/ Language: Русский / Genre:prose_military,adventure, / Series: Военные приключения

Посланник смерти

Александр Косарев

На страницах остросюжетной книги кладоискателя и писателя Александра Косарева развивается история, начавшаяся в средневековом Китае и Тибете, получившая неожиданное продолжение в годы Второй мировой войны и завершившаяся уже в наше время. Таинственные предметы необъяснимого происхождения и древние письмена, за которыми охотилась гитлеровская спецкоманда из знаменитого подразделения «Аненэрбе», были найдены одним из русских кладоискателей. Эта история, в которой мистика и паранормальные явления слились с тайнами истории нескольких государств, и воплотилась в книгу, соединившую достоинства детектива, приключенческого романа и документального повествования.

Александр Косарев

Посланник смерти

«Следуйте за ними до последнего своего вздоха».

Рейхсфюрер СС Г. Гиммлер (Из приказа.)

«Можно сколь угодно долго пытаться реконструировать произошедшие некогда события, однако выяснить доподлинно, как же все происходило на самом деле, практически невозможно»

Пролог

10 мая 1945 года, северные Альпы, 10 часов 14 минут утра. Где-то там, далеко внизу, за плотной коркой липкого, обложившего горы тумана, уже закончилась Вторая мировая война, но здесь, на высоте более двух тысяч метров, она еще продолжалась. Восемнадцать офицеров СС из спецкоманды «Анненэрбе-2» устало поднимались на один из самых мощных альпийских ледников, чтобы выполнить, пожалуй, самое важное для них в этой войне задание.

– Стоп, – поднял руку командовавший отрядом гауптштурмфюрер Вернер Ланц. – Кажется, пришли.

Одетые в изодранную и запачканную разношерстную форму альпинисты замерли в тех позах, в которых их застала команда.

– Аксель, – приказным тоном произнес Ланц, – осмотрите вон ту площадку.

– Здесь только мощная ледяная плита, – доложил тот через минуту. – Затертых камней практически не видно, во всяком случае, крупных.

Гауптштурмфюрер подошел к нему и, осмотревшись по сторонам, воткнул свой ледоруб в припорошенный снегом глетчер. Место явно ему понравилось. Сжимающие русло циклопического ледника не менее грандиозные отвесные скалы укрывали их с двух сторон, а выше по леднику находилась мощная ледяная осыпь. Все прочее видимое пространство остального мира было отрезано от них плотным пологом тумана.

«Вот и прекрасно, – подумал он, – лучшего места нам, при данных обстоятельствах, пожалуй, и не найти».

– Эй, Фишер, – подозвал он заросшего рыжей щетиной детину с нашивками капитана люфтваффе, – устанавливайте все термические шашки прямо здесь, – топнул он ногой. – Быстрее!

Зашипели запальные свечи, и пять керамических, источающих нестерпимый жар цилиндров были один за другим поочередно опущены в клокочущую кипящей водой промоину в многометровой толще пакового льда. Когда активное кипение в промоине прекратилось, Ланц повелительно кивнул стоявшей неподалеку группе из четырех человек, которые, сменяясь по парам, несли за ним на специальных брезентовых лямках продолговатый металлический кофр.

– Опускайте его сюда, прямо в воду, – указал гауптштурмфюрер на сизоватую, подрагивающую от все еще всплывающих пузырьков полынью. – Нет, нет, – тут же отменил он свой приказ, – сначала снимите с него оболочку.

– Ключи от замков должны быть у тебя в кармане, Вернер, – вскинул на него глаза один из несших кофр офицеров. Он устало выпрямил спину и, скривив рот в усмешке, оглядел своих спутников: – Или ты их в спешке забыл в Берлине?

– Зря смеешься, Хансер, – обидевшись, поджал губы Ланц. – Я их Генриху отдал, – пробурчал он, имея в виду рейхсфюрера СС Г. Гиммлера, – под расписку.

– Понятно, – кивнул Хансер, – поступим по-нашему.

Выхватив из кобуры парабеллум, он несколькими точными выстрелами сбил навесные замки и откинул в сторону украшенную тисненым имперским орлом крышку. Сгрудившись и пыхтя от напряжения, несколько эсэсовцев извлекли наружу свинцовый, цилиндрической формы запаянный контейнер и понесли его к промоине. Столкнув цилиндр в воду, они несколько минут стояли неподвижно и молча, будто у свежей могилы, наблюдали, как лопаются на ее поверхности поднимающиеся из глубины пузырьки воздуха. Внезапно откуда-то сверху налетел сильный ветер и вновь повалил густой снег. Гауптштурмфюрер наконец-то очнулся и сделал шаг назад.

– Все, дело сделано, – еле слышно прошептал он, – пора расходиться. Альберт, Кранц и вы двое, – обратился он к своим спутникам, – приказываю вам двигаться через перевал на запад. Рихтер, Эргольц и Гольдберг, спускайтесь вниз, вдоль того отрога прямо к деревне Штандербрюгге. Там получите дальнейшие инструкции. Твои люди, – он пристально посмотрел в глаза Хансеру, – должны идти в сторону Зальцбурга. А там уж кому как повезет, – понизив голос, произнес он. – Отойдя от этого места, всем необходимо снять с себя знаки отличия и избавиться от оружия. В случае встречи с войсками противника сразу сдавайтесь. Командиры групп, проинструктируйте своих людей, что следует говорить в таком случае. Все, прощайте, господа. Искренне надеюсь, в этой жизни мы никогда больше не встретимся.

Офицеры молча пожали друг другу руки и повели свои немногочисленные группы, жалкие остатки некогда могущественной и разветвленной организации, в указанных направлениях. Они прекрасно понимали, что только что заложили мину, которой будет суждено в XXI веке вновь взорвать мир и ввергнуть его в хаос Третьей мировой войны.

Часть первая

Глава первая

Легенда об исчезнувшем «мерседесе»

Поздним дождливым вечером 2 ноября 1993 года в одном из плохо освещенных переулков между московскими улицами Трубной и Сретенкой появился одетый в длинный кожаный плащ мужчина. Наклонив голову, он довольно быстро прошел по круто поднимающейся изогнутой улочке и свернул в старую кирпичную арку. Миновав ее, он резво перепрыгнул через большущую лужу и остановился как вкопанный под кроной старого, еще не полностью потерявшего листву тополя. Там он постоял минут пятнадцать, настороженно вслушиваясь в шаги редких в этот час пешеходов и пристально вглядываясь в полумрак слабо освещенного дворика. И только когда вокруг наступила полная тишина, он выскользнул из своего укрытия и торопливо забежал в полуоткрытую дверь подъезда старинного пятиэтажного дома. Он остановился и постоял еще несколько минут совершенно неподвижно, затаив дыхание и напряженно вслушиваясь. Убедившись, что вокруг все так же спокойно, он сдвинул шляпу на затылок и, утерев тыльной стороной ладони пот со лба, начал медленно подниматься по ступеням. Он остановился и постоял еще несколько минут совершенно неподвижно, затаив дыхание и напряженно вслушиваясь. На площадке четвертого этажа мужчина вновь остановился на несколько секунд в некотором раздумье, затем неспешно спустился на этаж ниже и подошел к одной из дверей, обитой дерматином. Вынув из кармана плаща связку ключей, он осторожно, но в то же время уверенно вставил один из них в замок и, потянув на себя глухо скрипнувшую дверь, проскользнул в проем. С трудом ориентируясь во мраке давно расселенной коммуналки, он проскользнул в одну из комнат, после чего включил маленький, сделанный в виде брелока, карманный фонарик. Присев на корточки около массивной чугунной батареи, висящей под единственным, выходящим во внутренний дворик окном, он приподнял с помощью принесенной с собой широкой стамески половую доску. Отбросив ее в сторону, мужчина нетерпеливо запустил руку в образовавшееся отверстие. Нащупав там обмотанную изолентой небольшую металлическую коробку, он удовлетворенно вздохнул и торопливо засунул ее во внутренний карман плаща. Не медля более ни секунды, он двинулся к выходу. На лестничной площадке он наткнулся взглядом на коряво нацарапанные на стене строчки стихотворения:

И сжималась душа, расширялся зрачок,
Мысли вялые шли чередою.
Время мчалось вперед, как гигантский волчок,
Сильно пущенный чьей-то рукою…

«Как странно, – подумал мужчина, – написано словно специально для меня. Интересно, кто и зачем это сделал?» Еще раз повторив про себя четверостишие, он начал спускаться по лестнице. Оказавшись на улице, мужчина неторопливо огляделся и выбросил связку ключей в стоявшую неподалеку урну. После чего, глухо пробормотав: «Ну вот, слава Богу, все и кончилось» – он опять надвинул шляпу на глаза и не оглядываясь двинулся в направлении Сухаревской площади.

Таким был финальный акт одной из самых удивительных и загадочных операций, проведенных работниками российских спецслужб в начале девяностых годов.

Утро 8 мая 1991 года не предвещало никаких неожиданностей. За окном вовсю светило солнце, а в постели было тепло и уютно. Вставать, несмотря на довольно позднее время, совершенно не хотелось. Сладкая полудрема вновь и вновь накатывала на меня, удерживая под одеялом. Неожиданно зазвонил стоящий на тумбочке телефон. Повернувшись на бок, я взял трубку.

– Алло, Сань, – услышал я голос своего школьного друга Михаила Воробьева, – ты встал или все еще дрыхнешь?

– Да нет, не дрыхну, – сонно пробурчал я, – уже почти что на ногах.

– А ты знаешь, по какому я тебе поводу звоню-то? – энергично продолжал он.

– Нет, – честно признался я, – не имею ни малейшего понятия.

– Хочу пригласить тебя в гости, на празднование Дня Победы, – сказал мой приятель. – Обязательно приезжай, не пожалеешь!

– Да-а, завтра же праздник, – вспомнил я. – Понял, Миш, обязательно буду. Что мне захватить с собой?

– Возьми, брат, пару-тройку бутылочек портвейна.

– Портвейна? – удивился я. – Ты с каких же пор стал любителем портвейна?

– Да нет, это не для меня, – засмеялся Михаил. – К отцу в гости приехали его бывшие сослуживцы из Рязани. Такие, знаешь, шустрые стариканы, так это для них гостинец.

– Все ясно, – ответил я, – и когда назначен общий сбор?

– Подъезжай к часу дня, – сказал Михаил.

– Договорились, – ответил я и положил трубку.

Вот так, совершенно буднично, началась эта удивительная и в чем-то даже загадочная история. Но о том, что заурядный телефонный звонок явился невольным детонатором произошедших впоследствии событий, мы узнали только по прошествии нескольких лет.

Выйдя из метро на Колхозной (теперь Сухаревской) площади, я прошел метров триста по Сретенке и, миновав выкрашенное грязно-желтой краской здание старой, ныне снесенной, средней школы, свернул в хорошо знакомый переулок. Поднявшись на второй этаж старинного, бывшего доходного дома, я нажал на кнопку звонка. Через несколько секунд за дверью послышались оживленные голоса, лязгнул еще дореволюционный засов и я увидел перед собой отца моего друга, Александра Васильевича Воробьева.

– Ага, – воскликнул он, – вот и Санек к нам пожаловал. Заходи скорее, снимай курточку. Леля (это его жена) только что пироги достала из духовки.

Фирменные пироги хозяйки дома я любил давно и беззаветно. Сказав положенные в таком случае поздравительные слова и вручив Александру Васильевичу авоську с тремя бутылками молдавского портвейна, я поспешил в гостиную комнату. Кроме Михаила и его мамы, раскладывающей на узорчатом фарфоровом блюде румяные ароматные пирожки, за столом сидели трое мужчин.

– Знакомься, Александр, – вскочил со своего места Михаил, – мой двоюродный брат Павел.

Я пожал руку привставшему со своего места молодому парню со светлыми волнистыми волосами.

– А вот и папины однополчане, – продолжил мой приятель, – Федор Леонидович и Николай Владимирович.

Поскольку широкий стол с плотно приставленными к нему стульями преграждал мне подход к гостям, я ограничился учтивым кивком в их сторону, после чего уселся на предложенное мне место. Вошел Александр Васильевич, побрякивая уже откупоренными бутылками.

Программа застолья была обычной: произносились тосты, гости закусывали пирожками, маринованными грибочками и всевозможными разносолами. Наконец все насытились, и слегка захмелевшие старики пустились в воспоминания. Поначалу я не прислушивался к их беседе, но после фразы одного из гостей: «А ты помнишь, Саня, как мы первый раз с немцами столкнулись в лесу под Тосно?» – навострил уши.

– Ну, еще бы, – утвердительно кивнул раскрасневшийся Александр Васильевич, степенно разминая папиросу, – знатный был бой. До сих пор не понимаю, как мы с вами уцелели. Немецкий снаряд так саданул по нашему танку, что прошил его, как картонку. Смотрю – в лобовой броне дыра, повернулся к корме – позади тоже дыра. Так он нас насквозь и продырявил. Просто чудо, что не задел никого.

Увидев, что я проявил к его рассказу интерес, он махнул мне рукой и сказал:

– Что, молодежь, интересно послушать? Пойдем с тобой на кухню, подымим, а заодно я расскажу тебе кое-что интересное.

Мы дружно поднялись. Михаил со своим братом остались в комнате, помогать Елене Петровне убирать со стола, а я вместе с ветеранами перебрался на кухню. Распахнув для притока свежего воздуха балконную дверь, мы закурили.

– Да, Сашок, – продолжил Александр Васильевич, – я и сам удивляюсь, как нашему экипажу удалось уцелеть в полном составе в такой жестокой многолетней бойне.

– Это все благодаря тебе, Василич, – обнял его за плечи Федор Леонидович. – Тебя словно осеняло в самые трудные минуты боя.

– Ты уж скажешь, – смущенно отмахнулся от него Александр Васильевич.

– А под Белгородом, – загудел низким и хрипловатым голосом Николай Владимирович, – помнишь, когда ты нас от смершевцев спас. Можно сказать, вырвал прямо из когтей дьявола.

– От Смерша? – удивился я. – Но ведь эта организация боролась только с германскими парашютистами и прочими диверсантами?

– Эх, молодой человек, – сказал Николай Владимирович, – это вы книжек про войну начитались. Расскажи и ему, Саша, про то, как мы разыскивали утопленный немцами броневик, пусть парень узнает, как оно на самом деле все было.

– Ладно, – кивнул Александр Васильевич, – так и быть.

Он положил пачку «Севера» на подоконник, вытащил оттуда папиросу и, прикурив, начал самый удивительный рассказ о войне, который я когда-либо слышал.

– Случилось сие приключение с нами в июле 1943 года в окрестностях города Белгорода, вскоре после начала немецкого наступления на Курской дуге…

Глава вторая

Шестиколесный броневик

Иногда в жизни происходят столь экстраординарные события, что и спустя десятилетия они вспоминаются свидетелями их во всех, даже самых мельчайших подробностях, так, как будто они случились только вчера. Случай, о котором поведал мне Александр Васильевич, произошел летом 1943 года в разгар боев на Курской дуге. В то время герои нашего повествования воевали на легком танке БТ-7 в составе отдельного батальона огневой поддержки. Находились они в тот момент во втором эшелоне наших войск, стянутых к южному выступу Курской дуги, так как бросать легкие танки против «Пантер» и «Тигров» наше командование посчитало неразумным. Чаще всего их батальон использовали для развития успеха там, где намечался прорыв, или для разведки и сопровождения войсковых колонн. Вот одно из таких, казалось бы, заурядных, заданий и запомнилось нашим танкистам на всю оставшуюся жизнь.

Дело было так. Ранним утром 11 июля 1943 года немецкая армия нанесла невиданной силы удар со стороны Белгорода. Танковый батальон, укрывавшийся от налетов авиации противника в редколесье западнее города Обояни, был поднят по тревоге, и экипажи спешно заняли свои места в боевых машинах. Однако ожидать приказа им пришлось довольно долго. Наконец на просеке, где стояла танковая колонна, появился командир батальона майор Усов. Переходя от танка к танку, чего никогда ранее не бывало, он лично ставил задачу каждому командиру экипажа отдельно. Дошла очередь и до рязанцев. Приказ его оказался краток и на редкость необычен – развернуться спиной к фронту и прочесать окрестные балки и перелески, при случае перехватить и любой ценой остановить небольшую немецкую автомотоколонну, состоявшую из трех автомобилей и нескольких мотоциклов, которая прорывалась по нашим тылам навстречу немецкому танковому клину.

– Задача чрезвычайной важности, лейтенант, – предупредил Воробьева майор, спрыгнув на землю. – На радиосвязь во время движения выходить категорически запрещается, – добавил он. – Для оценки оперативной обстановки постоянно слушайте переговоры летчиков на частоте 9740. Постарайтесь вернуться в район сосредоточения не позднее двадцати четырех ноль-ноль.

Усов побежал к следующей машине, а танк Воробьева завел дизель и двинулся вслед за другими боевыми машинами, которые веером расползались по лесу. Примерно через полчаса они выбрались из леса на открытое пространство и остановились, чтобы наметить дальнейший маршрут. В наушниках командира экипажа сначала было тихо, но скоро зазвучали позывные трех или четырех пилотов, которые вели параллельный поиск с воздуха. По их торопливым переговорам стало ясно, что колонна пока не обнаружена. Воробьев после некоторого раздумья решил двигаться по направлению к реке Псел.

Около двух часов пополудни, когда экипаж порядком устал от бесцельного блуждания по пыльным проселкам, на волне авиаразведки прозвучал совсем другой, более энергичный голос. Он доложил неведомому «Роману», что разыскиваемые «букашки» наконец-то обнаружены в квадрате 28 – 16 и ему удалось с трех заходов поджечь две из них, но шквальным ответным огнем из пулемета подбит сам и идет на вынужденную посадку.

«Фрицы уходят по проселочной дороге в сторону Синьково или, может быть, Алешкино, короче говоря, в сторону реки», – прохрипел голос пилота и исчез из эфира. Александр Васильевич торопливо открыл свой потертый планшет и отыскал на карте деревушку с названием Синьково.

– Да мы совсем недалеко от этой деревушки, – сказал он. – Еще километра три, не больше, а в двух километрах от нее переправа. Очень удобное место для засады.

Он выглянул из башенного люка и осмотрелся по сторонам. Где-то вдали надсадно ревела тяжелая артиллерия, и черные клубы дыма от горящей солярки и взрывов, поднимаясь на юге, постепенно сливались в одно громадное грозовое облако.

– Заводи мотор, мужики, – скомандовал он, опустившись на свое сиденье. – Егор, рули налево, к деревцам на холме. Если мы успеем раньше немцев оседлать Алешкинскую переправу, то им хана.

Заскрежетав гусеницами, танк пополз на пониженной передаче к холму, за которым протекала река. Командир высунулся из люка и внимательно осматривал окрестности, чтобы не пропустить появления немецкой автомотоколонны. Наконец подъем закончился, и танк замер на заросшей орешником вершине холма. В бинокль командир хорошо видел на противоположном берегу деревню Алешкино и деревянный мост, ведущий с выступающей в реку отмели на эту сторону. Присмотревшись повнимательнее, он заметил, что настил моста у противоположного берега реки сильно поврежден.

– Смотри, Федор, а переправа-то разбита вдребезги. Посмотри-ка туда, – он передал бинокль заряжающему, также вылезшему по пояс из башни.

– Да, точно; наверное, бомба в мост попала, а то и две, – ответил тот. – Нам там точно не проехать.

– Немцы, немцы, да вон же они! – завопил механик-водитель, указывая на проселочную дорогу, которая, огибая холм, где они стояли, шла к переправе.

Колонна состояла из шести или семи мотоциклов с колясками, за которыми мчался громадный легковой автомобиль совершенно необычного вида. Черный корпус машины без дверей и боковых окон размещался на странном шестиколесном шасси. Немцы еще не видели, что мост, к которому они так стремились, разрушен, и неслись к реке, за которой, как им казалось, их ждало спасение.

– Ну все, засранцы иноземные, попались, – злорадно пробормотал Александр Васильевич, спускаясь во чрево танка. – Заряжай, – приказал он Федору, а сам взялся за рукоять башенного пулемета. – Покажем фрицам, где живут большие красные раки. Полный вперед!

Заревел дизель, и БТ-7, набирая скорость, помчался с холма вниз, отрезая немецкой колонне единственный путь к отступлению. Поневоле снизившие скорость мотоциклисты выскочили на мост и только тут увидели, что настил разрушен и проехать на другой берег реки невозможно. После секундного замешательства они начали разворачиваться, но въехавший в этот момент на мост черный автомобиль перекрыл им дорогу. И, видимо, в ту же минуту кто-то из немцев увидел несущийся на них с холма танк.

– Огонь, – скомандовал Александр Васильевич и, держа мост в перекрестии прицела, начал бить короткими очередями из пулемета.

Грохнула пушка. Но посланный второпях снаряд, никого не задев, разорвался в камышах, довольно далеко от моста. И в этот драматический момент танкисты стали свидетелями странной сцены. Вначале они подумали, что черный автомобиль даст задний ход и попытается уйти обратно по той же дороге, пока танк лавирует среди ям и крутых откосов на склоне холма. Но произошло нечто, прямо противоположное. Приплюснутая многотонная машина внезапно рванулась вперед, ударом бампера сбросив в воду один из мотоциклов, и резко затормозила только у самого пролома, примерно на середине моста. Из ее кабины выскочили два человека в черной форме, и тут же, видимо, повинуясь их командам, все мотоциклисты разом прекратили огонь и бегом бросились к остановившейся у пролома машине. Не ожидавшие такого поворота событий, но ободренные тем обстоятельством, что немцы не разбегаются по камышам, а держатся кучно, танкисты тоже прекратили обстрел и использовали эту неожиданно образовавшуюся паузу, чтобы спуститься с холма на дорогу. Совершая маневр, они на несколько секунд все же потеряли немцев из виду, так как им пришлось свернуть в сторону и двигаться метров сто по довольно глубокой промоине. Когда же они вновь поймали в прицел сгрудившихся на мосту немцев, то увидели, что передние колеса черного броневика свесились с настила, а вся немецкая команда, дружно орудуя выдранными из пролома бревнами, старается сбросить машину в воду. Озабоченный тем, как бы не упустить столь благоприятный для удачного выстрела момент, Александр Васильевич, понимая, что у него в запасе всего несколько секунд, крикнул водителю:

– Стой, Федя!

Танк резко замер. Противников разделяло не более двухсот метров, и промахнуться на таком расстоянии было невозможно. Немцы, видя поворачивающееся в их сторону башенное орудие, отчаянно нажали на бревенчатые рычаги, и автомобиль круто накренился над рекой.

Дав заряжающему еще мгновение на наводку, лейтенант Воробьев выдохнул:

– Oгонь!

Снаряд взорвался в самой гуще немцев. В воздух взлетели обломки досок, части тел и военной амуниции. В то же мгновение, видимо получив дополнительный толчок, бронеавтомобиль съехал с настила, тяжело накренился и, заваливаясь на крышу, плавно, словно в замедленной съемке, рухнул в воду. Мгновение стояла оглушающая тишина, которую тут же вспорол грохот обоих танковых пулеметов.

Все было кончено в считанные секунды. Расстреляв по два диска и видя, что никто из немцев не подает признаков жизни, танкисты решили сходить на разведку. Они достали автоматы и выбрались наружу. Прячась за кустами, они приблизились к мосту. Осмотрев тела, они убедились, что все немцы мертвы. Но удивительно, что все без исключения трупы были в офицерской форме, русских солдатских сапогах и без каких-либо знаков различия. Лейтенант Воробьев приказал своим подчиненным быстро их обыскать. Однако ни у кого из немцев не оказалось не только каких-то документов, но даже пустяковой бумажки. Только у одного, лежавшего у изрешеченного пулями мотоцикла, человека в черной эсэсовской форме, во внутреннем кармане френча Александр Васильевич обнаружил прямоугольную серебряную табличку с выгравированными на ней несколькими рядами букв и цифр.

Танкисты скинули трупы в реку. Туда же они скатили и приведенные в негодность мотоциклы. Еще раз осмотрев изуродованное полотно моста и толкнув напоследок ударом сапога в зеленую воду реки соскочивший с автомобильного колеса никелированный колпак с отчеканенной на нем «мерседесовской» звездой, лейтенант Воробьев посчитал задачу выполненной и приказал возвращаться к своей машине. Отъехав от места боя примерно на километр, они замаскировали танк под кронами буйно разросшихся прибрежных деревьев, после чего устроили себе небольшой, но несомненно заслуженный отдых. Вволю накупавшись в теплой мутноватой воде и закусив, чем Бог послал, танкисты двинулись в обратный путь, так как время шло к вечеру и следовало поторапливаться. И тут судьба приготовила им новое, но как впоследствии оказалось, спасительное испытание. В сумерках танк напоролся на вкопанный в землю рельс и порвал правую гусеницу. Поняв, что вернуться до полуночи они не успеют, лейтенант Воробьев, невзирая на запрет, попытался связаться со штабом батальона по радио, но безрезультатно. Разводить костер было рискованно, так как можно было привлечь внимание ночных бомбардировщиков. Поэтому пришлось ремонтировать гусеницу в темноте при свете единственного, довольно слабого фонарика. На рассвете, вконец измученные и ожидающие хорошего нагоняя за опоздание к контрольному сроку, они на всех парах примчались на оставленную вчера лесную просеку, но родного батальона там уже не застали. Некоторое время они невесело размышляли о том, что дальше предпринять, но тут на просеке показался знакомый почтальон из их полка.

– Вы что тут встали, мужики? – удивился тот, приблизившись к танку. – Ваш Усов с утра рвет и мечет по поводу вашего отсутствия.

– Да понимаешь, дело-то какое, – ответил за всех Александр Васильевич. – Гусеница у нас вчера в пути лопнула, вот мы и припозднились. Ты не подскажешь, где теперь наши стоят?

Почтальон объяснил им, как быстрее добраться до расположения батальона, и, прощаясь, добавил:

– Поспешайте, товарищ лейтенант. А то с самого утра по всему полку Смерш всех подряд трясет. Все какие-то немецкие машины ищут или мотоциклы, не знаю.

Танкисты озадаченно призадумались. Неожиданное появление в их части особистов Смерша, к тому времени уже заслуживших в армии репутацию садистов, скорых на расправу, не сулило им ничего хорошего. Времена-то были суровые. За малейшую ошибку и даже за двусмысленную фразу можно было запросто угодить туда, куда Макар телят не гонял. Танкисты поняли, что вчера они, видимо, влипли в какую-то крайне неприятную историю. Искоса взглянув на командира, заряжающий проронил:

– Хорошо, что мы пушку поутру почистили – получается теперь, что мы как бы и вовсе не стреляли!

– Точно, Федор, ты совершенно прав, – сказал Александр Васильевич. – Слушайте, братцы, меня теперь очень внимательно, – со значением произнес он. – Давайте договоримся: на рельс мы с вами напоролись, когда двигались к реке. Именно к реке, а не в обратную сторону. Поняли меня? Не ляпните чего-нибудь лишнего. И целый день мы провозились с гусеницей в овраге. Уловили, мужики? А ночью мы все спали, поскольку не решились в темноте двигаться. Думали, что в сумраке попали в полосу противотанковых заграждений, и опасались еще раз на что-нибудь налететь.

– Да, и накануне левая фара у нас перегорела, – вставил механик-водитель. – Я, кстати, об этом и помпотеху докладывал. А что если нас вдруг спросят, почему мы по рации со штабом не связались?

– Kомбат сам запретил, – сказал лейтенант, – как раз перед самым выдвижением на задание. И вообще, прикидывайтесь-ка лучше полными лопухами. Сидели, мол, в броне, да прятались в кустах от немецких «фоккеров». Итак, – грозно нахмурился он, – еще раз спрашиваю, вы все поняли?

Танкисты согласно закивали головами.

– Все по местам, – скомандовал лейтенант, – а то и так припозднились.

Через полчаса они благополучно прибыли в расположение своей части и как ни в чем не бывало зарулили на стоянку. Доложили о поломках машины по команде, и сразу же все трое были вызваны в штаб, где по отдельности выдержали жесткий допрос в особом отделе. Спасло их только то, что тут же проведенная проверка установила наличие свежих ссадин на гусенице, и то, что они дружно придерживались общей легенды. Видимо, не было в тот момент у контрразведчиков надежных доказательств, и поиск свидетелей произошедшей накануне схватки они вели наугад, во многих находящихся поблизости и постоянно передислоцирующихся воинских частях. Скорее всего, именно это обстоятельство и спасло экипаж Воробьева от весьма крупных неприятностей. Ведь те, кто, польстившись на обещанные во время допросов награды, заявил, что имеет какие-то сведения о пропавших немецких машинах, сами исчезли мгновенно и без следа, и об их судьбе ничего не было известно.

Александр Васильевич затушил в пепельнице очередной окурок «Севера» и поднялся с подоконника.

– Ну что ж, мужики, – произнес он, – покалякали, пошли теперь чай пить.

Глава третья

Размышления о тайне

Вечером, возвратившись домой, я некоторое время смотрел по телевизору праздничный концерт, но вскоре мне наскучило, и я вышел на улицу, благо погода в тот день была прекрасная. Солнце еще стояло довольно высоко, и я двинулся в направлении бывшего учебного хозяйства «Отрадное», туда, где ныне находится депо «Владыкино». В те же времена здесь была живописнейшая пойма речки Лихоборки. Неторопливо шагая по протоптанной вдоль речушки тропинке, я размышлял об услышанном: «Это что же получается? Где-то в окрестностях Белгорода, на дне реки Псел, сорок с лишним лет валяется бронеавтомобиль, за которым в свое время гонялась не только вся фронтовая разведка, но и легендарный Смерш. И явно не потому, что эта небольшая группа немцев представляла угрозу для наших войск, заранее стянутых в район Обояни. Наверняка их интересовал груз таинственной машины. К тому же поведение самих немцев в тот критический момент совершенно необъяснимо. Топить какую-то машину, пускай даже и набитую золотом, ценой собственной жизни? Тогда мне это представлялось далеко не самым умным поступком. И вообще, каким образом немецкая автоколонна оказалась в нашем тылу, причем в самый разгар тяжелейших боев? Что же все-таки вез странный черный автомобиль?

Чем дольше я размышлял об этом, тем больше меня мучило любопытство. Вот тоже растяпа, ругал я себя, даже не поинтересовался у стариков, в каком именно месте с ними произошло сие замечательное событие. Впрочем, зачем это тебе, усмехнулся я про себя, не собираешься же ты отыскать броневичок? И тут же сам и возразил: чем черт не шутит, может быть, именно мне повезет. Не всю же жизнь мне быть инженером второй категории. Короче говоря, я довольно быстро убедил себя в том, что кладоискательством занимались и более именитые люди, и повернул к дому. Вскоре уже набирал номер телефона моего друга.

– Привет, Миш, как там твои гости, спать еще не улеглись? – спросил я.

– Да нет, – ответил он, – угомонились наконец. А что?

– Понимаешь, хотел выяснить кое-что у них, вернее, уточнить кое-какие сведения.

– Так ты мне скажи, что именно, а я завтра у них поспрашиваю, – предложил он.

– Хорошо, – нехотя согласился я, – только ты расспроси их, пожалуйста, таким образом, чтобы они на твои вопросы отвечали не все вместе, а по отдельности.

– Чем же ты так заинтересовался? – удивился Михаил. – Что они тебе такого порассказали?

– История и впрямь была замечательнейшая, – отозвался я. – Про тот шестиколесный «мерседес», что сами немцы в речке утопили.

Михаил, давясь смехом, захрюкал в трубку:

– Слышал я ее, сто раз слышал. А ты что же, никак на поиски его собрался?

– Собрался не собрался, но, согласись, интересная ситуация складывается. Машина лежит, судя по всему, на весьма небольшой глубине, и если ее не удастся достать, то можно попробовать в нее залезть и выяснить, что же в ней везли эти ребята в черной форме. С одной стороны, это очень интересно, а с другой, так сказать финансовой – весьма выгодно.

– Ты так считаешь? – задумчиво пробормотал Михаил, сразу перестав хихикать.

– Конечно. Ты сам посуди. Немцы не стали бы рисковать из-за пустяка. Даже когда танкисты прижали их к разрушенной переправе, фашисты повели себя совершенно неестественно. Вместо того чтобы разбежаться по кустам, они все как один бросились топить автомобиль, а не спасаться. Вот и прикинь, какова должна быть ценность груза, если броневик охраняло и самоотверженно защищало столько народа.

– Это верно, – без энтузиазма отозвался Михаил, – но ты представляешь себе, сколько сил и времени придется потратить на поиски утопленного бронеавтомобиля?

– А ты для чего? Выведай у своих гостей все подробности, пока они у вас гостят: район, место, где вся эта история происходила. Да, и вот еще что. А карта Белгородчины у тебя есть?

– М-м-м, – замычал в трубку Михаил, – точно не уверен, но вряд ли.

– Ну ничего, об этом я позабочусь, – сказал я.

В молодости я был заядлым туристом и много лет собирал всевозможные туристические схемы и карты. Таким образом я оказался мало-помалу обладателем неплохой коллекции карт и путеводителей как минимум половины областей Российской Федерации да и других интересных для туристов районов. Перекопав, несмотря на позднее время, весь свой архив, я отыскал среди массы ненужной макулатуры весьма неплохую туристическую карту Белгородской области.

На следующее утро, дождавшись десяти часов, я позвонил моему приятелю.

– Как там твои рязанские стариканы, встали? – спросил я.

– Да что ты? – ответил Михаил. – Так вчера наклюкались, что еще и не пошевельнулись ни разу.

– А я карту уже нашел. Хотел им показать.

– Это хорошо, – саркастически хихикнул Михаил, – но, мне кажется, им с утра понадобится совсем другое.

– И что же? – не понял я сразу его намек.

– Принеси им вместе с картой еще портвешка на опохмелку.

Через полчаса я вновь был на Сретенке. После плотного завтрака ветераны несколько приободрились, и мы с Михаилом принялись за перекрестный допрос. Пока мой друг осторожно подготавливал своих гостей наводящими вопросами, я расстелил на столе карту Белгородской области, и когда те прониклись важностью задачи и снова вжились в ситуацию тех военных лет, я спросил в лоб:

– А что, гвардейцы, можете вы показать место, где немцы утопили бронемашину?

– Еще бы, мы их накрыли вот здесь, – хором заявили все трое и дружно ткнули пальцами в совершенно разные участки реки.

Наступила неловкая пауза. Мы с Михаилом удрученно переглянулись.

– Пап, – взял он инициативу на себя, – да ты не торопись, давайте все вместе припомним, где вы стояли накануне того дня, куда перемещались, где оказались потом.

– Верно ставите вопрос, молодые люди, – поддержал моего друга Николай Владимирович, – так что, мужики, давайте не будем торопиться. Лучше сделаем так. Каждый из вас припомнит все, что удастся, о тех днях. Глядишь, сообща и установим истину.

На несколько минут за столом установилась тишина.

– Кажется, накануне всех этих событий мы стояли у села Храпуново, – неуверенно произнес, наконец, Федор Леонидович.

– Да, да, – воодушевился и Александр Васильевич, – точно, в Храпуново наш батальон трое суток торчал. Помнится, нас местные бабы отменной самогонкой угощали.

– Стоп, мужики, не отвлекайтесь, пожалуйста, – прервал его Михаил, видя, что однополчане сразу расслабились и мечтательно заулыбались. – Давайте-ка вернемся к нашим баранам, то есть немцам.

– Да вот я и говорю, что 3 июля мы все еще стояли на окраине Храпунова, а на следующий день мы с утра двинулись к линии фронта. Она, как мне вспоминается, была вот тут, – продолжил Александр Васильевич.

Теперь нам с Михаилом осталось только навострить уши и внимательно слушать, вступая в разговор только в том случае, когда однополчане чересчур распалялись в споре. Примерно через час удалось приблизительно установить район, где на Курской дуге воевал наш бравый экипаж. Но когда мы с Михаилом, уединившись в его комнате, прикинули протяженность отрезка реки, обведенного Александром Васильевичем на карте карандашом, то у нас получилось, что поиск придется вести на участке длиной не менее пятнадцати километров.

– О-го-го, – протянул Михаил, – пахать нам не перепахать. А ты с масштабом, случаем, не напутал?

– Да нет, – уверенно ответил я, – все вроде верно посчитал. Масштаб на карте указан как 1 к 500 000. Значит, в одном сантиметре пять километров.

– Да, но кружочек-то не более двух сантиметров в диаметре, – указал пальцем на карту Михаил.

– Совершенно верно. Но хочу тебе напомнить поговорку: гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Любая река только на карте кажется прямой, на самом же деле она петляет из стороны в сторону. Так что не будет в том большой натяжки, если мы заранее прибавим на всякие извивы еще пяток километров.

– Хорошо, – согласился Михаил, – но как же мы там искать будем, с аквалангом, что ли? Я прошлым летом нырял с маской в одну речку и хочу сказать со всей ответственностью, что не видно там ни черта. Вода в наших реках такая мутная, что при погружении в любую из них видно максимум на метр.

– Неужели так плохо? – поразился я.

– Увы. Да ты сам посуди. Реки у нас по большей части равнинные, медленные. Навоз в них льют со всех сторон, водорослей там море и, соответственно, видимость под водой нулевая.

– Как же нам в таком случае быть?

– Думать надо, – озабоченно ответил Михаил, поднимаясь со стула и направляясь в большую комнату, – размышлять.

– А, кстати, на каком танке твой отец воевал в сорок третьем году?

– На БТ, – сказал Михаил, – у меня где-то и снимок есть. Они фотографировались на борту своей боевой машины как раз в начале сорок третьего года, в марте или апреле…

Тут открылась дверь и в комнату заглянула вернувшаяся из магазина Елена Петровна.

– Мальчики, пошли чай пить, – улыбнулась она, – я торт принесла!

Мы вернулись к гостям, которые оживленно обсуждали повседневные насущные проблемы. Утонувший сорок пять лет назад неизвестно где и неизвестно с чем черный немецкий бронеавтомобиль временно отступил на второй план.

Какое-то время мы с моим другом не виделись, занятые своими делами, но в начале июня решили вместе провести воскресный денек на ВДНХ.

– Как ты считаешь, Миш, возьмись мы с тобой за поиски утонувшего автомобиля, каковы бы были наши шансы? – спросил я, когда мы прогуливались по аллее.

– Думаю, очень небольшие, – ответил он. – Можно даже сказать, мизерные. Во-первых, когда это было! А во-вторых, нам ведь толком не известно, где его искать. И в-третьих, мы с тобой совершенно не представляем, как его поднять со дна реки, если даже удастся обнаружить.

– Ты, Миш, не гони лошадей, – постарался успокоить я его, – не так страшен черт, как его малюют. Собственно говоря, у нас только три основных препятствия, а именно: отсутствие точных данных о месте затопления броневика, полное незнание того, как искать на дне реки здоровый кусок железа, к тому же покрытого сейчас толстым слоем ила, и, наконец, деньги на поиски, вернее их отсутствие. И если мы приложим усилия, то сможем, как мне кажется, довольно быстро разрешить все эти проблемы.

– Это как же? – поднял брови Михаил.

– Давай мы разделим их пополам, – предложил я. – Я разузнаю все о методах поисков крупных масс металла под водой, а ты попытайся найти какого-нибудь любителя старой военной техники, готового хотя бы частично субсидировать поиски. А что касается подъема затонувших на небольших глубинах объектов, мне это дело знакомо.

Михаил ненадолго задумался и сказал:

– Думаю, далеко ходить за спонсором не придется.

– Да ну, – обрадовался я, – неужели у тебя есть подходящая кандидатура?

– Мне кажется, есть! – прищелкнул пальцами он. – Видишь ли, месяца два назад я нашел себе подработку у одного новоявленного предпринимателя. Зовут его Туницкий, Сергей Викторович. Начинал он скромненько, с маленькой мастерской по ремонту автомобилей, но довольно быстро его бизнес пошел в гору, и теперь его фирма изготавливает различные металлические ограждения, стальные двери, сейфы и прочие, совершенно необходимые современным бизнесменам вещи. Но первое свое занятие он, тем не менее, не оставил. К тому же он является владельцем хорошо оснащенного подземного гаража. Правда, теперь в нем хранятся автомобили работников его фирмы, но я несколько раз заходил туда по делам и заметил, что там стоят на ремонте один, а то и два старинных автомобиля. К сожалению, я точно не знаю, для кого их там восстанавливали, но это можно легко выяснить.

– Вот и прекрасно, – похлопал я его по плечу, – давай с этого и начнем.

Минуло три дня. Следующий звонок Михаила принес весьма обнадеживающие известия.

– Саша, – произнес он таким вкрадчивым голосом, что я сразу догадался: он задумал какую-то аферу. – Я узнал, для кого восстанавливались у нас в гараже эти старые колымаги. Одна – для некоего торговца мануфактурой из славного города Иваново, а другая – для самого господина Туницкого.

– Ты это узнал у него самого? – спросил я.

– Мой начальник не первый год занимается восстановлением раритетных автомобилей и даже успел прославиться этим своим хобби в соответствующих кругах. Я выждал благоприятный момент, когда он отправился обедать, и увязался за ним. И в кафе, между первым и вторым блюдами, будто бы невзначай, завел разговор о старых автомобилях, причем сделал вид, что совершенно не догадываюсь о его увлечении. Когда он поддержал мои разглагольствования на эту тему, я, как бы между прочим, проговорился о том, что знаком с одним человеком, который знает о некоем совершенно уникальном автомобиле, произведенном во время войны в Германии и притопленном в какой-то речушке то ли в Курской, то ли в Воронежской области.

– И что? – я уже сгорал от нетерпения.

– Он чуть пельменем не подавился, – сказал Михаил. – Но, сам понимаешь, я даже виду не подал, что мне это интересно, наоборот, сразу постарался сменить тему.

– А он?

– До самого вечера житья мне не давал, все про автомобиль разговоры заводил. Наконец, якобы сломавшись, я пообещал свести его с тем человеком, который имеет точные сведения о затонувшей машине.

– И кто же он? – спросил я.

– Да ты, конечно, – изумился моей тупости Михаил. – Кто же еще?

– Вот дьявол, а ты что, сам не мог ему обо всем рассказать?

– Как ты не понимаешь? Будет гораздо солиднее, если он услышит эту историю из твоих уст. А кроме того, учти: скорее всего, он захочет проследить за тем, как расходуются выделенные им денежки, и кого-то пошлет на поиски вместе с тобой.

– И ты уверен, что он пошлет именно тебя? – дошло до меня наконец.

– Естественно, – завопил в трубку Михаил, – больше некого!

– Что ж, разумно, – согласился я, – только не будем пока форсировать события, пусть он малость помучается от нетерпения глядишь, и посговорчивее будет.

Так все и получилось. Промариновав своего шефа до следующего вторника, Михаил свел нас у станции метро «Полежаевская», как раз у граненой будочки воздухозаборника метрополитена.

– Здравствуйте, Александр Григорьевич, – приветствовал меня плотный, атлетического вида мужчина, которого подвел ко мне Михаил, едва я вышел из подземного вестибюля на улицу, – очень приятно познакомиться!

Обменявшись обычными при первом знакомстве общими фразами, мы перешли к делу. Выяснив, что вожделенный автомобиль еще предстоит найти, Сергей Викторович погрустнел.

– И как долго, по вашему мнению, могут продлиться поиски? – спросил он.

– Полагаю, что не менее двух недель, – честно признался я, – но и то при благоприятном развитии событий.

– А что, бывают и неблагоприятные?

– Сами понимаете, – развел я руками, – с войны в лесах и болотах осталось немало предметов, и среди них бывают опасные.

– Спасибо за интересную информацию, – протянул мне на прощание руку Туницкий, – я подумаю над этим вопросом.

Тем же вечером мы созвонились с Михаилом вновь.

– Рассказывай скорее, – атаковал я его, едва он поднял трубку, – какое впечатление на твоего начальника я произвел?

– О-о, – устало зевнул Михаил, – мне кажется, благоприятное. Пока мы в контору ехали, он раза три, не меньше, спросил меня, порядочный ли ты человек.

– Что же здесь благоприятного? – изумился я. – Такие справки обычно наводят о негодяях.

– Нет, ты просто его не знаешь, – сказал Михаил, – все как раз наоборот. Больше всего он вопросов задает о тех людях, с которыми собирается сотрудничать или собирается дать им деньги на то или иное дело. А о тех, кто его не заинтересовал, он, как правило, даже и не упоминает.

– Тем не менее на него надо как-то надавить, вот только я пока не знаю, как.

Михаил помолчал некоторое время, обдумывая мои слова, а затем предложил:

– А что, если моему шефу подсунуть каталог изделий «Мерседеса», а? Надо полагать, что его интерес от вида живой машины возрастет многократно.

– Что ж, идея неплохая, – согласился я, – но где же нам такой каталог найти?

– Попробую через межбиблиотечный абонемент провернуть, – пообещал он, – есть у меня такая возможность. Ладно, это я сделаю, а у тебя как обстоят дела?

– У меня тоже есть некоторые успехи. Ты помнишь Кирилла Волкова?

– Кто такой Волков? – не понял Михаил.

– Геолог, – напомнил я ему, – в семьдесят третьем году на Колыме вместе работали.

– А-а, припоминаю, припоминаю, – оживился мой друг, – у него еще сестра была симпатичная такая, с косой до колен.

– Вот-вот, – подтвердил я, – Катерина ее звали. Поскольку Кирилл по профессии геолог, а геологи только тем и занимаются, что что-то ищут, я и решил ему позвонить. Сначала поболтали о том о сем, а затем я и спросил у него напрямик, как бы мне отыскать большой кусок железа на дне реки, если точное его местоположение мне неизвестно. И ты знаешь, он меня обнадежил. Оказывается, у геологов есть целый арсенал специальных приборов, с помощью которых можно отыскать даже иголку в стоге сена. Сам он с ними не работает, но пообещал познакомить меня со сведущими в этом вопросе людьми.

– И когда же это произойдет?

– Самое позднее, в пятницу, – ответил я, и мы попрощались.

Однако события стали развиваться быстрее, чем я ожидал. Кирилл позвонил мне тем же вечером. Посетовав на то, что ему удалось сделать для меня только самую малость, он, тем не менее, продиктовал мне телефон заведующего кафедрой геофизики МГУ.

– Дальше ты уж сам действуй, Александр, – сказал он, будто извиняясь, – но необходимое тебе оборудование там есть, точно.

Через два дня после этого разговора я нетерпеливо топтался в громадном вестибюле Московского государственного университета, высматривая среди непрерывного потока выходящих через турникеты студентов преподавателя кафедры инструментальных методов разведки Галину Петровну Золотую.

– Извините, – услышал я чей-то звонкий женский голос, – не вы ли, случайно, Косарев?

– Он самый, – ответил я невысокой моложавой женщине.

– В таком случае здравствуйте, – она протянула мне свою небольшую ладошку, – Галина Петровна.

– Здравствуйте, – только и успел вымолвить я, как она решительно увлекла меня за собой.

– Пойдемте, пойдемте, – энергично подталкивала она меня к турникетам. – Простите меня за то, что заставила вас ждать. Понимаете, меня студенты задержали…

Она говорила и говорила, пока мы двигались по бесконечным университетским коридорам. Автоматически запоминая все повороты, я внимательно прислушивался к ее словам, стараясь за те минуты, пока мы двигались к нужному кабинету, составить о ней свое, желательно безошибочное, мнение, ибо это было совершенно необходимо для выполнения моей весьма нетривиальной задачи. А сделать мне предстояло немало. И главным для меня было – заполучить необходимый прибор. Тем временем мы спустились в какие-то безбрежные, запутанные и захламленные институтские подвалы, и через несколько минут моя спутница уже возилась с ключами, отпирая высокую, обтянутую сильно потрескавшимся дерматином дверь. Пропустив меня вперед, она вдруг извинилась и тут же исчезла. Оставшись один, я внимательно осмотрелся по сторонам. Помещение, в котором я оказался, было весьма большим и напоминало скорее какой-то склад, нежели научное учреждение. Кругом громоздились какие-то ящики и прорезиненные мешки. Все столы были завалены бумагами, приборами и изрисованными кальками. Стекла находящихся под потолком окон были забраны железными решетками. Сзади противно скрипнула дверь. Я торопливо обернулся и увидел возвратившуюся хозяйку кабинета.

– Итак, Александр Григорьевич, – дружелюбно произнесла она, проходя к самому загроможденному столу, – рассказывайте. Что вас ко мне привело?

– Уважаемая Галина Петровна, ваши коллеги отрекомендовали вас как самого знающего и выдающегося специалиста… – начал я свой заранее продуманный монолог, строго придерживаясь годами выработанной тактики достижения поставленной цели. Тактика заключалась в том, чтобы с помощью лести и посулов уговорить собеседника войти в мое положение, не оставаясь при этом внакладе. И через час весьма непростых переговоров я тащил к станции метро сумку, в которой лежал старый, списанный, потрепанный, неисправный, но так необходимый нам с Михаилом магнитометр ММП-203, который я получил в аренду на месяц за сходную плату и с условием, что верну его в исправном состоянии.

Пока я ехал на метро, успел вкратце проработать инструкцию по эксплуатации прибора. Увлеченный этим занятием, я умудрился дважды проехать станцию пересадки, но к себе в квартиру вошел, уже имея довольно твердое понятие, как этим прибором надлежит пользоваться. Осталось сделать немногое: привести его в рабочее состояние и применить на практике.

Аккуратно разложив части магнитометра на кухонном столе, я принялся приводить его в порядок. Сразу было видно, что энергичные, но бестолковые студенты работали с ним, явно не жалея сил. Батарейный отсек электронного блока был разбит и изуродован, корпус помят и ободран, соединительный кабель порван, а текстолитовая головка измерительного блока, которая должна содержать четыреста граммов особо очищенного керосина, оказалась пустой.

«Ерунда, – думал я, ловко работая отверткой и плоскогубцами, – и не такое старье восстанавливали».

Для оптимизма у меня были все основания. В слесарном деле я человек не последний. Еще в армии поднаторел в ремонте и сборке различных электронных устройств и потом, во время учебы в институте и на работе, совершенствовал, как говорится, свое мастерство. Но, несмотря на всю мою квалификацию, восстановить магнитометр мне так и не удалось. Склеив, спаяв, зачистив и выправив все, что только было возможно, я залил в измерительный блок свежий, только что купленный в хозяйственном магазине керосин и, установив переключатели в нужное положение, нажал на кнопку пуска. Прибор тонюсенько прожужжал преобразователем напряжения и сконфуженно умолк. Но табло его было все так же пусто, как и до всех моих трудов. На всякий случай я осторожно потряс электронный блок и вновь надавил на кнопку. Магнитометр вновь слабо пискнул, но табло его оставалось столь же пустым.

– Понял, не дурак, – озадаченно пробормотал я, выключив питание. – Придется искать профессионала по починке этих штуковин.

В прилагавшемся к прибору техническом паспорте я обнаружил адрес предприятия-изготовителя.

– Ленинград, – прочитал я, – улица Фаянсовая, 20. НПО «Физприбор».

Следующий час я провел у телефона. С немалым трудом узнав телефон отдела сбыта, я дозвонился до главного инженера.

– Нет, нет, – довольно бодро заявил он мне, – давно устаревший ММП-203 мы не выпускаем и запчастей к нему на складах не держим.

– Но как же мне быть? Починить прибор крайне необходимо, – огорченно проговорил я. – Неужели нет никакого выхода?

Главный инженер озабоченно засопел в трубку:

– Знаете что, – наконец сказал он, – попробуйте обратиться во МГРИ. В свое время они закупили большую партию магнитометров, и я знаю, что специалисты по их ремонту там были.

Узнав телефоны Московского геологоразведочного института, я принялся названивать. На пятом или шестом звонке мне повезло, и чей-то хрипловатый голос подтвердил, что у них действительно есть такой специалист, что зовут его Владимир Сергеевич Булатов, но он, к сожалению, приболел и находится дома.

Елейным голосом я нижайше попросил дать мне домашний телефон этого, как оказалось впоследствии, единственного в Москве специалиста по ремонту столь экзотичной аппаратуры. Телефон мне милостиво сообщили, и я тут же набрал заветный номер. Но, увы, на том конце провода никто не ответил. Видимо, господин Булатов предпочитал болеть где-нибудь на стадионе или у речки с удочкой в руках. Но попыток своих я не оставил и ближе к вечеру телефон наконец отозвался довольно приятным мужским голосом.

– Имею честь разговаривать с господином Булатовым? – поинтересовался я.

– С ним самым, – удивленно подтвердил мужчина, не привыкший к столь галантному обращению.

Рассказав о своих затруднениях и описав симптомы поломки, я уговорил Владимира Сергеевича встретиться завтра у него на работе. На следующий день в девять утра я стоял у дверей института. Специалист по магнитометрии оказался человеком деловым. Покопавшись прямо при мне во внутренностях моего многострадального приборчика, он удовлетворенно хмыкнул и объявил, что через три дня мой магнитометр будет работать как новый. Тут я набрался наглости и спросил, сколько будет стоить ремонт прибора к завтрашнему дню. Владимир Сергеевич пожевал губами, поглядел на висящую под потолком лампу дневного света и объявил:

– Двести тысяч.

Конечно, сумма, на мой взгляд, была явно завышена, но, посмотрев на хмурое и настороженное выражение его лица, я понял, что спорить бесполезно, и согласился.

Вечером того же дня я связался с Михаилом.

– Старик, у меня хорошие новости, – гордо проговорил я.

– У меня тоже кое-что имеется, – отозвался Михаил.

– В таком случае излагай первым.

– Ладно. Сегодня я вышел на след раритетного альбома фирмы «Мерседес», выпущенного к ее пятидесятилетию. Завтра поеду его смотреть.

– Ну надо же, какое совпадение, – не удержался я, – и мне к завтрашнему дню обещали починить один славный приборчик, который здорово облегчит наши поиски.

– И что же это за прибор? – поинтересовался Михаил.

– Магнитометр, – похвастался я. – Не какой-нибудь заурядный миноискатель, а настоящее чудо электронной техники.

– Никогда не слыхал про такой, – сказал мой друг.

– В субботу приглашаю тебя на его полевые испытания. Посмотрим, как с его помощью искать крупные залежи железа.

– И где же мы будем их искать?

– Есть у меня на примете укромный уголок. Приезжай ко мне утром, – предложил я. – За Алтуфьевским шоссе в лесочке есть несколько свалок. Место там пустынное, и никто не помешает нам потренироваться.

– Ладно, – после некоторого раздумья согласился Михаил, – только давай встретимся после обеда. Не возражаешь?

Я не возражал, и в следующую же субботу мы встретились в половине второго у метро «Отрадное». На троллейбусе семьдесят третьего маршрута мы поехали в сторону поселка Вешки. Михаил плюхнулся на сиденье и потянул меня за рукав:

– Садись скорее и посмотри, что я достал.

Он расстегнул молнию на сумке-визитке и протянул мне сложенный в несколько раз лист плотной бумаги. Это была ксерокопия весьма необычного автомобиля, чем-то смахивающего на уменьшенную копию нашего армейского семитонного «Урала».

– Так вот что мы с тобой собираемся искать, – потряс я четвертушкой ватмана. – Сильна машина!

– Он самый.

– Ты смотри, какой приземистый, чем-то даже похож на знаменитый «Хаммер».

– Ты сюда лучше взгляни, – ткнул пальцем Михаил в нижнюю часть изображения, – тут даже его основные характеристики указаны.

Я опустил глаза.

– Мощность двигателя – сто пятьдесят две лошадиные силы, максимальная скорость – восемьдесят километров в час, масса, ого, – шесть и две десятых тонны. Почти танкетка!

– Слушай, Саня, а сможем ли мы выволочь его, если принять во внимание, что внутри машины находится еще тонн десять-двенадцать воды?

– Не волнуйся, – успокоил его я, – некоторый опыт у меня имеется. Самое главное – найти его, а вытащить – это дело техники. Ты где рисуночек-то скопировал, в библиотеке?

– Нет, все оказалось гораздо проще, – улыбнулся Михаил. – Есть у меня тетка, Василиса Матвеевна, а у нее есть двоюродная сестра, Маша. Она работает в нашей районной библиотеке, через нее-то я и собирался достать этот альбом. Когда я сказал ей, что меня интересует, она посоветовала мне обратиться в клуб любителей старинных автомобилей. Я поинтересовался, откуда она знает про клуб. Оказалось, что ее сосед по лестничной клетке – почетный председатель этого клуба. Половину общего коридора он завалил своими ржавыми железками. Естественно, я тут же напросился к ней в гости и, улучив благоприятный момент, постучался и к соседу. Должен тебе сказать, то, что лежит у него на лестничной площадке, просто цветочки по сравнению с тем, что он хранит в квартире. Короче говоря, после того как мы распили с соседом по случаю знакомства бутылку «Хванчкары», он отыскал в куче околоавтомобильной литературы сей альбом с изображениями довоенных «мерседесов». Вот в нем-то и оказался этот рисунок. Но это не самое главное. Оказывается, интересующий нас автомобиль – это автосейф. Сосед сказал, что таких автосейфов в Германии было выпущено всего четыре штуки. Один стоит ныне в автомобильном музее города Дюссельдорфа, две машины погибли в период боевых действий в Берлине, а вот четвертая исчезла бесследно. Кроме того, стоимость пропавшего экземпляра, будь он когда-нибудь найден, составила бы сейчас не менее миллиона долларов. Ты чувствуешь, какая для нас складывается благоприятная конъюнктура?

– Чувствую, – хмуро кивнул я, – но ты, брат, не очень-то раскатывай губы.

– Почему же? – взвился Михаил. – Ты подумай, Саня, может быть, мы осилим все самостоятельно, без Туницкого?

– Да ты что, опомнись! Ты просто не представляешь себе, во сколько обходятся подобные операции. Прикинь. Дорога для двоих туда-сюда, раз. Пропитание на две недели, два. Аренда оборудования, как походного, так и специального, три. А кто будет платить за погрузку и доставку автомобиля, если, конечно, мы его найдем, до железнодорожной станции? А поиск и оплата грузовой платформы до Москвы? И за все надо платить буквально на каждом шагу, и платить наличными. И, кроме того, не забывай о том, что автомобиль почти пятьдесят лет провалялся на дне реки и, перед тем как его продать, придется кучу денег вложить в его реконструкцию и придание, как говорится, товарного вида. Кроме того, реклама, аукцион… Нет, старик, оставь эти мечты раз и навсегда.

– Понял, понял, – недовольно буркнул тот и отвернулся к окну.

– Да ты не расстраивайся, Миш. – Мне так хотелось поднять ему настроение. – Мы за счет твоего шефа устроим себе маленькое путешествие. Отдохнем, позагораем, подышим свежим воздухом. В конце концов, нас интересует не сам автомобиль, а груз, который он вез. А он, как мне кажется, в сто раз ценнее, нежели эти поржавевшие железки.

– Твоими бы словами – да мед пить, – повеселел Михаил.

Тем временем троллейбус свернул с Алтуфьевского шоссе, и водитель объявил конечную остановку. Взяв сумку с прибором, мы вышли из троллейбуса и двинулись прочь из города.

– Как здесь симпатично, – проговорил Михаил, – церковь, озеро…

– Да, – подхватил я, – бензоколонка, МКАД, психбольница, онкодиспансер, тюрьма…

– Ого, – удивился он, – у вас здесь даже и тюрьма есть. И где же она?

– Далеко, перед самыми Вешками.

Миновав мост автомобильной развязки, мы спустились на поле.

– Ты здесь, что ли, собрался испытания устраивать? – спросил Михаил.

– Нет, – указал я на опоры линии электропередач, – здесь наводки очень большие. Вон в том лесу мы найдем подходящую полянку для полигона.

Пройдя по шоссе около километра, мы заметили справа от дороги небольшую поляну, почти в центре которой громоздилась большая груда всякого железного мусора.

– Смотри, – сказал я, – как будто специально все для нас приготовлено. Полтонны металла в куче точно есть, да и пространство вокруг довольно открытое.

Я дал Михаилу перочинный нож и попросил его нарезать разметочных колышков, а сам занялся магнитометром. Намучавшись с непривычки с брезентовыми лямками и помянув в сердцах разработчиков этой совершенно непродуманной конструкции, я подготовил магнитометр к работе. Тем временем Михаил разметил колышками с привязанными к ним веревками небольшой полигон около самой большой груды лома. Поручив моему другу записывать в блокнот показания магнитометра, я встал на первую отметку и включил прибор. Примерно через полтора часа совместных усилий мы освоили технологию поисков и убедились, что даже такую, относительно небольшую по сравнению с автомобилем, массу металла можно обнаружить с расстояния шесть метров.

Значит, шеститонный «мерседес» легко обнаружить с расстояния десяти метров.

– Думаю, теперь я могу показать Сергею ту копию автомобиля, которую я показывал тебе сегодня, – сказал Михаил.

– И обязательно упомяни о миллионе «баксов», только как бы между прочим, – добавил я.

– Обстряпаем дельце в лучшем виде, и прямо в понедельник, – ухмыльнулся он.

Видимо, Михаил на самом деле так удачно смог «подогреть» своего шефа, что тот позвонил мне на следующий день.

– Александр Григорьевич, наши общие дела настоятельно требуют скорейшей встречи.

– Да, да, конечно, – отозвался я, – но раньше четверга встретиться с вами я никак не смогу.

– Согласен, в четверг так в четверг, часов в двенадцать, не позже. Хорошо?

Я понял, что настало время подготовить конкретные предложения и список необходимого для поисков оборудования, а заодно и сметы на оплату возможных расходов. Я просидел над этим остаток вечера. В четверг, едва подъехав к конторе Туницкого, я увидел его в сопровождении Михаила, они выходили из гаража.

– Виктор Сергеевич, – окликнул я его, – подождите минутку!

Тот так резко остановился, что мчавшийся следом Михаил врезался ему в спину. Туницкий, правда, не заметил толчка или сделал вид, что не заметил. Приветственно взмахнув рукой, он сделал навстречу мне несколько шагов. Ухватив протянутую для рукопожатия ладонь, он так и провел меня до своего кабинета, бросив через плечо собирающемуся войти вместе с нами Михаилу:

– Подождите нас здесь, Михаил Александрович.

После этого он усадил меня в кресло и уселся сам.

– Итак, уважаемый, – начал он, – пора поговорить серьезно. Как вы посмотрите на то, если я предложу финансировать поиски «мерседеса»?

– Положительно посмотрю, – кивнул я, – и даже очень. Правда, должен сразу предупредить, что такого рода поиски обходятся недешево.

– Вот об этом давайте поговорим более подробно, – проговорил он. – У вас есть какие-нибудь наметки или предположения?

– Есть, – ответил я и выложил на стол свою смету.

– Ага, – плотоядно улыбнулся он, – вот, значит, как. Прекрасно, давайте прямо сейчас его и рассмотрим.

Он внимательно прочитал две страницы убористого текста и принялся с таким азартом биться за каждый рубль, что я, никак не ожидая от него такого напора, практически без боя сдал несколько абсолютно выигрышных позиций. Вовремя спохватившись, я принялся с не меньшим жаром отстаивать оставшиеся пункты сметы. Таким образом, после длившейся почти час отчаянной и жесткой битвы, мы пришли наконец к компромиссному варианту. Правда, смета моя похудела не менее чем на две трети, но самые главные ее пункты я все же смог отстоять. В том числе и тот, который гласил, что весь не относящийся непосредственно к автомобильному оборудованию груз броневика, в случае его успешного обнаружения, получал тот, кто его найдет. И, кроме того, на весь поисковый период мне был гарантирован оплачиваемый помощник. Скрепив договор рукопожатием, мы вышли в коридор, где нас все еще поджидал скучающий Михаил. Увидев его, Туницкий на секунду замер, после чего хлопнул себя ладонью по лбу и радостно воскликнул:

– Вот вам и помощник, Александр Григорьевич! Ну конечно же, лучшего кандидата, чем Михаил Александрович, не найти.

Мы с Михаилом многозначительно переглянулись: пока события развивались как по заказу. Договорившись о времени подписания финансового договора и о получении утвержденной суммы, я испросил две недели на подготовку необходимого снаряжения и откланялся. Слишком торопиться со сборами не имело смысла, так как Михаил до конца июня все равно был занят в своем институте на выпускных экзаменах.

Написав заявление о предоставлении мне месячного отпуска за свой счет, я с головой погрузился в хлопоты по подготовке экспедиции.

Имея за плечами опыт водных путешествий на всевозможных плавательных средствах – от крохотной спасательной надувной лодки до бревенчатого плота, я на этот раз остановил свой выбор на пятиместной спасательной надувной лодке ЛАС-5. Во-первых, потому, что она весьма грузоподъемная, вместительная и, можно даже сказать, удобная для экипажа. Кроме того, эта лодка имеет несколько разобщенных надувных отсеков, что дает экипажу достаточное время для экстренного причаливания в случае прокола одного из них. В корпус вмонтирован крайне полезный иногда разрывной клапан, служащий для предохранения лодки от взрыва при перегреве, что, согласитесь, летом немаловажно. И, помимо прочего, ЛАС-5 достаточно устойчива на воде, благодаря специально сконструированному килевому мешку на ее днище. Другое дело, что на ее поиски у меня ушло больше всего времени, но то совсем другая песня. С остальными необходимыми в длительном путешествии мелочами было легче. Кое-что нашлось у меня, что-то – у Михаила, а что-то, конечно, пришлось и прикупить. Наконец, в первых числах июля все было собрано и мы назначили конкретную дату отъезда.

Прижимистый спонсор сэкономил на такси и прислал за нами свою разъездную машину. Набив ее багажом и с трудом втиснувшись в тесный салончик, мы начали наше путешествие, надеясь не столько на какие-либо сенсационные находки, сколько на двухнедельный отдых на природе. Доехав до Курского вокзала и загрузившись с помощью водителя в душное, прокаленное летним солнцем купе, мы наконец-то вздохнули свободнее и, вынув домашние припасы, принялись их уничтожать. Рассуждали мы примерно таким образом: больше съедим, меньше придется впоследствии тащить на себе. А тащить, к сожалению, нам было что. Кроме двадцатипятикилограммового мешка с лодкой, насосом и разборными веслами, мы везли с собой мешок с продуктами, рюкзак с магнитометром и спальными мешками, палатку, две солидные сумки с одеждой, резиновые сапоги и снаряжение ныряльщика, естественно в отдельном мешке, и само собой – тяжеленный рюкзак, в котором громыхали котелки, кружки, ложки, топор, пила и множество других, совершенно необходимых в любом походе железок.

Глава четвертая

Поиски начались!

Добравшись без особых приключений до Белгорода, мы втиснулись со всем своим скарбом в последний рейсовый автобус и уже поздней ночью добрались, наконец, до Обояни. Переночевав в крохотной, непритязательной гостинице, мы, подгоняемые вполне понятным нетерпением, принялись с раннего утра разыскивать попутный транспорт, который доставил бы нас поближе к селению Белица, называвшемуся во времена Великой Отечественной войны Богоявленской Белицей. Поскольку именно там проходила граница нарисованного на карте танкистами кружочка, то вполне понятно, что мы стремились подобраться к месту как можно ближе. По счастью, на стоянке тяжелого автотранспорта, неподалеку от городского рынка, мне удалось договориться с водителем грузовика, который согласился подбросить нас до села Дроново, что в принципе было вполне приемлемо. Подогнав машину к нашему временному пристанищу, мы загрузили в открытый кузов вещи и, поскольку было тепло, забрались туда и сами, отдав предпочтение путешествию на свежем воздухе, а не в тесной кабине. Ехали мы примерно час, и чем ближе подъезжали к месту назначения, тем напряженнее вглядывался я в окружающие нас пейзажи, пытаясь отыскать глазами речную гладь. И когда слева от дороги мы с Михаилом одновременно увидели сероватый отблеск воды, я тут же забарабанил кулаком по крыше кабины. Заскрипели тормоза, и грузовик, окутавшись клубами серой пыли, замер у обочины.

– Что случилось? – высунулся из кабины водитель.

– Все, приехали, – объявил я, – в Дроново ехать не надо.

– Как хотите, – пожал плечами тот, – дело ваше.

– В качестве компенсации можешь нас подвести ближе к речке, – предложил я ему.

Через десять минут мы с Михаилом сгружали свою поклажу на обрывистом берегу реки со странным названием Псел. Когда грузовик укатил, мы спустились вниз по обрыву и с интересом воззрились на медленно влачащую свои воды реку.

– Вот мы и на месте, старик, – повернулся я к приятелю. – Что сначала делать будем, лодку распаковывать или обед готовить?

Михаил озабоченно ощупал свою вполне сформировавшуюся от долгой тряски талию и вынес вердикт:

– Лодка-то подождет, а вот желудок ждать не может.

Мы распаковали продуктовый мешок, развели костерок и принялись готовить наш первый походный обед. Меню его было вполне традиционно для российских туристов во все времена. Экономя драгоценное время, мы сварили только густой вермишелевый суп, в который выпотрошили для навара банку тушеной говядины. Пока мы поглощали довольно сытное блюдо, во втором, более миниатюрном котелочке вскипела и вода для чая.

– Знаешь, Сань, давай не будем сейчас пороть горячку. Переночуем-ка сегодня здесь, – предложил мой напарник. – Место прекрасное. Ручеек рядом течет, дров навалом, да и укрыты мы здесь от любопытных аборигенов. По-моему, это весьма неплохо.

– Как хочешь, – недовольно отозвался я. – Если ты устал, давай отдохнем часочек, а потом распакуемся и будем готовиться к ночлегу. А то давненько я палатку на свежем воздухе не разбивал, позабыл уж, как это делается.

– Ха, – хрюкнул Михаил, – да ведь это ты у нас турист-профессионал, а я вообще ни разу ее не ставил.

– Ладно, ладно, мне льстить нечего. На самом деле ничего тут сложного нет. Когда мы вернемся домой, ты тоже будешь «профи» по ночевке на голой земле и кормлению комаров собственным телом.

Честно отлежав минут сорок под ближайшим кустом, мы одновременно завозились и, приподнявшись на локти, посмотрели друг на друга.

– Встаем? – предложил я.

Михаил согласно кивнул и, перевалившись на живот, начал со стоном подниматься.

– Ты что там скрипишь? – спросил я.

– Мышцы болят, – отозвался он, вставая, – все же достали меня эти мешки.

– Ты же еще молодой мужик, а уже на всякие болячки жалуешься.

– Все жизнь наша московская, нездоровая, – начал оправдываться он. – На работе мы сидим, а дома лежим.

– Ничего, – обнадежил я его, – здесь нам с тобой лежать будет некогда, времени у нас в обрез. На все про все у нас с тобой едва десять дней будет. Да и продуктов у нас немного, вот кончатся, и будем зубами щелкать, как голодные волки.

– Это вряд ли, – ухмыльнулся он. – Когда мы сюда ехали, я приметил совсем недалеко отсюда громадное картофельное поле.

– В таком случае бери лопату, пакет и двигай на заготовку харча, если ты такой глазастый. Если много накопаешь, вечером я угощу тебя совершенно бесподобным блюдом.

– Каким? – встрепенулся Михаил, он любил вкусно поесть.

– Картофелем по-зимбабвийски, – засмеялся я. – Иди скорее и неси сюда только самые крупные клубни.

Михаил ушел, а я распаковал одну из укладок и, вынув походный топорик, принялся искать ровную площадку для установки палатки. Примерно через час, когда он вернулся, я успел не только установить нашу ярко-оранжевую палаточку, но и нарубить дров для вечернего костра. Михаил вернулся, сгибаясь под тяжестью как минимум двухпудового мешка.

– Да ты, я смотрю, начал на зиму заготовки делать!

Но сконфузить моего друга было не так легко.

– Что же нам потом, на каждой остановке за провизией бегать? Чай не на себе дальше его тащить, на лодке.

– Ты прав, – согласился я, – запас карман не тянет.

– Ого, – заметил он стоящую за кустом палатку, – ты уже все сделал.

Бросив мешок у кострища, он подошел к ней и, приподняв полог, заглянул внутрь.

– А что, Сань, уютненько получилось, – сказал он, ощупав полиуретановые матрасы. – А не жестко нам спать на них будет?

– Привыкнешь. Пойдем лодку накачаем.

Разобрав тюк и вытряхнув из него плотно скрученное тело ЛАС-5 на траву, мы отыскали один из трех запорных клапанов и, подсоединив к нему воздушный насос, принялись наполнять лодку воздухом. Работа эта, как знают бывалые путешественники-водники, нелегкая. Когда лодка приобрела приятные глазу округлые очертания, мы оба были мокрые от пота.

– Давай-ка прямо сейчас и спустим ее на воду. Посмотрим, нет ли в ней каких-либо дырок, да заодно и искупаемся, – предложил я.

– Угу, – тяжело дыша, кивнул он, – вот только плавки сейчас найду.

– Не смеши меня! – захохотал я. – Ты не на Черном море, а в Центральной полосе России. Здесь принято купаться прямо в трусах, тем более что они у тебя и так мокрые от пота.

Размотав тридцатиметровую страховочную веревку, мы привязали один ее конец к вбитому в землю колышку, а другой к петле на носу лодки. Раздевшись до трусов, мы отволокли наше раздувшееся транспортное средство к реке. С трудом продравшись через прибрежную растительность, мы выбрались на чистую воду.

– Бог ты мой, – сказал Михаил, – сколько здесь, оказывается, ила. Как же мы «мерседес» будем из него вылавливать?

– Нам его сперва отыскать надо, а как вытащить его со дна, мы как-нибудь сообразим.

Я показал своему другу несколько приемов высадки и посадки в надувную лодку, мы взобрались на нее и взялись за весла.

– Что это она так обмякла, Саня? – заволновался Михаил, ощупывая действительно подувядшие борта ЛАСа. – Мы с тобой не тонем ли, часом?

– Не бойся, – успокоил я его, – обычное явление. Когда лодка лежит на берегу под солнышком, то воздух в ней нагревается и в соответствии с законом Бойля-Мариотта расширяется, надувая заодно и воздушные камеры. Но стоит только лодке попасть в воду, как вода быстро остужает находящийся в ней воздух. Вот она и съеживается.

– И что же нам с ней делать? – не унимался Михаил.

– Что, что, брать насос в руки и подкачивать все воздушные емкости, – огрызнулся я.

Михаил недовольно засопел, но намек понял. Восстановив прежнюю упругость бортов, мы, выписывая довольно неуклюжие зигзаги, погоняли наше судно по неширокому в этом месте руслу и, чувствуя себя опытными «водоплавающими», повернули к берегу.

– Слушай, Миш, ты заметил, как ЛАС при движении вилял по воде? – сказал я, когда мы вытащили лодку на берег.

– Да, а что?

– А то, что я совершенно не представляю, как в таком случае работать с магнитометром. Для того чтобы он давал более или менее достоверные показания, нужно двигаться строго по прямой.

– Так ведь река все равно виляет из стороны в сторону!

– Я немного неправильно выразился. Небольшие изменения направления, конечно, возможны, но не столь резкие, как пока получается у нас. Плавные изменения можно проследить и обсчитать, а вот как собирать достоверные показания во время таких резких рывков и поворотов, я не знаю…

– Так давай к корме лодки привяжем какой-нибудь стабилизатор, – предложил Михаил после недолгого раздумья.

– Тормоз? – засомневался я. – А не будем ли мы цепляться им за каждую корягу?

Михаил почесал лоб.

– В таком случае тормоз должен быть обтекаемым, – глубокомысленно произнес он, – и простым по конструкции.

– И как же ты собираешься его сделать?

– Очень просто, – ответил он и, поднявшись с пенька, торопливо удалился.

Я посмотрел на часы. Время шло к ужину. Вспомнив, что я обещал моему другу приготовить картошку «по-зимбабвийски», я натянул джинсы и футболку, поскольку стало холодать, и взялся за саперную лопатку. Самым важным в приготовлении этого блюда было вырыть подходящую ямку: квадратную, примерно сорок на сорок сантиметров и глубиной сантиметров двадцать пять. Выкопав ее, я принялся за приготовление картофельных полуфабрикатов. Вымыв в котелке два десятка крупных картофелин, я разрезал каждую из них пополам и вложил между половинками по кусочку хорошо просоленного деревенского сала с несколькими кружочками репчатого лука. Каждый такой «картофелеброд» я обрызгал болгарским кетчупом и, закатав в кусочек кулинарной фольги, плотно уложил их в самый центр вырытой ямки. Прикрыв картофелины дерном, я начал раскладывать поверх него костер. Через полчаса показался и Михаил, он волок лист поржавевшего кровельного железа.

– Вот, – сказал он, бросив его возле огня, – приметил у дороги, когда за картошкой ходил.

– И что же ты намерен из него сделать? – довольно скептически посмотрел я на измятый кусок жести.

– Выправим его с помощью топорика на пенечке и скрутим из него что-то вроде большого кулька для конфет, вот тебе и тормоз. Привяжем его потом за острую часть конуса длинной веревкой и потащим за собой. Поскольку сопротивление при движении по дну реки он будет оказывать приличное, то лодка наша все время будет ориентирована строго по течению, а благодаря своей форме он вряд ли будет за что-нибудь там цепляться.

– А что, идея совсем не плохая, – согласился я.

Провозившись с жестяным листом минут сорок, мы создали из него нечто конусообразное.

– Испытания будем проводить, я надеюсь, завтра? – с надеждой взглянул на меня Михаил.

– Конечно, – успокоил я его, – я и сам-то еле-еле хожу.

Вымыв в ручье руки, мы вернулись к едва тлевшему костру.

– И где же твоя хваленая картошка? – поинтересовался он, почуяв аппетитный запах.

– Сейчас будет, – обнадежил я его, берясь за лопатку, – давай сюда миску.

Поужинав, мы еще некоторое время поболтали у костра, а потом завалились спать, пристроив под головы свои похудевшие рюкзаки в качестве подушек…

Утро встретило меня сыростью, комариным писком и жалобными стонами не привыкшего к столь жесткому ложу Михаила.

– Вставай, Мишка, – принялся я расталкивать своего недовольно сопящего напарника, – нас ждут великие дела.

Умывшись прохладной ручьевой водой, мы взбодрились и принялись готовить завтрак.

– Как же жрать-то хочется на свежем-то на воздухе, – проговорил Михаил, старательно раздувая огонь под котелком.

– То ли еще будет, когда мы веслами весь день поработаем, – похлопал я его по плечу.

Пока он хлопотал по хозяйству, я снял палатку и стал упаковывать вещи в рюкзаки. Мы провозились с этим делом почти до десяти утра. Найдя неподалеку от нашей первой стоянки довольно глубокую, а главное, свободную от зарослей камыша и осоки бухточку, мы оттащили к ней лодку и все наше снаряжение. Погрузившись в нее и отталкиваясь предусмотрительно вырубленным шестом, мы наконец-то отчалили от гостеприимного берега. Вырулив на середину реки, я отложил шест и дал сигнал Михаилу выбросить за борт «тормоз». Он еще раз проверил надежность крепления веревки и спихнул его за борт. Гулко булькнув, конус канул на дно. Мы замерли в ожидании. Наконец слабый толчок возвестил о том, что тот достиг дна. Надо сказать, что в общем и целом наши надежды на это несложное изобретение вполне оправдались. Лодка сразу стала вести себя более степенно. Прекратила судорожно шарахаться из стороны в сторону и, медленно приспосабливаясь к течению реки, понесла нас вперед, как мы втайне надеялись – к будущим победам.

– Стой, Михаил, – завопил я, – тормози!

– Чем тормозить-то?

– Да шестом, конечно, – сунул я ему в руку длинную орешину.

Михаил торопливо опустил палку в воду и принялся с натугой водить ею вокруг лодки.

– Да ты что творишь-то?! – завопил я, с трудом удерживая равновесие. – Ты просто воткни шест в дно реки и держись за него покрепче.

– Ага, – кивнул Михаил, выполняя мою команду, – теперь понятно, а то «тормози, тормози», а как, не ясно.

Я не отвечал, так как был занят сборкой магнитометра. Сочленив две дюралевые штанги, навернул на них головку прибора. Затем зацепил за выступающие из электронного блока специальные штифты верхние лямки сбруи и перекинул все это через голову.

– Все, кончай тормозить, Миш, помоги мне закрепить за спиной вот эту штуку.

– Тогда она снова поплывет, – неуверенно отозвался он.

– Ну и черт с ней, теперь пусть плывет.

– Ладно, а эту палку мне куда девать?

– Вставь ее одним концом в уключину, а другой уложи на кормовой валик, – сказал я.

Михаил, встав на четвереньки, чтобы не вывалиться ненароком за борт, подполз ко мне.

– Что мне делать?

– Вот эту штангу вставь в замок, что у меня за спиной, – подал я ему собранный узел.

Достав из нагрудного кармана куртки соединительный кабель, я размотал его и начал привинчивать один из разъемов к электронному блоку, в то время как другой подсоединял Михаил. После всех манипуляций я с некоторой дрожью в душе повернул указатель рабочего диапазона и нажал на пусковую кнопку. Прибор тоненько пискнул и через несколько секунд выбросил на своем табло пятизначное число.

– Ура, – возликовал я, – слава тебе Господи, работает!

– Ну-ка, ну-ка, – полез ко мне Михаил, – дай посмотреть.

Лодка угрожающе закачалась.

– Стой, стой, – осадил я его, – не так резко. Тем более и смотреть-то тут особо нечего. Цифры, они цифры и есть.

Михаил послушно вернулся на свое сиденье.

– Слушай, давай с сего момента четко разделим наши обязанности, – предложил я. – Ты старайся вести лодку посередине речки, а я буду снимать показания с прибора и вести дневник измерений.

– Дневник-то нам зачем?

– Ну как же, для контроля, – пояснил я. – Впрочем, все тонкости я лучше потом тебе объясню, на привале. Пока же давай работать, а то как бы нам автомобиль не пропустить за пустопорожними разговорами.

Некоторое время я записывал в общую тетрадь данные прибора, но довольно скоро понял, что избежать всех трудностей нам так и не удалось. Нос лодки, как ни старался мой напарник, все время заносило то в одну, то в другую сторону, и проку от такой работы было мало. Прикинув так и этак, я поменялся с Михаилом местами, переместившись на корму. Это немного улучшило ситуацию, так как корма лодки, отягощенная тормозом, «гуляла» меньше. Показания прибора несколько стабилизировались, но тут навалилась другая напасть – комары. Близился полдень. И без того слабый ветерок утих окончательно, и маленькие вампиры осмелели. Какое-то время я пытался отбиваться от стаи летучих шакалов дневником наблюдений, но минут через десять мое сопротивление было окончательно сломлено.

– Мишка, правь скорее к берегу! – завопил я, стаскивая с себя сбрую прибора. – Уже мочи нет с летучей пакостью бороться.

Причалив, мы обсудили ситуацию и пришли к мнению, что навешивать прибор на живого человека в таких условиях не гуманно. И потому решили изготовить специальное крепление для измерительного блока на выносных консолях за кормой лодки. Над созданием деревянно-веревочной конструкции мы провозились не менее полутора часов, но когда она была наконец готова и мы вновь отчалили, то довольно скоро убедились в том, что время на ее изготовление потрачено нами не зря. Мало того что я освободился от сдавливающей меня сбруи и приобрел полноценную свободу движения, мы заодно и повысили относительную точность измерений, удалив блок от находящихся в наших рюкзаках металлических предметов. Произведя подобную модернизацию измерительного комплекса, мы в очередной раз выгребли на фарватер и поплыли к границе между Россией и Украиной. Михаил выдерживал курс нашей неспешно тащившейся посудины строго посередине русла, а я нажимал на кнопку, записывал показания прибора, время снятия показаний и по мере сил и способностей изображал в судовом журнале встречавшиеся нам по пути природные объекты.

На второй день пути у нас выработался довольно специфический распорядок дня, позволявший нам полностью использовать дневное время суток. Согласно графику, подъем у нас был в семь – семь тридцать. Я снимал палатку, упаковывал вещи и готовил лодку к новому переходу, Михаил же взял на себя заботы по нашему пропитанию. Меню наше, правда, не отличалось разнообразием и обычно состояло из двух блюд, но зато каких! На завтрак регулярно подавалась каша, рисовая или гречневая, с непременной говяжьей тушенкой, и какао на десерт. А на ужин готовился суп из пакетиков все с той же тушенкой и запекалась картошка в фольге. Днем мы утоляли голод сушками с чаем из фляжек.

Первую по-настоящему крупную находку мы сделали на второй день поисков. Дело было так. Приближался вечер, и мы, изрядно утомленные после десятичасового рабочего дня, направили наш ковчег к живописной развесистой ветле, росшей на левом берегу, поскольку приметили возле нее весьма удобную для причаливания бухточку. Продолжая машинально нажимать на пусковую кнопку прибора, я вдруг заметил, что за несколько метров до берега показания его резко увеличились, преобразовавшись через несколько секунд в череду из пяти нолей.

– Стой, Мишка, – воскликнул я так громко, что мой кормчий едва не сверзнулся в воду, – кажется, мы что-то нашли!

– Где, Сань, что нашли?

– Да вот он, здесь, где-то прямо под нами.

– Не может быть, – усомнился он, – тут такая глушь, да и лежит он очень близко от левого берега?

– Умолкни, неверный, – не унимался я, – прибор не обманешь, он показывает объективную реальность.

Пока лодка причаливала, я еще несколько раз снял показания и убедился, что мы действительно только что миновали крупное скопление металла. Но поскольку сгущались сумерки и силы наши были на исходе, мы решили отложить более детальные поиски до утра.

Когда же совсем стемнело и мы устало лежали у костра, прихлебывая из кружек чай, недалеко от нас затрещали кусты и на освещенную полянку вышли двое. Были они коренастые, небритые, в болотных сапогах, длинных линялых армейских плащах-дождевиках и кепках, а в руках у каждого было не менее трех длинных самодельных удочек. Искоса и явно недоброжелательно покосившись на нас, один из них проговорил:

– Добрый вам вечер, миряне. Как рыбалка идет?

– Рыбалка? – переглянулись мы. – Нет, уважаемый, мы не рыбаки.

– А-а-а, – с облегчением протянул тот, – а мы уж с Гаврилычем подумали, что нас опередили.

– Нет, – дружно замотали мы головами, – мы туристы из Москвы и остановились тут на ночлег. Вон и лодка наша сушится, – добавил я для убедительности, указывая пальцем на прислоненный к толстой ветле ЛАС.

– Ну что же, – враз подобрели мужики, – тогда, конечно, отдыхайте, пожалуйста.

Они сложили у самой воды свои удочки, скинули котомки и принялись деловито готовить свои рыболовные снасти.

– Хотите картошки с салом и чаю? – спросил я.

– Благодарствуем, – обернулся тот, которого называли Гаврилыч, – вот только расставим снасти и отведаем.

Аборигены расставили в заводи, где мы устроили стоянку, свои снасти – удочки, кружки, рогатки и прочие самоловы, подвесили над водой на двух специально принесенных гнутых арматуринах две зажженные керосиновые лампы. Закончив, мужики подошли к костру.

– Прошу, – сделал я приглашающий жест, – к нашему шалашу.

Они уселись и как по команде полезли в свои дорожные мешки. Через минуту рядом с пластиковыми, одноразовыми тарелками с кусочками консервированного мяса, которые я поставил для них, появилась заткнутая бумажной пробкой бутылка с мутной жидкостью, буханка черного хлеба и малосъедобная на первый взгляд селедка.

– Угощайтесь, – подкатил я к ним обугленной палочкой несколько завернутых в фольгу картофелин, протомившихся в угольях.

– М-да? – дружно уставились они на них. – И как же это есть?

– Да очень просто. – Осторожно (чтобы не обжечься) я размотал фольгу и вывалил картофелину в тарелку: – Пробуйте.

Гаврилыч осторожно поднял с земли тарелку и, аккуратно поддев пластиковой вилкой половинку картофелины, отправил ее в рот.

– А ничего, Фаддей, – повернулся он к своему спутнику, – вкусно. Да ты что же сидишь-то, как репа в земле, разливай!

Фаддей встрепенулся и, впившись зубами в бумажную пробку, с громким хлопком выдернул ее из бутылки. Видя, что он начал озираться по сторонам в поисках подходящего сосуда, я пододвинул к нему свою свободную от чая кружку.

– Благодарствую, – кивнул он мне и, прищурив один глаз, опрокинул в нее бутыль.

После ужина мужики размякли и пустились в разговоры. Михаил отправился на боковую, а я остался сидеть у костра в надежде выведать у них что-нибудь о том объекте, что лежит неподалеку от нас на дне реки. Мужики тем временем, поинтересовавшись, что новенького в столице, как там поживает их любимая певица Алла Пугачева, перешли к местным проблемам.

– Ты знаешь, Саня, – сказал слегка захмелевший после полутора стаканов самогона Гаврилыч, – мы ведь с Фаддейкой не зря сюда в такую даль притащились. Рыбы здесь ноне просто страсть как много. Раньше вся рыба отседова совсем было ушла, – втолковывал он мне, тыча в землю пальцем, – а теперева все совсем наоборот повернулось.

– Это почему же? – спросил я.

– Да потому как здесь соляра из бака, видать, текла, вот рыба-то и стереглася сюда идти.

– Из бака? – насторожился я. – Из какого же бака?

– Да как же, – хлопнул рукой, словно кувалдой, меня по плечу Фаддей, – да это тайна наша, ну, гробовая!

– Но мне-то, – оскорбился я и стукнул себя в грудь, – неужто не доверяете?

Мужики интригующе переглянулись.

– Ладно, так и быть, – произнес запинаясь Гаврилыч, – слушай. Случилось это прошлой зимой, аккурат через неделю после ноябрьских праздников. Васька наш, Касимовский, нажрался на свадьбе своей племянницы в дым и двинулся домой, в нашу то есть деревню.

– Вот-вот, – высунулся из-за его плеча Фаддей, – если бы он так не набрался, то ничего бы и не случилось.

– Погодь, не перебивай, – одернул его Гаврилыч. – Так вот, сел он на свой ДТ, врубил, сердешный, первую скорость и покатил. А ехать ему километров семь было. Да, видать, от тепла разморило его, и уснул он там, прямо в кабине-то.

– Уснуть-то уснул, а дизель все молотил и молотил, – снова встрял Фаддей.

– Да, – отмахнулся от него Гаврилыч, которому не терпелось рассказать эту историю самому, – вот он докатил до реки, проломился сквозь кусты и съехал прямо на лед.

– Так, так, – пробормотал я, начиная догадываться, что обнаруженный мною предмет не имеет ни малейшего отношения к утонувшему «мерседесу».

– А ледок-то жиденький еще совсем был, – продолжал Гаврилыч, – то есть у берегов еще туда-сюда, а к быстрине совсем тонюсеньким становился.

– Вот он туда, значитца, и сверзнулся, – вновь не утерпел Фаддей.

– Ага, – кивнул Гаврилыч, – трактор туды кувырк, только пузырики и пошли. Как сам Васька-то успел из него выскочить, мы и не знаем. Прибрел он-таки к вечеру домой да и свалился в горячке. Только дней через пять глаза открыл. Долго потом мы всем колхозом искали евойный ДТ, да только никто не знал, где он его бросил. Никто не догадался, что его трактор туточки утонул, а Васька, дурья его голова, напрочь все позабыл, ну просто напрочь.

– Амнезия у него случилась, – определил я Васькино состояние.

Мужики на секунду замолчали, непонимающе уставились на меня, но, решив, что ослышались, продолжили.

– Наткнулись мы с Фаддейкой на него аккурат по весне, когда рыба на нерест пошла. Здесь у нас место давно прикормленное. Пришли раз – рыбы нет. Пришли два – опять нет. А тут ямина большая, – махнул рукой в сторону реки Гаврилыч, – рыба здесь завсегда должна стоять. Пришлось долго нырять, выяснять, в чем дело.

– С третьего нырка нашел, – похвалился Фаддей, сняв с головы кепку, – прямо с ходу на гусеницу евойную лбом так и налетел. Вот, даже шрам над бровью остался, – ткнул он себя в лоб пальцем.

– Открыли тут мы бак его топливный, чтобы, значит, солярка с него слилась, а через недели две и рыба вновь сюда пришла. Рыба, – со значительным выражением лица добавил Гаврилыч, – она любит те места, где укрытие для нее на дне лежит.

«Что за славный народ у нас в стране, – подумал я. – Черт, значит, с ним, с трактором, лишь бы рыбалка была хорошая». Вслух же сказал:

– Ладно, мужики, ловите себе, не буду вас отвлекать. Время-то почти час ночи.

Я заполз в палатку и уснул, едва положил голову на рюкзак…

– Сань, вставай скорее, – растолкал меня ранним утром Михаил, – наши вчерашние гости нам с тобой сюрприз оставили.

– Что еще за сюрприз? – встревожился я. – Какой?

– Съедобный, – улыбнулся Михаил.

Я протер глаза и вылез из палатки. Михаил вытащил из воды деревянный кол с привязанным к нему полиэтиленовым пакетом. Скажу честно, увиденное растрогало меня до глубины души. В пакете было десятка полтора крупных рыбин.

– Вот это дело, дай нам Бог почаще таких гостей. Что, Миш, жарить ее будем или уху сварим?

– Да нет, ты о чем? – непонимающе вытаращил на меня глаза Михаил. – Я-то считал, что мы прямо с утра займемся с тобой подготовкой к погружению.

– Погружению? – воскликнул я. – Ах, да, ты же вчера уснул и не слышал историю, которую наши гости рассказали. Оказывается, здесь один абориген по пьянке трактор утопил.

– Вот оно что, – протянул Михаил, – жаль, но мы не его ищем.

– Зато мы на практике проверили наш метод. Предлагаю теперь определить точное местоположение трактора и, потихоньку подводя к нему плот, установить, на каком расстоянии мы на самом деле можем обнаружить объект такого же размера и веса.

– Ты прав, Сань, возможность и впрямь уникальная.

– Вот именно. Возьми-ка топорик и наруби дровишек побольше, а то наш запас я ночью сжег.

Пока Михаил добывал дрова, я занялся рыбой. Посолив несколько самых крупных, завернул их в фольгу и закопал их под золу вчерашнего костра, рассчитывая приготовить их в собственном соку, пока из голов и оставшейся мелочи будет вариться уха. Солнце к этому времени поднялось достаточно высоко, и я решил, что пару раз нырнуть для разминки мне отнюдь не повредит. Надев маску с трубкой и укороченные резиновые ласты, я двинулся в воду, вошел в реку по пояс и, набрав полные легкие воздуха, нырнул. Я без труда преодолел под водой тридцать, а то и сорок метров и рассчитывал добраться под водой до затонувшего трактора во время первого же погружения. Так и произошло. Заметив краем глаза мелькнувшую справа бурую массу, я сделал в воде пируэт и через несколько секунд ощупывал покрытые ржавчиной гусеницы завалившегося на кабину ДТ-54. Трактор, как оказалось, затонул на немалой глубине. Встав на ту часть одной из его гусениц, что показалась мне находящейся ближе к поверхности, я смог высунуть на поверхность только часть лица. Повернувшись лицом к берегу, я увидел призывно размахивающего руками Михаила. Я махнул ему в ответ. Отметить точное местонахождение трактора мне было нечем и, оглядевшись еще раз, чтобы запомнить это место, я оттолкнулся и поплыл к берегу. Через несколько минут я уже сидел на носу лодки, а мой друг методично нажимал на пусковую кнопку магнитометра и вслух сообщал мне появляющиеся в его окошечке показания. В результате несложного эксперимента мы установили, что надежно зафиксировать наличие под водой массы металла, сравнимой с массой гусеничного трактора, возможно на расстоянии, не превышающем десять метров от разыскиваемого объекта.

Мы отправились дальше. Все шло как обычно. Мишка греб, я записывал показания прибора. Как водится, после очередного нажатия на кнопку прибора я взглянул на табло, приготовив карандаш, чтобы быстро записать результат измерений. Но вместо обычного пятизначного числа я увидел пятерку нулей.

– Глуши мотор, – крикнул я мерно махавшему веслами Михаилу.

Он обернулся:

– Что там опять случилось?

– Нули пошли, – ответил я и еще раз нажал на кнопку пуска.

Через несколько секунд нули выскочили вновь.

«Там явно что-то есть», – подумал я и скомандовал:

– Греби скорее к правому берегу.

Пока мы двигались к берегу, я непрерывно нажимал на кнопку и неизменно получал все те же пять нулей. И даже когда мы уткнулись в поросший осокой берег, прибор упрямо показывал наличие вокруг нас скопления металла.

– В чем дело? – перебрался ко мне Михаил.

– Да вот, – постучал я пальцем по защитному окошку электронного табло, – одни нули показывает.

– Попробуй еще разок, – попросил он.

Я послушно надавил на черную кнопку.

– Вот видишь, опять они. Такое впечатление складывается, что мы с тобой на автомобильной свалке стоим.

Михаил задумчиво почесал подбородок.

– Сань, а в каких еще случаях прибор показывает нули? – поинтересовался он.

– Так, – начал припоминать я, – если прибор находится под высоковольтной линией, если очень холодно или если батарейки «сели»…

– Ага, – остановил он меня, – давай-ка мы их и поменяем.

– Так ты считаешь… – начал я.

– Замени, чтобы не думалось.

Заменить батарейки в отечественном магнитометре – задача не из легких, но делать было нечего, и я, недовольно бурча, полез за отверткой. Минут через пятнадцать я подключил измерительный блок к кабелю и опасливо нажал на кнопку. Тот, коротко прожужжав, выбросил на табло цифры, указывавшие на то, что вокруг нас нет даже и консервной банки.

– Ты оказался прав, старик, батарейки вышли из строя, – крикнул я развалившемуся на рюкзаках Михаилу. – Давай, поднимайся, поплыли дальше.

– Ну вот, – застонал он, – только приляжешь, опять надо вставать.

– Давай, давай. Надо торопиться, пока погода хорошая. Ты представляешь, как нам придется изворачиваться, если пойдут дожди. Сверху льет, снизу мокро, в лодке вода, б-р-р, лягушки прыгают.

– Понял, – вяло проговорил Михаил.

– Потерпи, осталось всего пару дней.

– Как это? – спросил он, усаживаясь на свое место и отталкиваясь веслом от обрывистого и вязкого берега.

– Да так. Ты же вчера смотрел на карту. Нам осталось обследовать не более трети того участка реки, в котором, по идее, должен лежать броневик.

– Неужели скоро конец нашим мучениям! – возликовал Михаил.

– Чему ты радуешься? Тут мы на природе, дышим свежим воздухом, загораем, купаемся. А в Москве-то что сейчас хорошего? Гарь и смрад. Вонища кругом стоит от потных баб в метро и грузовиков на улице.

– Ладно, не ворчи, – ответил он, – давай лучше работай, а то за разговорами мы все на свете провороним.

Я умолк и сердито ткнул в кнопку. Работа вновь закипела. К вечеру мы совершенно выбились из сил, а подходящего для стоянки места все никак не попадалось. Ближе к девяти, когда сумерки плотно окутали пышную прибрежную растительность и заморосил накарканный мною дождик, мы заприметили подходящий для пристанища песчаный мысок и поспешили к нему. Выгрузив на берег вещи и накрыв их, как крышей, нашей перевернутой лодкой, мы принялись торопливо ставить палатку. Приобретенные за последние дни навыки позволили нам сделать это в считанные минуты. Поскольку дождь, по-видимому, и не собирался утихать, мы отправились за дровами в сторону темневших неподалеку зарослей. Нам повезло. Довольно быстро мы наткнулись на сухое дерево, видимо, принесенное сюда еще весенним паводком. Пока Михаил стряпал нашу ежевечернюю похлебку, я занялся нашими дровяными запасами. Перерубив сучья на примерно полуметровые куски, я сложил их по бокам палатки, укрыв их от дождя под полиэтиленовым навесом. Оставалось только перенести наши вещи из-под лодки в палатку, и можно было сказать, что до утра мы готовы абсолютно к любым сюрпризам погоды. Покончив с этим, я подошел к сидевшему у костра Михаилу.

– Как поживает наш ужин? – спросил я, с надеждой заглядывая в котелок.

– Жидковато получится, – отозвался он, указывая пальцем в прохудившееся небо.

– Да, – спохватился я, – утреннюю рыбу-то ты достал или нет?

– Вот, черт, забыл!

– Не беда, – отозвался я и двинулся к лодке, под которой хранился наш продуктовый мешок, – сейчас принесу.

Я поднял лодку и засунул под нее голову, как вдруг застыл, пораженный внезапной мыслью.

«Стоп, – почему-то припомнил я последние показания магнетометра, – что же они так странно менялись?»

Забыв про рыбу, я чуть ли не бегом бросился к палатке.

– Сань, ты куда? – крикнул мне вслед Михаил, но я только отмахнулся.

Подтянув к себе рюкзак, я торопливо перерыл его содержимое и, нащупав мокрый блокнот, вынул его. Подбежав к свету костра, я открыл его на последней странице.

– 50 122, 50 218, 50 348, 50 565, 51 814, 50 955, 50 487, 50 335… – забормотал я, вглядываясь в размазанные цифры.

– Ты что, – подтолкнул меня под локоть влезший под полог Михаил, – совсем от голода ошалел? Потерпи еще минутку, сейчас будет готово.

– Да нет, не то, – покачал я головой, – тут у меня некий казус в показаниях выявился.

– Все казусы потом, – взял у меня блокнот Михаил, – давай подкрепимся, а все остальное после ужина.

– Действительно, – согласился я, ощутив очередной позыв болезненно сжавшегося желудка, – времени у нас все равно вагон.

Основательно подкрепив свои силы гороховым супом, запеченной рыбой и чаем, я вернулся к так заинтересовавшей меня проблеме. Дождь несколько поутих, и я, подбросив дров в огонь, пододвинулся к костру. Слева ко мне привалился заинтригованный Михаил.

– Видишь, Миш, – начал я, рисуя на чистом листе блокнота траекторию нашего движения. – Вот тут, перед тем как свернуть к берегу, какие у нас были показания?

– С две тысячи триста второго, что ли?

– Да.

– 50 058, 50 063, 50 081, 50 098, 50 116…

– Ага, – перебил я его, – значит, напряженность магнитного поля неуклонно росла?

– Росла, – выпучил глаза Михаил, – и что же из того?

– Подожди пока с вопросами. После поворота, вот я еще значок специальный поставил, показания опять продолжали увеличиваться на протяжении еще метров двадцати – двадцати пяти. Видишь?

– Вижу, и что же из этого следует?

– А вот отсюда они начали снижаться, от отметки 51 814, и далее все падали и падали, вплоть до причаливания.

– Угу, – кивнул Михаил.

– Нет, я вижу, что ты ничего не понимаешь. Такой ход кривой однозначно указывает нам, что тут, то есть там, – махнул я рукой в сторону реки, – есть значительная магнитная аномалия.

– Вот оно что, – наконец-то догадался он, – а я все думаю, что это ты так засуетился. Что, считаешь, мы еще один трактор откопали?

– Похоже на то, – не сразу отозвался я, перелистывая страницы блокнота в поисках результатов нашего недавнего эксперимента с утонувшим выше по течению ДТ. – Сейчас сравним.

Пока я занимался вычислениями, Михаил собрал посуду и понес ее к реке. Через несколько секунд я услышал громкий шлепок, звон кастрюлек и приглушенные шумом дождя, душевные, но ненормативные выражения. Вскоре показался и мой друг.

– Вот ведь не повезло, поскользнулся, да так «удачно», что вся посуда по камышам разлетелась, – сказал он.

– Не беда, утром мы ее соберем. Посмотри лучше, что у меня получилось, – я протянул ему блокнот. – Судя по всему, мы наткнулись на некий железный объект, с массой несколько поболее, чем тот трактор.

– Да ну, – оживился Михаил, – и что же?

– Это следует из того, что прирост последующих показаний магнитометра к предыдущим показаниям происходит более быстрыми темпами, да и наш прибор явно почуял добычу раньше, чем в прошлый раз. Вот исходя из полученного числового ряда я и делаю вывод о том, что найденная масса превосходит тракторную раза в полтора, никак не менее.

– А где же нули, – пожал плечами он, – они-то куда делись?

– Да никуда они не делись, – с досадой выдернул я блокнот из его рук, – мы просто не доплыли малость до лежащего на дне предмета. Вот если бы доплыли, то и нули бы увидели.

– Так что же мы завтра будем делать? – спросил через некоторое время Михаил, видя, что я задумался.

– Осмотримся сначала, – ответил я, – если место то самое, оно должно иметь ряд признаков.

– Это каких же таких признаков?

– Ясно каких. Ты припомни рассказ своего отца. Ведь на том берегу, где мы с тобой сейчас сидим, должен быть холм, вокруг которого и ехали к переправе немцы, а прямо напротив него должен находиться овраг.

– Ну и память у тебя, Саня, даже такие мелочи запомнил.

– От таких мелочей и зависит успех любого поиска. Вот проснемся мы с тобой завтра, оглядимся вокруг, но ни холма, ни оврага не заметим.

– И что потом?

– Да ничего особенного, дальше поплывем.

– И даже не нырнем ни разу?

– Ну, если только разочек, так сказать, для очистки совести.

Тем временем ветер усилился, и дождь, будто получившая подкрепление армия, вновь обрушился на нас всей своей массой. Похватав кружки с чаем, мы бросились к палатке…

Когда я открыл глаза, то сразу понял, что погода резко изменилась. Было довольно холодно, и сквозь брезент палатки медленно просачивалась противная сырость. Я повернулся на бок. Михаил, закутавшись с головой в куртку, еще крепко спал.

«Надо вставать, – с тоской подумал я, – иначе совсем закоченею».

Я торопливо натянул отсыревшие джинсы, куртку и вылез из палатки. Над рекой плыл плотный тягучий туман. Не легкий летний туманчик, готовый тут же вспорхнуть в небеса и рассеяться при первых лучах солнца, а тягучее и сопливое покрывало, мало отличающееся от обычного осеннего дождя. Вставив ноги в сапоги, я направился к лодке и, забравшись под нее, вынул пакет с зубной щеткой, пастой и прочими причиндалами. Обходя берег в поисках удобного места для умывания, я наткнулся на холмик, на котором вчера поскользнулся Михаил. Я вычислил его по примятой верхушке и раскиданной вокруг посуде. Я собрал ее в котелок и спустился к реке, чтобы помыть. Вода по сравнению с воздухом казалась теплой, и я без особых для себя мучений отчистил песком нехитрый «сервиз». Умылся и, зачерпнув котелком воды на чай и макароны, двинулся обратно. Когда я приблизился к остывшему кострищу, наша палатка огласилась мощным зевком и из нее выполз дрожащий Михаил.

– Что же за холодрыга на нас напала? – пробормотал он, озираясь по сторонам.

– Зима пришла, – отозвался я, чиркая отсыревшими спичками.

– Подожди, Сань, у меня же совершенно сухие есть.

Он вынул из нагрудного кармана полный коробок и бросил его мне.

– Одевайся скорее, – сказал я, – у нас сегодня, как мне кажется, и минуты свободной не будет.

Михаил кивнул и, накинув штормовку, побежал умываться. К тому времени, как мы закончили завтракать, налетевший с севера ветер рассеял туман.

– Очень кстати, – обрадовался я, – сейчас мы сходим с тобой на разведку. Определимся, так сказать, на местности.

Выбравшись из зарослей, мы оказались в неширокой низине, заросшей мелким кустарником вперемешку с камышом. Справа от нас действительно оказался довольно высокий, круто обрывающийся к реке холм. Дружно повернувшись налево, мы уставились на другой берег, но никаких признаков спускающегося к реке оврага нам обнаружить не удалось.

– Вот так, Саня, – подтолкнул меня в бок Михаил, – ошибочка вышла.

– Ты, Миш, подожди пока с выводами, из-за этих кустов нам ничего толком не видно. Давай лучше заберемся на горку и осмотрим окрестности оттуда. Ведь если и запомнили танкисты какой-то пейзаж, так только тот, что видели перед появлением немецкой колонны. Потом-то им некогда было природой любоваться.

Цепляясь руками за траву и кусты, мы полезли наверх. На вершине холма росла одинокая, скрученная ветрами березка. К этому времени ветер разогнал тяжелые облака, и когда мы, переводя дух, ухватились за ствол березки и повернулись к реке, всю открывшуюся перед нами панораму осветило робкое солнце.

– Смотри, Саня, – проговорил Михаил, – да там, кажется, и в самом деле овраг виден.

– Похоже на то. Давай вон туда отойдем, с той стороны обзор должен быть получше.

Мы отошли метров на пятьдесят вправо и вновь уставились на противоположную сторону реки. В ту же минуту солнце, будто бы желая помочь нам в наших поисках, засияло в полную силу.

– Да, Миш, это явно старый овраг, снизу он просто не виден из-за соснового бора. А вон там, видишь, оползень недавно был.

– Похоже, мы действительно находимся на том самом месте, где сорок лет назад стоял отцовский танк! – сказал Михаил.

Мы еще раз осмотрелись вокруг. Километрах в двух севернее нас проходило шоссе, и было хорошо видно, как по нему бегут крохотные автомобильчики.

– Смотри, – я повернул его за плечи в сторону бетонки. – Если представить, что вон та дорога, что сейчас проходит вдоль реки, раньше сворачивала сюда, то она обязательно должна была огибать холм, на котором мы сейчас стоим. Смотри, старое дорожное полотно еще заметно.

– А ведь точно, заметно, – обрадованно хлопнул меня по спине Михаил. – Она огибает холм и… – он повел пальцем, как бы отслеживая все извивы старого проселка, – и выходит к реке, скорее всего во-он там, метрах в ста от нашей стоянки.

– Но ты не очень-то радуйся, бывают и совпадения. Пойдем-ка лучше вниз, лодку подкачаем, а заодно осмотрим состояние берега.

Для спуска мы выбрали более пологий склон холма и в конце концов оказались на том самом изгибе дороги, по которому, как мы предполагали, некогда неслась к своему бесславному концу немецкая автоколонна.

– Смотри, Миш, если ехали здесь, то никак не могли видеть отсюда мост.

– Сейчас и проверим, – сказал Михаил, ускорив шаг. Почти бегом, имитируя таким образом быстрое движение автомобиля, мы обогнули холм и, проскочив через своеобразный коридор прибрежных зарослей, выскочили на самый урез воды.

– Глянь-ка, – шепнул мне Михаил, указывая вниз.

Я повернулся и увидел в трех шагах от себя потемневший от времени срез бревна, высовывавшийся из-под кочки.

– Ничего себе, – присвистнул я, – вот это находка! Доказательство, можно считать, стопроцентное!

– Никак остатки моста обнаружились?

– Точно. Смотри, вот тут даже кусочек кованой скобы сохранился. Основная часть, конечно, давно сгнила, а то, что было в дереве, еще держится.

– Неужели бревно столько лет может сохраниться в такой болотине? – засомневался Михаил.

– Почему бы и нет. Во-первых, для свай выбирали устойчивые к гниению деревья, такие как лиственница или, на худой конец, осина. Во-вторых, их перед заколачиванием в грунт хорошенько пропитывали креозотом. И, в-третьих, ил, покрывающий верхнюю часть свай, препятствовал их окислению, а следовательно, и гниению.

– А-а-а, – протянул Михаил, – ты-то откуда такие подробности знаешь?

Мы продолжили поиски, однако ничего, кроме еще двух полусгнивших бревенчатых огрызков, нам обнаружить так и не удалось. Сходив в наш лагерь за топором, я срубил парочку двухметровых кольев и вбил их в болотистую почву рядом с обнаруженными остатками старых свай.

– Вот так, теперь все стало ясно, – сказал я, встав таким образом, что один кол прикрывал собой другой. – Мостик, скорее всего, вел вон туда, где сейчас просматривается небольшая каменистая насыпь.

– Давай прямо сейчас привяжем к этим колам какую-нибудь перекладину, – предложил Михаил. – Она послужит нам с тобой указателем, когда мы на лодке будем работать.

– А что, это идея, – согласился я.

Срубив и ошкурив длинную лесину, мы прикрутили ее к вколоченным колам веревками. Эта, казалось бы, совершенно незамысловатая конструкция несказанно облегчила нам дальнейшую работу. Установив «шлагбаум», мы вернулись в лагерь. Попросив моего спутника подкачать ЛАС, я занялся установкой и наладкой магнитометра. Потом, срубив в зарослях пару ровных четырехметровых стволов, я изготовил два увесистых кола. Когда я подошел к берегу, Михаил уже выволок туда нашу лодку. Спустив ЛАС на воду, он уселся на центральное сиденье, а я протянул ему колья.

– Держи, без них нам теперь никак не обойтись.

Дружно работая веслами и отталкиваясь шестами, мы вывели ЛАС на середину реки и сразу заметили «шлагбаум».

– Миш, давай лучше совсем на ту сторону переберемся и начнем производить измерения оттуда, – предложил я.

Михаил согласно кивнул и навалился на весла. Воды в реке после ночного дождя значительно прибавилось, и, пока мы одолевали течение, нас отнесло в сторону. Мне пришлось вылезти и выводить лодку на исходную позицию, буксируя ее за собой с помощью страховочного конца. После этого мы двинулись к тому месту, где, по нашим представлениям, некогда стоял мост. Теперь мы двигались поперек течения, которое значительно усилилось после дождя. Продвинув лодку метров на пять к противоположному берегу, мы быстро втыкали шесты в дно реки, и, пока Михаил удерживал лодку в относительно спокойном состоянии, я делал измерения и записывал полученные результаты в блокнот. Затем мы отчаливали, я вновь брался за второй шест, и мы опять толкали лодку вперед, ориентируясь на белевший на фоне темно-зеленой листвы указатель. Минут через сорок весь маршрут был промерен, и едва мы коснулись берега, я выпрыгнул из лодки и поспешил в палатку обрабатывать полученные результаты. Они оказались для меня совершенно непонятными. Вместо одного, как и положено для одного объекта, в череде полученных показаний я получил сразу два. Хотя они и располагались недалеко друг от друга, тем не менее это явно были два совершенно отдельных объекта. Вскоре подошел Михаил.

– Ну как дела, Сань?

– Да ты понимаешь, ерунда вырисовывается, – я показал ему мои вычисления. – Кажется, там не одна машина, а две.

– Они, наверное, размножаются, – рассмеялся он, но тут же принял серьезный вид. – Да там же еще мотоциклы лежат, ты не забыл?

– Мотоциклы? – рассеянно повторил я. – Как же я запамятовал! Верно, после того как броневик рухнул в воду, а танкисты расправились с оставшимися гитлеровцами, они сбросили с моста и их мотоциклы. – Я хлопнул себя по лбу. – Вот где собака зарыта!

– Как же ты про такую «мелочь» забыл? – поддел меня Михаил.

– Ладно, ладно, – отмахнулся я от него, – у тебя сейчас каша пригорит, а ты тут топчешься.

Михаил выскочил из палатки, а я улегся на спину и принялся размышлять над тем, как бы нам поточнее установить местонахождение автомобиля.

«Самое оптимальное, – думал я, – натянуть через реку веревку и, двигаясь вдоль нее, ощупывать дно реки шестами».

Однако, во-первых, у нас не было такой длинной веревки, а во-вторых, даже будь она у нас, мы не могли бы ее натянуть, так как по реке время от времени проносились на моторках рыбаки, которым, надо полагать, наше нововведение вряд ли бы понравилось. Я прикидывал так и этак, и вскоре меня осенило.

«А что если сделать наоборот, натянуть веревки не поперек реки, а вдоль нее? Вколотить парочку колов метрах в десяти-пятнадцати от предполагаемого места затопления автомобиля и, подтягиваясь от одного кола к другому, ощупать дно».

Загоревшись этой идеей, я выскочил из палатки и заметался по полянке в поисках топора. Вырубив парочку подходящих по размеру кольев, я прихватил с собой также несколько сухих сучьев и вернулся к костру. Там меня ожидала полная миска рисовой каши с говядиной и две очищенные морковки, на десерт. За обедом я поделился с Михаилом своей задумкой. Тот лишь время от времени одобрительно кивал, поскольку не в силах был оторваться от своей тарелки.

– Ну что же, мысль, кажется, вполне здравая, – наконец проговорил он, отодвинув тарелку и вытерев губы носовым платком. – Во всяком случае, стоит попробовать.

Выпив чаю, мы вновь отправились на реку. Выведя лодку на середину реки, мы сориентировались по нашему «шлагбауму» и принялись устанавливать первый опорный кол. Пока Михаил удерживал лодку в относительной неподвижности, я, привстав на упруго выгибающемся подо мной днище лодки, с диким воплем метнул один кол в воду. Мой бросок был так силен, что от отдачи я едва не упал за борт. Спасло меня только то, что моя правая нога зацепилась за центральное сиденье.

– Греби скорее к колу! – завопил я, видя, что нас начало относить течением в сторону.

Михаил взялся за весла, и через несколько секунд ЛАС вернулся на прежнюю позицию. Схватив высовывающийся примерно на метр из воды кол, я принялся вколачивать его в дно обухом топора до тех пор, пока над поверхностью воды не осталась небольшая его часть, сантиметров в двадцать-тридцать. Накинув заготовленную для такого случая веревку с петлей на сделанные в нем пропилы, мы перевели дух и двинулись к следующей контрольной точке. Вколачивая второй кол, мы не обратили внимания на внезапно приблизившуюся к нам моторную лодку, и только услышав обращенные к нам слова: «А чем это вы тут занимаетесь?» – мы поняли, что не одни.

Увидев на сидевших в лодке мужчинах форменные фуражки рыбоохраны, мы недоуменно переглянулись.

– Да вот, – пробормотал я, опуская топор, – колышек вбиваем.

– Мы видим, что колышек, – подозрительно посмотрел на нас один из них, – а вот зачем он вам, мы сейчас и посмотрим. Где ваш лагерь? – спросил он, привязывая наш ЛАС к кормовому крюку «Казанки».

Я молча показал рукой на укрывавшие нашу палатку кусты. Взревел мотор, и нас потащили к берегу.

– Какую лапшу на уши вешать будем? – обратился я к Михаилу.

– Давай под научных работников закосим, – предложил он. – Магнитометр представим как радиометр и скажем, что изучаем последствия Чернобыльской катастрофы. Да что мне тебя учить, ты и сам специалист в этом вопросе.

«Казанка» уткнулась носом в поросшую осокой глину, и рыбоохранники, предвкушая легкую добычу, принялись подтаскивать и нашу лодку. Когда мы выбрались на берег, тот, кто был постарше, представился:

– Старший инспектор Соколов. Прошу добровольно предъявить нам ваши орудия незаконного лова рыбы.

– Для начала я попрошу предъявить вас свои документы, – не моргнув глазом ответил я, по опыту зная, что документы у таких благоухающих перегаром охранников, как правило, валяются где-нибудь за печкой в хате.

Инспектор Соколов, растерянно поморгав глазами, торопливо похлопал себя по карманам и повернулся к своему напарнику:

– Олежка, кажи товарищам документ.

У Олежки отвисла челюсть:

– Виктор Семенович, так мне же его еще не выдали!

– Несущественная заминка, – смущенно забормотал инспектор Соколов, засунув руки в карманы, – документы у нас имеются.

– Хорошо. – Я решил не обострять с ними отношения. – А с чего вы взяли, что мы здесь рыбу ловим? Посмотрите, – я откинул полог палатки, – ни сетей, ни бредней, да что там говорить, у нас даже удочек с собой нет.

– Действительно, – удивился старший инспектор. – В таком случае зачем же вам колья?

– Для научных целей, конечно, – ответил я. – Позвольте представиться: старший научный сотрудник института физической химии Хренов. Мой сотрудник, – указал я на Михаила, – инженер Свистецкий, Бронислав Матвеевич. Заняты мы здесь поисками ранее не обнаруженных радиоактивных пятен, образовавшихся после Чернобыльской катастрофы.

Рыбоохранники настороженно переглянулись.

– А что, – понизив голос, сказал старший инспектор Соколов, – разве у нас тут тоже есть?..

– Конечно, есть, да еще сколько! – «успокоил» я его. – Не только Украине и Белоруссии досталось.

Инспектора вновь переглянулись.

– Бронислав Матвеевич, – официальным тоном обратился я к Михаилу, – готовьте наши радиометрические приборы, продолжаем работать. И отвяжите, пожалуйста, наше транспортное средство от катера, – добавил я, ни к кому конкретно не обращаясь, но младший инспектор все прекрасно понял.

– Сейчас, сейчас, не извольте беспокоиться, – залебезил он, бросаясь к лодке, – я сейчас.

Старший инспектор тоже счел за лучшее откланяться, и через две минуты звук их мотора затих вдали.

– Ну и нагнал ты на них страху, Александр, – восхищенно хлопнул меня по спине Михаил. – Я и не знал, что в тебе такой артист пропадает.

– Ладно, Миш, давай лучше поторапливаться, а то эти ребята и так у нас целый час отняли.

И мы, прихватив с собой еще один шест, поспешили к лодке. Добравшись до второго опорного кола, мы также накинули на него петлю и, отпуская поочередно то один, то другой, начали ощупывать дно реки. Прошло часа три, когда наконец ставший совершенно неподъемным от налипшего на него ила кол стукнулся о какую-то преграду.

– Потрави еще, – сказал я Михаилу. – Левую, левую отпускай.

Лодка, повинуясь течению, скользнула правее, и я, собрав последние силы, снова поднял свой шест.

– Есть, – победно воскликнул я через минуту, ощутив сильную отдачу, – нащупал!

Я чувствовал, что упираюсь в довольно массивную, а главное, достаточно протяженную и явно металлическую преграду. К сожалению, в этом месте было довольно глубоко, и мой «измерительный инструмент» уходил под воду практически полностью, что, конечно, мешало мне с достаточной точностью определить истинные размеры находки, но то, что они весьма значительны, не вызывало никаких сомнений.

– Что там, Саня? – прошептал у меня над ухом Михаил. – Неужели нашли?

– Кажется, да, – так же шепотом ответил я, – но плясать лезгинку будем завтра, когда убедимся в этом воочию.

На том мы и порешили. Воткнув шест рядом с неизвестным объектом, мы подтянулись к нашим опорным колам и сняли с них веревки, полагая, что они нам еще пригодятся. Добравшись до лагеря, смыв трудовой пот и закусив, чем Бог послал, мы забрались в палатку и принялись мечтать о том, что каждый из нас сделает, когда мы вытащим наконец набитый сокровищами броневик.

– Я бы построил себе на эти денежки домик где-нибудь на юге. В Крыму, например, – говорил Михаил. – Насажал бы там персиков, груш всяких и загорал бы день-деньской на своей открытой веранде с видом на море.

– Да ты что, Миш, валяться на веранде? Для этого и денег не нужно. Давай лучше закажем себе яхту и пойдем на ней вокруг света: Мадагаскар, Борнео, туземки разные, а!

– Туземки – это хорошо, но что твоя Татьяна скажет?

– А мы ей обо всем не будем докладывать, – ответил я.

– Ну ладно, Сань, это в будущем, а сейчас у нас есть более насущные проблемы: у нас с тобой продукты на исходе.

– Ну да? – не поверил я. – Какие, оказывается, мы с тобой прожорливые!

– Точно, точно. Остались пара банок тушенки, банка шпрот, полкило сухого гороха, частик в томате, блинная мука, банка сгущенки, ну и сушки, конечно.

– Пару дней-то протянем.

– Ты уверен? – с сомнением спросил Михаил.

– Хорошо, – кивнул я, – завтра же отправимся за провизией. Но сначала непременно сплаваем к нашей находке и проверим ее на вшивость.

– Так ты, Сань, полагаешь, мы ошиблись?

– Все может быть, – зевнул я. – Давай спать укладываться, утро вечера мудренее…

На следующее утро я проснулся довольно рано. Видимо, любопытство подспудно не давало мне покоя даже ночью. Разведя огонь, я подвесил котелок с водой над огнем и направился к реке. Ветерок уже разогнал клочья утреннего тумана, и, встав на самый край берега, я уставился на еле видимый в предрассветной мгле сигнальный буек. Сердце мое трепетало. Я смотрел на выступающий из воды кусочек деревянного шеста, и мне казалось, что он упирается там, внизу, в мешки с золотом, или алмазами, или не знаю с чем, но с чем-то очень желанным.

– Сань, – услышал я в этот момент голос Михаила, – ты что там стоишь, иди сюда, вода вскипела.

Мы быстро позавтракали и стали готовиться к первому разведочному погружению. Для того чтобы хоть как-нибудь защитить себя от переохлаждения, я натянул на голое тело плотную водолазку, тренировочные брюки и уселся пристегивать к ступням ласты.

– Сань, я тут для тебя подводный фонарь придумал, – сказал Михаил.

– Очень кстати. И из чего же ты его создал?

– Из молочной бутылки. Вот держи. – Михаил вынул из внутреннего кармана куртки гирлянду из трех спаянных между собой лампочек от карманного фонарика, от которых отходили два проводка с маленькими «крокодильчиками», и упакованную в пластик батарейку «Крона». – Конструкция проста, как правда, и, между прочим, вполне надежна. Перед погружением мы просто подключим клеммы к батарейке, сунем их в бутылку и закроем крышкой. Вот и фонарь.

– А вода внутрь не протечет?

– Не протечет, я проверял. А кроме того, мой фонарь хорош еще и тем, что сам всплывает на поверхность, если его случайно выпустить из рук.

Мы столкнули ЛАС на воду и скоро очутились около торчащего из воды шеста. Я принялся растираться, а Михаил занялся сборкой фонаря. Затем я надел маску, продул дыхательную трубку и, взяв ярко светящуюся молочную бутылку, спрыгнул за борт. Холодная вода тут же вцепилась в меня, словно тысяча маленьких крабиков, но я, сжав зубами загубник трубки, быстро заработал ластами. Самодельный фонарик я вытянул перед собой, чтобы осветить себе путь в мутной речной воде. Первый мой нырок, к сожалению, оказался неудачным, поскольку я начал обшаривать дно слева от воткнутого шеста. Безрезультатно. Вынырнув, я ухватился за канат, свисавший с бортов лодки, и немного отдышался. Во второй раз мне повезло больше. Нырнув, я стукнулся вытянутой вперед бутылкой о какой-то вспучившийся бугром на дне реки и покрытый скользкой бурой грязью предмет. Стравив из легких часть воздуха, чтобы меня не так сильно тащило наверх, я принялся быстро счищать грязь с плоской, как мне вначале показалось, поверхности. Однако долго оставаться под водой я не мог, и скоро мне пришлось всплывать. В третий заход мне под руки попалась какая-то выступающая из ила металлическая часть автомобиля. Обхватив ее одной ногой и засунув бутылку в плавки, я принялся интенсивно работать обеими руками. Потом поднес светильник к отчищенной детали: это оказалось переднее автомобильное колесо. На колпаке тускло сверкнула фирменная трехлучевая звезда. Увлеченный этим зрелищем, я как-то упустил тот момент, когда пора всплывать на поверхность. И только когда у меня в груди начались спазмы от недостатка воздуха, я рванулся наверх, к свету. Уцепившись за борт лодки, я долго вдыхал прохладный утренний воздух. Когда мои легкие насытились кислородом, я забрался в лодку.

– Ху-ух, – удовлетворенно выдохнул я, сдирая с лица маску, – эй там, на борту, бейте в литавры, режьте жертвенного барана!

– Неужели свершилось?! – воскликнул Михаил.

– Свершилось, – кивнул я, – там, на дне, находится во-от такая здоровенная тачка, – развел я руки. – Лежит она, по всей видимости, на боку, в довольно глубокой яме и практически целиком покрыта илом. Одно колесо, переднее левое, мне удалось-таки отчистить.

– И что же ты на нем увидел?

– Мерседесовскую звезду! Представляешь, сверкает почти как новенькая.

– Не может быть! – восхитился Михаил. – Столько лет в воде – и как новенькая?

– Положим, не в воде, а в иле, а может быть, колпак сделан из нержавейки.

До обеда я нырнул еще раз двадцать и каждый раз с большим трудом расчищал небольшой участочек машины. К полудню стало понятно, в каком положении она лежит и что сохранилась она неплохо. Вечером, у костра, мы с Михаилом обсуждали план дальнейшей работы.

– Итак, нам надо придумать, как вытащить автомобиль, – сказал я. – Лежит он в старом омуте, на левом боку. Носом он смотрит в сторону противоположного берега, и весь его корпус полностью занесен. После того как мы вытащим автомобиль, скорее всего, должны будем доставить его на ближайшую железнодорожную станцию. А привезти его туда мы сможем на тракторной тележке или «КамАЗе». Следовательно, и вытаскивать его придется именно на наш берег, так как проезжая дорога проходит совсем недалеко. Кроме того, здесь есть за что зацепиться.

– Зацепиться? – озадаченно повторил Михаил. – В каком смысле?

– В самом прямом. Нам понадобится весьма мощная лебедка, и хорошо, если обойдемся одной. Ее придется привязывать к чему-то очень капитальному и неподвижному. А лучше тех деревьев, что стоят за нашей палаткой, нам не найти.

– И где же, Сань, мы с тобой возьмем эти лебедки?

– Да там же, где мы возьмем тросы, акваланг и прочий инструмент: у твоего друга Туницкого. Завтра же один из нас отправится на ближайший телеграф и пошлет ему телеграмму примерно такого содержания: «Виктор Сергеевич. Телега найдена. Для отправки ее к вам требуются…» – и далее перечислить все, что нам понадобится.

– Ты думаешь, он все это пришлет? – с сомнением произнес Михаил. – Придется ему целую машину сюда гнать.

– Вообще-то, конечно, – согласился я, – морока большая. Но делать нечего. Придется ему либо прислать нам необходимое снаряжение, либо подбросить столько денег, сколько понадобится для того, чтобы мы смогли найти то, что нужно, на месте.

– В таком случае лучше ему позвонить.

– Верно. Давай решим, кто из нас пойдет звонить.

– В принципе я готов, – сказал Михаил, – но боюсь, не смогу убедить его в необходимости дополнительных расходов.

– Понял. Звонить пойду я, а заодно и прикуплю что-нибудь из продуктов и проведу небольшую разведку в местных железнодорожных мастерских.

– Почему именно в железнодорожных?

– Потому что там могут найтись подходящие лебедки…

Утро следующего дня выдалось сырым и дождливым. Я шагал по старой дороге в сторону шоссе и размышлял: «Если Туницкий вышлет деньги на дальнейшие работы, то нужно будет закупить побольше продуктов, ведь придется, скорее всего, кормить и наемных рабочих. Если же вопрос нашего финансирования будет спущен на тормозах, то и тащить назад много не придется».

До города добрался к одиннадцати часам. Отыскав почтамт, я оплатил сразу десять минут переговоров и устало уселся на скамейку. После примерно получасового ожидания меня пригласили в кабинку. Ответил мне сам Туницкий.

– Александр, как вы там? Как успехи?

– Все в порядке, – ответил я, – «тело» найдено, и требуется его скорейшая эвакуация.

– Неужели вам удалось его отыскать?! – завопил он. – И где он лежит? Как вы до него добрались? В каком он состоянии? – обрушил он на меня град вопросов.

– Машину мы нашли еще позавчера, а вчерашний день пришлось потратить на выяснение точного положения броневика на дне реки и оценку общего его состояния. Та его часть, что мне удалось откопать из-под ила, сохранилась неплохо. Даже треугольная фирменная звезда на колесном колпаке блестит как новенькая.

– О-о-о, великолепно! И когда же?..

– Когда же вы его сможете увидеть? – перебил я его. – Боюсь, что не так скоро, как вам хочется, а может быть, и никогда.

– Почему же? – занервничал Туницкий. – В чем проблема?

– Проблема состоит в специальном оборудовании, – ответил я, – вернее, в его отсутствии. Автомобиль, как оказалось, лежит на пятиметровой глубине, причем на три четверти затянут илом. Выдрать его оттуда без специального оборудования и наемной рабочей силы невозможно.

– И какое же оборудование вам нужно? – уже более спокойным и деловым тоном спросил Туницкий.

– Как минимум, потребуются одна пятидесятитонная лебедка, акваланг с компрессором, тросы, гидромонитор, ну и всякие мелочи: трубы, шланги, ломы, тросы…

– Понятно. А нельзя ли, Александр, все это найти на месте?

– В принципе можно, но за все придется платить. А у нас с Михаилом денег и так в обрез: только на обратную дорогу да на самые необходимые продукты питания.

– Хорошо, – ответил после минутного раздумья Туницкий, – деньги я вам вышлю завтра же. Какая сумма понадобится для завершения операции?

– Разумеется, с точностью до копейки общую сумму расходов я вам сейчас не назову, но как минимум полтора миллиона рублей потребуется наверняка.

– Сколько, сколько?! – воскликнул Туницкий. – Да на эти деньги я новую машину куплю.

– Не спорю, – ответил я, – но не такую машину.

Мы оба замолчали.

– Виктор Сергеевич, – постарался я как-то оживить наш несколько увядший диалог, – выбор у нас с вами сейчас невелик. Но если вас все еще интересует автомобиль, то вам придется прислать нам либо недостающее оборудование, либо деньги на его покупку или, на худой конец, на аренду. Если же автомобиль вас уже не интересует, мы, пожалуй, начнем сворачиваться и…

– Нет, нет, Александр Григорьевич, – решился он, – мне бы очень не хотелось, чтобы вы бросали дело на полдороге. Так и быть, я вышлю вам деньги. Скоро.

– Высылайте их прямо сейчас, – я решил ковать железо пока горячо, – а я подожду. Понимаете, от того места, где мы базируемся, до телеграфа добраться непросто. Лучше я здесь посижу, на скамеечке.

– Постараюсь устроить перевод так быстро, как только возможно, – сдался он.

– Вот и прекрасно, – сказал я и продиктовал ему свои координаты.

Сидеть на телеграфе я, конечно, не стал, поскольку деньги могли поступить не ранее чем через три часа. Поэтому я отправился на рынок за провизией. В наш походный лагерь я добрался только к одиннадцати вечера.

– Э-гей, миряне! – крикнул я, завидев угасающее пламя костра и согбенную фигуру дремлющего около него Михаила.

Он встрепенулся и, кинув в огонь охапку веток, бросился мне навстречу.

– Ну, наконец-то, – радостно проговорил он, помогая мне снять с плеч рюкзак с провизией, – а я уже и не знал, что и подумать.

– Да что там думать, – устало проронил я, усаживаясь у огня, – задание партии и правительства выполнил с честью.

– И что же тебе сказал Туницкий? – спросил Михаил, накладывая в мою тарелку нечто похожее на оладьи.

– Сказал! – хмыкнул я. – Он уже и деньги нам прислал.

– Не может быть! – недоверчиво посмотрел на меня Михаил. – Неужели Виктор Сергеевич с деньгами расстался?

Я прожевал политый сгущенным молоком кусок упругого теста и гордо хлопнул себя по нагрудному карману:

– Говорю – прислал, значит, прислал. Полтора «лимона» отвалил.

– Считай, что ты совершил тринадцатый подвиг Геракла, – с восхищением взглянул на меня Михаил и пододвинул мне кружку с чаем. – Ты запей, запей горяченьким, так легче пойдет.

– Спасибо, а ты что, собственно, приготовил, оладьи или галушки?

– Блины, – скромно потупил взор Михаил.

– А-а-а, – искренне удивился я, – наверное, в первый раз в жизни?

– Как ты догадался? – нахмурился он.

– Не обижайся. Лучше достань продукты из рюкзака, а то у меня сил совсем не осталось.

Сквозь сон я слышал, что он меня о чем-то настойчиво расспрашивает, но я смог только промычать ему в ответ что-то невнятное и тут же отрубился.

Утром, открыв глаза, я обнаружил, что лежу один. На всякий случай ощупав карман с деньгами и убедившись, что они на месте, я вылез из палатки. На поляне Михаила не оказалось. Несколько раз окрикнув его, я понял, что он, видимо, находится далеко от нашего лагеря. Едва я развел огонь и вскипятил воду, как из-за кустов показался мой друг, обремененный двумя увесистыми хозяйственными сумками.

– Стой, Саня, – крикнул он, видя, что я склонился над котелком, – подожди минуточку, не клади туда ничего.

Я выпрямился.

– Привет, Миш! Ты где пропадал?

– Не поверишь, – ответил он, осторожно ставя сумки на землю, – меня с утра бессонница одолела. Проснулся я где-то часа в четыре. Крутился, крутился, сон нейдет. Думаю, чем просто так валяться, пройдусь-ка лучше по окрестным полям и огородам, глядишь и добуду что-нибудь съедобное.

– Это твои трофеи? – указал я на сумки.

– Да, – улыбнулся Михаил, – но не совсем то, что ты думаешь. Просто я по случаю познакомился с одной дамой, она меня и угостила.

– Ничего себе угощение! – удивился я, вынимая литровую банку со сметаной, солидный шматок сала, еще теплую, видимо, только что зажаренную курицу, пластиковую емкость с крупными красно-желтыми сливами и прочее, прочее и прочее. – За какие же заслуги тебе столько отвалили?

– Да так, – засмущался Михаил, – женщина она оказалась одинокая, вдова бывшего начальника местного автопарка. Для начала помог я ей ведра до дома поднести, потом еще кое-что по хозяйству сделать. Вот так и познакомились. По ходу дела я рассказал ей про наших героических ученых, которые не щадят своей жизни и на голодный желудок самоотверженно борются с радиацией.

– Хватит трепаться, за науку столько харчей не дают. Говори честно, что ты ей наобещал.

Михаил виновато опустил голову:

– Хряка пообещал зарезать.

– Да ты хоть раз живых свиней-то резал? – нахмурившись, спросил я.

Михаил отрицательно потряс головой:

– Не-а, но я думал, что ты запросто с этим управишься.

– Что?! – зарычал я на него. – Так ты и меня к этому подвязал?

– Да что ты, Саня, – на всякий случай сделал шаг назад Михаил, – я для общего дела старался. Я же тебе говорил, что ее бывший муж местным гаражом заведовал, а стало быть, и она там всех знает. Гаражи же там громадные, железок кругом навалено всяких – море. Ты же сам говорил, что нам понадобится техника, а где же ее еще искать, как не там?

– Действительно, – быстро сообразил я. В конце концов, что мне стоит какого-то хряка завалить, зато выгода от такого знакомства может быть весьма ощутима. – Так и быть, – сменил я гнев на милость. – Когда нас ждет бедная вдова?

Через полтора часа мы загнали нашу лодку поглубже в камыши и, забрав с собой из палатки все самое ценное, направились к совхозной усадьбе. Вдова оказалась еще вполне крепкой женщиной лет сорока пяти. Удивившись тому, что мы пришли вдвоем, она, тем не менее, встретила нас весьма приветливо. А когда Михаил отрекомендовал меня своим помощником и главным консультантом по забою домашнего скота, то улыбка ее стала еще приветливее.

– Прошу в хату, – сказала Дарья Максимовна с заметным южнорусским акцентом.

Обговорив все детали предстоящего действа, она проводила нас в загон, где у большой рубленой бадьи весело чавкали три весьма упитанные чушки.

– Какой из них? – спросил я, вытаскивая из ножен походный кинжал.

– Вон тот, с рваным ухом, – указала одними глазами хозяйка. – Уж очень беспокоен он стал в последнее время, драчлив, – добавила она со вздохом.

– Понятно, – кивнул я, – принесите веревки покрепче и тазик, какой побольше.

Хозяйка скрылась в доме.

– Сань, а таз-то нам зачем? – спросил Михаил.

– Кровь собирать в него будем, – ответил я ему.

Михаил побледнел.

– Как кровь? Зачем еще? – пробормотал он.

– Ты что, даже никогда не присутствовал при этой процедуре?

– Никогда, – помотал он головой, – боюсь, как бы мне плохо не стало.

– Ты уж держись как-нибудь, голубчик, не позорь меня. Да и делать-то тебе ничего особенного не придется. Запоминай: когда я его на бочок завалю, ты ему быстро свяжешь задние ноги, а потом поможешь мне его подвесить за стропила у крыльца.

– Хорошо, – неуверенно проговорил он, – попытаюсь не сорваться.

Дарья Максимовна принесла все, что я просил, и еще несколько початков кукурузы.

– Любит он ее, Борька-то, – кивнула она в сторону жующих свиней. – Я его сейчас выманю, а дальше вы сами действуйте.

– Хорошо, – сказал я, – мы готовы.

Сделав самозатягивающуюся петлю, я передал ее заметно нервничавшему Михаилу и двинулся к загородке, откуда хозяйка выводила довольно посапывающего хряка. Дождавшись, пока во мгновение ока смолотивший пару подсоленных початков Борька уляжется посреди двора, подставив для почесывания свое брюхо, я кивнул Михаилу, и мы, как два заправских киллера, пригнувшись, двинулись к закатившему от умиления глазки хряку. Приняв от Дарьи Максимовны эстафету по почесыванию свина, я осторожно вынул свой кинжал из ножен и кивнул своему другу. Михаил не сплоховал. Довольно ловко накинув петлю на вытянутые от блаженства Борькины ноги, он с силой дернул за концы веревок. Разбуженный таким бесцеремонным с ним обхождением, хряк изумленно распахнул глаза и, увидев вместо кормилицы не брившегося неделю детину в камуфляже, испуганно пискнул и судорожно рванулся в сторону. Но было поздно. Сверкнула сталь ножа, и бедный Борька задергался в предсмертных конвульсиях.

Не теряя ни секунды, мы оттащили тушу к крыльцу, где, перекинув веревку через стропило, подвесили тушу над землей и быстро подставили под струйку крови эмалированный тазик. Дождавшись, пока стечет вся кровь, мы поволокли увесистого свина к куче соломы, где его, по правилам, следовало тут же опалить. В тот момент, когда огонь охватил тушу со всех сторон, на крыльце показалась хозяйка с небольшим подносом в руках. На подносе стояли два небольших граненых стаканчика с прозрачной жидкостью, тарелочка с солеными огурчиками и хлебом.

– С дичиной вас, – сказала она, протягивая нам угощение.

Вытерев окровавленные руки полотенцем, мы звонко чокнулись и залпом махнули предложенный напиток.

– Уа-а-х, – только и сумел сказать я, когда торопливо зажевал огурцом семидесятиградусный, настоянный на чесноке самогон.

Выдохнув, я посмотрел на Михаила. Тот стоял, судорожно разинув рот, и искал глазами воду. После так вовремя появившейся выпивки разделка туши пошла веселее, и к трем часам пополудни мы работу закончили. К этому времени вернулись с полевых работ и оба сына хозяйки, невысокие, но крепкие парни, лет девятнадцати – двадцати трех. Мы все вместе плотно пообедали, и тут я высказал пожелание ознакомиться с хозяйством местного машинно-тракторного парка, мотивировав свой интерес необходимостью провести некий важный и шибко научный эксперимент.

– Конечно, можно, какой вопрос! – решительно заявила тоже принявшая стаканчик своего зелья хозяйка. – После обеда Алексей вас проводит к Петру Петровичу, он все сделает.

– Премного благодарен, – поклонился я. – А ничего, что мы слегка того… выпивши?

– Ой, – захохотала Дарья Максимовна, прикрыв рукой рот, – ну что вы, по-нашему это просто ничего, предобеденная чарка.

«Вот полная демократия», – подумал я.

Михаил, с трудом державшийся на ногах, решил вздремнуть на сеновале, а я в сопровождении старшего сына хозяйки отправился в колхозные мастерские. Там, по случаю начала полевых работ, было довольно пустынно, и только в одном из них, кубообразном, собранном из гофрированных панелей здании, стучали молотки и время от времени вспыхивали огни электросварки. Мы приблизились к небольшому вагончику, возле которого стояла красная «Нива».

– Как удачно, – весело подмигнул мне мой проводник, – Петр Петрович на месте.

Мы вошли внутрь конторы. У единственного окна стоял длинный письменный стол, за которым, обложившись бумагами, сидел лысоватый мужчина неопределенных лет в очках, с круглыми, сильно выпуклыми стеклами. Перед ним лежали чертежи каких-то механизмов, которые он внимательно изучал.

– Здравствуйте, – сказали мы хором.

– Приветствую вас, – мужчина поднял правую руку, но взгляда от своих бумаг не оторвал.

– Петр Петрович, – заговорил Алексей, – тут к нам ученые приехали из Москвы, помощи у нас просят.

– Что нужно товарищам ученым? – спросил главный инженер, по-прежнему не отвлекаясь от чертежа.

Алексей вопросительно взглянул на меня.

– Нам, для взятия донных проб, потребуются мощная лебедка, тросы, штанги из труб, кое-какие сварочные работы, – начал объяснять я.

– Трос у меня только «двадцадка», – перебил меня инженер. Он поднял на меня совсем маленькие за толстыми стеклами глаза и уточнил: – Зато новый.

– А лебедка?

– Лебедка, лебедка, – задумался он. – А от трелевочного трактора вам подойдет?

– Вероятно, – ответил я, – надо бы ее осмотреть.

– Вот и прекрасно, – улыбнулся он, – а с рабочими, я уверен, вы и сами договоритесь. Алеша, – повернулся он к моему спутнику, – проводи товарища на хоздвор.

Он сделал прощальный жест ручкой и вновь уткнулся в свои рисунки.

«Каков спец, – уважительно подумал я, выходя на улицу, – все свое хозяйство на память помнит, даже о том, что на свалке лежит».

Мы вышли на обширную площадку, заваленную отработавшими свой срок машинами.

– Вон он, трелевочник, – указал пальцем мой спутник на лежащий на боку громадный грязно-серый трактор.

Обследовав поверженную машину, я понял, что без посторонней помощи мне не обойтись, и повернулся к переминавшемуся с ноги на ногу за моей спиной парню.

– Алексей, сделай одолжение, позови сюда кого-нибудь из слесарей, желательно, конечно, самого авторитетного.

Тот кивнул и быстро зашагал к зданию, откуда раньше слышался стук молотков. Через несколько минут он вернулся в сопровождении могучего детины двухметрового роста в рваной и засаленной робе. Мы поздоровались.

– Спасибо, Алексей, иди, не буду больше тебя задерживать, – сказал я.

Когда тот ушел, я обратился к гиганту.

– Степан Николаевич, Петр Петрович обещал мне содействие, а я, в свою очередь, в долгу не останусь.

Равнодушные поначалу глаза слесаря после этих слов несколько оживились.

– А что надо сделать? – спросил он.

– Надо снять с трелевочного трактора лебедку и приварить ее на трубчатые полозья. После чего придется приделать к ведущему валу рукоятку, чтобы можно было крутить ее руками, а потом намотать на барабан новый трос.

– Понятно, – кивнул слесарь, – только боюсь, что не получится у вас рукой-то ее провернуть.

– Почему же? – удивился я.

– Привод-то на эту лебедку прямо с раздаточной коробки идет, – начал объяснять он, тыкая пальцем в днище трактора, – а крутящий момент там очень большой, шток ведь с дизеля напрямую протянут.

– А что же делать?

– Придется заодно и дополнительный редуктор ставить. Хоть и медленнее получится, зато потом сможете и слона на барабан намотать.

– Вот это мне и нужно, – кивнул я.

Немного поторговавшись для приличия из-за суммы вознаграждения и посулив ему еще три бутылки водки за скорость изготовления, я отправился восвояси. Михаил к тому времени пришел в себя и о чем-то болтал на кухне с гостеприимной хозяйкой. Я коротко рассказал ему о результатах своего похода в мастерские. После этого, попрощавшись с Дарьей Максимовной, мы потащились в свой лагерь, нагруженные сумками с яблоками, кабачками, парным мясом и молоком.

Решив, что разводить костер и готовить ужин сегодня не будем, мы выпили по кружке молока, съели по ломтю свежего хлеба и легли спать.

Следующие два дня я провел на машинном дворе, а Михаил оставался на хозяйстве. Вечером я, чуть живой от усталости, приполз в лагерь. Михаил усадил меня на пенек у костра и важно объявил:

– Сейчас я тебя настоящей царской ухой потчевать буду.

– Ухой? – удивился я. – А рыбу-то ты где взял? Удочек-то у нас нет.

Опробовав храповой механизм и смазав все трущиеся части тяговой лебедки густым, отливающим синевой солидолом, я решил, что все сделано на совесть, и отправился на поиски подходящего транспорта. И тут, получившие оговоренную плату и поэтому воспылавшие ко мне самыми дружескими чувствами, механики пообещали перевезти меня к реке «в один момент». Один из них пригнал к воротам странный двухколесный агрегат с прицепленной к нему грубо сваренной волокушей.

– Смотри, какой у нас бронепоезд имеется, – сказал он, – вмиг домчит.

Я опрометчиво согласился, и вся бригада, дружно взявшись, погрузила на волокушу лебедку, обрезки труб, несколько кусков троса и целое ведро болтов, гаек и прочего крепежа. Выпросив у слесарей на прощание пару разводных ключей, я тоже влез в потрясающий воображение агрегат, и мы тронулись. Термин «потрясающий» я употребил отнюдь не случайно. Лишенная каких-либо амортизаторов волокуша за три километра пути до нашего лагеря едва не вытряхнула из меня душу, и я не раз пожалел о том, что согласился ехать на ней. Но рано или поздно все кончается, и плохое тоже. Я выбрался из прицепа и пошел впереди самоходного механизма, указывая место установки лебедки. Услышав приближающийся стрекот одноцилиндрового двигателя, из-за кустов с топором в руке выскочил Михаил, но, увидев меня, заткнул его за пояс и поспешил мне на помощь. Подогнав трактор практически вплотную к группе росших метрах в пятидесяти от воды деревьев, мы сгрузили с волокуши железки и, привязав веревку к ближайшему деревцу, сдернули на землю и саму лебедку. Вручив на прощание водителю четвертинку с неподражаемым самогоном Дарьи Максимовны, мы расстались с ним, весьма довольные друг другом. Передохнув самую малость, я принялся готовиться к завершающей операции по извлечению нашей находки. Работы было непочатый край. С помощью двухметровых обрезков дюймовых водопроводных труб мы развернули лебедку барабаном к реке и привязали ее куском троса к двум самым толстым деревьям, росшим неподалеку от нашей палатки. Заведя трос через скобы на станине, мы замкнули его кольцо вокруг стволов и, насколько хватило наших совместных сил, завязали его особым, самозатягивающимся «трикотажным» узлом. Но, не очень-то надеясь на его прочность, привинтили специально изготовленными для этих целей зажимами свисающие концы троса крест-накрест к основному кольцу. Затем мы смотали с барабана часть троса и, используя скрученную бубликом трубу и еще одно зажимное приспособление, смастерили некое подобие самозатягивающейся петли. Чем быстрее мы продвигались к цели, тем больший азарт и нетерпение нами овладевали. Чтобы сэкономить время, мы решили пренебречь обедом и, съев по куску хлеба с салом, чуть ли не бегом вновь бросились к лебедке. Теперь один из нас безостановочно крутил ручку, а другой оттаскивал снятый с барабана трос к реке. Из-за установленного дополнительного редуктора процесс размотки длился крайне медленно, и для того, чтобы снять примерно восемьдесят метров троса, нам понадобилось не менее часа. Но когда эта работа была закончена, радости нашей не было предела.

– А не попробовать ли нам, Миш, сегодня заарканить «мерс»? – предложил я.

Выразительный взгляд моего друга показал, что ему самому не терпится. Итак, все между нами было решено в одно мгновение. Михаил привязал сделанный им плот к кормовой петле и направил лодку к шестам. Мы прикрепили к ним лодку, и я нырнул. Повесив светильник на торчащий из придонного мрака кронштейн, я принялся разгребать руками прилипшие к переднему мосту машины донные отложения. Пришлось нырять раза четыре, прежде чем я прокопал подходящий по размерам туннель и нащупал картер двигателя. Мы подтянули плотик с тросом и, освободив стальную петлю от креплений, осторожно опустили его в омут.

– Ну, с Богом, Саня, – напутствовал меня Михаил.

Я вертикально ушел в глубину, ориентируясь вдоль четко заметного в воде троса. Протащив изрядно полегчавшую в воде петлю под рамой переднего моста, я пошарил рукой вокруг себя в поисках чего-нибудь, за что ее можно было бы зацепить. Не обнаружив ничего более подходящего, я накинул трос на выступающее из трясины пробитое колесо и, в спешке даже забыв отцепить светильник, ринулся наверх.

– Ну что, удалось зацепить тачку? – спросил Михаил, не дав даже отдышаться.

– Угу, – кивнул я, – греби скорее к берегу.

Когда мы причалили, я переоделся в сухую одежду и принялся крутить ручку редуктора. Пока я грелся, наматывая на барабан излишки троса, Михаил подпалил заранее сложенную кучу дров и развесил над огнем котелки, поскольку в хлопотах мы совершенно забыли поесть. Поужинав, мы заторопились к лебедке. Поскольку она стояла довольно далеко от берега, мы, для подсветки, развели вблизи нее еще один костер. И принялись истово вращать рукоятку, трос начал постепенно расправляться.

Неожиданно лебедка дрогнула и заскользила на полозьях к реке.

– Что это было? – почему-то шепотом спросил Михаил.

– Тормозная петля натягивается, – успокоил я его, – не бойся.

Дальше натягивать трос нужно было очень осторожно. Вслушиваясь в скрип врезавшейся в кору деревьев тросовой петли, я ощупал основной трос и решил, что пришла пора дать ему немного вытянуться, так сказать, плотнее прилечь друг к другу всем его проволочкам.

– Пойдем-ка попьем чайку, – предложил я замершему в напряженном ожидании Михаилу.

– Что так? – удивился он.

– Дело это не быстрое. Броневичок наш довольно массивный и в иле сидит по уши. А он такая липкая зараза, что твой клей. Поэтому нужно набраться терпения и очень осторожно выводить его из ямы. Прошлым летом в Псковской области я «Пантеру» со дна озера выволакивал двое суток.

– Ничего себе! – недоверчиво посмотрел на меня Михаил. – Так долго?

– Да, да, старик, – закивал я, высыпая горсть заварки в закипевшую воду, – двое суток. Ведь в этом деле что самое важное? Провернуть утопленный объект на месте! Конечно, танк штука более тяжелая, но и проворачивал я его аж двумя лебедками, причем стояли они на разных берегах, прямо напротив друг друга. Вот, а как только наш «мерседес» провернется, то есть оторвется от массы облепивших его отложений, считай, что делу конец. Нам останется только крутить ручку редуктора и вываживать его потихонечку на берег, словно щуку спиннингом. Уловил?

– Уловил, – со вздохом произнес Михаил, видимо, поняв, что спать ему сегодня вряд ли придется.

Следующие три часа прошли у нас в нудном хождении между двумя кострами и редкими минутами дополнительного подтягивания троса. Но уже глубокой ночью со стороны реки неожиданно донесся глухой чавкающий звук. Михаил с тревогой обернулся.

– Что там, Саня, случайно, не трос ли лопнул?

Мы дружно бросились к лебедке. Трос, за который мы так перепугались, и в самом деле несколько ослаб, но тем не менее было незаметно, чтобы он оборвался.

– Никак выскочил, дружочек? – с вожделением пробормотал я, берясь за ручку лебедки сам.

Последующие осторожные эксперименты с натяжением троса показали, что автомобиль, видимо, сдвинулся наконец-то со своего места и готов к извлечению на поверхность. Сон как рукой сняло. Минут примерно через двадцать стоявший на самом краю берега Михаил завопил истошным голосом:

– У нашей машины фары включились!

– Не может быть, – не поверил я, но тем не менее побежал к реке.

В первый момент мне показалось, что мой друг не ошибся. Совсем рядом с поверхностью воды, в том месте, куда уходила струна троса, светился мутный огонечек.

– Так это же наша бутылка, – наконец сообразил я.

– Ху-у, – выдохнул Михаил, – а я было подумал…

– …«Летучий голландец» из-под воды вылезает. Приключенческих романов начитался. Лучше неси сюда бревенчатые катки, минут через десять они нам понадобятся.

Мы вернулись к лебедке, и вскоре из воды начала выдвигаться черная, бесформенная во мраке ночи масса броневика. Наконец автомобиль приблизился к нам настолько, что до него можно было дотянуться с берега даже рукой.

– Хватит крутить, Михаил, – крикнул я, – не торопись, давай обсудим ситуацию.

– Что же тут обсуждать? – тяжело дыша, отозвался он. – Машина почти на берегу.

– Смотри, – сдернул я с торчащего кронштейна колеса дотлевающий светильник, – она же боком на берег идет. А что, если попробовать поставить ее на колеса?

– Так мы же еще часа два потеряем на этом!

– Да что ты, не больше часа. Давай сейчас еще малость вытащим его из воды, а затем ослабим трос, перекинем его вон через то дерево и снова натянем. Не пройдет и четверти часа, как он опрокинется и встанет на колеса. Я специально для этой цели прихватил из автомеханической мастерской шкив.

– Ладно, – махнул рукой Михаил, – говори, что делать-то.

– Ты продолжай подтягивать машину, а я пока привяжу тросом шкив к ветле.

Михаил устало кивнул головой и поплелся обратно к лебедке. Через некоторое время мы доложили друг другу, что каждый сделал свою часть работы.

– Переключи храповик на барабане, – сказал я, – и отпускай трос.

«Мерседес» лежал почти на берегу. Когда я подошел к нему, ночная мгла уже начала понемногу рассеиваться и можно было различить мутные, облепленные жидкой грязью узкие лобовые стекла машины. Я непроизвольно протянул к одному из них руку и стер налипший на него ил. Внезапно мне померещилось, что оттуда, из-за толщи бронированного стекла, на меня кто-то смотрит пристальным, немигающим взглядом. С испугу я отскочил в сторону, едва не вскрикнув.

– Ты что-то сказал? – окликнул меня сзади Михаил.

– Да нет, просто поскользнулся, – севшим голосом ответил я, поспешив к нему. – Дай-ка я теперь покручу, а то меня знобит.

– Ой, спасибо тебе, – устало проговорил он, – а то я уже рук не чую.

Пока мой приятель возился у костра, я торопливо крутил рукоятку в обратную сторону. Сматывая трос с барабана лебедки, я постепенно успокоился.

– Троса достаточно вышло, – объявил Михаил, – можно переворачивать.

Вооружившись куском изогнутой трубы, мы двинулись к автомобилю. Стараясь теперь лишний раз не смотреть на лобовые стекла, я поддел туго затянутый вокруг колеса трос и начал орудовать своим допотопным инструментом, стараясь его хоть как-нибудь ослабить. Когда нам удалось отцепить его от подвески, мы потащили его к висевшему наготове на суке шкиву. Пропустив через него трос, мы подтянули его к «мерседесу» с другой стороны и, убедившись, что его длины вполне достаточно, перекинули его через кузов. Потом зацепили его за трубу, которую вставили под рессору. Михаил принялся вновь наматывать трос на барабан, а я решил быстро перекусить. Доедая кашу с мясом, я услышал, как ветла натужно заскрипела.

«Только бы сук выдержал, – запоздало подумал я, – а то, если вся эта конструкция рухнет, шума будет на весь лес!»

Корпус броневика начал медленно отрываться от земли. Схватив валявшийся неподалеку крепкий кол, я просунул его в образовавшуюся щель и принялся изо всех сил помогать Михаилу поставить машину на колеса. Минут через семь или восемь «мерседес», пройдя точку равновесия, вздрогнул и с каким-то хрипящим звуком рухнул на все свои шесть колес, вернее, на то, что от них осталось. К нашему несказанному удивлению, три из них были еще во вполне рабочем состоянии. Гулко зашумела сливающаяся откуда-то из недр автомобиля вода.

– Вот немцы делали технику! Сань, ты только посмотри, ведь до сих пор надуто! – хлопнул он по колесу.

– Да уж, – кивнул я. А затем предложил: – Давай его почистим малость от грязи-то.

– Давай, – согласился он.

Разувшись, мы стали приводить в порядок наше приобретение. Смыв с корпуса грязь, мы убедились, что автомобиль действительно находится в очень приличном состоянии: то ли благодаря тому, что он рухнул в яму с илом, то ли потому, что он был изготовлен из прочной броневой стали. Фактически сильно пострадало только правое переднее колесо, да еще мелкие детали корпуса.

– Смотри, Миш, – присел я на корточки, – вот что снаряд твоего папочки натворил.

– Это просто фантастика, – зашлепал он своими ступнями по мокрой глине, – ты не представляешь себе, что мы с тобой только что совершили!

– Представляю, – ответил я, – только ты обувайся скорее, а то простудишься.

Пока он натягивал кроссовки, я обошел машину со всех сторон, в надежде найти дверь или люк сейфового отделения. Однако ничего, кроме двух узких боковых дверей кабины водителя, я не увидел.

«Ничего, потом отыщется, – подумал я, – не здесь, так в Москве, но мы его обязательно обнаружим».

Решив, что лучше будет оттащить автомобиль от воды, где он был на самом виду и неминуемо должен был привлечь к себе внимание, я подошел к лебедке и вновь взялся за уже опостылевшую рукоятку. Пока Михаил отдыхал, я, собрав последние силы, затаскивал «мерседес» в прибрежные кусты. И к рассвету он стоял метрах в сорока от воды и был надежно замаскирован ветками орешника и ивняка. Сил у нас осталось только на то, чтобы немного смыть с себя грязь и доплестись до палатки. Уснули мы мгновенно и спали до часу дня. Проснувшись, первый взгляд я бросил на укрытый подувядшей зеленью броневик. Убедившись, что он на месте и никто, пока мы спали, не покусился на нашу находку, я привел себя в относительный порядок и, попросив Михаила упаковать все наши пожитки, чтобы быть готовыми к срочной эвакуации, направился в мастерские, в надежде найти подходящий по грузоподъемности грузовик, который смог бы доставить нас на ближайшую железнодорожную станцию. В тот день нам явно везло. Едва я приблизился к знакомым воротам, как к ним с обратной стороны подъехал КамАЗ с прицепленной к нему пустой платформой, на которой обычно перевозятся морские 24-футовые грузовые контейнеры.

– Куда едем? – спросил я, вскочив на подножку притормозившей машины.

– В Курск еду, – выдохнул вместе с клубами папиросного дыма водитель грузовика.

– Попутный груз не возьмешь?

Как бы невзначай я достал из кармана пачку десятитысячных купюр.

– А что везти-то нужно? – лицо его перестало быть равнодушным.

– Поехали, – сказал я, открывая дверь кабины, – по дороге расскажу.

К пяти вечера нам удалось с помощью все той же лебедки втащить «мерседес» на платформу и закрепить его на ней толстой проволокой. Затем мы погрузили наши пожитки, привязав их веревками позади кабины, и поехали по направлению к Курску. Два часа, пока мы тряслись по шоссе Сумы – Курск, несколько подобревший водитель рассказывал нам о своей трудной и неудачливой жизни.

– Работы мало, зарплаты еще меньше, а цены-то как на дрожжах растут!

Выяснив в процессе разговора, что автохозяйство, в котором он работает, обслуживает по большей части грузовую станцию Курск – Товарная, я попросил его отвезти «мерседес» туда на погрузочную площадку. Водитель согласно кивнул и, в свою очередь, поинтересовался, зачем нам понадобилось тащить в Москву этот хлам.

– В музей везем, – быстро нашелся Михаил, – Советской армии. Они там новую экспозицию собирают, из старой техники, – добавил он для пущей убедительности.

Такое объяснение вполне удовлетворило водителя, и он вновь принялся жаловаться на нехватку запчастей и денег до получки. В половине девятого мы въехали на обширную территорию сортировочной станции. Водитель подвез нас прямо под громадный козловой кран, стоявший у одной из высоких платформ. Посоветовав, куда обратиться, чтобы ускорить погрузку, он поморгал на прощание всеми фарами и укатил. Михаил остался охранять наш скарб, а я отправился на поиски бригадира такелажной бригады. Отыскав его в маленьком прокуренном вагончике, я проделал перед его взором тот же фокус с пачкой денег, что и с водителем КамАЗа. Реакция его была вполне адекватной.

– Какие проблемы, мужики? – засуетился он и, смахнув со стоящей рядом скамейки чьи-то испачканные в извести брюки, сказал: – Присаживайтесь.

– Спасибо, но сидеть сейчас некогда. Подскажите лучше, как побыстрее довезти до Москвы мое неисправное транспортное средство.

– Вот незадача, – хлопнул себя по коленям бригадир, – московский-то лишь полчаса назад ушел. А что там у вас? – поинтересовался бригадир. – Легковушку перегоняете или что поболее?

– Не совсем, – неопределенно ответил я, жестом приглашая его к выходу, – скорее, нечто среднее.

Мы вышли из вагончика, и через пять минут бригадир с несколькими примкнувшими к нам по дороге грузчиками с интересом осматривали необычный груз.

– Так, парни, – повернулся он к своим подчиненным, – думайте, куда мы его можем пристроить.

– Может быть, в строительный эшелон? – предложил один из них. – Там некоторые платформы едва-едва наполовину загружены.

– Фи, – присвистнул бригадир, – так он когда еще сформируется!

– К утру должен отправиться, – ответил тот. – С керамического комбината полчаса назад звонили, обещали оставшуюся плитку подвезти еще до десяти.

– Ну, если так, – бригадир почесал затылок и повернулся к нам. – Поедете на закрытой платформе с плиткой?

Мы переглянулись и кивнули головами:

– Поедем, конечно, – сказал я. – Вы только погрузите нас туда поскорее.

– Тогда сейчас все устроим. Дохлый, – гаркнул он, – на кран давай! Степан, Костя, быстро стропите машину! Толян, вызывай маневровщиков!

Все сразу же засуетились и забегали. Мы же, не желая подвергать опасности наши мешки и сумки, поспешили оттащить их в сторону, тем более что в это время начали подъезжать груженные шифером грузовики и народу на погрузочной площадке резко прибавилось. Погрузка пресловутой плитки и нашей машины в придачу закончилась далеко за полночь. Когда мы с Михаилом наконец-то взобрались на подготовленную к отправлению платформу, часы показывали без двадцати минут три. По простоте душевной мы подумали, что прямо сейчас эшелон и отправится, но не тут-то было. Нас еще примерно час катали туда-сюда по станции, с грохотом и лязгом состыковывая с другими платформами, вагонами и цистернами. О том, чтобы отдохнуть после столь напряженного дня, не могло быть и речи. Наконец наступила относительная тишина, и мы догадались, что состав сформирован и нас скоро отправят. Мы распаковали лодку и надули ее днище. В результате у нас получился матрас, на который мы моментально и завалились. Накрылись мы развернутой палаткой. Уже перед рассветом вдалеке протяжно свистнул тепловоз, и эшелон со скрежетом тронулся в путь.

«Ну, слава тебе Господи, свершилось, – подумал я в этот момент. – Надеюсь, скоро будем дома».

Дальнейшие мои мысли спутались, и, сраженный усталостью, я крепко уснул. Мы никак не ожидали, что товарный поезд, на который мы с такими приключениями погрузились, будет тащиться до Москвы почти трое суток, но именно так и произошло. Что во всем этом было самое неприятное, так это то, что погода к утру испортилась и два последующих дня непрерывно лил мелкий, противный дождь. Поскольку укрыться нам было негде, пришлось установить на платформе палатку.

Когда эшелон пересек наконец Московскую кольцевую автодорогу и мы поняли, что наши мытарства подходят к концу, радости нашей не было предела. Мы выскочили из нашей отсыревшей конуры и принялись отплясывать безумный танец «вконец ошалевших путешественников», пересекших как минимум Тихий океан и завидевших родную гавань. Уже не обращая ни малейшего внимания на сыпавшую с неба морось, мы скакали по мокрым доскам платформы, издавая дикие вопли. Угомонившись, мы распихали наше имущество по рюкзакам и сумкам. Наконец заскрипели тормоза, зашипел выпускаемый из тормозов сжатый воздух и состав замер. Мы недоуменно осмотрелись вокруг.

– Куда же нас затащили-то? – проговорил Михаил, озираясь по сторонам.

– Понятия не имею, – сказал я, – но мне кажется, что мы где-то в районе Трех вокзалов.

– С чего ты взял? – удивился он. – Здесь такая глушь.

– А ты взгляни вон туда, – указал я на уходящие во тьму рельсы. – Видишь, вон там световые столбы, и в одном из них торчит что-то шпилеобразное. Мне кажется, что там гостиница «Ленинградская», что у Каланчевки. А нас с тобой загнали на какую-то грузовую станцию, и, похоже, на самые задворки.

– И что же нам теперь делать? – Михаил, как и я, не имел ни малейшего желания проводить еще одну ночь на платформе.

– Поступим так. Ты пойдешь звонить Туницкому. Скажи, что мы с броневиком в Москве, чтобы он срочно присылал охрану. Причем предупреди его, что если он не пришлет кого-нибудь до половины первого, то мы просто все бросим и уйдем.

– Хорошо, – согласился Михаил, – но, если ты не возражаешь, последнюю фразу я передам от твоего имени.

– Конечно, – кивнул я, – оставлять машину без присмотра нельзя. И если меня не сменят, то придется сидеть здесь до утра.

– Все понял, иду, – сказал Михаил, спускаясь с платформы.

– Запоминай дорогу обратно, – крикнул я ему вдогонку, – а то заблудишься.

Потянулись тоскливые часы ожидания. Но когда стрелки моих часов показали половину третьего, вдали раздались чьи-то крики. Я вскочил и прислушался. Кричали двое. Прислушавшись, я разобрал свое имя.

– Э-гей, – заголосил я в ответ, – я здесь!

Скоро заскрипел гравий и из-за недавно прибывшего состава с цистернами показался Михаил, а вслед за ним и сам Туницкий.

– Я здесь, – я спрыгнул на землю и призывно замахал им рукой. – Сюда!

Поздоровавшись со мной, Виктор Сергеевич достал из кармана фонарь и начал карабкаться по мокрым ступенькам платформы.

– Что вы так долго? – спросил я Михаила.

– Да мы здесь давно бродим, просто я заблудился, – начал оправдываться тот, – и увел шефа в совершенно противоположную сторону.

– Я ведь тебя предупреждал.

– Ну, извини, Сань, я не нарочно. Все эти поезда постоянно передвигаются с места на место, никак не поймешь, куда какой уехал. Зато я самого шефа к тебе привез.

Я оглянулся на платформу. Туницкий, пока мы разговаривали, зря времени не терял. Не обращая внимания на грязь и сырость, он метался вокруг «мерседеса», ласково оглаживая его бока.

– Вот это да, – восторженно бормотал он, – вот это класс! Даже не верится, что он пролежал столько лет под водой. А дверцы вы уже открывали?

– Нет, нечем было, да, честно говоря, и некогда, – ответил я.

– И правильно, – удовлетворенно потер он испачканные ржавчиной руки, – лучше не торопиться. Хорошо, просто отлично, – довольно постучал он кулаком по защитной решетке радиатора, – давайте поступим так. Вы с Михаилом Александровичем отправляйтесь отдыхать, а я выставлю здесь охрану и сегодня же утром перевезу эту лапочку к себе в гараж. Вот так. Ну а послезавтра, когда ей сделают защитную профилактику, мы с вами встретимся в гараже и вместе попробуем ее вскрыть.

– Прекрасно, – протянул я ему на прощание руку, – в котором часу встретимся? В девять, в десять?

Туницкий озабоченно наморщил лоб:

– Нет, давайте попозже, после двенадцати, а то мне еще в Земельный комитет с утра надо успеть.

На том мы и расстались. Я взял такси и поехал к себе домой, где весь следующий день приводил в порядок себя и свое изрядно промокшее и перепачканное снаряжение.

Глава пятая

Находки в находке

В назначенный час я вошел в контору Туницкого и у самых дверей столкнулся нос к носу с торопящимся куда-то Михаилом.

– А, Саня, привет, – крикнул он, проносясь мимо меня, – иди взгляни, что там с нашей машиной сделали.

Когда за ним захлопнулась дверь, я, недоумевая по поводу того, что за неполные сутки можно было что-то сделать с поржавевшим броневичком, повернул к гаражу нашего мецената. Я вошел и остолбенел. В центре гаража стоял наш бронеавтомобиль. Но то, что мы с Михаилом приволокли на старой платформе из-под Белгорода, и то, что я видел перед собой, отличалось одно от другого, как небо от земли. Я озадаченно присвистнул и начал обходить автомобиль вокруг. Пять уцелевших колес были надуты и подкрашены, а вместо изувеченного переднего подставлена скамеечка. Разбитые пулями зеркала заднего обзора были заменены на новые, а вся машина отполирована и покрыта каким-то темным маслянистым веществом, придающим всему грозному и в то же время по-своему элегантному корпусу особый армейский шарм. А когда я увидел, что заменены даже изуродованные передние двойные фары, то восторгу моему не было предела.

Один из механиков подошел ко мне и сказал вполголоса:

– Говорят, вы его из какой-то реки вытащили?

– Да, – кивнул я, – но что вы с ней такое сотворили?

– Это мы на пару с Василичем постарались, день и ночь трудились. Начальник-то наш ее еще не видел во всей красе.

– Просто уму непостижимо.

– Семечки, – засмущался механик, – он у нас и поедет, дайте только внутри покопаться…

– А кстати, – перебил его я, – внутрь кабины вы, случайно, не залезали?

– Нет, – ответил тот, – не было пока на то указания.

В этот момент позади нас послышались громкие голоса, и, оглянувшись, я увидел входящих в гараж Туницкого, Михаила и молодого парня – финансового директора фирмы. Виктор увидел тускло сияющий «мерседес» и от неожиданности выронил папку с бумагами, которую держал под мышкой.

– Виталик, Миша, вы видели, видели это чудо?

Не дожидаясь ответа, он, не обращая внимания на рассыпавшиеся по полу документы, бросился к броневику. Поглаживая его борта, он обошел вокруг машины раза три. Потом отступил метра на четыре и стал любоваться автомобилем со стороны. И только теперь заметил и меня.

– Александр Григорьевич, и вы, оказывается, здесь!

Все присутствовавшие в гараже дружно расхохотались, и мы пожали друг другу руки.

– Что ж, приступим к вскрытию, – объявил Туницкий. – Эй, Никита, – поманил он мастера, возившегося с полуразобранным УАЗом, – пойди-ка сюда.

Вихрастый парень лет двадцати пяти отложил инструменты и приблизился к нам.

– Никит, – обнял его за плечи Туницкий, – тут я слышал недавно про твои недюжинные слесарные таланты… по части открывания дверей.

Парень явно смутился и, нагнув голову, бросил исподлобья злобный взгляд на своих напарников.

– Да ты не бычься, не бычься, – засмеялся Туницкий, – сейчас я дам тебе возможность реабилитироваться. – Он подвел парня к «мерседесу» и, указав на дверцу у водительского сиденья, сказал: – Даю тебе целых полчаса, браток. Откроешь ее за это время – получишь у меня амнистию. Нет – тогда, увы, не обессудь. Да, и никаких лишних дырок, пожалуйста, – произнес он совсем другим, не столь дружелюбным тоном.

Мы отошли к небольшому верстаку и стали наблюдать, как Никита орудует своими отмычками. Скоро выяснилось, что ему нужна подмога. Один из рабочих должен был из специальной длинноносой масленки пролить периметр двери, а двое других – вставить некий изогнутый инструмент в отверстие, в котором ранее находилась отпирающая дверь ручка.

– Сейчас откроем, Виктор Сергеевич, – пробормотал Никита, – просто приржавело тут малость. Так, мужики, давайте-ка сверху и снизу подденьте дверцу монтировками, замок ее, кажись, уже зашевелился.

Через несколько секунд в ней что-то лязгнуло, раздался утробный скрежет и на нас пахнуло застоявшейся сыростью. Едва ли не отталкивая друг друга локтями, мы рванулись к доступной наконец для обозрения кабине. Поскольку я оказался к ней ближе всех, то меня буквально внесли в сильно проржавевшее, пахнущее гнилью помещение для водителя и сопровождающего лица. Руль, какие-то рычаги, остатки двух отдельных сидений – вот то, что предстало перед нашими алчными взглядами.

– Фу, ну и запашок, – отпрянул назад навалившийся на меня сзади Туницкий. – Ну-ка, парни, отпирайте и вторую дверь, – скомандовал он, – да почистите внутри малость.

Не прошло и двадцати минут, как его распоряжение было выполнено. Рабочие установили на капоте мощную переносную лампу, осветившую через лобовое стекло всю кабину. Мы вновь просунулись в нее. Ржавые остатки сидений были уже убраны, и запах стал менее ощутим. Мы с Михаилом влезли внутрь и принялись осматривать стальную стенку, отделяющую кабину от грузового отделения. Но сколько мы ни простукивали ее, не нащупали ничего, кроме грубых швов сварки. Осмотрев все, что было возможно, мы с Михаилом обескураженно переглянулись и выбрались наружу.

– Что, нашли дверь? – спросил Туницкий. – Или…

Взглянув на наши насупленные физиономии, он сразу обо всем догадался.

– Значит, не нашли, – проговорил он. – Ну вот вам, ребята, и задачка для ума: есть у нас сейф, и даже на колесах, но двери в нем нет.

– Должна быть, – воскликнул Михаил, – иначе получается полная ерунда! А может быть, вырежем автогеном дыру, и вся недолга? – предложил он.

– Нет уж, – запротестовал почувствовавший себя собственником Туницкий, – надо просто поискать повнимательнее. На крыше, например, смотрели? – повернулся он к механикам.

Возившийся в кабине Никита высунул голову наружу и спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

– А кто знает, для чего здесь этот рычаг?

Мы вновь сгрудились у кабины.

– Переключатель скоростей, «ручник», ручка привода переднего моста, а это что такое? – недоумевал Никита.

– Ты посмотри, куда кулиса от него идет, – посоветовал ему один из механиков.

– Да куда-то вниз, – подергал металлический стержень Никита. – Эй вы, – обратился он к своим товарищам, – загляните-ка кто-нибудь под днище.

Один из механиков опустился на четвереньки и проворно забрался под «мерседес».

– Ник, подергай за него еще раз, – крикнул он оттуда.

Никита энергично задергал рычагом.

– А днище-то здесь, кажется, двойное, – сказал механик, – поэтому и не видно ни черта, куда идет от него привод.

– Да ты ушами слушай, а не глазами смотри, – подал весьма оригинальный совет Туницкий.

Механик стал ощупывать днище.

– Стоп, кажется, есть. Вот здесь, – он постучал гаечным ключом по тому месту, где у каждой нормальной машины должен был бы располагаться бензобак.

Лампу с капота моментально опустили на пол, и все собравшиеся вокруг «мерседеса» люди, как по команде, полезли под его корму. Механик отчистил днище машины от налипшей грязи, и все мы увидели узкую квадратную щель.

– Ага, вот люк, – обрадовался Туницкий. – Иван, Федя, – скомандовал он, поднимаясь и отряхивая руки, – тащите-ка сюда домкраты, сейчас мы его быстренько выдавим.

– Виктор Сергеевич, – осторожно подергал я его за рукав пиджака, – можно вас на минуточку?

Я отвел Туницкого подальше от машины и зашептал ему на ухо:

– Послушайте, Виктор Сергеевич, совета опытного разведчика, не торопитесь, ради всего святого.

– Не понял, – удивленно посмотрел он на меня. – Почему?

– Мы же не знаем, что там внутри. А там может быть все что угодно, даже взрывное устройство. Да вы и сами можете оценить по тому, как хорошо сохранилась машина, что так же хорошо мог сохраниться и детонатор.

– Вот как? Что ж, Александр, ваше замечание и на самом деле не лишено смысла, – произнес он через некоторое время. Потом повернулся к «мерседесу» и, взмахнув рукой, крикнул: – Стоп, парни. Объявляю перерыв на полчаса. А вы, Михаил Александрович, подойдите сюда.

Втроем мы вышли из гаража и направились в офис.

– Мало того, что машина может быть заминирована, в ней вполне могут храниться и другие весьма опасные штучки, – продолжал нагнетать я обстановку.

– Например? – опасливо покосился на меня Туницкий.

– Да черт его знает, – разыгрывал я искреннее возбуждение. – Может быть, в ней немцы перевозили какие-нибудь отравляющие вещества, да только применить их не успели.

– А может быть, там что-нибудь ценное лежит… – вставил совершенно не понимающий моей тактики Михаил.

– Михаил Александрович, – перебил его я, состроив постную физиономию, – о чем вы говорите! Представьте себе – идет самое грандиозное танковое сражение Второй мировой войны. В воздухе висят сотни самолетов, ежеминутно гибнут сотни людей. Да будет ли кто-нибудь в такой момент возить туда-сюда какие-то ценности! Ведь на волоске висела судьба всей войны. Лично мне это представляется весьма маловероятным. К тому же вы упустили одну интересную подробность легенды.

– Какую подробность? – непроизвольно пододвинулись ко мне оба собеседника.

– Вспомните, – заговорщически понизил я голос. – Автоколонна, судя по рассказу танкистов, двигалась из нашего тыла, она прорывалась к основным силам немцев. Так?

– Именно так, – наконец-то включился в мою игру и Михаил.

– В таком случае вам должно быть совершенно ясно, что на нашей стороне никаких ценностей не могло быть и в помине. Перед столь крупным сражением из прифронтовой полосы заранее эвакуировалось все гражданское население, и ценности, разумеется, тоже. Теперь насчет немцев. Яснее ясного, что таинственная колонна проскочила в наш тыл, скорее всего, просто по ошибке. Но даже если предположить, что и не по ошибке… Вы подумайте сами, какой идиот повезет в самое пекло адской битвы золотишко! Понятно, что все мало-мальски ценное повезут в противоположную сторону.

– М-да, дела, – озадаченно проговорил Туницкий. – Так что же вы предлагаете?

– Мое предложение просто и логично. По соображениям безопасности мы должны вскрывать люк броневика сами, не привлекая никого из посторонних, ведь таким образом мы заодно сохраним и режим секретности. Что бы там внутри ни оказалось, об этом никто и никогда не узнает.

Виктор Сергеевич устало откинулся на спинку своего роскошного, обтянутого зеленой кожей итальянского кресла и задумчиво уставился в потолок. Михаил же открыл было рот, явно для того, чтобы мне возразить, но я незаметно подмигнул ему еще раз, и он, поняв, что я задумал что-то необычное, благоразумно промолчал.

– Вообще-то вы правы, Александр Григорьевич, – наконец сказал Туницкий, – лишних глаз нам не нужно. Но дело в том, что сегодня я никак не могу с вами остаться, меня квартальный отчет ждет. Его через три дня нужно сдавать, а у меня еще и конь не валялся.

– Жаль, – вздохнул я. – Что ж, тогда мы вдвоем с Михаилом попробуем вскрыть броневик. Не получится, – добавил я, заметив, что Туницкий насторожился, – завтра снова соберемся и обсудим, что делать дальше.

– Договорились, – сказал, поднимаясь со своего места, Туницкий, – я сейчас всех мастеров отправлю в цех – металл заготавливать, и вы сможете заняться машиной. А вечером, когда соберетесь домой, заприте гараж, а ключи отдайте охраннику. Впрочем, Михаил Александрович и так все знает. Я прикажу секретарше принести вам в гараж кофе и чай.

Примерно через полчаса мы с Михаилом остались в гараже одни. Прежде всего мы заперли ворота, затем уселись за стол и включили электрочайник.

– Слушай, Саня, – заговорил Михаил, – а вдруг там действительно есть взрывчатка или химия какая вредная?

– Господь с тобой, Миша, да не бери ты в голову эти бредни. Я все специально придумал, чтобы мы с тобой остались в гараже одни и могли без помех покопаться в чреве этого мастодонта. Да будь там внутри какой-нибудь самоуничтожительный заряд, немцы ни за что не стали бы сбрасывать броневик в воду. Зачем им это? А что касается ядовитых газов, то же самое. Они же видели наш танк и прекрасно понимали, что бронебойный снаряд легко прошьет кузов «мерседеса» вместе с баллонами. Да они бы все мгновенно разбежались от него, как зайцы от лисы. Нет, они совершенно не боялись того, что их автомобиль продырявят, а думали только об одном: как бы поскорее утопить его.

– Да что же там лежит-то? – нервничал Михаил.

– Чего зря гадать. Вот попьем сейчас кофейку да и посмотрим.

В полном молчании мы выпили по чашке растворимого кофе и, торопливо переодевшись в оставленные рабочими комбинезоны, заползли под кормовую часть броневика. Теперь, после предварительной расчистки днища, тонкая щель между стальной плитой и люком была хорошо заметна. Я вынул из кармана отвертку с довольно тонким жалом и попытался вставить ее в щель.

– Нет, не годится, надо бы поискать что-то более тонкое.

– Подожди, я сейчас принесу, – сказал Михаил, выползая наружу. – Стальная линейка тебе подойдет?

– Идеально, – ответил я.

С этой минуты мы четко распределили наши обязанности. Я остался под машиной и как бы возложил на себя обязанности хирурга, вскрывающего застарелый гнойник, а Михаил довольствовался ролью ассистента и медсестры одновременно. Взяв в руки поданную им полуметровую металлическую линейку, я принялся методично прощупывать ею щель люка по всему периметру. Но и тут меня ожидала неудача – линейка входила в нее не более чем на сантиметр, после чего везде натыкалась на преграду.

«Ага, – подумал я, – значит, люк открывается только внутрь. Следовательно, либо внутри сейфа должен постоянно кто-то находиться, что маловероятно, либо он каким-то способом открывался самим экипажем из кабины».

– Миш, сдается мне, что мы с тобой идем по ложному пути.

Я объяснил ему суть своих сомнений, и он со мной согласился.

– Давай еще раз осмотрим кабину, – предложил он.

– Нет, давай-ка предварительно обрызгаем щель специальной жидкостью, растворяющей грязь и ржавчину.

Сделав это, я перебрался в кабину, в которой уже вовсю копошился мой друг.

– Знаешь что, давай, для ясности, четко определим функциональное назначение всех сохранившихся рычагов и ручек, – предложил я.

Установив табуретку на место выброшенного сиденья водителя, я уселся на нее и положил руки на неплохо сохранившийся эбонитовый руль.

– Так, вот педаль тормоза, вот газа. Эта рукоятка явно идет от коробки передач, а вот эта штучка, похоже, управляла приборами освещения. Смотри, Миш, а ключ до сих пор еще торчит в замке зажигания. Надо бы его вытащить на память.

Но намерению моему не удалось осуществиться. Едва я взялся за головку ключа, как она отвалилась и осталась у меня в пальцах.

– Вот дьявол, все сгнило.

– Естественно, – развел руками Михаил, – сам понимаешь, разнородные металлы, вода, электрохимическая реакция, и вот результат.

– Ну ладно, продолжим, пожалуй. Вот этот рычажок, по всей видимости, связан с системой вентиляции и обогрева. Видишь, он уходит в сторону двигателя. У меня такой же на старой «Волге» был. А рычаг слева очень похож на привод ручного тормоза. Если сидеть прямо, не особо наклоняясь в стороны, то это и есть все те ручки управления, до которых мог дотянуться водитель со своего места. Теперь, Миш, давай переберемся на другое место, – предложил я, и, привстав, вынул из-под себя табурет. – Вот так. Посмотри, чем можно управлять отсюда. Справа от сиденья есть рычажок. Если его подергать…

Я тут же осуществил свое намерение, и в тишине подземного гаража раздался металлический щелчок.

– Может быть, с его помощью и открывался задний люк? – высказал догадку Михаил.

– Нет, вряд ли, ход у него уж больно маленький. Так, а это что такое? – в этот момент я обратил внимание на небольшой люк слева от себя.

Я подергал за небольшую ручку на дверце шоферского «бардачка».

– Заперто, – констатировал я, – или приржавело.

Михаил вылез из машины и, подняв валявшуюся на полу монтировку, просунул ее под ручку.

– Да простит нас Виктор, – пробормотал он и нажал на инструмент.

После третьего рывка запор «бардачка» не выдержал, и его дверца со скрежетом отскочила. В довольно объемном отсеке лежала только одна вещь, но зато какая!!! Я протянул руку и вытащил небольшой хромированный штурвальчик диаметром сантиметров двадцать. В центре его была приделана трубка с фигурными пазами на ее конце.

– Ключ, – победно воскликнул я, – это точно ключ от нижнего люка! Ура-а-а!

Последующие несколько минут мы с Михаилом, то и дело стукаясь головами, метались по кабине в поисках отверстия, куда можно было бы вставить штурвальчик. Но ни одной дырочки, пригодной для применения своеобразного ключа, мы так и не нашли. Устав от поисков, мы вскоре выбрались наружу.

– Сань, мы с тобой, наверное, ошибаемся, – сказал Михаил. – Может быть, эта кругляшка совершенно случайно там оказалась.

– Нет, не случайно. Это у нас, славян, бывают случайности, а у истинных арийцев на первом месте всегда стояли устав и порядок. Если сказано, что в «бардачке» должен находиться только штурвал, значит, только он и будет в нем лежать. Там ведь больше ничего не было.

– Да, верно. Тогда давай продолжим искать замочную скважину. Она непременно должна где-то быть.

Наконец мы сообразили, что желанное отверстие, скорее всего, находится поблизости от люка. Поэтому-то и нашли его, после того как покинули кабину, буквально в считанные минуты. Михаил первым обратил внимание на небольшую, но явно специально сделанную вмятину как раз посередине заднего бампера.

Подняв с бетонного пола отвертку, я принялся расковыривать засохшую грязь, забившую подозрительное отверстие. Через несколько минут мы убедились, что диаметр найденного отверстия идеально соответствует диаметру штыря в центре штурвала. Покончив с расчисткой своеобразной замочной скважины, я решил залить туда тормозную жидкость, поскольку она разъедает застаревшую ржавчину. Потом мы включили вытяжные вентиляторы и уселись за стол попить чайку. Через несколько минут я вставил ключ в скважину и, напрягая все мускулы, попробовал провернуть его. Однако моя попытка успехом не увенчалась – штурвал не поворачивался ни вправо, ни влево.

– Миш, – попросил я своего напарника, – сходи, пожалуйста, в кабину и попробуй переставить тот самый непонятный рычаг в какое-нибудь иное положение. Пожалуйста, – добавил я, видя, что он не двигается с места.

Михаил очнулся от дум и со всех ног бросился к кабине. Через секунду в чреве броневика что-то щелкнуло, и я вновь налег на хромированный обод. На сей раз штурвал хотя и со скрежетом, но начал поворачиваться.

– Ура, сработало! – радостно завопил мой друг, опускаясь рядом со мной на колени и с любопытством засовывая голову под днище «мерседеса».

Я удвоил усилия. Через несколько секунд мне показалось, что штурвал стал вращаться значительно легче. Из-под машины, кашляя и отплевываясь, выбрался Михаил.

– Тьфу, тьфу, ну и пахнет там, кха, – закашлялся он.

– Это тормозная жидкость такая вонючая, – похлопал я его рукой по спине, – гадость еще та.

Пока он откашливался, я продолжал проворачивать штурвал, ожидая момента, когда со скрипом открывающийся люк упрется в какой-нибудь ограничитель, чтобы мы могли забраться в сейф. Вдруг я услышал странный глухой стук, как будто что-то выпало из машины на пол гаража.

Я повернулся к Михаилу:

– Ты слышал?

Не сговариваясь, мы с ним шлепнулись животами прямо на пол, устремив свои взгляды под днище «мерседеса». На нас, слегка завалившись набок, пустыми глазницами в упор смотрел облепленный бурой речной тиной человеческий череп.

– Ничего себе, находочки, – тихо проговорил Михаил. – Как-то мне совершенно расхотелось туда лезть.

– Это почему еще? – удивился я. – Подумаешь, череп. Ты, что, черепов никогда раньше не видел?

– Нет, – признался Михаил, – не приходилось.

– Ну, как хочешь, – сказал я, отодвинув череп в сторону. – Тогда давай сюда переносную лампу, я сам полезу.

Взяв аккумуляторную лампочку, я прополз немного и начал осторожно приподниматься в люк. Оказавшись внутри стального ящика, я осторожно выпрямился и осмотрелся по сторонам. Мне сразу стало ясно, что передвижной сейф практически пуст. Только на полу, видимо, некогда покрытом деревянным настилом, лежали облепленные тиной части человеческого скелета. Вдоль боковых стен, примерно в полуметре от пола, виднелись остатки нешироких сидений. Полусгнившие куски дерева, перемешанные с грязью и какими-то металлическими обломками, густо покрывали пол. Я повернулся назад. На кормовой стенке сейфа, к которой прижалась откинутая стенка люка, я увидел проржавевшую стойку для оружия, в которой в боевой готовности висели три полусгнивших автомата.

«Вот тебе и мешок с бриллиантами, – уныло подумал я, – раскатал губы».

Собираясь выбраться из душного и сырого помещения, я присел и случайно обратил внимание на небольшой бугорок в дальнем от меня углу сейфа. Осторожно перешагнув через человеческие кости, я стал разгребать небольшую кучку гнили и выкопал плоский, закругленный по углам металлический чемоданчик. Выдрав его из ила, я взвесил его на руках. Нет, судя по его весу, золота в нем не было. Я положил чемоданчик поближе к люку и принялся копаться в обломках дальше. Но все мои дальнейшие усилия были вознаграждены только находкой сильно поврежденного ржавчиной браунинга да массивного золотого кольца, похожего на обручальное. Ясно, что оно некогда принадлежало погибшему и свалилось с его пальца.

– Что ж, с паршивой овцы хоть шерсти клок, – досадливо пробормотал я, подхватывая чемоданчик и продвигаясь к люку.

– Как успехи? – затормошил меня исстрадавшийся в неведении Михаил. – Надеюсь, сокровища падишахов наконец-то найдены?

– Пойдем присядем, – предложил я. – Как видишь, все сокровища при мне. Сейчас ты их увидишь.

Сдвинув в сторону чашки и блюдца, я торжественно положил на стол кольцо, остатки браунинга, а сбоку примостил и чемоданчик. Михаил недоуменно повернулся ко мне:

– Ты хочешь сказать, что это все, что было в броневике?

Я утвердительно кивнул.

– Не может быть! – вскричал он. – Да неужели же из-за этого жалкого барахла погибло столько народа?

Я снова кивнул.

Михаил решительно взялся за алюминиевый чемоданчик. Он легонько встряхнул его, затем перевернул и попытался растащить створки в стороны.

– Сань, а там что-то лежит, слышишь, как гремит.

– Слышу, – равнодушно сказал я, – но вопрос обеда меня сейчас волнует гораздо больше, нежели содержимое ящичка, тем более что он никуда не денется.

– Послушай, а давай прямо сейчас поедем ко мне. Поужинаем, да и чемоданчик заодно распотрошим, – предложил Михаил. – Мама обещала куриную лапшу с грибами приготовить.

Собрав свои находки в спортивную сумку, мы выключили рубильники на электрощитке, заперли двери гаража и, сдав ключи охраннику, двинулись к автобусной остановке…

Мама Михаила, Елена Петровна, встретила нас у дверей их небольшой двухкомнатной квартиры.

– Вот они, гулены наши. Куда вы запропали? Позвони домой, Саша, Таня твоя два раза звонила, тебя разыскивала.

Мы прошли на кухню и, достав из пакета купленную по дороге бутылку «Монастырской избы», разлили вино по стаканам.

– Что ж, – поднял Михаил тост, – давай выпьем за эту неудачу и чтобы в этом году у нас все было хорошо.

– Да ты, Миш, – удивился я, – о какой неудаче ты говоришь?! Конечно, жаль, что ничего путного мы с тобой в «мерседесе» не нашли, зато отдохнули неплохо за счет твоего шефа да и заработали. Считай, по двести сорок долларов с него слупили. На новый цветной телевизор из Кореи тебе вполне хватит. Да еще и кольцо золотое. А кстати, где же оно?

Я встал со своего места и принялся шарить по карманам, пока не обнаружил затерявшееся колечко в заднем кармане брюк.

– Вот, – я положил его на стол перед Михаилом, – а ты говоришь, неудача.

Он отставил недопитый стакан в сторону и взял кольцо.

– Нет, по правде говоря, не на эту безделицу я рассчитывал, – с грустью сказал он, крутя его в пальцах. – Тебе, кстати, колечко не кажется каким-то странным?

– Ну-ка, – взял я протянутое мне кольцо, – сейчас посмотрим. Легковато оно. У Татьяны моей колечко несколько поменьше, но не в пример тяжелее.

– Вот и мне так показалось, – кивнул Михаил, снова забирая у меня кольцо, – да и риски внутри у него какие-то непонятные проточены.

– Стоп, – хлопнул я себя по лбу, – жене позвонить забыл. Подожди минутку.

Успокоив разнервничавшуюся супругу, я вернулся на кухню и застал Михаила за очень интересным занятием. Насадив кольцо на ствол найденного в сейфе пистолета, он, зажав его между колен, натягивал резиновую перчатку на правую руку.

– Ты чего надумал? – спросил я, усаживаясь рядом и берясь за вилку.

– Да вот, хочу одну свою гипотезу проверить. – Он плотно охватил кольцо обрезиненными пальцами, надулся от напряжения и вдруг радостно воскликнул: – Есть!

– Что там такое? – наклонился я к нему.

– Посмотри-ка, – сунул он мне под нос остатки пистолетного ствола. Сняв и отложив в сторону кольцо, он указал на него пальцем: – Видишь, оно внутри граненое! И граней на нем, если мы внимательно их пересчитаем, ровно двенадцать.

– И что же из того?

– Да то, что на стволе нарезаны похожие грани и их тоже двенадцать. Теперь смотри сюда.

Михаил накинул кольцо на срез ствола и подал всю композицию мне.

– Попробуй теперь прокрутить кольцо, пальцы-то у тебя, что клещи.

Я осторожно взялся за остатки браунинга левой рукой, а пальцами правой охватил наружный золотой ободок. Попробовав провернуть его, я ощутил, что наша находка начала раскручиваться.

– Мишка, зажигай еще свет, – воскликнул я, моментально загораясь охотничьим азартом.

Щелкнул выключатель, и мы уткнулись взглядами в кольцо, постепенно распадающееся под моими пальцами на два вполне самостоятельных ювелирных изделия. Наконец резьба окончилась и внутренняя его часть осталась на стволе пистолета, внешняя же оказалась у меня в пальцах.

– Да там внутри какая-то надпись выгравирована! Пойдем-ка, Саня, лучше ко мне в комнату, – предложил Михаил, – у меня там и лупа есть, и лампа настольная помощнее.

Забыв про остывающие на столе котлеты с капустой, мы ринулись в соседнюю комнату. Включив настольную лампу, мы вооружились большой «академической» лупой и стали рассматривать внутреннюю часть кольца.

– Да там явно латинские буквы, – зашептал мне на ухо Михаил, – и, кажется, немецкие.

– Ага, – кивнул я, – идут в два ряда, похоже на послание.

– Давай диктуй, – сунул мне в руку лупу Михаил, – а я буду записывать. Это явно какая-то шифровка!

– Знак «СС», – начал диктовать я буквы верхней строчки, – А, Н, А, Н…

Через минуту обе строчки были переписаны на бумагу, но поскольку ни я, ни Михаил не понимали по-немецки ни слова, мы не приблизились к разгадке надписи ни на миллиметр.

– Миш, – спросил я после непродолжительного раздумья, – может быть, твоя мама учила раньше немецкий или Александр Васильевич что-то помнит?

– Да нет, – оглянулся на дверь Михаил, – шансов никаких. Нет уж, давай я лучше завтра подкачу вечером к одной своей подруге, она дословно все переведет.

– К подруге, говоришь? – заинтересовался я. – Что-то ты мне о ней ничего не рассказывал?

– Да так, – засмущался Михаил, – познакомился на днях.

– Она действительно владеет немецким языком?

– Да она в представительстве немецкой фирмы секретарем работает. Без знания немецкого ей на работе делать было бы нечего.

– В таком случае расшифровку надписи я с удовольствием перепоручаю тебе и предлагаю вплотную заняться содержимым чемоданчика.

Мы переместились на огромный двуспальный диван Михаила и принялись пристально разглядывать наш трофей. Он представлял из себя, образно говоря, большой спичечный коробок толщиной не менее пятнадцати сантиметров и размерами сторон примерно сорок на шестьдесят сантиметров. Состоял он как бы из двух створок, неведомым образом скрепленных друг с другом. На чемодане не было ни ручки, ни места, где она могла бы крепиться ранее. Зато по всему периметру его шла довольно толстая прямоугольная обечайка, в которой имелись четыре небольших круглых отверстия, располагавшихся строго симметрично относительно центра чемоданчика.

– Это что еще за дырки? – заинтересовался Михаил, пытаясь просунуть в одну из них мизинец. – О, да там что-то упругое! – удивился он, разглядывая прилипшее к его ногтю желтоватое вещество.

– Может быть, эти скважины сделаны… для какого-то ключа? – предположил я. – И залиты они… – я размял в пальцах извлеченный им крохотный кусочек, – например, воском или свечным стеарином?

– Думаешь? – недоверчиво произнес Михаил, но тем не менее подставил одно из отверстий под лампу и вновь взялся за лупу.

Насмотревшись вдоволь, он достал скальпель и принялся деловито выковыривать что-то из одного отверстия.

– Нет, – уверенно объявил он через несколько минут, – на замки не похоже, но мне сдается, что там внутри виден винт с крестообразным шлицем. Похоже, под крестовую отвертку сделано.

– Да разве существовали в войну крестовые отвертки? – удивился я.

Михаил пожал плечами и пробормотал:

– Пойду-ка я принесу более подходящие инструменты.

– И машинного масла, – добавил я, – резьбу на всякий случай подмажем.

Воспользовавшись его отсутствием, я тоже осмотрел все четыре отверстия. Сомнений не оставалось, под снятым слоем воска ясно просматривались головки цилиндрических винтов с крестиками шлицев на торцах. Михаил выложил на стол несколько разнокалиберных отверток и пластиковый флакончик масленки. Мы подобрали подходящую по размерам отвертку и принялись вывинчивать винты. Это оказалось довольно легко сделать, так как вязкая, похожая на воск замазка прекрасно предохранила резьбу от коррозии. Вывернув все четыре винта, мы снова принялись трясти чемоданчик, пытаясь разделить его на две половинки, но все было бесполезно.

– Придется все-таки пилить, – решил Михаил, – поскольку иначе его открыть у нас не получается.

– Да подожди ты, не торопись, – сказал я, втайне надеясь приспособить впоследствии чемоданчик для хранения инструментов. – В конце концов, днем раньше или днем позже, но мы все же догадаемся, как его открыть. Сам посуди, зачем же его ломать? Он теперь у нас и никуда больше не денется.

– Ладно, уговорил, – согласился Михаил. – Ты его, кстати, с собой возьмешь, – кивнул он в сторону чемоданчика, – или здесь оставишь?

– Да зачем же его таскать туда-сюда? Пускай полежит у тебя. Только без меня не ковыряй его.

– Не волнуйся, не трону, – пообещал Михаил.

Мы договорились встретиться через три дня, в субботу. Смешно сказать, но именно эта отсрочка позволила нам не только узнать тайну чемоданчика, но и, что самое важное, попросту остаться в живых. И вот как это произошло.

Глава шестая

Печать со свастикой

Поздним вечером в пятницу, как раз накануне нашей встречи, зазвонил телефон.

– Не спишь, Александр? – услышал я голос Михаила. – Послушай, – возбужденно начал он, – я тут совершенно случайно обнаружил интересную штуку, вернее, даже две. Оказывается, в центре каждой крышки чемодана имеются крошечные клейма, и все винты, что мы с тобой вывернули, были вкручены в свои гнезда ровно на пять витков, ни больше ни меньше.

– Ну и что, – не понял я, – при чем здесь клейма какие-то и винты?

– Ах, черт, – с досадой произнес Михаил, – по телефону толком и не объяснишь, но ты попробуй себе представить. На каждой крышке чемодана, причем точно в центре, имеется крохотный оттиск, как на монете. Каждый из них несет на себе весьма своеобразный рисунок: немецкая свастика, а в каждом из ее четырех полуквадратиков выбиты цифры.

– Бог ты мой, – перебил я его, – и здесь, значит, что-то зашифровано?

– Да нет, Сань, цифры самые обычные, от единицы до четверки. Но на одной крышке они читаются по часовой стрелке как один, четыре, два и три, а на другой – как четыре, один, три и два.

– А ты не пробовал их складывать или вычитать? – спросил я.

– Да попробовал, конечно, но ничего путного не получил. Если их сложить, то получается пять тысяч пятьсот пятьдесят пять, а если вычесть, то две тысячи семьсот девять.

– Точно, ерунда какая-то, – сказал я. – Давай-ка отложим обсуждение до завтрашнего дня. Кстати, ту надпись, что была внутри кольца, ты уже перевел?

– Конечно, перевел, и завтра ты все узнаешь, – ответил Михаил, – не по телефону.

Проснулся я на следующий день довольно поздно с больной головой и, наскоро приняв душ, поехал к Воробьеву. Михаил провел меня в свою комнату и усадил в кресло.

– Я сейчас доклад делать буду, – объявил он.

Я замер в ожидании.

– Так вот, – начал он. – Показал я своей знакомой письмена из колечка. Она искоса так взглянула на него, губами пошевелила, видимо, прочитала про себя обе строчки. Смотрю, не поняла. Нахмурилась слегка, взяла листочек, поправила свои очечки и вновь прочитала. Вижу, ни бум-бум, ну просто ни в зуб ногой. Поднимает тут она свои глазки на меня и спрашивает: «Вы что за шараду мне, Михаил Александрович, принесли? Если это тест на сообразительность, то я пас».

«Что ты, – говорю я ей, – какой еще тест? Тут нашел я одну старую книжку, а там, на титульном листе, вот эта самая надпись и была. Просто, говорю, любопытство меня обуяло, и решил у тебя проконсультироваться».

«Нет, Мишечка, – отвечает она мне, – не могу я тебе помочь. Слова действительно немецкие, но что они означают, я даже приблизительно не могу тебе объяснить».

«Может быть, твой шеф в этом вопросе лучше разберется. Он же коренной немец и наверняка в академиях разных обучался».

Она ушла в кабинет начальника, а вскоре вернулась и говорит: надпись эта, Миша, сделана на старогерманском языке и означает примерно следующее: «Личный посланец фюрера. Анненэрбе-2. № 28». Нижняя же строка звучит примерно так: «Нетленный пасынок небес».

– Ну что ж, перевод мы с тобой получили, а вот ясности не прибавилось, – сказал я. – Что такое личный посланец фюрера, мы вполне можем себе представить. Наверное, он был из фельдъегерской службы при ставке Гитлера. И про «Анненэрбе» я тоже слышал. Кажется, был какой-то закрытый институт мистических наук. Но что означает выражение «Нетленный пасынок небес»?

– Погоди, – оборвал Михаил мои рассуждения, – подумаем позже, а теперь давай займемся чемоданчиком.

Он вынул из ящика лупу и предложил посмотреть на обнаруженные им печати. Я пересел на диван и пододвинул алюминиевый коробок к себе. Действительно, на вдавленном внутрь крышки ребре жесткости я быстро отыскал круглое пятнышко с оттиснутой на нем свастикой и крошечными цифрами.

– Так, есть, – обрадовался я, – и циферки видны.

– А теперь переверни его, – попросил Михаил.

Я повиновался. Теперь, зная, где искать, я легко обнаружил еще одно крошечное, чуть больше спичечной головки, отчеканенное изображение свастики.

– Ты смотри, Миш, как они позаботились, чтобы эти крошечные печати сохранились. Мало того, что их специально оттиснули в таком месте, чтобы их случайно не стерли при пользовании контейнером, но их еще и продублировали.

– Вот и я о том же подумал, – сказал Михаил. – Все это сделано явно неспроста, и крестики с циферками имеют некий скрытый от непосвященных смысл. Полдня только об этом и размышлял. И вот до чего я в конце концов додумался.

И, взяв со стола черный фломастер, он подтянул к себе чемоданчик.

– У нас имеется четыре отверстия на ободке чемодана, так же как и четыре цифры на печатях. Предположим на минутку, что каждой дырке соответствует своя цифра. Где тут у нас лупа? Ага, вот она. Гляди. От единицы на свастике мы нарисуем стрелку к левому отверстию, а от четверки – к правому.

И он размашисто прочертил жирную черную линию от ранее нарисованного кружка к одному из отверстий и поставил около нее цифру 1. Разрисовав одну сторону, он перевернул чемодан на другой бок и взялся разрисовывать и его.

– Итак, – принялся он крутить чемоданом из стороны в сторону, – поскольку оттиски представляют собой зеркальное отображение друг друга, то, например, к левой дырке идут и с той и с другой стороны стрелки от цифры 3, а к правой – от цифры 2. Кроме того, мне кажется, что загнутые концы свастик намеренно указывают на направление движения, или, если хочешь, порядок продвижения ключа-отвертки от отверстия к отверстию. Заметь, что на одной крышке крючки свастики загнуты по часовой стрелке, а на другой – против. От единицы к четверке, далее к двойке, тройке и снова к единице. Вот только одного я не пойму: как эти отверстия использовать?

– А по-моему, все ясно, – удивился я его затруднениям, – только винты надо ввинчивать, а не вывинчивать.

– Точно! – воскликнул Михаил. – Вот я дуралей-то. Стоп, а откуда же следует начинать?

– Да откуда угодно, – засмеялся я, – немцы сами все давным-давно нарисовали и даже отштамповали. От тройки к единице, от единице к четверке…

– Верно, верно, – хлопнул себя по лбу Михаил, – действительно, нарисовано!

Вытряхнув из жестяной коробочки необычные винты, он вооружился отверткой и спросил:

– Ну-с, с какого же начать?

– Давай с единицы, – ответил я, – с традиционного начала всех начал.

– А я-то все думал, почему они вкручены были только на треть, – бормотал Михаил, работая отверткой, – а оно вот, оказывается, в чем де…

Внезапно внутри чемодана раздался металлический щелчок, и Михаил замер на полуслове.

– Что это было, Саня? – опасливо скосил он глаза в сторону чемоданчика.

Я недоуменно пожал плечами:

– Что, что, первый замок открылся, вот что.

– Ху-х, – облегченно вздохнул Михаил, вновь берясь за отвертку, – а я уж было испугался. Так, какой там следующий номер, четвертый?

И каждый раз, когда мы вворачивали очередной винт, в чемодане слышался очередной щелчок. Наконец был ввернут последний винт и раздался последний, четвертый, щелчок. Михаил отложил отвертку, и мы посмотрели в глаза друг друга.

– Что теперь делать будем? – неуверенно произнес он.

– Понятия не имею, но, по идее, он уже должен быть открыт и нам осталось только снять с него крышку.

– Так все равно ухватиться не за что, – сказал Михаил.

В чемоданчике что-то еще раз громко лязгнуло, и мы увидели, что его верхняя часть сместилась и замерла в несколько ином положении. Не веря самим себе, мы с Михаилом несмело протянули руки к покосившейся крышке.

– Только потихонечку, – прошептал я.

Поплевав на пальцы для лучшего сцепления с довольно скользкой алюминиевой поверхностью, мы в четыре руки обхватили верхнюю крышку с обеих сторон и, затаив дыхание, начали осторожно ее поднимать. Как только между крышкой и чемоданчиком образовалась крохотная щель, я предостерегающе взглянул на Михаила, и тот послушно замер. Стараясь не менять положения пальцев, я наклонил голову и, неестественно выгнув шею, заглянул под нее. Поскольку никакой веревочки, тянущейся от верхней крышки к вполне возможному подрывному устройству через образовавшуюся щелку не было видно, я решил, что бояться нечего. Отложив снятую крышку в сторону, мы жадно впились глазами в содержимое контейнера. Увидев находившиеся внутри него вещи, я остолбенел. Но не заметивший моего оцепенения Михаил с интересом потянул руки к лежащему на самом верху грязно-серому кожаному мешочку.

Со словами: «Что тут у нас такое?» – он едва не взялся за его затянутую тонким ремешком горловину, но я ухватил его руку и с силой отвел в сторону. Михаил недоуменно взглянул на меня.

– Тихо, Миша, только тихо. Сейчас мы с тобой потихонечку встанем и быстренько, быстренько выйдем на балкон.

Видя, что он не реагирует на мои слова, я схватил друга за руку и буквально силой выволок из комнаты.

– Ты куда меня тащишь? – пытался воспротивиться он.

– Молчи, несчастный, – дернул я его сильнее, – сейчас все расскажу.

– Да что с тобой случилось, Сань? Ты совсем сдурел, что ли? – наконец освободил свою руку Михаил, когда мы с ним оказались на балконе.

– Так ты, что, ничего не заметил?

– Нет, а что такое-то?

– Ты просто прелесть! – истерично захохотал я. – Неужели не видел ни взрывчатки, ни детонаторов?

– Ау, ак, как, дак, – начал заикаться он. – Какую такую взрывчатку? – наконец выговорил он.

– Какую? Пойдем обратно, я ее тебе покажу.

Подкравшись на цыпочках к лежащему на столе чемоданчику, я, используя отвертку вместо указки, принялся показывать ему маленькие хитрости, установленные в его чреве.

– Вот видишь эти грязно-коричневые брусочки, укрепленные на боковых стенках с помощью стальных обрезиненных хомутиков?

– Да, – кивнул Михаил.

– А видишь эти латунные цилиндрики и пружинки, торчащие из коричневых брусочков?

– Вижу.

– Вот это-то и есть две стандартные тротиловые шашки и детонаторы к ним, вставленные сразу с обеих сторон в каждую из них.

– И какова же их мощность, – совсем тихо спросил он, отодвигаясь к двери, – то есть я хотел спросить, если они, не дай Бог…

– Лучше и не спрашивай, – прошептал я в ответ, – но капитальный ремонт вашей квартире уже не поможет.

– В таком случае нельзя ли его, гм, гм, отсюда удалить? – он показал пальцем на чемоданчик.

– Можно. Бери телефон, звони ноль два, вызывай саперов.

– А что, если нам самим попробовать разрядить эту «адскую машину»? – подтолкнул меня в бок Михаил. – Если мои родители узнают, что здесь столько времени бомба хранилась, у них точно с сердцем плохо будет.

– Ты думаешь, если нас здесь в клочки разнесет, то все обойдется? – злобно фыркнул я.

– Нет, конечно, но ведь до сих пор эта штука не сработала, может быть, она давно испортилась?

– Ага, – сказал я, присмотревшись к взрывному устройству, – понятно, почему оно до сих пор не сработало. Видишь, – указал я на штырьки винтов, которыми мы вскрыли дюралевый контейнер, – вот они-то нас и спасли. С одной стороны, винты выступают как своеобразные предохранители, а с другой – как спусковой механизм.

– Создается такое впечатление, Сань, что все эти пластинки и пружинки определенным образом закольцованы, и в определенный момент…

– Точно, точно, – дошло наконец и до меня, – но это означает только одно, что если первый винт мы могли ввинчивать совершенно произвольно…

– То последующий должен либо поставить всю систему на следующий по порядку предохранитель, или же привести мину в действие, – закончил за меня Михаил.

Мы помолчали несколько минут, обдумывая каждый про себя создавшуюся ситуацию.

– Слушай, Миш, давай с тобой определимся прямо сейчас: либо мы все же зовем саперов, либо пытаемся извлечь взрыватели сами.

– А как?

– Пожалуй, потребуется не многое, – успокоил его я. – Достаточно будет найти несколько скрепок и пинцет.

Вскоре все это лежало передо мной. Разогнув пару скрепок, я попросил Михаила на всякий случай зажать пальцами пружины бойков, после чего вставил полученную таким образом проволоку в будто бы специально проделанные отверстия заостренных ударных штырьков. Добившись полного их обездвиживания, я взял пинцет и осторожно, буквально по миллиметру извлек первый детонатор из отверстия в тротиловой шашке. Отложив его подальше, я выдохнул и, успокоив усилием воли непроизвольную дрожь в пальцах, взялся за второй детонатор. В итоге минуты за три нам удалось вполне самостоятельно разрядить эту поистине дьявольскую машину. Завернув в какую-то старую тряпку и выбросив от греха подальше все четыре взрывателя в мусоропровод, мы сделали небольшой перекур и принялись дальше разбирать чемодан.

Первым мы извлекли тот самый мешочек, за которым потянулся Михаил. Был он изготовлен из серой, грубой выделки кожи, и горловина его была перевязана кожаной же тесемкой. Развязав ее, мы осторожно вытряхнули его содержимое на стол. Это были какие-то обломки, шарики и замысловатые части некоего механизма, совершенно непонятного предназначения. Перебрав их и решив, что покрытые патиной времени обломки не стоят ровным счетом ничего, мы отложили их в сторону. Затем взялись за плотный, примерно полуметровой ширины свиток, намотанный на почерневший от времени деревянный стержень. Развернув его на столе, мы обнаружили на нем написанный от руки текст на совершенно незнакомом нам языке. Внутри свитка оказался намотанный на тонкую отполированную палочку примитивный, сотканный вручную коврик. Мы развернули и его. На старой, сплетенной из грубых волокон тряпочке давным-давно выцветшими красками были изображены какие-то концентрические разнокалиберные кружочки, усыпанные крупными черными точками.

– Слушай, Саня, – потряс Михаил передо мной ковриком, – зачем сюда понапихана вся эта белиберда?

– Да оставь ты его, – отмахнулся я, – кажется, мне что-то ценное попалось.

В одном из наполнявших чемоданчик мешочков я нащупал нечто похожее на шкатулку.

– Вот, смотри-ка, – поставил я изящный, тщательно отполированный сундучок на столешницу, – правда, на карельскую березу похоже?

– Похоже, – согласился Михаил, – только та посветлее.

Он взялся за крышку шкатулки и попробовал ее открыть, но у него ничего не получилось.

– Не торопись, – сказал я, – осмотри его более внимательно, там наверняка должно быть какое-то запорное устройство.

Довольно долго мы крутили шкатулку и так и этак, пока не догадались, что бронзовое небольшое колечко посередине крышки и является запором. Совершенно случайно повернув его на девяносто градусов, мы услышали слабый щелчок, и крышка откинулась сама собой. Нашим взорам предстал свернутый в несколько раз кусок отлично выделанной кожи с уже знакомыми письменами; под ним мы обнаружили некое изделие, которое сразу же окрестили «перстнем». Оно и действительно представляло из себя нечто, весьма напоминающее обычное женское украшение. Правда, вместо одного кольца, с помощью которого рядовой перстень держится на пальце, здесь их было два, и весьма толстых. Сама розетка перстня представляла из себя вытянутый пупырчатый овал, сделанный из тусклого металла, в центральном углублении которого сидел невзрачный, конусовидный камешек багрового цвета.

– Похоже на ритуальное украшение, – проговорил Михаил, напялив находку на палец.

– Вряд ли. Какой-то оно имеет казенный, я бы даже сказал, утилитарный вид.

– Пожалуй, ты прав, Сань. Да и колечки эти явно велики для наших пальцев, даже для большого.

Он отложил перстнеобразную конструкцию в сторону и еще раз посмотрел на нее с досадой.

– Жалеешь, что эта штука не из золота? – спросил я, укладывая ее на место.

– Ага, – кивнул он, – действительно обидно.

Мы уже поняли, что среди тех немногих вещей, что еще оставались в чемоданчике, нам вряд ли встретятся драгоценности. Так оно в конце концов и получилось. В следующем вскрытом нами мешочке кроме традиционного сложенного в несколько раз пергамента с письменами обнаружился неровно оторванный кусок странной черной материи. То есть не материи, конечно, но чего-то очень похожего на современную синтетическую ткань. Стоило прикрыть глаза, как начинало казаться, что у меня в руках какая-то зернистая пластиковая пленка.

– Бог с ней, с мануфактурой, – пренебрежительно отмахнулся от нее Михаил, – что ты эту рвань мусолишь? Давай лучше посмотрим, что в коробочке лежит, – потряс он очередной богато разукрашенной резьбой и перламутром шкатулкой.

– А шкатулка-то китайская, – сказал я, едва он освободил ее от полотняного покрывала.

– Точно, Сань. Нечто подобное, кажется, и у тебя дома есть.

– Да, у нас их даже несколько, – подтвердил я. – Их моя мама накупила, когда мы жили с отцом в Пекине в конце пятидесятых. Эта, правда, сделана много ранее, нежели наши, но техника изготовления очень похожа.

Воспользовавшись привязанным к ножке шкатулки миниатюрным ключиком, мы отперли ее. На небольшой, размером с ладонь взрослого мужчины, небесно-голубой подушечке лежала удивительной красоты «брошь». Изначально зацикленные на мысли о ювелирных украшениях, мы и нашим находкам давали ювелирные названия, что, конечно же, ни в коем случае не соответствовало их истинному предназначению. Итак, эта «брошка» выглядела как небольшой, но достаточно толстый диск из грязно-серого металла с четырьмя линзообразными сквозными выточками внутри его, создающими иллюзию того, что внутрь диска вставлен закрученный винтом Мальтийский крест. В центре креста сидел выточенный в виде полусферы молочно-белый камень, вокруг которого по ободу диска были рассыпаны еще два с половиной десятка камешков салатового цвета. Удивляясь неожиданной тяжести весьма скромного по размерам предмета, я вытянул его наружу.

– Ого-го, не слабо, – я подкинул диск на ладони, – ничего себе тянет!

Михаил выхватил его у меня и тоже покачал в воздухе.

– М-да, эта «брошка» будто отлита из свинца.

– Да нет, Миш. Свинец мягкий, а я чуть ноготь не сломал, пытаясь его поцарапать.

– Смотри-ка, здесь и буквы какие-то на оборотной стороне есть! – воскликнул Михаил, перевернув диск.

Действительно, с обратной стороны «броши» просматривались идущие по кольцу отчеканенные миниатюрные буковки, напоминающие грузинские или же армянские.

Рассмотрев диск-брошку со всех сторон, мы отложили его к остальным находкам. В чемодане же оставался единственный предмет – плоский сверток, по форме очень напоминающий книжку карманного формата, зашитую в шелковую ткань. Когда мы освободили его от покрова, перед нами предстала толстая тетрадь, завернутая в сильно пожелтевшую, сплошь исписанную иероглифами газету. Счистив с обложки остатки рисовой бумаги, мы раскрыли ее. Стало ясно, что у нас в руках дневник.

– Вин дер-р-р райн, шнуссен вин, – попробовал прочесть Михаил написанные слабыми фиолетовыми чернилами его первые строки. – Фи, да здесь опять по-немецки, – недовольно пробурчал он.

– Да? – я взял у него дневник. – Но даты в нем мы сможем прочитать в любом случае. Вот, смотри, – я перелистал страничку, – на первой странице даты нет, зато на второй запись обозначена: 16 апреля 1940 года.

– Странно, – пожал плечами Михаил, – но тебе не кажется, что сам дневник явно не вяжется со всеми остальными вещами?

– Зато он хорошо подходит к тому человеку, чьи кости мы обнаружили в броневике.

– Вполне может быть, – легко согласился с моей версией Михаил. – Сдается мне, что тот человек, которого везли в броневике, просто воспользовался оказией и положил в чемодан свои записки, так сказать, для лучшей сохранности.

– Ага, в минированный-то чемодан. Ну нет, Миш. Скорее всего, все имущество было упаковано сразу и в месте отправления. А несчастный сопровождающий скорее всего не имел ко всему этому ни малейшего отношения и, может быть, даже и не знал, что хранится в хитром чемодане.

Мы еще раз перебрали наши скромные находки и решили для себя вполне однозначно, что немцы жертвовали своими жизнями явно не из-за древнего барахла.

– Знаешь, Миш, – принялся я выстраивать новую гипотезу, – мне кажется, что сопровождавшая «мерседес» охрана была вынуждена утопить автомобиль из-за того человека, который сидел в его сейфе. Посуди сам. Эти непонятные обломки и ветхие тряпочки не стоят жизни даже и одного человека. В пользу моей гипотезы говорит и тот факт, что они решили именно утопить автомобиль. Согласись, что все эти вещички в чемоданчике были так славно упакованы, что они легко пролежали бы на дне реки и следующие пятьдесят лет. Но допустить, чтобы их пассажира захватили в плен наши танкисты, они не могли.

– Ага, – догадался Михаил, – я все понял. У них в тот момент просто не было времени достать пассажира из его убежища. Поэтому-то они и решили его утопить.

– Вот именно, цейтнот, он для кого хочешь цейтнот. Противотанковых гранат, чтобы уничтожить пассажира прямо в сейфе, у них, скорее всего, не было. Оставить же его в живых тоже наверняка не представлялось возможным. Вот они и утопили его вместе с автомобилем в реке, справедливо полагая, что если его впоследствии когда-нибудь и вытащат, то пассажир «мерседеса» ничего и никому рассказать уже не сможет.

Придя, как нам показалось, ко вполне исчерпывающему ответу по столь запутанному вопросу, мы сложили находки обратно в чемоданчик и забросили его до лучших времен на платяной шкаф, стоявший у Михаила в прихожей.

С того дня прошло недели две или даже больше. Вся эта история с утонувшим во время последней войны «мерседесом» и заминированным чемоданом стала потихонечку забываться, но совершенно неожиданно она получила свое продолжение.

Как-то вечером мне позвонил Михаил:

– Привет, Сань, хочешь я тебя удивлю? Я сейчас тебе зачитаю кое-что, а ты слушай внимательно. Конечно, все, что у меня тут есть, я тебе читать, ясное дело, не буду, тут целая, понимаешь, поэма, но вот концовку ее ты должен обязательно послушать прямо сейчас.

И воспаряя духом вниз,
На встречу с чуждыми богами,
Я тотчас ослабел ногами
И рухнул перед ними ниц.

Я видел снег, и льды, и горы,
Я слышал крики черных скал,
И сонмов духов разговоры,
И блеск таинственных зеркал.

Поняв весь ход часов Вселенной,
Узрел я ад во чреве гор
И вызнал сущности бессмертной
Всем нам последний приговор.

Под посвист труб незримой силы,
Под гром вселенских каблуков,
Восстанет заревом облитый
Нетленный пасынок богов!

– Что! – завопил я. – Неужели так и написано?

– Точно так, – ответил Михаил. – Я сам как прочитал, так сразу и подумал о необычайном совпадении.

– Да нет, Миш, вряд ли это просто совпадение. Скажу честно, такое сочетание слов лично я слышу впервые. А кто же сочинил эту поэму и когда она была опубликована?

– Написал ее некий господин Алоиз Шмультке аж в 1897 году. Издано в Мюнхене.

– Вот как? – удивился я. – В таком случае ответь мне, пожалуйста, какая может быть связь между поэмой, опубликованной в XIX веке, и кольцом на пальце человека, утонувшего в сорок третьем году под Белгородом? Да и сама-то поэма откуда у тебя появилась?

– Я тебе отвечу пока только на второй вопрос. Так вот. Звонит мне вчера моя подруга, ну та, что у немцев-то работает, и сообщает преинтересную новость. Выяснилось, что нынешний ее начальник не забыл того эпизода, когда она попросила его перевести надписи с кольца. Оказалось, что сам он большой любитель оригинальной литературы и у него дома есть несколько десятков сборников немецкой мистической поэзии. Он немедля выписал из Германии несколько своих книжек на эту тему. Когда же те пришли, он выбрал подходящий момент и продемонстрировал моей Надежде свои богатства. Та, конечно, сразу не врубилась в ситуацию, пока тот не прочел поэму, в которой она вновь услышала знакомые слова про «пасынка». Она скопировала для меня несколько страничек и сделала настолько удачный перевод, что я, когда прочитал всю поэму целиком, просто обалдел. У меня даже мурашки по спине ползали.

Через час, несмотря на непогоду, я стоял у дверей квартиры Воробьевых. Повесив на вешалку свой забрызганный плащ, я торопливо поздоровался и прошел в комнату.

– Ага, не утерпел, – поприветствовал меня мой друг, – присаживайся к столу.

Я уселся на высокий старинный стул, и он пододвинул ко мне два скрепленных вместе листочка, исписанных округлым женским почерком. Пока я читал, Михаил внимательно за мной наблюдал.

– Ну как, – спросил он, когда я отложил листок, – впечатляет?

– Да, сильно написано. Одно непонятно, почему поэму включили в сборник с мистикой?

– Что же тебя смутило? – удивился Михаил. – По-моему, ей там самое место.

– Ну нет, по-моему, немецкое стихотворное произведение смахивает на отчет о командировке. – И я зачитал первую строчку:

Старинным таинством влекомый,
Покинул я страну отцов…

– Ты, я надеюсь, чувствуешь, что эти строки писал именно немец?

– Почему ты так решил?

– Как почему? – удивился я. – Здесь же ясно написано: «Покинул я страну отцов». Это у нас Родина – мать, а у них – фатерланд, «страна отцов» в переводе. Далее. От сих и до сих пор автор вкратце описывает реальный маршрут своего движения к некоей, вполне материальной цели. Вот смотри:

От Брест-Литовска до Синьдзяна
Под неумолчный стрекот шпал
Вплоть до Святого Субургана
Мой путь в пустыне пролегал.

– Так он, что, – удивился Михаил, – еще и по нашей стране путешествовал?

– Конечно, то есть еще по той России, по царской. Тащи-ка сюда какой-нибудь атлас. Мы сейчас с тобой выясним, куда он направлялся.

Раскрыв атлас, я уткнул свой палец в западную границу Советского Союза и, строго придерживаясь линии железной дороги, ведущей от Бреста к Москве, двинулся на восток.

– Ты хоть знаешь, где расположен Синьдзян? – поинтересовался Михаил.

– В Китае, ясное дело, – пробурчал я, стараясь не сбиться с маршрута.

– А при чем тут какой-то Субурган? – не отставал Михаил. – Он-то где расположен?

– Субурганы у нас не строят, – усмехнулся я. Насколько я знаю, они похожи на замысловатый головной убор и являются ритуальными постройками монгольских кочевников. Видимо, наш путешественник имел в виду одно из таких строений, носящих в те времена титул «святого места». Где конкретно он расположен, я, естественно, не имею ни малейшего понятия. Теперь внимание, – поднял я палец, – смотри вот сюда.

Оставив кров Бархи убогой,
Во мрак, где светится звезда,
Возок мой в скалах одинокий
Вздымали яки в никуда.

Борясь с тоской, томясь по дому,
Держа во тьме зерцалом след,
Я, как и спутник мой жестокий,
Шагал к последней из побед.

– Выходит так, что, попутешествовав некоторое время по пустыне Такла-Макан, наш герой в компании с неким не слишком дружелюбным спутником добрался до населенного пункта Барха. Ну и где же она у нас на карте?

– Вот она, голубушка, – ткнул пальцем в карту Михаил, раньше меня обнаруживший городишко с таким названием в Восточном Китае, – здесь!

– Интересно получается, – взглянул я через лупу. – Судя по тексту, да и по карте тоже, вскоре после того, как путешественник добрался до индийско-китайской границы, он обзавелся упряжкой яков и зачем-то полез с ними в горы. Иначе как еще можно интерпретировать выражение «Вздымали яки в никуда»?

– Слушай, как интересно-то, – проговорил Михаил, – мне аж есть захотелось.

– Погоди ты с едой, – отмахнулся я, – давай дочитаем поэму. Таким образом, мы с тобой выяснили, что наш Алоиз проехал на поезде от Берлина или другого города через Польшу до Бреста. Оттуда он добрался до Москвы. От нее покатил по Транссибирской магистрали до некоего конечного пункта в Средней Азии. А далее он путешествовал на лошадях по следующему маршруту: Алма-Ата, Кашгар – Хотан-Бунчанг – Барха, после чего его следы теряются где-то в Транс-Гималаях. В поэме же он докладывает неведомому читателю о том, что преодолел все преграды, все повидал и все знает про некий приговор. После чего предупреждает, что некий «Пасынок богов» со свистом и грохотом вскоре восстанет и быстро наведет, где надо, должный революционный порядок.

– Ты полагаешь, Сань, что первая часть стихотворения абсолютно реалистична и указывает на конкретный маршрут движения некоего путешественника? Но ты же не можешь отрицать того факта, что в конце своей поэмы он описывает совершеннейшую мистику, не имеющую абсолютно никакого логического смысла.

– Возможно, ты и прав, – неохотно согласился я, – но, судя по первой части, автор стихов был не идиот и добросовестно описывал все им увиденное и пережитое. Другое дело, что он, может быть, совершенно не хотел, чтобы кто-нибудь, вроде нас, догадался, о чем конкретно идет речь, и проник бы ненароком в тщательно скрываемую от посторонних тайну.

– Тогда зачем же он об этом пишет, да еще и публикует поэму? – спросил Михаил, увлекая меня на кухню.

– А откуда мы знаем, что он сам стихи написал? Ведь вполне могло случиться и так, что наш путешественник не смог по каким-то причинам вернуться в свой фатерланд, но свой отчет о путешествии он должен был переслать туда любой ценой. И поэтому либо он сам, либо кто-то по его просьбе изложил его донесение в аллегорической форме. И тот же человек постарался как можно быстрее опубликовать поэму в надежде на то, что он будет замечен и воспринят людьми, посвященными в эту проблему.

– Да, но если предположить, что надпись внутри кольца связана с «Пасынком» из поэмы, – возразил я, – то получается неоправданно большой разрыв по времени. Допустим, нашему путешественнику в 1895 году было примерно тридцать лет, но тогда в 1943 году ему бы было уже около восьмидесяти!

– Да-а-а, – озадаченно протянул Михаил, – в таком солидном возрасте не до путешествий по бескрайним просторам нашей родины, уж не говоря о марш-бросках на бронемашинах через линию фронта.

– Поэтому остается предположить только одно: в операции, закончившейся утоплением броневика, принимал участие какой-то другой, совершенно посторонний человек. Вот только узнать, кто это был такой, нам с тобой вряд ли когда-нибудь удастся!

Загадку мы в тот день, разумеется, не отгадали, ибо числилась она в «черном списке» тех страшных тайн уходящего века, что даже случайное упоминание о ней могло повлечь непредсказуемые последствия для судеб очень многих людей. А поскольку в своем расследовании мы зашли в тупик, то необычное происшествие и было бы скоро нами забыто, если бы не одна совершенно случайная встреча, давшая новый толчок этой истории.

Случилось так, что в институте, где я трудился в так называемые перестроечные годы, настали совсем скверные времена, и мне пришлось искать себе новое место работы. В поисках его я колесил по Москве, навещая родственников, друзей и просто знакомых. В один из дней мне предстояло встретиться с владельцем магазина «Альбион», открывшегося рядом с баскетбольным залом ЦСКА. Выходя на станции «Динамо», я краем глаза заметил мелькнувшего в толпе мужчину, лицо которого показалось мне знакомым. Так и не вспомнив, при каких обстоятельствах нас сталкивала жизнь, я, тем не менее, решил возобновить знакомство, рассчитывая в случае успеха поинтересоваться у него и насчет работы. Выбрав момент, когда мы с ним оказались рядом, я прибавил шагу и, поравнявшись с ним, громко воскликнул:

– Ба, кого я вижу!

Мужчина, поняв, что обращаются именно к нему, остановился и с интересом взглянул на меня.

– Позвольте-ка, – с минутной задержкой произнес он, прищуриваясь, – вас, кажется, Александром зовут?

– Да, да, – радостно закивал я, мучительно напрягая оплошавшую память, – точно так. Но вот ваше имя, – виновато развел я руками, – ну никак не припомню.

– Да Хромов я, – усмехнулся он, – Илья. Мы ведь были однокурсники.

Заметив, что я собираюсь дружески похлопать его по плечу, он предостерегающе поднял правую руку:

– Ой, Саш, ты будь со мной поласковее, – попросил он.

– Что такое, никак бандитская пуля задела?

– Ты угадал, – грустно кивнул он, – только сегодня из госпиталя выписался.

– И где же тебя угораздило? – удивился я.

– В Калининграде, – понизив голос, ответил Илья, почему-то опасливо оглянувшись по сторонам. – Да мне еще, считай, повезло. Хуже другое. Вернулся я домой, а в квартире никого. Записка только на кухне от жены лежит: «Уехала к маме. Обострилась ее болезнь. Игорька забрала с собой. Целую, Алла». Вот, думаю, незадача. Рука болит, ни помыться толком, ни приготовить себе ничего не могу. Поехал к родителям, а там тоже облом. Они неделю назад к брату отца уехали.

– Так они, что, ничего не знали о твоем ранении? – уточнил я.

– Да нет, они считают, что я все еще сижу в Прибалтике. Разубеждать же их мне не хотелось.

– Слушай, мне все равно здесь выходить. Давай я тебя провожу до дома, а заодно и помогу переодеться и помыться, – предложил я.

– Правда? – обрадовался Илья. – Вот спасибо. А то в больнице я так по нормальной ванне соскучился, ты себе даже не представляешь.

Мы выбрались на поверхность и, прикупив кое-что из продуктов, двинулись к Савеловскому вокзалу. По дороге я, в свою очередь, рассказал о своих мытарствах последних дней, связанных с поиском работы.

– Как ты роскошно устроился, – с некоторой завистью пробормотал я, помогая Илье снять пальто, – прямо как иностранный дипломат.

– Да, верно, – вздохнул он, осторожно вытягивая левую руку из рукава, – правда, моей заслуги в этом нет. Всю мебель и прочую обстановку сюда привезли тесть с тещей. Я бы сроду такого не купил. Да и саму квартиру я получил от тестя к годовщине рождения сына. – Заметив, что я стою, не зная куда пристроить сумки с продовольствием, он сказал: – Выкладывай прямо на кухонный стол и включай телевизор, если хочешь, а я быстренько ополоснусь в душе.

Пока мой однокурсник мылся, я приготовил незамысловатый обед и накрыл на стол.

– О-о-о, да ты прямо кудесник, – сказал Илья, не ожидавший от меня такой прыти. – Мастер кухонной икебаны.

Утолив голод, мы вновь вернулись к прервавшемуся разговору.

– Слушай, Илья, не найдется ли в твоей конторе какого-либо местечка для безработного интеллигента с разносторонней подготовкой?

Он как-то странно взглянул на меня:

– А ты хоть знаешь, где я работаю?

– Нет, конечно, – пожал я плечами.

– Давно без работы сидишь?

– Да нет, недели две.

– Во-от, значит, в чем дело, – протянул он, – тут я как раз тебе и подвернулся.

Илья поднялся и призывно кивнул головой:

– Пойдем-ка лучше в мой кабинет, там и поразмыслим над этим вопросом.

Мы вошли в просторную комнату с большим, почти во всю стену окном.

– Садись, Саш, – попробовал пододвинуть мне одной рукой кресло Илья.

– Ты не беспокойся, садись в него сам, а я лучше на диванчике.

– Хорошо, давай так, – согласился он, кряхтя и устраиваясь на упругой зеленоватой подушке. – Так вот по поводу твоего трудоустройства к нам, Александр. Вряд ли я смогу тебе помочь. Я же в Комитете служу, а туда так просто не устроишься, тем более сейчас.

– Вот оно что! И в каких же чинах? Да и как ты вообще туда угодил из нашего-то сугубо химического института?

– О-о, история эта и сложна и проста одновременно. Если рассказать ее коротко, то такому повороту в моей судьбе поспособствовала моя скоропалительная женитьба. Видишь ли, Саня, на предпоследнем курсе я познакомился на одной из студенческих вечеринок с моей нынешней супругой, причем познакомился при весьма пикантных обстоятельствах. Упоминать о них я, естественно, не буду, но вышло так, что наше знакомство после той встречи успешно продолжилось и завершилось семь лет назад свадьбой. Моя будущая супруга, естественно, рассказывала про свою семью и упоминала, что ее отец военный, но я в тот момент особо этим не интересовался, что для влюбленного юноши вполне естественно. И только когда отыграли свадебные марши, я узнал, что мой тесть генерал-майор, и не какой-то там пехоты, а госбезопасности. Вот он и предложил мне идти на последнем курсе к себе на свободный диплом, обещая интересную и хорошо оплачиваемую работу в его ведомстве. Так я нежданно-негаданно и попал в контрразведку. После окончания специальных курсов мне присвоили воинское звание лейтенанта, и два года я, что называется, не разгибаясь, работал по своей институтской специальности в криминалистической лаборатории. Пройдя своеобразный курс молодого бойца невидимого фронта, я был повышен в звании и стал руководителем лаборатории при техническом управлении. Затем меня в порядке ротации перевели на оперативную работу, где пришлось заниматься с молодым пополнением. Теперь же, в связи с ранением во время последней операции, меня вернули в криминалистический отдел.

– Так ты теперь специалист по раскрытию всевозможных тайн и загадок?

– Ты прав, – кивнул Илья. – Уж что-что, а аппаратурные возможности у меня теперь не в пример институтским. Вся мощь современной науки на меня работает.

Не знаю почему, но именно в эту минуту у меня и мелькнула шальная идея подсунуть Илье, шутки ради, ту рухлядь, которую мы извлекли из утонувшего «мерседеса». «Интересно будет посмотреть, – злорадно подумал я, – что он и вся его наука скажет по поводу тех железок и тряпочек из алюминиевого чемодана?»

– Кстати, Илья, недавно пришлось мне участвовать в одной интересной экспедиции…

Я рассказал ему историю об утонувшем «мерседесе», вплоть до того момента, как мы разрядили механизм самоликвидации, установленный в алюминиевом чемоданчике, и обнаружили в чемоданчике странные предметы.

Илья слушал меня с большим вниманием, но когда я закончил рассказ, лицо его стало суровым.

– Скажи-ка мне теперь, Саня, без утайки, куда ты дел тротиловые шашки и детонаторы к ним?

– Будь спокоен, – усмехнулся я, – с этим полный порядок. Детонаторы я в тот же день выбросил в мусорный контейнер на улице, завернув их предварительно в грязную тряпку. Что же до толовых шашек, то они без взрывателей не опасны, и я их отвез к себе в гараж. Там они сейчас и пребывают. Будет необходимость – забирай их себе.

– А золотое кольцо? – спросил Илья. – Ты упомянул о какой-то надписи.

– Да, – вновь оживился я, – как же я этот момент упустил! Хотя, скорее всего, надпись эта не имеет прямого отношения к содержимому заминированного контейнера, но некоторое совершенно удивительное, на мой взгляд, совпадение все же имело место и здесь. Кольцо, как вскоре выяснилось, оказалось разъемным, а внутри были выгравированы не очень понятные слова, среди которых была и такая строчка: «Нетленный пасынок богов». И представь себе, что некоторое время спустя удалось выяснить, что надпись из кольца в точности воспроизводит последнюю строчку из мистической поэмы некоего Алоиза Шмультке, изданной в 1897 году.

После этих слов Илья вдруг нахмурился и погрустнел.

– Да, странное дело, – проговорил он после непродолжительного раздумья. – Как-то уж очень густо в последнее время повалили на свет Божий старые военные тайны.

– Да кому они теперь нужны, разве только историкам?

– Ты ошибаешься. Вот этот отпечаток, – продемонстрировал он мне свежий шрам, – я получил совсем недавно, и, кстати, в процессе разгадывания одной из таких, как ты изволил выразиться, старых и никому не нужных тайн. И ничего здесь смешного нет, – добавил он, увидев на моем лице недоверчивую ухмылку, – одних убитых в последней операции по захвату главного подозреваемого было одиннадцать, да раненых более двадцати. Начальник там мой погиб. Владимир Степанович…

– Ты серьезно? А тех, за кем вы гонялись, поймали?

– Увы, нет, – вздохнул Илья. – Правда, это был один человек, но он в который раз бесследно исчез. Впрочем, дело пока не закрыто, и распространяться о нем я сейчас не могу. Извини. Давай лучше вернемся к твоим находкам.

– Да, собственно, все, что я знал, я тебе уже рассказал. Но если тебе вдруг станет интересно покопаться в старом мусоре, то я могу передать его тебе хоть завтра.

Мы с Ильей расстались почти на неделю. На следующую нашу встречу я принес ему чемоданчик, тщательно упакованный в полиэтиленовый мешок.

– Здесь все, – сказал я, – кроме кольца. Мы подумали, подумали и решили его никому не отдавать. Сам понимаешь, золото все-таки, денег стоит.

– Да ты не волнуйся за свое имущество, Александр, я обязательно постараюсь разобраться со всем этим хозяйством, – пообещал Илья. – На самом деле я страсть как люблю копаться в загадочных фактах и документах. Да, а что еще, кроме самого чемоданчика, удалось обнаружить в извлеченной из реки машине?

– Обручальное кольцо, остатки ствола небольшого пистолетика. Ах, да! Еще на задней стенке сейфа висели три совершенно сгнивших автомата, лампа. На полу в иле нашлось несколько ржавых армейских пуговиц, латунная пряжка от офицерского ремня советского производства, десятка два разменных монет, ну и, естественно, скелет утопленника.

– Ты уверен, что бляха от ремня была советская? – удивился Илья.

– Абсолютно точно, – подтвердил я, – как, впрочем, и монеты.

– И где же все это? – поинтересовался Илья.

– Пистолетный ствол и кольцо остались у Михаила, – ответил я, – а все остальное так и было брошено в том гараже, где мы потрошили «мерседес».

– То есть в случае необходимости до всего этого можно будет довольно легко добраться? – уточнил Илья.

– Наверное, – неуверенно сказал я, – если только все останки давным-давно не выброшены на помойку.

– Пожалуйста, Александр, если тебе не трудно, проясни это прямо сегодня.

– Хорошо, сделаю, – пообещал я.

– А как у тебя с работой? – спросил Илья.

– Да все в порядке. Как раз неподалеку отсюда на днях открылся небольшой магазинчик с довольно причудливым названием «Альбион», так вот в нем я и устроился. Торгуют в нем снаряжением для верховой езды, мужской и женской одеждой и аксессуарами.

Поговорив еще немного о том о сем, мы расстались.

Часть вторая

Глава седьмая

По пыльному следу«хромого призрака»

На следующее утро Илья Федорович Хромов примчался на Лубянку, едва забрезжил рассвет. Расчистив стол от бумаг и канцелярских принадлежностей, Хромов уселся на стул и принялся вынимать из чемоданчика ветхие от старости мешочки.

«Затевать сейчас полномасштабное изучение всех этих причудливых штуковин, пожалуй, несколько рановато, – подумал он. – Сначала надо прочесть дневник и хотя бы попытаться расшифровать письмена на пергаментах».

Пересняв все тексты, Илья сфотографировал и выцветший квадратный коврик с неясными кольцевыми рисунками.

«Попробую-ка я вытащить дополнительную информацию из коврика при дополнительном усилении контрастности во время печати, – решил он, – а то очень здесь все блекло. А чемоданчик, пожалуй, отдам на спектроскопию. Пусть посмотрят, где и когда он изготовлен и соответствует ли он рассказанной Александром легенде».

Несмотря на то что могучий ранее организм Комитета госбезопасности подвергался в то бурное время постоянным реорганизациям и сокращениям, технические службы его избежали кадровых перетрясок и работали вполне стабильно и профессионально. И поэтому уже к вечеру того же дня на столе у майора Хромова лежали фотографии документов. Он сложил их в папку и, поскольку было достаточно поздно, отправился домой.

Уложив в постель сынишку и оставив жену за просмотром очередного сериала, он уединился у себя в кабинете и, сняв с полки два потрепанных немецко-русских словаря, открыл дневник. Первая его страница не имела никакой даты и содержала довольно длинный перечень припасов, явно собранных для длительного путешествия. Перечислялись веревки и ледорубы, шоколад и галеты, чай и медикаменты.

– Так, так, – прошептал Илья, – если судить по количеству спальных мешков, то в поход собрались четверо, но ледорубов они с собой берут почему-то шесть. А может быть, с ними шли еще двое проводников, которым стандартные альпинистские мешки были ни к чему? Экспедиция наверняка направлялась в горы и, судя по набору альпинистского снаряжения, горы весьма солидные. Жаль, что здесь не упоминаются ни их маршрут, ни фамилии участников экспедиции. Вот только одно имя – Гюнтер. Да и то в какой-то странной связке: «Аптечка Гюнтера». Причем слово «аптечка» почему-то взято в кавычки. Так, – перевернул он страничку, – вот и первая дата – 16 апреля 1939 года. Прекрасно, и о чем же здесь идет речь?

За час упорной работы майор Хромов осилил не более двух десятков страниц и, почувствовав в глазах нестерпимую резь, отложил дневник в сторону. Откинувшись на кресле, он принялся анализировать материал.

«Экий, однако, сухой педант писал, – думал он. – Всюду повторяются непонятные значки да бесконечные промеры пройденных отрезков пути, азимутные замеры компаса да показания шагомера за рабочий день. Впрочем, не все. Есть еще и суточный расход продуктов. Вот откуда мы и попробуем плясать». Илья включил лампу и вновь придвинулся к столу.

– Итак, – вернулся он к началу датированных записей, – что же они лопали, голубчики, во время путешествия, а главное, сколько?

Вынув из ящика стола чистый лист бумаги, он начал записывать вычитанные из дневника сведения: «Две пачки галет, три банки тушенки, копченые колбаски, сухое молоко, твердый сыр, чай черный…» Закончив подсчет выделяемых на сутки порционных блюд, Илья удовлетворенно побарабанил пальцами по столешнице.

– Все-таки их было шестеро, – удовлетворенно прошептал он. – Следующая дата двадцать восьмое, – отметил он на своем листочке, – вторник. «Ветер тихий, северный. Минус восемь. Спускаемся четыре часа с осыпи в ущелье N-15. Азимут 103. Стоянка два часа. 11 704. Голец с запада в виде расщепленного лезвия топора. Вышли на старую китайскую тропу к 16 часам. К. и Р. советуют сделать остановку и дать отдых животным. Говорят, что завтрашний подъем на перевал будет очень тяжел. “Алеф” натер левую ногу, и наш милосердный “Силум” наложил ему на лодыжку повязку». Да кто же там был-то? – заерзал на сиденье Илья. – Что за имена у них такие? «Алеф», «Силум», да в те годы людей с такими именами в Германии и днем с огнем нельзя было сыскать. – Он перевернул страницу и, не став изучать список съеденных продуктов, торопливо пробежал глазами следующую запись: «Минус два у подножья… Средний угол подъема… Ветер…» Не то, – шептал он, – не то. Вот. «Азимут 117, до отметки 5468, затем 122, до отметки 8223». Так, есть, – он быстро перевел взгляд на другую часть страницы. – А тут? Вот и тут есть. «Азимут до отметки 9008, 125 – 128. Ветер…» Да черт с ним, с ветром. – И тут Илью озарила догадка. – А тут на самом деле есть что-то интересное. Азимут, азимут, – повторил он, – угол между какой-либо точкой и направлением на север. И здесь на каждой странице мы имеем и азимут, и связанное с ним упоминание об определенной числовой отметке. Если перевести данные в графическую форму, то можно начертить приблизительную схему движения экспедиции.

Приняв пятьсот условных шагов за один миллиметр, Илья обозначил на листе миллиметровки разлинованной бумаги стороны света и принялся с помощью транспортира, линейки и циркуля прокладывать пройденный экспедицией маршрут. Примерно через полтора часа кропотливой работы Илья Федорович стал понимать, что странная шестерка альпинистов описывала в своем движении громадное, протяженностью в десятки километров, кольцо. И когда, к трем утра, он наконец завершил свой кропотливый труд, то перед ним лежало изображение корявого, более похожего на шестеренку со сточенными и сломанными зубьями, но явно кольца, правда, не замкнутого…

«Весьма необычная складывалась ситуация, – размышлял он, сидя по вечерам в зале компьютерного архива, – совершенно не типичная для того периода. Внезапное появление немецкой автоколонны в нашем тылу было вполне возможно в начальный период войны, когда зачастую не существовало сплошной линии фронта и немцы смело совершали глубокие прорывы в расположение наших войск. Но прорвавшиеся части двигались в основном на восток. Нечто подобное происходило и позже, во время нашего наступления. Только в этом случае через линию фронта прорывались отставшие части немецких войск, и двигались они теперь на запад. В случае же с броневиком все происходило в полном противоречии с логикой. Немецкие войска всей своей массой рвались на восток, а эта странная автоколонна, напротив, мчалась на запад. Кроме того, непонятно, почему такое рвение для поимки удиравшей колонны проявляли части Смерша. Стало быть, по нашим тылам гуляла не обычная заплутавшая воинская часть, а особое подразделение германского абвера, выполнявшая некое специальное задание. Отсутствие каких-либо документов у убитых немцев и тот факт, что на них были наши армейские сапоги, только подтверждают мою догадку. Стало быть, они заранее готовились к любой ситуации и допускали, что в случае осложнения ситуации им придется уходить пешком и врассыпную. В этом случае довольно легко можно подобрать себе одежду с захваченных или убитых военнослужащих, но подобрать подходящую по размеру обувь в столь экстремальных условиях гораздо сложнее. Таким образом, получается, что наш спецназ гонялся за их спецназом. Но вот зачем? Что привело к нам немцев? Груз автомобиля, его пассажир или что-то иное?»

Ответа на эти вопросы Илья Федорович, сколько ни старался, не находил ни в документах фронтовой разведки, ни в штабных телеграммах, ни в отчетах Главного разведуправления. Только в одном из отчетов, по действиям фронтовой авиации с 10 по 15 июля 2-й воздушной армии Воронежского фронта, он обнаружил объяснительную записку командира второй эскадрильи двенадцатого полка штурмовой авиации. Тот писал, что не сам санкционировал вылет пары самолетов под общим командованием старшего лейтенанта Романа Таранцева, который привел к гибели ведущего и вынужденной посадке второго самолета из-за повреждения мотора. Приказ на облет прифронтовой полосы с целью поиска и уничтожения неприятельской автоколонны поступил к нему от начальника особого отдела дивизии подполковника Черкасова. Поскольку на аэродроме оказалась только одна пара самолетов, то он был вынужден послать их снова в полет, не дав пилотам времени даже на минимальный отдых. Только этот документ и можно было хоть каким-то образом связать с легендой об утонувшем броневике. Тем более что дополнительная проверка показала, что подполковник Черкасов на самом деле был начальником особого отдела и что вторая воздушная армия действительно базировалась в том самом районе, в котором спустя сорок семь лет со дна реки был поднят загадочный автомобиль. Оставалась единственная возможность – попробовать разыскать оставшихся в живых участников или хотя бы свидетелей тех далеких событий. Илья тяжело вздохнул, понимая, какой каторжный ему предстоит труд, но делать было нечего. Желание узнать как можно больше заставляло его вновь и вновь посылать запросы во всевозможные архивы, рыться в картотеках и перечитывать многочисленные военные мемуары, где могли быть описаны события тех июльских дней. Но все его титанические усилия не давали никаких результатов. Тогда Илья Федорович решил действовать иначе. Он принялся как бы между делом расспрашивать своих сослуживцев, в надежде выявить среди них того человека, который бы подсказал ему, как можно найти старых сотрудников Комитета. Именно среди них он надеялся отыскать тех из них, кто в годы войны служил в военной контрразведке и в июле 1943 года мог находиться в районе затопления бронеавтомобиля. Он даже подключил к этим поискам своего тестя, который, казалось, знал всех сотрудников Лубянки поименно. Только после такого отчаянного натиска он получил-таки адрес человека, который совершенно точно должен был хоть что-то знать о событиях на Курской дуге. Тот проживал в небольшом городе Борисоглебске, на улице Чапаева. Илья решил навестить его как можно скорее. Сняв трубку, он заказал по телефону билет на ближайший поезд.

Позвонив в разболтанный, висящий на одном шурупе звонок, Илья приник ухом к черному дерматину, частично покрывающему древнюю двустворчатую дверь.

Кажется, никого дома нет, решил Хромов, поворачиваясь к лестнице.

Вдруг дверь позади него жалобно скрипнула и приоткрылась. Илья обернулся. На него через небольшую щель грустными глазами смотрел старик, одетый в обвисшую застиранную майку и полосатые пижамные брюки.

– Семеновых нет, – глухо произнес он, – уехали вчера к себе на дачу. – Он потянул было на себя ручку двери, но Илья его опередил.

– Да я, собственно, к вам приехал, Станислав Петрович. Я из Комитета, из Москвы, – добавил он, чувствуя, что его собеседник не расположен принимать гостей.

– Неужели из самой московской «конторы» приехали? – удивился старик. – Зачем же я им понадобился?

– Да нет, не им, а лично мне, – сказал Илья Федорович.

Мужчина нерешительно потоптался на месте, но потом все же снял с двери цепочку и распахнул дверь пошире.

– Заходите, коли так, – проговорил он, медленно отступая в глубь коридора.

С трудом протиснувшись в дверной проем, Илья последовал за хозяином по длинному, загроможденному старой мебелью коридору.

– Ну что же, – гораздо бодрее произнес хозяин квартиры, когда они уселись за накрытый малиновой бархатной скатертью круглый стол. – Как мне вас звать-величать?

– Хромов, Илья Федорович, майор Федеральной службы безопасности, вот мое удостоверение.

Он протянул хозяину квартиры свою красную книжечку, но тот отрицательно помотал головой.

– Не надо, молодой человек, я и так вижу, кто передо мной. Чай за сорок восемь лет работы в органах я на вашего брата насмотрелся.

Старик высморкался в скомканный носовой платок и, торопливо спрятав его в карман пижамы, приветливо улыбнулся Хромову.

– Да ты спрашивай, сынок, не стесняйся, память меня, слава Богу, еще не сильно подводит.

Воодушевившись любезным приемом и видя во взгляде собеседника неподдельный интерес к разговору, Илья рассказал загадочную историю о броневике. Закончив рассказ, Илья умолк и вопросительно посмотрел на, казалось, пребывающего в глубоком раздумье хозяина квартиры. Несколько минут продлилось их обоюдное молчание, пока наконец старик не завозился на своем месте и как бы про себя, не обращаясь к гостю, прошептал:

– Неужели же призрак так страшно окончил свои дни?

Потом он потер виски и, хорошенько откашлявшись, принялся рассказывать Хромову историю, на первый взгляд совсем не перекликающуюся с только что услышанным рассказом.

– Был я тогда совсем мальчишкой, – начал он. – Но меня назначили в помощники к Виталию Матвеевичу Логунову, довольно известному в то время оперативнику из особого отряда ОГПУ на Дальнем Востоке. Могу объяснить такое везение двумя обстоятельствами, – криво усмехнулся старик, – крайней нехваткой личного состава из-за массовой отправки народа на фронт и еще тем, что в моей стремительной карьере наверняка сказалась протекция моего дяди со стороны матери, Викентия Трофимовича Порезова, который в то время командовал Прибайкальским военным округом. Был я, по молодости лет, приставлен к старшему инспектору Логунову в качестве стажера, но заниматься приходилось практически всем. Моталась наша команда по огромному пространству от Владивостока до Барнаула и от Абакана до Вилюйска. Время было напряженное. Вокруг толпами шныряли японские и немецкие диверсанты. Из-за китайской границы казали зубы недобитые белогвардейцы, кругом кишели мародеры всех мастей – китайцы, корейцы, маньчжуры. Господи, и какой только швали не повылезало в то время на свет Божий. А поскольку положение наших войск на германском фронте было в то время крайне неблагоприятное, обнаглели эти недобитки чрезвычайно. Помнится, у нашей группы месяцами не было и дня спокойного. Отсыпались мы только в поездах, спеша от одного чрезвычайного происшествия к другому. Да, а то, о чем вы сейчас рассказали, я, пожалуй, могу связать только с серией загадочных происшествий, с которыми нашей группе пришлось столкнуться в самом начале сорок второго года.

Илья Хромов затаил дыхание и весь внутренне напрягся, боясь пропустить даже слово. Однако вместо продолжения Станислав Петрович, покряхтывая, выбрался из кресла и, шаркая тапочками по вытертому ковру, подошел к узкому книжному шкафчику, стоявшему в углу комнаты. Распахнув скрипучие дверцы, он нагнулся и с видимым усилием вытащил из него старинный фотоальбом, облаченный в тисненую кожаную обложку.

– Вот, молодой человек, – он бережно положил его перед Ильей, – можете посмотреть. Большинство снимков, кстати, сделал я сам, поскольку в те годы очень увлекался фотографией. Готов был ночи напролет проявлять и печатать. Да. Был у меня отличнейший по тем временам катушечный фотоаппарат «Лейка», которым я почти всю войну и снимал. Видите, на левом снимке, высокий представительный мужчина стоит вполоборота у белой лошади? Так вот это и есть мой тогдашний начальник Виталий Логунов. А здесь, у забора, в портупее – Леня Кольцов, он к нашей группе примкнул в Находке. Вот Михеич и Толя Лазарев на бревнышке покуривают. Помню, я их в Благовещенске снимал, на вокзале. Как раз после того, как мы банду из пятнадцати китайских контрабандистов определили в местную комендатуру.

Старик поправил очки, перевернул страницу альбома и гордо взглянул на гостя.

– А вот и я сам, собственной персоной, с ручным пулеметом «Гокчис» наперевес.

Но Хромов уже не слушал его. Он внимательно всматривался в счастливое, еще безусое, лицо молодого парня, со сбитой на правое ухо меховой шапкой, облокотившегося на толстый ствол неуклюжего, допотопного пулеметика, и никак не мог отождествить вихрастого молодого человека с сидящим около него древним старцем.

– Именно в ту пору мы и встретились с тем, кого потом долгое время называли между собой «хромым призраком».

– Так, так, – очнувшись от своих дум, встряхнул головой Илья, – что-что вы сказали о призраке?

Старик недоумевающе уставился на Хромова.

– Ах, ну да, – раздосадованно взмахнул он ладонью, – вечно я увлекусь и половину пропускаю. Виноват, товарищ майор, сейчас начну с самого начала.

В общем виде рассказ старого чекиста выглядел так.

– Зима в сорок втором году выдалась в Забайкалье на удивление мягкая. Частые и липкие от теплого ветра с океана снежные метели наглухо завалили даже натоптанные звериные тропы, и пограничная застава, на которой в то время находилась наша оперативная группа, оказалась совершенно изолирована от внешнего мира. Почему нас так срочно, буквально за неделю до Нового 1943 года, перебросили на эту забытую Богом заставу, я не знал, но об этом наверняка был осведомлен наш начальник, капитан Логунов. Наше затворническое житье продолжалось около двух месяцев, что само по себе было довольно необычно, ибо на одном и том же месте мы практически никогда не оставались больше двух-трех недель. Изрядно наскучившее нам сидение закончилось только в ночь с тринадцатого на четырнадцатое февраля. Был как раз банный день. После почти двухчасового блаженства в русской бане мы всей командой вышли на улицу и долго сидели, закутавшись в длиннополые овчинные тулупы на сложенных позади бани поленницах. Глядели на очистившееся, наконец-то, от облаков небо с крупными искрами звезд и вслух мечтали о том, как будем жить после войны. Где-то в половине первого ночи мы угомонились и отправились спать, но буквально через час вся застава была поднята по тревоге. Когда мы построились во дворе, командир гарнизона объявил, что, по его сведениям, на нашем участке из-за кордона прорывается крупная банда и весь личный состав отправляется на ее перехват. Поскольку наша группа начальнику заставы формально не подчинялась, то он, обращаясь к Виталию Матвеевичу, попросил, чтобы мы остались на месте и взяли на себя функции защитников нашего крошечного военного поселка. Вначале наш командир согласился, но потом, когда вдали затрещали частые выстрелы, он изменил свое решение и приказал нам тоже выступать. Собраться в поход для нашей пятерки было минутным делом. Разобрав оружие и укрепив на валенках лыжи, мы с большим сожалением покинули нашу теплую казарму. Поскольку звуки выстрелов неумолимо отдалялись в глубь нашей территории, то наш командир задал такой темп бега, что мы еле-еле за ним поспевали. Как мне теперь представляется, догадавшись, что диверсанты отнюдь не старались отступить на сопредельную территорию, наши пограничники, бросив первоначально все свои силы на то, чтобы перекрыть им пути отхода, оказались в крайне неудобном положении. Получалось так, что никого, кто бы мог прикрыть непосредственно нашу территорию от проникновения лазутчиков, у них в резерве не оставалось. Оценив ситуацию, Логунов повел нас таким путем, чтобы мы смогли перерезать единственную проезжую дорогу к железнодорожной ветке, ведущей к Транссибирской магистрали. Несмотря на нашу отличную по тем временам спортивную подготовку, мы опоздали. Выскочив через какое-то время на наезженный тракт, мы сразу же наткнулись на лежащего поперек дороги политрука нашей заставы. Он был ранен в ногу, но поскольку четверых бывших с ним бойцов он тоже послал в погоню, то помочь ему было практически некому. Увидев нас, он очень обрадовался и сообщил, что прорвавшиеся из-за кордона бандиты вооружены автоматическим оружием и, двигаясь на север, устанавливают мины-ловушки и устраивают засады.

– Будьте осторожнее, – предупредил он, – у нас уже двое убитых и четверо раненых, а диверсанты, кажется, потеряли пока только одного.

Оставив совершенно запыхавшегося Михеича с политруком, мы помчались дальше. Выстрелы хлопали совсем близко, когда из-за поворота дороги показался еще один из солдат с заставы. Левой рукой он держался за предплечье. Шапки на голове у него не было, а винтовка, путаясь в ногах, бренчала и волочилась за ним. Луна прекрасно освещала дорогу, по которой мы бежали вниз по небольшому увалу, и поэтому боец сразу нас увидел.

– Стойте, стойте, – морщась от сильной боли, простонал он.

– Ты, никак, ранен? – спросил наш командир.

– Болит, просто спасу нет, – сквозь зубы ответил тот, опускаясь на снег.

– Стасик, – мотнул головой в мою сторону Виталий Матвеевич, – перевяжи-ка его быстренько. На морозе потеря крови опаснее самой раны.

– Что там у вас творится? – кивнул он в сторону возобновившейся перестрелки. – Ты уже второй раненый, кого мы встречаем всего-то на двух километрах.

– Там их пятеро или шестеро, не меньше, – ответил несколько приободрившийся после перевязки боец. – Было больше, но мы их тоже сильно пошерстили.

Он застонал, поднимаясь, и неуклюже закинул винтовку на плечо.

– Вы, товарищ командир, попытайтесь обойти их оврагом, слева, – посоветовал он, – там есть пологий склон. А напрямую их нам не взять, светло очень. Сдается мне, что они специально нас здесь сдерживают. Видимо, дают кому-то возможность к станции прорваться.

– За мной, – скомандовал Логунов, и, свернув с дороги, мы двинулись дальше через снежные завалы. Не менее получаса мы преодолевали овраг. Наконец, видимо, посчитав, что мы достаточно зашли в тыл к бандитам, командир повел нас в сторону почти затихшей перестрелки. Я первым вышел на опушку леса и неожиданно увидел двух человек, бегущих от оврага к столбовой дороге.

– Стой, руки вверх, поганцы! Стрелять буду! – заорал я, в надежде привлечь криком увязших в лесной чаще товарищей.

Но в ответ на мой крик один из бегущих мгновенно повернулся и на ходу выпустил в мою сторону короткую пулеметную очередь. Как он в меня не попал с такого близкого расстояния, я до сих пор не понимаю! Инстинктивно отшатнувшись к ближайшему дереву, я вскинул свой карабинчик и приготовился выстрелить, но следующая очередь буквально вышибла его у меня из рук. Не рискуя более искушать судьбу, я упал на снег и достал свой служебный браунинг. Видимо, посчитав, что я убит или серьезно ранен, бандиты снова бросились бежать. Тем временем мои товарищи открыли из леса ответный огонь. Я встал на колени и, стараясь целиться как можно лучше, расстрелял вдогонку диверсантам всю обойму. По счастью, какая-то из выпущенных мною пуль сразила одного из бандитов. Другой же метнулся в сторону и исчез за кустами. Поскольку патроны в браунинге закончились, я снова упал в снег и затаился. Так вот. Пролежал я в канавке не более минуты, пока из леса не показались мой командир, Кольцов и Толька Лазарев.

– Ложись! – крикнул я им, увидев, что они бегут ко мне в полный рост. – Стреляют!

Но они меня не слушали. Командир принялся ощупывать мои плечи и спину, видно, подумав, что я ранен. А остальные ребята бросились к сраженному мной человеку.

Логунов помог мне выбраться из ямы, и мы подбежали к лежащему. Только тут я увидел, что пулемет, огня которого я так опасался, лежит в снегу, прямо под телом подстреленного. Скорее всего, диверсант, падая, накрыл его своим телом, а второй решил не тратить время на то, чтобы его вытянуть его из-под раненого. Кстати, с этим «Гокчисом» я изображен на фотокарточке. Оказалось, что раненый еще дышит, и в этой суматохе я совсем упустил из виду второго. Когда к нам подбежали начальник заставы и еще несколько пограничников, я сказал, что где-то неподалеку прячется напарник подбитого мной диверсанта. Пограничники обшарили окружающие заросли, но, кроме уходящих к станции следов, так ничего и не обнаружили. Было решено направить двоих бойцов с раненым нарушителем. Остальные же двинулись по следу улизнувшего диверсанта. Тем временем небо начало вновь затягивать облаками, и к утру, когда мы добрались до железнодорожной станции, вновь началась пурга. Как назло, в тот день было воскресенье, и нам пришлось долго разыскивать местного оперуполномоченного. Только к полудню мы отыскали его в гостях у кого-то из родственников. Уполномоченный к тому времени был уже «на бровях», но, к его чести, довольно быстро вник в суть дела и предпринял все, что было в его силах, а именно: позвонил на местную автобазу и выяснил, на месте ли все стоявшие в гаражах машины. Оттуда ответили, что три из них заняты на коммунальных работах. Одна перевозит муку, на другой бригада врачей выехала еще затемно в соседнюю деревню для проверки сообщения о массовом отравлении, а третья накануне сломалась и стоит на окраине поселка из-за отсутствия запчастей. Когда начальник заставы и Логунов обсуждали план поиска исчезнувшего диверсанта, в отделение милиции ворвался человек в шинели железнодорожника. Вся правая половина его лица представляла собой фиолетовый синяк, который он прикрывал красной обмороженной ладонью.

– Беда, Петрович! – крикнул он с порога. – Семен, напарник мой, час назад убит, да и маневровую нашу станционную «Овечку» из тупика угнали.

– Вот дьявол! – окончательно протрезвел начальник местного отделения милиции. – Не видать мне теперь повышения!

Он тут же принялся звонить на ближайшую узловую станцию, но все его попытки были тщетны, телефонная связь действовала только в пределах поселка.

– Он на паровозе ушел, гад! Все на выход! – скомандовал Логунов.

Мы построились у крыльца. Осмотрев свое измученное и голодное воинство, наши командиры поняли, что проку от нас будет немного, и повели нас к дороге. Спасибо секретарю местной партийной ячейки, выславшему нам вдогонку двое саней, иначе вряд ли мы в тот же день смогли бы вернуться обратно. Добравшись до заставы, я первым же делом побежал в лазарет, узнать про подстреленного мной нарушителя. Оказалось, что он хотя и очень плох, но находится в сознании и кое-что уже успел рассказать нашему комиссару, который снимал с него допрос.

Вечером того же дня мы ознакомились с его показаниями. Выяснилось, что он принадлежал к банде контрабандистов, действовавшей под руководством некоего Николая Лебедкина, более известного как Шестокрыл. За несколько дней до описываемых событий к Шестокрылу явились двое неизвестных и за сорок царских червонцев договорились с ним о том, что несколько его проводников проведут одного из них через границу и прикроют огнем в случае столкновения с пограничниками. Видимо, они пообещали главарю еще кое-что, поскольку обычно очень осторожный Лебедкин выделил аж шестерых человек, которых снабдил двумя пулеметами и крупнокалиберными американскими карабинами с оптикой. Они рассчитывали, что обычная для этого времени года пурга позволит им перейти границу незамеченными, но именно в ночь перехода погода неожиданно и резко изменилась. Попытавшийся было передвинуть срок выступления, Шестокрыл предложил своим заказчикам дождаться нового циклона, но, видимо, их спутника поджимали сроки, и было решено прорываться в ночь с субботы на воскресенье, то есть тогда, когда у пограничников обычно бывает банный день.

Что случилось потом, мы уже знали, но нас интересовали особые приметы лазутчика и с каким заданием он шел на нашу сторону. Однако на другой день раненому стало хуже и было решено переправить его и двоих наших раненых товарищей в шахтерскую больницу, располагавшуюся на окраине поселка, из которого мы накануне вернулись.

Часа примерно через два мы добрались до поселковой больницы. Логунов с двумя своими помощниками поехал на станцию, а я с Михеичем был оставлен при раненых. Больничка та была убогая и бедная, но более везти нам раненых было некуда. Только дождавшись редкого в тех местах эшелона с пассажирскими вагонами, можно было попытаться вывезти их на лечение в Хабаровск. Но обстоятельства сложились так, что никого никуда везти не пришлось. Раненому контрабандисту ночью сделалось совсем худо. Он дрожал как осиновый лист, поминутно пытался соскочить с койки, и то мне, то Михеичу приходилось чуть ли не насильно удерживать его на ней. Единственная санитарка была занята молодой роженицей в соседней палате. В ту ночь я получил от жизни суровый урок. Я ведь сам стрелял в мучающегося в горячке контрабандиста и теперь должен был бороться за его жизнь. Я постоянно обтирал его покрытое потом лицо мокрым полотенцем и поил морсом. Ближе к утру, когда за стеной закричал новорожденный, мой пациент вдруг выгнулся и замер в таком положении минут на пять или шесть. Потом обмяк, открыл глаза и взглянул на меня своими безумными, выкатившимися из орбит глазами.

– Маша, – довольно отчетливо произнес он, – накрой меня чем-нибудь, Маша.

Я сидел неподвижно, охваченный поистине животным ужасом. Я впервые видел, как умирает человек. Сжав зубы от непосильного напряжения, он сел и устало положил одну руку на металлическую спинку койки. Несколько секунд он судорожно вдыхал сырой больничный воздух, потом поднял голову и скороговоркой выпалил фразу, которую я помню и по сию пору.

– Ничего, Савелька, «Хромой призрак» и за тобой тоже вернется…

Рука его соскользнула, и он, обмякнув, рухнул с койки на пол. Я бросился его поднимать, но понял, что он уже мертв. В ту ночь я впервые напился до положения риз и утром, стоя вместе со всеми во дворе крохотной рудничной гостиницы, или, как тогда говорили, постоялого двора, ожидал от Логунова разноса. Но я ошибся. Он, казалось, не обратил на мое состояние ни малейшего внимания, а может, просто сделал вид, что не обратил. Его речь была коротка и энергична. Нам надлежало немедленно двигаться к грузовым пакгаузам. Уложив котомки и вычистив оружие, мы все собрались в указанном месте и вскоре увидели приближающийся крытый грузовик, на котором и началось наше почти полугодовое путешествие. Как скоро стало известно, мы переименовывались в специальную поисковую группу под патронажем только что образованного Смерша, и теперь нашей основной задачей были поиск и уничтожение засылаемых абвером в наши тылы шпионов и диверсантов. Опять началась кочевая жизнь. Постепенно мы продвигались на запад, к Уралу, очищая от немецкой агентуры железнодорожные полустанки и, самое главное, узловые станции. Однажды на станции Зима я поведал своим товарищам о той ужасной ночи наедине с умирающим контрабандистом, упомянув, естественно, и о словах, сказанных им перед смертью. Помню, Анатолий Лазарев и наш командир тогда многозначительно переглянулись.

С тех пор, хотя мне, разумеется, ничего не говорили, везде, где нам случалось бывать, они продолжали поиски скрывшегося от нас диверсанта. Иногда, перешептываясь между собой во время наших бесконечных разъездов, они, вольно или невольно, упоминали так и прилипшее к этому диверсанту прозвище. Наша группа пополнялась новыми людьми. Пришел к нам одессит Леня Годовиков, Семен Горский из Вологды, Павел Резанный из подмосковного Реутова. Он однажды меня удивил. Я, помнится, сидел на куче шпал и чистил пистолет, он подошел ко мне и протянул свою узкую, но цепкую ладонь.

– Так это ты, оказывается, первый вступил с «призраком» в огневой контакт на границе? – полуутвердительно-полувопросительно сказал он. – Будем знакомы.

Я никогда раньше не слышал такого выражения – «огневой контакт». Мне Павел понравился – он не относился ко мне свысока, как остальные, а вел себя как с ровней.

– А почему именно «Хромой призрак»? – спросил Хромов.

– Когда я увидел диверсантов на опушке леса, то заметил, что один из них припадает слегка на правую ногу. У меня тогда мелькнула мысль, что он ранен кем-то из наших в ногу и далеко не уйдет. А потом, когда подстрелил одного, оказалось, что уйти-то удалось хромому. У него еще за спиной была какая-то странная, плоская поклажа, вроде ящика для патефона.

– Вот, примерно, такого размера? – Хромов попытался изобразить ладонями размеры найденного в броневике чемоданчика.

– Так его, значит, в конце концов нашли? – с надеждой спросил старик.

– Может быть, – ответил Хромов. – Но только не его самого, а его останки. Во всяком случае, вероятность весьма велика.

– Кости ног, – возбужденно воскликнул старик, вскакивая с кресла, – внимательно осмотрите его кости. – Передвигался он вот так, косолапил сильно. Следовательно, у него была повреждена правая нога. Но, наверное, к тому времени поджила, раз он так резво от нас удирал по сугробам.

Он внимательно взглянул на Хромова, но тот смущенно отвел глаза.

«Олух я царя небесного, – думал он в тот момент, – даже не удосужился спросить, куда делись кости найденного в бронемашине скелета».

Поняв замешательство гостя как нежелание раскрывать какие-то профессиональные тайны, Станислав Петрович вернулся к своему стулу.

– Да, да, – повторил он, – это очень важно. На правой ноге у него обязательно должен быть след от серьезной травмы. Пока наша команда чистила Транссиб от немецкой агентуры, мы несколько раз натыкались на след хромого. Видимо, он был один из лучших агентов. Действовал «призрак» решительно, но с оглядкой и очень изобретательно. Двигался он к линии фронта настойчиво, но не напролом. Всегда прибегал к убийству, если нуждался в пропусках или проездных документах. Был артистичен. С легкостью преображался то в раненого бойца, следующего домой, то в помощника машиниста, прибывшего для срочной замены внезапно исчезнувшего коллеги. Мы шли за ним, как свора гончих, но каждый раз опаздывали на сутки-другие или всего на несколько часов. Как правило, к нам в руки попадал только очередной труп, взломанный сейф или что-то в подобном духе. К концу июня сорок третьего мы добрались до станции Марьино, находившейся южнее Курска. Там в тот момент был настоящий хаос. К линии фронта валом валили эшелоны с танками и пехотой, а в обратную сторону на восток тащились теплушки с временно выселенными из прифронтовой полосы жителями и колхозным скотом. Работа наша крайне осложнилась, поскольку мы действовали, по большей части, в штатском и среди тысяч одетых в военную форму людей наша команда была как бельмо на глазу. Короче говоря, несколько дней мы потратили на то, чтобы наладить хоть какое-нибудь взаимодействие с местными контрразведчиками, но тут началось немецкое наступление. Но мы, словно почуявшие дичину фокстерьеры, уже не обращали внимания ни на какие преграды. Мы мчались по еще теплому следу, забывая про еду и про сон. В распоряжение Логунова, который к тому времени получил звание майора, поступили еще два десятка фронтовых оперативников, и мы сутками напролет прочесывали пространство от Льгова до Волчанска в поисках «призрака». На моей памяти за две практически бессонные недели мы схватили не менее дюжины немецких парашютистов и резко активизировавшихся ранее законсервированных агентов. И вот однажды мы получили известие, что в одной из прифронтовых авиационных частей бесследно пропал капитан связи Синицын вместе со своим адъютантом. Получив в одной из маршевых рот два взвода для прочесывания местности, мы вышли к небольшому хуторку под названием Тагорцево, затаившемуся в самом центре большого лесного массива в окрестностях городка Суджи. Выбравшись из леса на луг перед этим хутором, мы решили устроить привал под могучим дубом и слегка перекусить. Послав двоих солдат набрать воды, мы, скинув сапоги, разложили припасы и принялись разводить костер. Внезапно со стороны хутора раздались выстрелы, и мы увидели, что из-за плетня выбежал один из отправленных за водой солдат, размахивая на бегу руками. Но не успел он пробежать и двух десятков шагов, как вновь ударил одиночный выстрел, и он рухнул на пашню. Мы принялись торопливо обуваться, но тут за домами взревели моторы, и откуда-то из хутора ходко вылетели несколько немецких мотоциклов с колясками и два приземистых броневика. Увидев нас, фашисты обрушили на нас свинцовый дождь, в считанные минуты скосив половину наших людей. Но и мы через пару секунд открыли ответный огонь. Мотоциклисты, понеся потери, моментально развернулись и пропустили вперед броневики, вооруженные спаренными пулеметами и малокалиберными пушками. Мы не выдержали столь интенсивного обстрела и начали отходить к лесу. Немцы же, продолжая обстреливать опушку, совершили несколько маневров на поле, а затем, посчитав, что мы полностью деморализованы и не доставим им больше неприятностей, выстроились в колонну и двинулись в сторону просеки. Да, к тем двум броневикам в самый разгар боя прибавился еще и третий. Правда, откуда он взялся, я в суматохе не заметил. Через несколько секунд все стихло, немцы скрылись из виду. Получивший два, к счастью, только касательных, ранения, Логунов был вне себя от ярости.

– Я полный идиот, – говорил он, пока я перевязывал его. – Как же я раньше об этом не догадался!

Но о чем он не догадался, я так и не понял. После перевязки он тут же бросился к брошенному немцами мотоциклу. Я рванулся было за ним, но он приказал мне остаться и прочесать хутор, после чего выводить всех живых и выносить раненых к Судже. Затем он и еще двое завели мотоцикл и ринулись за ушедшей в заросли колонной.

– Станислав Петрович, а вы не припомните, в какой день произошла перестрелка у хутора? – спросил Хромов.

– Представляется мне, – неуверенно произнес он, – что это случилось еще в первой декаде июля или в самом начале второй…

Вернувшись в Москву, Хромов сразу же позвонил своему бывшему однокурснику.

– Александр, это Хромов тебя беспокоит. Вопрос у меня к тебе есть, – начал он без всяких предисловий. – Ты не знаешь, где сейчас находится скелет, который вы обнаружили в «мерседесе»?

– Честно говоря, не имею ни малейшего понятия, – услышал он в ответ. – Все, что нас в тот момент не заинтересовало, осталось в гараже. У тамошних механиков и слесарей надо узнать.

– Но, надеюсь, они не выбросили его в мусорный бак? – По затянувшейся паузе Хромов понял, что его собеседник отнюдь в этом не уверен. – Познакомь меня завтра же с кем-нибудь из них.

– Познакомить-то, конечно, я могу. Только ты, пожалуйста, не размахивай там своей краснокожей книжечкой, а представься, к примеру, археологом. Будь другом, не подводи нас с Михаилом, нам ведь еще работать с этими людьми.

– Хорошо, хорошо, – пообещал Хромов, – только, ради Бога, выведи меня на них поскорее.

Глава восьмая

Разгадка, кажется, рядом

На следующее утро, дождавшись у дверей гаража появления первого же рабочего, мы попробовали прояснить у него дальнейшую судьбу останков, найденных в чреве броневика. Выяснилось, что кости утопленника, вместе с другими найденными в сейфе предметами, куда-то унес механик Николай Трофимович. Встретив его, мы попросили показать, куда он дел интересующие нас останки. Недолго поколебавшись, тот повел нас к реке, в сторону Карамышевской набережной. Продравшись через густые заросли кустарника, мы вышли на полянку. Откинув в сторону помятый капот старого «запорожца», механик указал пальцем на грязный, вымазанный тавотом джутовый мешок.

– Вот здесь все и лежит, – произнес он, не делая, впрочем, ни малейшего движения, чтобы его поднять с земли.

Хромов достал из внутреннего кармана куртки большой полиэтиленовый пакет и принялся торопливо засовывать в него находку. Потом поблагодарил механика и сунул ему пятидесятитысячную купюру. Распрощавшись с ним, мы направились к автобусной остановке. Стоя под железным навесом ободранной будочки, Илья так бережно прижимал к себе находку, что у меня родилось подозрение о том, что дело-то не совсем чисто.

– Ты, Илья, светишься, будто клад нашел, – сказал я. – Ты эти косточки сейчас на работу понесешь или домой потащишь, детям показывать?

Илья растерялся.

– Действительно, – пробормотал он, – где бы мне с ними поработать?

– Я знаю такое местечко. У моего приятеля, с которым мы отыскали «мерс», на работе есть сарай, где можно устроиться с полным комфортом.

– Ты думаешь, он нас к себе пустит со всем этим хозяйством?

– Несомненно, – ответил я, зная природную любознательность Михаила, – он нам будет даже рад.

Через сорок минут мы вошли в свежевыкрашенный ядовито-желтой краской трехэтажный особняк в переулке Образцова, в котором располагались лаборатории «Госкомгидромета». На втором этаже находился заваленный всевозможными приборами и инструментами кабинет Михаила. Объяснив ему, по какому делу мы к нему явились, я попросил его предоставить нам хоть какой-нибудь угол, где бы можно было не только заняться осмотром содержимого принесенного мешка, но и спокойно поговорить. Мой друг размышлял недолго. Вынув из стола связку ключей, он запер свою комнату и, крикнув невидимой Марине, что уходит на обед, пригласил нас с Ильей следовать за ним. Выйдя во двор, мы повернули за угол и оказались у металлического сарая, пристроенного к торцевой стене здания. Отперев два висячих замка, Михаил гостеприимно распахнул дверь. Внутри практически пустого сарайчика стояло только несколько газовых баллонов с кислородом да два сдвинутых вместе старых письменных стола.

– Располагайтесь, – предложил он, щелкнув выключателем.

Плотно прикрыв за нами дверь, он, пятясь, отошел к газовым баллонам, где и застыл в позе напряженного ожидания. Не желая пачкать руки о грязную тряпку, я тоже присоединился к нему. Илья же осмотрел столы и осторожно опустил на столешницу одного из них свой громоздкий пакет.

– Не знаю, – сказал он, повернувшись к нам, – насколько опасны для вас обоих будут те сведения, которые вы сейчас узнаете, но попрошу воздержаться от их обнародования.

Он скинул пиджак и, засучив рукава рубашки, принялся разворачивать пластиковую сумку. Пока Хромов вынимал и раскладывал на столе отдельные части скелета, он с многочисленными подробностями поведал нам интереснейшую историю, услышанную им от некоего Станислава Петровича Сухарева, который в составе особой оперативной группы шел некогда по следу, может быть, именно того человека, чьи косточки сейчас лежали на столе. Заинтригованные сверх меры, мы, забыв о естественной брезгливости, подошли ближе к нему.

– Смотрите внимательно, – продолжал Илья, – на костях его правой ноги должны остаться следы серьезной травмы. И если это подтвердится, то человек, за которым в сорок третьем гнался по пятам наш старый чекист, и тот, кого везли 12 июля 1943 года в сейфе «мерседеса», является одним и тем же лицом и именно его останки лежат перед нами.

С этими словами он вынул очередную кость, и мы единодушно издали удовлетворенный вздох. Сантиметрах в десяти выше того места, где она ранее сочленялась со стопой, мы ясно увидели грубый желвак вспученной костной мозоли, означавший, что кость эта была некогда переломана и срасталась явно не в клинике Склифосовского.

– Так вот, значит, в чем дело, – прищурился, что-то припоминая, Илья. – Выходит так, что попавшие в неожиданную ловушку немцы имели от своего начальства строжайший приказ ни в коем случае не допустить того, чтобы «призрак» угодил к нашим в плен. Они наверняка попытались бы его спасти, будь у них побольше времени, но наш танк, на их беду, появился слишком внезапно и оказался слишком близко.

– Да, всему виной был внезапно появившийся наш танк, – подтвердил Михаил. – Немцы же не знали, что напоролись на единственный во всей округе танк, и могли предположить, что их рядом еще несколько. Поэтому-то они и решились, невзирая на грозившую им опасность, утопить автосейф.

– Отсюда можно сделать однозначный вывод, что сидевший в сейфе человек, вернее, те сведения, что он нес, представляли для немцев очень большую опасность, – пробормотал Хромов.

– А удалось ли тебе разобраться в том, для чего предназначались те непонятные вещички, которые, по твоим словам, он тащил на своем горбу в родной рейх тысячи километров? – поинтересовался я.

Хромов отвел глаза в сторону.

– Мы работаем с ними, – коротко ответил он, – но пока еще слишком много неясного.

– А перевести что-то из того, что написано на всех этих кожаных тряпочках, вам удалось? – спросил Михаил.

Майор досадливо сморщился.

– Пока нет, но я займусь этим в самое ближайшее время. Удалось перевести кое-какие записи из дневника и сделать только самые общие, я бы сказал, обзорные исследования находившихся в чемодане предметов.

– А можно будет нам с Александром когда-нибудь почитать эти переводы, – проговорил Михаил с невинным выражением лица, – раз там ничего секретного нет?

– В самом деле, Илья, – поддержал я его, – что тебе стоит?

Хромов, поняв, что угодил в хитро расставленную ловушку, обидчиво поджал губы, но, тут же сообразив, что поскольку тайн в расшифрованных текстах и на самом деле не содержится, решил уступить.

– Ладно, уговорили, но только я вас попрошу…

– Понятно, понятно, – хором выпалили мы, – больше никому на свете!

Вновь упаковав кости «призрака» в новенький крафт-мешок, мы разместили его на полках склада химических реактивов и попрощались с Ильей.

На другой день, ближе к обеду, майор Хромов выкроил время и, положив в конверт парочку фотоотпечатков с хорошо различимыми надписями, направился в расположенную на седьмом этаже лабораторию криптографии. Однако, подойдя к ее дверям, увидел, что время выбрано им для визита не совсем удачно. Двустворчатые двери коридора, ведущего в помещения вычислительного центра, были широко распахнуты, и несколько солдат в помятой рабочей форме, видимо, из роты охраны здания, вносили в них громоздкие картонные ящики. Но возвращаться к себе ни с чем Хромову не хотелось. Выждав некоторое время, пока все коробки не были занесены, он вошел вслед за последней парой солдат. В дальнем конце тупикового коридорчика Илья увидел своего весьма и весьма шапочного знакомого, указывавшего солдатам, куда и какие коробки ставить.

«По-моему, его зовут Константин, – с трудом припомнил Илья Федорович его имя, поскольку он сталкивался с ним всего несколько раз на ежегодных весенних соревнованиях по стрельбе. – Спрошу-ка я у него, к кому тут мне лучше обратиться», – решил он.

– Костя! – окликнул он его и, улыбаясь, протянул руку для приветствия.

– А, Хромов, привет! Ты какими судьбами к нам?

– Да вот, – пожал плечами Илья, – ищу самого главного спеца по криптографии.

– Считай, что нашел, – картинно выпятил тот грудь. – Видел, какая техника к нам только что поступила? Еле-еле выцарапал у начальства.

Через две выкрашенные в черный цвет и оснащенные цифровыми замками стальные двери они вошли в крохотный кабинет с единственным узеньким окошком.

– Садись, – кивнул Константин на стоящий в углу черный кожаный диван, – и показывай, что у тебя.

– Взгляни, – Хромов протянул ему фотоснимки, – может быть, это просто безделица, но только не дает она мне покоя.

– Непонятно, – пробормотал Константин, рассматривая фото коврика, – кружки какие-то, кляксы.

– Не на то глядишь. Меня больше интересует надпись под рисунком.

– Ах, да, верно, надпись здесь есть.

Он взял второй снимок и, переводя взгляд с одного отпечатка на другой, принялся вглядываться в полустертые значки необычных букв.

– И откуда у тебя это? – поинтересовался он.

– Ты не поверишь, но в нашей стране чудеса все еще случаются. Этим летом двое мужиков умудрились найти в реке под Белгородом утонувший еще во время Курской битвы немецкий бронеавтомобиль. Из их рассказа я понял, что в нем было сейфовое отделение. Эти кладоискатели ожидали найти в нем ценности. Приложив немалую смекалку, они не только выудили броневик из воды, но и доставили его в Москву, где добрались до содержимого сейфа. Самое смешное во всей этой истории то, что их титанические усилия окончились, по сути дела, ничем. Наиболее ценным из того, что удалось обнаружить в сейфе, было золотое кольцо, скорее всего свалившееся с пальца человека, которого некогда везли в этом сейфе. Там же был обнаружен и небольшой дюралевый чемоданчик. Такие, как подсказали мне наши эксперты, широко использовались во время последней мировой войны немецкими диверсионными группами парашютистов в качестве непромокающего хранилища для взрывчатки, детонаторов, огнепроводных шнуров и прочих опасных штучек. В нем лежало несколько кожаных мешочков со своеобразными, но явно очень древними вещичками. Там же были и эти письмена. То есть я хочу особо отметить тот факт, что большая часть предметов была снабжена описаниями на пергаментах, смахивающих на сопроводительные формуляры к музейным экспонатам. Кроме того, некоторые из найденных вещей и сами имеют довольно пространные надписи. Вот, например, эта штучка, – щелкнул он пальцем по снимку с изображением коврика.

– Что-то мне эти окружности напоминают. Что-то подобное я уже где-то видел, – задумчиво пробормотал Константин.

– Правда? – обрадовался Илья. – Должен признаться, и меня гложет та же самая мысль.

– Следовательно, тут изображено нечто такое, что обязательно должен был увидеть хоть раз в жизни каждый из нас, – сказал Константин. – Но на ум так сразу ничего не приходит, к тому же и текста здесь, к сожалению, немного.

– Тогда поступим таким образом, – предложил Илья. – Ты попробуй разобраться с этими двумя текстами, а если информации будет недостаточно, я тебе подкину еще несколько фотографий с аналогичными письменами.

На том они и расстались. Майор Хромов отправился к себе в лабораторию, а капитан Константин Николаевич Шадский, положив обе фотографии на подоконник, принялся вскрывать один из только что принесенных ящиков с компьютерным оборудованием. В суете обустройства нового рабочего места он совершенно позабыл о них и вспомнил о снимках только к концу следующего дня, когда принялся приводить в порядок помещение.

Он откинул крышку планшетного сканера и уложил на него первую фотографию. Выведя картинку на экран монитора, он выделил на ней текст курсором и ввел его в оперативную память. Сменив фотографию, он повторил процедуру и, оставив ее в сканере, присоединил второй текст к первому.

«Что же, – решил он, – для полноценной расшифровки имеющегося материала явно маловато, но для определения языковой принадлежности, пожалуй, должно хватить».

Вызвав программу идентификации рукописных текстов, он дал команду на поиск и удовлетворенно откинулся на спинку кресла. Следя краем глаза за тем, как быстро проносятся на экране образцы алфавитов всех языков мира, он подумал, что получаса на идентификацию текста ему хватит с лихвой, но тут изображение на экране застыло.

«Прямых аналогов предложенного текста не обнаружено» – прочитал он надпись в синем прямоугольнике. Константин озадаченно поджал губы. Он был совершенно уверен, что в памяти машины есть все рукописные образцы текстов на всех современных языках.

«Что за ерунда?» – подумал он.

Вновь выведя текст на экран, он начал пристально его рассматривать. Но ничего такого, что бы могло помешать машине идентифицировать текст, он не обнаружил. Буквы были хорошо прорисованы, и их количества было вполне достаточно для проведения успешного поиска. Он еще раз запустил программу поиска, пристально следя за пролистываемыми перед ним изображениями. И когда синяя табличка с отрицательным результатом выскочила вновь, он перевел курсор на надпись «Справка» и сердито ткнул клавишу «Ввод». «Вы получили результат по идентификации текстов, употреблявшихся в период с XVII по XX век, – прочитал он. – Если же вас интересуют данные по более поздним образцам письменности, нажмите F-2». Капитан быстро нажал требуемую клавишу. Экран потемнел, и на нем высветилась надпись «Идет загрузка информации».

Затем он вновь дал команду на поиск. Через три минуты мелькание на экране прекратилось и появилась пульсирующая надпись: «Идентификация завершена. Нажмите F-3».

– Ну вот, слава Богу, – удовлетворенно пробормотал Константин, – свершилось.

Он щелкнул по клавише и увидел последнюю строку исследуемого текста, под которой был помещен похожий по написанию.

– Интересно было бы узнать, где он его разыскал? – прошептал Константин и перевел курсор на табличку с надписью «Справка».

«Исследуемый текст идентифицирован с восемью известными к настоящему времени рукописными документами. Написание и взаиморасположение букв указывают на то, что данный текст написан на некоем прототипе рунического санскрита и к настоящему времени смысл имеющихся текстов не поддается расшифровке из-за крайней незначительности известного сегодня материала. Большинство текстов датируется IV – II веками до нашей эры. Два подобных текста хранятся в Британском музее, один в Институте востоковедения в Москве. Все остальные манускрипты находятся в Берлинском музее естественных наук».

– Вот это да! – озадаченно присвистнул капитан! – Мало того что подобные письмена представляют невообразимую редкость, так еще и сам язык, на котором они написаны, до сих пор не расшифрован. Повезло же Хромову!

Набрав номер телефона Ильи, он прижал трубку плечом к уху и полез в карман за сигаретами.

– Константин, ты? Что скажешь хорошенького? – спросил Хромов.

– Хорошенького? – удивился Константин. – Пока ничего. Те два текста, что ты мне принес, ни расшифровать толком, ни даже идентифицировать мне пока не удалось.

– А я-то надеялся, – разочарованно протянул Илья.

– Какой ты шустрый. Ты хоть знаешь, что притащил-то? Этим кожаным сочинениям минимум по четыре тысячи лет, и это еще самая скромная их датировка. До вчерашнего дня таких текстов, как эти, во всем мире известно было всего-то семь или восемь штук. Ну и на закуску сообщаю тебе, что язык, на котором они писаны, до сих пор не расшифрован. Впрочем, подожди огорчаться, ты же говорил, что у тебя еще несколько текстов.

– Да, есть кое-что, – как-то неохотно подтвердил Илья, – но, боюсь, толку все равно не будет, если язык, на котором они написаны, до сих пор не расшифрован.

– Вот поэтому я про них и спрашиваю, – сказал Константин. – А вдруг нам удастся его расколоть? Прославимся с тобой на весь мир!

– Ой, не надо, – остудил его энтузиазм Илья, – я от летнего «прославления» в Калининграде никак еще не отойду, а ты мне новое пророчишь.

– Да будет тебе, – беззаботно отмел его опасения капитан, – послушай лучше меня. Приноси завтра на работу все, что у тебя есть, а там посмотрим.

– Уговорил, – сдался Хромов, – принесу. Но предупреждаю, что у меня только маленькие тексты на пленке, а большой свиток я так и не переснял.

– Целый свиток! – обрадовался Константин. – Это прямо королевский подарок!

На следующий день они встретились вновь. Осторожно раскатав на столе большой свиток, занявший в развернутом состоянии более полутора метров, оперативники принялись его разглядывать.

– Смотри, как все удачно получается, – возбужденно прошептал Константин, осторожно разглаживая пальцами ветхую кожу, – здесь и китайские иероглифы имеются.

– И что же из этого следует? – поинтересовался Илья.

– Видишь ли, Илюша, поскольку известные на данный момент тексты до сих пор не расшифрованы, то крайне важно найти для начала успешной работы сопутствующие основному тексту записи на хорошо известном языке, хотя бы и на китайском. И хотя иероглифов здесь явно мало, даже коротенькие приписки могут дать нам ту зацепку, с помощью которой мы смогли бы вникнуть в суть этих текстов.

– Да тут в самом конце, как по заказу, целый абзац точно такими же иероглифами исписан, смотри, – указал Илья на несколько рядов каллиграфически выписанных значков, плотно упакованных в неравные колонки на последних сантиметрах свитка.

– Не-а! – скептически изрек Константин, рассмотрев сделанную мелкими значками надпись. – Боюсь, толку нам от них не будет. Невооруженным взглядом видно, что тушь, какой написана приписка, и по цвету и по тону значительно отличается от туши, что использовалась для написания всей рукописи. Приписка явно втиснута кем-то на оставшуюся площадь, и, как мне кажется, намного позднее, нежели основной текст.

– Все равно, интересно будет узнать, что же тут написано, – сказал Хромов.

– Ну что ж, попробуем.

Он быстро наладил свою мудреную технику, и через несколько минут весь текст со свитка был занесен в память компьютера.

– Бери-ка и ты стул, – предложил Шадский, – посмотришь, как это делается.

Примостившись слева от Константина, Хромов с интересом уставился на экран монитора.

– Смотри сюда, – начал объяснять Константин, – вот наш последний текст. Прогоняем его до конца, а строки с иероглифами помечаем отдельно. Теперь я их переношу на свободную страничку и затем делаю их идентификацию, для чего вызываю поисковую подпрограмму. Подводим курсор к надписи «Поиск» и включаем программу языковой идентификации. Сейчас она нам скажет, чьи это иероглифы, китайские или японские…

Экран посветлел, и над текстом появилась пояснительная табличка.

– Ага, – обрадовался Константин, – готово. Текст написан на китайском языке, уйгурский диалект. Теперь ведем курсор на «Построчный перевод» и нажимаем «Ввод».

Через несколько секунд на экране появилась таблица. Хромов испытал некоторое разочарование, увидев выстроившиеся после каждого иероглифа столбцы русских слов.

Заметив его недоумение, Константин засмеялся.

– Ты не удивляйся. Здесь смысл каждого иероглифа зависит от того, какой иероглиф с каким стоит в паре, что им предшествует. А сейчас мы все сгруппируем, подберем процентное соотношение наиболее часто встречающихся смысловых сочетаний и проясним эту ситуацию.

Илья с интересом наблюдал за преображающимся на его глазах текстом. Наконец в очерченном пространстве за большинством иероглифов осталось только по два альтернативных значения слова.

– Вот и все, – объявил Константин. – Сейчас очистим экран от основного текста и ознакомимся с посланием нашего далекого предка. Вот, читай.

«Посвящение преподобному Ли-Цзы-ченю, солнцеподобному наставнику нашей обители, который, после беспримерного труда шестого возрождения завета “Небесного императора”, ушел от ныне скорбных детей его на вечное поселение в нижний храм (тут стояли два слова: “Логический пропуск”). Пусть “не спящие ночью” позаботятся о его бренном теле и бессмертной душе.

Мин-Дзе-джао, младший писец У-до».

Выведя на принтере перевод, Илья и Константин перебрались за другой стол и принялись слово за словом перечитывать текст.

– Нечто подобное я и предполагал, – удовлетворенно кивнул Шадский. – Приписка, конечно, сделана младшим писцом, в память о том, кто в свое время научил его правильно держать в пальцах кисточку.

– Объясни мне, пожалуйста – перебил его Хромов, – что такое «логический пропуск» и как можно интерпретировать выражение «шестое возрождение завета». Кроме того, интересно было бы знать, где находится этот самый У-до, если в тексте подразумевается определенное географическое место?

– Логический пропуск? – почесал затылок Шадский. – В принципе он проставляется, если использованные для перевода иероглифы по смыслу никак не согласуются друг с другом.

– То есть?

– Как бы тебе попроще объяснить? Бывают выражения типа «кипящий лед» или, например, «живой труп». То есть словесное выражение есть, но общепонятного смысла оно не несет.

– А все-таки хоть какой-нибудь перевод-то этого прочерка можно будет вытащить?

– Конечно, – кивнул Константин, – нет ничего проще.

Он опять уселся за компьютер, и через минуту Илья держал в руках лист с переводом выпавших из общего списка иероглифов.

– Сверкающий, сияющий, светящийся, лучезарный, озаряющий, – принялся читать левый столбик Хромов. – Ого, да здесь более двух десятков эпитетов. Так, а второй иероглиф что означает? Мрак, темница, подземелье, преисподняя. И что же у нас получится, если соединить их вместе?

– Лучезарная темница, или светящийся мрак, – сказал капитан.

– Выходит, что Ли-Цзы-чень после праведных трудов по возрождению «завета» удалился в храм «Мрачного сияния».

– Итак, общий смысл мы уловили. Что же касается того, куда он удалился и какой завет оставил, то это, скорее всего, узнать вряд ли удастся, – вздохнул Константин.

– Тогда попробуем вникнуть в смысл основного текста. Может, встретимся вечером, когда все разойдутся? – предложил Илья. – Мне надо кое-какие дела закончить.

– Согласен, приходи в половине восьмого, – сказал капитан.

Вечером Шадский встретил Хромова громким возгласом:

– Ты смотри, какую я штуку только что раскопал!

Майор подошел к монитору и увидел два текста.

– Замечаешь сходство?

– Что-то не очень, – ответил Илья, переводя взгляд с одного манускрипта на другой.

– Ну как же? Видишь первую букву? И здесь такая же, и вторая буква схожа, и третья.

– Следовательно, у нас имеются два одинаковых текста? – догадался майор.

– Да, один из них был среди твоих образцов, а другой обнаружился в экспонатах Берлинского музея.

– И как же ты на этот факт наткнулся?

– Да случайно. Я было принялся выявлять часто встречающиеся в имеющихся у нас текстах буквенные кластеры и неожиданно понял, что две текстовки полностью идентичны.

– Тебе не кажется, Костя, что у всех текстов был один источник? Допустим, у нас есть оригинал, а его копия лежит в Берлине, или наоборот.

– А у меня, Илья, тоже мысль возникла насчет «шестого возрождения завета». Может, он имел в виду, что их солнцеподобный настоятель взял на себя труд сделать шестую копию какого-то первичного завета.

– Видимо, свиток имел настолько важное культовое значение, что переписывать его мог только сам настоятель, – сказал Хромов.

Константин объединил все выявленные тексты в один файл и дал задание компьютеру найти повторяющиеся в них сочетания значков-букв.

– Посмотрим, что у нас получится. Смотри, Илья, вот эти два, следующих один за другим кластера есть в каждом тексте. В большом же свитке они повторяются шесть раз. После первого такого кластера расположены четыре иероглифа. Попробуем их перевести.

Константин вновь забарабанил по клавишам, и Илья увидел, что иероглифы съехали в сторону и около них начали быстро формироваться столбики с русскими словами.

«Нетленный пасынок небес», – вдруг так отчетливо прозвучало в голове у Ильи, что он невольно содрогнулся.

– Одежда, накидка, гореть, блистать, – бормотал капитан. – Итак, Илья Федорович, получается словосочетание, означающее что-то похожее на вечно бодрствующих стражников некоего подземного царства, причем одетых в некие сверкающие одежды.

Илья сразу же припомнил недавно расшифрованную приписку младшего писца по имени Мин-Дзе-джао.

– В приписке к большому свитку тоже упоминались те, кто никогда не спит!

– Да? – недоверчиво поднял брови Константин. – Что-то я не припомню.

– Было там такое выражение. Что-то вроде: «кто никогда не спит», пусть позаботится о душе и теле безвременно ушедшего наставника.

– Теперь вспомнил, – кивнул Константин. – Давай попробуем перевести остальные иероглифы из свитка.

Было уже поздно, и Константин предложил прерваться до следующего дня.

Трясясь в полуночном троллейбусе, Илья рассеянно глядел в окно, машинально провожая глазами проплывавшие мимо транспаранты, увешанные тускло светящимися лампочками. Один из них, изображающий «мирный атом», внезапно привлек его внимание.

«Как это изображение похоже на то, что нарисовано на коврике», – подумал Хромов.

Спал он в эту ночь беспокойно. То ли тому причиной был проносившийся над Москвой циклон, то ли давала о себе знать усталость. Всю ночь его мучили кошмары, глаза он открыл ровно в пять часов утра.

– Химия, – прошептал он, пытаясь удержать в памяти фрагменты сна, – я точно видел этот рисунок в каком-то учебнике по химии.

Он повернулся на другой бок и вздрогнул, пораженный внезапной догадкой. Именно в эту секунду у него в голове связались воедино и бледный рисунок на старинном выцветшем коврике, и изображение на транспаранте.

– Не может быть! – Илья вскочил с кровати, поспешил в кабинет и принялся перебирать на полках книги. Вытянув темно-синий учебник «Общей физики» Жана Росселя, он плюхнулся на диван и начал торопливо перелистывать слипшиеся от времени страницы. Наконец, на странице 61 он наткнулся на изображение, очень похожее на древний рисунок. Не желая более оставаться в неведении, Илья вытащил контейнер из-под стола и перенес на диван. Вынув из него коврик, он расстелил его на письменном столе, положив рядом с ним и раскрытый учебник Росселя.

– Главное квантовое число «n», – стал читать он, – определяющее природу каждого атома, может принимать только положительные значения. Оно определяет электронные слои K, L, M, N… атома. На каждой подобной оболочке может находиться только некоторое и вполне определенное максимальное число электронов. Так, так, Илья Федорович, – прошептал он, – вот сейчас мы и посмотрим, насколько мы в своем уме! – Он взял авторучку и опустился на стул.

– Если предположить, что на древнем транспаранте действительно изображен атом какого-то элемента, то на каждом из концентрических кружочков квантовых уровней должно находиться строго определенное число электронов, схематически показанных на них в виде черных пятнышек. Если это так, то на первом уровне и там и здесь должно быть по два электрона, или по два шарика. На втором же их должно быть по восемь.

Осторожно касаясь пером грязно-коричневых мазков, он пересчитал и их.

– Отлично, ровно восемь пятнышек. Теперь рассмотрим третий уровень. Электронов на нем должно быть ровно восемнадцать.

Боясь ошибиться, он дважды пересчитал сгруппированные по три шарики на коврике и убедился, что их тоже восемнадцать.

– Только спокойствие, – пробормотал он, – теперь нельзя торопиться. Следующий уровень содержит, – он перевернул страницу, – два «n» в квадрате электронов. Поскольку «n» в данном случае равно четырем, то и электронов на четвертом уровне должно быть тридцать два.

Затаив дыхание, подобно игроку, боящемуся спугнуть мимолетную удачу, Илья принялся пересчитывать количество шариков на четвертом круге, который состоял как бы из переплетенных и несколько смещенных относительно друг друга четырех витиеватых браслетов. Поняв, что шариков действительно тридцать два, он, позабыв обо всем, удовлетворенно засвистел. Пятый круг был представлен одним, но довольно толстым пунктирным кольцом и имел уже двадцать четыре шарика, следующий за ним – восемь, а последний – два.

Переписав цифры, обозначающие количество шариков на каждом уровне, и пересчитав их общее количество, Хромов заглянул в таблицу Менделеева и стал искать элемент, который содержал бы такое же количество электронов на своих квантовых оболочках. К его удивлению, им оказался химический элемент под номером девяносто четыре – плутоний.

«Если это не плод моей фантазии, то передо мной лежит либо очень умело выполненная подделка, либо то, чему вообще не может быть никакого логического объяснения», – размышлял он.

Илья скатал древний холст в трубочку и убрал его в письменный стол. Взглянув на часы и поняв, что ложиться бессмысленно, он направился в ванную комнату. Обдумав во время бритья создавшуюся ситуацию, он решил пока ничего никому не говорить, опасаясь, что эти сведения могут повлиять на результат расшифровки сопроводительного текста, и попробовать установить подлинность коврика самостоятельно.

Глава девятая

Обретение чуда

Илья Федорович Хромов пришел на работу на полчаса раньше. В криминалистической лаборатории он первым делом включил атомно-абсорбционный спектрометр. Затем он вскрыл кейс, в котором лежало заветное полотнище, и выложил его на полированный стальной столик прибора.

«Пожалуй, будет достаточно сделать спектральный анализ ткани и чернил, – решил он. – Если ничего подозрительного не обнаружу, то останется только произвести изотопный анализ и выяснить приблизительный возраст коврика».

К тому времени, когда лаборатория стала наполняться сотрудниками, со своей первой задачей он справился. Проконсультировавшись с одной из сотрудниц, он выяснил, что ни материал, из которого сделан коврик, ни чернила такого химического состава никогда ранее не применялись для написания каких-либо посланий. Майор Хромов уложил рисунок в небольшой пластмассовый тубус и направился в цокольный этаж здания, где в двух смежных комнатах стоял укрытый за толстыми бетонными стенами ядерный спектрограф, оборудованный специальной приставкой, позволяющей с достаточно высокой точностью датировать возраст органических образцов.

– Ты чем сейчас занят? – обратился он к сидевшему за столом оператору Николаю Порошину.

– У вас, товарищ майор, что-то срочное?

– Да, пожалуй, срочное. Скажи мне, сколько времени занимает одно измерение на твоей «бандуре»?

– Это зависит от предполагаемой датировки образца, – ответил Николай. – Чем старее образец, тем большее время приходится его там выдерживать, – кивнул он на стоявший в центре комнаты массивный стальной цилиндр с сейфовой крышкой.

– Тогда взгляни-ка на образец сам, – майор развинтил свой тубус.

Николай Порошин потер между пальцами грубоватую ткань плохо отбеленного полотна и спросил:

– Что за кружки на нем нарисованы? В них смысл какой-нибудь есть?

«И он о том же! – с раздражением подумал Илья Федорович. – А он ведь физик, догадается быстро».

– Да нет, рисунки тут совершенно не важны, интерес представляет только ткань, – сказал он, стараясь казаться равнодушным.

– На первый взгляд, ей не менее тысячи лет, а то и поболее, – проговорил Николай. – Многое зависит от условий, в которых она хранилась, и от того, каким образом была в свое время изготовлена…

– Понял, понял, – перебил его Илья. – Скажи мне, хотя бы примерно, сколько времени потребует измерительный цикл.

– Сутки минимум, не меньше.

– Согласен, – сказал Хромов. – Надеюсь завтра после обеда получить от тебя результат.

Когда Хромов ушел, оператор аккуратно развернул странный коврик на столе. Убедившись, что полотнище не заражено радиацией, он уложил его на стеклянную подложку четырех пийного счетчика, установил крышку на место и включил форвакуумный насос. Дождавшись, пока разрежение в камере достигнет необходимого уровня, он установил таймер измерительного комплекса на двадцатипятичасовой рабочий цикл и нажал кнопку пуска. Покончив с этим, Николай вспомнил, что Хромов не оставил заявку на проведение работ, и позвонил ему, чтобы напомнить о ней.

– Да, да, сейчас принесу, – отозвался Илья и вспомнил о «брошке». «Вот, кстати, и ее отнесу Николаю, – решил он. – Пусть просветит».

Вынув диск из сейфа, он завернул его в бумагу и, заполнив бланк требования, направился вниз.

– Как, еще что-то принесли? – удивился Порошин, подбрасывая на ладони диск. – А с этим что прикажете делать?

– Сам пока не знаю, – пожал плечами Хромов. – Но для начала попытаемся выяснить, из чего сделан центральный камень и какова его внутренняя структура. Состав сплава мне, конечно, тоже интересен. Удельный вес, кристаллическая решетка и прочее.

– Понял, – кивнул Порошин, – по полной программе, значит.

Он подошел к стоявшей в центре комнаты лазерной установке, закрепил лоток на осевом рельсе и осторожно зажал в его зубчатых лапках «брошь». Проверив точность ориентировки, Николай подошел к пульту управления лазерной установки и включил блок питания.

– Эй, эй, – предупреждающе воскликнул Илья, – ты не очень-то усердствуй, а то перережешь мою железку.

– Не беспокойтесь, – недовольно дернул плечами Николай Алексеевич, – я только опорный сигнал сейчас выведу, ватт на двести. А кроме того, даже на самой полной мощности эта установка только фанерку и способна разрезать.

Он щелкнул тумблером, и тонкий красноватый лучик, отразившись в укрепленном напротив выходной линзы лазера зеркале, уперся в мутный камень «броши».

– Для начала мы подкатим к мишени дифракционный пирометр и с разных углов оценим величину внутреннего преломления луча, после чего будет ясно, монолитный использован кристалл или составной, – сказал Порошин.

– И что с того?

– Как что? Знание, конечно. Ты притащил сюда какую-то непонятную штуковину и хочешь, чтобы я во мгновение ока в ней разобрался. Так не бывает. Измерим когерентное отражение, определимся с видом кристаллической решетки, выведем соотношение по примесям…

Он хотел добавить еще что-то, но странный, похожий на скрежет звук, донесшийся со стороны лотка, заставил его замолчать.

– Это еще что такое? – недовольно буркнул он.

Илья первым бросился к установке и, прикрыв лицо ладонью, склонился над лотком.

– Что тут стряслось? – подскочил к нему Порошин.

– Посмотри, – указал майор на «брошь», – видишь, что с ней творится?

Николай тоже заслонился от слепящего луча и наклонился ниже. И в ту же секунду они одновременно вздрогнули от нового резкого звука и увидели тонкую зигзагообразную молнию, пробежавшую по торцу «броши».

– Гляди, гляди, – воскликнул Николай, – да она, кажется, делиться начинает! Нет, расти!

С возрастающим удивлением они следили за тем, как объект их исследования, буквально обвитый стремительно мечущимися вокруг него крохотными молниями, начал разбухать, одновременно скручиваясь вокруг своей оси, образуя некий новый предмет, напоминающий песочные часы.

– Вырубай! – крикнул Илья, почувствовав надвигающуюся опасность. – Вырубай скорее свою шарманку!

– Зачем? Ты же видишь, что твоя шайба как-то видоизменяется. Досмотрим уж до конца.

Не ответив, Хромов метнулся к блоку питания, намереваясь его отключить, но зацепился ногой за отставленное в сторону опорное колесо пирометра. Падая, он случайно задел рукой выступающий рычаг регулятора мощности. Лазер натужно загудел, и вся комната озарилась ярким кровавым светом. Хромов мгновенно вскочил на ноги и ударил по красной кнопке экстренного отключения. Лязгнули невидимые за обшивкой реле, и алый луч мгновенно погас.

– Ну и зря ты, – после некоторого молчания сказал Порошин. – К чему было так торопиться? Посмотрели бы, что в конце концов получится.

– Подожди… – предостерегающе вскинул руку Хромов.

Но было поздно. Пальцы не в меру любопытного Николая Алексеевича уже обхватили веретенообразное НЕЧТО, и в то же мгновение в лаборатории произошла фиолетовая вспышка, сопровождавшаяся шипением. Отброшенный назад какой-то сокрушительной силой, майор ударился спиной все о тот же злополучный пирометр и, потеряв на секунду сознание, упал на пол. Очнувшись, он некоторое время ползал на четвереньках, потеряв способность ориентироваться в пространстве. Наконец Хромов пришел в себя и с трудом поднялся на ноги. Пошатываясь и с хрустом давя обломки попáдавших с потолка ламп, он обошел лазерную установку в поисках куда-то исчезнувшего техника. Из противоположного угла лаборатории раздался стон, и над одним из столов появилась голова Николая.

– Что это было? – еле выговорил он. – Меня будто ломом по голове долбануло.

Он удивленно осмотрелся вокруг и, опираясь на попадающиеся ему по пути предметы, подошел к майору.

– Ты что-то покрутил, – сказал Хромов, – вот оно и сработало.

– А кто же лазер выключил?

– Да что с тобой, Николай? Я, конечно.

Порошин недоверчиво взглянул на него и открыл было рот, чтобы что-то сказать, как взгляд его застыл, и он нечленораздельно замычал, протянув дрожащую руку к отклоняющемуся зеркалу. Хромов взглянул туда же и увидел в нем овальную дыру размером с теннисный мяч. Потом он решил посмотреть, что же сталось с его «брошью». Она лежала в своем первоначальном виде на обугленном лотке.

Когда электрики заменили в лаборатории лазерной спектроскопии разбитые светильники, Илья пригласил туда Шадского. Выслушав сбивчивый и во многом противоречивый рассказ экспериментаторов, Константин взял злосчастную «брошь» и, покачав ее на ладони, предложил:

– Давайте ее еще раз взвесим. Ведь масса тела является единственным параметром, который мы можем у «броши» проконтролировать после всех ее мыслимых и немыслимых превращений.

Шадский подошел к стоящим на соседнем столе электронным весам «Сарториус» и положил на них «брошь».

– Итак, – громко объявил он, – чистый вес этого предмета: два килограмма, сто тридцать два и шестьдесят семь сотых грамма. Проверь у себя, Илья, – повернулся он к майору, – сходятся ли новые показания с прежними?

Хромов в это время лихорадочно перелистал блокнотик с занесенными туда на прошлой неделе основными параметрами находок.

– Так, – скользнул он пальцем по глянцевой, мелованной бумаге, – диаметр, количество камней, толщина…Ага, вот! У меня записано, что «брошь» весила две тысячи сто тридцать четыре грамма и еще пятьдесят две сотых.

– Ничего себе, дефицит массы составил практически два грамма! Но, может быть, первичные измерения ошибочны? – сказал Константин.

– Оставьте, оставьте свои инсинуации, – обиженно проговорил Порошин, – таких грубейших ошибок у нас не допускают!

Он засунул руки в карманы брюк и принялся вышагивать по кабинету.

– Эксперимент необходимо повторить, – наконец объявил он.

– Согласен, – кивнул Илья. – Завтра начальство узнает о сегодняшнем происшествии, и работать нам дальше будет сложновато.

Двадцать минут спустя, проделав все подготовительные операции, они все вместе собрались у пульта управления установкой.

– Ну что ж, с Богом, – тихо произнес Шадский и, настроив таймер аварийного отключения на одну минуту, включил лазерный луч.

Все трое, затаив дыхание, следили за «брошью», озаренной розовым отсветом луча. Но ничего похожего на то, что наблюдалось в прошлый раз, почему-то не происходило. Минута истекла. Звонко щелкнули контакты реле, и луч погас.

– Ну вот, – разочарованно произнес Шадский, – на сей раз совсем не реагирует.

– Переведи-ка, Николай, установку на режим непрерывного освещения, – посоветовал Хромов. – Вдруг дело как раз в этом?

Поразмышляв несколько секунд над этим предложением, Николай с явной неохотой шагнул к установке. Переключив режим освещения, он отскочил в сторону и отбежал к двери.

– Я лучше здесь постою, – сказал он.

Ожидание чуда продолжалось недолго. Вновь, как и в прошлый раз, звонко застрекотали торопливые электрические разряды, и трансформация началась. Хромов, таща упирающегося Константина за рукав, начал пятиться к двери, готовясь при малейшей опасности выскочить в коридор. Обуреваемый же любопытством Шадский, наоборот, не желая пропускать самое интересное, изо всех сил противился ему. Впившись взглядом в экран видеокамеры, он, позабыв обо всем, громко комментировал происходящее.

– Смотрите, – восторженно кричал он, – теперь она стала похожа на полосатый огурец! А сейчас напоминает формой китайский фонарик с пупырышками.

Но его восторга никто не разделял. Охваченный вполне понятным ужасом, Николай Порошин плавно перенес одну ногу за порог комнаты, и по его встревоженному виду было понятно, что он чувствует себя крайне неуютно. Хромов же, поняв, что оттащить Константина не удастся, отпустил его, но сам все же отступил назад. Внезапно пронзительный скрежет и пощелкивание резко прекратились и в комнате повисла тишина, нарушаемая разве только гудением трансформаторов лазерной установки.

– Эй вы, что там жметесь, – повернулся к своим коллегам Константин. – Идите сюда, посмотрите, что получилось!

– Ну уж нет, – пробормотал Порошин, перетекая своим объемистым телом в коридор, – хватит с меня и одного раза.

Хромов, чувствуя внутреннюю ответственность за благополучный исход эксперимента, решил приблизиться.

– Только ничего там не трогай, – предупредил он Константина.

Выключив луч лазера, он вместе с Константином принялся рассматривать лежащий на ложке предмет. От плоской, увесистой «брошки» не осталось и следа. Предмет и в самом деле удивительно напоминал старый китайский фонарик, украшенный винтообразной и словно граненой «ручкой», с пупырчатыми наростами. От самой же «броши» осталась фактически только та ее часть, на которой располагались белесый центральный камень и окружающие его кольцом мелкие зеленоватые камешки. Правда, теперь центральный камень изменил окраску и стал темно-сизого цвета, а его более мелкие спутники и вовсе горели, словно раскаленные угольки.

– Николай, выключи, пожалуйста, свет, – попросил Хромов, оборачиваясь к выглядывающему из-за двери оператору.

Почти в то же мгновение позади него щелкнул выключатель, и вся лаборатория погрузилась в полумрак. Все уставились на слабое голубоватое сияние, истекающее из торца лежащего на подставке трансформера. Илья проследил глазами за эфемерным потоком и, к своему удивлению, обнаружил, что тот не отклоняется зеркалом в сторону лазера, как и положено обычному световому лучу, а как бы проходит сквозь него, резко обрываясь, лишь немного не достигая стены.

– Ничего себе, – прошептал Константин, – это что еще за фокусы?

Боковым зрением майор увидел, что тот тянет руку, стараясь коснуться призрачного луча пальцами.

– Ты куда, – оттолкнул он его, – мы же договаривались!

– Да это просто свет какой-то, – неуверенно произнес Константин, неохотно отводя руку, – чем он может быть для нас опасен?

– И где же ты видел свет, который проходит наискосок через зеркало и оканчивается в полуметре от стены?

– Что вы там так долго обсуждаете? – вернулся в комнату набравшийся храбрости Николай.

– Иди сюда, – позвал его майор, – увидишь нечто занимательное.

Подождав, пока Шадский и Порошин вдоволь налюбуются диковинным зрелищем, Хромов подтолкнул их обоих к выходу.

– Пойдемте, мужики, отсюда, обсудим ситуацию.

– Да что же там обсуждать? – возразил Константин. – Давайте принесем эту штуку наверх, запрем до утра в сейф, а утром…

– Слышишь, Илья, он на завтра рассчитывает, – нервно хихикнул Николай. – Если бы он побывал с нами на первом представлении, не предлагал бы такую бредовую идею.

– Будет вам, – остановил Хромов начавшуюся было перепалку и выключил свет.

– Не хотите эту штуку трогать, не трогайте. Только покажите мне, как ее первый-то раз в руки брали.

– Я стоял здесь, – неуверенно пролепетал Порошин и неуверенно простер ладонь правой руки над граненой «сигарой». – И взял я ее прямо за середину, за хвостовик.

– А кнопок этих ты случайно не задевал? – спросил Константин, указывая на выступающие из переливающегося металла наросты.

– Да черт его знает, – растерянно пожал плечами Шадский, – может быть, я их действительно потрогал. Разве упомнишь? Все так быстро произошло…

Он умолк и, пятясь, отошел от подставки.

Согнувшись над подставкой, Константин осторожно коснулся сверкающей трубки одним пальцем. Ощутив им ребристую поверхность «фонаря», он на всякий случай резко отдернул руку и отпрянул в сторону. При этом бывшая «брошь» только слабо звякнула, и в лаборатории вновь воцарилась напряженная тишина. Несколько осмелев, Константин осторожно ухватил странный предмет за хвостовую часть и, стараясь не задеть ни один из шести каплеобразных наростов, поднял его над подставкой. Увидев, что «фонарь» уже находится в руке у Константина, Порошин с Хромовым непроизвольно попятились.

– Ты будь поосторожней с ней, – тихо проговорил майор, – не тряси.

– Да вы куда побежали? – удивился Константин, заметив торопливо удаляющихся от него коллег. – Я-то думал, мы сейчас ее со всех сторон сфотографируем.

– Нет, нет, – дружно воскликнули Хромов с Шадским, – лучше не будем!

– В таком случае я ее к себе отнесу, – сказал Константин, – пусть у меня в столе полежит.

– Нет, – возразил майор, – лучше положим ее ко мне в сейф, там она сохраннее будет.

С великими предосторожностями упрятав излучающий тепло трансформер в нижнее отделение сейфа Хромова, они разошлись, договорившись завтра же продолжить исследования…

На следующее утро, едва майор поднялся к себе на этаж, он увидел нетерпеливо вышагивающего около своего кабинета Константина.

– Илья, – бросился тот к нему навстречу, – пойдем скорее ко мне.

– Что там у тебя стряслось? – удивился майор. – Дай хоть плащ снять.

– У меня снимешь, – замотал головой Константин. – Кажется, свершилось невиданное чудо. Лучше поспеши, а то самое интересное пропустишь.

Через несколько минут они вошли в его кабинет.

– Садись, – Константин кивнул в сторону стоящего у монитора стула.

Хромов уселся и заинтересованно уставился на экран монитора, на котором вскоре появились знакомые тексты.

– Кажется, мне удалось найти ключ к этим текстам, – сказал Константин. – Вначале, по аналогии с китайским, я начал искать двусложные и трехсложные псевдобуквенные кластеры. Но попытка не удалась. Тогда я принялся перебирать все варианты буквенных композиций. Получилась тоже полная ерунда, поскольку я насчитал 264 буквы, что для нормального алфавита многовато. Я понял, что вновь двигаюсь не в том направлении. И когда я догадался поподробнее изучить строение, или, если хочешь, геометрию самих букв, то сделал удивительнейшее открытие. Оказалось, что буквы в нем на самом деле не так просты и состоят в основной своей массе как бы из двух частей, верхней и нижней. Гляди.

Перед глазами у Хромова появилось несколько значков, сгруппированных в неравные по длине строчки.

– Обрати внимание, – продолжал Константин, – вот на эти крючочки и волнистые палочки. Теперь посмотри вот сюда, пониже, – передвинул он изображение. Видишь, здесь те же буквы, только снизу у них появились какие-то дописки. Этих дописок я насчитал шесть, после чего предположил, что это что-то вроде гласных звуков, добавляемых к согласным для изменения звучания слога. Затем я обнаружил, что некоторые из этих букв никогда, ни в одном тексте не комплектуются с этими приписками. Я попробовал разные методики, но безрезультатно. И в один прекрасный момент меня осенило. Мне пришла в голову идея о том, что комплектуются попарно только настоящие, значащие буквы, остальные же являются некими служебными знаками. Как только я это понял и придал всем символам текстов условную разноцветную окраску, дальнейшая работа пошла значительно веселее. Довольно быстро мне удалось выявить значок, служащий в качестве точки. Отыскал я в текстах и геометрические знаки, истолкованные мной как числительные. Правда, их оказалось не десять, а почему-то двенадцать.

– Тут ты наверняка ошибся. Может, основных цифр все-таки десять, – перебил его Хромов, рассматривая выделенные синим цветом группы символов, – а остальные обозначают что-то иное – степени, например, или градусы какие-нибудь.

– Да нет, – покачал головой Константин, – не похоже. Честно говоря, этим вопросом я пока толком не занимался. Слушай дальше. Рассортировав все знаки, я выявил еще одну группу символов непонятного назначения в количестве пяти штук, которые непонятно к чему относились, но они ставились в начале каждого смыслового предложения. Я полагаю, что эти знаки выражают определенное время, в котором построена та или иная фраза.

– Так какие же это времена? – удивился Илья. – Времен всего три: настоящее, прошедшее и будущее, а значков пять.

– Видимо, в исследуемом языке существовали и какие-то другие времена. Например, очень далекое прошлое время и… и очень далекое будущее, – сказал Константин.

– Итак, что же после всех этих манипуляций у тебя в конце концов получилось? – поинтересовался Илья.

– Результат в общем и целом таков. Язык, на котором были написаны тексты, содержит, по-моему, всего двадцать восемь букв, из которых шесть играют роль гласных звуков. Кроме того, использовалось двенадцать числительных, пять определителей времени действия и как минимум один разделитель непрерывно ведущегося текстового ряда. Остается еще девятнадцать знаков, назначение которых мне пока не совсем понятно.

– Знаки препинания? – предположил Хромов.

– Может быть, – кивнул Константин, – но три из них встречаются только попарно, строго с тремя другими знаками, а четыре из оставшихся встречаются один-единственный раз именно в данной комбинации и больше нигде не появляются.

– Какой-то странный язык получается. И как ты обо всем догадался? – восхищенно посмотрел на Константина Илья.

– Старался, – засмущался Константин. – Но это только предварительные результаты. А сейчас ты увидишь самое главное.

Он нажал несколько кнопок на клавиатуре, и изображение на мониторе стало перемещаться таким образом, что в центре экрана оказалась надпись, скопированная с древнего коврика. Хромов напрягся. «Вот и настал момент истины, – подумал он, – сейчас мы узнаем, насколько верны мои предположения насчет того, что на нем изображен схематичный рисунок атома плутония».

– Неужели тебе удалось понять, что там написано? – повернулся он к Константину.

– Надеюсь, – ответил тот. – Я применил в данном случае метод известного аргентинского криптографа, – добавил он.

На мониторе снова началось движение. Буквы текста внезапно окрасились в различные цвета, откуда-то сбоку выплыла целая вереница иероглифов, которые начали прилепляться к некоторым одноцветным сочетаниям, тут же выпуская из себя ряды русских букв и слов. Двигались и перестраивались колонки «букв» и иероглифов. С быстротой молнии перебирались русскоязычные варианты переводов. Наконец, снизу появилось чистое поле, на котором начал собираться перевод.

– Рукописное воплощение божественного символа неодолимой силы, – хором принялись читать офицеры. – Возникающий в животе драконоподобного божества, хранящийся малыми частями в недрах небесного скорпиона и способный своим суставчатым телом преломить оковы земной тверди. Сияющий огненным блеском символ неодолимой силы столь ужасен в своей неукротимой ярости, что способен во мгновение ока испепелить народы и государства всей «Срединной империи». Заклинаю всех от соблазна приближаться к хранилищу «Символа неодолимой силы», возданной нам посредством «Небесного скорпиона». Да падет проклятье трех поколений на весь род отступников внутреннего храма Сверкающего мрака.

– Прелесть, – прокомментировал Хромов. – Мне даже кажется, текст каким-то образом перекликается с той небольшой припиской на китайском, которую нам удалось расшифровать еще в прошлый раз.

– Да, точно, – подтвердил Константин, – там тоже речь шла о некоем мрачном храме.

– Уж очень мрачном, – усмехнулся Илья, – если учесть, что рисунок, под которым сделана эта надпись, на самом деле чрезвычайно напоминает схематичное изображение атома плутония.

Утро 9 октября выдалось для майора Хромова крайне неудачным. Идя к лифту, он зацепился каблуком за отогнутый ремонтниками кронштейн и, пытаясь освободиться, напрочь его оторвал. Пришлось ему вернуться и сменить осеннюю пару на летние, не по погоде легкие ботиночки. Опоздав из-за этого на службу, он обнаружил на дверной ручке своего кабинета записку, написанную хорошо знакомым ему почерком заместителя начальника управления: «И.Ф., – срочно зайдите к 808-ю комнату. Говердовский».

«Наверное, кто-то успел “накапать” про вчерашнее!» – зло подумал Илья.

Не открывая кабинета, он развернулся и направился к Говердовскому, резонно полагая, что заставлять ждать начальство – себе дороже.

– Где вы пропадаете, Илья Федорович? – вместо приветствия сказала ему секретарша Говердовского. – Александр Дмитриевич уехал, но оставил для вас записку!

Взяв протянутую ему бумажку, Хромов прочел:

«Илья Федорович, подготовьте мне отчет по вчерашнему происшествию в лаборатории лазерной спектроскопии к 16.00. В случае моего отсутствия оставьте его у Марины.

Говердовский».

Хромов с досадой сунул записку в карман и отправился к себе, на ходу прикидывая, в какой степени ему следует посвящать начальство в это дело, заодно пытаясь догадаться, кто же так оперативно проинформировал руководство. Придя к выводу о том, что зловредная кляуза скорее всего последовала от электриков, он решил не вдаваться в историю появления исследуемых предметов в подведомственной ему лаборатории, а свалить все неприятности на еще недостаточно изученный эффект пьезоэлектрического разряда, якобы и вызвавшего образование узконаправленной ударной волны. Радуясь собственной находчивости, он составил докладную записку, и, завершив ее словами о том, что никто из личного состава не пострадал и что лично им приняты повышенные меры безопасности, Хромов, не дожидаясь назначенного часа, с легким сердцем отнес отписку наверх.

Прошло три дня, и майору стало казаться, что досадный инцидент исчерпан и забыт. Но в пятницу, когда до окончания рабочего дня осталось всего полчаса, зазвонил телефон внутренней связи.

– Хромов? Зайдите-ка ко мне на минуточку, – услышал он голос заместителя начальника управления.

Предупредив помощника, что ненадолго отлучается к руководству, он снял свой рабочий халат и торопливо вышел из лаборатории.

Полковник Александр Дмитриевич Говердовский ждал Хромова в кабинете не один. И судя по тому, что сам он стоял, а незнакомый Илье мужчина с круглой, обритой наголо головой сидел в вольной позе за его рабочим столом, находились они явно не на одной ступеньке служебной лестницы. Догадавшись, что незнакомец, судя по его поведению, имеет более высокое звание, Хромов решил представиться по всем правилам:

– Товарищ полковник, майор Хромов по вашему вызову прибыл!

– Здравствуй, майор, – недружелюбно приветствовал его Говердовский, – подходи ближе. Знакомьтесь, – повернулся полковник к своему гостю, – Хромов, Илья Федорович, заместитель начальника лаборатории физико-химических методов анализа.

Гость Говердовского поднялся и протянул через стол руку.

– Пасько, Борис Евсеевич, – представился он глубоким, слегка надтреснутым голосом, – генерал-лейтенант.

– Присаживайтесь, майор, – сказал Говердовский, в свою очередь, пристраиваясь на краешке своего собственного стола.

Илья Федорович сел.

– Так что же на самом деле произошло у вас в лаборатории? – спросил прямо в лоб полковник. – Что за взрывы вы там у себя устраиваете? Я вас именно об этом просил отчитаться. Или вы думаете, что, сочинив за десять минут эту «цидулю», – он небрежно потряс докладной запиской, – вы снимете все вопросы?

Хромов непроизвольно встал со стула и застыл по стойке смирно.

– Виноват, товарищ полковник, но от несчастного случая никто не застрахован.

– Я не требую от вас каких-либо оправданий, – отмахнулся тот. – Я требую только одного: объясните нам толком, что случилось на самом деле. Как-никак, а именно в тот момент, когда вы устроили фейерверк, в нашем здании на первом этаже произошло семь несчастных случаев. Да, да, Хромов, и нечего делать удивленные глазки! Четыре сердечных приступа, два случая внезапной потери сознания и совершенно необъяснимый случай потери ориентации в пространстве у одной из гражданских посетителей финансовой части. Все случилось буквально в одну секунду, как раз перед тем, как ваш Порошин вызвал электриков для замены якобы перегоревших ламп! Простого совпадения здесь быть не может. Поэтому мне необходимо знать, что за смертельные игры вы у себя устраиваете? Каких еще сюрпризов от вашей бурной деятельности нам ожидать в дальнейшем?

В кабинете на несколько секунд установилась напряженная тишина.

– Если рассказать кратко, – начал Илья, не на шутку встревоженный столь неожиданно прозвучавшими обвинениями в свой адрес, – то…

– Нет, майор, попрошу со всеми подробностями, – мгновенно отозвался из-за стола Борис Евсеевич, – причем с наимельчайшими!

Стараясь не пропустить ничего существенного, Хромов принялся рассказывать обо всех предшествующих злополучному взрыву событиях.

– История эта началась для меня 14 сентября этого года. В тот день я как раз был выписан из нашего госпиталя, что на Щукинской, и возвращался домой на метро…

Поведав обо всех обстоятельствах извлечения со дна реки Псел утопленного во время войны немецкого автосейфа, Хромов, увлекшись, встал со своего стула и подошел к висящей на стене большой грифельной доске.

– Ситуация складывалась таким образом, что мне постоянно приходилось разматывать эту историю как бы с конца. Поэтому и свое видение этой проблемы я начну излагать тоже, как бы отталкиваясь от своего личного мнения, базирующегося на полученных мною к настоящему времени результатах научных и архивных исследований. Итак, что же мы имеем к сегодняшнему дню? А имеем мы вот что! Найденный в автомобиле алюминиевый контейнер действительно состоял на вооружении Германии и применялся для оснащения диверсионных разведгрупп вермахта и абвера начиная с 1937 года. Кстати, и в дневнике о нем упоминается как об «аптечке Гюнтера». Удалось выяснить также, что изобретателем столь хитроумного контейнера действительно является некий Гюнтер Линч, активный деятель национал-социалистической партии, некогда работавший рядовым инженером в концерне «Сименс – Шуккерт». Собственно, больше мне сказать о контейнере нечего, за исключением того, что он был оборудован весьма изощренной системой самоликвидации. Записи в дневнике несомненно сделаны двумя разными лицами немецкой национальности. Основное содержание его процентов на девяносто, не меньше, посвящено довольно скрупулезному описанию некоего пешеходного маршрута, который проделала в 1939 году небольшая группа альпинистов, состоявшая первоначально из четверых немцев и еще двоих, видимо, местных проводников.

– А где они путешествовали, вернее, в каком районе, удалось выяснить? – спросил Говердовский.

– Привлеченному мной географу удалось определить только общее расположение интересующего нас района в системе Гималайского массива. Посмотрите, пожалуйста, сюда.

Он поднял руку и нарисовал на доске неровное зубчатое колесо, чем-то напоминающее свернувшегося клубком ежика.

– Вот так выглядит их маршрут, если перевести данные из дневника в графический вид, такой примерно формы. А вот место, где он ориентировочно пролегал, – продолжил он, старательно вырисовывая карту Китая, – скорее всего, находится тут. По всей видимости, группа альпинистов совершала обход некоего горного района, расположенного недалеко от королевства Непал. И хотя никаких географических координат в дневнике ни разу не упоминается, примерное местонахождение этого района все же удалось выяснить. Помогла одна случайность, вернее сказать, оплошность одного из составителей дневника. На одной из страничек он записал следующую фразу: «На западе алым отсветом загорелась заснеженная вершина Харумы». Удалось выяснить, что так некогда называлась одна из горных вершин Тибетского хребта. Поскольку тут же было указано местное время, то удалось вычислить, используя метод компьютерного моделирования, откуда в тот час была видна эта вершина. Оказалось, что площадь описанного экспедицией круга составила ориентировочно четыре тысячи квадратных километров.

– Чем, по вашему мнению, можно объяснить столь изломанную линию движения немецкой группы? – спросил генерал.

– Считаю, что не чем иным, как крайне пересеченным горным ландшафтом, по которому они двигались.

– Верно, но вы умалчиваете об одном существенном моменте! – грузно поднялся со своего места генерал. – Вот здесь, здесь и здесь, – он взял у Ильи мел и постучал по доске. – Ясное дело, по горам прямо не походишь, но все же давайте мух подавать отдельно, а котлеты – отдельно. Обратите внимание на три как бы врезающиеся внутрь очерченного круга клина. Их, очевидно, можно трактовать как три попытки проникнуть внутрь круга. Три попытки, – повернулся он к Хромову. – К чему же они привели? – Он обернулся к доске и поставил у одного из зубцов цифру один. – Чем закончилась первая попытка? Один из альпинистов, под псевдоним «Алеф», гибнет. Их остается пятеро. Вторая попытка была предпринята через девять дней пути. После второй попытки гибнут еще двое, да еще и як. Идем дальше. Третья попытка, по вашим словам, состоялась через неделю. Разбиваются еще один член основной команды и второй як из обоза сопровождения. Итак, из первоначального состава экспедиции в строю остаются только двое. Но после гибели четвертого члена команды дневник продолжает вести последний из оставшихся в живых немцев. Отсюда можно сделать вывод, что предпоследним погиб руководитель экспедиции.

– Да, вот именно, – воскликнул Илья. – Но самое поразительное состоит в том, что оставшиеся в живых все так же продолжают идти по маршруту. Проходит еще десять дней, и они предпринимают завершающую, четвертую, попытку проникновения. А через два дня в дневнике делается последняя запись. Наверное, и эта попытка оказалась неудачной, – сказал генерал.

– Нет, я не согласен, – покачал головой Илья. – Кто же организовал переправку чемодана с вещами и дневником к линии фронта? Да, вполне возможно, что какая-то трагедия с оставшимися в строю и произошла, но явно не фатальная.

– Майор, пожалуй, прав, – поддержал Илью Говердовский. – Как минимум один из них остался в живых. Предположительно, несчастный случай произошел с тем, кто вел дневник, поскольку записи внезапно прерываются. Но невредимым вполне мог остаться последний из проводников. И именно он на вьючных животных мог доставить своего пострадавшего спутника в одну из горных деревень или в один из горных буддистских монастырей и оставил его на попечение местных жителей.

– А когда была сделана последняя запись? – поинтересовался генерал.

– 28 июня 1939 года, – ответил Хромов. – О том, что случилось с ними впоследствии, мы, не имея достоверной информации, можем только догадываться. Но, видимо, последняя попытка проникнуть внутрь неприступного района оказалась успешной, пусть и частично. В результате чего им все же посчастливилось раздобыть или узнать нечто такое, что оправдывало и пот, и риск, и гибель их спутников. Очень может быть, что те предметы, что лежали в утонувшей машине, и были целью нескольких немецких экспедиций. И последняя из них свою основную задачу тоже выполнила не полностью. Пускай то, за чем охотилась эта шестерка, уже лежало в «аптечке Гюнтера», но находилась-то она за десять тысяч километров от рейха. Кроме того, пока последний из оставшихся в живых немецких путешественников приходил в себя после полученной травмы, началась Вторая мировая война. – При этих словах Говердовский и Борис Евсеевич многозначительно переглянулись. – Да, да, – перехватил их взгляд Илья, – причем на той стадии, когда в войну был втянут и Советский Союз. Это обстоятельство неимоверно осложнило возвращение последнего, оставшегося теперь в полном одиночестве, альпиниста в родной фатерланд. Мне удалось откопать уникальные донесения наших китайских товарищей, – продолжал он. – Вот что они сообщают в донесении от 3 октября 1940 года. Говорится об активизации немецких агентов в Тяньцзыне. В уютном городе, стоящем в устье реки, располагался один из крупнейших в Китае морских портов. Потом упоминается о появлении каких-то трех немецких коммерсантов в Гирине, на северо-востоке Китая. Правда, эта троица там долго не задержалась, вскоре ее видели в Харбине, городе, в значительной степени заселенном русскими эмигрантами.

– Какой датой отмечено сообщение? – уточнил генерал.

– 20 января 1941 года. Упоминалось, что один из них регулярно посещает самого известного местного эскулапа, некоего доктора от медицины Фу-Дженя. Имеется и еще несколько донесений на эту тему. Постепенно эта группа «торговцев» понемногу разрослась, и к тому времени, когда они добрались до приграничного селения Хэйхе, их было пятеро. Возможно, что двое примкнувших действительно были торговцами, которых троица взяла под свое покровительство для маскировки. Кстати, этот городишко расположен на Амуре, прямо напротив Благовещенска. И находились там коммерсанты до середины сорок первого года, когда… – Хромов полистал блокнот. – Как славно все сходится, – сказал он после небольшой паузы. – Судя по дате сообщения, коммерсанты спешно покинули Хэйхе, ровно за неделю до нападения немцев на СССР.

– Не понравился, наверное, чрезмерно строгий режим охраны на данном участке границы, – предположил Борис Евсеевич, – вот они и потащились дальше.

– Возможно, – кивнул Илья, – а может, просто им показалось, что там слишком людно. Короче говоря, предупрежденные о том, что вот-вот грянет война с Россией, «коммерсанты» снялись с насиженного места и двинулись дальше на север. Довольно долго они оставались в селении Хума, причем снова втроем. А весной сорок второго года двое неизвестно откуда взявшихся немецких натуралистов объявляются в селении Пань-Уюань. Это местечко в Китае знаменито своим горячим серным источником, в котором излечиваются самые труднозаживающие раны. Куда исчез их третий спутник, так и осталось загадкой. В середине ноября они покинули это местечко и вновь пустились в путь.

– Бьюсь об заклад, что они вновь направились к Амуру, – сказал Говердовский.

– Верно, – кивнул Хромов. – Сначала их следы обнаруживаются в приграничной Мохе, потом в Чзян-Джан-чкан, тьфу, черт, не выговоришь. Короче говоря, действительно, в районе, наиболее близком к Сковородино. Отсюда можно сделать вывод о том, что человек, дописывавший дневник, и один из харбинских коммерсантов – одно и то же лицо.

– Однако, где Амур и где Псел, – развел руками генерал. – Что-то ведь было и в промежутке?

– Следующий этап этой истории, – продолжил свой рассказ Хромов, – начинается в середине февраля 1943 года. Глухой зимней ночью на одном из участков советско-китайской границы совершила прорыв небольшая группа контрабандистов. Основной их задачей было осуществить переброску на нашу сторону одного-единственного человека и обеспечить ему огневое прикрытие, если пограничники попытаются эту попытку пресечь. Собственно, так все и получилось. Нарушение границы в районе станции Сковородино не прошло незамеченным, и наши стражи дальневосточных рубежей бросились за бандой в погоню. Действовали они по накатанной годами схеме, когда основные силы отрезали нарушителям возможность отхода и загоняли их поглубже на нашу территорию, принуждали к сдаче. Но в данном случае все шло не так, как обычно. Группа нарушителей углублялась в наш тыл, совершенно не выказывая желания повернуть назад. Решив, что лазутчики потеряли голову от страха, пограничники принялись по старинке их окружать, но тут же получили очень жесткий отпор. В этот драматический момент к месту боя и подоспела группа оперативников под руководством старшего оперуполномоченного Логунова. Кстати, мне удалось выяснить, что подобные группы были размещены как минимум на двенадцати пограничных заставах. Значит, о предстоящей переброске знали и к ней готовились! Так вот, оперативники подоспели к месту схватки в тот момент, когда двое из нарушителей, оставив позади себя группу прикрытия, начали уходить в сторону Транссиба. По несчастливой случайности двое нарушителей, из отходивших в направлении железнодорожной станции, почти сразу же напоролись на одного молодого оперативника, вернее будет сказать, на стажера, который, невзирая на ответный огонь, сумел ранить одного из них из пистолета. Другому же удалось ускользнуть. Из допроса пленного выяснили кличку того человека, которому удалось прорваться к железнодорожной магистрали, – «Хромой призрак». Под ней он и проходил в дальнейшем во всех документах и донесениях. Управление НКВД ДВО сразу же создало специальную оперативную группу, которая впоследствии и занималась розысками «призрака». Вернее сказать, на это была просто перенацелена группа Логунова, которая чуть-чуть не поймала его под Сковородино. Поскольку «призрак» оказался крайне хитрым и изворотливым агентом, то поиски его, несмотря на принятые меры, затянулись аж до июля сорок третьего года. Полгода неуловимый немецкий агент, преодолевая сплошные армейские заслоны, комендатуры и подвижные патрули, двигался на запад, проявляя невероятную смекалку и изобретательность. Чуть ли не ежедневно меняя личину, правдами и неправдами добывая необходимые документы и соответствующую одежду, он всегда уходил от майора Логунова и его команды, которые все время буквально дышали ему в затылок. И, наконец, в разгар лета 1943-го «призрак» и преследовавшие его смершевцы оказались почти в центре Курской дуги, и, что удивительно, именно в том месте, где целыми неделями со стороны немцев не звучало ни единого выстрела! Здесь в лесистой и сильнопересеченной местности «призрак» устроил на дороге засаду. По стечению обстоятельств в ловушку угодил капитан Синицын со своим адъютантом. Они ехали со своего полевого аэродрома на пункт радионаведения, но до места назначения так и не добрались. «Призрак» же завладел военной формой, документами и радиостанцией. Наверное, в тот же день он дал условленный сигнал, после чего затаился на выселенном хуторе. Видимо, к тому времени гитлеровцы знали, что он рядом с линией фронта, и со своей стороны тоже подготовились к его переброске. Ровно за сутки до последнего акта этой драмы они, собрав в кулак сильную бронетанковую группировку, бросили ее на прорыв наших позиций. Немецкое командование рассчитывало, что на противодействие беспримерной стальной армаде будут брошены все боеспособные части с прилегающих участков фронта, что, несомненно, облегчит действия спецподразделения абвера, которому было поручено любой ценой перетащить агента на оккупированную немцами территорию. И план их почти удался. Несмотря на то что буквально в последний момент логуновцы едва не настигли «призрака» в лесном убежище, немцы сумели вывезти своего подопечного на специально доставленном из Берлина бронеавтомобиле. Но в тот момент фортуна улыбнулась ему в последний раз в жизни. Через несколько часов броневик, в сейфе которого сидел сей «везунчик», был прижат танком БТ-7 к разрушенной переправе через реку Псел. Кстати, экипажем этого танка командовал отец одного из тех, кто через полсотни лет вытащил броневик из реки. Трудно представить себе, что чувствовал «призрак», когда везший его автосейф внезапно опрокинулся в реку и из щелей вентиляционной системы полилась вода.

– А позвольте спросить вас, Илья Федорович, – обратился к нему генерал, – сколько времени вы занимаетесь этим расследованием?

– Около полутора месяцев. Понятное дело, после работы, – стрельнул он глазами в сторону Говердовского, – по воскресеньям, праздникам.

– Что ж, за это время вам удалось узнать немало. Да, а что вы можете сказать по поводу прочих предметов из чемоданчика?

– Здесь у меня пока полный разброд, – смутился Илья. – Из-за недостатка времени удалось продвинуться совсем немного. Всего в чемодане находилось шесть предметов. Дневник. Кусочек скользкой ткани размером примерно двадцать пять квадратных дециметров. Причем первый же анализ выявил, что ткань эта оказалась совсем и не тканью. Во всяком случае, ни одной органической молекулы в ней не было найдено! И напротив, в ее составе мы обнаружили большое количество окислов редкоземельных элементов, что, согласитесь, характерно скорее для керамики, нежели для ткани. Далее по списку идет странное изделие, напоминающее мужской массивный перстень. Но он отличается от миллионов прочих колец и перстней тем, что имеет два обруча, в которые действительно можно просунуть палец. Причем обручи эти сделаны явно не на человека. Взрослый мужчина спокойно может просунуть туда два пальца сразу. Следующий предмет представляет собой увесистый металлический диск, украшенный мутным полукруглым камнем. Собственно, с тем диском, названным почему-то «брошью», и связан тот небольшой инцидент в лаборатории. Мы с Порошиным попробовали просветить этот камешек, чтобы выявить тип его кристаллической решетки. И тут началось что-то невероятное. Сначала послышался легкий треск, как будто в электросети случилось короткое замыкание, но нигде не искрило и запаха горелой изоляции я не ощущал. Я сразу крикнул Николаю, чтобы он срочно выключил установку. Но тут я случайно зацепился за стойку пирометра и, вместо того чтобы выключить ее, наоборот, вывел регулятор мощности на полную нагрузку. В следующую секунду мне все же удалось выключить лазер. А в это время Николай как раз протягивал руку к тому предмету, который получился из «броши». Я крикнул Николаю, чтобы он ее не трогал. Но тот успел коснуться похожего на огурец предмета, со сверкающей, будто граненой, рукояткой. И тут что-то громко хлопнуло и произошла короткая фиолетовая вспышка, но такой силы, что я был отброшен на пол, словно пушинка. Поднявшись через какое-то время на ноги, я увидел, что большая часть светильников разбита вдребезги, а Николай исчез. Но через несколько секунд он выбрался из-за стола целый и невредимый, а «брошка» вновь оказалась на своем прежнем месте и, что интересно, в прежнем обличье.

– Получается, что вспышка и сногсшибательный хлопок были для вас полной неожиданностью, – уточнил Говердовский, – и ничего подобного вы не ожидали?

– Совершенно верно, – подтвердил Хромов.

– Надеюсь, больше таких экспериментов вы не проводили? – в упор уставился Говердовский на Хромова.

– Да нет, – виновато опустил тот голову, – как раз и проводили.

– Как? – взорвался тот. – Вам что, одного урока оказалось мало?

– Во-первых, мы ничего не знали о последовавших за взрывом несчастных случаях. А во-вторых, мне казалось, что если не дотрагиваться до специфических наростов на теле этого предмета, то ничего страшного и не произойдет.

– И вы хотите сказать, что повторили все еще раз? – недоверчиво произнес полковник.

Илья обреченно кивнул.

– Так, и где же теперь эта штучка? – вскричал генерал, вскакивая из-за стола. – Она что, все еще здесь?

– Конечно, здесь, – пожал плечами Хромов, – у меня в сейфе лежит.

– Срочно все сдать в спецотдел, – гаркнул побледневший полковник, – и немедленно.

– Минутку, Александр Дмитриевич, – сказал генерал. – А вы, Илья Федорович, – обернулся он к майору, – оставьте нас, пожалуйста, наедине.

Илья вышел в приемную и уселся там в кресло. Минут через двадцать дверь кабинета распахнулась и полковник поманил его к себе:

– Ну, герой, заходи, – с усмешкой произнес он.

Илья, ожидая разноса, глубоко вздохнул и последовал за полковником. Но как только он закрыл за собой дверь, Борис Евсеевич буквально подтащил его к столу, около которого были составлены в кружок три стула. Усадив его на один из них, генерал расположился по правую руку от него, полковник – по левую.

– А теперь слушай меня очень внимательно, майор, – заговорил генерал. – Мы тут с Дмитричем посоветовались и вот что решили. Первое. На двое, нет, даже на трое суток мы тебя освобождаем от всех остальных дел. Ты должен подготовить подробный отчет обо всем, что сейчас рассказал. Далее. Завтра же сдашь все вещи из чемоданчика, да и сам его тоже. Курьера я пришлю. Не забудь приложить фотокопии старинных текстов и все распечатки сделанных вами переводов. Третье, – повысил голос генерал, видя, что Илья пытается ему возразить. – Третье! Соберешь максимальное количество информации о тех, кто вытащил броневик. И наконец, четвертое, самое важное. На отдельном листке ты напишешь мне подробный список всех лиц, которые так или иначе участвовали в твоих экспериментах. Естественно, включишь туда и тех, кто еще, кроме тебя, знает о существовании предметов из чемоданчика, пусть даже они просто держали их хоть раз в руках. Пока все.

– Понял, товарищ генерал, – сказал Илья. – Но есть одно обстоятельство. Дело в том, что все те вещи, которые я исследовал, не мои собственные. Они мне даны под честное слово теми, кто их нашел, и рано или поздно их потребуют вернуть.

После этих слов генерал и полковник обменялись выразительными взглядами.

– Этот вопрос мы утрясем, – пообещал Говердовский.

Три дня спустя, ровно в 17.30, Илья Хромов, держа туго набитую папку, подошел к двери комнаты 420, нажал на кнопку звонка и, увидев вспыхнувшую на датчике электронного замка зеленую лампочку, толкнул дверь. Илья оказался в небольшом, прекрасно обставленном кабинете.

– Здравствуй, Илюша, – совсем по-домашнему приветствовал его генерал, приветливо улыбаясь и протягивая ему руку, – давай ближе к столу. Смотрю, ты мне целую монографию принес, – усмехнулся он, увидев пачки скрепленных вместе бумажных листков.

– Что вы, товарищ генерал, к сожалению, законченной работы пока не получилось, – сказал Илья. – Времени маловато, да и значительная часть важной информации вообще не вошла в отчет, поскольку получена буквально накануне.

– Да ты не расстраивайся, – ободрил его генерал, – у нас так часто бывает. А списочек-то ты мне не забыл подготовить?

– Нет, конечно, – Илья подал генералу список.

– Ага, – кивнул генерал, – с этим все ясно. Но мне интересно, почему парни, которые вытащили броневик из реки, отдали эти вещички именно тебе?

Илья смущенно улыбнулся:

– Мне представляется, что они решили просто подшутить надо мной.

– Подшутить? Почему?

– Думаю, что тут свою роль сыграл своеобразный комплекс неполноценности. Они, затевая экспедицию, рассчитывали обнаружить в броневике какие-то вполне осязаемые ценности. Но нашли в автосейфе только скелет да дюралевую коробку с совершенно бесполезным для них хламом. И находки мне были предложены только потому, что узнали, что я имею доступ в исследовательскую лабораторию с весьма современным оборудованием. Скорее всего, они предложили мне заняться этими вещами потому, что были уверены – я не смогу разобраться в их предназначении.

– Тогда поставим вопрос иначе, – сказал генерал. – Уверен ли ты в том, что они ничего себе не оставили из того, что вытащили из сейфа?

– Я знаю наверняка, что они оставили себе золотое кольцо и часть не пригодного для стрельбы пистолета. Да, из контейнера они извлекли систему самоликвидации, но, по их словам, они ее выбросили на помойку. А всякий мусор – пряжки, монеты, пуговицы – их и вовсе не интересовал.

– Значит, ты на сто процентов уверен, что у них ничего не осталось?

– Да, – подтвердил Илья, – уверен.

– И еще один вопрос, – улыбнулся генерал. – Ты рассказывал своим приятелям о ходе работ, а? Ну, не смущайся, не смущайся. Для тебя подобное исследование было чем-то вроде шутки, своеобразным развлечением, так ведь?

– Верно, просто стало любопытно. Сами понимаете, неизвестные письмена, удивительные железки, это будоражит воображение.

– Да, да, – кивнул Борис Евсеевич, – но все-таки, о результатах ты им сообщил?

– Боюсь, вы меня переоцениваете, товарищ генерал. Пока никаких конкретных результатов наша группа не получила. Так, кое-какие подвижки в расшифровке рукописей. Я и Александру Дмитриевичу ничего не докладывал, поскольку нечем было похвалиться.

– Кстати, а что удалось вытянуть из текстов? Я так понял, что вы первыми преуспели в расшифровке подобных писаний.

– Не уверен насчет первенства, – честно признался Хромов, – но поскольку нам достались тексты с дублированием некоторых выражений на древнекитайском, то похоже, что только мы с Константином и имели какой-то мизерный шанс дать хоть какое-то толкование манускриптам. Правда, результат оказался столь… – Илья Федорович замялся, подбирая нужное выражение, – несуразен, что я сомневаюсь в правильности выбранного нами метода дешифровки.

– Поясни, – попросил генерал.

– Вот, к примеру, ориентировочное содержание самого большого свитка, – начал Хромов. – Почти весь полутораметровый свиток – это трактат о пустоте.

– О чем, о чем? – переспросил генерал.

– О пустоте, просто о пустоте, – подтвердил Илья. – Оказывается, пустота бывает белая, черная и желтая. Причем плотность этих пустот не одинакова. Самая прочная пустота – желтая, а самая слабенькая – черная. Интересно, что несколько раз подчеркивается, что скручивать белую пустоту в шар, или, точнее, в сферу, категорически не рекомендуется, зато желтая пустота прекрасно подходит для этого. В конце концов, делается вывод о том, что овладение черной пустотой невозможно без предварительного разделения двух других пустот.

– А какая же информация содержалась в других посланиях из чемодана?

– Всего в нем было пять пергаментов. Большой свиток про пустоту и как бы сопроводительные описания к «брошке», «перстню» и куску ткани. Коврик с кольцевидным рисунком имеет сопроводительную записку прямо под изображением. Мешочек с разрозненными предметами имел самую короткую записку, и дешифровка ее успехом не увенчалась. Смысл остальных записок, естественно, разный, но вкратце в каждой из них дана своеобразная характеристика того предмета, который они сопровождали.

– Значит, никаких загадок больше не существует, – ухмыльнулся генерал, – раз есть описания-то.

– Я бы так не сказал, – ответил Хромов. – Например, «перстень» характеризуется как некий ключ, правда, непонятно к какому замку. Кусок ткани приравнен к зеркалу, отражающему смерть, а трансформирующаяся в фонарик «брошь» описывается как некий инструмент, предназначенный для обработки твердых поверхностей. Единственно, что более или менее соответствует своему описанию, так это кольцевой рисунок на коврике, который удивительнейшим образом напоминает схематическое изображение атома плутония. Под стать ему и описание, характеризующее некое вещество как крайне взрывоопасное и поражающее все вокруг, даже в самых мизерных количествах. Упоминаются такие слова и выражения, как непереносимое сияние, потрясение земной тверди, взлетающее к небесам драконоподобное божество и т.п.

– Ты что-то говорил о том, что удалось накопать информацию, которая не вошла в отчет. Будь так добр, удовлетвори мое любопытство.

Хромов вынул из папки фотокарточку и подал ее генералу.

– Прошу ознакомиться. Перед вами наши основные фигуранты по делу.

Борис Евсеевич буквально впился взглядом в потрескавшуюся, покрытую желтоватыми пятнышками фотографию.

– Ленинградский вокзал в Москве, – наконец сообразил он, – вот только выглядит он как-то не так, да и публика на фотографии одета старомодно.

– Верно, – сказал Илья, – площадь Николаевского вокзала в конце XIX века. А теперь обратите внимание на высокого господина в котелке и с чемоданом в левой руке. Перед вами Вольфганг Алоиз фон Шернер. Он был третьим и самый младшим сыном в дружном семействе барона Герхарда фон Шернера. Родился в 1864 году. В то время, когда была сделана фотография, ему было немного меньше тридцати. Он закончил Дрезденский технологический институт, успел попутешествовать по свету и даже жениться. Но совершенно внезапно его счастливая бюргерская жизнь сделала резкий вираж. В один не слишком счастливый день он выехал из своего поместья в порт Гамбург, чтобы осмотреть груз минерального сырья, прибывшего для медеплавильного завода, приобретенного его старшим братом примерно за год до описываемых событий. Однако то ли судно задержалось в пути, то ли осенние штормы мешали его разгрузке, но он пробыл в Гамбурге несколько дольше, чем рассчитывал. В конце концов, Алоиз подхватил на продуваемых всеми ветрами причалах воспаление легких и свалился в сильнейшей лихорадке. Поставил молодого барона на ноги один из пассажиров, прибывших на судне. И пассажиром был вот этот уйгур, – ткнул Илья пальцем в фотографию. – Он как раз загружает мешок на запятки повозки. Удивительно, но после выздоровления младшего Шернера они стали неразлучны. Почему так произошло, понять не мог никто. Ведь в то время между немецким аристократом и нищим азиатом в принципе не могло быть никаких дружеских отношений. Странный уйгур, ставший при нем чем-то вроде слуги, не понимал по-немецки ни слова и объяснялся со своим новым хозяином на ломаном английском. Примерно через месяц молодой Шернер вернулся из Гамбурга в свое имение не один. Как раз перед этим он отметил свое двадцативосьмилетие. А примерно через полгода с ним произошла необъяснимая для домашних метаморфоза. Забросив к тому времени все привычные дела, он внезапно объявил отцу и своей молодой жене, что непременно должен отправиться на Дальний Восток, как он выразился, «для постижения истины». Уговоры отца и слезы жены не смогли его остановить, и через неделю он вместе с уйгуром выехал в Берлин, где, не мешкая, принялся хлопотать о визах и прочих документах.

– Так как же и кем была сделана эта фотография? Не случайно же она у тебя оказалась? – спросил генерал.

– Нет, не случайно, – ответил Илья. – Дело в том, что средний брат славного семейства Шернеров служил в то время в Министерстве иностранных дел Германии в одном, скажем так, тайном его подразделении. И в связи с этим произошла некоторая путаница, потому что инициалы у среднего и младшего брата совпадали полностью. Тот, что на год постарше, звался Виктор Амадей, а младший, как нам известно, Вольфганг Алоиз. Поскольку российская спецслужба, то есть Третье отделение, с легкостью спутала братьев, наши сыщики вообразили себе, что в Россию едет интересующий нашу контрразведку средний брат и встретили его прямо на польской границе. Оттуда он почему-то отправился не в Петроград и не в Москву, а поехал на перекладных в приднепровский городишко Жлобин. Там он прожил без малого месяц, о чем свидетельствует соответствующая бумага, составленная местным приставом Коробковым 30 апреля 1894 года. В ней он сообщает, что странный немец день-деньской лазает по местным песчаным кручам да скачет на лошади по сильно пересеченным окрестностям. Наконец, в мае месяце фон Шернер, в совершенстве освоив местные горки и верховую езду, покидает провинциальный Жлобин и направляется прямо в Первопрестольную, где и попадает в объектив фотографа Худеева.

С этими словами Илья перевернул фотографию и указал генералу на сделанную в углу размашистую надпись. «03.05.94 года. Фотографъ Худеев А.В. № 23298».

– Но в Москве барон и его безродный спутник долго не задерживаются. Поводив «наружку» несколько дней по центральным магазинам и пассажам и накупив два громадных баула походного снаряжения, они наняли в проводники немого татарина Жулбана Махудеева и двинулись дальше. Выкупив купе в скором поезде Москва – Владивосток, троица доехала до Новосибирска. Здесь они поселились в лучшей гостинице города. Шернер с уйгуром занимали угловую комнату второго этажа, а татарину отвели небольшую комнатку при конюшне. Отдохнув от железнодорожной тряски некоторое время, они покатили до Барнаула и далее, и далее, и далее. Последнее известие о пребывании их на российской земле пришло из горного селения Кош-Агач. Что характерно, немой татарин, с которым они расстались на границе, по возвращении в свой родной город Тетюши тут же купил себе новый дом, четверку лошадей и женился. Но вернемся теперь в Германию. В конце июня, когда молодой Шернер покинул пределы Российской империи, на его родину от него пришла последняя весточка. И с этого момента короткие деловые письма, которые ранее он отправлял чуть ли не ежедневно, в почтовом ведомстве Российской империи больше никогда не регистрировались. С той поры минул почти год. Его отец, видимо, подозревая самое худшее, рассылает запросы о судьбе сына во все инстанции. Но я думаю, что ответы на них приходили отрицательные. Дело оканчивается тем, что Вольфганг Алоиз официально объявляется пропавшим без вести, и его жена, или теперь уже вроде как вдова, в слезах покидает дом своего тестя. Но не проходит и месяца, как Шернер-старший привозит ее обратно. Происходит и еще одно примечательное событие. Другой братец, тот самый, что работал в немецком МИДе, пробивает себе назначение в Пекинское консульство. Проходят годы. Возвращается средний брат Алоиза с Дальнего Востока только в 1905 году, как раз накануне Русско-японской войны, и возвращается, видимо, с плохими известиями. Во всяком случае, жена Вольфганга после этого надевает траур во второй раз и вновь удаляется из дома бывшего мужа. Вскоре она перебирается в Мюнхен и выходит замуж за весьма достойного господина, которого звали… Вааг. Случилось так, что он являлся двоюродным братом Эрики Вааг, – небрежно обронил Хромов, – той самой девицы, на которой 22 ноября 1919 года женился Фридрих Вильгельм Канарис, будущий шеф абвера Третьего рейха. Поэтому мы с вами можем быть уверены, что к тому времени, когда молодой капитан-лейтенант Канарис стал тем самым Канарисом, он имел точные данные о том, куда, а главное, зачем отправился в ущелья горного Китая первый муж супруги его шурина. Возникает вопрос, знал ли в действительности отец исчезнувшего путешественника, за какой именно «истиной» отправился его сын? И не для него ли предназначалась напечатанная в одной из Мюнхенских типографий мистическая поэма? Думаю, ответ положительный. Так что давайте считать, что мы правильно размотали часть клубка и в общем знаем, кто, когда и куда направлялся. С не меньшей же уверенностью можем говорить и о том, что, скорее всего, именно Вильгельм Канарис, будучи в определенный период правой рукой Гитлера в области внешней разведки, настоял на организации столь дорогостоящих и, казалось бы, безрассудных экспедиций в Гималаи. Единственное, чего мы пока не можем понять, так это для чего же все они затевались? За чем конкретно отправился в горы бедняга Алоиз? Зачем претерпевал такие головокружительные приключения утопленный в конце концов в реке Псел агент «призрак»? Кстати, псевдоним хромого, как мне удалось выяснить из того же дневника, был Рансен. Да и вообще, зачем нужна была вся эта чуть ли не столетняя возня с загадочными путешествиями, условными кличками и тайными убийствами? Ради чего все затевалось и осуществлялось? Мне пока непонятно.

– Несомненно одно: причина была весьма веской, – сказал генерал. – Но что сразу бросается в глаза. Столь растянутое во времени приключение полностью укладывается в период нестабильности в истории Германского государства. Обратите внимание. В середине 80-х годов XIX века Германия созрела для борьбы за колонии, которые к тому времени были поделены между Англией, Францией, Испанией, Бельгией и Португалией. Но ей пришлось бы схватиться с сильнейшими в ту эпоху государствами Европы, совершенно не желавшими впускать в свои сомкнутые ряды господина Бисмарка. Естественно, что объединившаяся в 1871 году в единое государство германская нация могла отвоевать себе место под колониальным солнцем только силой оружия. Предположим теперь, что один из сыновей фон Шернера совершенно случайно узнал от встреченного им в Гамбурге азиата о некоей древней тайне. Возможно, не сразу, но в течение какого-то времени, узнавая все больше и больше подробностей, он уверился в том, что тайна эта имеет вполне материальное содержание и овладение ею может каким-то образом помочь объединенной Германии занять подобающее ей место в Европе, а может быть, даже и во всем мире. Как-никак он был технически образованный человек и сумел выделить из рассказов своего слуги рациональное зерно истины. Трезво понимая, какие немыслимые трудности ему предстоит преодолеть и какие жертвы принести на алтарь отечества, он, тем не менее, принимает бесповоротное решение выступить в поход. Так он и поступает. Часть пути молодой аристократ преодолевает вдвоем с уйгуром, но после того, как его крошечная экспедиция обзаводится достаточно обременительным багажом, он вынужден нанять еще одного человека. Однако то, что его выбор пал именно на немого, очень примечателен. Мне даже кажется, что нанятый им слуга был не только нем, но и неграмотен. Таким образом, фон Шернер предпринял все меры к тому, чтобы полностью исключить какую-либо утечку информации в дальнейшем. Хотя, впрочем, какую информацию мог дать неграмотный и немой татарин, побывавший в компании немца и китайца, изъясняющихся между собой на ломаном английском? Нет, майор, это какой-то бред.

– Бред-то, может быть, и бред, – сказал Илья, – но уж очень все подходит одно к другому. Но я, с вашего разрешения, продолжу. В июле 1894-го Алоиз со своим спутником покинули пределы России. А уже в мае 1897-го в Мюнхене выходит из печати поэтический сборник с пространной поэмой некоего Алоиза Шмультке. В ней автор в поэтической форме точно описывает путь, который три года назад действительно проделал исчезнувший Алоиз Шернер. И кстати, в поэме тоже упоминается какой-то спутник, причем в выражениях не самых благожелательных. Видимо, уйгур сумел в дороге здорово «достать» своего покровителя.

– Стоп, – перебил его генерал, – ничего не пойму. Что еще за поэма, откуда взялась?

– Эту поэму, товарищ генерал, отыскали те же самые люди, которые вытащили броневик из реки. Я уже говорил вам, что кроме чемоданчика в сейфе машины было найдено и золотое кольцо. Единственно возможная версия о его принадлежности связана с перевозимым в «мерседесе» диверсантом по кличке «Хромой призрак». Так вот, оказалось, что кольцо разъемное. На внутренней части его были выгравированы слова «Нетленный пасынок богов». А поэма привлекла их внимание только потому, что заключительные слова ее с точностью до буквы повторяли фразу из кольца.

Илья перелистал свою записную книжку и прочитал:

Под посвист труб незримой силы,
Под гром вселенских каблуков,
Восстанет заревом облитый
Нетленный пасынок богов!

– Так ты считаешь, что есть несомненная связь между событиями конца XIX века, в которых участвовал фон Шернер, и тем, что случилось в 1943 году под Курском? – спросил генерал.

– Абсолютно верно. Я рассматриваю их как звенья одной цепи событий, протянувшейся во времени на сорок девять лет. Считаю, что загадочную миссию, которую начал, но не смог завершить молодой Шернер, попытался закончить агент Рансен, он же «призрак», в 1943-м. Но, как мы теперь знаем, тоже неудачно. Я даже провел небольшое расследование для установления фамилий альпинистов, которые участвовали в последней предвоенной экспедиции. Предположив, что они были известными в свое время спортсменами, я внимательно просмотрел компьютерные данные по спортивной немецкой периодике за соответствующий период. Вначале я составил список из двенадцати немецких альпинистов, пропавших со спортивного горизонта до апреля 1939 года. Постепенно я отсеивал их одного за другим, пока наконец у меня не осталась четверка действительно сильных горных путешественников, которые как бы ушли в тень до 12 августа 1938 года и более никогда не упоминались на страницах печати и вообще где– либо. Вот их имена: Хейнц Андаймер, Гейне фон Пешке, Фриц Анстайнгель и Вальтер фон Кнаппке. Хотя дневник говорит о шести участниках экспедиции, псевдонимы имели только четверо. Отсюда я сделал вывод, что именно эти четверо немецких спортсменов высокого класса и составили костяк трагически закончившейся экспедиции. Остальные двое были наверняка местными горцами, нанятыми в качестве проводников. Решив, что состав группы установлен мною достаточно точно, я постарался заодно выяснить и местоположение района, вокруг которого они с таким упорством кружили. Причем слово «кружили» я употребляю вовсе не случайно. Я восстановил пройденный ими маршрут, и оказалось, что они описали довольно большой круг в Северном Тибете. Сделать точную географическую привязку мне не удалось, но я выяснил, что он располагается ориентировочно между тридцать третьим и тридцать четвертым градусами северной широты и на восьмидесятом градусе восточной долготы.

– Выходит, Илья Федорович, – серьезно сказал генерал, – доводить дело об утопленном «призраке» до логического конца придется нам с вами. Но хотелось бы знать, что еще, кроме опубликованной поэмы, связывает фон Шернера и «призрака».

– А этим мостиком между годами и людьми могут быть только те предметы, что были найдены в дюралевом чемодане, – ответил Хромов. – У меня есть некоторые соображения на эту тему. Поскольку все найденные вещи разрознены, то либо они являются частями какого-то очень крупного объекта и были собраны вместе господином Шернером в качестве доказательства того, что он выполнил свою задачу, либо все они были собраны кем-то до него, заранее. И первичный анализ подтверждает именно вторую версию. Каждый экспонат так или иначе, но упакован. Каждый снабжен соответствующим описанием. И пусть описания составлены так, что понять их непросто, но сам факт того, что они есть везде, говорит о том, что вещи где-то хранились, возможно, с незапамятных времен и наверняка имели важное культовое значение.

– А что дала изотопная датировка? – спросил генерал.

– Датировки на удивление сильно разнятся. Некоторые из них, как, например, шкатулка для «перстня» и два кожаных мешочка, датируются примерно первым тысячелетием новой эры. Два других мешочка и коврик с узором примерно на пятьсот лет старше. Шкатулка из-под «броши» и большой свиток созданы за триста-четыреста лет до Рождества Христова. Но мне кажется, что у всех предметов неорганического свойства более древняя история. Судя по сделанной на большом свитке приписке, последний вариант является шестой копией исходного текста. Следовательно, и возраст собранных в чемоданчике вещей наверняка многократно превышает возраст упаковок.

– Выходит, что оказавшиеся на дне реки вещички находились под чьим-то постоянным присмотром не менее десяти-двенадцати тысяч лет? – мгновенно прикинул генерал.

– Похоже на то, – согласился Илья, – но тогда непонятно, кто же этим мог в те времена заниматься? Кажется, не только письменности не было, но даже и бронзовый век еще не начинался.

– Значит, была письменность, – похлопал генерал по стопке отчета, – просто не у всех и не везде! Лично меня гораздо больше интересует, кто эти вещи создал, а не кто сохранил.

Глава десятая

Рассуждения досужих дилетантов

Мы с Михаилом никак не могли забыть наше летнее приключение и то и дело возвращались к нему в наших чуть ли не ежедневных телефонных разговорах. Тем более что Илья Хромов сдержал свое обещание и передал мне при встрече у станции метро «Дзержинская» тоненькую папку с предварительными результатами переводов загадочных текстов. В тот же вечер мы собрались на кухне у Михаила и принялись строить свою версию тех давних событий.

– Смотри, Миш, что у нас получается, – рассуждал я. – Как мне представляется, в конце XIX века некий немец, «старинным таинством влекомый», в сопровождении одного или даже нескольких спутников пускается в невообразимо дальний путь, направляясь через всю Россию и Среднюю Азию в не известный нам район Гималаев. Пустынный этот район расположен где-то на стыке Китая и Индии. Проведя там какое-то время в поисках неизвестных нам фактов, или, скажем, неких загадочных предметов, он, не имея возможности выбраться оттуда, с оказией передает о себе весточку в фатерланд. Причем передает ее не просто так, а в виде мистической поэмы. Можно только предположить, что миссию по ее доставке взял на себя один из его спутников. Добравшись примерно через год до Германии, он издает поэму, после чего с нетерпением ожидает отклика на это необычное сообщение.

– А уж не самому ли будущему фюреру Великой Германии она предназначалась? – предположил Михаил.

– Вряд ли. Скорее всего, она предназначалась кому-то из тех, кто через несколько десятилетий в результате стечения обстоятельств оказался рядом с фюрером. Давай сравним некоторые известные нам даты. Поэма, как следует из анонса на обложке, была издана в 1897 году. Предположим, что пока она двигалась с Тибета в Германию да пока ее набирали и печатали, прошло как минимум два года. Стало быть, она была написана никак не ранее 1895 года. Будущий же фюрер родился в 1889 году. Следовательно, полагать, что письмо с поэмой было адресовано шестилетнему мальчику, наивно. Но то, что оно было прочитано и воспринято со всей серьезностью людьми, весьма к нему близкими, несомненно! Смотри. Как только Гитлер пришел к власти в Германии, он оперативно организовал три грандиозные, якобы научные экспедиции в Тибет. Зачем? Да ты только взгляни на карту, Миша, – потянул я к себе лежащий на столе атлас, – где Германия и где Тибет! Что он мог там забыть? Зачем ему понадобилось столь тщательно «исследовать» Богом забытый горный массив, где практически никто не живет и, по-моему, никогда не было необходимого в то время для Германии стратегически важного сырья? А раз так, то, следовательно, миллионы марок были вбуханы в некий совершенно необъяснимый, с моей точки зрения, псевдонаучный проект.

– Верно, очень подозрительно, – согласился Михаил.

– Как-то не вяжется вся эта возня с теми колоссальными проблемами, что стояли в то время перед Германией. Короче говоря, этнографические исследования Тибета могли интересовать немецких руководителей только в последнюю очередь. Но почему-то именно этот вопрос попал в пятерку важнейших государственных дел. Скорее всего, дело обстояло следующим образом. Некто в 1897 или 1898 году получил своеобразным образом зашифрованное послание от несколько лет назад отправившегося на Восток и, видимо, хорошо знакомого ему путешественника. Назовем его Алоизом. Имея точные данные о некотором «таинстве», тот отправился на длительные поиски какого-то очень важного предмета или предметов, укрытых где-то в северном Тибете. Добравшись до нужного места, он, судя по тексту поэмы, в конце концов находит сокровище. Но серьезная травма или иная причина не позволяет ему с триумфом вернуться обратно. Тогда он посылает отчет о своей экспедиции на родину, ожидая, видимо, что ему помогут с возвращением. Но ситуация в Германии за эти годы очень изменилась, и вытащить своего соотечественника из горного захолустья те, кто его туда посылал, уже не могли или не захотели. Но о том, что где-то на Тибете пребывает отыскавший некоторые интересные вещички немец, они явно не забыли. И вдруг, когда в 1933 году, неожиданно для многих, Гитлер пришел к власти, один из тех, кто владел тайной Алоиза, оказался у государственного кормила. Ты посмотри, судя по размаху предпринятых усилий, речь шла отнюдь не о спасении попавшего почти сорок лет назад в беду соплеменника. Нет, речь шла только об отыскании его последнего пристанища и препровождении на родину найденных им раритетов. Но отыскать багаж пропавшего много лет назад соотечественника оказалось непросто. Будем считать, что поиски завершились только в 1941-м или в начале 1942 года.

– Так ведь в 1941-м же и началась война!

– Нет, Вторая мировая война началась в сентябре 1939-го. И в ходе ее, а именно в сорок первом году, Гитлер напал на СССР и… – я замолк на полуслове. – Ты хочешь сказать, что все эти события как-то связаны?

– Не знаю, не уверен, Сань. Но сам посуди, какое странное совпадение. Вполне возможно, что некий немецкий разведчик, скорее всего агент абвера, в начале 1940-х годов добирается до того, что было некогда найдено герром Алоизом. Он каким-то образом сообщает об удаче в Берлин своим шефам, и через какое-то время его докладная попадает на стол Гитлеру. И с определенными натяжками можно предположить, что эта новость столь воодушевляет фюрера, что он, не откладывая дела в долгий ящик, начинает войну с СССР.

– Стоп, – перебил я его, – а войну-то начинать зачем? Разве не мог абверовец доставить найденное в Берлин безо всякой войны, потихонечку?

– Хорошо, Сань. Предположим, что он нес с собой не то, что обнаружил Алоиз, а только весть о том, что искомое наконец-то найдено.

– Допустим. А как же быть с теми вещичками из заминированного чемоданчика? Их-то куда в таком случае приклеить?

– Да при чем здесь эти погремушки? – вспылил Михаил. – Или ты намекаешь на то, что я и в самом деле думаю, что война началась только из-за той требухи, что лежала вместе с останками «призрака» в броневике? Да это же смеху подобно! Чтобы из-за какого-то старья погибло более тридцати миллионов человек? Нет, скорее он прихватил эти вещички как вещественные доказательства того, что он побывал именно в том месте, где за сорок пять или сорок шесть лет до него потерпел неудачу на обратном пути его предшественник.

– Тогда давай повнимательнее рассмотрим описания этих самых предметов, – предложил я.

Но не успел я разложить на столе полученные от Хромова документы, как Михаил вдруг вскочил с места и хлопнул меня по спине.

– Саня, – вскричал он, – я, кажется, понял, в чем тут дело! Предположим, что ты, по заданию третьего лица, ищешь в топком болоте посреди дремучего леса что-то очень большое, ну, допустим, танк. Допустим, что ты его отыскал. Но, понятно, унести с собой такую тяжесть ты не в состоянии. Как же в таком случае ты докажешь по возвращении из леса, что ты его действительно нашел?

– Фотографию покажу, – сказал я после некоторого размышления.

– А если у тебя нет фотоаппарата?

– В таком случае я оторву от него на память табличку какую-нибудь. Номерок с двигателя сниму или какой-либо специфический приборчик отвинчу, небольшой, естественно.

– Вот оно! Теперь допер наконец?

– Ты хочешь сказать, Миш, что та, условно говоря, «вещь», которую вначале нашел Алоиз, а затем хромой, но очень шустрый «призрак», была столь значительна по размерам, что им удалось вынести оттуда только «таблички и приборчики»!

– Точно, – кивнул он. – Смотри, Саня, дальше. Овладев, как ты предполагаешь, в 1940 году этими предметами, «призрак» отправляется в обратный путь, но с ним внезапно происходит несчастный случай.