тесной хате, при свете коптящей керосиновой лампы, временами действуя буквально на ощупь, Тимофей Константинович произвел операцию. Зашита купавшаяся в крови печень. Затампонирован пробитый пулей желудок. Но сохранит ли это Кривцову жизнь?

Ночью Гнедаш не спал, прислушиваясь к слабому, прерывистому дыханию Миши, и все думал, думал о том, как его спасти... Переливание крови? Да, только оно! Влить хотя бы полтораста - двести кубиков. И при самых больших потерях крови организм удерживает, резервирует какую-то ее часть в селезенке. Новая, свежая кровь приведет в движение этот запас, направит его по венам и артериям. Но где взять доноров, аппарат для переливания? Аппаратуры нет ни здесь, ни в госпитале. Переливание было необходимо и тогда, Мышлякевичу... Впрочем, донор не нужен. Он сам даст Михаилу свою кровь, она у него универсальной первой группы, подойдет каждому. Но как перелить? И вдруг в ищущем, напряженном мозгу хирурга мелькнула счастливая мысль.

Едва забрезжил рассвет, Тимофей Константинович разбудил Аню Зубкову, приказал вскипятить воду. Он долго мыл стакан, потом продезинфицировал его размятыми таблетками аспирина.

- Бери, Аня, иглу от шприца. Воткни ее вот сюда! - попросил Гнедаш, засучив рукав халата и показав на вену.

Сестра волновалась, никак не могла сделать укол. Тогда Тимофей Константинович взял иглу сам и вонзил ее себе в руку. Через канальчик иглы забила тончайшая струя крови, медленно наполняя стакан. "Лишь бы не свернулась! Лишь бы не успела свернуться!" - думал Гнедаш.

- Чем же переливать? - спросила, недоумевая, Аня.

- Шприцем, нашим шприцем...

- Он ведь только двадцатиграммовый!

- А десять раз по двадцать граммов сколько будет?

Десять раз наполняли маленький шприц кровью и столько же раз проталкивали ее в опавшие вены доктора Кривцова. Конечно, примитивно, кустарно! Однако цель была достигнута. Уже через какие-нибудь полчаса к раненому вернулось сознание. У него улучшился пульс.

Несколько дней Кривцова нельзя было перевозить. Тимофей Константинович сделал ему вторую операцию, не отходил от его постели. Состояние Михаила Васильевича понемногу улучшалось.

Все дни до позднего вечера в окна тихо стучались крестьянки:

- Вот принесли вашему раненому яичек, молочка...

А вокруг хаты стояли двадцать партизан-автоматчиков, охраняя ее от налета бандеровцев. В случае надобности я послал бы туда и роту!

Кривцов выжил, он креп, поправлялся... А у Тимофея Константиновича появилась еще одна радость: ведь найден простейший способ переливания крови! Вот уж действительно: не было бы счастья, да несчастье помогло! С помощью шприца в госпитале начали переливать кровь и другим раненым. Подобрали группу доноров из медицинского персонала, они всегда под рукой. Саму технику переливания Гнедаш несколько усовершенствовал. Теперь это делалось с помощью двух полых игл: через одну брали кровь, через другую вливали, а шприцем лишь переносили ее, подключая то к первой игле, то ко второй.

После этого переливание крови стало практиковаться не только в таких критических случаях, как с Кривцовым. Часто переливание производилось и в небольших дозах, чтобы ускорить заживление ран у выздоравливающих.

- Очень эффективный метод! Его широко применяют в армейских госпиталях... А все лучшее, что есть у медицины, надо брать на вооружение и партизанскому госпиталю! - говорил Тимофей Константинович.

Многие наши врачи не решались накладывать на переломанные конечности гипсовые повязки, опасаясь, что позже раны начнут гноиться.

- Не будет этого, если рану хорошо обработать. Мы не имеем права отказываться от гипса! - утверждал Гнедаш.

И он учил наших батальонных медиков, как лучше, правильнее обрабатывать раны, как применять жесткие повязки. Да и многому другому учил. В госпитале стали проводиться научно-практические конференции по наиболее актуальным вопросам, с лекциями, с демонстрацией характерных случаев, с широким обменом мнениями. Очень полезны были такие конференции для врачей-партизан, находившихся во вражеском тылу по два года. Ведь волей-неволей, а люди оторвались от науки, не знали и о многих новейших достижениях практической медицины.

Гнедаш не засиживался в госпитале. Как только выдавались дни, позволявшие обойтись без него, Тимофей Константинович выезжал в батальоны. Он консультировал там врачей, нередко сам оперировал раненых.

Весть о том, что мы имеем замечательного хирурга, быстро достигла соседних партизанских соединений и отрядов. Оттуда стали постоянно обращаться к Тимофею Константиновичу за помощью. Да и лечить своих раненых соседи часто привозили к нам. Но если случай особенно тяжелый, разве раненого повезешь?

Однажды из села Седлище, расположенного в сорока километрах от нашего лагеря, прискакал к нам под вечер командир партизанского отряда Виктор Карасев.

Я уже по его лицу понял, что у соседа стряслась какая-то беда.

- Комиссар наш ранен, - сообщил Карасев. - Шесть дней назад полоснуло пулеметной очередью... Все хуже ему и хуже! Умирает Михаил Иванович...

- Почему же только сейчас явились?

- Эх, не говорите, Алексей Федорович! Зря, конечно, на собственные силы понадеялись... Но, может быть, еще и не поздно! Слыхал, что ваш хирург способен на чудеса.

Вскоре Гнедаш вместе с Карасевым и охраной отправились верхом в путь. Проходит и день, и два, и три - не возвращается Тимофей Константинович. Что такое?! Наконец доставляют его обратно в целости и сохранности.

- Случай тяжелый, а главное - запущенный, - начал рассказывать Гнедаш. - Кстати, и со мной произошел случай не из легких... Я с детства верхом на лошади не сидел, а тут гнали несколько часов что есть мочи. В общем, сам слезть с коня уже не мог, снимать меня пришлось карасевцам... Но дело не в этом! Вхожу к раненому и застаю такую картину. Лежит Михаил Иванович без кровинки в лице, стонет, а слева и справа от него по пистолету. Один, оказывается, предназначен для врача, если еще больней ему сделает, а другой для себя, чтобы тут же застрелиться...

- Не может этого быть! - вырвалось у меня. - Я хорошо знаю Филоненко...

- Но вы не знаете, Алексей Федорович, что могут сделать с человеком шесть дней непрерывных, все усиливающихся болей! Ну я, конечно, попросил Карасева пистолеты убрать и начал осмотр без особых церемоний. Ранение ужасное! Несколько пуль прострочили комиссару всю нижнюю часть живота. Пробит кишечник, продырявлен мочевой пузырь. Все страшно воспалено. Я до сих пор, откровенно говоря, не понимаю, как не произошло общее заражение! Пришлось резать, шить, латать... Ведь работа у хирургов портновская.

- Как чувствует себя Филоненко?

- Лучше, несравненно лучше. Температура упала, боли утихли... Надеюсь, жить будет! Конечно, надо еще у него побывать. У них есть лишь врач-терапевт, да и то не особенно опытный...

Михаил Иванович Филоненко выжил, вернулся в строй, чувствовал себя превосходно.

Все наши медицинские работники регулярно выезжали в села для амбулаторного приема местных жителей. Выезжал и Гнедаш. Его, как человека нового в этих краях, многое, с чем приходилось сталкиваться, просто поражало. Помню, как-то Тимофеи Константинович сказал мне:

- Два века власти царской и два десятилетия власти панской фактически уже подвели население Волыни к той черте, от которой начинается вымирание. Чего только здесь не увидишь! Наследственный туберкулез, хронические желудочные заболевания, кожные болезни, множество недугов на почве истощения... А дети! Жутко на них смотреть!.. Рахитичные, бледные, опухшие, с тончайшими ногтями... И до чего низок тут уровень санитарной культуры! Всюду грязь, всюду пьют отвратительную болотную воду...

- Разве могла Советская власть за полтора года многое изменить?

- Я понимаю... Медицинское обслуживание только-только стали налаживать. Да ведь беда еще в том, что и при царе, и при панах население приучили избегать врачебной помощи... Вот сегодня оперировал одну старуху в Кухецкой Воле. Гнойное воспаление сумки коленного сустава. Сначала наотрез отказывалась от операции: "Не треба, не треба, пане докторе, ликувати, бо в мэнэ ничим платить!" С трудом растолковали, что никакой платы не требуется.

- Скажите, доктор, а не лучше ли наиболее сложные операции местным крестьянам производить в госпитале? Класть к нам по два, по три человека...

- Прекрасное дело сделаем! Только приветствую со своей стороны...

И вот в госпитале рядом с партизанами появились "цивильные". Им, как и всякому раненому или больному, доктор Гнедаш уделял много времени и внимания.

При первом знакомстве "цивильные" обычно не верили, что сам Тимофей Константинович из крестьянской, да еще из бедняцкой семьи. И уже в совершенное изумление повергал их тот факт, что этот сын незаможника получил двойное высшее образование: сначала педагогическое, а потом и медицинское.

- А на яки гроши? - спрашивали они.

- Да без грошей! Советская власть даром учила...

Не верилось людям. Верить начали, узнав доктора поближе. Он и говорил с людьми по-простому, по-крестьянски, мог и затянуть вместе с ними старинную песню, мог и выпить за компанию стаканчик самогона.

В одном селе окончательно убедились в крестьянском происхождении Гнедаша после любопытного случая. Как-то наш хирург увидел, что возле хаты молотят цепами хлеб двое мужчин, а с ними и молодая женщина на последнем месяце беременности. Доктор пристыдил мужчин, сказал им, что молодуху надо освободить от такой тяжелой работы.

- А кто за нее цеп возьмет? У нас батраков нет! - сердито ответил пожилой мужчина.

- Да и я могу взять! - пожал плечами Гнедаш.

Он отстранил молодуху, взял цеп и начал орудовать им с настоящей крестьянской сноровкой. Нет, никакой пан так молотить не сможет!

Стоит добавить, что семья освободила молодуху от всех тяжелых работ по хозяйству, что именно Гнедаш принимал у нее первенца, отлично выступив на этот раз в роли акушера, и что нашего доктора теперь считают в этой семье почетным кумом.

Да, был у партизанского соединения великолепный хирург, завел он в госпитале даже такие процедуры, как массажи, ванны и лечебная гимнастика, но это вовсе не значило, что наша медицинская служба не встречала на своем пути ни сучка ни задоринки. С трудностями приходилось встречаться огромными. Специфика работы во вражеском тылу остро давала себя знать. Скажем, в отличие от медиков армейских наши постоянно испытывали недостаток во многом самом необходимом.

Однажды начальник госпитальной аптеки Зелик Абрамович Иосилевич объявил Гнедашу, что у него осталось всего пять килограммов ваты.

- Будем экономить еще строже! - кивнул хирург.

Но как ни экономили, а вата убывала. Самолетов с Большой земли не предвиделось. Что делать? Над неожиданно возникшей "ватной проблемой" ломали голову все. Я всегда почему-то полагал, что самое важное среди перевязочных материалов - это бинты, а уж вату легко чем-нибудь заменить. Оказалось, совсем наоборот. Бинтов можно нарезать из любой материи, начиная от парашютного шелка и кончая суровым домотканым полотном, бинты выдерживают и по нескольку стирок. Вату же, специальную хирургическую вату, не постираешь и ничем не заменишь.

Пробовали наши медики применять, например, конопляные льняные очески. Не годятся! Они не гигроскопичны, то есть не обезжирены, а поэтому не впитывают выделения из ран. Желая помочь беде медиков, я напомнил Гнедашу, что на складе боепитания должна быть вата, которой обертывали хрупкие части сбрасываемого нам на парашютах оружия.

- Спасибо, - улыбнулся Тимофей Константинович. - Упаковочная вата может пригодиться для компрессов, но она тоже не гигроскопична и не впитывает выделений... Тут что-то другое надо найти. Ищем, продолжаем искать!

Мысли хирурга все чаще обращались к окружавшей его природе. В конце концов, все нужное человеку дает природа! И разве уже не выручали партизанских медиков дремучие Волынские леса? Еще как выручали!

Кончилась вилькинсоновская мазь. Чем ее заменить? Выгнали из березы деготь, смешали его с где-то раздобытой, а затем перемолотой неочищенной серой. Получилась отличная серно-дегтярная мазь... Больным необходимы витамины. Откуда их взять? Даем людям пить хвойный настой - опять лес выручил... Снег для приготовления дистиллированной воды - из лесу берем... Ягоды для киселей - из лесу... Сено для матрацев - из лесу... Сено хорошо впитывает влагу, оно гигроскопично, только на рану нельзя класть: ломкое, жесткое... "А если испробовать мох? - подумал Гнедаш. - Стоп! Кажется, нашел!.. Мох - это же тончайшие, нежные нити, сосущие из почвы влагу. Подсушить их, но так, чтобы не ломались, положить в марлевые мешочки..."

Тимофей Константинович вскочил с постели, зашагал по землянке. Неужели нашел? Попробовать обязательно надо. Скорей бы дождаться утра!

Утром несколько медицинских работников отправились в глубину леса. Вырыли из-под снега различные образцы мхов. Вернувшись в госпиталь, разобрали их по стебельку, разложили сушить. Медсестры принялись сшивать квадратики марли.

И вот марлевый мешочек, набитый подсушенным мохом, положен на рану, прихвачен сверху бинтом. Весь персонал госпиталя с нетерпением ждал следующей перевязки. Всех волновал один вопрос: пропитается или не пропитается?

Через сутки, когда бинт сняли, в палате раздались восторженные голоса:

- Пропитался! Впитывает! Ура!..

Надо заготавливать, перебирать, сушить мох, надо возиться с мешочками, но все это чепуха, работа никого не страшит, важно, что наконец решена труднейшая "ватная проблема".

Событие это было настолько знаменательным, что я зашел в госпиталь поздравить врачей и сестер.

- Скоро мы, вероятно, научимся йод из хвороста выгонять, а хлороформ - из кленовых листьев! - посмеивался Гнедаш. - Пока и мох вместо ваты - великое подспорье... Вот попрактикуемся с неделю-другую, затем созовем научную конференцию. Все расскажем и покажем отрядным врачам, пусть у себя наше открытие вводят... Ваты нигде сейчас нет!

Мы прошлись по палатам, заглянули и на хозяйственный двор. Посреди площадки с плотно утоптанным снегом двое выздоравливающих пилили дрова. Ба! Да ведь один из них - Павел Мышлякевич.

- Трудовая терапия! Руку себе разрабатывает! - объяснил Гнедаш.

- Как жизнь молодая, товарищ Мышлякевич? - спросил я шутливо.

- Спасибо, Алексей Федорович! Живем - хлеб жуем, работаем помаленьку, с людьми разговариваем... А чего еще надо человеку, который, можно сказать, побывал в могиле?!

Сколько вот таких же, чуть ли не записанных в покойники партизан вернул к жизни доктор Гнедаш! 83 процента раненых, прошедших через наш госпиталь, возвратились в строй, около 16 процентов мы отправили долечиваться на Большую землю, и только один процент с небольшим не удалось спасти.

Хороший вклад в боевые дела нашего соединения внесли неиссякаемая энергия доктора Гнедаша, его организаторские способности, врачебный талант.

Мы видели Тимофея Константиновича не только бодрым, веселым, жизнерадостным. Позже его скрутили жесточайшие приступы ревматизма. Гнедаша температурило, ходил он на костылях... Но и опираясь на костыли, мужественно стоял партизанский хирург у операционного стола, помогая раненым бойцам своим скальпелем.

У нас было много хороших врачей, но я не знаю равного Тимофею Константиновичу. По-моему, коммунист Гнедаш - настоящий рыцарь Красного Креста, благородный и самоотверженный.

ЯРИНИНА МОГИЛА

За железной дорогой Ковель - Брест до пограничного Буга распростерся довольно большой кусок советской земли. Южную его часть составляет Шацкий район, Волынской области. Здесь типичный для украинского Полесья пейзаж. Сосняк и дубовые рощи перемежаются с болотистыми равнинами. Много озер, речек. Отсюда, из-под Шапка, берет начало полноводная Припять.

Во всем районе нет ни одного города. В селах и хуторах живут украинцы, пробывшие без малого двадцать лет под тяжким гнетом панской Польши. Жандарм, помещик, кулак, известные нашим детям лишь по книгам и киноэкрану, были тут в полной силе до 1939 года. Свободно вздохнули шацкие полищуки ненадолго... Война! Граница - рядом. Каковы фашисты, жители района узнали на другой же день после начала войны.

Но вскоре и здесь началось сопротивление врагу. Народная борьба быстро ширилась и была жестокой. Об этом, когда мы пришли в Шацкий район, прежде всего рассказали могилы... Их было много. Могилы местных партизан и могилы фашистов, нашедших смерть от партизанской пули, могилы расстрелянных целыми селениями крестьян и могилы казненных крестьянами предателей.

Шацкие партизаны влились отдельной ротой в 3-й батальон нашего соединения. Они показали нам и Яринину могилу, маленький холмик у края лесной поляны. О Ярине вспоминали с нежностью и болью все, кто ее знал.

Комсомолка Ярина Смоляр заведовала сельским клубом в Кропивниках. Она одной из первых в районе стала партизанкой. Краткая повесть об этой девушке будет повестью и о всех тех, кто поднял оружие против гитлеровцев в Прибужье, на самой западной окраине Советской страны.

Захватив Кропивники, фашисты в тот же день повесили председателя колхоза, а старостой назначили Стодона Гинайло. Он был старостой, или, как тогда называли, солтысом, и при польской буржуазной власти. В те мрачные годы Гинайло выдал охранке нескольких местных коммунистов и комсомольцев, за что понес кару от советского суда. И вот выпущенный из тюрьмы Стодон снова первое для жителей Кропивников начальство.

- Один уже висит! Скоро до всех вас доберемся! - говорил староста, поглядывая на сельских активистов.

Немало кропивнянцев во времена Пилсудского и Рыдз-Смиглы состояло в рядах нелегальных Коммунистической партии и комсомола Западной Украины. Когда же до самого Буга утвердилась Советская власть, они первыми включились в строительство новой жизни. Ничего хорошего не могли ждать для себя от фашистов заместитель председателя колхоза Афанасий Бегас, комсомольский вожак Иван Шепеля, секретарь сельсовета Евгения Боярчук, председатель сельпо Марк Смоляр и его дочка Ярина, коммунист Денис Сухецкий, колхозные передовики братья Рупинец, Николай Козак, Николай Сулим, да и не только они.

Эсэсовцы шныряли по соседним селам, выискивая "красных". И все мрачнее посмеивался верный прислужник оккупантов староста Гинайло.

Тем, кому дорога свобода и кто готов ее отстаивать, надо было уходить в лес, браться за оружие. Вместе с Афанасием Бегасом забрались в непроходимую чащу и вырыли себе землянки первые пятнадцать человек. Но оружия ни у кого не было, а без оружия нет и партизанского отряда. С топором, охотничьей двустволкой, с дубиной на фашиста не пойдешь!

Возникавшие стихийно в наших западных пограничных районах первые антифашистские и партизанские группы оказались в труднейшем положении. Партийные и советские органы не успели создать здесь подполье, заложить базы, расставить людей, как это делалось в районах, лежащих дальше от границы. Однако немало хороших организаторов нашлось среди коммунистов и комсомольцев, оставшихся во вражеском тылу по воле случая. Свято верили люди, что через фронт, через головы захватчиков придет к ним помощь.

- Оружие добывать придется самим, - сказал Афанасий. - Походить, высмотреть, где оно имеется. И не только оружие искать, но и людей боевых. Нет ли по другим селам партизан? Вместе-то действовать способнее.

Начали вести разведку. Ходила по селам, по хуторам и Ярина Смоляр. Эта умная миловидная девушка умела наблюдать, расспрашивать, была настойчива, но и осторожна. Вести она приносила недобрые. Повсюду свирепствуют немцы, полиция, бандеровцы. Кое-куда уже вернулись помещики. Оружие? Поблизости больших боев не было. О том, чтобы люди где-то подбирали винтовки, патроны, ничего не слышно. Вооружены только фашисты да полицаи, ну и бандеровцы тоже. Но разве у них возьмешь?

Однажды Ярина вернулась в лагерь радостная, взволнованная и сразу бросилась к отцу:

- Степана Яковлевича Шковороду видела... Живой-здоровый, велел тебе кланяться и говорить с тобой хочет.

- Откуда он взялся? Перед самой войной Степан в Киев уехал, вернуться домой не успел...

- А вот теперь объявился! Да разве он станет мне докладывать - как и почему? Хочет, батя, чтобы ты завтра вечером на хутор к деду Семену пришел... "Передай, сказал, что по важному делу".

Местный уроженец коммунист Степан Шковорода до войны работал председателем сельпо в Шацке. Кропивнянский кооператор Марк Смоляр знал его хорошо. Оказалось, что Степана Яковлевича и еще нескольких человек Центральный Комитет Коммунистической партии Украины перебросил через фронт в родные места для организации антифашистского подполья и партизанского отряда. Группа успела кое-что сделать. Подобрала в районе десятка два надежных людей, наладила между ними связь. Выпущена и распространяется по селам первая листовка с призывом к молодежи не верить немецким посулам и не ехать на работы в Германию.

Узнав от Смоляра о кропивнянских активистах, скрывавшихся в лесу, Степан Яковлевич сказал, что вот они-то и станут ядром районного партизанского отряда. Вскоре в лесной лагерь начали прибывать от Шковороды люди, почти все с оружием. Среди них был и окруженец Трофим Глущук. Родом он из соседнего села Гута, комсомолец, при панах работал в подполье, за что сидел в Луцкой тюрьме. Когда Трофим, выбравшись из окружения, пришел домой, немцы схватили его и упрятали в ту же тюрьму. Вскоре Глущуку удалось бежать, после чего он и вступил в ряды народных мстителей.

К марту 1942 года в отряде было уже тридцать человек. Командиром выбрали Степана Шковороду, комиссаром - Глущука.

На первом партизанском собрании Ярина сидела в сторонке, маленькая и незаметная, укутанная по брови в теплый платок. О том, что чувствует сейчас девушка, говорили только ее ясные, широко открытые глаза и учащенное дыхание. Потом Ярина поднялась и вместе со всеми произнесла составленную Трофимом Глущуком клятву на верность Родине, клятву до последней капли крови бороться с лютым врагом.

Вечером мужчины нашили на свои шапки красные ленточки, затем взялись за чистку оружия. Как хотелось Ярине получить винтовку! Но оружия мало, все еще очень мало...

Вскоре в отряд влились несколько красноармейцев, бежавших из плена. Были среди них славные ребята - Александр, Николай, Яшка-Краснодарский, Ванька-Ташкент, которых товарищи именовали так по названиям их родных городов.

Красноармейцы имели немецкие автоматы, небольшие, удобные карабины, запас гранат.

- Дорогой разжились, - объяснил Ваня-Ташкент. - Надо бы за оружием в Белоруссию послать, рядом ведь она, а там этого добра хватает. После боев мужички много кое-чего понасобирали да попрятали... Для хорошего дела и уступить могут!

Маленькую экспедицию в Белоруссию партизаны направили, но старались добыть оружие и на месте. Отнимали винтовки у лесников, у бандеровцев. Однажды разгромили полицейский участок, где овладели более солидными трофеями. Здесь взяли не только винтовки, но и много патронов, несколько пистолетов и гранат.

Фашистам стало ясно, что в районе действует партизанский отряд. Теперь они поняли, куда ушли внезапно исчезнувшие из Кропивников сельские активисты. Надеясь запугать партизан, оккупанты предприняли акт жестокого, бессмысленного террора. По указке старосты Гинайло были арестованы и в тот же день расстреляны престарелые матери и отцы, малолетние сестры и братья Бегаса, Шепели, Рупинца, Сулима, Зинчука и других партизан.

Партизаны содрогнулись от страшной вести, но никто не смалодушничал. Ненависть к палачам закипела в сердцах еще сильнее. Принесенное из Белоруссии оружие помогло этой священной ненависти стать беспощадной. Все чаще падали у партизанских засад, обагряя землю своей черной кровью, фашисты и подлые их прислужники. Пылали полицейские участки. У немецких интендантов партизаны отбили гурт скота, который те гнали на бойню, разгромили в двух селах маслодельные пункты, работавшие на гитлеровское войско. И еще одна постоянная забота была у шацких партизан: всеми силами мешать врагу забирать на работы в Германию местную молодежь.

Как-то в начале лета разведка донесла, что из Шапка на станцию будут отправлять парней и девчат, мобилизованных фашистами. Сопровождать колонну должны полицейские и сельские старосты, в том числе и кропивнянский Стодон Гинайло.

- Старый знакомый! - сумрачно сказал Бегас и попросил командира разрешить ему возглавить засаду.

К этому времени Ярина Смоляр уже имела винтовку. Смелая девушка была с теми, кто притаился на опушке леса, у самой дороги.

Показалась колонна. Понуро опустив головы, брели юноши и девушки. С обеих сторон колонны шагали полицаи. Впереди ехали на телеге Стодон и еще кто-то из старост.

Колонна все ближе... Но стрелять по конвою нельзя: можно ненароком попасть в ребят. Готовясь к засаде, об этом и не подумали. Что ж теперь делать?! Решили открыть пальбу в воздух, поднять больше шума, а там, дальше, можно схватиться и врукопашную. Только бы Стодона взять живым!

При первых же выстрелах охрана начала разбегаться. Нырнул в кусты и Гинайло. Догнать подлеца не удалось. Зато партизаны избавили от беды мобилизованных. С десяток хлопцев постарше сразу же вступили в отряд, а остальные разошлись по дальним хуторам, где можно хорошо спрятаться.

- Недолго теперь! Недолго! Скоро наши придут, советские! - кричала им вслед Ярина.

Нет, еще не скоро придут в эти далекие места советские войска. Заканчивался лишь первый, самый тяжелый год войны. Здешним партизанам было особенно трудно, невероятно трудно. Ведь они находились в самом глубоком тылу, у западной советской границы, за полторы тысячи километров от подступившего к волжским берегам фронта.

Это определяло многое.

Партизаны в прифронтовых районах всегда чувствовали поддержку Большой земли. Они помогали фронту, но и сами ощущали помощь с той стороны. Чаще ли, реже ли, но им присылали оружие, боеприпасы, медикаменты, газеты, литературу. Подбрасывали и нужных людей. С отрядами имелась связь по радио. Но чем дальше от линии фронта находились партизаны, тем труднее было оказывать им поддержку.

Шацкий отряд - один из самых дальних. Удалось перебросить к Бугу коммуниста Степана Шковороду и еще двух-трех человек из центра, но снабжать партизан оружием, боеприпасами, литературой, дать им радиостанцию оказалось невозможным.

Но и в этих условиях партизанский отряд не чувствовал себя изолированным, одиноким. Прежде всего на каждом шагу он ощущал народную поддержку. Во многих селах работали подпольные антифашистские группы. И не только эти группы, но и люди, не связанные с подпольем, старались помочь партизанам чем только могли. Кто отдает им из последних запасов мерку крупы и шматок сала. Кто тащит найденную обойму патронов и оброненную немцем гранату. Кто высмотрит, разузнает все, о чем попросят партизаны. Кто надежно спрячет партизанских разведчиков и связных.

Командиру отряда Степану Шковороде часто приходилось самому ходить на связь с местными подпольщиками. Оккупанты знали об этом. Они с ног сбивались, только бы арестовать Шковороду. Слежка, засады, обыски... Особенно ретиво старался помочь гитлеровцам шацкий староста Левон. Не раз доносил он фашистам, что, по самым точным сведениям, Шковорода должен быть сегодня там-то и там-то... Но очередной обыск ничего не давал. Крестьяне успевали предупредить партизанского командира, помогали ему скрыться. Доносчик оправдывался, разводил руками... В конце концов фашисты решили, что Левон их обманывает, и сами же его повесили. Туда негодяю и дорога!

Боевой дух шацких партизан всегда поддерживала несокрушимая вера в конечную победу советского народа над фашистской Германией. Они не слышали здесь московского радио, не читали советских газет, до них доносился только лживый голос вражеской пропаганды, и все-таки они твердо верили, что правое дело победит, и продолжали служить этому делу.

Партизаны Шацкого района, действуя у самых истоков Припяти, как и партизаны тех больших отрядов, которые воевали где-нибудь у со низовьев, возле Днепра, прекрасно понимали, что народная борьба во вражеском тылу помогает Красной Армии, фронту. Уничтожили фашиста - помощь, не дали немцам угнать крестьянский скот - тоже помощь, подожгли полицейский участок - и этим как-то помогли... По им хотелось помогать фронтовикам и более непосредственно.

Мимо леса, в котором скрывались шацкие партизаны, стучали и стучали колесами бесконечные поезда, идущие на восток. Они везли новые пушки и танки, новые полки и дивизии, брошенные Гитлером против советских солдат. Остановить вражеский эшелон, подорвать его - вот это и будет самая непосредственная, самая боевая помощь фронту.

Отряд решил взяться за диверсионную работу на железной дороге. Первая самодельная мина представляла собой маленький кособокий ящичек с положенной в него гранатой, которую присыпали сверху толом. К ящику тянулся бикфордов шнур. Где удалось этот шнур раздобыть? Шнуром снабдил немец. Факт примечательный! Нашелся в шацком гарнизоне немец-антифашист, немало помогавший партизанам.

Взорвать мину с помощью бикфордова шнура под быстро идущим эшелоном дело довольно сложное. Время горения шнура надо точно согласовать со скоростью приближающегося поезда. Мину поставили на подходах к станции Заболотье. Операцией руководил Трофим Глущук. По его сигналу к шнуру поднесли спичку... Расчет оказался верным. Мина взорвалась под третьим вагоном, но поезд продолжал двигаться вперед. Потом уже поняли партизаны, что ставить мину надо не между шпал, а под шпалы и не посредине колеи, а поближе к рельсу. Да и заряд был слабоватым.

Неудача не столько огорчила, сколько разозлила партизан. Ладно, с миной пока не вышло, так будем крепче бить фашистов при всяком другом удобном случае, решили они. А нового случая долго ждать не пришлось.

В начале июня три немецких грузовика везли награбленное у крестьян добро. Возле леса у села Вилыця их встретили дружные выстрелы партизанской засады. Одна машина, резко прибавив скорость, успела уйти, но у двух были пробиты моторы, и они остановились. Завязался бой с охраной. На месте полегли четверо фашистских солдат и восемь полицаев. Оружие и обмундирование убитых партизаны забрали себе, а все награбленное оккупантами вернули хозяевам. Обе поврежденные машины тут же сожгли.

Действия партизан встревожили гитлеровцев. Совсем недавно партизаны пытались взорвать воинский эшелон, а вот теперь нападение среди бела дня на автоколонну! Фашисты решили обезопасить себя на будущее своим излюбленным методом - террором. В село Вилыця примчалось несколько бронетранспортеров. Крестьянские хаты эсэсовцы предали огню, девяносто жителей расстреляли.

Затем каратели решили прочесать ближайшие леса. На помощь фашисты мобилизовали полицию со всей округи. Как только полицаи потянулись на сборный пункт, Степан Шковорода понял, что готовится облава. Отряд срочно перебазировался в другое место, километров за пятьдесят от Кропивников.

Там было спокойней, однако всех интересовало, что делается в родных селах. Убрались ли эсэсовцы? Нет ли новых жертв их бесчинств? Уцелел ли постоянный лагерь отряда?.. На разведку в район Кропивников послали двух комсомолок - Ярину Смоляр и Пашу Шепелю.

С корзинками, полными земляники, - как будто только за ней и ходили в лес! - шли девушки по знакомой тропинке. До села оставалось совсем уже немного... Вот-вот проглянут из-за деревьев крайние хаты! Неожиданно раздался окрик на чужом языке, лязгнули затворы винтовок.

Как и предусматривалось на такой случай, Ярина и Паша бросились в разные стороны. Вслед загремели выстрелы. Паша успела исчезнуть в зарослях орешника, Ярина упала, раненная разрывной пулей.

Через несколько минут она увидела направленные на нее винтовочные дула, услышала голос немца:

- Кто ты есть?

Ярина молчала... Из-за спины фашиста выдвинулась долговязая фигура местного подкулачника Александра Кропивника.

- Так це ж партизанка, - сказал предатель. - И батько и маты ей теж партизаны!

Ярину долго мучили, пытали, требуя сказать, где находится отряд, далеко ли до него. Девушка продолжала молчать. Фашисты поняли, что им ничего не добиться. И тогда пистолетная пуля оборвала жизнь комсомолки.

Вторая разведчица вернулась в отряд. Промокшую, оборванную, изнемогавшую от усталости Пашу окружили партизаны. Сквозь слезы она рассказала о гибели Ярины. Забилась в рыданиях мать, тяжко вздохнул и отвернулся отец, потемнели глаза боевых друзей отважной девушки.

День, ночь и еще день искали партизаны тело Ярины, а когда наконец нашли, с почестями похоронили ее у самого края лесной поляны. Немногословна была партизанская клятва над свежей могилой, суровая клятва мстить.

И первым должен пасть тот, кто предал.

Ночью в село пробрались несколько партизан. Среди них - женщина с еще не просохшими от слез глазами, с лицом, на которое совсем недавно легли новые морщины. Звали ее Акулиной Ивановной Смоляр, это была мать, потерявшая свою единственную дочь. Вместе с мужчинами вошла она в хату предателя.

Увидев партизан, Александр Кропивник рухнул на колени и начал оправдываться.

- Молчи, продажная душа! - сказала Акулина Ивановна. - Для изменников и трусов нет прощения.

Она оттолкнула от своих ног мерзавца... В хате прозвучал выстрел.

С предателем рассчитались. Но еще за многое должны были ответить фашисты вместе со своими прислужниками.

Партизаны снова принялись мастерить мину. Теперь взяли крупный артиллерийский снаряд и осторожно вывинтили головку. Снаряд зарыли у самого рельса, вместо взрывателя приспособили немецкую гранату. Оставалось протянуть к гранате длинную веревку и дернуть ее в нужный момент.

Но вот этой-то самой простой веревки и не было.

Тогда партизаны взглянули на свои ноги. Почти все носили постолы самодельную обувь из грубой сыромятной кожи. Поддерживает постол тонкий сыромятный ремешок, оплетающий голень.

Десять человек разулись. Двадцать ремешков связали в один, протянув его к мине.

На этот раз эшелон был подорван. Он шел на запад и вез награбленную фашистами украинскую пшеницу. Не довез!

Теперь, как только партизанам удавалось найти снаряд или раздобыть тол, они шли подрывать вражеские поезда. Длинную веревку по-прежнему заменяли связанные ремешки. В музей бы, под стекло, эти ремни от древней крестьянской обуви! Хорошо помогали они полищукам громить незваных "освободителей"!

После каждой удачной операции, рассказывая о ней в лагере, бойцы обычно добавляли:

- Ото за Ярину! Ото за твою дочку, Кулина Ивановна!..

Немало партизан и подпольщиков погибло от руки фашистов, но чаще всего в отряде вспоминали Ярину. Не потому ли, что она погибла одной из первых?! А возможно, светлый образ этой девушки стал собирательным, вместил в себя память о многих.

Ярину не только вспоминали. Ее стойкость, ее верность Родине были для партизан неумирающим примером. Однажды в лапы рыскавших по лесу карателей попал отрядный разведчик комсомолец Николай Сулим. Скрутив юноше руки и взявшись за длинный конец веревки, фашисты приказали своему пленнику вести их к партизанскому лагерю.

- Проведешь, оставим в живых. Понял?..

Николай все понял, обдумал, решил. Он повел карателей в самую гущу леса, увлек к далеким от лагеря болотам и потом долго еще мытарил их по зыбким тропам и зарослям камыша. Наконец гитлеровцы догадались, что обмануты. Комсомольца подтащили к одинокому дереву и, развязав ему руки, сделали из веревки петлю.

- Проведешь к лагерю? Спрашиваем в последний раз!

Николай Сулим даже не ответил...

Чем активнее действовал отряд, тем больше злобствовали фашисты. Облавы следовали одна за другой. Непрерывные схватки с карателями изматывали партизанские силы. Степан Шковорода решил вести отряд на север, чтобы присоединиться там к белорусским партизанам. В Шацких лесах оставили только небольшой, надежно укрытый лагерь с небоеспособными людьми.

Отряд двинулся в сторону Белоруссии. В боевом строю шли семьдесят хорошо вооруженных лесных солдат, жаждущих сделать по пути как можно больше.

Первый привал устроили на хуторе Барилово. Тут предстояло обзавестись обозом. Кто поможет в таком деле? Кто скажет, где прячут фашистские подпевалы лошадей, сбрую, повозки? К кому же еще обратиться, как не к дядьке Головию!

Жил в Барилове крепкий, суровый с виду, пожилой хуторянин Георгий Иванович Головий, бывший матрос. Да еще какой матрос! Имя его корабля знает всякий. В 1915 году, после призыва на военную службу, определили Головия артиллеристом на крейсер "Аврора".

Молодой волынский крестьянин быстро нашел общий язык с революционно настроенными моряками, узнал от них о программе большевистской партии. Ленинские лозунги были ему по душе, как и почти каждому из матросов "Авроры". Недаром уже через год экипаж крейсера был объявлен "неблагонадежным", "зараженным духом большевизма" и полностью расформирован.

Часть моряков-авроровцев, в том числе и Головия, направили на остров Роуссар, у берегов Финляндии, строить оборонительные сооружения. Но и отсюда поддерживали авроровцы связь с революционными организациями Кронштадта и Петрограда.

После Февральской революции на одном из митингов услышал Георгий Головий выступление Ленина. Многое определила в судьбе волынца мудрая речь Ильича. Окончательно понял и решил Головин, что и мыслями и делами своими он всегда будет с большевиками.

Летом 1917 года Головий вместе с другими моряками с острова Роуссар подписал протест против приказа Временного правительства арестовать Ленина. В ночь на 25 октября Головий был в матросском карауле, охранявшем штаб революционного восстания - Смольный, где в это время находился Владимир Ильич. Социалистическая революция победила! И еще не один месяц защищал Головий с винтовкой в руках первые ее завоевания.

В 1918 году, после демобилизации, матрос вернулся в родные места. Волынь уже прибирало к рукам польское панство. Не очень-то понравилось властям, что явился из Петрограда "большевистский агитатор", смущающий крестьян своими рассказами о революции, о Советской власти, о Ленине... Полевая польская жандармерия заочно приговорила Головия к расстрелу.

Его разыскали и явились, чтобы выполнить приговор. Арестованный Головий, растолкав стражников, бежал в лес. Два года скрывался Георгий Иванович то в лесу, то по хуторам у знакомых. После окончания гражданской войны заочный приговор жандармерии был аннулирован в силу амнистии, но Головий предстал перед обычным судом. Нет, ему не простили агитацию за Ленина, за Советскую власть! Вынесли новый приговор: штраф в 1500 злотых и лишение права голоса.

Что ж, Георгий Иванович не участвовал в комедии буржуазных выборов, чему был только рад, но голос его, голос моряка-революционера, продолжали слушать многие. Нередко в хате Головия тайком собирались односельчане, особенно молодежь. Головий связался с подпольщиками - членами КПЗУ, выполнял их поручения.

Когда на Волыни утвердилась Советская власть, Ярина Смоляр пригласила Георгия Ивановича в клуб. Теперь уже не оглядываясь, никого не опасаясь, слушали кропивнянцы воспоминания своего земляка об историческом выстреле с "Авроры", о матросском карауле у Смольного, о Владимире Ильиче, о революционном Петрограде.

Георгий Иванович помогал делить помещичьи земли, участвовал в организации первых колхозов... Нагрянула война, явились оккупанты. Уже пожилой, седеющий Головий не сошел с пути, указанного Лениным.

В хате Головия встречались партизаны, подпольщики, часто находили здесь надежный приют Степан Шковорода и Трофим Глущук. Не раз Георгий Иванович служил для партизан хорошим проводником, нередко снабжал их разведывательными сведениями... Помог он и сейчас в организации обоза. Не только указал, где прячут фашистские прихвостни лошадей, телеги, но и отдал партизанам своего коня и возок, нагруженный продуктами, фуражом.

Обоз-то обозом, но много значило для бойцов партизанского отряда просто взглянуть на матроса с "Авроры", поговорить с ним, пожать его большую сильную руку с чуть заметным рисунком якорька под огрубевшей кожей.

- Счастливо, хлопцы! С курса не сбиваться! Воевать вам храбро, по-матросски! - сказал, прощаясь, Георгий Иванович.

Партизаны тронулись дальше на север. Поскрипывание колес и цокот подков примешивались теперь к мерному звуку шагов.

Двигались с боями. В селе Гута отряд, обратив в бегство полицаев, разгромил маслодельный пункт и принадлежавшую какому-то новоявленному коммерсанту лавку. В селе Тур партизаны обезоружили полицию, сожгли волостное управление и контору лесничества, разбили молочарню. У деревни Горнилы удалось с помощью местных крестьян уничтожить три километра телеграфной линии, связывающей Ковель с Брестом, уничтожить начисто спилили столбы, порвали и растащили далеко по сторонам провода.

В селе Кортелисы не оказалось ни полицейских, ни комендатуры, не было даже старосты. Жители объяснили, что накануне через село прошел с боем другой партизанский отряд, направляясь тоже в сторону Белоруссии. Через день этот отряд догнали. Командовал им бежавший из фашистского плена военный инженер по имени Борис. Отряды слились в один, после чего рейд на север продолжался.

Партизаны двигались лесом. Почти рядом тянулась светлая лента шоссе, по которому шли в обе стороны машины.

- Не мешало бы подшибить одну-другую... А что, если устроить засаду? - предложил Шковорода.

- Вечером так и сделаем, - согласился Борис.

Высланная засада подбила два немецких грузовика и легковой автомобиль. Грузовики везли новенькое солдатское обмундирование и обувь. Эти трофеи были очень кстати. В сумке же ехавшего в легковой машине офицера нашли приказ немецких властей относительно заготовок для Германии хлеба в оккупированных областях. "В случае противодействия населения не останавливаться ни перед чем", - гласили последние строки.

- Понятно! - сквозь зубы сказал Глущук. - Только и нас теперь уже ничем не остановишь!

До Белоруссии было теперь немного, как говорится, рукой подать, но маршрут рейда пролегал не строго на север, а на северо-восток, в направлении Пинских лесов. Там, по слухам, действовало несколько крупных партизанских отрядов.

Тем временем гитлеровцы, встревоженные операциями партизан Шковороды и Бориса, бросились преследовать их довольно значительными силами. Партизаны были вынуждены занять оборону на небольшом островке среди непроходимых болот. К островку тянулась лишь узкая полоска твердой земли. На этом перешейке и начались атаки фашистов.

Партизаны держались стойко. Пулеметный огонь косил атакующих. В конце концов гитлеровцы решили взять партизан измором, блокировать островок, для чего перекрыли заслонами перешеек и все тропы, ведущие к болоту. Но этим они лишь рассредоточили свои силы. Ночью объединенный отряд вырвался из кольца в самом неожиданном для карателей месте. Потери отряда - двое убитых, несколько раненых и брошенный обоз. Гитлеровцам же их бесплодные атаки обошлись намного дороже. Семьдесят фашистов отправились в могилу, а больше сотни - в госпиталь.

Еще после одного-двух переходов на отряд повеяло влажным дыханием Пинских лесов. Вот она, Белоруссия, героическая, непокоренная, как и ее родная сестра Украина! Партизаны здесь отважно действовали по всей республике, не давая житья оккупантам. И вот теперь рядом с белорусами, плечом к плечу с ними, начали сражаться волынцы. Враг-то ведь общий, цели общие.

Вскоре гитлеровцы предприняли очередную карательную экспедицию силами больших контингентов войск и полиции. Для партизан наступили особенно тяжелые дни. Но как ни трудно было партизанам местным, а пришедшим с Украины приходилось гораздо труднее: леса незнакомые, связей в ближайших селах нет.

- Ошибку допустили... Не следовало уходить из родных мест! задумчиво произнес однажды Шковорода. - Да и плохо мы сделали, оставив Шацкий район без партизанского отряда. Возвращаться туда надо к зиме... Вот через месяц-другой и тронуться бы.

Многие с ним согласились. И Шковорода тут же отправил обратно в Шацкие леса Трофима Глущука, Семена Рупинца и Николая Козака. Пусть пока запасают к зиме продовольствие, теплую одежду, восстанавливают связи с подпольщиками.

Обходя стороной села, двигаясь только по ночам, пробралась отважная тройка в район Кропивников. Вот и Яринина могила, зеленеющая маленьким неприметным холмиком! Вот и старый лагерь, знакомые землянки!..

Глущук и его товарищи быстро принялись за дело. Они рассчитывали, что к октябрю вернется весь отряд, но по первому снегу пришло лишь двенадцать человек во главе с Иваном Подои, по прозвищу Ташкент.

- Где остальные? Где Степан Яковлевич? - спросил Глущук.

- Погиб Шковорода, был тяжело ранен, через день умер... Вечная ему память! - ответил, вздохнув, Иван и стал неторопливо рассказывать дальше: - Повоевать выдалось нам немало, трудно приходилось... Командовал отрядом Борис. И представь, подлецом оказался, трусом! Отобрал вот нас, двенадцать, всех, кто покрепче и лучше вооружен, да и говорит: "Вот со мной останетесь на зиму, а остальные могут идти кто куда хочет... Иначе всем гибель!" В общем, объявил до весны перерыв партизанской войне, а для собственной персоны хотел оставить охрану...

- Да расстрелять бы такую гадину! - вскипел Глущук.

- Я так и сделал... Вот из этого автомата, - спокойно сказал Иван Пода.

После казни паникера часть людей передали в одно из белорусских соединений, а группа Ивана отправилась в Шацкий район.

- Правильно сделали, - похвалил Глущук. - Людьми быстро обрастем, было бы вокруг чего обрастать... А дел тут хватит!

И верно, люди шли в отряд, и дел у него хватало. Снова связались партизаны с Георгием Ивановичем Головием. Жена бывшего матроса Татьяна Евтуховна пекла для отряда хлеб, обстирывала бойцов. Но вот однажды явился Головин в лагерь со всем семейством и сказал:

- Ну, хлопцы, погорела ваша прачечная и хлебопекарня!

- Что значит - погорела?

- Очень просто. Спалили мою хату немцы! Кто-то донес... Сами едва спаслись!

Так стал Георгий Иванович партизаном.

Зима 1943 года была нелегкой: каратели нажимали, с боеприпасами туго, голодать приходилось. Не раз вечерами у огонька пели бойцы сложенную ими самими же песню:

Под сенью деревьев у леса густого,

Укрытая снегом, могила стоит,

Стоит, ожидает, когда к ней с ветрами,

Как птица, весна прилетит.

И вот уже песни весну прославляют,

И начало солнце сиять,

Но ты одиноко в могиле, Ярина,

Вечно тут будешь лежать.

Тебя хоронили отец твой и мама

И все боевые друзья,

Ты пала от пули проклятого ката...

Будь пухом Ярине, родная земля!

Пролетела весна, подошло лето, и как раз в эту пору закончили свой рейд у берегов Буга черниговские партизаны.

Наш 3-й батальон занял наполовину сожженные гитлеровцами, почти обезлюдевшие Кропивники. В один из дворов, где партизаны распрягали коней, заглянула остроглазая ладненькая дивчинка. Прислушавшись к разговорам, она вдруг не то всхлипнула, не то радостно засмеялась и, круто повернувшись, со всех ног побежала к лесу.

Не прошло и часа, как в село вступил местный партизанский отряд, небольшой, но крепко сколоченный, дисциплинированный, боевой. Мы с радостью влили его в наш 3-й батальон в качестве еще одной роты. Много хорошего рассказывали мне об этой роте командир батальона Петр Андреевич Марков и комиссар Сергей Алексеевич Лозбень.

Знакомясь с бойцами нового пополнения, беседуя с ними, опять возвращался я к мыслям, возникавшим уже не раз. Я думал о единстве украинского народа, проявившемся с особенной силой в эту грозную военную пору.

Вот передо мной те украинцы, которых мы иногда называли "западниками". Да, родиться им действительно пришлось географически гораздо западнее, чем полтавчанам или черниговцам, киевлянам или херсонцам. Польское панство, по-воровски захватив западноукраинские земли, пыталось отнять у местных украинцев их национальную культуру, их язык, их обычаи, внушить этим людям неприязнь, даже вражду к украинцам, живущим в Советском Союзе. Ничего не получилось! Украинцы западных областей тянулись к своему народу, душой и сердцем оставались с ним. И какими радостными, полными ликования были здесь исторические дни 1939 года, когда наконец произошло объединение, когда "западники" вернулись в родную семью!

Но вот началась война, пришли немцы и стали внушать волынцам и полищукам, что они, собственно, не столько украинцы, сколько... арийцы, что им не по пути с украинцами, живущими ближе к Днепру. Вынырнули на поверхность бандеровцы, мельниковцы, бульбовцы, зашевелилась прочая националистическая погань. Эти запели о "соборной Украине", но опять-таки натравливали украинцев из западных областей на своих братьев из центральных районов республики, на великий русский народ, на все советские народы. И снова полнейший провал!

Война показала, что есть единый монолитный украинский народ. Он в дружбе и братстве со всеми, кто живет под советской звездой. С первых же дней оккупации украинцы западных областей, как и все советские люди, взялись за оружие, отстаивая свою Советскую Родину. В условиях подчас более трудных, чем на левобережье Днепра, они боролись смело, самоотверженно. Говорили об этом и славные боевые дела шацкого партизанского отряда. Свидетельством этому и Яринина могила, как и могилы многих других советских патриотов.

Теперь в нашем соединении стояли в одних рядах не только "восточники" и "западники", но и люди почти тридцати национальностей. На новую роту 3-го батальона жаловаться не приходилось. Боевая рота! Командовал ею Иван Пода, одним из взводных командиров стал Трофим Глущук, ротную разведку возглавил Афанасий Бегас... Да и любой местный партизан был незаменимым разведчиком, самым надежным проводником.

Снова начали выходить уроженцы Шапка и Кропивников, Гуты и Заболотья к железной дороге. Однако теперь крушили они фашистские эшелоны уже не самодельными минами, протянув к ним ремешки от постолов, а новейшими МЗД с электрохимическими взрывателями.

Еще недавно районный центр с его немецким гарнизоном, комендатурой и полицией казался местному партизанскому отряду неприступной крепостью. А вот теперь наш 3-й батальон, когда это понадобилось, овладел Шацком с ходу и занимал его сколько хотел. Провели там митинг, раздали жителям муку, жиры, соль и керосин, отбитые у немцев. Изловленные партизанами пособники оккупантов предстали перед народом в ожидании кары. Среди них оказался и кропивнянский староста Стодон Гинайло. По его доносам фашисты казнили семь партизан и советских активистов. При участии этой гадины только в Кропивниках убито 167 мирных жителей. Гинайло не ушел от возмездия.

Опять наступила зима. Кружит она поземками, потрескивает морозами, завывает ветрами, а то вдруг захлюпает очередной оттепелью... Но при любой погоде идут партизаны на очередную операцию. Много боевой работы и у нашего 3-го батальона, расположенного западнее всех остальных. Значит, не сидят сложа руки и воины его новой, местного комплектования, роты.

НОВОГОДНЯЯ ЕЛКА

Мне принесли маленький плотный листок бумаги с красиво отпечатанным в нашей типографии текстом:

ПРИГЛАСИТЕЛЬНЫЙ БИЛЕТ

Партизану тов. ФЕДОРОВУ А. Ф.

Командование 1-го батальона соединения Героя

Советского Союза генерал-майора А. Ф. Федорова

приглашает Вас принять участие во встрече Нового, 1944

года, которая состоится на территории 1-го батальона.

Начало гулянья 31 декабря в 21 час.

Командование батальона

Такие же приглашения получили Дружинин и несколько работников штаба. 1-й батальон недавно отвели от железной дороги на отдых, теперь он находился по соседству.

Встречать Новый год в лагере Балицкого готовились с большим размахом. Рассказывали, что там уже разукрашена елка, сколочена эстрада для выступления художественной самодеятельности, а в меню новогоднего ужина включен какой-то сюрприз. Судя по печатному пригласительному билету, Балицкий даже в мелочах решил блеснуть... Знай, дескать, наших! Впрочем, в этом я не видел ничего плохого. Пусть и мелочи напоминают людям о наших успехах - ведь два предыдущих военных года начинались совсем в иной обстановке.

1942 год штаб отряда, тогда еще не соединения, а одного лишь партизанского отряда, встретил на хуторе Ласточка, Корюковского района, Черниговской области. Мы радовались разгрому немцев под Москвой. После скромного ужина партизаны решили ознаменовать приход Нового года налетом на ближайший полицейский гарнизон. Мы ворвались в село Хоромное, перебили там фашистскую челядь. Операция по тем временам казалась солидной.

1943 год встречали в Клетнянских лесах, на юге Брянской области. Первую чарку подняли за успехи Красной Армии на Волге и на Дону. Хотя отряд уже разросся в крупное соединение, приходилось нам тогда туго, очень туго. Гитлеровцы собрали большие полицейские силы, вызвали армейские части и окружили плотным кольцом лесной массив. Вокруг наших и соседних отрядов сжималась петля блокады. Положение было тяжелым.

Но вот подошел год 1944-й. Теперь не нас блокирует враг, а мы блокируем важный узел вражеских коммуникаций. И находимся мы далеко и от Брянских, и от Черниговских лесов - у западной границы Советского Союза. Идет освобождение от захватчиков правобережной Украины. И фронт уже совсем близко от нас - у Житомира.

Близость фронта заставила внести некоторые коррективы в программу подготовленного 1-м батальоном праздника. Гулянье там собирались начать с девяти вечера при свете костров. Нет, так не годится! Ведь по ночам все время гудят над лесом идущие к фронту и обратно немецкие самолеты. Костры помогли бы вражеским летчикам обнаружить партизанский лагерь. Нет, ни осколочных, ни фугасных подарков с небес нам не надо!

Гулянье в батальоне решили перенести на утро 1 января, а встречу Нового года проводить в землянках, соблюдая все правила противовоздушной маскировки.

Последний вечер старого года выдался тихим, хорошим, и мы отправились к лагерю Балицкого пешком. Приятно похрустывал под ногами снежок. Темные вершины сосен и елей подпирали мерцающее далекими звездами небо.

- Где-то будем встречать сорок пятый? - задумчиво спросил Дружинин.

- В Берлине! - откликнулся Рванов.

- А может, и дома! - уронил Кудинов.

Конечно, только дальнейший ход войны мог дать точный ответ на заданный Владимиром Николаевичем вопрос. Но одно мы знали твердо, в одном были уверены: к сорок пятому придем с победами, еще более славными, чем нынешние.

У своей штабной землянки встретил нас Григорий Васильевич Балицкий. Одет он был в прекрасно сидевшую на нем офицерскую форму, на плечах майорские погоны, на груди - Золотая Звезда, ордена. Видно, что Балицкий недавно побрился, подстриг свои щегольские усики а-ля Котовский. Он благоухает одеколоном... Год назад Балицкий ходил в засаленной стеганке, в нахлобученной на лоб кубанке, а пахло от него лишь дымом костров.

Григорию Васильевичу 37 лет. Родился он на Одесщине в семье батрака, у которого было одиннадцать душ детей. В школу Гриша ходил всего один год. Затем мальчику пришлось бросить букварь и взять в руки пастуший кнут, батрачить, как и отец, на кулаков, помещиков. Лишь в 1929 году, уже работая столяром на одном из мариупольских заводов, Балицкий окончил школу ликбеза. В 1932 году стал членом партии. Он продолжал учиться и учился жадно, много, наверстывая упущенное в годы детства и юности.

Перед войной Балицкий работал в Черниговском обкоме партии. Когда началась война и обком готовил подполье, на Балицкого возложили все, что касалось паролей, организации явочных квартир. Он же закладывал в тайники ценности для нужд подпольщиков. Правда, этот фонд нам не понадобился и после войны был возвращен государству, причем со значительными процентами за счет трофеев.

С первых месяцев партизанской войны Балицкий показал себя отличным организатором, талантливым командиром, человеком большой личной отваги. Но Григорий Васильевич не был лишен и досадных недостатков, идущих, как мне кажется, в первую очередь от неуравновешенности его характера. Смелость иной раз переходила у Балицкого в опрометчивость, решительность - в самонадеянность. Иногда он был способен увлечься какой-нибудь одной стороной дела в ущерб целому. По натуре покладистый, скромный, он мог вдруг удивить всех вспышками упрямства и заносчивости.

Подпольному обкому приходилось не раз поправлять Балицкого. И тут всегда проявлялась самая ценная сторона характера Григория Васильевича, за которую я больше всего уважаю его и люблю. Балицкий всегда был дисциплинированным коммунистом, старался разобраться в своих ошибках, осознать их, исправить.

В сентябре на заседании обкома у нас произошел очень серьезный разговор. Балицкому указали, что он недооценивает новую подрывную технику, что в зоне его батальона еще мало создано подпольных партийных организаций. После первых же критических выступлений Григорий Васильевич, по своему обыкновению, взвился на дыбки, поднял руку, требуя слова для каких-то всеобъясняющих справок. Я слова ему не дал и порекомендовал послушать других. И Балицкий скоро убедился, что многое в его работе оценивают отрицательно не только Федоров и Дружинин, но и все члены обкома, и не одни члены обкома, а большинство наших командиров-коммунистов, приглашенных на это заседание. Балицкий присмирел, задумался... Потом он выступил и заявил, что указания партии для него закон, что ошибки будут исправлены.

Однако выступить с покаянной речью - это проще всего. Важно, как поведет себя человек дальше. А Балицкий прямо с заседания обкома отправился на узел связи и послал своим заместителям шифровку с приказами, отражающими только что принятое обкомом решение. Вернувшись к себе, Григорий Васильевич многое сделал и для лучшего использования мин замедленного действия, и для расширения подпольной партийной сети. Вместе с новым комиссаром батальона Акимом Захаровичем Михайловым он быстро выправил положение.

Таков был наш комбат-1, Герой Советского Союза Григорий Балицкий, человек сложный, своеобразный, к которому мы пришли сейчас в гости.

- Добро пожаловать! Милости просим к нашему партизанскому огоньку! говорил Балицкий, распахивая перед нами дверь хаты-землянки.

В данном случае роль партизанского огонька выполняли несколько электрических лампочек, ярко сиявших над уже накрытым столом. В углу разукрашенная елка. По стенам гирлянды из елочных веток образуют две цифры - 1944 и 100.

Значение второй цифры понятно каждому из нас не меньше, чем значение первой: ровно сто вражеских эшелонов подорвал на Волыни 1-й батальон. До чего же приятна такая круглая цифра к Новому году! И не мешало лишний раз представить себе, что за нею скрывалось. Целые парки исковерканных паровозов и вагонов! Горы военной техники врага, приведенной в полную негодность! Обширные кладбища не доехавших до фронта гитлеровских солдат и офицеров! Огромное количество боеприпасов, обмундирования, продовольствия, которых так и не получили немецкие войска! Есть и еще нечто очень весомое за этой круглой цифрой, подкрепленное боевыми делами других наших батальонов: почти полный выход из строя всех дорог Ковельского узла.

- Прошу к столу, товарищи! Рассаживайтесь! - приглашает Балицкий.

- Подожди, Гриша, дай со старыми друзьями поздороваться, - говорю я. - Тут у тебя по-прежнему черниговское засилье!

Пожимаю руки начальнику штаба Ивану Решедько и чекисту Василию Зубко. Оба они из Малодевицкого района, Черниговской области. Однако черниговцами мы называем партизан не только по месту рождения или прежней работы, но и по месту вступления в наши отряды. Вот командир батальонной разведки сероглазый розовощекий Павел Ганжа. Он уроженец Орловщины, но для нас Ганжа - черниговец, потому что пришел к нам где-то под Корюковкой или Щорсом. Считаем мы черниговцем и секретаря партбюро Семена Газинского, хотя родился он в Киеве. Новый комиссар батальона Аким Михайлов - сибиряк, но для всех нас он еще и черниговец. От его высокой подтянутой фигуры и простого русского лица с зоркими внимательными глазами веет спокойствием, силой. Михайлов - старый коммунист, опытный партийный работник, честный, принципиальный, волевой человек. У Центрального Комитета Коммунистической партии Украины были все основания утвердить Акима Захаровича членом нашего подпольного обкома партии.

Начал Михайлов свой партизанский путь в одном из отрядов Александра Николаевича Сабурова. В конце лета 1942 года сабуровцы действовали на правом берегу Десны, а мы на левом. Возникла мысль о слиянии наших соединений. Александр Николаевич прислал ко мне для связи небольшой отряд, возглавляемый Федором Тарасенко и Акимом Михайловым.

Обстановка не позволила черниговцам перейти на правобережье Десны. Мы остались на старых местах, а с нами остался и отрядик Тарасенко Михайлова, разумеется с разрешения Сабурова. Постепенно отряд этот вырос и превратился в наш 11-й батальон. Командир Тарасенко и комиссар Михайлов хорошо дополняли друг друга. 11-й стал одним из наших самых боевых подразделений. Я уверен, что Аким Захарович принесет много пользы и 1-му батальону, успешно заменит здесь Кременицкого, ворочающего теперь делами в польской бригаде.

- Ну как, ладите с Григорием? - тихо спрашиваю я, здороваясь с Михайловым. - Уж больно характеры у вас разные...

- Все в порядке, - отвечает комиссар, сдержанно улыбаясь. - Характеры разные, но ведь цели одни. Вот взаимодействие и налажено!

Рассаживаемся за столом у вспыхнувшей разноцветными огоньками новогодней елки. Стол богатый - домашние украинские колбасы, холодец, заливной поросенок, всевозможные консервы, из тех, что не доехали до немецких складов. Умеют угостить в 1-м батальоне! Впрочем, гвоздь кулинарной программы еще впереди.

За шутками, разговорами время незаметно подошло к последним минутам уходящего года. Из репродуктора донесся знакомый голос Левитана, объявивший о выступлении Михаила Ивановича Калинина.

В своей новогодней речи всесоюзный староста обращается ко всему советскому народу, обращается к фронтовикам и к тем, кто сражается за линией фронта, во вражеском тылу. Он говорит об успехах Красной Армии, о героических усилиях всех советских людей, помогающих добиваться победы над врагом, выражает надежду, что фашисты будут полностью разгромлены в наступающем 1944 году.

Величаво звучит далекий перезвон московских курантов, далекий, но и, как всегда, близкий. Каждый думает: "Мы с тобой. Родина! Мы с тобой, наш славный советский народ! Мы с тобой, Москва!"

Часы Спасской башни отбивают удар за ударом. Вот и последний, двенадцатый... Новый год наступил. Привет тебе, боевой сорок четвертый! Поднимаем чарки за партию, за победу, за нашу дружную партизанскую семью.

Новогодний ужин продолжается. Балицкий делает таинственный знак старшине, после чего на столе появляются, источая аппетитный запах, румяные жареные карпы.

- О, да ты рыболовством занялся! - говорю я Григорию Васильевичу.

- Какое там рыболовство! Это же нелегкая работа... А мы сейчас на отдыхе! - лукаво отвечает Балицкий.

Оказывается, карпов ловили, вернее, заготавливали... немцы. Неподалеку от станции Маневичи есть несколько колхозных прудов. На этих днях гитлеровцы решили полакомиться в свой рождественский праздник свежей рыбкой. В одном из прудов они спустили воду, разбили лед я набрали со дна пять саней рыбы. За это хищничество немцам не поздоровилось. Наперерез "рыболовам" Балицкий послал взвод. Партизаны хорошенько проучили любителей чужих карпов, а весь "улов" отобрали. Половину рыбы тут же роздали крестьянам, другая же сейчас на столе перед нами и перед встречающими Новый год в других землянках.

Вообще-то Балицкий только шутил, сказав, что батальон на отдыхе. Отдых - это официально... Безделье тяготит партизан. И 1-й все время подыскивает себе работенку. Раздобудет Григорий Васильевич где-нибудь толу, сразу же посылает людей на диверсию. Охотников хоть отбавляй! А недавно он снарядил несколько экспедиций за солью. Самый дефицитный пищевой продукт у нас - это соль, добывать ее приходится с оружием в руках. Соль теперь на Волыни еще и валюта. Каждому, кто обнаружит установленную партизанами мину, оккупанты обещают премию солью. За головы партизанских командиров также установлены награды в соляном исчислении. Но вот желающих получить эти награды что-то не находится!

Дверь землянки непрерывно открывают. Приходят с поздравлениями командиры и политруки рот, взводов. Веселой ватагой ввалились батальонные артисты и музыканты. Размеры штабной землянки не позволяют им развернуть свое представление, но можно хотя бы спеть. Прежде всего грянули "минерские частушки":

Спецы мы по желдорогам,

В этом нет сомненья!

Только прибыли на место,

Начались крушенья!

Мы дороги оседлали,

Ими управляем:

Эшелоны с немцами

К фронту не пускаем.

Фрицы ехали-спешили,

Но куда? - вот в чем вопрос...

Как на мину наскочили,

Полетели под откос!

Художественной самодеятельностью в 1-м батальоне ведает один из ротных политруков Василий Яковлевич Коновалов. По профессии он драматический артист. Однако и у нас не забывает своего мирного призвания. И теперь он не только артист, но и режиссер, драматург, хормейстер, неутомимый организатор художественной самодеятельности.

Когда отгремели песни, частушки, Василий Яковлевич выступил вперед и с большим чувством прочел "Письмо к Гитлеру", в духе известного письма запорожских казаков турецкому султану:

- "Кобель тебя зачинав, а сука сплодыла и на белый свет пустыла. Кланяемся тебе голым задом и просымо вас поцеловать в это место нас. Не злякают нас ни машины твои, ни танки, есть у нас для них партизанские приманки, сами их готуем, непрошеных гостей частуем. Едут они на машинах, а взрываются на партизанских минах. Всем им вот тут подходит капут! Бо вояки твои - арийцы не заслуговують инших гостынцив. Всесвитний ты телепень, дурный, як пень!"

Высмеивались в письме и попытки фашистов воевать с нами при помощи авиации, их безуспешные бомбежки лесов:

- "А ще потишылы нас, партизан, твои литуны! Над лесами и нашими батальонами воны кажные дни. Е велыкие втраты, бо их не избежаты! У нашои бабки Насти две курки вбито зозулясти. Биля дырявого моста прыблудний корови отбыто хвоста. Наведено жах на болотных жаб. Хоч вирь, хоч ни, а так було уси дни! Кобылячья твоя голова, не разум у ний, а трава. Ты, свиняче ухо, нашего совета послухай! У першу чергу не верь генералу авиации Кицингеру. Не верь ни трохи и рейхскомиссару Коху. Надсылають воны тоби депеши, надсылають лысты, щоб брехню свою замести. Адже доложили, що партизан разбили, а мы на всех вас..."

Цитировать дальше партизанское послание Гитлеру не представляется возможным. Оно полно выражений гораздо более крепких, чем те, что адресовались в свое время турецкому султану.

Потом мы все вместе, хором, поем "Катюшу", "Войну народную", "Землянку" и другие военные и старинные украинские песни.

Вот чей-то высокий тенор начинает:

По-над лугом зелененьким

Брала вдова лен дрибненький...

И сразу же со всех сторон подхватывают:

Вона брала - выбирала,

Тонкий голос подавала...

Песня рассказывает о крестьянском парне Василе, полюбившем молодую вдову. "Дозволь, маты, вдову браты, вдова вмие шануваты", - просит Василь. "Не дозволю вдову браты, вона вмие чаруваты, чарувала мужа свого, зачаруе и сына мого", - отвечает мать. Не знаю почему, но эта бесхитростная, лирическая по своему содержанию песня всегда звучала в исполнении партизан мощно, раздольно, приподнято. Так звучит она и сейчас. Стройный хор ведет песню дальше, до последней ее строки, до слов Василя:

А я чарив не боюся

И на вдови оженюся!

Простые слова, но сколько чувств, настроения вкладывают в них партизаны... Или оттого это, что с каждым днем все больше вдов на нашей земле?.. Или думают люди о своих семьях?..

Начинаются танцы. Как же без них! Старшина Семен Тихоновский растянул баян, и по переливчатым коленцам все узнали "Корюковскую полечку". Корюковская - значит, наша, черниговская! Тряхнув стариной, пошел танцевать и я. Вот только дам не хватало, и танцевать пришлось в паре с Балицким.

Поздно ночью обошли мы лагерь, заглянули в землянки, где люди еще не спали, обменялись поздравлениями. А днем в батальоне началось гулянье.

Загорелись огни огромной елки, опушенной не хлопьями ваты, а самым натуральным снегом. Опять зазвучали песни, музыка. Несколько сот партизан обступили эстраду, на которой Василий Коновалов, временно сложив обязанности ротного политрука, опять приступил к своим довоенным артистическим и режиссерским обязанностям.

Большой концерт открылся театрализованным обозрением. В прологе Старый год отдавал рапорт Новому году, и старику было о чем рапортовать. Затем действие внезапно перенеслось в ставку Гитлера. Кроме бесноватого фюрера здесь оказались Муссолини, Антонеску, адмирал Хорти, японский микадо и еще кто-то. Все они ругались между собой, укоряя друг друга за поражения на Восточном фронте. В разгар споров прибежал хромоногий Геббельс, держа телеграфную ленту. Он сообщил, что партизаны 1-го батальона подорвали на Волыни сто немецких эшелонов. Гитлер схватился за сердце и тут же грохнулся в обморок.

Во втором отделении выступали певцы, танцоры, декламаторы, музыканты. У нас в каждом батальоне была неплохая художественная самодеятельность. Почти всюду имелись оркестры, составленные из самых неожиданных инструментов. С гармошкой и скрипкой соседствовал пастуший рожок, в лад кларнету и балалайке потрескивали горошины в сухом бычьем пузыре. Роль барабана обычно выполнял чемодан с подвешенными внутри погремушками. Получалось здорово! На этот раз не ударил лицом в грязь и подобный оркестр 1-го батальона.

После концерта гулянье продолжалось. Вдруг все устремились к небольшому возвышению и обступили его плотным кольцом. Здесь демонстрировался своеобразный аттракцион.

По рельсам, сделанным из тонкой проволоки, двигался миниатюрный поезд из вагонов величиной со спичечную коробку. Для того чтобы понятнее было, чей это поезд, на паровозе намалевали фашистскую свастику. Когда игрушечный эшелон достиг определенной черты, демонстратор дернул за нитку, на рельсах пыхнул игрушечных же масштабов взрыв, и паровоз вместе с вагонами полетел "под откос". У людей, привыкших поднимать на воздух настоящие эшелоны, шуточная эта диверсия вызвала бурю восторгов.

И опять гремит баян и чьи-то каблуки лихо бьют мерзлую землю. Партизанский гопак еще задорнее, веселее, чем тот знаменитый, запорожский, ярко описанный Гоголем!

Сегодня партизаны отдыхали... Завтра они снова пойдут в разведку, в бой или на подрывную операцию. Пойдут, куда прикажет Родина.

Хорошо начался у нас новый военный год! И наша последняя партизанская зима уже приближалась к своей середине.

ОПЕРАЦИЯ "СЕМЕЧКИ"

Взвод Михаила Тущенко стоял в небольшой, окруженной лесами деревеньке неподалеку от Чарторийска. При необходимости взводу предстояло занять оборону и перекрыть один из дальних подходов к центральному лагерю нашего соединения. Когда же в район станции Чарторийск посылали минеров, они брали у Тущенко группу прикрытия. Но в последнее время подрывники здесь не работали. В сущности, взвод пес теперь только гарнизонную службу.

Михаил Тущенко вместе с политруком Николаем Хромцовым и общим их ординарцем Васютой жили на краю деревни. Из соседних хат хозяев тоже пришлось временно переселить. По одной дали каждому отделению, в третьей разместили старшину с поваром и кухню. Двадцать пять человек по списочному составу - вот и весь гарнизон.

Стоило ли нам держать так далеко этот одинокий, оторванный от своего батальона взвод? А вдруг отрежут, окружат? Вдруг уничтожат? Ведь мы находились на занятой врагом территории. Гитлеровцы - на станции Чарторийск, всего в десятке километров от взвода. Могли появиться где-то рядом и бродячие бандеровцы, располагающие силами во много раз большими, чем у Тущенко.

Да, гитлеровцы и бандеровцы были близко, но никаких "вдруг" произойти не могло. За судьбу отдаленного гарнизона мы не беспокоились. И вот почему. Прежде всего в условиях партизанской войны взвод - довольно сильная, хорошо оснащенная и очень маневренная боевая единица, способная вести автономно и наступательные и оборонительные действия. Это многократно проверено практикой. Во-вторых, фашисты контролировали оккупированную ими территорию полностью лишь по утверждению геббельсовской пропаганды, всегда выдававшей желаемое за действительное. Какое там полностью! У себя в тылу гитлеровцы жались поближе к железным дорогам, да и то не могли надежно их охранять, особенно подходы к путям. На той же станции Чарторийск они не отваживались и шагу ступить от железнодорожного полотна.

Фашисты пришли на Волынь в самом начале войны, но и теперь, два с половиной года спустя, они чувствовали, что земля горит у них под ногами. Гарнизоны оккупантов в небольших населенных пунктах были фактически блокированы, отрезаны от внешнего мира, находились под постоянной угрозой партизанских налетов. Незавидной была жизнь горе-завоевателей в таких местечках и селах! Приходилось сидеть в блиндажах, в дзотах, всюду расставлять охрану, в уборную и то пробираться по ходам сообщения.

Помню, летом 1943 года мы буквально терроризировали фашистский гарнизон в городе Любешове, кстати сказать представляющем собой довольно крупный районный центр Волынской области. Мало того, что партизаны оседлали все дороги, ведущие в Любешов. Частенько мы подвергали окопавшихся там гитлеровцев еще и артиллерийскому обстрелу, напоминая, что выходить им из своих нор не рекомендуется. А потом партизаны и совсем выгнали оккупантов из города, заняли его, дали свободно вздохнуть населению.

Летом и осенью мы сильно поколотили и бандеровцев, почти полностью вытеснив эту мразь из районов, где находились партизаны.

Конечно, оккупанты вместе со своими прислужниками - украинскими националистами - могли еще наскрести силы для очередной противопартизанской экспедиции. Однако такая экспедиция не смогла бы обрушиться на партизан внезапно. Элемент неожиданности исключался. У нас была широкая агентурная сеть, имелись в селах подпольные партийные и комсомольские организации, повсюду мы располагали множеством добровольных помощников из местных жителей. О намерениях врага партизан всегда предупреждали.

Любопытный случай произошел осенью, когда оккупанты вместе с бандеровцами собирались вытеснить нас из междуречья, ограниченного Стоходом и Стырью. Штаб формировавшейся экспедиции во главе с немецким подполковником расположился в одном из сел Любомльского района. Как водится, начальству отвели хату "почище" с хозяином "понадежнее". А этот хозяин как раз и был руководителем нашей подпольной группы.

- Когда же вы ликвидируете красные банды? - спросил он подполковника, называя партизан так, как называли их немцы.

Ответ последовал неожиданный:

- Наверно, никогда! Федоровцы очень хитрые, они все знают заранее... Просто непонятно, кто им помогает!

Это признание немецкого карателя, вместе с немаловажными разведывательными сведениями, подпольщики буквально через несколько часов передали ближайшему партизанскому батальону, а он сообщил по радио уже нам, в центральный лагерь. И сколько было подобных случаев!

Вот и здесь, в деревеньке под Чарторийском, советские патриоты предупредили бы нашу заставу о готовящемся наступлении на партизан или даже о небольшой вылазке против них. Да и нашлось бы в ближайших селах немало людей, способных с оружием в руках помочь взводу Михаила Тущенко удерживать оборону.

А ведь еще недавно гитлеровцы вместе с бандеровцами вопили на весь мир, будто бы население западных областей Украины враждебно встретило прибывших с востока партизан и не оказывает им никакой поддержки. Какой гнусной, какой беззастенчивой была эта ложь! Опять-таки желаемое выдавалось за действительное... Верно, мы встречали целые села, покинутые жителями перед нашим приходом. Порой мы видели испуганные лица, взгляды исподлобья. Но жителей выгоняли из сел под угрозой расстрела сами бандеровцы. Они же запугивали крестьян мерзкими небылицами о партизанах. И, несмотря на это, предателям украинского народа далеко не всегда удавалось достичь цели.

В Невире, Привитувке и многих других селах во время рейда на Волынь движение нашей колонне преграждали своеобразные баррикады из поставленных поперек дороги столов со всяческим угощением. Столы тянулись и вдоль улиц, а празднично разодетые сельчане приглашали партизан откушать.

Разве мало принято мной на Волыни хлеба-соли из рук почерневших, будто продубленных временем, дедов?! Разве во время привалов не танцевали допоздна наши хлопцы с волынскими девчатами?! Проводники-добровольцы открывали перед нами тайны самых заповедных лесных дорог. Парубки и дядьки просили дать оружие, взять с собой... Нередко желали стать партизанами люди, уже убеленные сединами.

Никогда не забуду двух стариков. Они подошли ко мне, оба босые, в штанах из домотканого полотна и таких же длинных белых рубахах, подпоясанных веревочными поясками. У одного висел на груди Георгиевский крест на выцветшей ленте. Он выдвинулся чуть вперед, замер по стойке "смирно", поднес руку к ветхой шапчонке и громко отрапортовал:

- Ваше превосходительство! Русские солдаты Грищук Семен и Ворожицын Кузьма, находившиеся в длительном отпуску, явились для прохождения дальнейшей службы!

Я слез с коня, обнял славных стариков, объяснил, что хоть я и генерал, по вовсе не "превосходительство", и поблагодарил их за готовность послужить Родине. Деда Кузьму, слабоватого здоровьем, пришлось оставить дома, а другого участника первой мировой войны, деда Семена, взяли шубником в нашу хозяйственную роту.

Через несколько месяцев соединение пополнилось целыми отрядами-батальонами, состоящими из волынцев.

Да, нам нечего было особенно беспокоиться за судьбу взвода Михаила Тущенко. Далекому партизанскому гарнизону народ всегда обеспечит поддержку. А нужен взвод под Чарторийском, очень нужен не только в военных целях. Ведь население смотрит на наших партизан как на представителей Советской власти.

В тот зимний пасмурный день командир взвода и политрук проснулись, по обыкновению, рано и, закончив несложный утренний туалет, вышли на улицу.

Более молодой из них, смуглолицый кудрявый Тущенко, так и не успевший вернуться в родной колхоз с действительной службы, потянулся всем своим ладным мускулистым телом, вдохнул поглубже воздух и сказал:

- Хорошо... Тихо!

- Хорошо, да не очень, что кругом тихо! - отозвался худощавый сутуловатый Хромцов. - Давно на железке не гремели... И когда этот тол сбросят?

- Прояснится - вот и сбросят... Нелетная погода! Ну, пошли, что ли?

Тущенко и Хромцов побывали в отделениях, приняли рапорт начальника ночного караула, сделали вместе с бойцами зарядку, а потом все отправились в ту хату, где находились кухня и столовая.

После завтрака политрук вынул два свежих номера газеты "Радянська Україна", доставленные вчера вечером из батальона, прочел сводки Совинформбюро и побеседовал с партизанами о последних фронтовых событиях. Затем все разошлись по своим делам. Бойцов ждали занятия по тактической подготовке, политрук отправился в "гражданскую" часть деревни, чтобы почитать людям газету, а Тущенко ушел к себе. С девяти утра у него прием населения.

Возле крыльца уже толпились люди. В стороне стояло двое саней. Видно, приехали и дальние. Суровый ординарец комвзвода и политрука огромный полтавчанин Васюта, забежав вперед, попросил селян самим разобраться в очереди. Тущенко поздоровался, стряхнул с валенок снег.

- Ну, кто там первый? Заходите! - пригласил он.

Вместе с Михаилом вошла в комнату пожилая женщина из этой же деревни. Дело к партизанам было у нее самое простое, обыденное:

- Дай, сынок, конягу по дрова съездить... Нема чем топить!

- Свободны ли наши коняги? Сходи, хозяйка, на кухню, найди там старшину... Дядьку Андрея знаешь? Вот он - старшина... Скажи, пусть даст, если свободны кони... А кто рубить дрова будет?

- Да уж как-нибудь... С малыми!

- Тогда вот что! Если кони есть, пусть запрягут тебе к одиннадцати, когда партизаны ученье кончат. Выделим еще двух хлопцев в придачу. Да обожди, я напишу!..

Он быстро написал старшине записку и проводил до дверей повторяющую слова благодарности женщину.

Следующие просители вошли, когда Тущенко уже разделся и сел за стол. Это были краснощекая, закутанная в Платки девка и парень в кожухе. Выглядели они несколько растерянно. Командир взвода понял, зачем к нему пришли, но для проформы спросил:

- Что скажете, громадяне?

Те переглянулись. Парень быстро сглотнул слюну, а девица потупилась и ответила низким глуховатым голосом, почти басом:

- Ожените нас!

- Желаем вступить в законный брак! - заявил парень.

- Хорошее дело! - кивнул Тущенко. - А почему в Чарторийск не поехали? Там же волостное управление.

- К подлюкам этим ехать?! Да чего ради! - даже возмутился жених.

- Мы хотим по закону, - грохнула невеста.

- Правильно, законной власти пока в Чарторийско нет... Сейчас вас оженю! - сказал Тущенко и, обращаясь к парню, спросил: - Любишь ее?

- А как же! У нас все по-хорошему.

- А ты, невеста? Обижать своего чоловика не будешь?

- Да что вы, товарищ начальник! У нас же любовь!

Командир взвода, узнав у вступающих в брак их фамилии, имена, возраст, местожительство, написал на листке трофейной бумаги:

СПРАВКА

Настоящая справка выдана жителям хутора Борки, Волынской

области, Украинской Советской Социалистической Республики, Малюженко

Степану Трофимовичу, 1924 года рождения, и Гончар Марии Григорьевне,

1925 года рождения, в том, что сего, 6 января 1944 года, они по любви

и согласию вступили в законный брак.

Гончар Мария берет фамилию супруга - Малюженко.

По восстановлении органов Советской власти справка подлежит

обмену на свидетельство загса.

Начальник партизанского гарнизона

М. Т у щ е н к о

Хотя бумага не имела ни водяных знаков, ни герба, ни печати, хотя скреплял справку лишь кудреватый росчерк партизанского начальника, молодые приняли ее с благоговением. Документ был бережно сложен, после чего исчез под платками Марии. Супруги пожали Тущенко руку, поблагодарили за труды и теперь уже степенно, солидно покинули хату.

Следующей посетительницей оказалась старуха из соседнего села. Она привезла больную внучку. Врача для приема партизан и местных жителей присылали из медчасти соединения по пятницам, а была только среда. Выяснилось, однако, что температуры у девочки нет и больная жалуется лишь на слабость, на головные боли. Решили, что возвращаться домой бабке с внучкой не стоит, пусть поживут до пятницы у знакомых. Ну, а сегодня к девочке зайдет медсестра.

Побывали у Тущенко еще многие. Обращались по самым разнообразным вопросам. Командир взвода решал их быстро. Удивил и озадачил только сухонький остроглазый старичок с бородкой клином, последний из сегодняшних просителей.

Поздоровавшись и присев на предложенный ему табурет, дедок пожевал губами, испытующе оглядел Михаила и сообщил, что приехал хлопотать не за себя, а за все село с ближайшими хуторами.

- А в чем дело? - спросил комвзвода.

- Ох-ох-ох! Мы бы и сами... Но куды уж самим! А треба, ох як треба! Вот и зарешили запобеспокоити партизан... Вам же все едино! Хоч тута, хоч там! Для вас це раз плюнуть...

- Что все равно? Насчет чего хлопотать послали?

- Ох ты боже ж мий! Не сказав ще? Память! За железницю наша справа, за семечки...

- Какие семечки?

- Подсолнух. Зупинку треба потягу зробить... Все село просить, вместе с хуторами...

- При чем тут поезд? Откуда поезд?

- Тьфу ты, бестолковый! - рассердился старик. - С подсолнухом потяг, ну, проще вымовить, эшелон... С Чарторийска. Миной его зупинить.

В конце концов выяснилось, что немцы свозят сейчас на станцию из глубинных заготовительных пунктов подсолнечные семечки. Будут грузить в вагоны для отправки в Германию. Крестьяне просят подорвать этот состав где-нибудь поближе к селу, чтобы семечки можно было разобрать.

- Маслица бы жинки набили! - говорил дед. - Ох, соскучилися без масла! Особливо малы диты... А где визмешь? Коров почти що немае... Верно, кой-кто из селян конопельку сеял за огородами... Были бы с конопельной олией! Так осенью бандеры до нас заскакивали, всю коноплю конями потравили... Ну що ты зробишь?! Сеяли мы и подсолнух. По мне, семечковая олия даже смачней конопляной! Но и подсолнух горман позабирал. Наши семечки в Чарторийске лежат. И наши, и отовсюду. Как их визмешь назад? Зупинить потяг миной, и все. Партизан просить! Народ так рассудил. Хиба ж це несправедливо?!

Дед выжидательно посмотрел на командира взвода.

Вот тут-то Михаил Тущенко и растерялся. Просьба совершенно необычная! Как это вдруг подорвать эшелон по заказу местных жителей? Конечно, минерам приходится проводить операции с "разгрузкой". Бывает! Такая операция потруднее обычной. Нужны усиленные группы прикрытия, дополнительное минирование, нужно заранее хорошо разведать, что в эшелоне везут. Разгружаются обычно поезда с оружием, боеприпасами, продовольствием. Но ведь, собственно, семечки тоже продовольствие... Ну, не совсем! Их еще превратить надо в продовольствие... Что же ответить деду? Минеров у взвода все равно нет. Доложить в батальон? Пожалуй, засмеют! Сейчас нехватка тола... Поезда подрывают только на выбор, все больше бронепоезда... А тут - семечки! Но старичок-то хороший, и по-своему правильно рассудили в селе... Что же ему сказать?

Тущенко задумался, ища выход из щекотливого положения. Дед продолжал выжидательно смотреть на комвзвода.

- Эх, память! - неожиданно поднялся старичок и всплеснул руками. - Я тебе и мину привез... Здоровенька така мина! Нашей миной и зупините эшелон... Пиидем побачишь!

Командир взвода не мог понять, откуда взялась у селян мина, но был рад оттяжке и вышел вместе с дедком на улицу.

Заботливо прикрытая соломой и рядном, на дне саней лежала не мина, а 25-килограммовая авиационная бомба.

- Откуда ее взяли? - спросил Тущенко.

- С болота вытягнули. Як бомбил нас фашист по началу войны, стилько их в болото понакидал!

- Там и сейчас их много?

- Откуда ж им зараз взяться? Повытягнули, партизанам ще летом отдали.

- А эта?

- Тьфу, бестолковый! Семечки ж треба, зупинить эшелон треба. Вот и шукали мину всем селом по местам, куды литом не пройти. Трясин богато в нашим болоте, а зараз подмерзли. Вон цю мину за трясинами насилу и нашукали! Ну як - справна буде? Добре гукне?..

Затруднения Тущенко не уменьшились. Из авиабомб и артиллерийских снарядов минеры умели выплавлять взрывчатку. Ее желтовато-серую кашеобразную, пока не застынет, массу называли "мамалыгой". Пригодится и эта двадцатипятикилограммовка! Но ведь дело, в конце концов, решает не взрывчатка. Всегда бы нашли немного... Посчитает ли командование нужным возиться с этим семечковым эшелоном? А люди уже и "мину" приволокли... Хотят как-то облегчить партизанам работу! И раньше для нас бомбы из болота таскали. Нет, надо, конечно, доложить! Надо!

Михаил заметил возвращающегося из деревни политрука, сказал деду, чтобы тот немного подождал, и бросился навстречу Хромцову. Объяснил ему в двух словах неожиданно возникшее дело.

- Скажи, пожалуйста, какие заявки начали поступать! - засмеялся Хромцов. - Верит в наши силы народ. Правильно, обязательно батальону сообщим!

- А сейчас что ответить?

- Не надо хитрить... Зачем? По правде ответим.

Деду объяснили, что о просьбе сельчан требуется доложить партизанскому начальству. Задерживать любой эшелон с награбленным у советских людей добром, конечно, надо, но можно ли это сейчас сделать должны решить те, кто повыше...

- Господи! Да разве ж мы не зрозумляем!.. Начальство, оно и есть начальство. Сам служил... Тилько чекать долго нельзя" Як бы не увез герман тот подсолнух!

- Долго ждать не будете. Сегодня же доложим! - сказал Тущенко. - А за ответом наведайся денька через два. Никуда не денутся ваши семечки. В вагоны их еще не грузили?

- На складе лежат.

- Ну вот! А поедешь сюда снова, узнай, как там с погрузкой. Договорились?

С дедом договориться было нетрудно. Сложнее - быстро сообщить в батальон о необычайном ходатайстве. Рации у взвода нет. Отправить с донесением конного связного? Но разве письменно все изложишь! А вдруг какие-то дополнительные вопросы у начальства? Решили, что в батальон съездит сам политрук и доложит про эшелон с подсолнухами.

Не прошло и суток, как о просьбе крестьян стало известно во всех подробностях не только в штабе батальона, но и в штабе соединения.

- Да это просто замечательно, что к партизанам обращаются по таким вопросам! - говорил Дружинин, расхаживая по моей хате-землянке. - В Любешове нашему Фролову пришлось стать землеустроителем, вносить весьма существенные поправки в произведенное гитлеровцами распределение земли. Там же, в Любешове, да и в окрестных селах Лысенко помогал учителям составлять школьные программы, организовал розыск и сбор советских учебников. Война не кончилась, кругом немцы, а наш командир 7-го батальона уже взялся за свои довоенные обязанности заведующего Волынским облоно! Партизаны лечат, партизаны школы налаживают, партизаны землю дают... А вот теперь от нас требуют заняться и снабжением. Правильно! Сельпо нет, исполкома нет, значит, и о подсолнечном масле мы должны позаботиться.

- Обрати внимание, с каким тактом, с каким пониманием обстановки подошел народ к проблеме, - сказал я. - Ничего лишнего у нас не просят! Сами заберут семечки, сами набьют масла. Только остановите эшелон! А для этого еще и бомбу привезли, не желая вводить нас в лишние расходы. Заказ, так сказать, на давальческом сырье.

- Верно! - улыбнулся Дружинин. - Что ж, тогда сразу надо дать задание! Итак, на очереди - операция "Семечки".

Мой заместитель по диверсионной работе Егоров воспринял приказ относительно этой операции без малейшего энтузиазма и подчеркнуто сухо сказал:

- Слушаюсь!

- Постойте! Слушаться вы обязаны, а вот почему губы надули? - спросил я.

- Ну как же, Алексей Федорович! Сегодня - семечки, завтра - орешки, а послезавтра, наверно, конфетки разгружать будем. У нас толу на бронепоезда не хватает! Дожились до ручки!

- Сами виноваты. Плохо экономили, когда тол был! А насчет ручки - это верно, дожились. Протянутую ручку все видят! Вот те мужички нашим минерам авиабомбу пожертвовали.

- А нет ли там еще? - сразу заинтересовался Егоров.

- Вполне возможно, что и есть. Свяжитесь, разузнайте... Впрочем, зачем селянам "мамалыгой" вам помогать, когда вы им подсолнухом помочь не очень-то хотите!

- Почему же не хочу? Все будет сделано.

- Эх, Алексей Семенович! Сколько надо повторять, что на Волыни у нас не только чисто военные цели... Разве, подорвав именно этот эшелон, мы не укрепим нашу дружбу с населением, не повысим партизанский авторитет?!

- Я понимаю... Все сделаем в лучшем виде. Разрешите выполнять? - В голосе Егорова зазвучали как будто уже другие нотки.

Он и действительно провел все в лучшем виде. Под Чарторийск в помощь Тущенко послали еще один взвод и группу опытных минеров. Связались с дедом-ходоком и с нашей агентурой на станции. Точно установили, когда эшелон, груженный семечками, тронется в путь.

Километрах в двадцати от Чарторийска поезд ожидала целая серия тщательно подготовленных партизанами сюрпризов.

Замеченный машинистом небольшой снежный сугроб на скате железнодорожной насыпи вдруг начал двигаться вверх, к полотну, и оказался человеком в белом маскхалате, поставившим на рельсы небольшой ящик. Затормозить уже нельзя, поздно. В следующие три-четыре секунды человек в маскхалате скатился с полотна, партизанская "нахалка" взорвалась под колесами локомотива, и вагоны, лязгая и грохоча, полезли друг на друга.

Лежавший в засаде бронебойщик послал в паровозный котел несколько пуль из противотанкового ружья, и окрестности огласились сдвоенными, строенными гудками. Это послужило сигналом. Из лесу двинулся к эшелону целый санный обоз, рядом бежали пешие крестьяне с пустыми мешками и кошелками. Впереди всех ехал, причмокивая на лошадь и размахивая концами вожжей, остроглазый дедок, задрав вверх заиндевевшую бородку клином.

Разбегалась поездная охрана. Трещали ей вслед автоматные очереди.

- Сюда! Быстрее!.. Забирайте ваши семечки! - кричал селянам Михаил Тущенко.

Партизаны сбили с вагонов замри, а где в проломили стенки. Разгрузка началась. Вскоре начался и вывоз, Зная, что немцы боятся ходить в лес, крестьяне поступили хитро. Семечки они возили, выражаясь языком железнодорожников, на коротком плече: сваливали на поляне, километрах в трех от полотна, в кучи и опять ехали к эшелону грузиться. А взять семечки из лесу время найдут потом!

На случаи появления вспомогательных поездов партизаны быстро заминировали дорогу по обе стороны от разгружаемого эшелона. Насовали вдоль пути и противопехотных мин, предназначенных для охранников, которые выскочат из вагонов. Были устроены засады. Операция проводилась по всем правилам партизанской разгрузочной техники и тактики.

Вспомогательный поезд из Чарторийска показался только часа через три. Он шел медленно, осторожно, как бы прощупывая полотно приделанной к паровозу противоминной решеткой. Мина и взорвалась под решеткой, выгнув при этом рельс. Поезд остановился. Охранники начали выскакивать из вагонов. Кто тут же оставался без ног, напоровшись на противопехотную "мелочь", кто попадал под автоматный и винтовочный огонь нашей засады.

В общем, к тому времени, когда вспомогательный тронулся дальше, семечек успели выгрузить много. Операция "Семечки" прошла успешно, без малейших потерь. Неудивительно! Шел 1944 год. Партизаны многому уже научились.

Об удачном выполнении "спецзаказа" еще долго напоминала подсолнечная лузга, которую дневальные выметали из взводных землянок. А позже, когда об этой операции стали уже забывать, на столе в нашей штабной столовой появился салат из квашеной капусты, заправленный свежим пахучим подсолнечным маслом.

- Откуда такая роскошь? - спросил я.

- В подарок из-под Чарторийска привезли, - сообщил старшина.

- Ах, значит, там набили себе маслица, да и нам перепало! А капуста откуда?

- Оттуда же бочку прислали. Знают, что к чему идет!

Вскоре мы подорвали на разных дорогах несколько эшелонов с зерном. К разгрузке приглашалось население. Крестьяне нуждались не только в хлебе на сегодня или на завтра. Его можно еще как-то заменить картофельными лепешками... Приближалась весна. И сеяться-то надо!

КОРИДОР ЧЕРЕЗ ФРОНТ

Мы все чаще посматривали на большую, во всю стену, оперативную карту, густо испещренную пометками нашего начальника штаба. В день Нового года Дмитрий Иванович воткнул красный флажок у Житомира. Накануне войска 1-го Украинского фронта выгнали фашистов из этого областного центра вторично. Не только здесь, но и повсюду гитлеровцев отбросили к тем рубежам, откуда они начали ноябрьское контрнаступление на Киев.

Попытка вновь захватить украинскую столицу стоила оккупантам колоссальных потерь. Оставляя за собой тысячи могил под березовыми крестами и целые горы искореженной военной техники, фашисты продолжали отступать на запад. В первых числах января советскими войсками были освобождены Новоград-Волынский, Олевск, Бердичев... Карта показывала, что один из ломающих вражескую оборону клиньев нацелен в сторону Сарн. От острия этого клина до партизанских застав оставалось меньше ста километров.

Фронт приближался, но мы знали, что вряд ли в ближайшее время произойдет наша встреча с регулярными частями Красной Армии. До Берлина пока далековато. Гитлеровцы еще занимают большие территории. Во вражеском тылу для партизан оставалось немало дел. Следовало ожидать, что наше соединение перебросят куда-нибудь западнее. Стоявшие по соседству отряды Д. Медведева и В. Карасева уже приготовились отправиться на выполнение новых заданий.

Медведевцам и карасевцам сниматься с места будет легко. Недавно они сдали всех своих раненых в наш госпиталь. А вот куда теперь девать раненых нам? Ведь их, нуждающихся в постоянном лечении, уходе, лишенных способности самостоятельно двигаться, скопилось до двухсот человек.

Брать с собой в поход большой санитарный обоз невозможно. Оставить госпиталь под охраной одного из батальонов тоже нельзя, поскольку места, где мы сейчас находимся, могут стать ареной длительных ожесточенных боев.

Связывало нас и население гражданского лагеря. На произвол судьбы его тоже не бросишь!

Положение было весьма затруднительным. И выход из него был только один: срочно перебросить на Большую землю по крайней мере пятьсот человек. Шутка ли?! Не пять, не пятьдесят, а пятьсот... Как это сделать?

Видно, подошло время осуществить давно задуманную, совершенно необычную в партизанской практике боевую операцию - прорубить через фронт коридор и вывести по нему в советский тыл обоз с нашими ранеными, а также со стариками, женщинами, детьми.

Задача выглядела бы намного легче, имей мы возможность выполнить ее силами всего соединения. Но нельзя прекращать диверсионную работу на железных дорогах, ставших уже прифронтовыми магистралями, нельзя свертывать разведку, данные которой так необходимы наступающей Красной Армии, нельзя ни на минуту ослаблять партизанскую борьбу на огромном участке, простирающемся вплоть до государственной границы СССР. Осуществить необычную операцию предстояло всего лишь одному из наших отрядов-батальонов, а именно 7-му, под командованием Федора Ильича Лысенко.

Огромная ответственность ложилась на этот славный испытанный батальон. Ему надо не только пробиться через фронт, охраняя сотни саней с беспомощными, небоеспособными людьми, но и вернуться затем обратно, доставить в соединение очень нужный груз. Украинский штаб партизанского движения обещал помочь нам получить на Большой земле новое вооружение, а главное - взрывчатку, снаряды, патроны.

В шифровке, полученной из штаба, указывался пункт, куда мы должны направить обоз: город Олевск, Житомирской области.

Но как пробиться к этому Олевску? Где удобнее всего прокладывать коридор?

Генштаб Красной Армии должен был сообщить нам, на каком из ближайших участков фронт наименее плотен. Однако обстановка непрерывно менялась, и достаточно точной информации из Москвы мы так и не дождались. Пришлось ограничиться данными нашей собственной разведки, побывавшей во многих местах непосредственно у немецких позиций.

Выяснилось, что переходить через фронт нашему обозу будет выгоднее всего между селом Золотое и станцией Домбровицы, расположенными севернее города Сарны. В Золотом находился бандеровский гарнизон, в Домбровицах довольно значительные силы немцев, по зато между двумя этими пунктами пока не было сплошной линии обороны. Участок контролировали курсирующие здесь броневики фашистов и пешие патрули. Разумеется, противник может перегруппироваться, чтобы преградить дорогу партизанам, но на нашей стороне будут и лесисто-болотистый характер местности, и внезапность, с которой предстоит действовать. Пока обстановка в районе Золотое Домбровицы была благоприятной, и мы не стали медлить.

Вечером 15 января вернулись наши разведчики во главе со старшим лейтенантом Плешковым, а на следующее утро началось формирование обоза. К этому времени штаб установил, что обоз будет состоять из 600 саней и повезет на Большую землю 650 человек. К людям, которых мы еще раньше наметили отправить, решено было присоединить несколько десятков раненых из отрядов А. Бринского и большинство наших "старичков". Отлично повоевали эти пожилые седобородые партизаны, славно послужили Родине! Пусть теперь послужат ей не в немецком, а в советском тылу, восстанавливая разоренное войной народное хозяйство. Боевое оружие они передадут в более молодые и сильные руки, таких рук у нас достаточно.

16 января, как только рассвело, к госпитальным землянкам подкатили вереницы саней. Тепло одетых, тщательно побритых и подстриженных раненых бережно укладывают на сухое взбитое сено, заботливо укрывают одеялами. Вид у отъезжающих торжественный, праздничный, но и немного грустный, смущенный. Это и понятно. Впереди их ждут Большая земля, освобожденные от врага города и села, встречи со своими близкими, по жалко покидать и дружную партизанскую семью, тоже ставшую для них родной.

Проводить побратимов пришли все свободные обитатели Лесограда. Сани окружены народом. Идет обмен адресами, подарками, добрыми пожеланиями. И конечно же не обходится без дорогих сердцу воспоминаний:

- А помнишь, как штурмовали Брагин? Помнишь первые операции у Маневичей? А бои с бульбашами в Цуманских лесах? А бои в сорок втором на Черниговщине?..

Помнят, все помнят, нельзя такое забыть! У многих покидающих нас, особенно у раненных сравнительно легко, от этих воспоминаний сумрачнее, беспокойнее становятся лица. С надеждой ищут они глазами главного хирурга доктора Гнедаша. А что, если опять его попросить? Не оставит ли?! Но все знают: просьбы будут напрасны. Списки отъезжающих окончательно утверждены. И сколько уже говорилось, разъяснялось, что эвакуация раненых проводится в интересах дела...

Мы с Дружининым идем от саней к саням. Прощаясь, стараемся настроить раненых на веселый лад, шутим, подбадриваем, а у самих тоже кошки скребут на сердце. С золотым расстаемся народом! Вот лежит на розвальнях, окруженный провожающими его бойцами, командир 3-го батальона Петр Андреевич Марков. От Брянских лесов до берегов Западного Буга провел он своих партизан. Десятки труднейших боев, с полсотни подорванных эшелонов на счету у Маркова, недавно представленного к званию Героя Советского Союза. Какой это несгибаемый коммунист, талантливый командир, какой хороший товарищ! Полученная Петром Андреевичем тяжелая, упорно не заживающая рана потребовала и его отправки.

Заметив наше приближение, Марков что-то шепнул партизанам, и те моментально разбрелись по сторонам, оставив его одного. Ну, ясно, Петр Андреевич хочет говорить с нами по секрету, однако каков секрет, угадать нетрудно.

- Ошибочка вышла у медицины, - начинает Марков. - Чувствую себя превосходно! Через два-три дня могу вернуться в строй. А этот бюрократ в, белом халате Гнедаш слушать ничего не хочет! Надеюсь, Алексей Федорович и Владимир Николаевич, вы сейчас же отмените приказ о моей эвакуации.

- Какая эвакуация?! Ты едешь помочь Лысенко получить боеприпасы, хитрит Дружинин. - Попутно не мешает, конечно, проконсультироваться в тыловом госпитале... Воспользоваться случаем! От тыловых медиков и зависит - отпустят ли тебя назад...

- Черта с два вырвешься! - вздыхает Марков. - Впрочем, сбегу, если добром не отпустят... Поймите, что батальон свой терять жалко!

- Вот насчет этого, Петр Андреевич, не беспокойся! - говорю я. Возвращайся к нам здоровым, отдохнувшим, примем с распростертыми объятиями, и батальон получишь тот же. Даю тебе слово!

Мы прощаемся с Марковым и шагаем дальше. Под огромной разлапистой елью сидит на ящиках из-под тола Максим Титович Глазок с дочерью и сыном. Старого Глазка мы отправляем домой.

- Где подарок? Надо, чтобы подтянули сюда, - тихо говорю я Дружинину.

- Сейчас распоряжусь! - кивает Владимир Николаевич и поворачивает обратно.

Я подхожу к партизанскому семейству. Старик сразу же выкладывает свои претензии:

- Як же так, Олексей Федорыч?! Мени приказано ехать, а малы диты одни остаются... Кто же за ними присмотрить? Кто держать в руках будет?

- Так, значит, ты мне, Максим Титович, дальнейшее воспитание Миши и Поли не доверяешь?

- Доверяю. Тильки дуже богато у вас таких дитей, за всеми и не поспиешь углядывать... Уж вы лучше, товарищ генерал, меня с ними оставьте!

- А мамашу вам не жалко? Сколько уже времени одна! - негромко говорит Миша.

- Молчи, сосунок! - сердито машет на него рукой Максим Титович.

- Михаил прав, - говорю я. - Пора вам и до дому, дядя Максим! А скоро и мы, кто помоложе, домой вернемся. За детей не беспокойтесь, присматривать буду... Да и какие они дети! Миша собственными руками шесть эшелонов подорвал, Поля - давно невеста.

- Во-во! Тильки о женихах и думае. Не розумие, дуреха, що женихи да свадьбы - це вже послевоенное дило! Совсем тут без меня избалуется...

- Поля - отличная санитарка, недавно ее медалью наградили, напоминаю я. - Нет, в добрый путь, Максим Титович! Поезжай, поработай хорошенько в колхозе, там твои руки ох как нужны! Привет и низкий поклон всем черниговцам от нас передай...

В это время на возке, запряженном парой добрых коняг, подъезжает Дружинин. Довольно объемистая поклажа в санях укрыта брезентом и стянута веревками. Соскочив на дорогу, Владимир Николаевич весело спрашивает:

- О чем споры и семейные раздоры?

- Да вот бунтует Титыч, не хочет домой уезжать, - сообщаю я.

- Как же так! А мы ему подарок приготовили, ему и колхозу. Принимай, товарищ Глазок! От всего нашего соединения подарок. Коней в колхоз сдашь, пригодятся там сейчас кони, а остальное лично тебе, есть тут продукты, есть одежка-обувка.

Старик растроган подарком. По-крестьянски передаю ему вожжи из полы в полу. И я и Дружинин крепко с ним обнимаемся.

Попрощались и с Павлом Мышлякевичем, уезжающим на Большую землю вместе с женой и дочкой. Благодаря искусству Гнедаша лицо тяжелораненого минера выглядит теперь совсем хорошо.

Затем идем к гражданской части обоза. На санях - укутанные потеплее ребятишки, женщины, инвалиды и старики. Тут много еврейских семей. Высокий, совсем уже древний старец, подняв руки к небу, вдруг начинает что-то выкрикивать нараспев. Женщины поддерживают его одобрительными по интонациям, но абсолютно непонятными мне возгласами.

Случившийся поблизости наш кинооператор Михаил Моисеевич Глидер выступил в роли переводчика. Едва сдерживая улыбку, он объяснил:

- Они за вас молятся, за командира и комиссара! Старик говорит, что командир - это пророк с сияющими глазами, посланный богом для их спасения...

- Скажи им, что не богом послан, а Советской властью, - буркнул Дружинин.

Однако выражение "пророк с сияющими глазами" он запомнил и потом не раз шутливо употреблял по моему адресу.

Но вот уже все готово к отходу обоза, вернее, к отходу большей его части. Еще сотни две подвод присоединятся к нему в лагере батальона Федора Лысенко, расположенного восточнее. Оттуда под надежной партизанской охраной обоз пойдет дальше.

Прозвучала команда, и длинная вереница саней заскользила вперед.

* * *

На другой день участники похода, оставив позади километров сорок, уже приближались к реке Горынь.

Людям не верилось, что сейчас середина января. Теплый порывистый ветер разогнал облака, и с голубого, лишь кое-где белесоватого неба солнце светило хотя и не особенно ярко, но по-весеннему ласково. Слева от дороги чуть поскрипывал ветвями сосен и шуршал хвоей протянувшийся стеной лес, справа искрились заснеженные поля.

Многие раненые дремали. Хорошо, тихо... Будто и нет войны!

Однако столкнуться с врагом партизаны могли каждую минуту. Поэтому вперед высланы конная и пешая разведки, в авангарде колонны идет ударная рота автоматчиков, а боевое охранение надежно прикрывает обоз по сторонам и с тыла.

Вдруг люди в санях встрепенулись, начали приподниматься, прислушиваться. Или показалось? Нет, не могло померещиться всем сразу. С юго-восточной стороны донесся отдаленный раскат грома. Очень редко, может, раз в десять лет случается гроза зимой, но никогда не бывает ее при безоблачном небе. Раздался еще один протяжный раскат, и партизаны поняли, что там, на юго-востоке, гремит артиллерийская канонада.

Молоденький раненный в ногу боец, сдвинув с одного уха шапку, старался получше уловить приглушенный расстоянием гул орудий. Лицо парня было напряженным и чуть растерянным.

- Как дела, Марченко? Гром гремит, фашист трясется, наш обоз вперед несется... Так, что ли?

Боец обернулся, увидел рослого чернобрового всадника, попридержавшего коня у его саней, и, сразу узнав секретаря батальонного партбюро Скрынника, весело ответил:

- Точно, Кирилл Николаевич, обоз несется... Вот уже и фронт голос нам подает... Эх, проскочить бы!

- Не проскочим, так пробьемся, не пробьемся, так прорубимся. А фашиста ты, Марченко, знаешь!.. Руби его только до пупа, а после он и сам развалится!

Подмигнув парню и тронув плетью коня, Скрынник рысью поехал дальше. Он задержался у одних саней, потом у других, у третьих. Для всех партизан находил секретарь партбюро доброе слово, веселую шутку. Неожиданно колонна остановилась. Кирилл Николаевич помчался радоном вперед.

В голове колонны, возле автоматчиков, собрались кружкой и рассматривали карту комбат, комиссар, начальник штаба, командир разведки, еще кто-то. Лысенко, заметив подскакавшего Скрынника, призывно махнул рукой:

- Давай сюда, Кирилл, поближе! Ты, как всегда, вовремя!

Решался важный вопрос. До села Золотое оставалось пять километров. Разведчики донесли, что там по-прежнему находится бандеровский гарнизон, хотя и небольшой, всего с полсотни штыков. Идти ли напрямик через село, по хорошей дороге, расшвыряв с нее бандитов, или же обойти Золотое стороной, лесом?

- Через километр будет развилка и начнется дорога на Домбровицы, напомнил Скрынник. - Может, по той лучше? Какое положение сейчас в Домбровицах?

- Туда и не суйся! - покачал головой комбат. - Полно там немцев, окопы роют, артиллерию подтянули... Наверно, собираются оборонять станцию.

Конечно, националисты в Золотом не окажут серьезного сопротивления. Увидев, что партизан много, они сразу же разбегутся по хатам, по чердакам. Однако именно этого и приходилось опасаться. Обоз втянется в село к вечеру. Пользуясь темнотой, бандеровцы могут открыть по раненым огонь из-за угла. С другой стороны, если обходить село лесом, националисты сумеют просочиться туда и наделать много бед выстрелами из-за кустов и деревьев.

Командование решило двигаться лесом, а бандитские силы в селе сковать боем, который завяжет с ними рота автоматчиков.

- Мне с ротой? - спросил Кирилл Николаевич.

- Там парторга своего хватит, - ответил комиссар Криницкий. - Тебе лучше с обозом быть и со всеми остальными... Присматривай, чтобы не запаниковал кто-нибудь, когда с дороги свернем.

- Есть! Понятно... И не один присмотрю! Все коммунисты знают, что им в таком случае делать.

Задуманный маневр удалось осуществить полностью. Пока автоматчики вели на окраине Золотого бой с бандеровцами, искусно его затягивая, делая вид, что никак не решаются начать атаку, обоз под охраной трех других рот обогнул село с севера и вышел к лесистому берегу Горыни. Но здесь партизан ожидала неприятность. Оттепель сильно размягчила лед на реке, почти всюду он был залит водой, кое-где зияли и сплошные промоины. О переходе на тот берег без постройки переправы не приходилось и думать. Значит, надо валить деревья, готовить настилы. Но ведь за это время могут со стороны Домбровиц ударить немцы, да и бандеровцы их поддержат. Наверно, уже поняли, что остались в дураках. Поэтому медлить нельзя, Переправу начали строить сразу же, несмотря на быстро сгущавшиеся сумерки.

Работали, не зажигая костров, почти на ощупь. Хорошо, что вскоре взошла луна и помогла партизанам своим ровным неярким светом. Все просеки, тропинки, ведущие к месту, где сосредоточился обоз, перекрыты заставами. Четвертая рота оседлала дорогу из Домбровиц на Золотое. Эта предусмотрительность была не лишней. К полуночи, когда наводку переправы почти закончили, со стороны станции показалась большая колонна гитлеровцев. Очевидно, националисты дали им знать о появлении партизан.

Подпустив колонну поближе, четвертая рота завязала с фашистами бой. Немцы залегли вдоль дороги, принялись окапываться. Перестрелка то нарастала, то вдруг затихала, то опять становилась ожесточенной. Соваться же в лес, да еще ночью, оккупанты не большие охотники.

В начале новых суток первые подводы с ранеными перебрались на восточный берег Горыни. Как раз в это время начался артиллерийско-минометный обстрел. Фашисты били из Домбровиц примерно в том направлении, где шла переправа, но били по площади, наобум: вести прицельную стрельбу они не могли.

Снаряды и мины ложились где-то в стороне, не нанося партизанам урона. Обоз вместе с основными силами батальона благополучно перешел реку. Затем на правый берег оттянулось и прикрытие.

- Ну, полпути как будто одолели! - радовались партизаны.

Однако все понимали, что и вторая половина будет нелегкой. Томила неизвестность. Удалось ли перейти фронт? Да и где она, эта линия фронта?!

Остаток ночи шли лесом, осторожно, с опаской, но никого не встретили. Утром отряд выбрался на большак. И опять - никого навстречу. Нет нигде и следов, говорящих о недавних боях. В стороне виден хутор. Посланные туда разведчики ничего толком от хозяев не добились. Немцы проходили этой дорогой дня два назад, а где находятся теперь, хуторянам неведомо.

После короткого привала колонна двинулась дальше. А к ней уже летел связной от дальней конной разведки, летел, встав во весь рост на стременах и ликующе крича во все горло:

- На-а-аши-и!.. Кра-а-асные!.. Советская кавалерия!..

Оказалось, что по этой же дороге движется на запад небольшой разведывательный отряд из прославленной конницы генерала Белова.

Волнующая весть быстро пробежала по колонне. Радость у всех огромная. Ведь сколько мечтали партизаны о встрече с Красной Армией, сколько думали о советских солдатах, очищающих родную землю от фашистской погани! И вот наконец увидят этих героев-богатырей, обнимут их, расцелуют.

Без всякой команды партизаны подтянулись, пошли строевым шагом. Каждый поправлял на ходу шапку, ремень, автомат... Раненые, кто только мог, приподнялись в санях.

Кирилл Скрынник ехал где-то в середине длинной, почти двухкилометровой колонны. Всю ночь провел он с ранеными, подбадривая, успокаивая их, поддерживая в людях хорошее настроение. Пришлось секретарю партбюро успокаивать раненых и теперь, но только по совершенно другому поводу:

- Как это - возле нас не задержатся?! И задержатся, и поговорят, а найдется, так и по чарке с вами выпьют... Чарку, конечно, гарантировать не могу, а за все остальное ручаюсь!

Впереди грянуло раскатистое "ура", и Скрынник заторопился туда. Беловские конники уже спешились и переходили из одних крепких объятий в другие. Кирилл Николаевич пробился к ближайшему солдату в пестром маскировочном халате, тоже стиснул его сильными руками, чмокнул в небритую обветренную щеку.

Именно такими и представляли партизаны советских армейцев. Ладные, уверенные в себе, душевные ребята! А как хорошо обмундированы, какие у всех удобные, новой конструкции автоматы!

Кавалеристы обходили раненых партизанских бойцов, задерживались у многих саней. Повсюду задымили цигарки. До чего же хороша, ароматна отечественная махорочка из солдатских кисетов! Это тебе не табачок-дубнячок из древесного листа, не горький, дерущий горло самосад и не дрянные трофейные эрзац-сигареты!.. Разговорам, взаимным расспросам не было бы конца, но партизанам надо спешить на восток, а армейским разведчикам - на запад.

Перед расставанием командир кавалеристов сказал Федору Ильичу Лысенко:

- Помни, что четкой линии фронта в этих местах нет. Какой-то слоеный пирог! Вы сейчас как раз по нашему слою идете, но нетрудно и на фашистов наскочить. Опасайся! И на воздух поглядывай! Стервятники здесь часто рыщут.

Совет пригодился. Не успели партизаны пройти вперед несколько километров, как в небе появилось с десяток "юнкерсов". Обоз немедленно свернул к лесу. Но разве легко быстро, без суматохи втянуть под его зеленую защиту огромную колонну! Снова пришли на помощь опыт, боевая сноровка.

В лес входили не по просеке, сани за санями, вереницей, а сразу широким фронтом, по бездорожью, напрямик. Рубили и ломали тонкие стволы деревьев, подтаскивали возки руками, искали лазейки в, казалось бы, непроходимой чащобе. Вражеские летчики уже заметили партизан. Вот самолеты разворачиваются и пикируют к лесу. С надсадным воем летят вниз сброшенные "юнкерсами" фугаски.

Чуть поторопились фашистские летчики. Выдержки не хватило! Бомбы легли далеко за спинами партизан. Самолеты ушли на второй заход, а это дало время обозу полностью убраться с открытой местности.

Бомбежка укрывшейся в лесу колонны - дело явно бесперспективное. Немцы это знали. Теперь сбрасывать смертоносный груз они могли только наугад. Если же бомба случайно и упадет неподалеку от людей, деревья преградят путь осколкам. После второго захода "юнкерсы", повернув к югу, улетели. Один легко раненный партизан, одна убитая лошадь - вот и все потери батальона.

Избегая ненужного риска, отряд пробыл в лесу до наступления темноты. Партизаны отдохнули, подкрепили свои вилы запасами из сухого пайка, а к вечеру снова тронулись в путь. Утром они уже подходили к Олевску.

За время войны этот небольшой украинский городок не раз был ареной ожесточенных боев. Летом 1941 года советские войска доблестно обороняли здесь дальние подступы к Киеву. Нашим пришлось отойти. В городе начали бесчинствовать оккупанты, а затем и бандеровцы. Пресловутый атаман Бульба даже объявил Олевск своей столицей. Весной 1943 года партизанские отряды генерала Ковпака, двигаясь в сторону Карпат, вышибли отсюда фашистов вместе с их челядью и хорошо здесь отдохнули. А вот недавно Олевск был окончательно освобожден войсками 1-го Украинского фронта и уже стал его ближним тылом.

Последнее сражение за Олевск было особенно яростным. Об этом свидетельствовали обгоревшие остовы тяжелых немецких танков, разбитые орудия, развороченные блиндажи. Партизаны с восторгом рассматривали следы мастерской работы наших артиллеристов и авиаторов. Огромное впечатление на лесных солдат произвели встреченные у железнодорожного переезда советские танки, знаменитые "тридцатьчетверки", о которых все много слышали.

Дальше станции идти не пришлось. В городе свирепствовал сыпной тиф. Армейские медики успели сделать немало, чтобы укротить эпидемию, но размещаться в Опевске было еще опасно. От железнодорожного коменданта Лысенко позвонил коменданту города.

Взяв телефонную трубку, Федор Ильич усмехнулся. Тридцать месяцев не держал он в руках эту штуку! По телефону последовало распоряжение разместить партизан лагерем в роще за станцией, а самому командиру батальона прибыть в комендатуру.

Вечером Ф. И. Лысенко записал в свой походный дневник:

"19 я н в а р я. Приняли меня хорошо. У соответствующих начальников уже есть приказ о выделении нам всего необходимого. Для раненых затребуют специальный санитарный поезд. Обратно с батальоном пойдет группа венгров и поляков, которых затем надо будет перебросить дальше.

Наш лагерь у станции оборудовали на славу. Сделали несколько больших шалашей-балаганов, натянули полученные у коменданта палатки. Конечно, людям хочется побывать в городе, но там сыпняк. Примем все меры, чтобы не завезти эту хворобу в наш партизанский край. Надо уберечь от нее и всех раненых, всех "пассажиров", доставленных на Большую землю. Никого в город не пускаем. Криницкий, Скрынник, Онопрейчик и другие политработники разъясняют народу, в чем дело.

Послал донесение Федорову и Дружинину".

Вот еще несколько записей из дневника командира 7-го батальона, относящихся к пребыванию в Олевске:

"20 я н в а р я. Получена ответная радиограмма от Алексея Федоровича и комиссара. Поздравляют с успешным выполнением первой части операции, желают выздоровления раненым, беспокоятся относительно взрывчатки и оружия.

Беспокоиться им нечего. Завтра начнем получать. Этим делом займется наш начальник боепитания Геннадий Киселев.

21 я н в а р я. Получили две 76-миллиметровые пушки и две 45-миллиметровые, получены минометы, автоматы, снайперские винтовки. Завтра будем грузить снаряды, мины, патроны и три тонны тола. Киселев сияет от радости, но ему все мало, он готов опустошить все склады! Один только тол - огромная поддержка для соединения. Ведь по килограмму, по шажке командиры друг у друга выпрашивали!

Полученное вооружение радует всех партизан. Особенно нравятся новые автоматы и винтовки с оптическим прицелом.

23 я н в а р я. Познакомился с венграми и поляками, которые пойдут с нами. Венгры - это большей частью военные, добровольно перешедшие к нам от фашистов. Есть в группе поляки и венгры из политэмигрантов. Все они настоящие патриоты, все жаждут поскорее попасть на родину, чтобы вести там партизанскую и подпольную борьбу с нашим общим врагом.

Сдали раненых. Трудным было прощание, многие плакали. Партизаны, возвращающиеся в немецкий тыл, нагрузили отъезжающих письмами, поручениями разыскать родственников и т. п. Я написал в Киев и в Москву. Так до сих пор и не знаю, где жена и дочь. Последний раз виделся с ними во время бомбежки Луцка.

24 я н в а р я. Провел совещание командиров и политработников, посвященное обратному маршу.

Кое-кто из наших людей все же прорывался в город, да и по делам многим приходилось бывать. Перед отходом всех и вся пропустим через бани, дезкамеры.

Дороги совсем развезло. Пойдем не прежним путем, испорченным бомбежками и распутицей, а новым. Проводниками берем крестьян из одной ближней деревушки - Степана Еремчука и Петра Грицая. Хорошие люди, от фашистов натерпелись много. Обещают вывести нас к тому самому месту на реке Горынь, где мы переправлялись.

Фронт проходит по Горыни, дальше Красная Армия здесь не наступала. После взятия Сарн направление одного из основных ударов советских войск переместилось, насколько я понимаю, на Ровно - Луцк. Ну и правильно! А здесь, в лесах и болотах, мы повоюем.

Распрощались с нашими отвоевавшимися "старичками". Ночью выступаем обратно".

И вот 7-й батальон снова в походе. Трудностей у него не убавилось, хотя и нет сейчас с партизанами "пассажиров", а обоз стал меньше, маневренней.

На шестидесяти санях размещено свыше трех тонн взрывчатки. Опаснейший груз! Конечно, приняты многие меры предосторожности. Ящики с толом старательно обложены сеном и плотно привязаны к саням, чтобы не тряслись. Сани с взрывчаткой рассредоточены, между ними идут возки с безопасным грузом. Все же достаточно упасть поблизости хотя бы одной бомбе, мине или снаряду - может произойти детонация тола. А что бывает, когда взрывается тол, партизаны хорошо знали!

Для того чтобы свести к минимуму опасность угодить под бомбежку или обстрел, отряд продвигался лишь ночами. Невероятно изнурительным, тяжелым был этот марш в темноте, по бездорожью, через глухие леса и подтаявшие болота. Поздним вечером 27 января партизаны вышли к берегам Горыни. Если переправа в районе села Золотое уцелела, можно еще до рассвета перемахнуть на другую сторону реки.

Но вернулась разведка, и ее командир, запинаясь и теребя портупею, будто сам был в чем-то виноват, доложил упавшим голосом, что переправа разрушена, подходы к месту, где она стояла, заминированы, а льда на Горыни почти совсем не осталось.

Это был удар, и удар очень сильный.

После небольшого совещания с командирами Лысенко объявил свое решение:

- Обоз отведем подальше в лесок, тщательно замаскируем и оцепим охраной. Разведчики отыщут для переправы такое место, где подходы не минированы. Всем остальным бойцам готовить настилы и козлы для постройки моста.

Дело осложнялось еще тем, что подходящего строевого леса под рукой не было. Растущие поблизости березки и осинки толщиной в руку, как и стволы молодого хлипкого сосняка, не смогли бы выдержать тяжести обоза. Крепкий, надежный лесоматериал начали заготавливать километрах в четырех от берега. Затем перетаскивали его волоком к реке и прятали в кустах. Обстановка требовала большой осторожности и скрытности. Людей изнурял холод, питаться приходилось всухомятку. Костер не разожжешь, когда где-то рядом немцы и бандеровцы.

Партизаны работали без отдыха три дня и две ночи. Многие шатались от усталости. Все заметно осунулись, а Скрынника временами еще пробирал озноб.

- Да ты, никак, болен, Кирилл? - спросил Лысенко.

- Здоров на еду, да хил на работу! - отшутился секретарь партбюро, подставляя плечо под тяжелую тесину.

- Говори правду. Может, тебе отдохнуть надо?

- Пустяки!.. Лихорадит немного. А лихорадка не матка, что с нее взять? Отдыхать будем у себя в лагере.

На третью ночь началась установка моста. Мешкать нельзя ни минуты. Несколько десятков партизан вошли кто по пояс, кто по плечи в ледяную воду. Работали с остервенением, в кровь разбивая пальцы, кусая губы... Рядом с бойцами - командиры рот, взводов, политруки. Стоит в воде и Кирилл Николаевич, орудует топором, закрепляя козлы.

Криницкий, будто по срочному делу, отозвал его на берег:

- Ты же болен! У тебя наверняка повышенная температура...

- У многих она повышенная! А секретарю партбюро нельзя отсиживаться на бережку, когда все ладят переправу.

Скрынник сказал это, но тут же пошатнулся. Комиссар приказал ему переодеться во все сухое, выпить стакан разведенного спирта и лечь в сани под тулуп.

К часу ночи переправа была готова. Отряд перебрался да западный берег благополучно. Дальше двигались уже знакомыми местами. Под Золотым опять произошла перестрелка с бандеровцами, а потом шли уже без особых препятствий.

Вечером 31 января участников похода на Большую землю встретили разведчики соединения, а на другой день они все вместе прибыли в Лесоград.

* * *

Как мы радовались удаче! Сотни раненых и людей из гражданского лагеря находятся теперь в полной безопасности и больше не связывают нас. Партизаны старших возрастов отправлены по домам. Пополнено наше вооружение, получен солидный запас боеприпасов, имеем вдоволь взрывчатки. Доставлено и много всякого иного добра. Причем потери среди участников похода минимальнейшие. Правда, заболел Скрынник, но я не сомневался, что его могучий организм справится с простудой, полученной на постройке переправы. После ледяной ванны познабливало и других партизан, но теперь они уже чувствуют себя превосходно.

Однако вскоре выяснилось, что Кирилла Николаевича свалила не только простуда.

- Тиф! Сыпной тиф! - констатировали врачи.

Простуда лишь осложнила и без того тяжелую болезнь. Там, в Олевске, секретарь партийного бюро батальона многое делал, чтобы уберечь наших партизан от инфекции, а вот сам где-то ее подцепил. Несмотря на все усилия врачей, спасти Кирилла Николаевича не удалось. Через несколько дней мы опустили его тело в могилу, и в воздухе прозвучал прощальный салют.

Тяжело было возвращаться с кладбища.

На войне люди умирают часто. Смерть ходит рядом, к соседству с ней привыкаешь, неизбежность потерь создаешь, но все равно щемит и ноет в груди, когда она вырывает еще кого-нибудь из наших рядов. Кирилл Скрынник был хорошим человеком и коммунистом, настоящим партийным вожаком. Он стал партизаном еще осенью 1941 года, когда наш отряд находился в Черниговских лесах под Ченчиками.

Сначала рядовой боец, потом политрук взвода, позже член партбюро, наконец, секретарь партбюро - таков послужной список Скрынника в отряде имени Щорса, ставшем затем 7-м батальоном нашего соединения. До войны Скрынник работал председателем райисполкома на Киевщине. Не знаю, как проявлялись тогда организаторские способности Кирилла Николаевича, но партизаны всегда прислушивались к его мнению, уважали и любили своего секретаря партбюро, шли за ним. Шли прежде всего потому, что Кирилл Скрынник всегда был в самой гуще людей и влиял на них силой собственного примера.

Если отдыхают, веселятся бойцы, Скрынник не будет стоять в стороне, снисходительно на них поглядывая, а первым затянет песню, пустится в пляс, забренчит на гитаре, растянет гармошку.

Если трудно людям в походе, Скрынник шагает рядом по колено в воде или по пояс в снегу, без жалоб, но и без громких фраз, только роняя с улыбкой бесконечные свои прибаутки.

Если голодно, он поделится с бойцом последним сухарем. Если завяжется бой, Кирилл Николаевич бьет из автомата в передней цепи. Если надо подорвать вражеский эшелон, он вместе с минерами на рельсах. Если строят переправу, он, даже чувствуя себя нездоровым, первым дрыгнет в холодную воду...

Таков был секретарь партбюро Кирилл Скрынник. Таковы почти все наши коммунисты. Они - ведущая, организующая сила партизанских отрядов. Сколько их пало в боях при выполнении своего партийного долга! Скрынник пал тоже в бою, хотя и не от вражеского выстрела...

Этот бой партизаны выиграли. Проложенной через фронт дорогой мы пользовались еще не раз. Пока крупные наступательные операции Красной Армии не переместились в район Ровно и Луцка, наше соединение оставалось на старых местах и продолжало выполнять поставленные перед ним задачи. По-прежнему мы нуждались в надежных связях с Большой землей. Теперь они протянулись и через наш партизанский коридор, движение по которому наладилось в обе стороны.

Нет, коммунист Кирилл Скрынник погиб не напрасно!

КОГДА НЕ БЫЛО ТОЛА...

Благополучное возвращение нашего обоза радовало всех. Для минеров же это событие превратилось в настоящий праздник. Наконец-то с Большой земли был доставлен тринитротолуол, короче - тротил, а еще короче - тол. Получив больше трех тонн мощного взрывчатого вещества, мы могли возобновить диверсионную работу с прежним размахом.

За последние недели подобрали под метелку, употребив тут же в дело, последние толовые шашки. Вражеские эшелоны приходилось рвать лишь изредка, на выбор, связками гранат и артиллерийскими снарядами. Почти все минеры испытывали муки вынужденного простоя. Тоскливо бродили они по своим лагерям в поисках хоть какой-нибудь завалявшейся мины... Да разве такое добро заваляется!

Именно в эти дни распространился слух, будто у командования имеется неприкосновенный запас взрывчатки. Меня, Дружинина, Егорова целыми днями осаждали настойчивыми просьбами раскошелиться. Но вскоре ходатаям стало ясно, что резерв - только миф, созданный ими же самими. Все приуныли еще больше.

Утешением минерам оставались лишь надежды на будущее (которые с возвращением обоза оправдались) и воспоминания о прошлых операциях (а каждому было о чем вспомнить!). Много интересных рассказов довелось мне услышать в землянке подрывной роты, в батальонах, когда приходилось там бывать, у себя в штабе, во время попыток наших мастеров подрывного дела уговорить меня "дать из резерва".

Конечно, эти рассказы не предназначались для печати. Люди просто отводили душу, возвращаясь мысленно к боевым эпизодам, участниками или свидетелями которых они были. Но во многих отношениях рассказы бывалых минеров были примечательными. Кое-что из услышанного я здесь приведу.

Юбилейный эшелон

Это рассказ В а с и л и я К у з н е ц о в а, молодого коммуниста, одного из лучших минеров 1-го батальона.

Вася - богатырского сложения сибиряк, до войны он был золотоискателем. Как-то Кузнецов остался ночевать в центральном лагере, и наши подрывники попросили его рассказать о своей самой удачной операции... Василий задумался на минуту-другую, затем начал окающим сибирским говорком:

- Самая удачная операция? Трудно сказать - какая. Остановил эшелон вот тебе и удача. Ах, самая-самая? Ну тогда - юбилейная операция. Ее никогда не забудешь.

Осенью мы готовились отметить вторую годовщину нашего батальона. Ну как, думаем, отметить такой день? Сначала хотели выбить из какого-нибудь большого села немцев или бандеровцев, митинг там провести, парад устроить. Но поблизости такого села не оказалось, а уходить далеко от "железки" нельзя: участок у нас очень важный - между Луцком и Ровно. Тогда батальонное начальство и партбюро решили отметить юбилей подрывом очередного эшелона, но провести операцию не совсем обычно.

Ведь к чему мы всегда стремились? Прежде всего вывести из строя паровоз, повредить его посильней. Пусть немцы ремонтируют подольше. Известно, чем меньше у врага паровозов, тем меньше пойдет поездов! Не забывали мы и о другой задаче - минировать пути в таких местах, где вагоны друг на дружку полезут и где растаскивать их фашистам придется не один день. Помнить-то об этом помнили, на всякие хитрости шли, чтобы получше справиться с делом, но все же после взрыва многие вагоны вместе с грузом часто оставались целыми.

А вот юбилейный эшелон решили во что бы то ни стало разделать под орех! Так разделать, чтобы и скорлупы фрицы не подобрали. Остановить, выгрузить все, что партизанам пригодится, а остальное сжечь, уничтожить. Задачка, сами понимаете, не из простых!

Руководить операцией взялся командир батальона Григорий Васильевич Балицкий, Герой Советского Союза. Любит он ходить на операции. Веселый всегда идет, песенку свою любимую напевает: "Эх, махорочка-махорка, партизанский табачок!" Левый глаз Григорий Васильевич тоже на диверсии потерял. Да разве это его остановило!

Провести операцию наметили километрах в двух от станции Олыка. Во-первых, рельсы там по выемке проходят, значит, хороший завал на пути получится. Во-вторых, совсем рядом с полотном шоссейка тянется, очень удобно расположить в кювете группу поддержки.

Вышли на диверсию с вечера. Часам к девяти были на месте. Ставить мину поручили мне. Рвать приказано натяжным способом, веревочкой. МЗД штука умная, это мы все знаем, но вот какой эшелон идет, она разбираться еще не умеет. Может сработать под порожняком или под каким-нибудь маленьким составом. А нам мелочью заниматься в честь юбилея неинтересно! Поэтому и решили взрывать "на веревочку", когда будет вполне ясно, что идет эшелон как раз такой, какой нужен.

Заряд я поставил приличный - килограммов пятнадцать. Теперь нас ругают за перерасход, правильно рутают: пятнадцатью кило и два эшелона опрокинуть можно. Только ведь тогда особое дело было - юбилей, это же не каждый день случается.

Ладно... Заминировал я полотно, замаскировали мы с хлопцами все честь честью, отползли, шнур к укрытию протянули. Теперь ждать надо.

На своих местах были не только мы, минеры. К востоку и западу от участка Балицкий выслал по одному взводу со станковыми пулеметами для прикрытия. Возлагалась на них еще одна задача. Когда мы подорвем нужный эшелон, боковые заслоны должны немедленно заминировать полотно на флангах, чтобы не допустить подхода к нам других поездов. Точно расписаны обязанности и у всех бойцов основной группы.

Сижу в своем окопчике, жду. Часов в одиннадцать показался с запада поезд. Вскоре Григорий Васильевич подал сигнал, что рвать надо этот. Эх, думаю, лишь бы вовремя подгадать! Ни секундой раньше, ни секундой позже! Поспешишь - паровоз, конечно, с рельсов сойдет, по может остаться неповрежденным. Чуть запоздаешь - взрыв под тендером ударит, опять плохо.

Рванул удачно. Паровоз аж подкинуло, и он упал с откоса буквально вверх колесами, потянув за собой еще два или три вагона. Всего их в эшелоне оказалось тридцать восемь, это вместе с платформами. Паровоз опрокинулся, и все сразу же начали действовать по боевому расписанию. Ординарец Балицкого, бывший железнодорожный машинист, бросается к упавшему паровозу и поджигает масло. Остальные хлопцы бегут к составу.

Поездная охрана быстро очухалась и встретила нас гранатами и автоматным огнем, больше почему-то гранатами. Завязался короткий бой. Человек пятнадцать из охранников мы перебили, остальные разбежались по кустам.

Начинаем "разгрузку". Трофеи - самые для нас подходящие. В трех вагонах - новенькое обмундирование; взяли сотню комплектов. В соседних вагонах - водка, вино, сигареты, тоже годится, особенно если учесть, что завтра в батальоне праздник. Выгрузили несколько ящиков спичек, многие ребята понабрали туалетного мыла, упакованного в картонную обертку. Осмотрим вагон, возьмем что нужно и сразу его поджигаем. Специально были выделены для этого бойцы с факелами.

На открытых платформах стояло шестнадцать автомашин-пятитонок с полной заправкой. Тоже подожгли. Горели исправно, особенно когда баки с бензином начали взрываться.

Продолжаем "разгрузку". У главного кондуктора взяли накладные, чтобы потом разобраться, какой груз остался в вагонах и уничтожен.

Вдруг слышим автомобильные гудки. Да не одна, а много машин сигналят. Наверно, целая автоколонна из Лупка или Ровно идет! Заметили, думаем, фашисты пожарище и выслали сюда пехоту на автомобилях. Плохо. Сматываться пора! А майор Балицкий кричит:

- Продолжать разгрузку! Это же горящие пятитонки сигналят, у них проводку позамыкало.

Оказалось, что и в самом деле горящие автомобили гудят... Ну, конечно, всего с поезда не возьмешь, да и времени нет! К насыпи уже подогнали лошадей. Навьючили их, чем успели. Все остальные вагоны подожгли, включая и те, что остались невскрытыми.

Балицкий приказал дать ракету: это сигнал - всем отходить. По дороге к лагерю подвели итоги. Эшелон уничтожен начисто. Охрана почти вся перебита. У нас, правда, имеется несколько раненых, но большинство ран легкие, от мелких осколков гранат. Трофеи богатые, но потом оказалось, что могли быть еще богаче. Кое в чем мы промахнулись!

Думали, например, что в картонных коробках мыло, а там лежало по нескольку штук зажигалок. Зачем они, когда в каждой только по одному камушку! Но не в зажигалках главная промашка.

Утром разобрались наши штабисты в накладных на груз, взятых у обер-кондуктора. И что же, оказалось, мы сожгли?! Среди прочего - тысячу штук ручных часов, две тысячи пар простых кожаных сапог и тысячу восемьсот пар хромовых... Вот это да! На все бы соединение хватило. Правда, неизвестно, как вывезти столько добра в лес. Ну хоть сотню пар захватили бы.

Впрочем, черт с ними, с этими простыми и хромовыми сапогами! Важно, что фашистам их не носить! Да, многого они недосчитались... От паровоза и тридцати восьми вагонов одни только обгорелые рожки да ножки остались. Вот какая была у нас юбилейная операция!

Проводник Микола

Хотя В л а д и м и р у П а в л о в у было немногим больше двадцати лет, его справедливо причисляли к нашим подрывникам-ветеранам. Партизанить этому московскому комсомольцу пришлось с первого года войны. На Волыни он уже командовал диверсионным взводом.

Минеры любили послушать Павлова, а ему было о чем вспомнить. Вот один из его рассказов:

- Ну хорошо! Ставить мину трудно, маскировать - тоже целое искусство. Все это известно. Давайте, ребята, о другом задумаемся. А каково было бы нам, минерам, без наших проводников?! Я считаю, что хороший проводник во многом решает успех операции. По непролазным болотам, через лесные чащи выводит он подрывников к самым нужным, удобным местам на железных дорогах. У меня было немало хороших проводников, но самый лучший, надежный из них это, конечно, Микола Слупачек.

Как только пришли мы в этот район, Миколу выделил нашему взводу проводником командир местного партизанского отряда Николай Конищук. Помню, тогда он сказал; "Хлопец толковый, вы не смотрите, что он в лаптях! Тут все у нас лапотники..."

Шестнадцатилетний Микола был сыном чуть ли не самого бедного крестьянина в селе Маневичи. Слупачеки в панские времена лошади не имели, коровенка у них была ростом с хорошую козу, а землицы - жалкий клочок, как говорится, и курицу некуда выпустить. Микола окончил два или три класса, а потом, лет с десяти, стал пастушонком у помещика. Ну, что тут долго распространяться, всякому ясно, как могла такая семья встретить Советскую власть! Вздохнули Слупачеки свободно, в колхоз вступили. А тут вскоре война.

Четыре раза немцы отправляли Миколу на работу в Германию, и четыре раза он бежал, возвращался в родное село. Подумайте только, четыре раза! Последний раз его успели довезти до Франкфурта-на-Майне. Он и оттуда сбежал, пройдя в своих лапоточках чуть ли не всю Германию. Вернувшись, больше в селе не засиживался, а вступил в партизанский отряд Конищука, откуда его нам и передали.

С виду тихий, незаметный паренек этот Микола, но умен, находчив, смел всем на удивление. Помню, узнал он и доложил мне, что где-то по ту сторону железной дороги лежат в лесу собранные и припрятанные бандеровцами мины к батальонному миномету. Такой товар нам всегда нужен. Решил отправить за ним людей. Микола говорит: "Лучше я один съезжу... Вернее будет!"

Дали ему подводу, лошадь, снабдили липовой справкой. Поехал. Мины взял, сверху дровами прикрыл. На обратном пути надо ему через железнодорожный переезд двигать, где часовой-немец стоит. Прошлый раз, когда телега была пустая, все обошлось: повертел-повертел часовой справку и пропустил Миколу... А теперь? Как ехать с таким-то грузом?

Однако парень не сдрейфил, поехал напрямую. На переезде опять сунул немцу свою справку и давай ему тут же зубы заговаривать. Вынул кусок сала, предлагает на сигареты меняться. Торгуется, спорит... Вот выдержка! Наконец обмен состоялся, закурили они с часовым. Затем Микола не торопясь поехал дальше.

Фашистов ненавидел он люто. Однажды лежим у дороги и видим: путеобходчик идет. Остановился возле только что поставленной мною МЗД. Заметил, наверно. Надо снимать обходчика. Микола просто задрожал весь: "Дай я! Дай я!" Разрешил ему выстрелить, но и сам тоже приложился, чтобы подстраховать, если промажет. Какое там! С первого же выстрела снял он фашиста, а расстояние было приличное.

Все леса, все болота, все тропинки знал Микола как свои пять пальцев. Идешь со Слупачеком всегда спокойно. Выведет, куда тебе нужно. Всюду у него по хуторам знакомые, друзья, это тоже много значит. И, повторяй, никогда не терялся!

Возвращаемся как-то с операции. На санях едем. Человек шесть нас вместе с Миколой. Дорога узкая, по дамбе проложена, а с обеих сторон болото, еще не подмерзшее как следует. Вдруг навстречу две машины. Если машины, так, значит, немцы! Развернуться и обратно - нельзя, все равно догонят. Вперед - тоже нельзя, остановят. Свернуть - некуда. Бросить сани, а самим по сторонам - опять нельзя: завязнешь в болоте, и перещелкают всех нас по одному. Что прикажете делать?

Микола наш и тут не растерялся. Соскочил с саней и кричит: "Все за мной!" Спрыгнули мы, скатились за ним по откосу дамбы. Микола то вправо, то влево, петли какие-то по кустам делает... Шагаем все дальше и, представьте себе, не вязнем. Немцы уже к саням брошенным подъехали, огонь наугад по болоту ведут. Но мы успели довольно далеко уйти. Никого даже не ранило. Продолжаем шагать за Миколой то в одну, то в другую сторону. Как он ориентировался - просто непостижимо, но вывел нас именно к тому хутору, куда мы направлялись.

Мечтал Коля Слупачек сам сделаться минером. Бывало, сидишь, снаряжаешь мину, а он глаз с твоих рук не спускает. Только спросит иногда: "А это зачем? А здесь что?" Ну, объяснишь ему, покажешь... Потом стал просить: "Дай я смонтирую, а ты проверь!" Когда ему наконец разрешил, подготовил он все отлично. Проводка - правильная, кнопки - на месте, детонатор тоже умеет подключать. Не раз его проверял: научился! А уж насчет того, что к полотну он подберется, поставит мину, замаскирует ее как надо, сомневаться не приходилось.

Долго покоя мне не давал: "Разреши!" И вот, недавно это было, я сказал: "Ладно, в следующую операцию будешь ставить ты". Прямо именинником почувствовал себя наш Микола, радуется, сияет... Подготовил он МЗД. Я проверил: все правильно, все хорошо. Вторым номером к нему выделил парня поопытнее. Пошли.

Никогда с Миколой на засады не нарывались. А вот тут не повезло! У самой железной дороги встретили нас немцы огнем. Еще издали обстреляли нашу группу. Потеряли мы лишь одного человека. Шальной пулей был убит именно он, наш проводник Микола Слупачек, который так хотел стать минером. Смерть его была легкой. Он лежал на снегу, прижимая к груди ящик с МЗД. Лицо спокойное, губы застыли в последней улыбке... Эх, жаль парня!

"Аллигаторы" и "крокодилы"

Однажды у меня в землянке засиделся политрук диверсионной роты Н и к о л а й Д е н и с о в, отличный минер, в прошлом кадровый офицер. В тот вечер он рассказал мне интересную историю, которую приведу здесь почтя дословно:

- Вот вы, Алексей Федорович, все требуете от политработников изучать людей, побольше бывать с ними, знать, чем человек дышит. А мы так и делаем! Наших минеров я хорошо знаю. Народ воспитываем правильно и многого уже добились. Но вот другой раз такого насмотришься, что все вроде правильно, а конкретные факты ну ни в какое политдонесение не лезут.

Расскажу вам хотя бы такой случай.

Начну с того, что все наши минеры, шутя конечно, делят себя на "крокодилов" и "аллигаторов". Самые опытные, бесстрашные и удачливые - это "крокодилы". Вот, скажем, Павлов, Клоков, Резуто считаются "крокодилами". Таких много! Но есть и "аллигаторы", эти работают послабее. И к нужному участку не всегда выйти сумеют, и мина у них иной раз не сработает, а сработает, так результаты крушения меньше, чем у "крокодилов". Вот и считаются такие минерами уже другой, более мелкой породы.

Вернулся я недавно с дороги Брест - Пинск. Есть там в группе у Мыльникова один хлопец, некто Владимир Гончаров, щупленький такой, веснушками обсыпан. В минерах он давно, а эшелонов подорвал мало. Володьку этого ребята считают типичным "аллигатором". Все у него неудачи! То, оправдывается, подойти было невозможно, то поставит мину, но детонатор откажет, случалось, что и обнаруживали фрицы его эмзедухи. Снять-то, конечно, не снимут - взорвут, но опять гончаровская работа пошла насмарку.

Заинтересовался я, почему у Гончарова вечно так получается. Мнутся ребята... Не говорят ничего определенного. И все же постепенно выяснилось, что трусоват Володя. Нельзя сказать, что форменный трус, а дрейфит немного на операциях. А ведь его не обвинишь, что не выполнил приказа, отказался идти! Идти-то идет, но внутренне трусит, не уверен в себе. И ничего с этим чувством человек поделать не может! Это ведь выше его, сильнее. А если минера внутренний озноб пробирает, если не может он эту дрожь в себе подавить, то хорошей работы не жди. Ему всегда будет казаться, что подойти к рельсам нельзя, а если уж подойдет, так только и думает, как бы скорее назад... Товарищи Гончарова по группе все это отлично понимали. Ну и, конечно, уважения к нему не было.

Вот тут-то мы и подходим к проблеме воспитания мужества. Не воспитаешь его только через политбеседы или стенгазету! Ну, беседы проводим, о храбрости, о смелости говорим, Суворова цитируем, лучших в пример ставим. Но все это на Гончарова мало влияло. Даже карикатуры в стенгазете не помогали. А вот отношение к нему товарищей, безусловно, действовало!

Сразу и не выразишь, как ребята к нему относились. Разные оттенки были. Открыто, в лоб, не упрекали. А так, знаете, чуть снисходительно, чуть презрительно поглядывали на него. И весьма неприятный для Гончарова разговор умели завести. И камушек в его огород любили кинуть.

Один только человек открыто над Володькой посмеивался. Есть там Сашка Машуков, рыжий здоровенный хлопец, минер отличный, настоящий "крокодил". Так он на Гончарова даже покрикивал: "Сбегай туда-то!.. Принеси то-то!.." Но дело не в Машукове. Чувствовал Гончаров, что все к нему неважно относятся, и переживал это сильно. А пойдет снова на операцию - опять неудача, опять что-нибудь не то!

Но вот в самом начале зимы отправили мы несколько мелких групп на дорогу в район станции Янов-Полесский. Участок незавидный! Тянется он километров на двадцать, и все по открытой местности. Левее, правда, есть небольшой лесок, но в нем расположилась с машинами эсэсовская часть, охраняющая дорогу. На правом фланге участка подступают почти к самой насыпи остатки вырубленного леса: вывороченные корневища, пни... Это место партизаны так и называют - "Пеньки".

Как будто и удобно здесь подбираться к рельсам, а в действительности наоборот. Именно в этих "Пеньках" и устраивала дорожная охрана засады. Много там белорусских партизан пострадало, да и наши нарывались. "Пеньков" стали бояться, их всегда обходили. Бывает у минеров такой страх перед местом. Считалось, что уж лучше ползти полем, чем через "Пеньки".

Ну вот ушли группы на задание, и Владимир Гончаров с ними. Ему выпало минировать как раз у самых "Пеньков", на правом краю участка.

Отправились группы, как водится, с вечера, а под утро начали возвращаться. Вернулись все, кроме гончаровской. Нет ее и нет! Беспокоимся. Догадки строим. Ведь за участком-то наблюдали. Ни перестрелки, ни какого-нибудь другого шума ночью не было. Ну, что предположить? Не иначе как Гончаров со всей группой в плен угодил. Плохи дела!

Все же надеемся, что, может, вечером, когда стемнеет, вернется. Однако нет Гончарова и вечером... Ночь наступила. Вдруг слышим, на "железке" ба-бах... Мина сыграла! И могла эта мина быть только гончаровской. Только он должен ставить с замедлителем на сутки; у других сроки побольше. Через некоторое время возвращается в лагерь сам Володя со своими ребятами. Тут же докладывает: "Эшелон подорван! Повреждены паровоз и девять вагонов".

Начинаем расспрашивать. Оказывается, на этот раз Гончаров твердо решил без эшелона не возвращаться. К участку подобрался через эти самые проклятые "Пеньки". Мину поставил еще прошлой ночью. И вот сутки ждал результата. А где ждал? В "Пеньках". Замаскировался со своей группой в каких-то норах и лежал там чуть ли не рядом с обходчиками.

Спрашиваю его: "Зачем было ждать?" Гончаров отвечает, что, не сработай мина в срок, пошел бы ее проверить. "А кнопка неизвлекаемости?" напоминаю. "Я знаю, - говорит, - где моя кнопка и как ее закрепил. Все равно бы проверил!" И наверно, проверил бы... Ведь провалялся же сутки в "Пеньках"!

Можно представить, каково ему там было! Значит, сумел парень преодолеть страх. Над самим собой одержал победу! Ребята наши прекрасно это поняли. Поздравляют Гончарова, хвалят, уважительно так расспрашивают. И в это самое время вернулся в лагерь Сашка Машуков, ходивший на связь к белорусским партизанам. Только-только появился и еще не в курсе дела. Увидел он Гончарова и кричит: "Эй, Володька, тащи мне воды умыться! Не бойся, вода не рванет!"

Молча подошел к нему Гончаров, размахнулся да как ляпнет Машукова по скуле. Тот, наверно, не столько от удара, сколько от неожиданности с ног долой... Поднимается и - на Володю... Но разве ребята позволят? Схватили Сашку, объяснили ему в двух словах положение. "Ну, если так, - говорит Машуков, - дай, Вовка, пять, и будем друзьями! А с эшелончиком поздравляю!"

Потискал ему руку, обнял.

И вот с этих-то пор не узнать стало Гончарова. Вскоре еще два эшелона подорвал. Страх в себе подавить - это трудное всего, особенно первый раз. А там уже появляется вера в себя, и минер все смелее работает, все спокойнее, а поэтому и точнее... Вот и Владимир Гончаров скоро настоящим "крокодилом" станет!

Да, но с чего же я начал? И к чему веду? Все правильно с этим Гончаровым получилось. Правильно, что ребята окружили его холодком. Правильно, что человек переживал, потом сумел себя перебороть. Правильно, наконец, что Машукова по роже двинул... А как обо всем этом сообщить в политдонесении?! Придется лишь в общем и целом.

Письмо от гусар

Я понимал, что В с е в о л о д К л о к о в, заместитель командира 1-го батальона по диверсионной работе, явился ко мне неспроста. Но Всеволод хитрил... Он начал очень издалека:

- Письмо недавно получил. Интересное письмецо... От кого? Да от венгерских гусар. На том участке, где мы в последнее время работаем, венгерские гусары дорогу охраняют. Не знаю, почему немцам вздумалось кавалерию к этому делу пристроить. Колею гусары осматривают пешими патрулями, а так вообще разъезжают на конях. Только кони у них сильно отощали! Насчет своих коней они и письмецо партизанам сочинили.

Положение на нашем участке следующее: охрана базируется на станции Грывятки, мы находимся в лесу, а у самой окраины леса стоит несколько стогов сена. Вот гусары за этим сеном и ездят, но ведь мы не даем брать! Постреливаем из леса, не допускаем... Они и так и этак подбираются, да редко удается им подойти к стогам. Позиция-то у нас выгодная!..

Недавно приносят мне ребята лист бумаги, покрытый каракулями на русском языке. Нашли этот лист у одного из стожков. Был прикреплен к воткнутому в землю колу.

Начинаем разбирать, что же написано. Кое-как разобрали. Вот содержание письма: "Партизаны! Люди воюют - это их дело. Но при чем тут лошади? Не надо обстреливать мадьяр, когда идут за сеном. Давайте так: вы нас не замечайте, и мы вас не будем замечать".

Задумались мы над этим посланием. И припомнили многое из поведения невольных союзников Гитлера. Вспомнили сначала итальянцев. Еще с год назад, когда действовали на севере Черниговской области, забрали мы однажды в плен человек двадцать итальянских солдат. Они по селам ездили, мародерством занимались. Привели итальянцев в штаб соединения, к вам, Алексей Федорович. Вы тогда решили этих пленных накормить, напоить и отправить обратно, к своим. Но итальянцев не только накормили и напоили, но и показали им наши лучшие отряды, нашу артиллерию. Они просто глаза вытаращили. "Да какие же это партизаны?! - говорят. - Они лучше нас вооружены, лучше одеты, лучше питаются!.."

А когда итальянцы вернулись в свою дивизию, они там все рассказали и целое восстание у себя подняли. Недели две бунтовали, офицеров немецких перебили... Кончилось тем, что взбунтовавшихся отправили на фронт.

Ну, а сколько раз румыны, чехи добровольно к нам переходили! А как осторожно вели себя по отношению к партизанам словацкие части, когда мы рейдом на Волынь двигались?! И вот теперь - письмо от венгерских гусар.

Ясно, что тут не в отощавших конях дело! Воевать людям опротивело, и все. И венгры уже понимать начали, что воевать им приходится за чужие интересы. Вот отсюда-то и идет: "Вы нас не замечайте, и мы вас не будем замечать". Вроде перемирия предлагают.

Ну, а у нас основная задача - железную дорогу рвать, а не на мадьяр охотиться. Правда, к дороге - хотят там охранники или не хотят - мы всегда проберемся. Но пусть бы к полотну меньше приглядывались во время обходов. Зимой минировать трудно, иной раз все следы не уничтожишь... Решил я посмотреть, как поведут себя гусары дальше. И со своей стороны для пробы принял меры: сказал ребятам, чтобы не стреляли, если венгры явятся за сеном.

Миновал день, другой. Видим, пробираются гусары к стогам. Осторожненько так, с опаской. Берут сено, а сами все на лес оглядываются. Не стреляем. Набрали они, повезли... Один повернулся и даже рукой в сторону леса помахал. Наверно, догадывались, что мы следим.

Сено-то они взяли, а как с нашими минами будет? После очередной установки МЗД, которые замаскировали честь честью, я нарочно в двух местах между рельсами прутики небольшие воткнул, а вокруг землю немного взрыхлил. Вроде бы мины "на палочку" поставлены... Залезли хлопцы на деревья понаблюдать, что будут делать патрульные. Проходят они утром и палочек наших "не замечают", нельзя их не заметить, а они "не замечают".

Еще не один раз точно так же испытывали мы венгров. "Не замечают", и все! Значит, и к тем местам, где настоящие мины поставлены, особенно присматриваться не будут. Видите, какая история с письмом получилась!

Однако пока что выигрывают на этом только венгерские лошади. Сена-то они хотя и не вволю, но получают, а вот нам минировать совсем нечем. Ну, ни крошки тола не осталось! И вот, Алексей Федорович; если бы вы дали нам из вашего личного резерва... Как нет?! Неужели? Эх, пропадает наша дружба с гусарами!..

Стальная черепаха

Подвижный, веселый, никогда не унывающий комсомолец О л е г Я р ы г и н был минером в 6-м батальоне. Ему довелось участвовать в операции против фашистского бронепоезда. Вот рассказ Олега об этом боевом эпизоде:

- Жить она не давала нам, эта черепаха! Ползет себе и по обе стороны от полотна из пушек осколочными чешет, да еще пулеметным огнем поливает. На других участках, говорят, немцы только самодельные бронепоезда пускали. Обложат платформы мешками с песком, ну паровоз на скорую руку стальными листами прикроют... А у нас между Ковелем и Маневичами настоящий бронепоезд ходил: четыре платформы, два вагона и паровоз, все в заводской броне. Одни лишь дула из бойниц торчат. Огонь поезд вел плотный, километра на два в глубину.

Летом фашисты на охрану дорог со всех сел и хуторов собак мобилизовали... Помните? А вот теперь дело уже и до бронированных поездов дошло. Выходит, наша партизанская марка поднимается! Но не очень-то приятно находиться в лесу, на подходах к дороге, когда по тебе вдруг начинают из пушек шпарить! В общем, генерал приказал все эти бронепоезда подорвать... Наше дело - выполнить приказ.

Диверсионной группе, в которой я был, пришлось охотиться как раз за той черепахой, что между Ковелем и Маневичами ползала. Минировать путь пришлось Дмитрию Резуто, Василию Заводцову и мне. Но чем взять эту черепаху? Какой миной?

МЗД тут не годится. Ее на срок ставишь, а бронепоезд может пройти раньше, чем она изготовится. Потом, у МЗД - вибрационный замыкатель, а бронепоезд до того медленно ползет, и такой он тяжелый, что вибрации почвы не производит.

Может, тогда ставить мину нажимного действия или попробовать "на палочку"? Опять не годится. На таких минах первый же проходящий поезд подорвется, а нам ведь обязательно черепаха нужна. Думали-гадали и в конце концов решили, что надо применить самую обыкновенную "нахалку", по заряд в ней удвоить.

Правда, и храбрость здесь от минера не двойная, а даже тройная требуется. Ставить мину надо в открытую, когда поезд уже виден, а ведь идет не простой эшелон. С бронеплощадок и вагонов немцы огонь на ходу ведут не только по сторонам, но и вперед. Заметят - и амба тебе! А брать надо, без результата лучше в лагерь и не возвращайся!

"Нахалку" ставить вызвался сам Резуто, наш заместитель командира по диверсиям. Конечно, в операции не один он участвовал. Было прикрытие, дозорные на деревьях сидели... Подстерегали черепаху мы по утрам. Ребята уже выследили, что она чаще всего утром от Ковеля до Маневичей прогуливается.

Ждем с Дмитрием в сотне метров от полотна. Блиндажик пришлось сделать. Нельзя иначе: осколочными будут из бронепоезда бить. Вскоре дозорные сигнал дали - идет черепаха, в бинокль видно, затем мы и сами слышим - ползет, постреливает.

Резуто с "нахалкой" - к насыпи, по-пластунски. Лишь бы сейчас его не заметили! Когда поезд совсем близко будет, тогда минеру легче, он в "мертвое пространство" попадает, и пулей его не возьмешь.

Черепаха громыхает все ближе. Но ползет еле-еле, скорость - километра три в час. Почему-то вдруг стрелять перестада. Возможно, оттого, что уже до станции недалеко.

Вижу, Митя к рельсу "нахалку" крепит. Потом исчез, я не уследил, куда он делся. Бронепоезд все идет, идет... Ба-бах! Взрыв!.. Есть, остановился. И сразу же огнем из всех бойниц - по лесу, по лесу. На счастье, через наши головы бьет. Но где же Резуто? А вот он, вижу, вернулся! В грязи весь, щека поцарапана. "Ну что там?" - спрашивает.

Сам еще не знаю, что получилось. Только стоит бронепоезд, ни туда ни сюда. Машинист вылез. Стрелять по нему нельзя: себя обнаружим.

Потом выяснили, что "нахалка" рельс вышибла и левое ведущее колесо у паровоза сорвала. На шпалы он сошел. Эх, думаем, мало! Но оказалось, что не так уж мало.

Для того чтобы приподнять поврежденный бронированный паровоз, в Маневичах крана подходящего не нашлось. Пригоняли один, а он не берет. Тогда вызвали немцы другой кран, помощнее, из Ковеля, но ему подойти к паровозу не давали задние вагоны и платформы. Пока их растаскивали, маневрировали, пока паровоз приподнимали, пока колесо ставили, путь ремонтировали - больше суток прошло. Никакого движения по дороге не было. Затем паровоз ремонтировать пришлось. Что-то у него еще кроме колеса повредило. На буксире в Ковель увели.

Но суть еще и не в этом! Показали партизаны немцам, что и бронепоезда нам не страшны. Сегодня остановили, - значит, и завтра остановим! Да и на других участках бронепоезда уже подрывали... Куда фашисты дели подбитую стальную черепаху, я не знаю, но между Ковелем и Маневичами она больше не показывалась.

Внимание! Съемка!

Оператор М и х а и л Г л и д е р, прикомандированный "Союзкинохроникой" к нашему соединению, участвовал во многих боевых делах. Я был свидетелем, как в одном из батальонов партизаны окружили Глидера и потребовали от него рассказать о съемках операции у станции Трояновка. Миша согласился не сразу:

- Да, ей-богу, нечего тут рассказывать! Интересно? Это в кино интересно будет смотреть, а снимать не очень-то интересно, особенно если комары тебя со всех сторон атакуют. Ну ладно, ребята, расскажу... Но сначала присказку послушайте.

Присказка простая. Ваше оружие - мина, автомат, винтовка, пулемет, пушка, а мое оружие - кинокамера. Как и вы, я свое оружие должен на все сто процентов использовать. А это значит, что партизанскую борьбу я обязан показать на экране широко, правдиво, со всеми ее трудностями.

Наше соединение в основном диверсионное. Учебу минеров я снимал, подготовку к выходам на операции снимал, возвращение с операций снимал, а как же обойтись без кадров, показывающих результаты партизанской работы? Выходит, надо заснять и подрыв эшелона. Командование пошло мне навстречу. Разрешило участвовать в одной из операций.

Конечно, минеры, которым предстояло подорвать эшелон, стали моими помощниками. Вы их обоих хорошо знаете: это Володя Павлов и Миша Глазок. Они-то мне помогали, а я им, в сущности, мешал. Ребятам пришлось заботиться не только о том, чтобы поезд подорвать. Вторая у минеров забота появилась: так подорвать, чтобы я мог снять это получше.

Прежде всего надо было выбрать для операции место, где больше света, где лес по утрам не заслоняет солнце, притом нельзя, чтобы солнце в аппарат било. Насыпь требовалась повыше, чтобы на ней эшелон хорошо был виден. Нашли такой участок неподалеку от станции Трояновка.

Подобраться к нему оказалось трудно. Шли по болоту, через какие-то заброшенные дренажные канавы, перемазались в грязи по самые уши. К намеченному пункту прибыли уже поздно вечером. Тут на нас комары и навалились! Какие-то возле Трояновки бесстрашные и настойчивые комары. Целыми тучами на тебя пикируют.

Но комары - полбеды. Подходы к полотну очень открытые, вот это похуже. Лишь кое-где кустики растут, а лес далековато. Выбрал я себе позицию под одним из таких кустов, сижу, веточкой комаров отгоняю.

Ночью Павлов с Глазком мину поставили. Я место засек, чтобы знать точно, куда кинокамерой утром прицеливаться. Минеры потом подальше, к лесочку, отошли, а я со своим ординарцем Прошей Помазанко так под кустом и остался.

Начало светать... Огляделся - что за черт?! - да ведь куст наш совсем маленький, реденький, полотно же - почти рядом. Ночью-то, в темноте, казалось, что полотно находится сравнительно далеко, да и куст выглядел гуще. А теперь, при свете, меня первый же обходчик заметит! Пришлось податься назад, к ребятам. Ну, они сразу для меня другую позицию нашли, понадежнее.

Только устроился на новом месте, как на полотне обходчики показались. Прошли, не заметили мины. Вслед за ними контрольная дрезина проехала, но Павлов так взрыватель отрегулировал, что под малым весом он не мог сработать. Патруль прошел, дрезина проехала - остается ждать эшелон.

Вскоре он появился. Поднял я кинокамеру, поймал паровоз и передние вагоны в кадр и веду съемку по движению эшелона. Лишь бы пленка раньше времени не кончилась!

Вот паровоз приблизился к ориентиру, отмечающему точку минирования. Сработает ли мина? Волнуюсь... Еще секунда-другая - и вспыхнуло пламя, вырвался густой дым. Взрыв произошел под самым центром паровоза. Он с рельсов долой, накренился сильно, а вагоны полезли друг на друга... Словом, было что снимать!

Но вдруг поднялся такой визг, такой крик, что я даже растерялся и на минуту опустил камеру. Да сколько же, думаю, там немцев, что столько воплей?! Прислушался... Тьфу! Да это поросята визжат... В передних вагонах немцы поросят везли!

Вот так снимал я крушение под Трояновкой. Что? Как получилось, спрашиваете?.. К сожалению, пока еще не знаю. Только недавно смог отправить пленку в Москву. Там проявят... Надеюсь, что кадры удались*.

_______________

* Они действительно удались и вошли в большой документальный

фильм о советских партизанах.

Счастливая пара

Мой заместитель А л е к с е й Е г о р о в вернулся из дальнего батальона. Я выслушал его доклад о поездке, и затем мы просто сидели, курили, беседуя о том о сем. Мне показалось, что Егоров взволнован чем-то еще не высказанным, о чем продолжал думать. Так это и было. Уже перед уходом он поделился со мной своими мыслями:

- Жизнь идет, Алексей Федорович, не остановишь ее! Вот война сейчас, вокруг столько смертей, пылают пожарища, наши мины на дорогах гремят, а люди остаются людьми. Рядом с горем и ненавистью есть у них в сердцах место и для любви, для нежности... Видел я недавно счастливую пару! Смотрел и завидовал.

Помните, когда прислали к нам девушек-минеров, кое-кто отнесся к ним с этакой нехорошей усмешкой... Куда им, дескать, на диверсии ходить!

А какими отличными подрывниками показали себя девчата! Спокойно работают, точно, с какой-то особой женской аккуратностью. У сибирячки Маруси Абабковой на счету четыре эшелона, у Ани Просенковой - три, у Нины Кузьниченковой - три. Это только личных, не говоря о тех, в подрыве которых они участвовали в группах.

Приударить за хорошей дивчиной у нас, конечно, охотники найдутся. Вот и вокруг Нины увивались многие. Говорят, круто она с ними обходилась. А вот с Павлом Медяным у нее как-то сразу дружба пошла. Без дружбы и нельзя, если минируют вдвоем. Так все и думали - ну дружат и дружат... Но недавно преподнесли они командиру батальона новость. Явились к нему, покраснели оба, волнуются, и Медяный говорит:

"Простите нас, товарищ командир, но мы с Ниной теперь муж и жена. Хотим, чтобы вы знали и всем было известно... Нам таиться нечего".

"Не поторопились ли?" - спрашивает командир.

Они молча покачали головой да с такой любовью взглянули друг на друга, что и переспрашивать не пришлось.

Я пробыл в батальоне дня три, наблюдал незаметно за Ниной и Павлом. Вот, смотрю, сидят они в землянке, снаряжают мину. Жена батарейку, замедлитель, детонатор проверяет, муж проводку монтирует... Все время о чем-то тихо советуются. И видно, что с полуслова и он ее и она его понимает. Кончили готовить мину, сидят рядышком, ни слова ни говоря, только Нина руку свою на руку Паши положила. И чувствую, что приятно, хорошо им вот так сидеть. Чем-то мирным, чистым веяло от Павла и Нины.

При мне они на задание уходили, оба подтянутые, серьезные, спокойные. Шли все время рядом, так и с глаз скрылись.

Потом, ночью, я пытался представить, как вдвоем ползут они к рельсам, как делают свое трудное, опасное дело, оберегая друг друга, помогая друг другу. И ведь по-особенному все это должно быть у них.

Утром вернулись благополучно, доложили о выполнении. Я поинтересовался:

"Кто же первым номером работал, кто вторым? На кого записывать эшелон?"

"Мы вместе... Нам все равно, на кого запишут", - ответил Павел.

"Вместе мы!" - подтвердила Нина, бросив на мужа счастливый взгляд.

Вот так бы им всегда быть вместе и всегда счастливыми!

Забавный случай

До войны комсомолец Б о р и с К а л а ч работал слесарем-инструментальщиком Черниговской МТС. В партизанском батальоне он стал командиром взвода подрывников. Вот что рассказал однажды Борис о своих хлопцах:

- Наш взвод молодежный. Ребята у нас не скучают. Повеселиться, посмеяться они мастера! И особенно любят такие случаи, когда нам весело, а фашистам горько.

Если выкатить на рельсы пень, немцы в темноте или издали обязательно примут его за минера и будут долго обстреливать. Но ничего, кроме улыбок, у ребят это не вызовет. Для того чтобы получилось посмешней, нужна более серьезная подготовочка...

Идем мы как-то к железной дороге на операцию, попадается под ноги старая немецкая фляжка, обыкновенная алюминиевая фляга для воды. Прихватили ее с собой. Когда уже поставили мину, в сотне метров от нее зарыли между шпал эту фляжку, а замаскировали следы своей работы небрежно, так, что даже горлышко фляги виднелось. Утром забрались на деревья понаблюдать, не обнаружит ли патруль нашу мину, а заодно поглядываем и туда, где фляжка закопана.

Конечно, первому же патрулю это место показалось подозрительным. Поставили немцы над пустой фляжкой заградительный знак. Уже смешно! Один из охранников мчится к станции. Еще смешней! Прибывают саперы. Совсем весело!

Отходят гитлеровцы подальше, а один, самый храбрый, начинает осторожно отгребать от горлышка фляги песок. Потом саперы накинули на горлышко веревочную петлю, протянули веревку подальше от полотна, спрятались за какое-то укрытие, тянут-потянут - и вытянули флягу. Посмеялись мы вдосталь! Ну, а мину