/ / Language: Русский / Genre:geography_book, sci_history, adv_geo, nonfiction, nonf_biography / Series: Великие путешествия

Второе открытие Америки

Александр Гумбольдт

Легче всего писать о героях, совершивших беспримерный подвиг. А как быть, когда тысячи выдающихся деяний, поразительных открытий, научных и человеческих подвигов один человек совершал каждодневно на протяжении всей своей почти 90-летней жизни? Только для перечисления его дел понадобился бы целый том. Человек этот – Александр фон Гумбольдт (1769—1859), великий немецкий ученый-энциклопедист, физик, метеоролог, географ, ботаник, зоолог и путешественник.

Уже с рождения Гумбольдту была уготована судьба необычайная. Его крестным отцом стал будущий король Пруссии Фридрих Вильгельм II. В детстве Гумбольдт получил прекрасное домашнее образование. Затем учился во Франкфуртском-на-Одере, Берлинском и Геттингенском университетах, Фрейбергской горной академии, изучая историю, экономику, ботанику, анатомию, медицину, физику, математику, астрономию, геологию, литературу, археологию и торговлю…

В 1792—1794 гг., в должности обер-бергмейстера, Гумбольдт уже на практике занимается горной промышленностью, много путешествует по Германии. Параллельно с успехом выполняет важные дипломатические поручения своего крестного отца – прусского короля. Выйдя в отставку, в 1796—1799 гг. живет в Йене, Зальцбурге и Париже, готовится к будущим путешествиям.

Наконец, 5 июня 1799 г. начинается его первая большая экспедиция – в испанские владения в Америке. Совместно с Эме Бонпланом Гумбольдт за пять лет вдоль и поперек пересек и изучил южноамериканский континент. Экспедиция принесла неисчислимые научные результаты. Полное описание этого путешествия заняло 30 томов и выходило 26 лет!

В 1829 г. Александр фон Гумбольдт совершил свое второе большое путешествие – по России. Итогом его стал трехтомный труд «Центральная Азия» (1843).

К концу жизни Гумбольдт пребывал на вершине славы – там, где холодно и одиноко. Три монарха почитали за честь быть его друзьями и покровителями. Он дружил с выдающимися современниками, – но к 1859 г. никого из них уже не было на свете. Остаток своей жизни Гумбольдт посвятил изданию «Космоса» – своду всех естественнонаучных знаний об окружающем мире, накопленных человечеством – и самим Гумбольдтом в том числе – к середине XIX века. В 1845—1857 гг. вышли первые 4 тома, 5‑й остался неоконченным…

Его нет с нами уже полтора века. Но уж вот к кому не применимы слова: «Sic transit Gloria mundi»! – так проходит слава человеческая. Его слава не померкла. И, видимо, уже не померкнет, потому что это – Вечный огонь.

Эта публикация включает в себя «Путешествие по Ориноко», в котором описывается важнейший этап четырехлетней (1799—1804) южноамериканской экспедиции А. Фон Гумбольдта и Эме Бонплана. Предваряет книгу одно из лучших жизнеописаний автора – биографический очерк М. А. Энгельгардта о жизни, путешествиях и научной деятельности Гумбольдта, изданный в знаменитой серии «Жизнь замечательных людей».


путешествия,записки путешественников,великие путешественники,географические открытия ru Adobe InDesign скрипт indd2fb2, FictionBook Editor Release 2.6.6 05 April 2015 http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=936316009bba423-d6f0-11e4-999b-002590591dd6 1.0 Литагент «5 редакция»fca24822-af13-11e1-aac2-5924aae99221 Второе открытие Америки ЭКСМО Москва 2014 978-5-699-58867-1

Легче всего писать о героях, совершивших беспримерный подвиг. А как быть, когда тысячи выдающихся деяний, поразительных открытий, научных и человеческих подвигов один человек совершал каждодневно на протяжении всей своей почти девяностолетней жизни? Только для перечисления его дел понадобился бы целый том. Человек этот – Александр фон Гумбольдт (1769–1859), великий немецкий ученый-энциклопедист, физик, метеоролог, географ, ботаник, зоолог и путешественник.

Уже с рождения Гумбольдту была уготована судьба необычайная. Его крестным отцом стал будущий король Пруссии Фридрих Вильгельм II (1744–1797). В детстве Гумбольдт получил прекрасное домашнее образование. Затем учился во Франкфуртском-на-Одере, Берлинском и Геттингенском университетах, Фрейбергской горной академии, изучая историю, экономику, ботанику, анатомию, медицину, физику, математику, астрономию, геологию, литературу, археологию, и торговлю…

В 1792–1794 гг., в должности обер-бергмейстера, Гумбольдт уже на практике занимается горной промышленностью, много путешествует по Германии. Параллельно с успехом выполняет важные дипломатические поручения своего крестного отца – прусского короля. Выйдя в отставку, в 1796–1799 гг. живет в Йене, Зальцбурге и Париже, готовится к будущим путешествиям.

Наконец, 5 июня 1799 г. начинается его первая большая экспедиция – в испанские владения в Америке. Совместно с Эме Бонпланом Гумбольдт за пять лет вдоль и поперек пересек и изучил южноамериканский континент. Экспедиция принесла неисчислимые научные результаты. Полное описание этого путешествия заняло 30 томов и выходило 26 лет!

В 1809–1827 гг. Гумбольдт живет в Париже, занимаясь наукой, а затем по приглашению Прусского короля, Фридриха Вильгельма III (1770–1840), который так же, как его отец, чрезвычайно ценил Гумбольдта, ученый возвращается в Берлин.

В 1829 г. ученый совершил свое второе большое путешествие – по России.

Итогом его стал трехтомный труд «Центральная Азия» (1843).

К концу жизни Гумбольдт пребывал на вершине славы – там, где холодно и одиноко. Три монарха почитали за честь быть его друзьями и покровителями. Он дружил с выдающимися современниками, – но к 1859 г. никого из них уже не было на свете. Остаток своей жизни Гумбольдт посвятил изданию «Космоса» – своду всех естественнонаучных знаний об окружающем мире, накопленных человечеством (и Гумбольдтом в том числе) к середине XIX века. В 1845–1857 гг. вышли первые 4 тома, 5-й остался неоконченным…

Его нет с нами уже полтора века. Но уж вот к кому неприменимы слова: «Sic transit Gloria mundi»! Его слава – не померкла. И, видимо, уже не померкнет, потому что это – Вечный огонь.

М. А. Энгельгардт. Александр Гумбольдт [1]

В ряду громких имен нашего столетия имя Александра Гумбольдта пользуется едва ли не наибольшею славой. Кто не слыхал о нем даже из людей очень мало знакомых с наукой, кто не соединяет с этим именем представления о мудрости, славе и величии?!

Различные причины способствовали этой исключительной популярности.

Задачей своей жизни Гумбольдт поставил физическое мироописание. Для этой цели он работал почти 70 лет, ради нее посетил тропические страны Америки и Азии, овладел знаниями, какие не смог бы вместить ни один другой ученый. Физическое мироописание нельзя назвать самостоятельной наукой; это – свод целого ряда наук; оно требует занятий в самых разнообразных отраслях естествознания.

Работы Гумбольдта относятся к физике, химии, метеорологии, геологии, ботанике, зоологии, физиологии и сравнительной анатомии, географии, истории, этнографии, археологии и политике. Во всех этих отраслях ему принадлежат более или менее обширные исследования, во многих – блестящие открытия, некоторые, наконец, – как сравнительную климатологию и ботаническую географию – он впервые возвел в степень науки.

Это изумительное разнообразие занятий, конечно, не могло не отразиться на качественной стороне его трудов. Таких великих открытий, как, например, закон естественного отбора, периодическая система элементов и тому подобное, за ним не числится. Тем не менее остается изумительным и непонятным, как мог он вместить такую массу знаний и не быть ими раздавленным.

Как мог он, занимаясь почти всеми отраслями человеческих знаний, не остаться простым собирателем материала, но явиться творцом во всех своих исследованиях и оставить ряд открытий достаточно крупных, чтобы увековечить свое имя в науке.

Но «физическое мироописание» интересовало Гумбольдта не только с отвлеченной, чисто научной стороны – ученый соединялся в нем с художником. Он мечтал о картине мира, о художественном изображении Космоса. Исполнение этой задачи шло рука об руку с чисто научными занятиями. Для того чтобы написать такую картину, требовалось разработать, а частью и создать отрасли знаний, в то время едва затронутые исследованием. Этой стороне дела была посвящена масса специальных работ, которые принесли Гумбольдту громкую славу в собственно ученом мире.

Художественная обработка научных данных разносила эту славу в более широких кругах. «Картины природы» (1808 год), ряд великолепных изображений тропического мира доставили ему известность среди читателей-неспециалистов; публичные лекции 1827–1828 годов были событием, привлекшим, как говорится, «внимание всего образованного мира»; наконец, «Космос», прославленный «Космос», венец многолетней научной деятельности, распространил эту славу далеко, во всех странах, где только были люди, интересовавшиеся наукой…

Эта именно сторона деятельности ученого и окружила его имя таким ореолом. Изотермы, химический состав воздуха, открытия в области земного магнетизма и так далее – все это приводило в восторг специалистов; но художественное изображение мира – «от туманных звезд до мхов на гранитных скалах» – было близко сердцу каждого.

Далее, работы Гумбольдта имели огромное возбуждающее значение. Это – неистощимый рудник мыслей, обобщений, широких взглядов. В деле обобщения он превосходил всех других ученых: это его сила, его конек. Не имея возможности детально разработать тот или другой вопрос, он все же бросал ряд общих идей: другие подхватывали и развивали их. Гете уподобил его «источнику с тысячами труб: подставляй только ведра и изо всех получишь живительную влагу». Трудно сказать, что принадлежит Гумбольдту в нашем умственном достоянии: он пустил в оборот такую бездну мыслей, они так переплелись с чужими исследованиями, что теперь часто невозможно разобрать, что принадлежит ему, что другим.

Наконец, и другие причины содействовали его славе. Он был лично знаком почти со всеми выдающимися людьми конца прошлого и первой половины нынешнего столетия; он прожил 90 лет, сохранив до конца ясность и силу ума, позволившие ему завершить работы, начатые еще в молодости; он был другом двух королей и ни разу не употребил своего влияния во зло ближнему, но сотни раз пользовался им для поддержки нуждающихся, для защиты гонимых, для поощрения и развития науки…

Детство и учебные годы (1769–1792)

Александр фон Гумбольдт происходил из дворянской семьи Нижней Померании. Фамилия Гумбольдтов принадлежала к мелкому провинциальному дворянству и не отличалась ни знатностью, ни богатством. Основа тому и другому была положена отцом нашего героя, Александром Георгом, – частью благодаря его личным заслугам, частью путем удачного брака.

Александр Георг Гумбольдт родился в 1720 году; шестнадцати лет поступил на службу в драгунский полк; дослужился до майора и во время Семилетней войны состоял адъютантом герцога Фердинанда Брауншвейгского. Насколько можно судить по скудным источникам, это был живой, веселый, любознательный человек, передавший сыну свой счастливый характер. Что он умел ценить преимущества образования, показывает тщательное воспитание, данное им детям.

В 1762 году он оставил военную службу и, получив звание камергера, поселился сначала в Потсдаме, потом в Берлине, где и доживал свой век частью в самой столице, частью в небольшом замке Тегеле, близ Берлина, поддерживая постоянные отношения с двором и аристократией.

Майор Гумбольдт женился в 1766 году на вдове некоего барона Ф. Гольведе, урожденной Коломб. С нею в семью Гумбольдтов явилось и богатство. Ей принадлежал замок Тегель, дом в Берлине и другое имущество.

От этого брака родились двое сыновей: старший, Карл Вильгельм, впоследствии знаменитый филолог, публицист и государственный деятель, – в 1767 году в Потсдаме; младший, Фридрих Генрих Александр, будущий «Аристотель XIX века», – 14 сентября 1769 года в Берлине.

Детство свое оба брата провели в Тегеле. Условия, при которых они росли и воспитывались, были как нельзя более благоприятны для развития. Правда, сама по себе среда, к которой они принадлежали по рождению, не отличалась высокими идеалами: мелкое провинциальное дворянство, спесивое и чванное, презиравшее «писак» и «аптекарей» (то есть писателей и ученых), могло только заглушать стремление к чему-нибудь повыше служебных отличий и чинов.

Но отец Гумбольдта сумел выдвинуться из своей среды и войти в круг высшей аристократии, а эта последняя в XVII столетии могла считаться весьма образованным сословием. Идеи французских вольнодумцев циркулировали в обществе и пользовались тем большим почетом, что сами правители подавали в этом отношении пример своим подданным.

То был век и меценатов. Великие, а за ними, как водится, и малые мира сего считали долгом обнаруживать любовь к просвещению и либерализм. Сам Фридрих II принадлежал, как известно, к числу esprits forts[2] восемнадцатого столетия, занимался литературой, поддерживал сношения с Вольтером и т. д.

Оба мальчика получили домашнее воспитание. В то время с легкой руки Ж. Ж. Руссо педагогические вопросы вошли в моду. Идеи «естественного воспитания» проникли в Германию и нашли здесь горячих приверженцев в лице Базедова, Рохова и других.

Первым воспитателем Гумбольдтов был Иоахим Генрих Кампе, впоследствии прославившийся на педагогическом поприще. Впрочем, он пробыл у них недолго и оставил дом Гумбольдта, когда Александру было всего три года. Ввиду этого вряд ли можно говорить о каком-либо влиянии его на ребенка.

За Кампе следовали несколько других воспитателей, тоже недолго остававшихся в семье Гумбольдта; наконец, в 1777 году он пригласил в качестве гувернера Христиана Кунта, двадцатилетнего молодого человека, который по недостатку средств должен был прервать свое собственное академическое образование.

Кунт оставался в семье Гумбольдта, пока не выросли оба мальчика, да и потом управлял их делами, и на всю жизнь сохранил с ними дружеские, семейные отношения. Это был человек разносторонних знаний, с энциклопедическими устремлениями, знакомый с немецкой, французской и латинской литературой, философией и историей, поклонник Руссо, старавшийся придать воспитанию своих питомцев по возможности универсальный характер.

В 1779 году, когда Александру не исполнилось еще десяти лет, умер его отец – майор Гумбольдт. Смерть его не внесла изменений в воспитание мальчиков. Госпожа Гумбольдт оставила воспитателем Кунта и сохранила прежний строй и порядок жизни. Вообще это была женщина рассудительная, спокойная и неизменная в своих привычках, обязанностях и склонностях.

В письме одной из знакомых, госпожи де ла Мотт-Фуке, мы находим следующую характеристику ее: «Все осталось по-старому в доме Гумбольдта. Люди и образ жизни те же, что и раньше. Но мне всегда будет недоставать его (то есть старика Гумбольдта). Его живой, веселый разговор представлял прекрасный контраст с тихим спокойствием и солидностью его жены. Она сегодня выглядит так же, как вчера и как будет выглядеть завтра.

Та же прическа, что и десять лет назад, – всегда гладкая, скромная, аккуратная. При этом бледное, тонкое лицо, на котором никогда не заметишь признаков хотя бы малейшего волнения; спокойные, уверенные манеры и непоколебимое постоянство в привязанностях.

При ней всегда живет ее зять, дочь и старая тетка, вечно лежит на диване старый пес Белькастель; хладнокровие не изменяет ей ни при каких семейных противоречиях и неурядицах. Можно поручиться, что какою вы застанете эту семью сегодня – такою найдете ее и через год».

В 1780 году у Гумбольдтов прибавился еще учитель, доктор Людвиг Гейм, пользовавшийся впоследствии большою известностью как врач и филантроп. Он занимался с детьми ботаникой и ознакомил их с системой Линнея. Занятия сопровождались экскурсиями в окрестностях Берлина и разнообразились рассказами о поездках Гейма по разным странам Европы.

Александру наука давалась туго. Память у него была хорошая, но быстротой соображения он не отличался и далеко отставал в этом отношении от Вильгельма, который легко и быстро схватывал всякий предмет.

Не только в это время, но и значительно позднее мать его и Кунт опасались, что он «вовсе не способен к учению». Странно звучат эти слова в применении к Гумбольдту, но, как мы знаем, многие из великих людей отличались в детстве неспособностью или, по крайней мере, казались неспособными окружающим. Назовем хоть Ньютона или – в совершенно другой области – нашего Пушкина.

Должно заметить, однако, что уже в ранней молодости Гумбольдт производил на некоторых иное впечатление, чем на мать и воспитателя. «Вильгельм, – пишет упомянутая уже госпожа де ла Мотт, – при всей своей учености, по-моему, просто педант. Но у него всегда есть острота (le mot pour rire) в запасе, и потому его любят в семье как ангела… Александр скорее маленький чертенок; впрочем, он очень талантлив».

Не в этом ли недоверии к способностям мальчика должны мы искать причину его горьких отзывов о своем детстве? «Здесь, в Тегеле, – писал он много позднее, – я жил среди людей, которые любили меня, желали мне добра, но с которыми я не сходился ни в одном впечатлении – вечно одинокий, вечно стесняясь и принуждая себя к притворству, жертвам и прочему.

Даже теперь, свободный и независимый, я не могу наслаждаться окружающей меня роскошной природой, так как каждый предмет возбуждает горькие воспоминания о детстве».

Несмотря на доброту и заботу матери, самолюбие ребенка оскорблялось недоверием к его способностям и несколько небрежным отношением к его занятиям.

В 1783 году братья вместе со своим воспитателем переселились в Берлин. Требовалось расширить их образование, для чего были приглашены различные ученые. Проповедник Леффлер, приобретший известность довольно вольнодумным сочинением об отцах церкви и неоплатонизме, преподавал им древние языки; Лебо де Нанс – новые; Энгель, Клейн, Дом – все более или менее известные ученые – читали им философию и юридические науки.

Вообще образование имело по преимуществу филологический и юридический характер, который определяли склонности старшего брата, уже тогда обнаруживавшего страсть к изучению языков. Младший интересовался преимущественно естествознанием, но его стремлениям не придавалось особенного значения ввиду его предполагаемой «неспособности к наукам».

Со стороны некоторых родственников эта любовь вызывала даже насмешки: какая-то тетенька, жена камергера, спросила его однажды, не собирается ли он сделаться аптекарем. «Да уж лучше аптекарем, чем камергером», – отвечал Гумбольдт, никогда не лазивший в карман за словом.

Братья занимались вместе, и младший изо всех сил тянулся за старшим. Трудолюбие и упорство возмещали недостаток способностей.

Общество, в котором они вращались, было разнообразное и блестящее. В числе их знакомых можно упомянуть об известной Рахили (жене Варнгагена фон Энзе) и Генриетте Герц, считавшейся тогда «самой блестящей женщиной Берлина».

В то время (1785–1787 годы) уже был прочитан гетевский «Вертер» (1774 год) и только что вышел в свет «Дон Карлос» Шиллера. Среди образованного общества было в моде сентиментальное настроение, восторженность, поэтический экстаз в манерах и разговоре… То, что теперь нам кажется слащавой и приторной чепухой – «дух пылкий и немного странный, всегда восторженная речь» и т. п., – в то время нравилось и трогало сердца.

Этому настроению поддался и старший Гумбольдт, на всю жизнь сохранивший отпечаток сентиментальности, тогда как более холодный, положительный и насмешливый Александр подтрунивал над его чувствительностью и идеальной дружбой с Генриеттой Герц.

Различие характеров, впрочем, не портило отношений между братьями. Они были очень дружны, и дружба эта возрастала с годами. Но с матерью и другими родственниками отношения были довольно сухие, как это видно, например, из следующего письма Г. Герц: «Когда Александру Гумбольдту случалось в эти годы писать мне из Тегеля, он ставил в заголовке «замок скуки».

Разумеется, это бывало по большей части только в письмах, написанных на еврейском языке, первые сведения в котором он и Вильгельм получили от меня… Сообщать в письмах, доступных всякому, что чувствуешь себя лучше в обществе евреек, чем в родовом замке, было бы не совсем благоразумно для молодого дворянина».

Кроме учебных занятий он уделял значительную долю времени и светским развлечениям, посещал салоны, учился танцевать, рисовал – в этом искусстве он достиг больших успехов и даже занимался гравированием. Музыка была ему совершенно чужда; он называл ее общественным бедствием (calamite sociale) и в этом отношении сходился с Вильгельмом, который тоже находил это искусство невыносимым.

Для пополнения картины его образа жизни в это время приведем следующую цитату из письма одной из его знакомых: «Он (Александр) теперь увлечен дамами. Носит две стальные цепочки, танцует, беседует в гостиной матери – короче, начинает играть роль. Он очень напоминает отца».

В это время уже сложился его характер: веселый, общительный, соединявший приветливость и снисходительность к людям с насмешливостью и скептицизмом.

Частные лекции и жизнь в Берлине продолжались до 1787 года, когда оба брата отправились во Франкфурт-на-Одере для поступления в тамошний университет. Вильгельм поступил на юридический факультет, Александр– на камеральный. Франкфуртский университет не принадлежал к числу выдающихся и был выбран ради матери, которой не хотелось отпускать сыновей далеко. Неизменный Кунт отправился вместе с молодыми людьми.

В это время способности Александра, которому уже минуло 18 лет, стали обнаруживаться. В письме его брата мы находим такую заметку: «Вообще люди не знают его, думая, что я превосхожу его талантом и знаниями. Таланта у него гораздо больше, а знаний столько же, только в других областях».

Александр оставался во Франкфуртском университете только год; затем около года провел в Берлине, изучая технологию, греческий язык и ботанику – последнюю под руководством Вильденова, своего приятеля, впоследствии знаменитого ботаника.

Весною 1789 года Вильгельм также оставил Франкфурт, и братья отправились в Геттингенский университет – один из славнейших в то время. Там читал анатомию Блюменбах, разделявший с Кювье славу основателя сравнительной анатомии, математические науки – Кестнер и Лихтенберг, известные своим остроумием и учеными трудами, историю – Эйхгорн и т. д.

Занятия Александра имели энциклопедический характер. Классическая литература, история, естествознание, математика интересовали его в одинаковой степени. Знаменитый филолог Гейне, ожививший в Германии любовь к классической древности, возбудил в нем охоту к археологии. Под влиянием Гейне Гумбольдт написал свое первое – не напечатанное – сочинение «О тканях греков».

В Геттингенском университете он познакомился с Георгом Форстером. Этот замечательный человек имел большое влияние на Гумбольдта. Не будучи звездою первой величины в ученом мире, он отличался широтою взглядов, огромными, всесторонними знаниями и пылким воображением.

Он сопровождал Кука в его втором кругосветном плавании в качестве натуралиста, и рассказы его о тропических странах оказали большое влияние на Гумбольдта, в котором уже тогда проснулась страсть к путешествиям. Он был гуманистом и сторонником Великой революции, человеком, свободным от национальных предрассудков, и называл себя «гражданином мира».

Эти взгляды тоже, конечно, имели значение в становлении молодого Гумбольдта, который никогда не мог назваться рьяным патриотом и всегда оставался верен либеральным идеям 1789 года. Наконец, Форстер стремился к популяризации науки и в этом отношении может быть назван предшественником и, вероятно, учителем Гумбольдта.

В Геттингенском университете Гумбольдт оставался до 1790 года. Здесь начались его самостоятельные занятия естествознанием. Осенью 1789 года, в то время как Вильгельм со своим бывшим воспитателем Кампе отправился в Париж, Александр предпринял экскурсию на Рейн, результатом которой явилось исследование о рейнских базальтах.

Вопрос о происхождении базальтов был в то время модным в геологии. Два враждебных учения – плутонистов и нептунистов – искали в нем подтверждения своих взглядов. Гумбольдт в своем исследовании, впрочем, имеющем фактический, описательный характер, склоняется на сторону нептунистов, то есть признает водное происхождение базальтов.

В марте 1790 года он предпринял путешествие вместе с Форстером из Майнца по Рейну в Голландию, оттуда – в Англию и Францию. Значение этого путешествия для Гумбольдта он выражает так: «Сопутствие Форстера, знакомство с сэром Джозефом Банксом (известный путешественник и натуралист того времени), сильная и внезапно пробудившаяся страсть к путешествиям и посещению отдаленных тропических стран имели огромное влияние на планы, которые могли быть исполнены только по смерти матери».

После этой поездки мы видим Гумбольдта как бы в нерешительности – куда ему направиться. На некоторое время он поступил в Торговую академию в Гамбурге, где изучал новые языки, увлекаясь в то же время ботаникой и минералогией. Оттуда отправился в Берлин, где прожил несколько месяцев, занимаясь ботаникой с Вильденовым. Результатом этих занятий явились несколько мелких ботанических работ – и, между прочим, открытие ускоряющего действия хлора на прорастание семян.

Желание поближе познакомиться с геологией и слава Фрейбергской горной академии увлекли его во Фрейберг, куда он отправился в 1791 году и где пробыл до 1792 года. Здесь читал геологию знаменитый Вернер, глава школы нептунистов, ученый, за всю жизнь написавший лишь одно небольшое сочинение и, тем не менее, заслуживший огромную славу.

Лекции Вернера привлекали учеников со всех концов Европы. Под его влиянием образовались некоторые из знаменитейших геологов Европы, между прочими Леопольд фон Бух, друг и приятель Гумбольдта.

С оставлением Фрейберга окончились учебные годы Гумбольдта, так как с 1792 года началась его служебная деятельность. В это время ему было 23 года. Способности Александра, которые, как мы видели, очень туго проявлялись в детстве, теперь уже обнаружились в полном блеске.

Он обладал обширными и разносторонними сведениями не только в естествознании, но и в истории, юридических науках, классической литературе и прочем, владел несколькими языками, напечатал ряд самостоятельных исследований по геологии, ботанике и физиологии и обдумывал планы будущих путешествий.

Только физически он оставался слабым. Болезни преследовали его много лет, и лишь в эпоху американского путешествия в нем совершился перелом, превративший его из хилого, болезненного человека в богатыря, который мог прожить 90 лет, предаваясь до последних дней жизни почти невероятной деятельности и уделяя сну только четыре-пять часов в сутки.

Служебная деятельность и подготовка к путешествиям (1792–1799)

Период жизни и деятельности Гумбольдта, о котором мы будем говорить в этой главе, имел для него огромное значение. Человек сформировался: определились его направление, характер, основные задачи и стремления. Поэтому мы остановимся на нем несколько подробнее.

Весной 1792 года Гумбольдт получил место асессора Департамента горных дел в Берлине, в июле сопровождал министра франконских княжеств, Гарденберга, игравшего впоследствии такую видную роль в политической жизни Пруссии, в Байрейт для исследования тамошнего горного и рудного дела; а в следующем месяце был назначен обер-бергмейстером (начальником горного дела) в Ансбахе и Байрейте, с жалованьем в 400 талеров.

Занятия, связанные с этой должностью, вполне гармонировали с желаниями Гумбольдта, очень интересовавшегося минералогией и геологией. Постоянные разъезды, которых требовала должность, имели значение как подготовка к будущим путешествиям.

«Все мои желания исполнены, – писал он своему другу, геологу Фрейеслебену, – теперь я буду жить исключительно для минералогии и горного дела». И действительно, он ревностно принялся за новые занятия.

Независимо от надзора и контроля над существующими учреждениями он старался поощрять и развивать горную промышленность, изучал ее историю по архивным документам, возобновил заброшенные рудокопни в Гольдкронахе, устроил школу горного дела в Штебене и т. д. Благодаря его энергичной деятельности в Байрейте, до тех пор почти вовсе не дававшем дохода, уже в 1793 году было добыто железа, меди, золота и купороса на 300 тысяч гульденов.

Он обратил внимание на вредные и опасные для жизни стороны горного дела, занимался изучением газов, скопляющихся в шахтах, пытался изобрести безопасную лампу и дыхательную машину для употребления в тех случаях, когда в шахте скопляется много углекислоты или других вредных для дыхания газов.

Опыты эти были не совсем безопасны: однажды его пришлось вытаскивать из шахты бесчувственного и едва не задохнувшегося. Однако ему не удалось получить вполне успешных результатов.

Эти практические работы не составляли, впрочем, его главного занятия. Параллельно с ними шли ученые исследования. В различных специальных журналах – немецких и французских – им был напечатан ряд статей и заметок по геологии. В то время Гумбольдт еще находился под влиянием Вернера, и все эти исследования написаны в духе нептунистов, представляя различные доказательства в пользу теории водного происхождения земной коры.

В 1792 году он напечатал «Флору тайнобрачных растений Фрейберга» и «Афоризмы из химической физиологии растений» – резюме своих опытов по вопросам о раздражимости растительных тканей, питании и дыхании растений и пр.

Крупнейшей работой этого периода были обширные исследования над электричеством животных, предпринятые Гумбольдтом после ознакомления его с открытием Гальвани. Результатом этих исследований явилось двухтомное сочинение «Опыты над раздраженными мускульными и нервными волокнами», напечатанное только в 1797–1799 годах.

Часть этих опытов была им произведена над собственным телом при содействии доктора Шаллерна: спина Гумбольдта служила объектом исследования, на ней делались раны и гальванизировались различными способами; Шаллерн наблюдал за результатами, так как Гумбольдт, понятно, мог только ощущать их.

Излагать содержание этого труда и входить в подробности спора, возникшего вследствие открытий Гальвани и Вольты, мы не будем. Гумбольдт доказывал, что источником электричества является животная ткань, и связывал развитие электрических токов с нервной деятельностью.

После открытия Вольтова столба, в котором электрический ток развивается помимо животных тканей, это физиологическое объяснение гальванизма было на время заброшено и только значительно позднее возродилось и подтвердилось в исследованиях Дюбуа-Реймона. Связь гальванических явлений с химическими изменениями, указанная Гумбольдтом, была также подтверждена впоследствии. Наконец, работа его представила массу новых фактов по предмету, едва затронутому исследованиями.

Все это доставило ему со стороны некоторых ученых титул основателя нервной физиологии, что, впрочем, нельзя не считать преувеличением.

К этому же периоду относится начало его исследований над земным магнетизмом, над химическим составом воздуха и подземными газами.

Занятия Гумбольдта нередко прерывались более или менее продолжительными поездками. Так, в 1792 году он путешествовал в Баварию, Зальцбург и Галицию для изучения соляного дела. В 1794 году посетил для той же цели южную Пруссию и берега Вислы.

В следующем году отправился в верхнюю Италию – уже для собственного удовольствия, познакомился и вступил в сношения с Вольтою и анатомом Скарпою, а на обратном пути исследовал вместе с Фрейеслебеном Юру, Швейцарские и Савойские Альпы.

Так прошло несколько лет. Лабораторные и кабинетные занятия чередовались с экскурсиями и служебными делами. Эти ученые исследования доставили Гумбольдту почетное имя в науке. В 1793 году он был избран членом Леопольдино-Каролинской академии.

В жизни великих людей мы замечаем одну общую черту: основные задачи и направления их деятельности и отличительные свойства характера обнаруживаются очень рано, в самом начале пути,

В «Путешествии на корабле “Бигль”» Дарвина мы уже находим зародыш теории естественного отбора; в письмах Кювье – еще безвестного домашнего учителя – намечены великие реформы, произведенные им впоследствии, и т. д. То же самое повторяется и в жизни Гумбольдта.

На первый взгляд, в его занятиях царит полнейший хаос. Движение тычинок у Parnassia palustris, влияние хлора на прорастание семян, электричество животных – что общего между этими явлениями? Можно подумать, что ученый мечется от одного предмета к другому, руководствуясь только случаем.

Попалось одно – исследует, подвернулось другое – переходит к нему, без определенной идеи, без общей цели. На самом же деле все эти работы посвящены одному основному процессу – раздражимости, которая в то время сильно занимала физиологов. Исследовать условия и ход этого процесса, его различие и сходство в растительном и животном мире – вот задача, которой он посвятил ряд крупных и мелких исследований.

Таким образом, здесь уже проявилось стремление отыскивать общую основу разнороднейших с виду явлений, характеризующее всю последующую деятельность Гумбольдта.

В 1796 году он пишет: «Я имею в виду физику мира, но чем более чувствую ее необходимость, тем яснее вижу, как шатки еще основания для такого здания». «Физика мира» составила задачу всей остальной его жизни. Пока она рисуется ему лишь в смутных очертаниях, он отвлекается от нее побочными вопросами, он пробует силы во всевозможных областях науки; но раз зародившаяся мысль становится все яснее и яснее, и к концу этого периода он уже вполне определенно приступает к ее выполнению.

Характер ученого – проницательного, смелого, но в то же время осторожного в выводах и не терпящего туманных объяснений, которые ничего не объясняют, – также обнаруживается в этих первых работах. В «Афоризмах из химической физиологии растений» он еще стоит за «жизненную илу», действующую вопреки законам химии и физики; но уже в исследованиях об электричестве животных излагает вполне рациональный взгляд на жизнь, установившийся в науке только в 30—40-х годах нашего столетия.

Мы уже упомянули, что его воззрения на электрические явления в животных тканях подтвердились пятьдесят лет спустя в работах Дюбуа-Реймона. Можно бы привести еще несколько примеров таких почти пророческих обобщений; укажем одно: мнение о значении минеральных солей (считавшихся в то время случайной примесью в растениях) как необходимого составного элемента пищи растений. Только после работ Соссюра, Либиха и других мнение это утвердилось в науке.

Нечего и говорить, что его светлый ум сразу оценил значение великих открытий Пристли, Лавуазье и других, в то время признанных еще далеко не всеми учеными.

Эти примеры показывают нам проницательность ученого, опережающего свой век. Но он является в то же время осторожным и строгим исследователем: «Если есть что-либо прочное в науке, – пишет он, – так это факты. Теории – порождение мнения (opinion) и так же изменчивы, как оно». – «Я собираю факты и не доверяю своим собственным гипотезам». – «Будем наблюдать, собирать несомненные факты – только таким образом физические теории можно будет утвердить на прочных основаниях» – и т. д.

Наконец, стремление передать научные выводы в художественной, образной форме, плодом которого явились впоследствии «Картины природы» и «Космос», проявилось у него уже в этом первом периоде деятельности. В статье «О родосском гении» он пытается изложить свои воззрения на жизнь. Статья не вполне удачна: прекрасно написанное, но вычурное, аллегорическое – в духе того времени – изображение «жизненной силы».

Она была напечатана в 1795 году в журнале «Ноrеn» Шиллера. Впоследствии Гумбольдт перепечатал этот грех молодости в «Картинах природы», хотя, как мы только что упомянули, уже в сочинении о раздражимости мускулов отказался от этой таинственной силы. Во всяком случае, в этом юношеском произведении уже проглядывал будущий мастер слова.

«Мою биографию ищите в моих работах» – говорил сам Гумбольдт, и эти слова как нельзя более справедливы. Наука составляет все в жизни Гумбольдта; только в этой области он был активным деятелем, а ко всему остальному относился как зритель: с участием, с интересом, но стараясь по возможности отклонить от себя активную роль.

По своим убеждениям он был и оставался всю жизнь поклонником либеральных идей XVIII века, равно далеким от революционного и реакционного фанатизма. Молодость его совпала с Великой революцией, значение которой он охарактеризовал следующими словами: «Республиканские драгонады так же возмутительны, как и религиозные.

Но одно благодеяние – уничтожение феодальной системы и аристократических предрассудков – добыто и останется, хотя бы монархические учреждения распространились так же повсеместно, как теперь, по-видимому, распространяются республиканские» (1798 год).

В этом письме ярко проявились основные черты его политических воззрений: скептическое отношение к внешним формам общественной жизни, формам, которые могут меняться, как картинки в калейдоскопе, и глубокая вера в незримый, но неуклонный процесс развития человеческого духа…

Кажущееся торжество республиканских учреждений не пленяет его: он предвидит возможность победы учреждений совершенно противоположных – победы, тоже только кажущейся, ибо то, что раз выработано сознанием человечества, уже не может быть отнято у него.

Поставив своей задачей ученую деятельность, воздерживаясь от активной политической роли, он, однако, не мог вполне устраниться от политики. Связи его с лицами высшей администрации, среди которых его брат уже начинал играть видную роль, близость ко двору, к наследному принцу, лично знавшему и ценившему обоих Гумбольдтов, – все это нередко заставляло его принимать участие в делах государства.

Роль, которую ему приходилось играть в этих случаях, была обыкновенно ролью посредника в затруднительных обстоятельствах.

Обходительный, любезный, остроумный, красноречивый, удивительно легко и быстро сходившийся с самыми разнообразными людьми, Гумбольдт как нельзя более годился для подобной роли, хотя и не прошел дипломатической школы.

В первый раз это случилось в 1794 году. За два года перед тем европейские державы обрушились на Французскую республику, чтобы «раздавить гидру революции». Пруссия принимала участие в этой войне. В 1794 году, при заключении договора между Англией, Австрией и Пруссией, упомянутый уже нами Гарденберг отправился во Франкфурт-на-Майне для переговоров с английским и голландским уполномоченными.

Его сопровождал Гумбольдт в качестве посредника при переговорах. Он сам сообщает об этом в письме от 10 сентября 1794 года: «Никогда еще я не вел такого рассеянного образа жизни, как теперь. Я оторван от своих занятий, завален дипломатическими поручениями Гарденберга, нахожусь большею частью в главной квартире фельдмаршала Меллендорфа, а теперь в английском лагере.

Веселого тут мало, но и грустить некогда. Я узнал много нового, а постоянные разъезды по местностям, интересным в минералогическом отношении, доставили мне много материала для моей книги об отношениях и наслоениях горных пород».

«Гидра революции» оказалась, однако, гидрой не на шутку: из оборонительного положения она быстро перешла в наступательное и заставила геркулесов старого порядка отступить. Пруссия первая показала пример, заключив с французами мир в 1795 году (Базельский мир).

При этом Гумбольдт был послан к Моро, французскому главнокомандующему, для переговоров относительно владений Гогенлоэ (прусское правительство боялось их опустошения французами). Поручение это ему удалось исполнить с полным успехом.

Мечты о далеком путешествии все более и более овладевали им. Грандиозные планы носились в его воображении. Впоследствии он не мог вспоминать без волнения об этом периоде своей жизни. «Штебен (местечко, где Гумбольдт жил в должности обер-бергмейстера) имел такое влияние на мой образ мыслей, я замышлял в нем такие великие планы, что боюсь теперь впечатления, которое он произведет на меня, если я опять его увижу.

Там, особенно зимою 1794 и осенью 1793 года, я постоянно находился в таком напряженном состоянии, что по вечерам не мог без слез смотреть на домики рудокопов, мелькавшие на высотах».

Для подготовки к путешествиям он занимался практической астрономией, определением широты и долготы мест и т. п. Среди этих занятий получил он в 1796 году известие от брата о смерти матери, болевшей уже более года. Таким образом, исчезло главное препятствие его планам: мать не хотела отпускать его в отдаленное путешествие.

В письме к Фрейеслебену Гумбольдт так передает свое впечатление от смерти матери: «Я давно уже приготовился к этому. Смерть ее не огорчила меня, но скорее успокоила: по крайней мере, она недолго мучилась. Только один день она испытывала большие страдания, чем обыкновенно. Она скончалась спокойно. Ты знаешь, друг мой, что мое сердце не может особенно огорчаться этой потерей: мы всегда были чужды друг другу».

Тотчас по получении известия Гумбольдт отправился в Йену, к брату, и начал деятельно готовиться к путешествию в Вест-Индию.

Прежде всего он вышел в отставку, решившись в будущем жить исключительно для науки.

В Йене он вошел в близкие отношения с Гете и Шиллером. Первый был в восторге от своего нового знакомца, но Шиллер отозвался о нем очень резко. «Я еще не составил себе определенного представления о нем, – писал он Кернеру, – но думаю, что, при всех своих талантах и неустанной деятельности, он никогда не создаст в науке ничего крупного; мелкое беспокойное тщеславие руководит его деятельностью.

Я не заметил в нем ни искры чистого, объективного интереса, и, как это ни странно покажется, я нахожу, что при огромных знаниях у него не хватает разума, а это – самое скверное при его занятиях.

Это – голый, режущий рассудок, который пытается измерить природу, неизмеримую и недоступную, и с дерзостью, для меня непонятной, думает вместить ее в рамки своих формул, часто скрывающих под собою только пустые слова и всегда узких. Короче, мне кажется, что он слишком мало восприимчив для своего предмета и очень ограниченный человек»[3].

Резкость этого отзыва, вероятно, объясняется скептической и холодной натурой Гумбольдта. Мы только что видели, какое впечатление произвела на него смерть матери, быть может, и не умевшей оценить способности сына, но все же заботливой и нежной, добросовестно исполнившей свой долг в отношении детей.

Но Гумбольдт и вообще, по-видимому, не отличался способностью к сильным привязанностям. Гуманный и приветливый к людям, всегда готовый помочь словом и делом каждому – и действительно помогавший в тысяче случаев, – он, как это часто бывает у подобных людей, не чувствовал сильной любви к кому-либо в частности – особенно теперь, в молодости, когда в нем кипел избыток сил и в голове теснились грандиозные планы будущих работ и путешествий.

Чувствительность, поэтическая лихорадка, «кисельные чувства» (Breiigkeit des Gemüths), как он выражался, всегда встречали с его стороны насмешку, что, конечно, не могло нравиться Шиллеру, вечно переполненному энтузиазмом.

Проницательный и ясный ум его не терпел туманных умозрений. Это, конечно, тоже не могло нравиться людям, которые находят грубым и неуютным прочное здание науки и видят грандиозные дворцы в карточных домиках метафизики. Но упреки, подобные упрекам Шиллера, всегда сыпались на головы величайших деятелей науки.

Им подвергался и Дарвин, и Ньютон, и Лаплас, им, без сомнения, и впредь будут подвергаться великие ученые, потому что всегда найдутся люди, для которых простое, ясное и определенное будет казаться узким, пошлым и сухим, а туманное, расплывчатое и непонятное – возвышенным и величавым…

Из Йены братья отправились в Берлин для приведения в порядок дел о наследстве, которыми занялся их бывший ментор Кунт. Александру досталось состояние круглым счетом в 85 тысяч талеров.

Покончив с делами, они намеревались съездить в Италию. Александру хотелось ознакомиться с действующими вулканами; Вильгельма, филолога и эстета, привлекали памятники классической древности. Болезнь жены Вильгельма задержала их на несколько недель в Дрездене; по выздоровлении ее вся семья отправилась в Вену, но тут опять вышла задержка. Война в Италии и победы Бонапарта заставили Гумбольдтов отказаться от поездки.

В октябре 1797 года Вильгельм с семьей отправился в Париж, Александр с Леопольдом фон Бухом в Зальцбург, где провел зиму 1797/1798 года, занимаясь геологическими и метеорологическими исследованиями.

Здесь ему подвернулся было случай отправиться в Африку. Он познакомился с богатым английским лордом Бристолем, большим любителем изящных искусств, древностей и т. п., задумывавшим поездку в Египет. Пораженный познаниями Гумбольдта в истории и археологии, Бристоль предложил ему отправиться вместе.

Путешествие должно было совершиться по Нилу до Ассуана; издержки брал на себя Бристоль. Гумбольдт согласился и отправился в Париж для приобретения необходимых инструментов. В Париже он должен был ждать письма Бристоля и затем присоединиться к нему. Но письма он не получил, а вместо того Гумбольдт узнал, что лорд Бристоль арестован по приказу Директории, заподозрившей в его путешествии политическую интригу со стороны Англии.

За этой неудачей последовало несколько других. Вообще время тогда было не совсем благоприятное для больших экспедиций. Брожение, охватившее всю Европу, беспрестанные войны, политические передряги не оставляли в покое и мирных ученых. Правительства, подозрительно следившие друг за другом, не доверяли и ученым путешественникам, склонны были подозревать в их экспедициях тайные политические цели.

Политическая неурядица помешала путешествию Гумбольдта в Египет; из-за нее же он должен был отказаться от планов кругосветного плавания. В Париже он узнал, что директория намерена снарядить экспедицию вокруг света с научными целями под начальством капитана Бодэна. В качестве натуралистов ее должны были сопровождать Мишо и Бонплан. Гумбольдт поспешил познакомиться с ними и особенно близко сошелся с последним, молодым ботаником, страстно преданным своей науке и, так же как Гумбольдт, мечтавшем о путешествии.

Экспедиция, однако, не состоялась. Финансы Франции были в самом плачевном состоянии, а между тем непрерывные войны, которым и конца не предвиделось, требовали больших издержек. Ввиду этого директория решила отказаться от экспедиции.

Думал было Гумбольдт присоединиться к экспедиции французских ученых в Египет, но поражение французского флота от Нельсона при Абукире прекратило сношения Франции с Александрией.

В то время как эти различные планы составлялись и терпели крах, Гумбольдт жил в Париже, вращаясь главным образом в кругу ученых. Париж понравился ему и навсегда остался его любимым городом. Он перезнакомился и подружился с самыми выдающимися натуралистами и математиками того времени и приобрел огромную популярность во французском обществе.

Осенью 1798 года случилось ему познакомиться с шведским консулом Сквельдебрандом, который отправлялся в Алжир с подарками дею от шведского правительства. Гумбольдт решил воспользоваться этим случаем для путешествия по Африке. Консул охотно согласился перевезти его в Алжир, и Гумбольдт, запасшись необходимыми инструментами, отправился вместе со своим новым другом, Бонпланом, в Марсель, куда должен был явиться шведский фрегат, чтобы перевезти консула и его спутников.

Но тщетно они ожидали его в течение двух месяцев, ежедневно взбираясь на гору «Notre Dame de la Garde», откуда открывался широкий вид на море и можно было видеть приближающиеся корабли, – фрегат не являлся, и, наконец, пришло известие, что он сильно пострадал от бури и не явится раньше следующего года.

Возвращаться, однако, было чересчур обидно, да и вид моря раззадорил жажду к путешествиям; поэтому друзья решили ехать во что бы то ни стало. В Марселе стояло небольшое судно, отправлявшееся в Тунис; капитан его взялся перевезти наших путешественников. К счастью, вовремя пришедшее известие об аресте всех французов в Тунисе удержало Гумбольдта.

При таких условиях нечего было и думать о путешествии в Африку. Ввиду этого Гумбольдт и Бонплан решились отправиться пока в Испанию и там поискать случая к дальнейшему путешествию. Америка, Африка, Азия – для них было в сущности безразлично: все страны одинаково новы и, стало быть, одинаково интересны; им хотелось, собственно, увидеть тропический мир, ознакомиться с тропической природой.

Пока приходилось довольствоваться той, которая была под руками. Впрочем, и в ней имелось достаточно материала для исследований: во время поездки по Испании Гумбольдт определил высоту многих пунктов, изучал климатические условия страны, орографию и прочее; Бонплан собирал растения.

В начале февраля 1799 года они прибыли в Мадрид. Здесь Гумбольдт ознакомился с местными учеными и знатью – и ему удалось, наконец, привести в исполнение давно задуманный план. Саксонский посланник Форель познакомил его с испанским министром иностранных дел, доном Луисом Урквихо, который отнесся к его планам вполне сочувственно и помог устроить ему аудиенцию у короля.

Привыкший беседовать и ладить с сильными мира, Гумбольдт сумел заинтересовать короля настолько, что последний дал ему разрешение посетить и исследовать испанские владения в Америке и Тихом океане без всяких стеснительных условий и обязательств.

Местным властям были разосланы предписания оказывать путешественникам всякое содействие; Гумбольдт и Бонплан получили паспорта и разрешение пользоваться астрономическими и геодезическими инструментами, снимать планы, определять высоты, собирать естественные произведения, которые покажутся им интересными, и пр.

Со стороны подозрительного испанского правительства, ревниво оберегавшего свои владения от посторонних взоров, такая доверчивость – да еще в тревожное, смутное время – была поистине замечательным явлением. «Никогда путешественник не получал такой неограниченной свободы действий, – говорит по поводу этого сам Гумбольдт, – никогда испанское правительство не оказывало такого доверия иностранцу».

Но если легко было получить разрешение, то воспользоваться им оказалось довольно трудно, благодаря все той же политике. Порт Корунья, откуда Гумбольдт и Бонплан намеревались отплыть в Америку, был блокирован английскими кораблями, так как Испания в то время воевала с Англией. Пришлось дожидаться удобного случая, чтобы проскользнуть незаметно мимо англичан. В ожидании его наши путешественники продолжали заниматься научными исследованиями.

Между прочим Гумбольдту удалось открыть важный в практическом отношении факт: быстрое понижение температуры воды при приближении к мели. Оказалось, что термометр во многих случаях выдает существование последней раньше, чем лот, и, таким образом, может предупредить моряка о близкой опасности.

Наконец наступил давно желанный день. Сильная буря заставила английские корабли удалиться от испанского берега в открытое море, и капитан корвета «Писарро», на котором отправлялись Гумбольдт и Бонплан, решил воспользоваться этим случаем.

Свои ощущения в день отъезда Гумбольдт выражает в письме к Фрейеслебену: «Голова моя кружится от радости. Какую массу наблюдений соберу я для своего описания строения земного шара!» И к Моллю: «Я буду собирать растения и минералы, производить астрономические наблюдения при помощи превосходных инструментов, исследовать химический состав воздуха…

Но все это не составляет главной цели моего путешествия. Мое внимание будет устремлено на взаимодействие сил, влияние неодушевленной природы на растительный и животный мир, их гармонию». «Моя главная цель, – писал он Лаланду немного позднее, уже из Америки, – физика мира, строение земного шара, анализ воздуха, физиология растений и животных, наконец, общие отношения органических существ в неодушевленной природе, – эти занятия заставляют меня охватывать много предметов зараз».

В бурную темную ночь Гумбольдт и Бонплан оставили европейский материк. Вряд ли когда путешественник отправлялся так хорошо подготовленным к своей задаче, как Гумбольдт. Путешествия по Европе развили в нем привычку к наблюдениям и ознакомили его практически с приемами исследований, с употреблением инструментов, которыми приходится пользоваться путешественнику.

Самостоятельные занятия в разнообразных отраслях естествознания поставили его au courant[4] научного движения: он знал, что нужно наблюдать и исследовать, какие вопросы стоят на очереди. Основная цель его стремлений уяснилась настолько, чтобы служить руководящей нитью в лабиринте разнообразных исследований. Наконец, об энтузиазме, о научном рвении, о жажде знаний и говорить нечего.

Гумбольдт в Америке (1799–1804)

Плавание совершалось благополучно и быстро. Материал для исследований представился в достаточном изобилии с первых же дней. Морские течения, морские животные и растения, фосфоресценция моря и т. п. – все это было ново и интересно для Гумбольдта, все это было еще едва затронуто наукой.

Первая внеевропейская почва, на которую вступил Гумбольдт после отплытия из Испании, были Канарские острова. «Невозможно передать словами, – говорит он по этому поводу, – какое чувство испытывает натуралист, вступая первый раз на неевропейскую почву. Внимание устремляется на такую массу предметов, что едва можешь разобраться в своих впечатлениях. На каждом шагу ожидаешь увидеть новое и в этом настроении часто не узнаешь предметы, которые принадлежат к числу самых обыкновенных в наших музеях и ботанических садах».

На Канарских островах путешественники пробыли несколько дней, поднимались на Тенерифский пик и занимались метеорологическими, ботаническими и прочими исследованиями. Здесь, при виде различных растительных поясов Пика-де-Тейде, появляющихся один над другим по мере движения к вершине, явилась у Гумбольдта мысль о связи растительности с климатом, положенная им в основу ботанической географии.

Дальнейшее путешествие совершалось так же беспрепятственно. Ни английские крейсеры, ни бури не тронули путешественников. Только к концу плавания эпидемия, начавшаяся на корабле, заставила их высадиться раньше, чем они предполагали: в Кумане, на берегу Венесуэлы. Это произошло 16 июля 1799 года.

Богатство и разнообразие тропической природы совершенно вскружило им головы. «Мы – в благодатнейшей и богатейшей стране! – писал Гумбольдт брату. – Удивительные растения, электрические угри, тигры, броненосцы, обезьяны, попугаи и многое множество настоящих, полудиких индейцев: прекрасная, интересная раса…

Мы бегаем как угорелые; в первые три дня не могли ничего определить: не успеем взяться за одно – бросаем и хватаемся за другое. Бонплан уверяет, что сойдет с ума, если эти чудеса не скоро исчерпаются. Но еще прекраснее всех этих отдельных чудес общее впечатление этой природы – могучей, роскошной и в то же время легкой, веселой и мягкой…»

Из Куманы они предприняли ряд экскурсий в соседние местности, между прочим в Карипе, поселение католических миссионеров, которые приняли их любезно, хотя и удивлялись чудачеству людей, предпринимающих далекое и опасное путешествие для собирания растений, камней, птичьих шкурок и тому подобной «дряни». Старый приор откровенно высказал это Гумбольдту, прибавив, что, по его мнению, из всех удовольствий жизни, не исключая даже сна, нет ничего лучше хорошего куска говядины.

Несколько позднее другой патер ни за что не хотел верить в научную цель путешествия Гумбольдта и, подобно Тяпкину-Ляпкину у Гоголя, заподозрил в их поездке «тайную и более политическую причину». «Так вам и поверят, – заметил он, – что вы бросили свою родину и отдали себя на съедение москитам, чтобы измерять земли, которые вам не принадлежат».

Не мудрено, что под руководством таких просветителей индейцы очень мало подвинулись вперед сравнительно со своими дикими соплеменниками. «В лесах Южной Америки, – говорит Гумбольдт, – обитают племена, спокойно проводящие жизнь в своих деревнях, под управлением своих вождей и возделывающие довольно обширные плантации пизанга, маниока и хлопчатой бумаги. Они вовсе не более варвары, чем индейцы миссии, приучившиеся креститься».

В Кумане путешественникам в первый раз в жизни пришлось испытать землетрясение. «С самого детства, – говорит по поводу этого Гумбольдт, – привыкли мы считать воду подвижным элементом, землю же – незыблемой, твердой массой. Этому учит повседневный опыт. Землетрясение разом уничтожает этот давнишний обман.

Это – род пробуждения, но очень неприятного: чувствуешь, что обманывался кажущимся спокойствием природы, начинаешь прислушиваться ко всякому шуму и не доверяешь почве, по которой издавна привык ходить доверчиво. Но если удары повторяются в течение нескольких дней, то недоверие скоро исчезает, и с землетрясением свыкаешься, как кормчий с качкой корабля».

Из Куманы путешественники отправились в Каракас, главный город Венесуэлы, где пробыли два месяца; отсюда в городок Апуре на реке того же имени, по которой хотели спуститься в Ориноко, подняться к его верховью и убедиться, точно ли система Ориноко соединяется с системой Амазонки.

Слухи об этом ходили уже давно; но точных сведений не было, а между тем факт представлялся интересным, так как обыкновенно каждая великая речная система образует отдельное, независимое целое. Дорога до Апуре вела через бесконечные травянистые степи, льяносы, так художественно описанные Гумбольдтом в «Картинах природы».

Здесь путешественники познакомились с «гимнотами», электрическими угрями, которые тем более заинтересовали Гумбольдта, что он давно уже занимался электричеством животных.

В материале для исследований недостатка не было. Все, каждая область явлений этой роскошной природы, представляло массу нового. Растительный и животный мир, геология и орография, климат – все в этой стране было почти или вовсе не затронуто исследованием, так что путешествие Гумбольдта и Бонплана по справедливости называют вторым – научным – открытием Америки.

В Апуре путешественники наняли пирогу с пятью индейцами. Здесь начиналась наиболее интересная часть путешествия, так как теперь они вступали в область, о которой имелись самые смутные сведения. Днем путешественники плыли в своем челне, любуясь картинами дикой природы.

Часто тапир, ягуар или стадо пекари пробирались по берегу или выходили к воде напиться, не обращая внимания на плывшую мимо лодку. На песчаных отмелях грелись кайманы, которыми изобилует эта река; в прибрежных кустах трещали попугаи, гокко и другие птицы. Все это население, непривычное к виду человека, почти не выказывало страха при его приближении.

«Все здесь напоминает, – говорит Гумбольдт, – о первобытном состоянии мира, невинность и счастье которого рисуют нам древние предания всех народов. Но если наблюдать попристальнее взаимные отношения животных, то вскоре убеждаешься, что они боятся, избегают друг друга. Золотой век миновал, и в этом раю американских лесов, как и повсюду, долгий печальный опыт научил всех тварей, что сила и кротость редко идут рука об руку».

Ночью выходили на берег и располагались на ночлег около костра, разведенного для острастки ягуаров. В первое время путешественники почти не спали из-за страшного шума, поднимавшегося в лесу по ночам. Этот шум происходит вследствие постоянной войны между обитателями леса.

Ягуар преследует тапира или стадо водосвинок; они бросаются в густой кустарник, с треском ломая сучья и хворост; обезьяны, разбуженные шумом, поднимают вопль с верхушек деревьев; им отвечают испуганные птицы, и мало-помалу все население пробуждается и наполняет воздух визгом, свистом, треском, ревом, воплями и криками на всевозможные лады и тоны.

Кроме этой адской музыки донимали наших путников и москиты – вечный предмет жалоб со стороны путешественников, муравьи, клещи – особенный вид, который внедряется в кожу и «бороздит ее как пашню», и т. п.

На шестой день плавания достигли реки Ориноко, где с самого начала едва не погибли вследствие сильного порыва ветра и неловкости рулевого. К счастью, все обошлось благополучно, и путешественники отделались потерей нескольких книг и части съестных припасов. Несколько дней они провели в миссии Атурес, осмотрели находящиеся поблизости водопады и отправились далее по Ориноко.

Им удалось добраться до его верховьев и убедиться, что Ориноко действительно соединяется с притоком реки Амазонки – Риу-Негру – посредством протока Кассиквиаре. Плавание по этому последнему было самой трудной частью путешествия. Москиты одолевали путешественников; съестных припасов не хватало, приходилось дополнять этот недостаток муравьями – особенной породой, в изобилии водящейся в этой местности и употребляемой в пищу индейцами.

Ко всем этим затруднениям присоединялась возраставшая теснота в лодке, которая мало-помалу загромождалась коллекциями и целым зверинцем: восемь обезьян, несколько попугаев, тукан и пр. делили с путешественниками их тесное помещение.

Убедившись в соединении двух речных систем, Гумбольдт и Бонплан спустились по Ориноко до Ангостуры, главного города Гвианы. Здесь окончилась первая часть их путешествия.

«В течение четырех месяцев, – писал Гумбольдт Вильденову, – мы ночевали в лесах, окруженные крокодилами, боа и тиграми, которые здесь нападают даже на лодки, питаясь только рисом, муравьями, маниоком, пизангом, водой Ориноко и изредка обезьянами…

В Гвиане, где приходится ходить с закрытой головой и руками, вследствие множества москитов, переполняющих воздух, почти невозможно писать при дневном свете: нельзя держать перо в руках – так яростно жалят насекомые. Поэтому все наши работы приходилось производить при огне, в индейской хижине, куда не проникает солнечный луч и куда приходится вползать на четвереньках…

В Хигероте зарываются в песок, так что только голова выдается наружу, а все тело покрыто слоем земли в 3–4 дюйма. Тот, кто не видел этого, сочтет мои слова басней… Несмотря на постоянные перемены влажности, жары и горного холода, мое здоровье и настроение духа сильно поправились с тех пор, как я оставил Испанию. Тропический мир – моя стихия, и я никогда не пользовался таким прочным здоровьем, как в последние два года».

Из Ангостуры путешественники отправились в Гавану, где пробыли несколько месяцев, делая экскурсии в различные местности острова Кубы и изучая природу и политическое состояние Антильских островов. Нужно ли говорить, что рабство негров встретило в Гумбольдте решительного и красноречивого противника?

С особенным негодованием говорит он о «писателях, которые стараются прикрыть двусмысленными словами это варварство, изобретая термины „негры-крестьяне”, „ленная зависимость черных” и „патриархальное покровительство”. Но изобретать такие термины, – прибавляет он, – для того чтобы затемнить постыдную истину – значит осквернять благородные силы духа и призвание писателя».

Покончив с Антильскими островами, Гумбольдт и Бонплан хотели отправиться в Мексику, но известие об отплытии капитана Бодэна в Южную Америку, впоследствии оказавшееся ложным, заставило их изменить план. Гумбольдт еще во Франции условился соединиться с Бодэном, если экспедиция состоится, и потому, получив известие, решил немедленно отправиться в Перу.

Друзья переправились в Бразилию, поднялись в лодке к верховьям реки Магдалены, а отсюда добрались до главного города Новой Гранады, Санта-Фе-де-Боготы. Тут встретили их весьма торжественно. Архиепископ выслал путешественникам свои экипажи, знатнейшие лица города выехали к ним навстречу – словом, их прибытие в столицу Новой Гранады было почти триумфальным шествием. Конечно, тут оказала влияние необычайная любезность испанского правительства, оказанная Гумбольдту.

Посвятив довольно долгое время изучению плато Санта-Фе, путешественники отправились в Кито через проход Квиндиу в Кордильерах. Это был опасный и утомительный переход: пешком, по узким ущельям, под проливным дождем, без обуви, которая быстро износилась и развалилась.

Приходилось, промокнув до нитки, ночевать под открытым небом, брести, утопая в грязи, карабкаться по узким тропинкам… Как бы то ни было, переход совершился благополучно, и в январе 1802 года путешественники достигли города Кито.

В благодатном климате Перу были забыты все невзгоды путешествия. Около года Гумбольдт и Бонплан оставались в этой части Америки, изучая со всевозможных точек зрения ее богатую природу. Гумбольдт поднимался, между прочим, на вулканы Пичиччу, Котопахи, Антизану и др. и на высочайшую в свете, как тогда считалось, вершину Чимборасо.

Впоследствии оказалось, что даже в Америке – не говоря уже о Старом Свете – есть более высокие горы; но в то время этого не знали, и самолюбию Гумбольдта льстило сознание, что он первый взобрался на высочайшую точку земного шара.

Из Южной Америки они отправились в Мексику, где намеревались пробыть лишь несколько месяцев, а затем вернуться в Европу. Но богатства природы в этой стране, также весьма малоисследованной в научном отношении, задержало их гораздо долее, чем они рассчитывали.

Гумбольдт определил географическое положение различных пунктов, изучал деятельность вулканов – между прочим знаменитого Иорульо, образовавшегося в 1755 году, – произвел массу барометрических измерений, подавших ему мысль изображать орографию местности в виде профилей, представляющих вертикальное сечение страны в известном направлении, исследовал пирамиды и храмы древних обитателей Мексики – ацтеков и тольтеков, изучал историю и политическое состояние страны и пр.

Наконец 9 июля 1804 года, после почти пятилетнего пребывания в Америке, Гумбольдт и Бонплан отплыли в Европу и 3 августа того же года высадились в Бордо.

Результаты их путешествия были впечатляющи.

До Гумбольдта только один пункт внутри Южной Америки – Кито – был точно определен астрономически; геологическое строение ее было вовсе неизвестно. Гумбольдт определил широту и долготу многих пунктов, произвел около 700 гипсометрических измерений (измерение высот), то есть создал географию и орографию местности, исследовал ее геологию, собрал массу данных о климате страны и уяснил его отличительные черты.

Далее, путешественники собрали огромные ботанические и зоологические коллекции – одних растений около 4 тысяч видов, в том числе 1,8 тысячи новых для науки.

Было доказано соединение систем Амазонки и Ориноко; исправлены и пополнены карты течения обеих рек; определено направление некоторых горных цепей и открыты новые, дотоле неизвестные (например, Анды Паримы), уяснено распределение гор и низменностей; нанесено на карту морское течение вдоль западных берегов Америки, названное Гумбольдтовым, и т. д.

Не оставлены без внимания и этнография, археология, история, языки, политическое состояние посещенных стран: по всем этим предметам собрана масса материала, разработанного впоследствии частью самим Гумбольдтом, частью его сотрудниками.

Но еще драгоценнее этой громады фактов были общие выводы, почерпнутые Гумбольдтом из изучения тропической природы и развитые в целом ряде трудов, о которых мы упомянем ниже.

История путешествий знает экспедиции гораздо более опасные, трудные, отдаленные, гораздо более эффектные, экспедиции, в которых приходилось испытывать неслыханные страдания, видеть смерть лицом к лицу почти на каждом шагу… Но вряд ли можно указать путешествие, которое принесло бы такие богатые плоды в разнообразнейших отраслях науки.

И вряд ли мог Гумбольдт выбрать страну, более подходившую к его стремлениям, чем тропическая Америка. Здесь он мог наблюдать грандиознейшие явления природы, сконцентрированные на небольшом пространстве.

Землетрясения, вулканы – потухшие, действующие и образовавшиеся почти на глазах, как Иорульо; огромные реки, водопады; бесконечные степи и девственные леса, где каждое дерево в свою очередь несет на себе целый лес лиан, орхидей и т. п.; все климаты и все типы растительного и животного мира: в долинах – роскошь тропической природы, на вершинах гор – безжизненность далекого Севера, – словом, все, что в силах подарить природа, все, что может поразить воображение, – все, кажется, собралось здесь в неисчерпаемом разнообразии форм и красок, подавляя своим величием простых смертных, но сочетаясь в грандиозное и гармоническое целое в уме Гумбольдта.

Жизнь в Париже (1804–1827)

Из Бордо путешественники поспешили в Париж для приведения в порядок и разработки своих коллекций. В это время Вильгельм Гумбольдт находился в Риме в качестве резидента при папском дворе. Здесь получил он письмо Александра, в котором тот извещал о своем намерении вернуться в Европу.

Через некоторое время распространился слух, что Александр умер от желтой лихорадки. Разумеется, этот слух произвел переполох в семье Гумбольдта. Сам Вильгельм не мог отлучиться от места службы, но жена его отправилась в Париж навести более точные справки.

Тут, однако, ее опасения вскоре рассеялись, так как было получено письмо, извещавшее о прибытии Гумбольдта в Бордо, а вскоре затем явился и он сам – целый, невредимый и даже поздоровевший, пополневший и более чем когда-либо живой, веселый и разговорчивый. В Париже он был встречен с большим энтузиазмом.

«Вряд ли, – говорит госпожа Гумбольдт, – когда-либо появление частного лица возбуждало такое внимание и такой общий интерес». Причиной этого была не только его ученая слава и интерес к его путешествию, о результатах которого уже знали кое-что из его писем, но и его личное знакомство с большинством французских ученых, среди которых он пользовался огромной популярностью за свой общительный, благодушный характер, остроумие и красноречие.

Только при французском дворе ему почему-то не посчастливилось. Он представлялся Наполеону I, но великий полководец и самодур принял его холодно и ограничился пренебрежительным замечанием: «Вы занимаетесь ботаникой? Моя жена тоже занимается ею».

Гумбольдт решил остаться в Париже для разработки и издания собранных им материалов – частью потому, что ни в каком другом городе не представлялось такого богатства научных пособий и такого блестящего общества ученых, частью же просто из любви к Парижу и французскому обществу!

Издание «Американского путешествия» потребовало многих лет и сотрудничества многих ученых. Скажем здесь же несколько слов об этом гигантском труде.

Первый том его вышел в 1807 году, последний – в 1833 году. Сам Гумбольдт взял на себя главным образом общие выводы, сотрудники обрабатывали фактический материал. Вычислением астрономических наблюдений занялся Ольтманс, определением и описанием растений – Бонплан и Кунт (родственник воспитателя Гумбольдтов); в обработке зоологического материала приняли участие Кювье, Валансьенн и Латрейль; минералогического – Клапрот и Вокелен; окаменелости были определены Л. фон Бухом.

Гумбольдту принадлежит описание путешествия («Исторический отчет etc.», три тома in quarto), общая картина природы, климата, геологического строения, жизни и памятников диких племен страны и пр. («Виды Кордильер», два тома in quarto и 69 таблиц), трактат о географическом распределении растений («Опыт о географии растений»), сборник исследований по зоологии и сравнительной анатомии (два тома) и трактаты о политическом состоянии испанских колоний («Политический опыт о Новой Испании», два тома с 20 картами, и «Политический опыт об острове Куба», два тома).

Все издание состоит из 30 томов, содержит 1425 таблиц, частью раскрашенных, и стоит 2553 талера. Оно напечатано в Париже, на французском, частью на латинском языке. Само собою разумеется, что для публики такое сочинение было недоступно. «Увы, увы! – жалуется Гумбольдт в письме к Берггаузу (1830 год), – мои книги не приносят мне выгоды, на которую я рассчитывал: они слишком дороги.

Кроме одного-единственного экземпляра моего «Путешествия», который я оставил у себя для собственного употребления, в Берлине имеются еще только два. Один – полный – в королевской библиотеке, другой – в домашней библиотеке короля, но неполный: и для короля сочинение оказалось слишком дорогим».

О результатах путешествия и массе последующих работ, монографий, статей и заметок по разным вопросам естествознания мы еще будем говорить, здесь же упомянем о другой стороне деятельности Гумбольдта – стремлении передать результаты своих исследований в художественной, популярной форме, доступной для читателя-неспециалиста.

Результатом этого стремления явились (кроме описаний в «Историческом отчете», «Видах Кордильер» и др.) в 1808 году «Картины природы» («Ansichten der Natur») – ряд картин тропической природы, нарисованных с удивительным мастерством. Книга была переведена на все европейские языки и, без сомнения, представляет один из важных камней в памятнике славы Гумбольдта.

Если из богатой популярной литературы нашего столетия что-нибудь уцелеет в грядущих веках, то в числе этих уцелевших произведений первое место займут, конечно, «Картины природы». Это художественное произведение, не имеющее себе равных по красоте, силе и сжатости изложения.

Именно последнее свойство – сжатость, способность в немногих словах и на немногих страницах сконцентрировать самые яркие черты изображаемого мира – выгодно отличает эту книгу от других выдающихся произведений в том же роде, как, например, «Сцены природы» Одюбона.

Вообще это лучшее из популярных произведений Гумбольдта. «Космос» превосходит его глубиной и разнообразием содержания, но далеко уступает «Картинам природы» в красоте, живости и свежести изображения.

Вернемся к прерванной биографии Гумбольдта. Около года он провозился в Париже с разборкой и приведением в порядок коллекций, занимаясь в то же время исследованием химического состава воздуха с Гей-Люссаком.

В следующем, 1805 году, он отправился в Италию, к брату, которому передал материалы для изучения американских наречий, собранные во время путешествия; затем съездил в Неаполь – посмотреть на извержение Везувия, случившееся в том году. В этой экскурсии его сопровождали Гей-Люссак и Леопольд фон Бух.

Из Неаполя Гумбольдт отправился в Берлин, в самый разгар австро-французской войны, закончившейся Аустерлицем. Суматоха военного времени и скверная погода сильно затрудняли эту поездку. «Мое путешествие через Вену и Фрейберг затруднено войною… Наука теперь перестала быть палладиумом… А Готардский проход! какими ливнями, снегом и градом встретили нас Альпы! Нам пришлось-таки потерпеть на пути от Лугано до Люцерна. И это называется умеренным климатом!»

В Берлине он жил в 1806–1807 годах – в годы сильнейшего политического унижения Пруссии. После Аустерлица Австрия поспешила заключить мир с Наполеоном, но Россия еще не хотела уступать. В 1806 году она ополчилась на Францию в союзе с Пруссией.

Кампания, однако, кончилась так же быстро, как и предыдущая. Битвы под Йеной, Ауэрштетом и Фридландом принудили союзников заключить мир (1807 год). Берлин был занят французскими войсками, Пруссия низведена до степени второклассной державы, территория ее уменьшена наполовину.

Гумбольдт занимался в это время магнитными наблюдениями так усердно, что несколько ночей провел почти без сна, писал «Картины природы» и, кажется, не особенно заботился о политических невзгодах своей родины.

Как ни стараются немцы представить его патриотом, но, в сущности, в нем была слишком сильна космополитическая закваска. Семена, брошенные Форстером, упали на плодородную почву. Притом, как мы уже упоминали, он не придавал особенного значения военным триумфам и политической суете.

Не то чтобы он не интересовался ими – Гумбольдт интересовался всем, от таинственных космических процессов в туманных звездах до мелкого скандала в придворных кругах, – но он не придавал такого значения гибели генерала Мака или вступлению французов в Берлин, какое придает им большинство, видящее в подобных событиях суть исторической жизни.

Под этой рябью и пеной исторического потока он видел незримое течение идей, работу мысли, которая создает в жизни народов все.

Но если Гумбольдт чурался политики, то политика не хотела оставить в покое Гумбольдта. В июле 1808 года ему пришлось оторваться от своих научных занятий, чтобы сопровождать в Париж принца Вильгельма Прусского, который ездил туда для переговоров с Наполеоном.

Гумбольдт, пользовавшийся большим значением в парижском высшем обществе, знакомый с влиятельнейшими лицами во Франции, должен был, так сказать, готовить почву для принца, что и исполнил с успехом.

По окончании этой официальной задачи он просил короля позволить ему остаться в Париже и получил разрешение. После этого он прожил во Франции почти 20 лет (1809–1927 годы), уезжая из нее лишь изредка и ненадолго.

Париж в то время блистал таким созвездием великих ученых, каким не мог похвастаться ни один город в Европе. Тут действовали Кювье, в салоне которого Гумбольдт был постоянным гостем, Лаплас, Гей-Люссак, Араго, с которым Гумбольдт был на «ты», Био, Броньяр и другие. Сюда стремились и молодые ученые из других стран, чтобы получить патент учености в столице мира.

Все это кипело жизнью и деятельностью, все мечтало и грезило об открытиях, и Гумбольдт чувствовал себя в этой компании как рыба в воде. С Гей-Люссаком он работал над химическим составом воздуха, с Био – над земным магнетизмом, с Провансалем – над дыханием рыб…

Простота и свобода отношений – отголосок великой революции, – общительность, отсутствие мелкой зависти были ему по душе. «Даровитые люди, – писал он Берггаузу, – быстро находят оценку в столице мира, тогда как в туманной атмосфере Берлина, где все и каждый выкроены по известному шаблону, об этом не может быть и речи».

Пребывание в «столице мира» было посвящено почти исключительно работе. Гумбольдт вставал около 7 часов утра, в 8 отправлялся к своему другу Ф. Араго или в институт, где работал до 11–12 часов, затем завтракал на скорую руку и снова принимался за работу; около 7 вечера обедал, после обеда посещал друзей и салоны; около полуночи возвращался домой и опять работал до 2–2.30 ночи.

Таким образом для сна оставалось 4–5 часов в сутки. «Периодический сон считается устарелым предрассудком в семье Гумбольдтов», – говаривал он шутя. Такой деятельный образ жизни он вел до самой смерти и, что всего удивительнее, оставался всегда здоровым и сильным физически и умственно.

Многочисленные и разнообразные научные работы не мешали ему интересоваться политикой, придворными новостями и даже, попросту говоря, сплетнями и пустячками, известными под названием «новостей дня».

В салонах он блистал не только ученостью, красноречием и остроумием, но и знанием всяких анекдотов и мелочей, занимавших общество. Приведем здесь выдержку из письма Риттера от 17 сентября 1724 года о вечере у Араго на другой день после смерти Людовика XVIII.

«Около 11 часов явился наконец и Александр Гумбольдт, и все обрадовались его рассказам и новостям. Никто не знает столько, сколько он: он все видел, он уже с 8 часов утра на ногах, тотчас получил известие о смерти короля, говорил со всеми врачами, присутствовал при выставке трупа, видел все, что происходило во дворце, знает все, что произошло в министерских кругах, в семействе короля; побывал в Сен-Жермене, в Пасси, у разных высокопоставленных лиц и является теперь с полными карманами интереснейших анекдотов, которые рассказываются со свойственными ему остроумием и насмешливостью».

Огромное влияние, которое оказывал Гумбольдт на ученый круг Парижа, заставляло стремиться к нему всех приезжающих в Париж ученых. «Кто из приехавших в Париж, – говорит Голтей, – и имевших черный фрак, белый галстук и пару перчаток, кто не являлся к Гумбольдту?

Но – и это может показаться невероятным, хотя это истина – кто из оставивших свою карточку у этого благороднейшего, либеральнейшего, благодушнейшего из всех великих людей не получил дружеского ответного визита? Кто не пользовался предупредительной добротой, советом, помощью этого неутомимого благодетеля?»

Действительно Гумбольдт одинаково щедро расточал в пользу других и свое влияние, и свои деньги. Когда Агассиц, по недостатку средств, должен был прекратить занятия в Париже, Гумбольдт самым деликатным образом заставил его принять денежную помощь; когда Либих – еще неизвестный, начинающий ученый – прочел в Париже одну из своих первых работ, Гумбольдт немедленно познакомился с ним и оказал ему деятельную поддержку, благодаря которой перед молодым химиком открылись «все двери, все лаборатории и институты».

«Неизвестный, без рекомендаций, – говорит по поводу этого Либих, – в городе, где приток людей из всех стран света составляет громадное препятствие к личному сближению со знаменитыми тамошними естествоиспытателями – и я, как многие другие, остался бы незамеченным в толпе и, может быть, погиб бы; эта опасность была теперь устранена для меня».

И масса других ученых, путешественников, литераторов и т. д. находили у него поддержку и, в случае надобности, материальную помощь или протекцию.

Быть может, он даже грешил избытком снисходительности в этом отношении. Быть может, стремление к популярности играло при этом некоторую роль: так, по крайней мере, говорили охотники, выискивая пятна на солнце.

Но если это и так, если избыток снисходительности заставлял его иной раз оказать поддержку недостойному, то весь вред, который мог произойти от этого, с лихвою искупается пользою, которую принесла помощь, оказанная одному Либиху или Агассицу.

Еще в Америке Гумбольдт мечтал о путешествии в Азию и теперь деятельно готовился к нему, изучая между прочим персидский язык у знаменитого ориенталиста Сильвестра де Соси. Научные занятия и подготовка к путешествию заставляли его отказываться от официальных предложений, с которыми к нему обращались иногда из Пруссии.

Так, в 1810 году канцлер Гарденберг, давнишний знакомый Гумбольдта, пригласил его занять место начальника секции народного образования в министерстве внутренних дел в Берлине, но Гумбольдт отказался.

В следующем году его мечта о путешествии едва не осуществилась. Русский канцлер, граф Румянцев, предложил ему присоединиться к посольству, которое император Александр I отправлял в Кашгар и Тибет. Гумбольдт согласился и строил самые широкие планы насчет этой экспедиции, рассчитывая пробыть в Азии лет семь-восемь, но политические обстоятельства помешали ее осуществлению.

Началась война 1812 года, «нашествие двунадесяти язык», там – пожар Москвы, отступление и гибель великой армии и т. д. Все эти события поглотили внимание русского правительства, и предприятие Гумбольдта заглохло.

Пребывание его в Париже разнообразилось поездками в Вену, Лондон и пр.; мы не будем перечислять их. Научные занятия его не прерывались во время этих поездок, напротив, он пользовался ими для геологических, магнетических и других наблюдений, что в связи с наблюдениями в Америке давало богатый материал для сравнения и общих выводов.

В 1816 году он расстался со своим другом Бонпланом, который после падения Наполеона потерял место в Париже и отправился в Южную Америку, где занял место профессора естественной истории в Буэнос-Айресе. Скажем несколько слов о дальнейшей судьбе этого оригинального человека.

В 1820 году он предпринял экскурсию в Парагвай для изучения культуры «мате», парагвайского чая. Диктатор Парагвая Франциа, управлявший своей республикой с полновластием восточного деспота, воспретивший своим согражданам всякие, даже торговые, сношения с иностранцами, велел арестовать его и продержал в плену десять лет.

Все хлопоты Гумбольдта, все просьбы, обращенные к Франциа, остались тщетными, несмотря на вмешательство французского и английского правительств.

Только в 1830 году диктатор решил освободить своего пленника. После освобождения Бонплан женился на местной уроженке (которая, впрочем, убежала от него, оставив ему детей) и прожил почти тридцать лет отшельником вдали от мира, в небольшой усадьбе, заброшенной среди безлюдных степей, в цинически скудной обстановке, занимаясь естественными науками и обогащая свой огромный гербарий, для чего предпринимал поездки в различные местности Америки.

Он умер в 1858 году, за год до смерти Гумбольдта.

В 1818 году Гумбольдт был в Ахене, где в то время собрался конгресс для обсуждения французских дел и закрепления принципов Священного союза. В делах его Гумбольдт не принимал участия; он хлопотал больше об азиатском путешествии.

Личное состояние его было уже истрачено на американскую экспедицию, которая обошлась в 52 тысячи талеров, и издание ее результатов, стоившее 180 тысяч, так что теперь он мог путешествовать только на казенный счет. Король предложил ему 12 тысяч талеров ежегодно в течение четырех-пяти лет путешествия и такую же сумму на покупку инструментов. Но и на этот раз путешествие не состоялось, и Гумбольдт вернулся в Париж.

В 1822 году он отправился в Италию; встретившись в Вероне с королем, сопровождал его в поездке по Италии – причем еще раз посетил Везувий и исследовал изменения, происшедшие в нем между извержениями 1805 и 1822 годов. Из Италии он вместе с королем отправился в Берлин, где прожил несколько месяцев, но, несмотря на просьбы брата остаться на родине, предпочел вернуться в Париж.

Берлин и «берлинизм», как он выражался, внушали ему отвращение. Письма его переполнены насмешками над немецким обществом, которое «ненавидит все, что мешает спать», «становится тем одностороннее, чем шире развиваются воззрения в других странах» и т. д.

Однако то, чего не могли достичь брат и друзья, удалось королю. Фридрих Вильгельм III был лично расположен к Гумбольдту, любил его беседу и дорожил его обществом. В 1826 году он пригласил своего ученого друга переселиться в Берлин. Отвечать отказом на такое приглашение значило бы оскорбить короля, а это вовсе не входило в расчеты Гумбольдта.

Он был уже осыпан королевскими милостями: получил звание камергера, различные знаки отличия, пенсию в 5 тысяч талеров. Влияние, которым он пользовался, давало ему возможность оказывать поддержку другим ученым – тому выхлопотать пенсию, другому субсидию на какое-нибудь ученое предприятие или дорогое издание и т. п.

Вообще «житейская мудрость» не позволяла портить отношения с правительством, и, подчиняясь ее указаниям, Гумбольдт, скрепя сердце, оставил столицу мира и переселился в «туманный Берлин».

Открытия Гумбольдта

В предыдущей главе мы говорили о жизни Гумбольдта по возвращении из Америки; скажем теперь несколько слов о его научной деятельности.

Работы Гумбольдта представляют столь обширную энциклопедию естествознания, что самое сжатое изложение их потребовало бы порядочной книги. Мы ограничимся поэтому только кратким перечнем его важнейших открытий. Все они связаны в одно целое идеей физического мироописания.

Она определяет отношения Гумбольдта к исследуемому предмету. Так, например, он изучал состав атмосферы с Гей-Люссаком. Гей-Люссака вопросы о газах интересовали с чисто химической и физической стороны и привели к открытию законов объемных отношений; Гумбольдт видит в атмосфере оболочку земного шара, состав которой имеет огромное значение для всего органического мира, и с этой точки зрения занимается ее исследованием.

О работах первого периода его деятельности мы уже упоминали; здесь будем говорить только об открытиях, сделанных в эпоху от американского до азиатского путешествия. Этот период его деятельности можно назвать периодом открытий; последующие годы жизни были посвящены уже главным образом продолжению и развитию сделанных раньше исследований и сведению их в одно целое в «Космосе».

Перечисляя открытия Гумбольдта, начнем с атмосферы, перейдем к растительному и животному миру, далее к строению земной коры, к физике земного шара, орографии и географии и наконец – человеку.

Исследования химического состава воздуха, которые Гумбольдт начал еще во время службы обер-бергмейстером и продолжил впоследствии вместе с Гей-Люссаком, привели к следующим результатам: 1) состав атмосферы вообще остается постоянным; 2) количество кислорода в воздухе равняется 21 проценту; 3) воздух не содержит заметной примеси водорода. Это было первое точное исследование атмосферы, и позднейшие работы Реньо, Буссенго и др. подтвердили в существенных чертах данные Гумбольдта и Гей-Люссака.

Температуре воздуха посвящен целый ряд исследований Гумбольдта[5]. Распределение тепла на земной поверхности представляет крайне запутанное явление.

Различное удаление Земли от Солнца в разные времена года, вращение Земли, наклонение ее оси к эклиптике, воздушные течения, испарение воды и пр., – все эти условия влияют на температуру местности и, переплетаясь и сталкиваясь различным образом, производят такой хаос в распределении тепла, что разобраться в нем с первого взгляда кажется просто невозможным.

Во всяком случае, прежде чем открывать причины различия температуры, нужно знать самые факты, то есть иметь картину распределения тепла на земном шаре и метод для дальнейшей разработки этой картины. Эту двойную задачу исполнил Гумбольдт, установив так называемые изотермы – линии, связывающие места с одинаковой средней температурой в течение известного периода времени; например, с одинаковой годовой, летней (изотеры), зимней (изохимены) и прочей температурой.

Работа об изотермах послужила основанием сравнительной климатологии, и Гумбольдт может считаться творцом этой сложнейшей и труднейшей отрасли естествознания. Ученый мир встретил работу Гумбольдта с величайшим сочувствием; всюду принялись собирать данные для пополнения и исправления изотерм.

В первой его монографии об этом предмете (1818 год) мы находим только 57 мест с определенной средней температурой (годовой, по временам года, по самым жарким и самым холодным месяцам); в «Центральной Азии» (1841 год) число их достигает уже 311; в «Мелких сочинениях» (1853 год) – 506. Эти числа могут служить до известной степени меркой успехов климатологии, устремившейся по проложенному Гумбольдтом пути.

Кроме работы об изотермах, Гумбольдту принадлежит ряд капитальных исследований о климате южного полушария, о понижении температуры в верхних слоях воздуха и причинах этого понижения, о влиянии моря на температуру нижних слоев воздуха, о границах вечного снега в различных странах и др., излагать содержание которых мы не будем.

Все они важны не столько детальной разработкой предмета – что было невозможно при недостатке данных, – сколько мыслью, общими взглядами, лежащими в основе его исследований и послужившими руководящей нитью для дальнейшей разработки затронутых им вопросов.

Влажность и давление воздуха также много занимали Гумбольдта[6]. Он показал, что в тропических странах воздух в ясные дни содержит почти вдвое больше воды, чем в Европе, определил верхнюю и нижнюю границу пояса облаков под тропиками, дал точные сведения о суточном колебании барометра в тех же странах, описал смену сухого и дождливого времени в тропическом поясе и выяснил ее причины и пр.

К области метеорологии относятся и работы Гумбольдта над температурой почвы, преломлением света в атмосфере и другие более частные и мелкие исследования, которых мы не будем перечислять.

Распределение растений на земном шаре находится в такой строгой зависимости от распределения тепла и других климатических условий, что, только имея картину климатов, можно подумать об установлении растительных областей.

До Гумбольдта ботанической географии как науки не существовало. Было только имя ее и отрывочные указания в сочинениях Линка, Штромейера и др. Работы Гумбольдта[7] создали эту науку, дали содержание существовавшему уже термину.

В основу ботанической географии Гумбольдт положил климатический принцип; указал аналогию между постепенным изменением растительности от экватора к полюсу и от подошвы гор к вершине; охарактеризовал растительные пояса, чередующиеся по мере подъема на вершину горы или при переходе от экватора в северные широты; дал первую попытку разделения земного шара на ботанические области; указал относительные изменения в составе флоры, в преобладании тех или других растений параллельно климатическим условиям.

С тех пор ботаническая география сделала огромные успехи. Собраны бесчисленные материалы из самых отдаленных частей света, появилась масса детальных местных исследований; наконец, общие труды Скау, Декандоля, Гризебаха, Энглера и других превратили набросок Гумбольдта в обширную науку.

Тем не менее принцип, установленный Гумбольдтом, остается руководящим принципом этой науки, и хотя сочинения его устарели, за ним навсегда останется слава основателя ботанической географии.

Известные условия климата, почвы и пр. кладут известный отпечаток на растительность. Растения пустыни будут иметь нечто общее в росте, форме листьев и стебля, опущений и пр.; растения лесной области опять-таки имеют свой вид и т. д., так что ботаник, пересмотрев гербарий, может очертить общий характер местности, из которой взяты растения, прежде чем определит их.

Таким образом, независимо от научной классификации, можно разделить растительность на известные группы. Этой задаче Гумбольдт посвятил «Идеи о физиономике растений», удовлетворяя, таким образом, своей художественной потребности не только описывать, но и рисовать природу.

Мы уже упоминали о массе новых видов, привезенных Гумбольдтом и Бонпланом из Америки. Заметим мимоходом, что многие из растений, украшающих наши сады и цветники, доставлены Гумбольдтом, так что любитель цветов, наслаждаясь видом и запахом своих любимцев, может с благодарностью помянуть великого натуралиста.

Исследования Гумбольдта в зоологии не имеют такого значения, как его ботанические работы. Из Америки им и Бонпланом привезено много новых видов; далее, Гумбольдт сообщил немало сведений о жизни различных животных, дал превосходную монографию о кондоре, очерк вертикального и горизонтального распространения животных в тропической Америке и пр.

По анатомии и физиологии животных[8] ему принадлежат исследования над строением горла птиц и обезьян– «ревунов», об ужасном голосе которых упоминают все американские путешественники. Он изучил строение глотки у кайманов, благодаря которому они могут широко разевать пасть и хватать добычу под водою, не рискуя захлебнуться.

Вместе с Гей-Люссаком он исследовал строение электрического органа у рыб, оказавшееся аналогичным устройству Вольтова столба; с Провансалем– дыхание рыб и крокодилов. Конечно, анатомия и физиология не относились непосредственно к его задаче, и эти работы были, так сказать, случайными экскурсиями в интересную область.

Работы Гумбольдта в геологии[9] имели огромное значение. В начале нынешнего столетия эта наука еще только начинала становиться на твердую почву благодаря трудам Вернера, Вильяма Смита, Кювье и др. Самые элементарные с современной точки зрения вопросы требовали еще разъяснения.

Так, представлялось сомнительным, везде ли на земном шаре замечаются те же горные породы и тот же характер напластования, что и в Европе? В «Опыте о залегании горных пород в обоих полушариях» Гумбольдт отвечает на этот вопрос утвердительно, указывая на то, что строение земной коры сходно в обоих полушариях, что всюду она слагается из одних и тех же горных пород и представляет одинаковый порядок напластования.

Явившись в начале своей деятельности сторонником Вернера, Гумбольдт впоследствии сделался одним из главных двигателей плутонической теории, развитой главным образом Леопольдом фон Бухом. Гумбольдт не высказывался за нее вполне резко и определенно, но в значительной степени разработал аппарат фактов, на которых она построена.

Теория эта признает огненно-жидкое ядро земного шара, делит горные породы на осадочные и происшедшие путем остывания расплавленной массы, объясняет образование гор поднятием земной коры (учение Эли де Бомона), признает связь вулканов с огненно-жидким ядром и пр.

Короче, она объясняет многие геологические явления «реакциями огненно-жидкого ядра на твердую оболочку», по выражению Гумбольдта.

Учение об огненно-жидком ядре, о связи с ним вулканов и т. п. одно время казалось незыблемым догматом науки. Мы все учили его в школах. Теперь оно колеблется; теорию поднятий можно считать совершенно оставленной, да и «огненно-жидкое ядро» находит все больше и больше противников… Будущее покажет, на чьей стороне истина; здесь же, конечно, не место входить в подробности боя, разгоревшегося между геологами…

Во всяком случае, Гумбольдта мы должны признать одним из главных столпов учения, долгое время господствовавшего в науке.

Собственно, к физике земли относятся его исследования над земным магнетизмом[10], одним из любимых его предметов. В этой области принадлежит ему несколько важных открытий. Он первый фактически доказал, что напряженность земного магнетизма изменяется в различных широтах, уменьшаясь от полюсов к экватору.

Ему же принадлежит открытие внезапных возмущений магнитной стрелки («магнитные бури»), происходящих, как показали позднейшие исследования, одновременно в различных точках земного шара под влиянием неразгаданных еще причин. Далее, им было открыто вторичное отклонение магнитной стрелки в течение суток (стрелка не остается неподвижной, а перемещается сначала в одном направлении, потом в противоположном: Гумбольдт показал, что это явление повторяется дважды в течение суток).

Он же показал, что магнитный экватор (линия, соединяющая пункты, где магнитная стрелка стоит горизонтально) не совпадает с астрономическим. В работе, предпринятой вместе с Био, он пытался определить магнитный экватор, но недостаток данных заставил авторов предположить здесь гораздо большую правильность, чем существующая в действительности.

Позднейшие исследования показали, что магнитный экватор представляет весьма неправильную кривую, и, соответственно этому, местности с одинаковым наклонением и склонением магнитной стрелки распределены далеко не так правильно, как думал Гумбольдт. Тем не менее его важные открытия и масса данных, внесенных им в науку, дают право назвать его и в этой области если не создателем, то одним из главных двигателей.

Собственно, географические открытия Гумбольдта мы уже перечисляли в главе об американском путешествии. Введенный им способ изображения местности в виде профилей быстро вошел в общее употребление. Так, он был применен Парротом и Энгельгардтом для Кавказа, Валенбергом – для швейцарских Альп и Карпат и т. д. Исследования его над морскими течениями можно считать началом новой отрасли знаний, разросшихся в обширную науку благодаря, в особенности, работам Мори.

Наконец, человеку посвящено было также немало трудов Гумбольдта. Но эти исследования по самому характеру своему не поддаются краткому изложению.

Все собранные им данные о древней цивилизации ацтеков, о политическом состоянии испанских колоний, равно как и общие взгляды на отношение между человеком и природой, расслабляющее действие тропической природы на культуру и т. п., находятся в различных томах «Американского путешествия».

Вот краткий перечень важнейших работ великого натуралиста. Конечно, он может дать лишь крайне слабое понятие о массе фактов, внесенных им в науку, особенно же о мыслях, брошенных им в обращение, развитых другими и вошедших в общее сознание; масса эта так велика, что мы и сами не можем дать себе отчета, чем мы обязаны Гумбольдту.

Путешествие в Азию и дальнейшие труды (1827–1832)

В 1827 году Гумбольдт окончательно водворился в Берлине. Здесь жил он в постоянном общении с королем, часто бывал у него в Потсдаме и сопровождал его в поездках по Европе. Официальной роли он не играл, но старался по возможности противодействовать влиянию обскурантов.

В Пруссии реакция никогда не достигала таких уродливых размеров, как во Франции при Полиньяке или в Австрии под влиянием Меттерниха; отношения Гогенцоллернов к народу носили добродушно-патриархальный характер; «немецкая верность» вошла в пословицу; со своей стороны и короли не забывали девиз великого курфюрста «Pro Deo et populo» («Для Бога и народа»).

В эпоху крайней и общей реакции после изгнания Наполеона в Пруссии продолжались реформы, начатые под влиянием Штейна, Гарденберга и других.

В царствование Фридриха Вильгельма III (1797–1840 годы) было уничтожено крепостное право (1807 год), наделены землею крестьяне, поселенные на коронных землях (1808 год), введена всеобщая воинская повинность Шарнгорстом (1814 год), обязательное элементарное образование Альтенштейном (1817–1840 годы) – словом, произведен ряд глубоких, коренных реформ.

Это объясняет нам, почему либеральный Гумбольдт мог уживаться при реакционном дворе. Как мы увидим ниже, житейская мудрость не заставила его кривить душой и не мешала откровенно высказывать свои мнения. Но король ценил его знания, ум, блестящую беседу, а он ценил прогрессивную сторону деятельности короля и не хотел конфликтовать с ним, предпочитая своим личным влиянием бороться с влиянием людей, готовых заподозрить в излишнем либерализме самого монарха.

Направление эпохи давало себя знать и в Пруссии. Брожение в обществе, выразившееся различными демонстрациями, и особенно убийство Коцебу Зандом (1819 год) только усилили реакцию. Люди вроде В. Гумбольдта, Гарденберга и др. должны были устраниться от дел; на поверхность политической жизни выплыли Камцы, Штольцы и пр., не связавшие своих имен с великими делами, чтобы сохраниться в памяти потомства, но достаточно усердные в мелочной реакции и преследованиях, чтобы сильно надоесть современникам.

Вся эта компания ненавидела Гумбольдта, называя его «придворным революционером».

В первый же год своей жизни в Берлине он прочел ряд публичных лекций «о физическом мироописании» – первый набросок «Космоса». Лекции привлекли массу слушателей. Не только берлинские жители стекались на них толпами, но и из других городов Европы приезжали любопытные послушать Гумбольдта.

Начавши чтение в одной из университетских зал, он должен был перейти в более обширную залу Певческой [Берлинской музыкальной] академии. Вряд ли какому-нибудь ученому приходилось выступать перед такой блестящей и разнообразной публикой. Король и его семейство, важнейшие сановники, придворные дамы, профессора и литераторы присутствовали тут вместе с бесчисленной публикой из самых разнообразных слоев общества.

В наше время ученые стремятся к сближению с публикой, популярная литература достигает огромных размеров, публичные лекции стали заурядным явлением, и фигура ученого, говорящего только по-латыни и оберегающего сокровище своих знаний от посягательств невежественной черни, давно отошла в вечность.

Но в двадцатых годах нашего столетия наука только еще начинала спускаться со своих высот в сферу обыденной жизни. Как и во всем, что касается духовной жизни Европы, начало было положено Францией, и естественно, что Гумбольдт – полуфранцуз по характеру и воззрениям – явился инициатором этого дела в Германии.

Камергер, друг и приятель короля, светило науки является перед разношерстной публикой, стараясь изложить удобопонятным для нее языком результаты своей многолетней работы. Ученый профессор и грамотный работник, король и бедный студент собираются в одной зале поучаться мудрости.

Это было событием – и можно сказать, что лекции Гумбольдта знаменуют собой начало нового направления в духовной жизни Европы, направления, характеризующего собственно наше столетие и состоящего в сближении науки с жизнью, в стремлении сделать сокровище знаний, накопленное веками, достоянием всех и каждого.

Конечно, попытки к этому были и раньше. Но лекции Гумбольдта проложили широкую дорогу новому направлению, разом сорвали и уничтожили плотину, сквозь которую до него едва просачивались отдельные струйки нового направления.

Лекции Гумбольдта были в то же время первым очерком новой, вернее сказать, сводом целого ряда наук, из коих некоторые были им самим созданы. 16 лекций посвящены небесным пространствам, 5 – физике земли, 6 – геогнозии, 2 – орографии, 1 – морю, 10 – атмосфере и распределению тепла, 7 – географии растений и животных и 3 – человеку.

Чтения начались 3 ноября 1827 года и кончились 26 апреля 1828 года. По окончании лекций особо назначенный комитет поднес Гумбольдту медаль с изображением солнца и надписью: «Illustrans totum radiis splendentibus orbem» («Озаряющий весь мир яркими лучами»).

Разумеется, не обошлось и без нападок на Гумбольдта. В конце концов, лекции его были одним из проявлений демократического духа нашего столетия; это очень хорошо понимали обскуранты. Посыпались обвинения в якобинстве, противоречии со Священным писанием и т. п.

Повсюду в Германии выражалось желание видеть лекции напечатанными, и Гумбольдт решил обработать их в виде книги. Работа, однако, была отложена, так как в это самое время он получил от русского правительства приглашение предпринять путешествие в Азию. Случилось это следующим образом.

Министр финансов, граф Канкрин, обратился к Гумбольдту за советом относительно платиновой монеты, которую русское правительство намеревалось пустить в оборот. Гумбольдт в своем ответе перечислил неудобства, представляемые платиною для этой цели, и заявил, что, по его мнению, она не годится для монеты.

Взамен того он советовал чеканить из нее ордена для пожалования вместо табакерок, перстней и т. п.; таким образом, и избыток платины пойдет в дело, и расходы на золото и серебро уменьшатся. Этот чисто немецкий совет, однако, не был принят, и платиновая монета пущена в оборот, но практика вскоре доказала правоту Гумбольдта.

В ответе Канкрину он упомянул между прочим о своем намерении посетить Урал и Алтай. Не прошло и месяца после отправки письма, как он получил через Канкрина предложение от императора Николая предпринять путешествие на Восток «в интересе науки и страны».

Такое предложение как нельзя более соответствовало желаниям Гумбольдта, и он, разумеется, принял его, попросив только отсрочки на год для приведения к концу некоторых начатых работ и подготовки к путешествию.

Незадолго до отъезда, в конце 1828 года, он участвовал в качестве президента на седьмом съезде немецких естествоиспытателей. Собрание открылось речью Гумбольдта, а вечером он угощал более 600 друзей в театральной зале. Варнгаген рассказывает об этом: «Гумбольдт угощал чаем, полгорода было приглашено; король присутствовал в своей ложе; кронпринц и другие члены царствующего дома явились в залу и разговаривали с гостями.

Праздник вполне удался. На большом транспаранте горели имена немецких естествоиспытателей – только умерших. Угощение было роскошное. Музыка и пение часто прерывали оживленную беседу».

В начале следующего года умерла жена Вильгельма Гумбольдта, и Александр находился при брате, который был страшно огорчен этой потерей. Вскоре затем состоялось второе путешествие Гумбольдта. Перед отъездом он получил звание тайного советника с титулом «Exellenz» («превосходительство»).

Как уже упомянуто, путешествие совершалось за счет русского правительства. Все свое состояние Гумбольдт истратил на научные предприятия; пенсия в 5 тысяч талеров тоже расходовалась целиком – частью на себя, но еще больше на поддержку начинающих ученых, студентов и просто нуждающихся людей.

Щедрость и любезность нашего правительства не оставляли желать ничего лучшего. Еще в Берлине Гумбольдт получил вексель на 1200 червонцев, а в Петербурге – 20 тысяч рублей.

Всюду были заранее подготовлены экипажи, квартиры, лошади; в проводники Гумбольдту назначен чиновник горного департамента Меншенин, владевший немецким и французским языками; в опасных местах на азиатской границе путешественников должен был сопровождать конвой; местные власти заранее уведомлялись о прибытии путешественников и т. д.

Словом, это путешествие походило на поездку какой-нибудь владетельной особы и вовсе не напоминало того времени, когда Гумбольдт и Бонплан плыли по Ориноко в индейском челне или, босые и промокшие до нитки, пешком перебирались через Анды.

Гумбольдта сопровождали Г. Розе и Эренберг. Первый вел дневник путешествия и занимался минералогическими исследованиями; второй собирал ботанические и зоологические коллекции; сам Гумбольдт взял на себя наблюдения над магнетизмом, астрономическое определение мест и общее геологическое и географическое исследование.

Никаких стеснительных условий на него не возлагалось. Русское правительство заявило, что выбор направления и цели путешествия предоставляется вполне на усмотрение Гумбольдта и что правительство желает только «оказать содействие науке и, насколько возможно, промышленности России».

12 апреля 1829 года Гумбольдт оставил Берлин и 1 мая прибыл в Петербург. Отсюда путешественники отправились через Москву и Владимир в Нижний Новгород. Всюду, начиная с Петербурга, их принимали самым торжественным образом: «Постоянные приветствия, заботливость и предупредительность со стороны полиции, чиновников, казаков, почетной стражи! К сожалению, почти ни на минуту не остаешься один: нельзя сделать шагу, чтобы не подхватили под руки, как больного».

Из Нижнего отправились по Волге в Казань, оттуда в Пермь и Екатеринбург. Здесь, собственно, начиналось настоящее путешествие. В течение нескольких недель путешественники разъезжали по Нижнему и Среднему Уралу, исследовали его геологию, посетили главнейшие заводы – Невьянск, Верхотурье, Богословск и др., осмотрели разработки железа, золота, платины, малахита и пр.

Гумбольдт не мог не обратить внимания на жалкое положение крепостных и невозможное состояние промышленности, но говорить об этом было неудобно, и он обещал Канкрину – с которым переписывался вполне откровенно – не выносить сора из избы…

Осмотревши уральские заводы, путешественники отправились в Тобольск, а оттуда, через Барнаул, Семипалатинск и Омск, в Миасс. Путь лежал через Барабинскую степь, где в то время свирепствовала сибирская язва. Мириады комаров и мошек терзали путешественников не хуже американских москитов.

Зато удалось собрать богатейшие зоологические и ботанические коллекции, к великой радости Эренберга, который приходил в отчаяние, встречая от Берлина до Урала все те же растения.

Приветствия и торжественные встречи не оставляли их и на этих далеких окраинах. Можно себе представить, какой переполох вызвало появление Гумбольдта среди захолустного начальства, какие легенды создавались о нем среди местного населения!.. В Омске его приветствовали на трех языках: русском, татарском и монгольском.

В Миассе, где Гумбольдт отпраздновал шестидесятилетие, чиновники поднесли ему дамасскую саблю – подходящее украшение для ученого! На Оренгбургской военной линии коменданты маленьких крепостей встречали его в полной форме, со всеми военными почестями и рапортами о состоянии подведомственных им войск. Толпы народа сбегались посмотреть на загадочного путешественника, едущего с такой помпой.

Из Миасса Гумбольдт предпринял несколько экскурсий в Златоуст, Кичимск и другие местности; затем отправился в Орск, а оттуда в Оренбург. Здесь случилось довольно забавное происшествие. Гумбольдт написал оренбургскому губернатору, генералу Эссену, письмо, в котором просил его позаботиться о собирании местных животных.

Почерк Гумбольдта был крайне неразборчив, Эссен не мог прочесть письмо; оно долго ходило по рукам; наконец какому-то чиновнику удалось разобрать мудреную грамоту. Узнав о ее содержании, Эссен не на шутку обиделся. «Не понимаю, как прусский король мог дать такой важный чин человеку, который занимается подобными пустяками», – заметил он и уехал из Оренбурга, может быть, приняв просьбу Гумбольдта за насмешку.

Осмотрев илецкие соляные залежи, путешественники отправились в Астрахань: Гумбольдт «не хотел умирать, не повидав Каспийского моря». В Астрахани, как водится, торжественный прием: депутация от русского купечества с хлебом и солью и целая коллекция инородцев, живой этнографический атлас: персы, армяне, узбеки, татары, туркмены, калмыки – тоже в качестве депутатов.

Из Астрахани путешественники совершили небольшую поездку по Каспийскому морю; затем отправились обратно в Петербург, куда прибыли 13 ноября 1829 года.

Таким образом, путешествие продолжалось очень короткое время. В течение около восьми месяцев было сделано 18 тысяч верст; в том числе 790 водою – по рекам и Каспийскому морю; 53 раза переправлялись через реки; 658 почтовых станций должны были употребить в дело 12 тысяч 244 лошади. Можно сказать, что Гумбольдт не объехал, а облетел Азию. При таком полете, разумеется, многое достойное внимания было упущено из виду.

Так, Гумбольдт обратил внимание на замечательные геологические отложения Пермской губернии, но не успел исследовать их. Впоследствии, в письме к Мурчисону, предпринимавшему путешествие на Восток, Гумбольдт советует обратить внимание на эти отложения. Мурчисон выделил их в особую систему, которой дал название «Пермской».

Тем не менее благодаря удобствам, которыми пользовались путешественники, и их научному рвению эта экспедиция дала богатые результаты.

Обработка материалов, собранных во время азиатского путешествия, требовала личных сношений Гумбольдта с его парижскими друзьями. Политические обстоятельства также привлекали его в столицу мира. Тишина и порядок, установившиеся в Европе после реставрации Бурбонов, были внезапно нарушены французской революцией 1830 года и польским восстанием.

Последнее в особенности затруднило отношение Пруссии к новому французскому правительству, и Гумбольдт, которому уже не раз приходилось играть роль посредника в затруднительных обстоятельствах, был послан в Париж приветствовать династию Орлеанов и подмазать скрипевшее колесо дипломатических отношений.

В Париже он жил с 1830 по 1832 год, постоянно бывая при дворе и посылая в Берлин отчеты о состоянии политических дел. Личное отношение его к новому французскому правительству было отношением скептика, умудренного многолетним опытом жизни.

«Поверьте, друг мой, – говорил он принцу Гансу, возлагавшему большие надежды на Орлеанов, – мои желания совпадают с вашими, но мои надежды слабы. Вот уже сорок лет я вижу смену правителей в Париже; одни падают вследствие собственной неспособности, другие являются с новыми обещаниями, но не исполняют их, и повторяется прежняя история.

С большинством этих героев дня я был знаком, с иными близок: все это отличные, благомыслящие люди, пока не получат власти; но никто из них не выдерживал, все оказывались не лучше своих предшественников, а часто и еще большими плутами. Ни одно французское правительство не исполнило своих обещаний народу, ни одно не пожертвовало своим себялюбием общему благу. Нация всегда оставалась обманутой, и теперь будет то же. А ложь и обман будут снова наказаны».

События 1848 года, как известно, подтвердили это предсказание.

Жизнь Гумбольдта в это время была так же деятельна, как и раньше. Популярность его в Париже достигла апогея. «С Араго он на „ты”, – рассказывает К. Фогт, – с Броньяром – на близкой ноге, с Био, Гей-Люссаком, Шеврейлем его связывает многолетняя дружба. Вследствие этого… выборы в Академию происходят не в Париже, а в Берлине; кандидаты обращаются сначала к Гумбольдту, и, если он особенно расположен к кому-либо из них, то сам отправляется в Париж хлопотать за своего любимца.

А так как всякий француз, начиная заниматься наукой, ставит своей целью академическое кресло и пускает в ход все средства, чтобы добиться его, то расположение Гумбольдта всякому дорого и желанно». Несмотря на преклонный возраст, научная деятельность Гумбольдта не ослабевала. Скажем несколько слов о работах его, сделанных после азиатского путешествия.

Показав в работе об изотермах фактическое распределение тепла на земном шаре, Гумбольдт обратился к исследованию причин, от которых оно зависит. Он уяснил понятия о приморском и континентальном климате, показал причины, смягчающие климат в северном полушарии, и, приложив свои выводы к Европе и Азии, дал картину их климата, определил различие и причины, от которых оно зависит.

Мы не будем останавливаться на подробном развитии его взглядов, на массе числовых данных; равным образом ограничимся только указанием на его труды о причинах повышения и понижения снеговой линии, о влиянии почвы, высот, воды и пр. на температуру воздуха и т. д. Все это представляет такую массу фактов и общих взглядов, что решительно не поддается сжатому изложению.

Можно сказать, что он не только заложил фундамент сравнительной климатологии, но и участвовал в возведении самого здания как работник, собравший и принесший массу материала, а еще более как архитектор, творческий ум которого служил неисчерпаемым источником идей для других работников.

Исследование над относительной древностью гор и вулканическими явлениями представляет дальнейшее развитие взглядов, сущность которых мы уже излагали. Гумбольдт определил полосу землетрясений в Азии, классифицировал их, сводя к трем различным типам, и т. д.

Он продолжал также свои исследования над земным магнетизмом, собрав много данных в Азии и Европе. Кроме его собственных наблюдений по этому предмету большое значение для науки имели магнитные обсерватории, учрежденные по совету Гумбольдта русским, английским и североамериканским правительствами.

Географические работы его в эту эпоху относились к Азии. Он опроверг прежнее мнение об Азии как огромной, сплошной, плоской возвышенности и показал, что она прорезана четырьмя параллельными (а не расходящимися из одного центра) горными хребтами; сравнил ее орографию с орографией Европы и Америки и (по обыкновению) высказал много общих взглядов о влиянии ее природы и физического устройства на цивилизацию, странствования племен и пр.

Далее, им был издан огромный пятитомный труд по истории географии. Тут изложены причины, подготовившие открытие Нового Света, древнейшие сведения о нем, постепенный ход открытий в XV и XVI веках, сведения о старинных картах Америки и т. д. Это обширное сочинение явилось результатом многолетней работы в часы досуга, между делом.

Резюмируя в нескольких словах научную деятельность Гумбольдта (подразумеваем чисто научное значение, оставляя в стороне художественную обработку научных данных), мы можем сказать о нем: он создал сравнительную климатологию и ботаническую географию, был одним из главных двигателей плутонической теории и учения о земном магнетизме; сделал ряд крупных открытий в химии, физиологии, сравнительной анатомии, метеорологии, географии и оставил много трудов по истории, этнографии, политике и т. д.

Старость и смерть (1832–1859)

С 1832 года Гумбольдт жил главным образом в Берлине, навещая, однако, по временам столицу мира и другие города Европы.

В Берлине он находился в постоянном общении с братом, дни которого были уже сочтены. Сношениям этим мешали только придворные обязанности Гумбольдта. В письмах своих он часто жалуется на «вечное качанье, подобно маятнику, между Берлином и Потсдамом», на осаждающих его принцев и т. п.

Вильгельм Гумбольдт скончался в 1835 году. Александр был сильно огорчен его смертью. «Я не думал, что мои старые глаза способны пролить столько слез!» – восклицает он в письме к Варнгагену.

Он взял на себя издание его сочинений и рукописей, из которых особенно замечательно исследование о языке кави. Сочинения Вильгельма были изданы в трех томах в 1836–1839 годах.

Кроме этих занятий время его делилось между научными трудами, обработкой «Космоса» и придворными отношениями.

Часто также видели его в университетских аудиториях, на лекциях Бека по истории греческой литературы, Митчерлиха – по химии, Риттера– по общему землеведению и др. Тут сидел он среди студентов, слушая и записывая лекции самым внимательным образом. На вопрос, зачем он это делает, он отвечал шутливо, что «хочет наверстать то, что упустил в юности».

7 июня 1840 года умер король Фридрих Вильгельм III, личный друг Гумбольдта, любивший его и, как говорит сам Гумбольдт, «предоставивший ему полную свободу действий и уважавший его дружбу с лицами, мнения которых не могли нравиться королю».

Высокое положение Гумбольдта, впрочем, не пострадало от его смерти. Новый король, Фридрих Вильгельм IV, сохранил с ним наилучшие отношения.

Это была странная, сложная натура. Богато одаренный от природы, прекрасно образованный, тонкий знаток искусства, он стремился окружить себя наиболее выдающимися представителями интеллигенции. Художники встречали в нем авторитетного критика, ученые – энциклопедиста, те и другие – блестящего, остроумного, красноречивого собеседника.

Гумбольдту чего-то недоставало в тот день, когда он не видал короля, король не менее дорожил его обществом. Он любил чертить планы построек в средневековом стиле, слушать духовную музыку и не питал никакого пристрастия к парадам и маневрам, отличаясь в этом отношении от всех остальных Гогенцоллернов.

Политические воззрения его носили отпечаток мистицизма. Воспоминания о Средних веках, опоэтизированных романтиками, переплетались в его голове с религиозными воззрениями де Местра. «Старая, святая верность», король в кругу вассалов, как отец среди детей, особенные дары, получаемые им от Бога, – смутные, поэтически неопределенные представления соединялись у него с ненавистью к рационализму, к жалкому человеческому рассудку, пытающемуся определить отношения монарха к подданным.

«Никакой власти в мире, – говорил он, – не удастся принудить меня превратить естественное отношение короля к народу в договорное; я никогда не допущу, чтобы между Господом Богом и этой страною втерся писаный лист в качестве второго Провидения».

С такими воззрениями приходилось ему управлять в эпоху скептицизма, недоверия к авторитетам и стремления к уничтожению всякой патриархальности, к приведению всех отношений в «рассудочные», юридические формы.

Конечно, при таких воззрениях политика его была реакционной. Но мягкосердечие и слабость характера мешали ему быть последовательным. Признавая себя непогрешимым в теории, он постоянно колебался на практике, уступал, когда требования становились слишком настойчивыми, но, уступив, постоянно возвращался к старому.

Характер короля и направление его политики причиняли много досады Гумбольдту. «Как жаль, что такой монарх пройдет так незаметно в истории!» – замечает он в одном из писем к Бунзену. Вообще его письма переполнены похвалами личным качествам короля и жалобами на его непоследовательность и противоречия. Политику его он сравнивает с путешествием Парри к Северному полюсу: путешественники долгое время двигались по льду на север и в результате совершенно неожиданно для самих себя очутились на несколько градусов к югу, так как лед, по которому они шли, незаметно относило течением.

Гумбольдт виделся с королем почти ежедневно в Берлине, Потсдаме или Сан-Суси и сопровождал его в поездках: в 1841 году – на Рейн, в 1842 году – в Лондон, куда король ездил крестить принца Валлийского, и т. д.

В 1842 году он был назначен канцлером ордена «Pour le mе́rite» («За заслуги»), учрежденного еще Фридрихом II для награды за военные заслуги. Фридрих Вильгельм IV придал ему гражданский класс. Орден должен был выдаваться величайшим представителям науки, искусства и литературы в Германии и Европе.

Это новое назначение было очень лестно, но доставляло иногда большие хлопоты Гумбольдту и даже ставило его в неловкое положение. Так, в 1853 году орден был пожалован Уланду – по настояниям самого же Гумбольдта. К величайшей досаде последнего, либеральный поэт наотрез отказался от королевской милости. Просьбы, увещания, самые тонкие и политичные письма остались тщетными, и Гумбольдт очутился в довольно неприятном положении.

Мы не будем, конечно, перечислять всех наград и отличий, сыпавшихся на него со стороны правительств и ученых учреждений, всех орденов, им полученных, всех обществ, избравших его почетным членом.

Берлинская академия наук, членом которой он состоял с 1800 года, отпраздновала его пятидесятилетний академический юбилей торжественным заседанием и постановила украсить свою залу его бюстом, когда общая участь всех смертных отнимет его у ученого мира; Бразилия и Венесуэла избрали его почетным судьей, Берлин и Потсдам – почетным гражданином, и пр.

Имя его увековечено на географических картах, в учебниках зоологии и ботаники и т. д. Многие реки, горы носят его имя. В Америке есть горы Гумбольдта, река Гумбольдт; в Калифорнии целая местность носит название страны Гумбольдта, с городком Гумбольдт, при Гумбольдтовом заливе. Есть ледник Гумбольдта, Гумбольдтово течение в Великом океане; есть Гумбольдтовы горы в Австралии, Новой Гвинее, Новой Зеландии…

На Цейлоне растет дерево Humboldtia laurifolia, многие другие растения носят его имя, и даже целый пояс растительности в Андах называется «Гумбольдтовым царством». Есть минерал гумбольдтит. Наконец, есть Гумбольдтово общество, журнал «Гумбольдт» и, уж само собой разумеется, перья Гумбольдта, папиросы Гумбольдта и пр.

Вряд ли можно назвать другого ученого, пользовавшегося такой популярностью. Он был как бы солнцем ученого мира, к которому тянулись все крупные и мелкие деятели науки. К нему ездили на поклон, как благочестивые католики к Папе. Нарочно заезжали в Берлин посмотреть Александра Гумбольдта – «поцеловать папскую туфлю».

Друг королей, король ученых, он затмил в глазах современников все остальные светила науки.

Мы уже говорили о причинах такой исключительной популярности. Среди публики она поддерживалась главным образом его общедоступными сочинениями.

Эта сторона его деятельности увенчалась, наконец, давно задуманным «Космосом». Скажем несколько слов о постепенной выработке этого произведения. Мысль о «физике мира» явилась у него уже в 1796 году; в 1799 году, уезжая в Америку, он вполне определенно ставил ее своей задачей; в 1815 году начал писать свою книгу на французском языке под заглавием «Essai sur la physique du monde».

Лекции 1827–1828 годов были первым законченным наброском «Космоса». В 1830 году Гумбольдт пишет Варнгагену: «Моя книга будет носить название „Очерк физического мироописания”; а в 1834 году: «Я начинаю печатание моей книги (дела моей жизни).

Я имею безумное намерение изобразить весь материальный мир, все, что мы знаем о явлениях небесных пространств и земной жизни, от туманных звезд до мхов на гранитных скалах, – изобразить все это в одной книге, притом написанной живым, действующим на чувство языком. Тут должна быть отмечена каждая великая и важная идея наряду с фактами. Книга должна изобразить эпоху в развитии человечества, в познании им природы.

Я хотел сначала назвать ее „Книга природы” по имени средневекового сочинения о том же предмете Альберта Великого. Теперь я выбрал название „Космос”… Конечно, это слово громкое и не без известной напыщенности (affecterie); зато оно разом обозначает небо и землю».

Но только в 1845 году вышел наконец первый том сочинения, давно ожидавшегося ученым миром и публикой. «На склоне деятельной жизни, – говорит в предисловии Гумбольдт, – я передаю немецкой публике сочинение, план которого почти полстолетия носился в моей душе».

«Космос» представляет свод знаний первой половины нашего столетия и, что всего драгоценнее, свод, составленный специалистом, потому что Гумбольдт был специалистом во всех областях, кроме разве высшей математики. Это почти невероятно, но это так.

А это очень важно. Легко написать компиляцию, в которой важное будет перемешано с пустяками, мыльные пузыри со строго обоснованными теориями, но нелегко составить свод, подвести итоги, дать критическую проверку наших знаний. «Космос» носит именно такой характер. Разумеется, эта книга во многих частях устарела. В наше время нельзя написать Коран науки: она развивается слишком быстро и оставляет за штатом самые замечательные произведения.

Но как картина наших знаний в известную эпоху эта книга навсегда останется драгоценным памятником. Кроме строгой научности и художественного изложения, нельзя не упомянуть о другой черте «Космоса», общей всем сочинениям Гумбольдта, – о богатстве мыслей, общих взглядов. Приведем здесь отзыв астронома Аргеландера о третьей (астрономической) части «Космоса»:

«Ваше превосходительство назвали однажды вашу книгу „популярной астрономией”. Конечно, она популярна, потому что вполне способна возбудить любовь к астрономии и удивление к творению в народе; но она не популярна в том смысле, какой мы привыкли связывать с этим словом, применяя его к книгам, которые ученый специалист не станет читать, зная, что не найдет в них ничего нового…

Ваша книга содержит столько нового и неизвестного старого, что каждый астроном найдет в ней массу поучительного; я, по крайней мере, почерпнул из нее очень много; она подала мне мысль к нескольким исследованиям, которые я желал бы привести в исполнение».

Второй том вышел в 1847 году, третий – в 1852, четвертый – в 1857; пятый не был закончен, и работа над ним оборвалась вместе с жизнью Гумбольдта.

Книга была переведена на все европейские языки, не исключая испанского, венгерского, польского и т. п., вызвала целую литературу подражаний и комментариев, целую бурю хвалебных гимнов и – как водится – немало нападок. Пиетисты указывали на то, что во всех четырех частях «Космоса» ни разу не упоминается слово «Бог», обвиняли Гумбольдта в сочувствии нечестивому Фейербаху и т. п.

Короля старались уверить, что «Космос» – нечестивая и демагогическая книга. Но он не поверил и приветствовал Гумбольдта очень любезным письмом.

С появлением «Космоса» слава Гумбольдта достигла кульминационного пункта.

В момент выхода в свет первого тома ему было 76 лет. Физические и умственные силы его, однако, не ослабели под бременем этого возраста.

Трудно представить себе более счастливую жизнь. Судьба одарила его всем, что люди считают необходимым условием счастья. Богатство? – он был богат. Свобода? – он мог ею пользоваться в полной мере. Слава, почет, поклонение? – он при жизни пользовался ими в такой степени, как никто, и мог быть уверен, что имя его сохранится в потомстве.

Тем не менее и этот счастливейший из смертных находил причины жаловаться. Скорбная нота звучит в его письмах все сильнее и сильнее по мере приближения к концу. Усилившаяся реакция отравляла ему жизнь.

Для большинства придворных, знатных пиетистов (которые тогда были в силе) Гумбольдт был бельмом на глазу. «Аристократия ненавидит меня от всей души, – говорил он. – Я для нее старый трехцветный лоскут, который приберегают, чтобы в случае надобности развернуть».

Многие из ученых недолюбливали его за бескорыстную любовь к науке, заставлявшую Гумбольдта всеми силами выдвигать и поощрять молодые таланты; сторонники феодальных привилегий и крепостного права – за свободный образ мыслей. «Свобода и процветание – неразлучные идеи, даже в природе», – говорил он. Наконец, ханжи чуяли в нем старого вольнодумца еще вольтеровской эпохи.

Вся эта компания не смела нападать на него открыто: он был слишком велик и славен, да к тому же умел отбрить всякого, кто решался на прямое нападение. Но чем более льстили ему в глаза, тем сильнее работали языки за его спиной. Сплетни, наговоры, клевета – все орудия ничтожества пускались в ход.

Все это действовало, как комариные укусы, не причиняя существенного вреда, но раздражая пуще серьезной боли. В письмах к Лаланду, Фуркруа и др. из американского путешествия мы не встречаем таких жалоб на москитов, как в письмах к Бунзену, Варнгагену и пр. – на реакционных мошек.

«Без моих придворных связей я был бы изгнан из Берлина», – писал он Бунзену.

Он держался при дворе только благодаря личному расположению короля. Но своеобразная политика последнего доставляла ему много огорчений.

«Небо послало мне смутный, тяжелый закат жизни», – жалуется он Варнгагену еще в 1842 году.

«Столетия – минуты в великом процессе развития человечества. Но восходящая кривая имеет свои понижения, и очень неприятно попасть в момент такого понижения».

Все, что ему оставалось, – это действовать лично на короля. И нужно заметить, что он говорил с ним очень откровенно. Какого рода направление господствовало тогда, можно судить по тому, что в 1842 году пришлось, например, хлопотать за Мейербера, которого хотели обойти наградой за то, что он был еврей. В письме к королю Гумбольдт говорит между прочим: «Доверие к монарху сохраняется, пока чувствуют, что он стоит выше мелочных взглядов, что он соответствует уровню своего времени…»

В 1846 году, заступаясь за профессора Масмана, подозреваемого в неблагонамеренности, он писал королю: «Бояться всякой духовной силы – значит отнимать у государства всякую питающую, поддерживающую силу».

Нам уже не раз приходилось упоминать о «житейской мудрости» Гумбольдта. Приведенные цитаты показывают, что она не заставляла его кривить душой. Любезный и уступчивый в мелочах, он не доводил свою любезность до потакания злу и не обходил молчанием того, что его возмущало.

Уступчивость его выражалась в более мелких и невинных вещах. Вот, например, ее образчик: оказав содействие египтологу Бунзену в издании одного дорогого сочинения, он просит его посвятить эту книгу не ему, Гумбольдту, а королю. «Ему это будет очень приятно, – прибавляет он, – а мне даст возможность оказать содействие Лепсиусу».

Нельзя не сознаться, что подобные маленькие хитрости слишком невинны, чтобы осуждать их, в особенности если мы вспомним, что приобретаемое посредством них влияние употреблялось не для личной пользы, а для бескорыстного служения науке.

В 1847 году Гумбольдт в последний раз посетил Париж и пробыл в нем до Февральской революции (1848 год), по поводу которой король писал ему: «Обойдем молчанием акт правосудия Божия». Вскоре по возвращении Гумбольдта в Берлин произошло восстание в Пруссии.

Мы не будем входить в подробности этого и последовавших за ним событий. Общий характер политики остался тот же: пассивное сопротивление, уступки, а за ними возврат к старому. Это, конечно, не могло действовать утешительно на Гумбольдта. Особенно возмущало его правление Наполеона III. «Остается одно утешение, – писал он по поводу успехов последнего, – что из всего этого получится результат, которого вовсе не ожидают. Принцип переживет всех».

К недовольству общим положением дел присоединялось чувство одиночества, так как друзья и сверстники Гумбольдта умирали один за другим. Давно уже не было в живых Гете, Вильгельма Гумбольдта… В 1853 году скончался Леопольд фон Бух, с которым Гумбольдта связывала 63-летняя дружба; за ним последовал лучший из его парижских друзей, Франсуа Араго.

Ближайшие родственники Гумбольдта тоже умирали. В 1845 году скончался его зять (муж его племянницы) фон Бюлов, в 1856 году – старшая дочь Вильгельма, генеральша Гедеманн. «Я погребаю весь мой род!» – восклицает он по поводу этой смерти.

В последние годы жизни ближайшим другом его был Варнгаген фон Энзе; в беседе и переписке с ним Гумбольдт отводил душу после политических и придворных неприятностей.

Мы приближаемся к концу. Но прежде чем расстаться с великим ученым, скажем несколько слов о его занятиях в последние годы жизни, о его внешности, обстановке и пр.

С 1842 года он жил в Берлине, в доме своего друга, банкира Мендельсона. При нем постоянно находился камердинер Зейферт, сопровождавший его в азиатском путешествии.

Гумбольдт был среднего роста, с маленькими, изящными руками и ногами. Огромный лоб, обрамленный седыми волосами, юношески живые, быстрые голубые глаза, улыбка, то благодушная, то саркастическая, придавали его лицу выражение мудрости и в то же время тонкости и добродушного лукавства. Он ходил быстрыми, но в последнее время не совсем ровными шагами; во время разговора часто вскакивал и расхаживал по комнате.

Талантливый человек приводил его в восторг; он умел заставить всякого разговориться и чувствовать себя как дома. Беседа его, увлекательная, живая, пересыпанная шутками, остротами, иногда сарказмами, походила на фейерверк и обвораживала всех. Он владел несколькими языками, свободно говорил по-английски, по-испански, по-французски и т. д.

Необыкновенная деятельность и умственное напряжение, казалось, должны бы были ослабить его физические и духовные силы. Но природа сделала для него исключение. В последние годы жизни, приближаясь к девяностолетнему возрасту, он вел такой же деятельный образ жизни, как когда-то в Париже.

Он вставал обыкновенно в половине девятого, завтракал и читал письма, которых получал до двух тысяч в год и на которые по большей части отвечал немедленно, затем одевался и либо принимал посетителей, либо сам посещал друзей. В три часа отправлялся обедать к королю или кому-либо из друзей, большей частью к Мендельсону.

К семи возвращался домой, до девяти работал; затем снова уходил к королю или посещал салоны. Вернувшись около полуночи, садился за работу и писал до трех-четырех часов ночи. Главным его занятием в последние годы была обработка «Космоса».

Мало-помалу, однако, годы брали свое. 24 февраля 1857 года Гумбольдт был на придворном балу и вернулся домой, чувствуя себя не совсем здоровым. Ночью он захотел напиться, встал, но, не успев дойти до графина, упал. Зейферт, разбуженный шумом, нашел его на полу в бесчувственном состоянии. С ним случился удар.

Сознание и способность речи, однако, скоро вернулись. Шенлейн, лечивший его, сомневался в выздоровлении, однако Гумбольдт поправился. 13 марта его посетил король, и когда Шенлейн заметил, что Гумбольдт долгое время не будет свободно владеть левой стороной тела, последний отвечал с обычной живостью: «Это, однако, не заставит меня перейти на правую, к Герлаху».

Вскоре Гумбольдт вернулся к обычным занятиям. Однако силы начинали оставлять его. В особенности утомляли письма, сыпавшиеся со всех сторон. Чего тут только не было! Иные начинались: «О благородный старик-юноша (Jugend-greis)», другие просто: «Каролина и я счастливы: судьба наша в ваших руках».

Тот просил денег, другой рекомендации, третий автографа, четвертый предлагал услуги в качестве секретаря, компаньона, чтеца, пятый присылал проект воздухоплавательной машины с просьбой об отзыве… Какие-то дамы решили обратить старого вольнодумца в христианство и бомбардировали его анонимными письмами. Какой-то проходимец, написавший повесть «Сын Александра Гумбольдта, или Индеец из Майпурес», имел нахальство просить одобрения…

С другой стороны, конечно, не было недостатка и в восторгах, хвалебных гимнах, поздравительных адресах. В июле 1858 года граждане Соединенных Штатов прислали ему альбом с картами рек, гор и т. д., носивших имя Гумбольдта. 14 сентября 1858 года, в день своего девяностолетия, он был завален поздравительными письмами.

Эта расплата за знаменитость начинала сильно утомлять его. К утомлению присоединялось возраставшее чувство одиночества. Последние друзья Гумбольдта сходили с житейской сцены. Болезнь и слабость короля заставили его 7 октября 1858 года передать правление брату, принцу Вильгельму, а вскоре Гумбольдт навсегда простился со своим царственным другом, так как врачи отправили его в Италию.

10 октября 1858 года умер Варнгаген фон Энзе, последний из старых друзей Гумбольдта. «Какой день потрясения, скорби, бедствия для меня, – писал Гумбольдт Людмиле фон Ассинг, племяннице Варнгагена. – Я был в Потсдаме, чтобы проститься с королем. Он был глубоко растроган и плакал. Возвращаюсь домой и нахожу ваше грустное письмо, дорогая подруга! Он умер раньше, чем я, девяностолетний старик!»

Разумеется, и теперь не было недостатка в друзьях и почитателях. Напротив, никогда поклонники так не ломились к нему, как теперь, никогда не воскурялось столько фимиама, не раздавалось столько славословия…

Но общие воспоминания, долголетняя дружба, вместе пережитые невзгоды и радости бытия не связывали его с новыми поклонниками. Почести и фимиам надоели, потребность сердечных привязанностей сказывалась все сильнее и сильнее по мере того, как годы брали свое, а ряды сверстников все редели и редели, – и вот, наконец, он стоял одинокий в ореоле своей славы, усталый и грустный, отворачиваясь от надоевших поклонников и затыкая уши, оглушенные немолчным хором похвал…

«Берегитесь прожить так долго, – писал он в одну из грустных минут. – Слава растет вместе с ослаблением сил, и роль дорогого старика-юноши, достойного старейшины всех живущих ученых, Vecchio della montagna[11], – несносная роль».

Почерк его становился все менее и менее разборчивым, содержание писем короче; 2 марта 1859 года он напечатал в берлинских газетах объявление, в котором просил публику не обращать его дом в адресную контору и подумать о том, что 90-летний возраст делает для него невозможным отвечать на 1600–2000 писем в год.

В конце апреля 1859 года он простудился и слег в постель. Смерть приближалась быстро, но не причиняя сильных страданий. Он не разрушался от внезапно нагрянувшей болезни; он угасал, как солнце, склонившееся к горизонту.

Сознание сохранилось до последнего дня, но силы исчезали, дыхание становилось короче и прерывистее, дремота все более и более овладевала им и 6 мая 1859 года в 3 часа пополудни перешла в сон, от которого никто не пробуждается.

10 мая огромная и торжественная процессия направлялась от дома Гумбольдта к собору. За слугами покойного следовала депутация от студентов Берлинского университета, за ними похоронная музыка, духовенство; далее несли знаки Черного Орла и других орденов, за которыми двигалась похоронная колесница, запряженная королевскими лошадьми; за нею кавалеры Черного Орла, министры, придворные, генералитет, камергеры, депутации палаты депутатов, штаба, присутственных мест, магистрата, Академии и пр., наконец, парадные экипажи короля, принца-регента, королевы и бесчисленная вереница других.

На паперти собора процессию встретил принц-регент и другие члены царствующего дома с обнаженными головами. Бесчисленная толпа наводнила собор и площадь перед ним. Простой дубовый гроб, украшенный венками из белых азалий, пальмовых и лавровых веток, был опущен на эстраду перед алтарем. Вечером его перевезли в Тегель и поставили в семейном склепе, рядом с останками Вильгельма Гумбольдта.

Состояния Гумбольдт не оставил. Огромная библиотека и движимое имущество были им завещаны Зейферту; рукописи, ордена, медали и пр. последний передал родным Гумбольдта.

Памятники ему поставлены во многих городах Европы; но самый долговечный из них он сам воздвиг себе своею деятельностью.

А. Гумбольдт. ПУТЕШЕСТВИЕ В РАВНОДЕНСТВЕННЫЕ ОБЛАСТИ НОВОГО СВЕТА В 1799–1804 гг. ПЛАВАНИЕ ПО ОРИНОКО

Глава I

Отъезд из Каракаса. – Горы Сан-Педро и Лос-Текес. – Ла-Виктория. – Долины Арагуа.

Чтобы добраться от Каракаса до берегов Ориноко самым коротким путем, мы должны были перевалить через южную цепь гор между Барутой, Саламанкой и саваннами Окумаре, пересечь степи, или Llanos, Оритуко и погрузиться в лодки в Кабруте близ устья реки Гуарико.

Но, избрав этот прямой маршрут, мы лишили бы себя возможности повидать наиболее красивую и возделанную часть провинции – долины Арагуа; мы не могли бы произвести барометрическое нивелирование интересного района – прибрежной горной цепи – и спуститься по Апуре до его слияния с Ориноко.

Путешественник, намеревающийся изучить рельеф и естественные богатства страны, руководствуется при выборе маршрута не расстоянием, а тем, насколько интересен район, который ему предстоит посетить. Это решающее соображение влекла нас к горам Лос-Текес, теплым источникам Мариара, плодородным берегам озера Валенсия и через огромные саванны Калабосо в Сан-Фернандо-де-Апуре в восточной части провинции Баринас.

Следуя этим путем, мы направлялись сначала на запад, потом на юг и, наконец, на восток-юго-восток, чтобы выйти по Апуре к Ориноко у 7°36'23''северной широты.

В тот день, когда мы покинули столицу Венесуэлы, впоследствии уничтоженную страшным землетрясением, мы остановились на ночевку у подножия лесистых гор, замыкающих долину на юго-западе. По очень красивой дороге, частично проложенной в скалах, мы шли вдоль правого берега реки Гуайре до деревни Антимано. Путь проходит через Ла-Вегу и Карапу. Церковь в Ла-Веге очень живописно вырисовывается на фоне холмов, покрытых густой растительностью.

Раскиданные тут и там дома окружены финиковыми пальмами и свидетельствуют о зажиточности их обитателей. Невысокая цепь гор отделяет речку Гуайре от долины Паскуа, столь знаменитой в истории страны, и от старинных золотых рудников Баруты и Ориноко. Поднимаясь к Карапе, мы еще раз увидели Силью, которая явилась нашим взорам в виде громадного купола, круто обрывающегося в сторону моря.

Ее округлая вершина и гребень Галипано, напоминающий зубчатую стену, представляют единственные возвышенности, придающие живописность ландшафту в этой местности, сложенной гнейсом и слюдяным сланцем. Другие вершины гор имеют однообразный унылый вид.

Приближаясь к деревне Антимано, справа от дороги можно наблюдать очень интересное геологическое явление. Чтобы прорезать новую дорогу в скале, в слюдяном сланце вскрыли две мощные жилы гнейса. Они залегают почти вертикально и пересекают все пласты слюдяного сланца; толщина их составляет около 6–8 туазов[12].

Жилы гнейса содержат не обломки, а целые шары зернистого диабаза с концентрическими слоями. Эти шары представляют собой тесную смесь амфибола и пластинчатого полевого шпата. Полевой шпат, когда он рассеян в виде тонких пластинок в зернистом диабазе, выветрившемся и издающем сильный запах глины, приближается иногда к стекловатому полевому шпату.

Диаметр шаров крайне различен – то 4–8 дюймов, то 3–4 фута; ядро у них более плотное, без концентрических слоев, бутылочно-зеленого цвета, переходящего в черный. Слюды я в них не заметил, но обнаружил – что весьма примечательно – множество рассеянных гранатов. Эти гранаты красивого красного цвета заключены только в грюнштейне, а не в гнейсе, цементирующем шары, и не в слюдяном сланце, пересеченном жилами.

Гнейс, составные минералы которого находятся в состоянии сильного разрушения, включает большие кристаллы полевого шпата; и хотя он слагает основную массу жилы в слюдяном сланце, он в свою очередь пересечен жилками кварца очень недавнего происхождения толщиною в 2 дюйма.

Это явление производит весьма забавное впечатление: можно подумать, что пушечные ядра застряли в скалистой стене. В том же районе, в Монтанья-де-Авила и на мысе Бланко, к востоку от Ла-Гуайры, я, по-видимому, обнаружил зернистый диабаз с примесью небольшого количества кварца и пирита; он не заключает гранатов и залегает не в виде жил, а в виде подчиненных пластов в слюдяном сланце.

Такой характер залегания, несомненно, встречается в Европе в первозданных горах; но обычно зернистый диабаз бывает чаще связан с системой переходных горных пород, в особенности со сланцем (Übergangsthonschiefer), богатым пластами сильно углистого лидита, сланцеватой яшмы, ампелита и черного известняка.

Около Антимано во всех фруктовых садах было очень много персиковых деревьев в цвету. Эта деревня, Валье-де-ла-Паскуа, и берега Макарао снабжают каракасский рынок большим количеством персиков, айвы и других европейских фруктов. От Антимано до Лас-Ахунтас приходится семнадцать раз переходить реку Гуайре.

Путь очень тяжелый; все же вместо того, чтобы построить новую дорогу, лучше, вероятно, было бы изменить русло реки, которая теряет много воды в результате просачивания и испарения.

Каждый изгиб образует более или менее обширное болото. Следует пожалеть об этих потерях в провинции, вся возделанная часть которой, за исключением местности, расположенной между морем и прибрежной цепью гор Мариара и Нигуатар, крайне засушлива.

Дожди там бывают гораздо реже и гораздо менее сильные, чем во внутренних районах Новой Андалусии, в Куманокоа и на берегах Гуарапиче. Многие каракасские горы заходят за границу облаков; однако пласты первозданных горных пород имеют уклон в 70–80°, притом большей частью к северо-западу, так что вода или уходит в землю, или пробивается обильными источниками не на юг, а на север от прибрежных гор Нигуатар, Авила и Мариара.

Поднятие пластов гнейса и слюдяного сланца к югу, по моему мнению, в значительной степени объясняет исключительную влажность побережья. Во внутренних областях провинции встречаются пространства в два-три квадратных лье, где нет никаких источников.

Сахарный тростник, индиго и кофейное дерево могут там произрастать лишь в тех местах, где есть проточные воды, которые можно использовать для искусственного орошения в период больших засух.

Первые колонисты чрезвычайно неблагоразумно уничтожили леса. Каменистая почва в долинах, окруженных скалами, со всех сторон излучающими тепло, теряет очень много влаги вследствие испарения. Прибрежные горы напоминают стену, которая тянется с востока на запад от мыса Кодера до мыса Тукакас; они препятствуют проникновению во внутренние районы страны влажного воздуха побережья, тех нижних слоев атмосферы, что лежат непосредственно над морем и сильней всего насыщены водяными парами.

Там мало расселин, мало ущелий, ведущих, подобно ущелью Катия или Типе, от побережья к высокогорным продольным долинам. Нет ни одной большой реки, ни одного залива, где океан углублялся бы в сушу и увеличивал влажность путем сильного испарения.

На 8 и 10° северной широты в тех местах, где облака не опускаются до поверхности земли, деревья в январе и феврале теряют листву – конечно, не из-за понижения температуры, как в Европе, а потому, что в этот период, наиболее отдаленный от периода дождей, воздух достигает почти максимальной сухости. Только растения с блестящими и очень жесткими листьями выдерживают недостаток влаги.

Под прекрасным небом тропиков путешественника поражает почти зимний вид природы; но как только он достигает берегов Ориноко, вновь появляется самая свежая зелень. Там совершенно иной климат, и благодаря одной лишь тени от огромных лесов в почве сохраняется некоторое количество влаги, так как они защищают почву от жгучих лучей солнца.

За деревушкой Антимано долина заметно суживается. Берега реки поросли Lata, прекрасным злаком с двухрядными листьями, который достигает тридцати футов в высоту и который мы описали под названием гинериум. Каждая хижина окружена громадными деревьями Persea[13]; у их подножия растут кирказоны, Paullinia L. и множество других вьющихся растений.

Покрытые лесами соседние горы, по-видимому, способствуют сохранению влаги в западной части Каракасской долины. Ночь накануне прибытия в Лас-Ахунтас мы провели на плантации сахарного тростника. В прямоугольном доме помещалось около восьмидесяти негров; они лежали на бычьих шкурах, разостланных на земле. Дом был разделен на отдельные каморки, и в каждой жило четыре раба; это напоминало казарму.

Десять костров горели во дворе усадьбы, и на них варили пищу. Нас снова изумило бурное веселье негров, и мы с трудом заснули. Облака не мешали наблюдению над звездами. Луна показывалась лишь по временам.

Ландшафт был унылый и однообразный, так как все окрестные холмы поросли одной из разновидностей агав (Maguyes). Негры занимались рытьем отводного канала, по которому вода из реки Сан-Педро должна была поступать на плантацию.

Решительное предпочтение, отдаваемое в провинции Венесуэла культуре кофейного дерева, частично основано на том, что кофейные зерна сохраняются много лет, между тем как какаовые бобы, несмотря на все старания, портятся на складах по истечении десяти месяцев или года.

Во время длительных раздоров между европейскими державами, в эпоху, когда метрополия была слишком слаба, чтобы защищать торговлю своих колоний, приходилось останавливать выбор на тех отраслях сельского хозяйства, продукция которых не требует немедленного сбыта и может храниться в ожидании благоприятной политической и коммерческой обстановки.

По моим наблюдениям, на каракасских кофейных плантациях для создания питомников редко пользуются молодыми растениями, случайно выросшими под плодоносящими деревьями; чаще для этой цели вынутые из плода кофейные зерна с частью прилегающей пульпы специально проращивают в течение пяти дней в кучах между банановыми листьями.

Затем проращенные зерна сеют; они дают растения, которые переносят солнечный зной лучше, чем выросшие в тени на самой плантации. Обычно здесь сажают 5300 кофейных деревьев на участке площадью в одну ванегу, то есть в 5476 квадратных туазов.

Такой участок, если на нем возможно искусственное орошение, стоит в северной части провинции 500 пиастров. Кофейное дерево цветет только на второй год, и цветение длится всего сутки. Деревцо в это время представляет очаровательное зрелище; издали можно подумать, что оно покрыто снегом. На третий год урожай бывает очень обильный. На хорошо пропалываемых и хорошо орошаемых плантациях на недавно расчищенных землях встречаются взрослые деревья, которые дают по 16, 18 и даже 20 фунтов кофе.

Однако обычно можно рассчитывать лишь на урожай в полтора-два фунта с каждого дерева, но и такой средний сбор больше, чем на Антильских островах. Дожди, выпадающие в период цветения, недостаток воды для искусственного орошения и паразитическое растение – новый вид Loranthus L., – поселяющееся на ветвях кофейного дерева, приносят много вреда плантациям.

Если принять во внимание, какое громадное количество органического вещества содержится в мясистых плодах кофейного дерева на плантации с 80—100 тысячами корней, то невольно удивляешься, что из пульпы никогда не пытались получить спирт.

8 февраля на восходе мы двинулись в путь, чтобы перевалить через Игероте, группу высоких гор, разделяющих продольные долины Каракаса и Арагуа. Близ Лас-Ахунтас мы миновали место слияния речек Сан-Педро и Макарао, образующих реку Гуайре, и по крутому склону взобрались на плоскогорье Буэна-Виста, где стоит несколько отдельных домов. Оттуда открывается вид к северо-востоку на город Каракас и к югу на деревню Лос-Текес.

Местность дикая и очень лесистая. Растения Каракасской долины мало-помалу исчезли. Мы находились на высоте Попаяна, но средняя температура здесь равняется, вероятно, 17–18°. Горная тропа очень оживленная: каждую минуту мы встречали длинные вереницы мулов и волов. Это главная дорога, ведущая из столицы в Ла-Викторию и долины Арагуа. Она проложена в выветрившемся тальковом гнейсе.

Суглинок, смешанный с чешуйками слюды, покрывает скалу слоем толщиной в три фута. Зимой страдают от пыли, а в период дождей местность превращается в болото. При спуске с плоскогорья Буэна-Виста, в полусотне туазов к юго-востоку, мы увидели обильный источник, выходящий из гнейса и образующий несколько водопадов, окаймленных очень густой растительностью.

Тропинка, идущая к источнику, так крута, что можно рукой дотронуться до верхушек древовидных папоротников, стволы которых достигают в высоту свыше 25 футов. Скалы вокруг покрыты Junger-mannia и гипновыми мхами. Поток, питаемый источником и текущий под сенью геликоний, низвергаясь со скал, обнажает корни Plumeria L., Cupea, Brownea Jacq. и Ficus gigantea H. B. et K.

В этом сыром и кишащем змеями месте ботаники могут собрать богатейшую жатву. На Brownea Jacq., которую местные жители называют Rosa del monte или Palo de Cruz, бывает до четырехсот-пятисот пурпурных цветков, собранных в один букет. Каждый цветок неизменно имеет 11 тычинок.

Это чудесное растение со стволом вышиной в 50–60 футов становится все более редким, так как из его древесины получают уголь, пользующийся большим спросом. Земля поросла ананасами, Hemimeris Linn, fil., Polygala L. и меластомами. Вьющийся злак легкими гирляндами соединяет деревья, присутствие которых свидетельствует о весьма прохладном климате здешних гор.

К числу этих деревьев относятся Aralia capitata Jacq. [Oreopanax capitatum Decne et Planch.], Vismia caparasa H. B. et K. [V. acumirata Pers] и Clethra fagifolia H. B. et K. Среди растений, свойственных прекрасной зоне древовидных папоротников (region de los helechos), на полянах возвышаются немногочисленные пальмы и отдельные группы гуарумо, или Cecropia L., с серебристыми листьями, нетолстые стволы которых у вершин черные, как бы сожженные атмосферным кислородом.

Вы с удивлением видите, что такое красивое дерево, по внешнему виду похожее на Theophrasta L. и пальмы, обычно имеет всего восемь-десять конечных листьев. Муравьи, живущие в стволе гуарумо, или харумо, и разрушающие в нем внутренние перегородки, по-видимому, препятствуют его росту. Как-то в декабре мы уже гербаризировали в горах Игероте с их умеренным климатом; мы сопровождали тогда генерал-губернатора Гуэвара в путешествии, которое он совершал вместе с интендантом провинции в Valles de Aragua.

Тогда Бонплан обнаружил в самой чаще леса несколько экземпляров агуатире, древесина которого, знаменитая своим красивым красным цветом, может со временем стать предметом вывоза в Европу. Это Sickingia erythroxylon Willd., описанная Бредмейером и Вильденовом.

Спускаясь с поросшей лесом горы Игероте к юго-западу, вы попадаете в деревушку Сан-Педро, расположенную в котловине, где сходится несколько долин, и находящуюся почти на 300 туазов ниже плоскогорья Буэна-Виста. Там выращивают и бананы, и картофель, и кофе. Деревня очень маленькая, церковь в ней еще не закончена.

На постоялом дворе (pulperia) мы застали компанию испано-европейцев, чиновников табачного откупа. Их настроение представляло резкий контраст нашему. Усталые от дороги, они не переставая жаловались и проклинали несчастную страну (estas tierras infelices), в которой они вынуждены жить.

А мы без устали расхваливали дикую красоту ландшафта, мягкость климата. Около Сан-Педро тальковый гнейс Буэна-Висты переходит в слюдяной сланец с многочисленными гранатами, включающий подчиненные пласты змеевика. Эти условия залегания сходны с теми, которые известны в Зеблице, в Саксонии.

Нередко змеевик, очень чистый и красивого зеленого цвета, испещренный менее темными пятнами, появляется лишь поверх слюдяного сланца. Я нашел здесь несколько гранатов, но не обнаружил бронзита.

Долина Сан-Педро, по которой протекает река того же названия, разделяет два крупных горных массива – Игероте и Лас-Кокуисас. Мы вновь начали подъем к западу мимо небольших усадеб Лас-Лагунетас и Гараватос. Это всего лишь отдельно стоящие дома, служащие постоялыми дворами; погонщики мулов находят там свой излюбленный напиток гуарапо, то есть перебродивший сок сахарного тростника.

Пьянство особенно распространено среди индейцев, часто пользующихся этой дорогой. Около Гараватос стоит странной формы скала слюдяного сланца; она представляет собой гребень или отвесную скалу, оканчивающуюся башней. На самой вершине горы Лас-Кокуисас[14] мы вынули барометр: мы находились почти на той же высоте, что и на плоскогорье Буэна-Виста, всего на 10 туазов выше.

Вид, открывающийся от Лас-Лагунетас, очень широкий, но довольно однообразный. Гористая невозделанная страна между истоками Гуайре и Туй занимает площадь больше 25 квадратных лье. В ней всего одна жалкая деревня – Лос-Текес, к юго-востоку от Сан-Педро.

Поверхность земли как бы изборождена бесчисленными долинами; самые маленькие из них, идущие параллельно друг другу, открываются под прямым углом в большие. Вершины гор имеют такой же однообразный вид, как и ущелья. Нигде нет пирамид, зубчатых гребней, крутых откосов.

Я думаю, что преимущественно плоский и слегка волнистый рельеф этой местности обусловлен скорее длительным нахождением под водой и деятельностью потоков, чем характером горных пород, например выветриванием гнейса. В известняковых горах Куманы мы наблюдаем то же явление к северу от Турумикире.

От Лас-Лагунетас мы спустились в долину реки Туй. Этот западный склон группы гор Лос-Текес носит название Лас-Кокуисас; он порос двумя видами растений с листьями агавы – Maguey de Cocuyza и Maguey de Cocuy. Последний принадлежит к роду юкка[15].

Из его сока, смешанного с сахаром, гонят водку; мне пришлось видеть, как ели его молодые листья. Из волокон старых листьев делают исключительно прочные веревки[16]. Спустившись с гор Игероте и Лос-Текес, вы вступаете в прекрасно возделанную страну с многочисленными деревушками и деревнями; некоторые из деревень в Европе назывались бы городами.

Идя с востока на запад, вы на протяжении 12 лье проходите Ла-Викторию, Сан-Матео, Турмеро и Маракай; общее число жителей в них составляет свыше 28 тысяч. Равнины Туй можно считать восточным концом долин Арагуа, тянущихся от Гуигуэ, на берегу озера Валенсия, до подножия Лас-Кокуисас. Барометрическое нивелирование показало, что абсолютная высота Valle del Tuy близ усадьбы Мантеролы равняется 295 туазам, а поверхности озера – 222 туазам.

Река Туй, берущая начало в горах Лас-Кокуисас, течет на запад, затем поворачивает на юг и восток, чтобы обогнуть возвышенные саванны Окумаре, принимает воды Каракасской долины и впадает в море с наветренной стороны мыса Кодера.

Так как за длительное время мы привыкли к умеренной температуре, то в равнинах Туй нам показалось очень жарко. Однако температура днем, с 11 часов утра до 5 часов вечера, не превышала 23–24°. Ночи были восхитительно прохладные: температура воздуха понижалась до 17,5°.

По мере того как жара спадала, воздух все больше наполнялся ароматом цветов. Особенно сильно мы ощущали чудесный запах Lirio hermoso, нового вида Pancratium[17], цветок которого имеет 8–9 дюймов в длину и который украшает берега реки Туй. Мы очень приятно провели два дня на плантации дона Хосе де Мантерола, занимавшего в юности должность атташе испанского посольства в России.

Воспитанник и любимец Саведры, одного из самых образованных каракасских чиновников, он собирался отплыть в Европу, когда знаменитый государственный деятель был назначен министром. Губернатор провинции, опасаясь влияния Мантеролы, арестовал его в гавани; но когда прибыл приказ правительства об освобождении незаконно арестованного, министр оказался уже не в фаворе.

Не так-то просто добраться вовремя до Испании, отстоящей за 1500 лье от берегов равноденственной Америки, чтобы воспользоваться могущественным покровительством человека, который занимает важный государственный пост. На прекрасной плантации, где мы жили, выращивался сахарный тростник. Поверхность земли была ровная, как дно высохшего озера.

Река Туй извивалась между берегами, поросшими бананами и небольшим лесом из Hura crepitans L., Erythrina corallo-dendron L. и фикусов с листьями кувшинки. Русло реки покрыто кварцевой галькой; купаться в Туй приятнее, чем в любой другой из известных мне рек. Прозрачная как кристалл вода даже днем сохраняет температуру в 18,6°. Для здешнего климата и высоты в 300 туазов вода очень прохладная, но истоки реки находятся в соседних горах.

Дом владельца плантации, стоящий на холмике вышиной в 15–20 туазов, окружен хижинами негров. Женатые рабы сами заботятся о своем пропитании. Им здесь, как и повсюду в долинах Арагуа, выделяют небольшой участок для возделывания. Они работают на нем по субботам и воскресеньям, единственным свободным дням на неделе.

Рабы держат кур, а иногда даже и свинью. Хозяин хвастается их благополучием, подобно тому, как на севере Европы помещики похваляются зажиточностью крепостных. В день нашего прибытия привели трех беглых негров; это были недавно купленные рабы.

Я боялся, что мне придется присутствовать при одном из тех наказаний, которые повсюду, где царствует рабство, лишают сельскую жизнь всякого очарования; к счастью, с неграми обошлись человечно.

На плантации Мантеролы, как и на всех плантациях подобного рода в провинции Венесуэла, уже издали можно различить по цвету листьев три вида выращиваемого сахарного тростника: старинный местный сахарный тростник, сахарный тростник с Таити и сахарный тростник из Батавии.

У первого вида листья более темного зеленого цвета, стебель тоньше, узлы расположены на более близком расстоянии. Он раньше других был вывезен из Индии в Сицилию, на Канарские и Антильские острова. Второй вид отличается более светлым зеленым цветом.

Стебель у него выше, толще и сочнее. Внешний вид растения свидетельствует о более мощном развитии. Этой разновидностью мы обязаны путешествиям Бугенвиля, Кука и Блая. Бугенвиль привез сахарный тростник на Иль-де-Франс, откуда его культура была перенесена в Кайенну, на Мартинику, а с 1792 года – на остальные Антильские острова.

Введение культуры таитянского сахарного тростника, «то» островитян, следует считать одним из самых важных достижений, которым за последнее столетие колониальное сельское хозяйство обязано путешествиям натуралистов. Он дает с той же площади не только на одну треть больше везу (сока), чем местный (креольский) сахарный тростник, но благодаря толщине стебля и плотности деревянистых волокон и значительно больше топлива.

Последнее преимущество особенно ценно для Антильских островов, где уничтожение лесов уже давно вынуждает плантаторов пользоваться отжатыми стеблями сахарного тростника для поддержания огня под котлами.

Если бы не было открыто это новое растение, если бы земледелие не развилось на материке Испанской Америки и там не ввели бы культуру индийского и яванского сахара, тогда революции на Сан-Доминго и разрушение на нем крупных сахароварен оказали бы еще более сильное влияние на цены колониальных товаров в Европе.

Таитянский сахарный тростник был завезен в Каракас с острова Тринидад. Из Каракаса он перешел в Кукуту и Сан-Хиль в королевстве Новая Гранада. Теперь, после 25 лет его возделывания, почти полностью рассеялось первоначальное опасение за то, что, перенесенный в Америку, он начнет постепенно вырождаться и станет таким же тонким, как местный сахарный тростник.

Если он и представляет собой разновидность, то разновидность очень стойкую. Третий вид, фиолетовый сахарный тростник, называемый Caño de Batavia, или de Guinea, несомненно является туземным для острова Ява, где его выращивают по преимуществу в округах Джапара и Пасуруан. У него очень большие пурпурные листья; в провинции Каракас ему отдают предпочтение при изготовлении рома.

Tablones, то есть участки, засаженные сахарным тростником, отделены друг от друга изгородями из громадного злака – Latta, или Gynerium, с двухрядными листьями. На реке Туй заканчивали плотину для устройства оросительного канала. Это предприятие обошлось владельцу в 7000 пиастров, израсходованных на постройку, и в 4000 пиастров, израсходованных на тяжбы с соседями.

Пока адвокаты спорили о лишь наполовину законченном канале, Мантерола стал вообще сомневаться в выполнимости проекта. С помощью зрительной трубы и искусственного горизонта я произвел нивелирование местности и установил, что плотину возвели на семь футов ниже, чем следовало. Сколько денег тратится зря в испанских колониях на сооружения, проекты которых основаны на неправильном нивелировании!

В долине Туй есть свой золотой рудник, как и почти во всех уголках Америки, населенных белыми и расположенных у первозданных гор. Утверждают, будто в 1780 году какие-то чужеземные золотоискатели собирали крупинки золота и организовывали промывку в ущелье Оро.

Управляющий одной соседней плантации продолжил их работы; после его смерти у него нашли камзол с золотыми пуговицами, и по народной логике это золото могло быть добыто только из жилы, выход которой был закрыт обвалом. Напрасно я старался убедить, что по одному лишь виду местности без прокладки глубокой канавы вдоль жилы я при всем желании не могу высказать свое мнение о существовании рудоносного тела; пришлось уступить настояниям моих хозяев.

Камзол управляющего в течение 20 лет был постоянным предметом разговоров в округе. Золото, добытое из недр земли, прельщает людей гораздо больше, чем нажитое сельским хозяйством, которому благоприятствует плодородие почвы и мягкость климата.

К северо-западу от Hacienda del Tuy северная цепь прибрежного хребта прорезана глубоким ущельем. Оно носит название Quebrada seca[18], так как вода образовавшего ущелье потока уходит в расщелины скал, не достигая его конца. Вся эта гористая страна покрыта густой растительностью.

Повсюду, где местность повышается до зоны облаков и куда морские туманы имеют свободный доступ, мы видели такую же свежую зелень, какая очаровала нас в горах Буэна-Виста и Лас-Лагунетас. На равнинах же, как мы указывали выше, многие деревья зимой теряют часть листвы, и когда вы спускаетесь в долину Туй, вас поражает почти зимний вид ландшафта. Воздух настолько сух, что гигрометр Делюка показывает ночью и днем 36–40°.

Вдали от реки вы лишь изредка видите несколько Hura L., или перечных деревьев, простирающих свою крону над голыми рощами. Это явление обусловлено, вероятно, сухостью воздуха, достигающей своего максимума в феврале, а не, как утверждают европейские колонисты, «наступлением в Испании зимы, власть которой простирается и на жаркий пояс».

Только растения, переселившиеся из одного полушария в другое, как бы сохраняют в своей органической жизни, в развитии листьев и цветов связь с климатом далекой родины; верные привычке, они долго соблюдают в них прежнюю периодичность. В провинции Венесуэла деревья, теряющие листву, начинают вновь покрываться ею почти за месяц до наступления периода дождей.

Возможно, в это время электрическое равновесие атмосферы уже нарушается, и воздух, хотя облаков еще нет, мало-помалу становится более влажным. Небесная лазурь бледнеет, и высокие слои атмосферы насыщаются легкими, равномерно распределенными парами. Это время года можно рассматривать как период пробуждения природы, как весну, которая, по принятому в испанских колониях[19] выражению, возвещает приход зимы и следует за летним зноем.

Когда-то в Quebrada seca выращивали индиго; однако почва там, покрытая растительностью, не может давать столько тепла, сколько получают его и отражают равнины или дно долины Туй, а потому эта культура уступила место культуре кофейного дерева. По мере того как поднимаешься по ущелью, влажность увеличивается. Около hato[20] у северного конца Quebrada мы увидели ручей, бегущий по наклонным пластам гнейса.

Там велись работы по постройке водопровода, который должен был снабжать водой долину. Без орошения развитие земледелия в здешнем климате невозможно. Наше внимание привлекло дерево[21] чудовищной толщины. Оно находилось на склоне горы над зданием hato.

Так как при малейшем оползне дерево упало бы и разрушило стоявший под его сенью дом, то его подожгли у основания и повалили так, чтобы оно легло среди огромных фикусов, которые не дали ему скатиться в ущелье. Мы измерили поваленное дерево. Хотя его вершина сгорела, ствол все же имел в длину 154 фута. Его диаметр равнялся у комля 8 футам, а у верхнего конца – 4 футам 2 дюймам.

Наши проводники, меньше чем мы интересовавшиеся величиной деревьев, все время торопили нас идти дальше на поиски золотого рудника. Эта редко посещаемая часть ущелья достаточно любопытна. Вот что мы выяснили относительно геологического строения местности.

У входа в Quebrada seca мы заметили большие толщи сахаровидного первозданного известняка синеватого цвета, довольно тонкозернистого, пронизанного бесчисленным множеством жил ослепительно белого известкового шпата. Эти известняковые толщи не следует смешивать с очень молодыми отложениями туфа или известняка, заполняющими равнины Туй: они образуют пласты в слюдяном сланце, который превращен в тальковый сланец.

Нередко первозданный известняк просто залегает согласно на последней горной породе. Около самого hato тальковый сланец становится совершенной белым и включает тонкие пласты мягкого и маслянистого графитового сланца. Некоторые куски, не содержащие кварцевых жил, представляют собой настоящий зернистый графит, пригодный для рисования.

Там, где тонкие листочки графитового сланца чередуются с волнистыми глянцевыми листочками белоснежного талькового сланца, горная порода имеет очень странный вид. Можно подумать, что углерод и железо, в других местах окрашивающие первозданную породу, сосредоточились здесь в чередующихся пластах.

Повернув на запад, мы достигли наконец Золотого ущелья (quebrada del Oro). На склоне одного холма с трудом можно было различить след кварцевой жилы. Обвал, вызванный ливнями, изменил рельеф местности и сделал невозможным всякое исследование. Там, где 20 лет тому назад работали золотоискатели, уже росли большие деревья.

Быть может, слюдяной сланец содержит здесь, как и около Гольдкронаха, во Франконии, и в провинции Зальцбург, золотоносные жилы; но как судить, пригодно ли это месторождение для разработки или же руда встречается в нем лишь в виде почкообразных включений и тем в меньшем количестве, чем они богаче?

Чтобы извлечь некоторую пользу из утомительной прогулки, мы долго занимались гербаризацией в густом лесу, который тянется за hato и изобилует Cedrela P. Br., Brownea Jacq. и фикусами с листьями кувшинки. Стволы фикусов увиты очень пахучими лианами ванили, обычно цветущими только в апреле.

Здесь мы снова были поражены теми деревянистыми наростами, которые в виде ребристых выступов необычайно увеличивают толщину стволов американских фикусов до высоты в 20 футов над землей. Я видел деревья, имевшие у корней 22,5 фута в диаметре. Иногда деревянистые наросты на высоте 8 футов отделяются от ствола, превращаясь в цилиндрические корни толщиной в два фута.

Дерево как бы стоит на подпорах. Впрочем, эти подмостки уходят в землю неглубоко. Боковые корни извиваются по земле; если на расстоянии 20 футов от ствола их обрубить топором, то из них брызнет млечный сок фикуса: утеряв связь с жизнедеятельностью органов растения, он изменяется и свертывается.

Какое чудесное сочетание клеток и сосудов в этой растительной толще, в этих гигантских деревьях жаркого пояса, которые непрерывно, быть может, на протяжении тысячелетия, вырабатывают питательные соки, поднимают их на высоту в 180 футов и уводят снова вниз к земле; под грубой жесткой корой, под слоями деревянистых волокон таятся все движения органической жизни!

Я воспользовался ясными ночами и произвел на плантации в долине Туй наблюдения над двумя затмениями первого и третьего спутников Юпитера. По результатам этих двух наблюдений я получил с помощью таблицы Деламбра долготу 4°39'14''. Хронометр дал 4°39'10''.

До моего возвращения с Ориноко больше затмений я не наблюдал; они дали возможность более или менее точно определить положение восточного края долин Арагуа и подножия горы Лас-Кокуисас. На основании меридиональных высот Канопуса я установил широту Hacienda de Manterola 9 февраля – в 10°16'55'', а 10 февраля в 10°16'34''.

Несмотря на исключительную сухость воздуха, звезды мерцали до высоты 80° – очень редкое явление в этом поясе, возвещавшее, вероятно, конец благоприятного времени года. Наклонение магнитной стрелки составляло 41,60 (стоград. шкала), интенсивность земного магнетизма выражалась 228 колебаниями за 10 минут времени. Склонение магнитной стрелки равнялось 4°30' к северо-востоку.

Во время нашего пребывания в долинах Туй и Арагуа почти каждую ночь появлялся зодиакальный свет необычайной яркости. Впервые я увидел его под тропиками в Каракасе 18 января после 7 часов вечера. Вершина пирамиды находилась на высоте 53°.

Свет полностью исчез в 9 ч 35 мин (истинное время), почти через 3 ч 50 мин после захода солнца, причем небо не стало менее ясным. Лакайль во время своего путешествия в Рио-де-Жанейро и на мыс Доброй Надежды был поражен красотой зрелища, какое являет зодиакальный свет в тропиках не столько из-за своего менее наклонного положения, сколько по причине исключительной чистоты воздуха.

Могло бы даже показаться странным, что мореплаватели, посещавшие моря обеих Индий задолго до Чайлдри и Доминико Кассини, не обратили внимания европейских ученых на этот свет, имеющий определенную форму и двигающийся в определенном направлении, – если бы мы не знали, как мало их интересовало до середины XVIII столетия все, что не имело непосредственного отношения к курсу корабля и к нуждам судовождения.

Сколь ни ослепителен был зодиакальный свет в сухой долине Туй, я видел еще более чудесный на гребне мексиканских кордильер, у берегов озера Тескуко, на высоте 1160 туазов над уровнем моря. На этом плоскогорье гигрометр Де-люка показывал всего 15°, и при барометрическом давлении в 21 дюйм 8 линий ослабление света было в 1006 раз меньше, чем на равнинах.

В январе 1804 года свет иногда поднимался выше чем на 60° над горизонтом. Млечный Путь казался бледным по сравнению со сверкающим зодиакальным светом; и если бы на западе скопились небольшие отдельные синеватые облака, можно было бы подумать, что восходит луна.

11 февраля на восходе мы покинули плантацию Мантеролы. Дорога шла вдоль живописных берегов реки Туй. Утро было свежее и сырое; воздух, казалось, был полон чудесным запахом Pancratium undulatum H. B. et K. и других крупных лилейных.

Чтобы попасть в Ла-Викторию, нужно пройти красивую деревню Мамон или Консехо, известную в провинции чудотворной статуей богоматери. Немного не доходя до деревни, мы остановились в усадьбе, принадлежавшей семье Монтера. Столетняя старуха негритянка сидела перед маленькой хижиной, построенной из глины и тростника. Ее возраст был известен, потому что она принадлежала к числу рабынь – местных уроженок.

На вид она была еще вполне здорова. «Я ее держу на солнце (la tengo al sol), – говорил ее внук, – тепло сохраняет ей жизнь». Способ показался нам жестоким, так как солнечные лучи падали почти отвесно. Люди со смуглой кожей, хорошо акклиматизированные негры и индейцы, достигают в жарком поясе счастливой старости. В другом месте я упомянул об одном уроженце Перу, умершем в возрасте 143 лет и прожившем с женой 90 лет.

Дон Франсиско Монтера и его брат, молодой, очень образованный священник, пошли с нами, чтобы отвести нас в их дом в Ла-Виктории. Почти все семейства, с которыми мы подружились в Каракасе, – Устарис, Товар, Торо – оказались в это время в прекрасных долинах Арагуа. Владельцы самых богатых плантаций, они соперничали между собой в том, чтобы сделать наше пребывание приятным. Перед тем как углубиться в леса Ориноко, мы еще раз насладились благами передовой цивилизации.

Дорога из деревни Мамон в Ла-Викторию идет на юг и на юго-запад. Вскоре мы потеряли из виду реку Туй; свернув на восток, она делает изгиб у подножия высоких гор Гуайраима. По мере приближения к Ла-Виктории местность становится более ровной; она напоминает дно вытекшего озера.

Можно подумать, что находишься в долине Хаслеталь в Бернском кантоне. Окрестные холмы, сложенные известняковым туфом, достигают в высоту всего 140 туазов; однако они очень крутые и выступают на равнине, как мысы. Их форма указывает на то, что они некогда составляли берег озера.

Восточный край долины сухой и невозделанный. Изобилующие водой ущелья соседних гор совершенно не использованы; но вблизи от города земля прекрасно возделана. Я говорю «города», хотя в мое время Ла-Виктория считалась лишь простой деревней (pueblo).

Трудно представить себе деревню с 7000 жителей, красивыми зданиями, церковью, украшенной колоннами дорического ордера, и со всеми отраслями промышленного производства. Уже давно жители Ла-Виктории просили испанский двор присвоить их поселению название villa[22] и предоставить им право избирать cabildo, то есть муниципалитет.

Испанское правительство отвергло просьбу, хотя после экспедиции Итурриаги и Солано на Ориноко оно по настойчивому ходатайству францисканских монахов предоставило пышное название ciudad, город, нескольким группам индейских хижин.

С точки зрения земледелия окрестности Ла-Виктории весьма примечательны. Пахотные земли расположены на высоте в 270–300 туазов над уровнем океана, а между тем поля пшеницы чередуются там с плантациями сахарного тростника, кофейного дерева и бананов. Если не считать внутренней части острова Кубы, то в равноденственных районах испанских колоний вы почти нигде больше не увидите европейских хлебных злаков, выращиваемых в большом количестве на столь незначительной высоте.

В Мексике прекрасные поля пшеницы находятся на абсолютной высоте от 600 до 1200 туазов; лишь изредка они спускаются до 400 туазов. Вскоре мы убедимся, что урожай хлебных злаков, если сравнивать области, расположенные на различной высоте, заметно увеличивается от высоких широт к экватору вместе с повышением средней температуры.

Успех земледелия зависит от сухости воздуха, от выпадения дождей в разные времена года или только в течение одного периода, от ветров, постоянно дующих с востока или приносящих холод с севера в низкие широты (например, в Мексиканский залив), от туманов, которые месяцами уменьшают интенсивность солнечных лучей, наконец, от тысячи местных причин, влияющих не столько на среднюю температуру всего года, сколько на распределение одного и того же количества тепла между различными частями года.

Поразительное зрелище представляют собой европейские хлебные злаки, выращиваемые от экватора до Лапландии, на 69° северной широты, в районах со средней годовой температурой от +22° до –2°, повсюду, где температура лета превышает 9—10°. Мы знаем минимум тепла, необходимый для вызревания пшеницы, ячменя и овса; менее ясно, какой максимум могут перенести эти злаки, в общем столь легко приспосабливающиеся.

Мы не знаем даже совокупности условий, которые благоприятствуют выращиванию хлебов в тропиках на очень малой высоте. Ла-Виктория и соседняя деревня Сан-Матео производят 4000 квинталов пшеницы. Ее сеют в декабре. Жатва производится на семидесятый или семьдесят пятый день. Зерно крупное, белое, очень богатое клейковиной; оболочка у него тоньше и менее твердая, чем у пшеницы с очень прохладных мексиканских плоскогорий.

Близ Ла-Виктории один арпан[23] обычно дает 3000–3200 фунтов пшеницы. Следовательно, средний урожай здесь, как и в Буэнос-Айресе, в 2–3 раза больше, чем в северных странах, и составляет почти сам-шестнадцать; между тем во Франции, по данным Лавуазье, урожай в среднем бывает не больше, чем сам-пят или сам-шест, то есть 1000–1200 фунтов с арпана.

Несмотря на такое плодородие почвы и благотворное влияние климата, культура сахарного тростника в долинах Арагуа выгоднее, чем культура зерновых.

В Ла-Виктории протекает речка Каланчас, впадающая не в Туй, а в Арагуа; отсюда следует, что эта прекрасная страна, которая производит одновременно сахарный тростник и пшеницу, относится уже к бассейну озера Валенсия, к системе внутренних рек, не сообщающихся с морем.

Квартал города, расположенный к западу от реки Каланчас, называется la otra banda[24]; это основная торговая часть. Повсюду выставлены товары. Ряды лавок образуют улицы. Через Ла-Викторию проходят два торговых пути: из Валенсии или из Пуэрто-Кабельо и из Вилья-де-Кура или из равнин, называемый camino de los Llanos[25]. В Ла-Виктории относительно больше белых, чем в Каракасе.

На заходе солнца мы побывали на холме, на вершине которого стоит крест. Оттуда открывается очень красивая и широкая панорама. На западе вы различаете живописные долины Арагуа – обширную территорию, покрытую фруктовыми садами, возделанными полями, группами дикорастущих деревьев, усадьбами и деревушками.

Повернувшись к югу и юго-востоку, вы видите тянущиеся до горизонта высокие горы Ла-Пальма, Гуайраима, Тиара и Гуирипа, скрывающие от взора огромные равнины, или степи, Калабосо. Эта внутренняя горная цепь продолжается к западу вдоль озера Валенсия к Вилья-де-Кура, Куэста-де-Юсма и к зубчатым горам Гуигуэ.

Она очень крутая и всегда окутана легким туманом, который в жарких странах придает отдаленным предметам очень яркий голубой цвет и не только не искажает их очертаний, но делает их более резкими и четкими. Полагают, что из гор внутренней цепи горы Гуайраима достигают высоты в 1200 туазов.

Мы не спеша продолжали путь через деревни Сан-Матео, Турмеро и Маракай к Hacienda de Сurа, прекрасной плантации графа Товара, куда мы прибыли лишь 14 февраля вечером. Долина постепенно расширялась; она окаймлена холмами известкового туфа, называемого здесь tierra blanca[26].

Местные ученые делали несколько попыток обжечь эту землю; они принимали ее за фарфоровую глину, которая образуется из скоплений выветрившегося полевого шпата. Мы остановились на несколько часов в усадьбе «Консесьон» у столь же почтенной, сколь и просвещенной семьи Устарис. Дом, где имеется прекрасно подобранная библиотека, стоит на возвышенности; он окружен плантациями кофе и сахарного тростника.

Роща бальзамических деревьев (balsamo)[27] дает прохладу и тень. Мы с живейшим интересом смотрели на множество отдельных хижин, разбросанных по долине и населенных отпущенными на волю рабами. В испанских колониях законы, общественное устройство и нравы больше способствуют свободе негров, чем в колониях других европейских государств.

Сан-Матео, Турмеро и Маракай – очаровательные деревни, в которых все говорит об очень большой зажиточности. Может показаться, будто вы находитесь в лучше всего возделанной части Каталонии. Около Сан-Матео мы увидели последние поля пшеницы и последние мельницы с горизонтальными гидравлическими колесами.

Урожай ожидался сам-двадцать; такой урожай считается небольшим, а потому меня спросили, лучше ли родятся хлеба в Пруссии и Польше. По довольно распространенному в тропиках заблуждению, хлебные злаки там считают растениями, которые вырождаются по мере продвижения к экватору, и думают, что в северных странах урожаи бывают более обильными.

После того как удалось получить цифровые данные о сборах сельскохозяйственных культур в различных поясах и о температурах, влияющих на развитие хлебных злаков, пришли к выводу, что за 45-й параллелью пшеница нигде не дает такого большого урожая, как на северном побережье Африки и на плоскогорьях Новой Гранады, Перу и Мексики.

Сравнивая не средние температуры всего года, а лишь средние температуры периода, на который приходится вегетационный цикл хлебных злаков, мы получаем[28] для трех летних месяцев: на севере Европы 15–19°, в Берберии и Египте 27–29°, в тропиках, на высоте от 1400 до 300 туазов, 14–25,5° по стоградусному термометру.

В четырех лье от Сан-Матео находится деревня Турмеро. Путь все время идет вдоль плантаций сахарного тростника, индиго, хлопка и кофе. Правильная планировка деревень напоминает о том, что все они обязаны своим происхождением монахам и миссиям.

Улицы прямые и параллельные; они пересекаются под прямым углом. На главной площади, образующей четырехугольник, в центре стоит церковь. Церковь в Турмеро – роскошное здание, перегруженное, однако, архитектурными украшениями. С тех пор как миссионеров сменили приходские священники, белые стали строить свои жилища вперемежку с жилищами индейцев.

Последние мало-помалу исчезают как самостоятельная раса, иначе говоря, в общем составе населения они представлены теперь метисами и самбо, число которых все время растет. Впрочем, я еще застал в долинах Арагуа 4000 индейцев, платящих дань. Больше всего их в Турмеро и Гуакаре.

Они маленького роста, но менее коренастые, чем чайма; глаза их выражают больше живости и ума, что зависит, вероятно, не столько от различия племен, сколько от большего развития цивилизации. Как свободные люди, они работают на поденщине.

То небольшое количество времени, которое индейцы заняты работой, они деятельны и трудолюбивы; но весь заработок за два месяца они тратят за одну неделю, покупая спиртные напитки в кабачках, число которых, к сожалению, с каждым днем увеличивается.

Мы попали в Турмеро к концу сбора местной милиции; один ее вид свидетельствует о том, что уже несколько веков здешние долины наслаждались непрерывным миром. Генерал-губернатор, надеясь вновь пробудить интерес к военной службе, приказал устроить большие маневры; в примерном сражении батальон из Турмеро открыл огонь по батальону из Ла-Виктории.

Наш хозяин, лейтенант милиции, без конца описывал нам опасность этих маневров. «Он увидел со всех сторон ружья, которые каждую минуту могли разорваться; его заставили четыре часа провести на солнце, не разрешив рабам держать над его головой зонтик». Как быстро самые мирные, казалось бы, люди приобретают военные навыки!

Робость, засвидетельствованная с таким наивным чистосердечием, заставила меня тогда улыбнуться. А 12 лет спустя долины Арагуа, мирные равнины Ла-Виктории и Турмеро, ущелье Кабрера и плодородные берега озера Валенсия стали полем самых кровавых и ожесточенных битв между местными жителями и солдатами метрополии.

К югу от Турмеро массив известняковых гор выступает на равнину и разделяет две прекрасные плантации сахарного тростника, Гуаявита и Паха. Последняя принадлежит семье графа Товара, владеющей землями во всех частях провинции. Около Гуаявиты обнаружили месторождение бурого железняка. К северу от Турмеро и в прибрежной кордильере вздымается гранитный пик Чуао, с вершины которого видны одновременно море и озеро Валенсия.

Если перевалить через этот скалистый хребет, который тянется на запад до самого горизонта, то по довольно крутым тропинкам можно добраться до богатых какаовых плантаций, расположенных на побережье у Чорони, Туриамо и Окумаре, одинаково знаменитых плодородием почвы и нездоровым климатом. Из Турмеро, Маракай, Куры, Гуакары, из каждого пункта долины Арагуа есть горная дорога, ведущая на побережье к одной из маленьких гаваней.

По выходе из деревни Турмеро вы видите на расстоянии одного лье какой-то предмет, вырисовывающийся на горизонте в форме округлого холма, поросшего зеленью tumulus[29]. Это вовсе не холм и не группа тесно растущих деревьев; это одно-единственное дерево, знаменитый лагуайрский саманг, который знают по всей провинции из-за его огромных ветвей, образующих полусферический свод окружностью в 576 футов.

Саманг – прекрасный представитель вида мимоз с изогнутыми раздваивающимися ветвями. Его тонкие нежные листья изящно выделяются на фоне небесной лазури. Мы надолго задержались под этим растительным куполом. Ствол лагуайрского саманга, стоящего на самой дороге из Турмеро в Маракай, имеет всего 60 футов в высоту и 9 футов в диаметре; но подлинную красоту придает ему общая форма вершины.

Ветви простираются наподобие громадного зонтика и повсюду наклонены к земле, от которой их отделяет примерно одно и то же расстояние в 12–15 футов. Окружность кроны, или вершины, такая правильная, что диаметры, проведенные мной в разных местах, равнялись от 192 до 186 футов.

Одна сторона дерева вследствие засухи была совершенно без листьев; на другой стороне оставались и листья, и цветы. Tillandsia, Lorantheae, Raquette Pitahaya и другие чужеядные растения покрывают ветки и губят их кору. Жители здешних долин, в особенности индейцы, почитают лагуайрский саманг, который первые испанские завоеватели застали, вероятно, в том же состоянии, в каком мы его видим теперь.

С тех пор как за деревом стали внимательно наблюдать, никаких изменений в его величине и в форме не было обнаружено. Этот саманг должен быть во всяком случае, не моложе драконового дерева из Оротавы. В старых деревьях есть что-то внушительное и величественное; поэтому осквернение этих природных памятников строго карается в странах, где нет памятников искусства.

Мы с удовлетворением узнали, что нынешний владелец саманга подал в суд на крестьянина, который осмелился отрубить одну ветку. Дело разбиралось, и суд приговорил крестьянина к наказанию. Близ Турмеро и Hacienda de Cura есть еще и другие саманги с более толстым стволом, чем у лагуайрского, но их полушаровидная вершина не так велика.

По мере того как вы движетесь к Куре и Гуакаре, расположенным на северном берегу озера, равнины становятся все более населенными и площадь возделанной земли увеличивается. В долинах Арагуа на пространстве длиной в 13 лье и шириной в 2 лье живет свыше 52 000 человек.

Плотность населения, таким образом, составляет 2000 человек на квадратное лье – почти такая же, как в наиболее густо населенных частях Франции. Деревня (или, скорее, местечко) Маракай была центром плантаций индиго, когда эта отрасль колониального производства больше всего процветала. В 1795 году там насчитывалось 70 владельцев лавок при населении в 6000 человек.

Все дома каменные; в каждом дворе растут кокосовые пальмы, вершины которых возвышаются над зданиями. В Маракай еще заметнее, чем в Турмеро, общая зажиточность. Anil, то есть индиго здешних мест, всегда признавалось купцами по качеству равным индиго из Гватемалы, а иногда даже превосходящим его. Эта отрасль земледелия возникла с 1772 года вслед за культурой какао и раньше культур хлопка и кофе.

Колонисты попеременно отдавали предпочтение то одной, то другой из этих отраслей сельского хозяйства; однако только какао и кофе остались важными предметами торговли с Европой. Во времена наибольшего процветания производство индиго почти равнялось производству его в Мексике; в Венесуэле оно достигло 40 000 арроб, или 1 000 000 фунтов весом, стоимость которых превосходила 1 250 000 пиастров.

В Маракай мы прибыли очень поздно. Лиц, к которым у нас были рекомендательные письма, не оказалось дома; как только жители заметили наше затруднительное положение, они наперебой стали предлагать нам поселиться у них, поместить наши приборы и выражали готовность взять на себя заботу о наших мулах.

Об этом говорилось уже сотни раз, но каждому путешественнику хочется снова повторить: испанские колонии – гостеприимная страна; и еще более гостеприимна она там, где сельское хозяйство и торговля обусловили зажиточность и некоторую культуру среди колонистов. Семья уроженцев Канарских островов приняла нас с самой дружественной сердечностью; нам приготовили превосходный ужин и всячески старались ничем нас не стеснять.

Глава семьи[30] был в отъезде по торговым делам; его молодая жена с недавних пор наслаждалась счастьем материнства. Она очень обрадовалась, узнав, что после возвращения с Риу-Негру мы собираемся направиться на берега Ориноко в Ангостуру, где находился ее муж. От нас ему предстояло узнать о рождении первенца. В этой стране, как и у древних, гости-путешественники считаются самыми надежными почтальонами.

Существуют правительственные курьеры, но они делают такие далекие объезды, что частные лица редко вручают им письма в Llanos, или саванны, внутренней части страны. Перед отъездом принесли показать нам ребенка. Вечером мы видели его спящим, а утром должны были увидеть бодрствующим.

Мы обещали его в точности описать отцу; но вид наших книг и приборов отнюдь не успокоил молодую женщину. Она говорила, что за время долгого путешествия, среди стольких забот иного рода, мы, наверно, позабудем цвет глаз ее ребенка. Славные гостеприимные нравы! Наивное выражение доверия, характерное для ранней поры цивилизации!

По дороге от Маракай до Hacienda de Cura время от времени можно любоваться видом озера Валенсия. От прибрежного гранитного хребта отходит на юг в сторону равнины отрог – мыс Портачуэло, который почти запирал долину, если бы узкое ущелье не отделяло мыс от скалистой горы Кабрера.

Это место приобрело печальную известность во время недавних революционных войн в провинции Каракас: враждующие стороны с ожесточением боролись за него, так как оттуда шел путь к озеру Валенсия и в Llanos. Теперь Кабрера представляет собой полуостров; всего лишь 60 лет назад это был скалистый остров среди озера, уровень воды в котором понижается.

Мы очень приятно провели неделю в Hacienda de Cura, в домике, окруженном рощицами, так как дом, расположенный на прекрасной плантации сахарного тростника, был заражен bubas, накожной болезнью, очень распространенной среди рабов в здешних долинах.

Мы вели жизнь местных состоятельных людей: каждый день два раза купались, три раза спали и трижды ели. Вода в озере довольно теплая, 24–25°, но есть и другое очень приятное и прохладное купание – в тени сейб и больших самангов в ручейке Тома, стекающем с гранитных гор Ринкон-дель-Дьябло.

Раздевшись, чтобы войти в воду, вы можете там не бояться укусов насекомых, но должны остерегаться рыжеватых волосков, которые покрывают бобы Dolichos pruriens L. [Mucuna pruriens DC.] и разносятся ветром по воздуху. Если волоски, очень удачно называемые picapica[31], прилипают к телу, они вызывают крайне мучительный зуд. Возникает такое ощущение, словно вас кто-то укусил, хотя вы и не видели, кто именно причинил вам боль.

Около Куры все жители были заняты расчисткой земли, поросшей мимозами, стеркулиями и Coccololoba excoriata L., для расширения посевов хлопка. Эта культура, частично заменяющая индиго, в последние годы так хорошо удавалась, что хлопчатник появился в диком состоянии на берегах озера Валенсия.

Мы видели там кусты высотой в 8—10 футов, опутанные Bignonia и другими деревянистыми лианами. Вывоз хлопка из Каракаса пока еще не слишком велик. Из Ла-Гуайры в среднем за год вывозится не больше 300 или 400 тысяч фунтов; однако благодаря прекрасным плантациям в Карьяко, Нуэва-Барселоне и Маракаибо вывоз хлопка из всех гаваней Capitania general[32] достиг 22 000 квинталов.

Это почти половина продукции всех Антильских островов. Хлопок из долин Арагуа превосходного качества; он уступает лишь бразильскому, и его предпочитают хлопку из Картахены, с острова Сан-Доминго и с Малых Антильских островов.

Из Куры мы совершили много экскурсий на скалистые острова, возвышающиеся среди озера Валенсия, к горячим источникам Мариара и на высокую гранитную гору, называемую Эль-Кукуручо-де-Коко. Узкая и опасная тропинка ведет к гавани Туриамо и к знаменитым прибрежным плантациям какао.

Во время всех экскурсий мы были, я бы сказал, приятно поражены не только развитием земледелия, но и ростом свободного, трудолюбивого, привыкшего к работе населения, слишком бедного, чтобы рассчитывать на помощь рабов. Повсюду разбросаны усадьбы мелких землевладельцев, белых и мулатов.

Наш хозяин, отец которого имел 40 000 пиастров ежегодного дохода, владел таким количеством земли, что не мог ее всю расчистить; в долинах Арагуа он роздал земельные участки бедным семьям, пожелавшим заняться выращиванием хлопка. Он стремился поселить вокруг своих больших плантаций свободных людей; работая по доброй воле, то у себя, то на соседних плантациях, они во время жатвы выходили к нему на поденщину.

Поставив перед собой благородную цель уничтожить рабство негров в здешних местах, граф Товар питал надежду одновременно уменьшить для землевладельцев необходимость применения рабского труда и облегчить беднякам возможность заняться сельским хозяйством. Перед отъездом в Европу он разбил на участки и сдал в аренду часть своих земель близ Куры, тянущихся на запад к подножию скалистой горы Лас-Вируэлас.

Возвратившись в Америку через четыре года, он увидел в этом месте прекрасные посевы хлопка и деревушку в 30–40 домов, которая носит название Пунта-Самуро и которую мы часто посещали вместе с ним. Жители деревушки почти все мулаты, самбо и свободные негры. Этому примеру сдачи в аренду земли, к счастью, последовали некоторые другие крупные собственники.

Глава II

Озеро Такаригуа. – Горячие источники Мариара. – Город Нуэва-Валенсия-де-эль-Рей. – Спуск к побережью в Пуэрто-Кабельо.

Долины Арагуа, с ценными культурами и чудесным плодородием которых мы только что ознакомились, образуют впадину, зажатую между гранитными и известняковыми горами различной вышины. На севере Сьерра-Мариара отделяет их от берегов океана; к югу горная цепь Гуасимо и Юсма служит для них защитой от раскаленного воздуха степей. Группы холмов, достаточно высоких, чтобы служить водоразделом, подобно поперечным плотинам, замыкают впадину с востока и с запада.

Эти холмы тянутся между Туй и Ла-Викторией, а также на пути от Валенсии к Ниргуа и к горам Торито. Вследствие такой необычной конфигурации местности речки в долинах Арагуа составляют отдельную систему и текут в закрытый со всех сторон водоем; они не несут свои воды в океан, а соединяются во внутреннем озере и под могучим влиянием испарения отдают их, так сказать, атмосфере.

Существование этих рек и озер обусловливает плодородие почвы и высокую урожайность сельскохозяйственных культур в здешних долинах. Общий вид местности и полувековой опыт доказали, что уровень воды в озере непостоянен, что равновесие между ее испарением и притоком нарушено. Так как озеро расположено на 1000 футов выше соседних степей Калабосо и на 1332 фута выше уровня моря, возникли предположения о существовании подземных связей и просачивания.

Появление новых островов и постепенное понижение уровня воды наводят на мысль, что озеро может полностью высохнуть. Сочетание столь замечательных физических условий, конечно, заставило меня обратить внимание на эти долины, где трудолюбие земледельцев и достижения нарождающейся цивилизации усиливают впечатление от дикой красоты природы.

Озеро Валенсия, которое индейцы называют Такаригуа, превосходит по размерам Невшательское озеро в Швейцарии, но по своей общей форме оно напоминает скорее Женевское озеро, расположенное почти на той же высоте над уровнем моря. Так как в долинах Арагуа уклон поверхности идет к югу и западу, то часть впадины, все еще покрытая водой, находится ближе всего к южной цепи гор Гуигуэ, Юсма и Гуасимо, тянущихся к возвышенным саваннам Окумаре.

Между противоположными берегами озера Валенсия существует разительный контраст. Южный берег пустынный, голый и почти необитаемый; стена высоких гор придает ему мрачный и однообразный вид. Северный же берег ласкает взор прекрасно возделанными плантациями сахарного тростника, кофейных деревьев и хлопка.

Дороги, окаймленные Сestrum L., ацедараком и другими вечноцветущими кустарниками, пересекают равнину и соединяют раскиданные тут и там усадьбы. Каждый дом окружен группой деревьев. Сейба с большими желтыми цветами придает особый характер ландшафту, переплетая свои ветви с ветвями пурпурной эритрины.

Смешение ярких красок растительности представляет контраст с однообразным цветом безоблачного неба. В период засух, когда раскаленная земля покрыта струящейся дымкой, искусственное орошение способствует сохранению зелени и поддерживает плодородие. Кое-где на обработанных землях проступает гранит. Громадные каменистые толщи внезапно вздымаются посреди долины.

Голые и растрескавшиеся, они поросли немногочисленными мясистыми растениями, которые готовят перегной для грядущих веков. Часто на вершине отдельных холмов фикус или Clusia L. с мясистыми листьями пускают корни в скалистый грунт и господствуют над окружающим ландшафтом. По мертвым сухим веткам их можно принять за вехи, поставленные на крутом берегу.

Форма холмов выдает тайну их древнего происхождения: когда вся долина была заполнена водой и волны еще ударялись о подножия гор Мариара, Ринкон-дель-Дьябло (Дьявольской Стены) и прибрежного хребта, эти скалистые возвышенности были отмелями или островками.

Чудесный ландшафт, контрасты между двумя берегами озера Валенсия нередко напоминали мне берега в кантоне Во, «где земля, повсюду возделанная и повсюду плодородная, обеспечивает пахаря, пастуха и виноградаря верным вознаграждением за их труды», между тем как противоположный берег Шабле представляет собой гористую полупустынную страну.

В далеких краях, окруженный произведениями экзотической природы, я любил вспоминать очаровательные описания озера Леман [Женевское озеро] и скал Мейери, вдохновивших великого писателя. Теперь, когда, находясь в центре цивилизованной Европы, я в свою очередь пытаюсь описать ландшафты Нового Света, я не рассчитываю путем сравнения наших пейзажей с пейзажами равноденственной области дать читателю более ясную картину последних, более точное представление о них.

Никогда не будет лишним повторить, что в каждом климатическом поясе природа, дикая или покоренная человеком, ласковая или величественная, обладает особыми чертами. Впечатления, которые она на нас производит, бесконечно разнообразны, как разнообразны чувства, вызываемые у нас гениальными произведениями в зависимости от того, в каком веке они увидели свет и на каком языке, отчасти способствующем их очарованию, они были написаны.

Верными бывают только сравнения, относящиеся к размерам и внешней форме; можно сопоставлять гигантскую вершину Монблана и горы Гималаев, водопады в Пиренеях и водопады в Кордильерах. Однако эти сравнительные картины, полезные с точки зрения науки, ни в какой мере не дают возможности познать то, что характерно для природы в умеренном поясе и в жарком поясе.

На берегу озера, в огромном лесу, у подножия вершин, покрытых вечными льдами, отнюдь не физическое величие предметов наполняет нас неизъяснимым очарованием. То, что говорит нашей душе, что вызывает в нас такие глубокие и разнообразные переживания, не поддается измерениям, не может быть выражено в словах. Когда человек живо ощущает красоты природы, он опасается уменьшить наслаждение, сравнивая ландшафты разного характера.

Но не только живописными красотами прославились в стране берега озера Валенсия; в этом водоеме наблюдаются также явления, объяснение которых имеет существенное значение одновременно и для физики земли, и для благосостояния жителей. Каковы причины понижения уровня воды в озере?

Происшедшие за последние 50 лет изменения в количестве поступающей воды, связанные с уничтожением лесов, расчисткой равнин и выращиванием индиго, с одной стороны, почвенные испарения и сухость воздуха – с другой, представляют собой достаточно серьезные причины, объясняющие постепенное уменьшение озера Валенсия.

Я не разделяю мнения путешественника, побывавшего в здешних местах после меня[33], о том, что «ради умиротворения человеческого ума и ради чести физики» следует допустить существование подземного стока. Вырубая деревья на вершине и на склонах гор, люди во всех странах обрекают будущее поколение сразу на два бедствия: недостаток топлива и недостаток воды.

Деревья вследствие самой природы испарения влаги их листьями и теплоизлучения в сторону безоблачного неба постоянно окружены прохладным и насыщенным водяными парами воздухом; они способствуют полноводию источников не потому, что, как долго думали, обладают особым свойством притягивать водяные пары, рассеянные в воздухе, а потому, что, защищая землю от прямых лучей солнца, они уменьшают испарение дождевой воды.

Когда уничтожают леса, как это с неблагоразумной поспешностью делают европейские колонисты по всей Америке, источники полностью пересыхают или становятся менее обильными. Русла рек, остающиеся часть года сухими, превращаются в потоки всякий раз, как в горах выпадают большие ливни. Так как на горных хребтах вместе с кустарниками исчезают трава и мох, то дождевая вода течет, ничем не задерживаемая.

Вместо того чтобы медленно повышать уровень рек в результате постепенного просачивания, она во время сильных дождей промывает рытвины в склонах холмов, уносит обвалившуюся землю и вызывает неожиданные паводки, которые опустошают поля. Отсюда следует, что уничтожение лесов, недостаток постоянных источников и возникновение бурных потоков представляет собой явления, тесно связанные друг с другом.

Страны, расположенные в разных полушариях, Ломбардия, окаймленная цепью Альп, и Нижнее Перу, зажатое между Тихим океаном и кордильерой Анд, дают разительные доказательства справедливости такого утверждения.

До середины прошлого столетия горы, которые окружают долины Арагуа, были покрыты лесами. Большие деревья из семейства мимоз, сейб и фикусов затеняли берега озера и создавали прохладу. На равнине, тогда мало населенной, росли густые кустарники, многочисленные группы деревьев и чужеядные растения; она вся была устлана толстым слоем дерна, излучающего меньше тепла, чем возделанная земля, не защищенная от солнечного зноя.

С уничтожением деревьев, с расширением посевов сахарного тростника, индиго и хлопка из года в год становилось все меньше рек и всех других естественных источников пополнения озера Валенсия.

Со времени развития в долинах Арагуа сельского хозяйства речки, впадающие в озеро Валенсия, в течение шести месяцев, следующих за декабрем, не могут больше считаться источниками пополнения воды в озере. В нижней части своего течения они пересыхают, потому что владельцы плантаций индиго, сахарного тростника и кофейных деревьев прорыли множество отводных каналов (azequias) для орошения.

Больше того, довольно значительная река Пао, берущая начало у границ Llanos, у подножия гряды холмов, которые называют Ла-Галера, когда-то несла свои воды в озеро, соединяясь с Каньо-де-Камбури на пути от города Нуэва-Валенсия к Гуигуэ. В то время река Пао текла с юга на север. В конце XVII века владелец одной близлежащей плантации вздумал прорыть в склоне холма новое русло для Пао.

Он отвел реку: часть ее воды он использовал для орошения своего поля, а остальной предоставил течь к югу, следуя наклону Llanos. На своем пути в этом новом, южном, направлении Пао соединяется с тремя другими реками: Тинако, Гуанарито и Чилуа и впадает в Португесу, приток Апуре.

Мы наблюдаем здесь довольно любопытное явление: вследствие особой конфигурации местности и понижения водораздела к юго-западу Пао теряет связь с системой внутренних рек, к которой первоначально принадлежал, и вот уже столетие сообщается через Апуре и Ориноко с океаном.

Местность вокруг озера Валенсия совершенно плоская и ровная, и здесь происходит такое же явление, какое я повседневно наблюдал на мексиканских озерах: понижение уровня воды на несколько дюймов ведет к осушению обширных пространств, покрытых плодородным илом и органическими остатками. По мере того как озеро отступает, колонисты продвигаются к новому берегу.

Это естественное осушение, имеющее такое важное значение для колониального земледелия, приняло особенно значительные размеры за последние десять лет, когда вся Америка страдала от сильных засух. Я посоветовал богатым местным землевладельцам не отмечать все извилины теперешних берегов озера, а поставить в самом водоеме гранитные столбы, по которым они смогут из года в год следить за средним уровнем воды.

Маркиз дель Торо взял на себя осуществление этого проекта; из прекрасного гранита, добываемого в Сьерра-де-Мариара, он намеревается соорудить лимниметры и установить их в тех местах, где дно сложено гнейсом, столь распространенным в озере Валенсия.

Невозможно заранее более или менее точно определить, до каких пределов сократится этот водоем, когда окончательно восстановится равновесие между количеством поступающей из рек воды и ее убылью вследствие испарения и просачивания. Широко распространенный взгляд, что озеро полностью исчезнет, представляется мне чистой фантазией.

Если в результате сильных землетрясений или каких-либо других неподдающихся предвидению причин за длительной засухой последует 10 очень дождливых лет, если горы снова покроются лесами и большие деревья затенят берег и равнины Арагуа, тогда уровень воды скорей повысится и начнет угрожать прекрасным плантациям, окружающим в настоящее время котловину озера.

В то время как земледельцы в долинах Арагуа живут в страхе, одни перед полным исчезновением озера, другие перед его возвращением в прежние берега, в Каракасе серьезно обсуждается вопрос, не целесообразно ли для развития земледелия отвести воды озера в Llanos, прорыв канал до реки Пао.

Нельзя отрицать осуществимость такого предприятия, в особенности если будут использованы подземные галереи или каналы. Конечно, чудесные богатые плантации табака, сахарного тростника, кофе, индиго и какао, расположенные близ Маракай, Куры, Мокундо, Гуигуэ и Санта-Крус-дель-Эсковаль, обязаны своим существованием отступанию воды; но можно ли хоть мгновение сомневаться, что плодородие здешних мест обусловлено озером?

Не будь огромного количества водяного пара, ежедневно подымающегося в воздух с поверхности воды, долины Арагуа были бы такими же сухими и голыми, как окружающие их горы.

Средняя глубина озера равняется 12–15 морским саженям. Наибольшая глубина его не 80 морских саженей, как обычно утверждают, а 35–40. Таковы результаты промеров, самым тщательным образом проделанных доном Антонио Мансано.

Если вспомнить о большой глубине всех швейцарских озер, которые, несмотря на то что они расположены в высокогорных долинах, почти достигают уровня Средиземного моря, то невольно удивляешься отсутствию более значительных впадин на дне озера Валенсия, представляющего собой тоже альпийское озеро.

Самые глубокие места находятся между скалистым островом Бурро и мысом Канья-Фистула, а также против высоких гор Мариара; но в общем южная часть озера глубже, чем северная. Хотя теперь все берега низкие, не следует забывать, что южная часть водоема все еще находится ближе всего к горной цепи с крутым склоном. А ведь мы знаем, что даже море обычно бывает глубже там, где берега высокие, скалистые и отвесные.

Озеро Валенсия изобилует островами; они украшают ландшафт благодаря живописной форме скал и благодаря покрывающей их растительности, которая выгодно отличает это тропическое озеро от альпийских. Всех островов, не считая Морро и Кабрера, соединившихся уже с берегом, 15; они могут быть разделены на три группы.

Некоторые острова возделываются и очень плодородны благодаря водяным парам, поднимающимся с озера. На самом большом, Бурро, имеющем 2 мили в длину, живет даже несколько семей метисов, разводящих коз. Эти простые люди редко посещают прибрежную деревню Мокундо. Озеро кажется им громадным; у них есть бананы, маниок, молоко и немного рыбы.

Хижина, построенная из тростника, несколько гамаков, сотканных из хлопка, произрастающего на соседних полях, большой камень, на котором разводят огонь, деревянистый плод тутумо, чтобы набирать воду, – вот и все их достояние. У старого метиса, угостившего нас молоком своих коз, была дочь с прелестным личиком.

Проводник рассказал нам, что одинокая жизнь сделала старика таким же подозрительным, каким он мог бы стать от общения с людьми. Накануне нашего посещения на острове побывало несколько охотников. Их застигла ночь, и они предпочли лечь спать под открытым небом, вместо того чтобы возвратиться в Мокундо. Это известие посеяло на острове тревогу. Отец заставил девушку влезть на очень высокий саманг (акацию), который растет на лугу невдалеке от хижины.

Сам он лег под деревом и разрешил дочери спуститься только после отъезда охотников. Такую боязливую предусмотрительность, такую величайшую строгость нравов путешественники встречали далеко не у всех островитян.

Озеро, в общем, очень богато рыбой; в нем водится рыба лишь трех видов, с дряблым мясом и мало приятная на вкус: Guavina, Vagre и Sardina. Последние две спускаются в озеро по впадающим в него ручьям. Guavina, зарисованная мной на месте, имеет 20 дюймов в длину и 3,5 дюйма в ширину.

Возможно, это новый вид Eritrina Гроновия. У нее крупная серебристая чешуя с зеленой каймой. Это чрезвычайно прожорливая рыба, уничтожающая другие виды. Рыбаки уверяли, что мелкий крокодил бава, который нередко приближался к нам, когда мы купались, также повинен в уничтожении рыбы. Нам ни разу не удалось раздобыть это пресмыкающееся, чтобы подробно изучить его. Обычно оно бывает длиной не больше 3–4 футов.

Баву считают совершенно безвредным; однако по своим привычкам, как и по форме, он очень похож на каймана или Crocodilus acutus. Он плавает так, что видны лишь кончики морды и хвоста; днем он вылезает на голые песчаные берега. Он, безусловно, не принадлежит ни к роду Monitor (настоящие Monitor водятся только в Старом Свете), ни к роду sauvegarde Себы (Lacerta Teguixin), представители которого ныряют, но не плавают.

Другие путешественники решат этот вопрос; мы ограничимся здесь указанием на тот довольно примечательный факт, что в озере Валенсия и во всей системе речек, впадающих в него, нет крупных кайманов, хотя эти опасные животные в изобилии водятся в нескольких лье оттуда, в реках, впадающих в Апуре и Ориноко или непосредственно в Антильское море между Пуэрто-Кабельо и Ла-Гуайрой.

На островах, подобно бастионам, выступающих из воды, и повсюду, где скалистое дно озера доступно взгляду, я установил, что пласты гнейса простираются в одном и том же направлении – почти совпадающем с направлением горных цепей на севере и на юге от озера.

В холмах на мысе Кабо-Бланко мы обнаружили среди гнейса угловатые включения непрозрачного кварца, едва просвечивающего по краям, цвет которого меняется от серого до совершенно черного. Кварц переходит то в Hornstein[34], то в Kieselschiefer[35] (сланцеватая яшма). Не думаю, чтобы он залегал в виде жилы.

Вода озера, размывая гнейс, разрушает его довольно необычным образом. Я находил пористые, почти ячеистые участки, растрескавшиеся в виде цветной капусты, прилегающие к совершенно плотному гнейсу. Разрушение, возможно, прекращается, когда прекращаются движение волн и попеременное соприкосновение с воздухом и водой.

Остров Чамберг замечателен своей высотой. Эта гнейсовая скала с двумя вершинами, соединенными в виде седла, возвышается на 200 футов над поверхностью воды. Скала бесплодна, и на ее склоне растет всего лишь несколько Clusia L. с большими белыми цветами; вид на озеро и на пышные плантации соседних долин восхитителен.

Особенно прекрасен он, когда после захода солнца тысячи водяных птиц – цапель, фламинго и диких уток – летят над озером, чтобы устроиться на ночлег на островах, и когда горы, широким кольцом окаймляющие горизонт, объяты огнем. Местные жители поджигают пастбища, чтобы на них выросла более сочная и пахучая трава.

Особенно изобилуют злаками вершины горной цепи, и эти огромные пожары, которые охватывают иногда пространство длиной в 1000 туазов, кажутся потоками лавы, переливающимися через гребень гор. Когда прекрасным тропическим вечером мы отдыхали на берегу озера, наслаждаясь приятной прохладой, мы с удовольствием созерцали, как красноватые огни, освещавшие горизонт, отражались в волнах, которые набегали на плоский песчаный берег.

Среди растений, встречающихся на скалистых островах озера Валенсия, некоторые считаются свойственными только им, потому что до сих пор их нигде в другом месте не находили. Таковы озерное дынное дерево и томаты с острова Кура. Последние отличаются от нашего Solanum lycopersicum L. [Lycopersicum esculentum Mill.]; плоды у них круглые, маленькие, но очень сочные; в настоящее время их выращивают в Ла-Виктории, Нуэва-Валенсии и повсюду в долинах Арагуа.

Дынное дерево (Papaya de la laguna) широко распространено также на острове Кура и на Кабо-Бланко. Ствол у него более высокий, чем у обыкновенного дынного дерева (Carica papaya L.), но плод вдвое меньше, совершенно круглый, без выступающих ребер, и имеет в диаметре от 4 до 5 дюймов.

Если его разрезать, то видно, что он весь наполнен семенами, и в нем совершенно нет пустых промежутков, какие всегда наблюдаются в плодах обыкновенного дынного дерева. Плоды, которые я часто ел, обладают чрезвычайно приятным вкусом; возможно, это разновидность Carica microсаrра Jacq.

Климат в окрестностях озера вреден для здоровья только во время сильных засух, когда вода отступает и обнажается илистый грунт, подвергающийся действию солнечного зноя. Берега, затененные группами Coccoloba barbadensis Jacq. и поросшие чудесными лилейными, напоминают по внешнему виду водяных растений болотистые берега наших европейских озер. Там встречаются рдесты (Potamogeton L.), лучица (Chara) и рогоз вышиной в три фута, который очень легко спутать с Typha angustifolia L. наших болот.

Лишь после очень тщательного исследования удается установить, что эти растения представляют собой особые виды, свойственные Новому Свету. Сколько растений, обнаруженных на берегах Магелланова пролива, в Чили и в Кордильерах Кито, смешивали когда-то из-за сходства строения и внешнего вида с растениями северного умеренного пояса!

Жители долин Арагуа часто спрашивают, почему южный берег озера, в особенности юго-западная часть его в направлении Лос-Агуакатес, обычно бывает более тенистым, и зелень там свежее, чем на северном берегу. Мы видели в феврале близ Hacienda de Cura, Мокундо и Гуакары множество деревьев с опавшей листвой, тогда как к юго-востоку от озера Валенсия все уже говорило о приближении периода дождей.

Я думаю, что в начале года, когда солнце имеет южное склонение, холмы, окружающие Валенсию, Гуакару и Hacienda de Cura, бывают спалены солнечным зноем, между тем как морской ветер, вступая в долину через Abra[36] Пуэрто-Кабельо, приносит на южный берег воздух, прошедший над озером и насыщенный водяными парами.

На южном берегу около Гуаруто находятся также лучшие во всей провинции табачные плантации. Среди них различают primera, segunda и tercera fundacion[37]. Из-за стеснительной табачной монополии жители провинции Каракас могут выращивать табак только в долинах Арагуа (в Гуаруто и Тапатапе) и в Llanos около Уритуку. Доход от продажи табака составляет 500–600 тысяч пиастров; однако содержание откупа обходится так дорого, что поглощает почти 230 000 пиастров в год.

Каракасское генерал-губернаторство благодаря обширности своей территории и превосходному качеству почвы могло бы, подобно острову Куба, снабжать все европейские рынки; но при теперешнем положении в него ввозят контрабандой табак из Бразилии по Риу-Негру, Касикьяре и Ориноко и из провинции Поре – по рекам Касанаре, Арипоре и Мета.

Таковы печальные результаты запретительной системы, которая препятствует прогрессу земледелия, уменьшает природные богатства и тщетно пытается изолировать области, пересеченные одними и теми же реками и граничащие между собой в необитаемых местах.

Среди рек, впадающих в озеро Валенсия, некоторые берут начало в горячих источниках, а потому заслуживают особого внимания. Эти источники выходят из земли в трех пунктах прибрежной гранитной кордильеры: близ Оното, между Турмеро и Маракай, близ Мариары, к северо-востоку от Hacienda de Cura, и близ Лас-Тринчерас, на дороге из Нуэва-Валенсии в Пуэрта-Кабельо.

Я тщательно исследовал физические и геологические условия лишь района горячих вод Ма-риара и Лас-Тринчерас. Подымаясь вверх по течению речки Кура к ее истокам, вы видите, что гора Мариара выступает на равнину в виде обширного амфитеатра, образованного отвесными скалами и увенчанного зубчатыми вершинами. Центральная часть амфитеатра носит странное название – Дьявольская Стена или Дьявольский Угол (Rincon del Diablo).

Из двух его продолжений восточное называется Эль-Чапарро, западное – Лас-Вируэлас. Эти разрушенные скалы господствуют над равниной; они сложены крупнозернистым гранитом, почти порфировым, в котором желтовато-белые кристаллы полевого шпата достигают в длину свыше полутора дюймов. Слюда встречается довольно редко и обладает красивым серебристым блеском.

Трудно представить себе что-либо более живописное и более величественное, чем эта группа гор, наполовину покрытая растительностью. Гора Калавера, соединяющая Дьявольскую Стену с Чапарро, видна очень издалека. Вертикальные трещины разделяют там гранит на призматические глыбы. Можно подумать, что над первозданной породой выступают базальтовые столбы.

В период дождей с вершины этих скал низвергаются каскадами большие потоки воды. Горы, примыкающие на востоке к Дьявольской Стене, значительно менее высокие и, подобно мысу Кабрера, а также отдельным возвышенностям на равнине, сложены гнейсом и гранатсодержащим сланцем.

В ущелье горячих источников Мариара, посреди маленьких воронкообразных водоемов, в которых температура достигает 56–59°, встречаются два вида водяных растений: одно из них – перепончатое, содержащее пузырьки воздуха, другое – с параллельными волокнами.

Первое очень похоже на Ulva labyrinthiformis Вандели, обитающую в теплых источниках Европы. Барроу видел на острове Амстердам пучки Lycopodium L. и Marchantia L. в местах, где температура почвы была еще значительно выше. Таков результат действия привычного стимула на растительные органы. В источниках Мариара нет водяных насекомых. В них находят лягушек; преследуемые змеями, они прыгнули в воронки и там погибли.

К югу от ущелья, на равнине, тянущейся к берегу озера, бьет сероводородный источник, не очень горячий и мало насыщенный газом. Термометр, опущенный в трещину, из которой выступает вода, показывает не больше 42°. Вода собирается в окруженный высокими деревьями водоем, почти круглый, имеющий 15–18 футов в диаметре и 3 фута в глубину.

Несчастные, покрытые пылью рабы купаются в нем после окончания работы на соседних полях индиго и сахарного тростника. Хотя вода в bа́ño[38] обычно бывает на 12–14° теплее, чем окружающий воздух, негры называют ее освежающей, так как в жарком поясе это слово применяют ко всему, что восстанавливает силы, успокаивает нервное возбуждение или вызывает приятное ощущение.

Мы испытали на самих себе целебные свойства такого купания. Мы привязали гамаки к деревьям, в тени которых лежит водоем, и провели целый день в этом очаровательном месте, изобилующем растениями. Около bа́ño Мариара мы обнаружили Volador, или Gyrocarpus Jacq.

Крылатые плоды этого большого дерева, отделившись от черенка, вертятся, как воланы. Мы потрясли ветви Volador, и воздух наполнился его плодами, одновременное падение которых представляет собой самое необычайное зрелище. Два испещренных полосами перепончатых крыла изогнуты таким образом, что при падении встречают сопротивление воздуха под углом в 45°.

К счастью, собранные нами плоды уже достигли зрелости. Мы отослали их в Европу, и они проросли в садах Берлина, Парижа и Мальмезона. Многочисленные экземпляры Volador, растущие теперь в оранжереях, обязаны своим происхождением одному и тому же дереву этого рода, которое находится около Мариары.

Географическое распределение различных видов Gyrocarpus Jacq, относимого Броуном к лавровидным, довольно необычно. Жакен обнаружил один вид около Картахена-де-лас-Индиас [Картахена]. Это тот же вид, какой мы нашли в Мексике близ Сумпанга на пути из Акапулько в столицу. Другой вид, растущий в горах на Коромандельском берегу, был описан Роксбургом[39]; третий и четвертый растут в южном полушарии на берегах Новой Голландии.

Когда, выйдя из воды, мы, по местному обыкновению, сушились на солнце, завернувшись до пояса в простыню, к нам приблизился какой-то мулат небольшого роста.

Степенно поздоровавшись, он обратился к нам с длинной речью о целебных свойствах мариарских вод, о множестве больных, которые посещают их вот уже несколько лет, о выгодном положении источников между двумя городами – Валенсией и Каракасом, где развращенность нравов усиливается с каждым днем.

Он показал нам свой дом, маленькую, крытую пальмовыми листьями хижину, расположенную неподалеку в ограде на берегу ручья, сообщавшегося с горячим источником.

Мулат уверял, что мы найдем у него все удобства, гвозди для подвешивания гамаков, воловьи шкуры для лежания на тростниковых скамьях, глиняные сосуды, всегда полные свежей воды, а также то, что принесет нам наибольшую после купания пользу, – крупных ящериц Jguanas[40], мясо которых, как известно, представляет подкрепляющую пищу.

Из слов этого бедняги мы решили, что он принимает нас за больных, расположившихся у источника. Его советы и предложения приютить нас были не вполне бескорыстными. Он называл себя смотрителем вод и здешним pulpero[41].

Его предупредительная любезность исчезла, как только он узнал, что мы пришли сюда просто из любопытства или, как выражаются в колониях, являющихся страной праздности, para ver, no mas, чтобы посмотреть, и только.

Мариарские воды с успехом применяются при ревматических завалах, застарелых язвах и тех ужасных кожных заболеваниях, которые называют bubas[42] и которые не всегда бывают сифилитического происхождения. Так как в источниках очень мало сероводорода, то купаться нужно в том самом месте, где они выбиваются из земли.

Дальше та же вода используется для орошения полей индиго. Богатый владелец Мариары, дон Доминго Товар, собирался построить здание для ванн и основать предприятие, в котором состоятельные люди смогут получить не только мясо ящериц для еды и натянутые на скамьи кожи для отдыха.

Вечером 21 февраля мы покинули прекрасную Hacienda de Сига и направились в Гуакару и Нуэва-Валенсию. Из-за чрезмерной дневной жары мы предпочли путешествовать ночью. Мы прошли деревню Пунта-Самуро, расположенную у подножия высоких гор Лас-Вируэлас.

Дорога окаймлена могучими самангами, или мимозами; их стволы достигают вышины в 60 футов, а почти горизонтальные ветви переплетаются на расстоянии свыше 150 футов. Я нигде не видел более прекрасного и густого свода зелени. Ночь была пасмурная. Дьявольская Стена с ее зубчатыми скалами время от времени появлялась вдали, освещенная горящими саваннами или окутанная красновытым дымом.

Там, где кустарник был гуще всего, наших лошадей испугал крик какого-то зверя, казалось, кравшегося за нами по пятам. То был большой тигр, который вот уже три года бродил в этих горах. Он все время ускользал от преследования самых искусных охотников; он утаскивал из загонов лошадей и мулов, но до сих пор еще ни разу не нападал на людей, так как не испытывал недостатка в пище.

Сопровождавший нас негр испускал дикие крики. Он думал напугать тигра; конечно, это средство не помогло. Ягуар, как европейский волк, следует за путниками даже тогда, когда не собирается на них напасть; волк бежит чистым полем по открытому месту, ягуар крадется вдоль дороги, лишь время от времени показываясь среди зарослей.

День 23 февраля мы провели в доме маркиза дель Торо, в деревне Гуакара – очень крупном индейском поселении. Индейцы, коррехидор которых, дон Педро Пеньяльвер, был высококультурным человеком, жили в некотором достатке. Недавно они выиграли в Audiencia[43] тяжбу и стали владельцами земель, право собственности на которые оспаривали у них белые.

Из Гуакары к Мокундо ведет аллея из Carolinea Linn. fil. Я впервые видел под открытом небом это великолепное растение, составляющее одно из главных украшений больших оранжерей в Шенбрунне. Мокундо – богатая плантация сахарного тростника, принадлежащая семейству Торо.

Там вы можете увидеть столь редкую в здешних краях «сельскую роскошь», как сад, насаженные рощи и беседку с mirador, или бельведером, на гнейсовой скале у самой воды. Оттуда открывается чудесная панорама западной части озера, окрестных гор и пальмового леса, который отделяет Гуакару от города Нуэва-Валенсия. Поля сахарного тростника нежной зеленью молодых побегов напоминают обширный луг.

Все говорит об изобилии, но оно достигнуто ценой свободы земледельцев. В Мокундо с помощью 230 негров возделывается 77 tablones, или участков сахарного тростника, каждый из которых площадью в 10 000 квадратных вар[44] дает чистого дохода от 200 до 240 пиастров в год. Местный и таитянский сахарный тростник сажают в апреле, первый с промежутками в 4, а второй – в 5 футов.

Сахарный тростник созревает через 14 месяцев. Если растение достаточно мощное, то в октябре оно цветет, но верхушку срезают, прежде чем развивается метелка. У всех однодольных (Maguey [Maguely][45], культивируемый в Мексике для приготовления пульке, винная пальма и сахарный тростник) свойства соков во время цветения изменяются. В Терра-Фирме производство сахара – его варка и очистка глиной – весьма несовершенно, так как он идет только для внутреннего потребления, а для оптового сбыта рафинаду и сахарному песку предпочитают papelon.

Papelon – это неочищенный сахар желтовато-коричневого цвета, изготавливаемый в форме очень маленьких голов. Он смешан с мелассой и слизистыми веществами. Самые бедные люди едят papelon, как в Европе едят сыр. Ему обычно приписывают питательные свойства. Сброженный в воде, он дает guarapo[46], любимый народный напиток.

Для выщелачивания сока сахарного тростника в провинции Каракас применяют не известь, а поташ. Для этой цели предпочитают золу Bucare, то есть Erytheina corallodendron L.

Культура сахарного тростника лишь очень поздно, вероятно в конце XVI столетия, была перенесена с Антильских островов в долины Арагуа. Известная с незапамятных времен в Индии, Китае и на всех островах Тихого океана, она была введена в Персии [Иран], в провинции Хорасан, в пятом веке нашей эры для получения твердого сахара.

Арабы начали выращивать сахарный тростник, приносящий такую пользу жителям жарких и умеренных стран, на побережье Средиземного моря. В 1306 году его культура в Сицилии еще не была известна, но получила уже широкое распространение на острове Кипр, на Родосе и в Морее [Пелопоннес]; столетием позже сахарный тростник стал источником богатства Калабрии, Сицилии и берегов Испании.

Из Сицилии принц Генрих ввез сахарный тростник на остров Мадейра; с Мадейры эта культура перешла на Канарские острова, где она была до того совершенно неизвестна, ибо Ferulae, о которых упоминает Юба, – это молочаи, Tabayba dulce, а не сахарный тростник, как недавно утверждалось в одной статье.

Вскоре на острове Гран-Канария, на Пальме и между Адехе, Икодом и Гарачико на острове Тенерифе было уже двенадцать сахарных заводов (ingenios de azucar). На плантациях работали негры, потомки которых до настоящего времени живут в пещерах Тирахана на Гран-Канарии.

После того как сахарный тростник был введен на Антильских островах и после того как Новый Свет дал Счастливым островам маис, культура этого злака заменила на Тенерифе и на Гран-Канарии культуру сахарного тростника. Теперь последняя встречается только на острове Пальма около Аргуаля и Тасакорте, где вырабатывается едва тысяча квинталов сахара в год.

Эгюйон привез сахарный тростник с Канарских островов на Сан-Доминго [Гаити], где с 1513 года или шестью-семью годами позже стали возделывать его в большом количестве под руководством монахов-иеронимитов. С самого начала на плантациях сахарного тростника применялся труд негров, и в 1519 году плантаторы уже заявляли правительству, как они делали и в наши дни, что «Антильские острова погибнут и опустеют, если ежегодно не будут ввозить рабов с Гвинейского берега».

Несколько лет назад выращивание сахарного тростника и производство сахара были на Терра-Фирме значительно усовершенствованы; и так как на Ямайке процесс рафинирования запрещен законом, то рассчитывают контрабандным путем вывозить сахар-рафинад в английские колонии. Однако потребление papelon и сахарного песка, идущего на изготовление шоколада и варенья (dulces), в провинциях Венесуэлы так огромно, что для вывоза до сих пор ничего не оставалось.

Самые лучшие сахарные плантации находятся в долинах Арагуа и Туй, близ Пао-де-Сарате, между Ла-Викторией и Сан-Себастьяном, около Гуатире, Гуаренас и Кауримаре. Впервые сахарный тростник был ввезен в Новый Свет с Канарских островов, и еще в настоящее время канарцы обычно стоят во главе больших плантаций и руководят работами по выращиванию и переработке сахарного тростника.

Город Нуэва-Валенсия занимает обширную территорию, но число жителей в нем едва достигает 6–7 тысяч. Улицы очень широкие, Главная площадь(Plaza mayor) непомерно велика, и так как дома исключительно низки, то несоответствие между населением города и занимаемой им площадью еще разительнее, чем в Каракасе.

Многие белые, особенно более бедные, бросают свои дома и большую часть года живут на маленьких плантациях индиго и хлопка. Там они осмеливаются сами трудиться, что в городе было бы для них – согласно укоренившимся в стране предрассудкам – унизительным.

Вообще среди жителей начинает пробуждаться трудолюбие, и культура хлопка значительно расширилась с тех пор, как Пуэрто-Кабельо предоставили новые торговые льготы, и эта гавань была как puerto mayor[47] открыта для кораблей, идущих непосредственно из метрополии.

Нуэва-Валенсия, основанная Алонсо Диасом Морено в 1555 году, при правлении Вильясинды, на двенадцать лет старше Каракаса. Вначале Валенсия была поселком, подчиненным Бурбурате, но этот город в настоящее время представляет всего лишь пристань для погрузки мулов.

Высказывают, пожалуй, справедливое сожаление, что Валенсия не стала столицей страны. По своему местоположению на равнине, на берегу озера, она напоминает Мехико.

Если принять в соображение удобство сообщения между долинами Aparya и Llanos, а также между ними и реками, впадающими в Ориноко, если иметь в виду возможность организации внутреннего судоходства по рекам Пао и Португеса до дельты Ориноко, до Касикьяре и Амазонки, то станет ясно, что столица обширных провинций Венесуэлы была бы лучше расположена возле великолепной гавани Пуэрто-Кабельо, под чистым ясным небом, чем около плохо защищенного рейда Ла-Гуайры, в долине с умеренным климатом, но с постоянными туманами.

Находясь вблизи от королевства Новая Гранада, между богатыми хлебом районами Ла-Виктории и Баркисимето, Валенсия должна была бы процветать; однако, несмотря на все эти преимущества, она не смогла бороться с Каракасом, куда за два столетия переселилась значительная часть ее жителей. Семьи Mantuanos[48] предпочли жить в столице, а не в провинциальном городе.

Тот, кто не знает, какое огромное количество муравьев наводняет все страны жаркого пояса, с трудом может представить себе разрушения и оседания почвы, обусловленные этими насекомыми. В городе Валенсия муравьев столько, что прорытые ими ходы напоминают подземные каналы; в период дождей они наполняются водой и сильно угрожают целости зданий.

Здесь не прибегали к тем необыкновенным средствам, какие применялись в начале XVI столетия на острове Сан-Доминго, когда полчища муравьев опустошали чудесные равнины вокруг Ла-Веги и богатые поместья францисканского ордена. Монахи, после того как они безуспешно сжигали личинки муравьев и пробовали окуривания, посоветовали жителям избрать путем жребия святого, который стал бы Abagado contra las Hormigas[49].

Выбор пал на святого Сатурнина, и муравьи исчезли, как только устроили первое празднество в его честь. Со времени завоевания вера значительно ослабела, и только на гребне Кордильер я видел маленькую часовню, предназначенную, судя по надписи на ней, для молитв, обращенных к небу об уничтожении termites.

С Валенсией связаны некоторые исторические воспоминания; однако они, как и все, что касается колоний, восходят к не очень далеким временам и относятся либо к гражданским смутам, либо к кровавым битвам с дикарями. Лопес де Агирре, злодеяния и приключения которого представляют один из самых драматических эпизодов в истории завоевания, направился в 1561 году по реке Амазонке из Перу на остров Маргарита, а оттуда через гавань Бурбурата в долины Арагуа.

Вступив в Валенсию, гордо носящую название королевского города, он провозгласил независимость страны и выход из-под власти Филиппа II. Жители удалились на острова на озере Такаригуа и, чтобы чувствовать себя в безопасности в своем убежище, увели с собой все лодки с берегов. В результате этой военной хитрости Агирре мог обрушить свою жестокость лишь на собственных сторонников.

Именно в Валенсии он сочинил знаменитое письмо испанскому королю, в котором изобразил с устрашающей правдивостью нравы солдат в XVI веке. Тиран (так до сих пор называют Агирре в народе) хвастается поочередно то своими преступлениями, то благочестием; он дает королю советы относительно управления колониями и организации миссий.

Окруженный дикими индейцами, плывя по большому морю пресной воды, как он называет реку Амазонку, он «высказывает беспокойство по поводу ереси Мартина Лютера и растущего влияния схизматиков в Европе». Лопес де Агирре был убит в Баркисимето, покинутый всеми сторонниками.

Умирая, он вонзил кинжал в грудь единственной дочери, «чтобы ей не пришлось краснеть перед испанцами за то, что она дочь предателя». Душа тирана (такое поверье распространено среди местных жителей) бродит по саваннам в виде пламени, убегающего при приближении людей.

Второе историческое событие, связанное с городом Валенсия, – это большой набег, совершенный карибами с Ориноко в 1578 и в 1580 годах. Орда людоедов вторглась вдоль берегов Гуарико, пройдя равнины, или Llanos. К счастью, она была отброшена доблестным Гарсиа Гонсалесом, одним из капитанов, чье имя до сих пор пользуется наибольшим уважением в здешних провинциях.

Теперь часто вспоминают о том, что потомки этих самых карибов в настоящее время живут в миссиях, став мирными земледельцами, и что ни одно дикое племя из Гвианы не осмеливается пересечь равнины, которые отделяют область лесов от области возделанных земель.

Прибрежная кордильера прорезана несколькими ущельями, идущими в одном и том же направлении – с юго-востока на северо-запад. Это явление наблюдается везде от Кебрада-де-Токуме, между Петаресом и Каракасом, и до Пуэрто-Кабельо. Можно подумать, будто повсюду горообразующее давление шло с юго-востока, и это тем удивительней, что пласты гнейса и слюдяного сланца в прибрежных кордильерах обычно простираются с юго-запада к северо-востоку.

Большая часть ущелий вдается в горы в южном склоне, но не прорезает их насквозь; однако на меридиане Нуэва-Валенсии в горах есть расселина (abra), которая ведет к побережью и через которую в долины Арагуа каждый вечер проникает очень прохладный морской ветер. Бриз всегда поднимается спустя два-три часа после захода солнца.

Через эту abra, усадьбу Барбула и восточное ответвление ущелья строится новая дорога от Валенсии до Пуэрто-Кабельо – такая короткая, что до гавани можно будет добраться за четыре часа и в один день проделать путь от побережья до долин Арагуа и обратно. Чтобы ознакомиться с этой дорогой, вечером 26 февраля мы отправились к усадьбе Барбула, сопровождаемые ее владельцами, любезным семейством Арамбари.

27-го утром мы посетили Тринчерские горячие источники, расположенные в трех лье от Валенсии. Ущелье очень широкое, и от озера до берега моря почти все время идет спуск. Тринчера[50] получила свое название от небольших земляных укреплений, построенных в 1677 году французскими флибустьерами, разграбившими Валенсию.

Горячие источники – и этот геологический факт достаточно примечателен – выходят на поверхность не к югу от горного хребта, как источники близ Мариары, Оното и Бригантина; они пробиваются из земли в самых горах, чуть ли не на северном их склоне.

Тринчерские источники гораздо многоводнее, чем все прежде виденные нами; они образуют ручей, который во время самой сильной засухи имеет в глубину 2 фута и в ширину 18 футов. Температура воды, измеренная крайне тщательно, равнялась 90,3 °С. После источников Уридзино в Японии, в которых, как говорят, вода чистая и обладает температурой в 100°, Тринчерские источники близ Пуэрто-Кабельо, по-видимому, являются самыми горячими в мире.

Мы позавтракали около источника. Яйца, опущенные в горячую воду, сварились меньше чем за четыре минуты. Источник, сильно насыщенный сероводородом, выбивается из вершины холма, возвышающегося на 150 футов над дном ущелья и вытянутого в направлении с юга-юго-востока на север-северо-запад.

Горная порода, из которой выходят источники, представляет собой настоящий крупнозернистый гранит, подобный тому, из какого сложена Дьявольская Стена в горах Мариара. Повсюду, где вода испаряется, она образует отложения и накипи углекислой извести. Быть может, она проходит сквозь пласты первозданного известняка, столь часто встречающегося в слюдяном сланце и гнейсе на Каракасском побережье.

Мы были изумлены богатством растительности вокруг источника. Мимозы с тонкими перистыми листьями, Clusia L. и фикусы пустили корни в дно водоема, где температура достигала 85°. Ветки деревьев тянулись на высоте 2–3 дюймов над поверхностью воды. Листья мимоз были чудесного зеленого цвета, хотя их постоянно увлажнял горячий пар.

Аронник с деревянистым стволом и большими стреловидными листьями рос даже посреди озерка, в котором температура доходила до 70°. Те же виды растений встречаются в здешних горах в других местах на берегах потоков, где опущенный в воду термометр показывает едва 18°. Больше того, в 40 футах от места выхода источников с температурой в 90° встречаются совершенно холодные ручьи.

И те и другие некоторое время текут параллельно друг другу, и местные жители показали нам, как, прокопав канавку между двумя ручьями, они устраивают ванну такой температуры, какая им желательна. С удивлением убеждаешься, что и в самых жарких, и в самых холодных странах люди проявляют одинаковую любовь к теплу.

После введения христианства в Исландии ее жители соглашались принимать крещение только в горячих источниках Геклы; в жарком поясе, как на равнинах, так и в Кордильерах, местное население со всех сторон стекается к горячим источникам. Больные, приезжающие в Тринчеру, чтобы принимать паровые ванны, строят над источником нечто вроде решетчатого помоста из очень тонких веток и тростника.

Они ложатся голые на эту решетку, которая показалась мне непрочной и взбираться на которую, по моему мнению, опасно. Река Агуас-Кальентес течет на северо-восток и вблизи от берега моря становится довольно широкой; в ней водятся большие крокодилы, и ее разливы способствуют тому, что климат на побережье становится вредным.

Мы спустились в Пуэрто-Кабельо; река Агуас-Кальентес оставалась все время справа от нас. Дорога очень живописная. Вода бежит по скалистым утесам. Можно подумать, что перед вами водопады на реке Рейс, которая стекает с горы Сен-Готард; но какая разница в мощности и богатстве растительности! Среди цветущих кустов, среди бигноний и меластомовых величественно подымаются белые стволы Cecrop L.

Они исчезают лишь тогда, когда высота местности не превышает 100 туазов над уровнем океана. До этой же границы доходит маленькая колючая пальма с тонкими перистыми листьями, как бы завитыми по краям. Она очень распространена в этих горах, но так как мы не видели ни плодов, ни цветов, то не знаем, тождественна ли она пальме Piritu карибов или Cocos aculeata Jacq.

По дороге мы наблюдали геологическое явление, представляющее тем больший интерес, оттого что долго шли споры относительно существования настоящего слоистого гранита. Между Тринчерой и гостиницей «Камбури» мы увидели выход крупнозернистого гранита; расположение чешуек слюды, соединенных в маленькие группы, не позволяет спутать его ни с гнейсом, ни с горными породами сланцевой текстуры.

Этот гранит, разделенный на пласты в 2–3 фута толщиной, простирается на С 52° В и имеет постоянное падение к северо-западу под углом в 30–40°. Цвет полевого шпата, образующего призматические кристаллы длиной в дюйм, с четырьмя неравными гранями, имеет все оттенки – от розоватого до желтовато-белого. Слюда в шестиугольных пластинках черная, иногда зеленая.

В породе преобладает кварц, преимущественно молочно-белого цвета. В этом слоистом граните я не обнаружил ни амфибола, ни пироксена, ни рутила. В некоторых выходах можно различить круглые массы серовато-черного цвета с очень большим содержанием кварца и почти без слюды. Они имеют от одного до двух футов в диаметре и встречаются в любых климатических поясах во всех гранитных горах.

Они представляют собой не вкрапления, как в Грейфенштейне в Саксонии, а агрегаты частиц, возникшие, по-видимому, в результате внутреннего парциального притяжения. Я не смог проследить границу гнейсовой и гранитной формаций. На основании углов падения, определенных в долинах Арагуа, надо полагать, что гнейс залегает под гранитом, являющимся, следовательно, более молодой формацией.

Относительный возраст этой горной породы мы рассмотрим в другом месте, когда по возвращении с Ориноко попытаемся в особой главе нарисовать геологическую картину формаций между экватором и берегами Антильского моря.

Слоистый гранит тем сильнее привлек мое внимание из-за того, что, управляя в течение нескольких лет шахтами в Фихтельберге, во Франконии, я привык к виду гранитов, разделенных на пласты толщиной в 3–4 фута, но с очень пологим падением, и образующих на вершине самых высоких гор глыбы, похожие на башни или на старинные развалины.

По мере того как мы приближались к побережью, жара становилась удушливой. Рыжеватая дымка паров заволакивала горизонт. Солнце садилось, но морской ветер еще не дул. Мы останавливались на отдых в уединенных усадьбах, известных под названиями Камбури и Дома канарца (Casa des Isleño).

Река Агуас-Кальентес, вдоль которой мы шли, становилась все глубже. На песчаном берегу лежал мертвый крокодил; он был длиной свыше 9 футов. Мы хотели осмотреть его зубы и рот; но, пролежав на солнце несколько недель, крокодил испускал такой зловонный запах, что нам пришлось отказаться от этого намерения и снова сесть на лошадей.

Дойдя до уровня моря, дорога сворачивает на восток и проходит по голому песчаному берегу шириной в полтора лье, напоминающему куманский пляж. Там растут отдельные индейские смоковницы, Sesuvium L., несколько Coccoloba uvifera L., а вдоль берега – Avicennia L. и мангровые деревья.

Мы перешли вброд речки Гуайгуаса и Эстеван, которые из-за частых разливов образуют большие лужи стоячей воды. На этой обширной равнине возвышаются в виде рифов невысокие скалы из меандровых, мадрепоровых и других кораллов, ветвистых или с выпуклой поверхностью. Они как бы свидетельствуют о недавнем отступании моря.

Однако эти полипняки представляют собой лишь обломки, погруженные в брекчию с известняковым цементом. Я говорю «брекчию», ибо не следует смешивать белые и недавние кораллиты этой очень молодой прибрежной формации с кораллитами, включенными в пласты переходных горных пород, граувакки и черного известняка.

Мы с удивлением увидели в этом необитаемом месте огромный ствол Parkinsonia aculeata L. в полном цвету. Наши ботанические справочники указывают, что это дерево свойственно Новому Свету; однако за пять лет мы видели его в диком состоянии всего два раза – на равнинах у реки Гуайгуаса и в Llanos Куманы, в 30 лье от побережья, близ Вилья-дель-Пао [Пао].

При этом не исключена возможность, что во втором случае дерево росло на прежнем conuco[51], то есть ранее возделывавшемся участке. Повсюду в остальной части американского материка мы видели Parkinsonia, как и Plumeria, только в садах индейцев.

В Пуэрто-Кабельо я прибыл вовремя, чтобы взять несколько близмеридиональных высот Канопуса; впрочем, эти наблюдения, а также соответствующие высоты солнца, взятые 28 февраля, не заслуживают полного доверия. Я слишком поздно заметил небольшое смещение алидады Троутоновского секстанта.

В Пуэрто-Кабельо, как и в Ла-Гуайре, ведется спор относительно того, находится ли эта гавань к востоку или к западу от города, с которым она тесней всего связана. Жители думают, что Пуэрто-Кабельо расположен к северо-северо-западу от Нуэва-Валенсии. Мои наблюдения действительно показали, что он находится на 3–4 минуты по дуге западнее. По Фидальго, он лежит восточнее.

Климат в Пуэрто-Кабельо менее знойный, чем в Ла-Гуайре. Морской ветер здесь сильнее, дует чаще и более постоянен. Дома не жмутся к скалам, которые днем поглощают солнечные лучи, а ночью испускают тепло. Воздух свободней циркулирует между побережьем и горами Илария.

Причины нездорового климата следует искать в пляжах, которые тянутся к западу, до горизонта, в сторону Пунта-де-Тукакос, расположенного близ прекрасной гавани Чичиривиче. Там находятся солеварни, и в начале периода дождей свирепствует трехдневная лихорадка, легко переходящая в атаксическую.

Было сделано интересное наблюдение: метисы, работающие на солеварнях, более смуглы, и кожа у них более желтая, если в течение нескольких лет подряд они болели этой лихорадкой, называемой прибрежной болезнью.

Жители здешних берегов, бедные рыбаки, уверяют, что не морские приливы и не отступание соленых вод делают столь нездоровой поросшую мангровыми зарослями местность, но что вредный для здоровья климат обусловлен пресной водой, разливами рек Гуайгуаса и Эстеван, на которых в октябре и ноябре бывают внезапные и сильные паводки.

На берегах реки Эстеван жить стало менее опасно с тех пор, как там заложили небольшие плантации маиса и бананов и путем поднятия и укрепления почвы ввели реку в более узкое русло. Существует проект создания другого русла для реки Сан-Эстеван и оздоровления таким способом окрестностей Пуэрто-Кабельо. При помощи канала вода должна быть отведена к той части побережья, которая расположена напротив острова Гуайгуаса.

Солеварни Пуэрто-Кабельо мало чем отличаются от солеварен на полуострове Арая, около Куманы. Однако земля, выщелачиваемая посредством сбора дождевой воды в маленьких водоемах, меньше насыщена солью.

Здесь, как и в Кумане, встает вопрос: пропитана ли почва частицами соли потому, что она на протяжении столетий время от времени заливалась морской водой, испарявшейся на солнце, или же земля содержит хлористый натрий, подобно очень бедным копям каменной соли? У меня не было времени исследовать этот берег столь же тщательно, как полуостров Арая.

Впрочем, проблема очень проста и сводится к следующему: обусловлено наличие соли недавним затоплением или очень древним? Так как работа на солеварнях Пуэрто-Кабельо слишком вредна, ею занимаются только самые бедные люди. Они относят соль в небольшие амбары, а затем продают ее на городские склады.

Во время нашего пребывания в Пуэрто-Кабельо береговое течение, обычно идущее к западу, повернуло с запада на восток. Это противотечение (corriente por arriba), о котором мы уже упоминали, очень часто наблюдается на протяжении двух-трех месяцев в году, от сентября до ноября. Предполагают, что оно – результат северо-западных ветров, дующих между Ямайкой и мысом Сан-Антонио на острове Куба.

Оборона берегов Терра-Фирмы опирается на шесть пунктов: крепость Сан-Антонио в Кумане, Морро возле Нуэва-Барселоны, укрепления Ла-Гуайры (со 134 пушками), Пуэрто-Кабельо, форт Сан-Карлос у пролива, ведущего к озеру Маракаибо, и Картахена-де-лас-Индиас. После Картахена-де-лас-Индиас Пуэрто-Кабельо является самым важным укрепленным пунктом. Город очень современный, и его гавань одна из лучших в обоих полушариях.

Природные условия настолько благоприятны, что человеческой изобретательности почти нечего было добавить. Узкая полоса суши тянется сначала к северу, затем к западу. Ее западная оконечность расположена напротив цепи островов, соединенных между собой мостами и лежащих так близко друг от друга, что их можно принять тоже за мыс.

Все эти острова сложены чрезвычайно молодой формацией известняковой брекчии, сходной с описанной нами формацией на побережье Куманы и у замка Арая. Это агломерат, содержащий куски мадрепор и других кораллов, сцементированные известняковой основной массой и зернами песка.

Мы уже раньше видели такой агломерат близ реки Гуайгуаса. Необычайной конфигурацией местности гавань напоминает бассейн или внутреннюю лагуну, южный край которой заполнен островками, поросшими мангровыми лесами. То обстоятельство, что вход в гавань открывается на запад, немало способствует отсутствию в ней волнения.

В гавань одновременно может войти только один корабль; однако самые большие линейные корабли могут бросить якорь очень близко от берега, чтобы запастись водой. Единственную опасность при входе в гавань представляют подводные рифы Пунта-Брава, напротив которых сооружена восьмипушечная батарея. К западу и юго-западу видны форт – правильный пятиугольник с пятью бастионами, батарея близ рифа и укрепления, окружающие старинный город, построенный на островке трапециевидной формы.

Мост и укрепленные ворота эстакады соединяют старый город с новым, который уже перерос его, хотя и считается предместьем. Задняя часть бассейна или лагуны, образующей гавань Пуэрто-Кабельо, огибает предместье с юго-запада; это болотистая равнина, изобилующая стоячей и вонючей водой. В городе сейчас около 9000 жителей.

Он обязан своим возникновением контрабандной торговле, распространившейся в тех краях благодаря близости города Бурбурата, основанного в 1549 году. Только при правлении бискайцев и компании Гипускоа Пуэрто-Кабельо превратился из деревни в укрепленный город. Суда из Ла-Гуайры, которая представляет собой скорее плохой открытый рейд, чем гавань, приходят в Пуэрто-Кабельо для конопачения и ремонта.

Наиболее оживленная контрабанда ведется с островами Кюрасао и Ямайка. Ежегодно выводится свыше 10 000 мулов. Интересно наблюдать, как грузят этих животных: накинув петлю, их валят и затем поднимают на борт судна с помощью приспособления, похожего на колодезный журавль.

Выстроенные в два ряда мулы с трудом держатся на ногах во время боковой и килевой качки. Чтобы устрашить их, сделать более покорными, днем и ночью почти непрерывно бьют в барабан. Можно представить себе, каким покоем наслаждается пассажир, решившийся отправиться на Ямайку на одной из таких шхун, груженных мулами.

1 марта на восходе мы покинули Пуэрто-Кабельо. Мы с удивлением увидели множество лодок с фруктами, привезенными для продажи на рынке. Мне это напомнило чудесное утро в Венеции. Вообще со стороны моря город имеет живописный и приятный вид. Покрытые растительностью горы с остроконечными вершинами, судя по очертаниям которых можно предположить, что они сложены траппами, образуют задний план ландшафта.

У берега все голо, бело и залито резким светом, между тем как гряда гор поросла густолиственными деревьями, отбрасывающими огромные тени на бурую каменистую землю. За чертой города мы осмотрели недавно построенный акведук. Он имеет в длину 5000 вар; вода реки Эстеван поступает по желобу в город. Это сооружение стоило свыше 30 000 пиастров, но зато вода льется ключом на всех улицах.

Из Пуэрто-Кабельо мы возвратились в долины Арагуа и снова остановились на плантации Барбула, через которую проводят новую дорогу из Валенсии. В течение нескольких педель мы слышали разговоры о дереве, дающем очень питательный млечный сок. Его называют коровьим деревом, и нас уверяли, что негры из усадьбы, пьющие это растительное молоко в большом количестве, считают его целебной пищей.

Так как все млечные соки растений кислые, горькие и в большей или меньшей степени ядовиты, то это утверждение показалось нам весьма странным. Опыт во время нашего пребывания в Барбуле показал, что достоинства Palo de Vaca[52] вовсе не были преувеличены. Это прекрасное дерево по виду напоминает хризофиллум[53].

Его продолговатые, остроконечные листья, жесткие и очередно расположенные, имеют боковые жилки, выступающие с нижней стороны и параллельные друг другу. Листья бывают длиной до десяти дюймов. Цветов мы не видели; плод мало мясистый и содержит одну, иногда две косточки.

Если в стволе коровьего дерева сделать надрез, из него начинает обильно течь липкий млечный сок, довольно густой, совершенно не кислый и обладающий очень приятным бальзамическим запахом. Нам подали сок в плодах тутумо, то есть бутылочной тыквы. Мы выпили его изрядное количество вечером перед сном и рано утром, не испытав никаких неприятных последствий.

Только вязкость млечного сока делает его несколько неприятным. Негры и свободные люди, работающие на плантациях, питаются им, макая в него хлеб из маиса и маниока, арепа и кассаве. Управляющий усадьбой уверял нас, что рабы заметно полнеют в то время, когда Palo de Vaca дает больше всего млечного сока.

Под действием воздуха на поверхности сока образуются, возможно вследствие поглощения атмосферного кислорода, пленки из желтоватого, волокнистого, сильно анимализированного вещества, похожего на творожистую массу. Отделенные от более водянистой жидкости, пленки эластичны почти как каучук; однако с течением времени они подвергаются тем же процессам гниения, что и желатина.

Сгустки, образующиеся при соприкосновении с воздухом, в народе называют сыром; они скисают через пять-шесть дней, как я убедился на небольших количествах, привезенных мною в Нуэва-Валенсию. В млечном соке, хранившемся в заткнутой пробкой бутылке, образовался небольшой осадок свернувшихся частиц; он не только не стал зловонным, но все время испускал бальзамический запах.

Смешанный с холодной водой, свежий сок почти не свертывается; однако когда я подверг его действию азотной кислоты, образовались вязкие пленки. Мы послали Фуркруа в Париж две бутылки млечного сока. В одной он был в естественном состоянии, в другой – смешан с некоторым количеством углекислого натра. Французский консул на острове Сент-Томас любезно согласился доставить их по назначению.

Необыкновенное дерево, о котором мы говорили выше, по-видимому, свойственно прибрежной кордильере, в особенности в районе от Барбулы до озера Маракаибо. Несколько деревьев растет также около деревни Сан-Матео и, по данным Бредемейера, чьи путешествия так обогатили прекрасные оранжереи Шенбрунна и Вены, в долине Каукагуа в трех днях пути на восток от Каракаса.

Этот натуралист нашел, как и мы, что растительный млечный сок Palo de Vaca приятен на вкус и ароматичен. В долине Каукагуа местные жители называют дерево, дающее этот питательный сок, молочным деревом, Arbol de leche. Они утверждают, что по густоте и цвету листвы могут распознать стволы, особенно богатые соком, – подобно тому, как пастух по внешним признакам различает хорошую молочную корову.

До настоящего времени ни один ботаник не знал о существовании этого растения, плодообразующие органы которого было бы легко раздобыть. По мнению Кунта, оно, по-видимому, относится к семейству сапотиловых.

Лишь много времени спустя после возвращения в Европу я обнаружил в «Описании Восточной Индии» голландского ученого Лаэта строки, относящиеся, вероятно, к коровьему дереву: «В провинции Кумана, – пишет Лаэт, – существуют деревья, сок которых напоминает свернувшееся молоко и представляет собой целебную пищу».

Должен признаться, что среди множества любопытных явлений, виденных мной за время путешествий, мало было таких, которые поразили мое воображение столь же сильно, как коровье дерево. Все, что имеет отношение к молоку, все, что касается хлебных злаков, вызывает в нас интерес, не только обусловленный стремлением к познанию природы, но связанный также с другим порядком идей и чувств.

Нам трудно представить себе, что человеческий род может существовать без мучнистых веществ, без питательной жидкости, содержащейся в материнской груди и так хорошо приспособленной для вскармливания детей, столь медленно набирающихся сил. Крахмалистое вещество в хлебных злаках, предмете религиозного поклонения многих древних и современных народов, содержится в зернах и отлагается в корнях растений; служащее пищей молоко представляется нам продуктом только животных организмов.

Таковы понятия, усвоенные нами со времен раннего детства, таков также источник удивления, которое охватывает нас при виде описанного выше дерева. В этом случае нас приводят в волнение не чудесная сень лесов, не величественное течение рек, не горы, покрытые вечным инеем. Несколько капель растительного сока напоминают нам о всем могуществе и плодородии природы.

На голом склоне скалы растет дерево с сухими жесткими листьями. Его толстые деревянистые корни едва проникают в каменный грунт. В течение нескольких месяцев в году ни одна капля дождя не смачивает его листвы. Ветви кажутся мертвыми, высохшими; но когда делают надрез на стволе, из него вытекает сладкое и питательное молоко. Растительный источник бывает обильнее всего на восходе солнца.

В это время со всех сторон стекаются негры и местные жители с большими чашами, чтобы собрать млечный сок, который сверху желтеет и загустевает. Одни выпивают сок тут же под деревом, другие относят его своим детям. Можно подумать, что перед вами семья пастуха, распределяющего молоко своих коров.

Palo de Vaca не только служит примером безграничного плодородия и щедрости природы в жарком поясе, но и разъясняет нам многочисленные причины, способствующие в этом прекрасном климате беззаботной лени человека. Мунго Парк познакомил нас с масляным деревом провинции Бамбара, которое, по предположению Декандоля, принадлежит к семейству сапотовых, подобно нашему молочному дереву.

Бананы, саговая пальма, мауриция с берегов Ориноко – такие же хлебные деревья, как Rima Sonner [Artocarpus Forst.] Южного моря. Плоды Crescentia L. и Lecythis Loefl. употребляются в качестве сосудов; цветочные влагалища пальм и древесная кора служат шляпами и одеждой, которые не надо шить.

Узлы или, скорее, внутренние перегородки бамбуковых стволов заменяют лестницы и облегчают на тысячу ладов постройку хижины, изготовление стульев, кроватей и другой мебели, составляющих достояние индейца. Среди столь богатой растительности, дающей столь разнообразные продукты, нужны очень могущественные причины, чтобы заставить человека трудиться, чтобы пробудить его от летаргии, чтобы развились его умственные способности.

В Барбуле выращивают какаовые деревья и хлопок. Мы увидели там – что чрезвычайно редко в здешних краях – две большие машины с цилиндрами для отделения хлопка от семян; одна из них приводится в движение гидравлическим колесом, другая – приводом и мулами.

Управляющий усадьбой, который построил эти машины, был уроженцем Мериды. Он знал дорогу, ведущую из Нуэва-Валенсии, через Гуанаре и Мисагуаль, в Баринас, а оттуда через ущелье Кальехонес к Paramo Мукучиес и горам Мерида, покрытым вечным снегом.

Сведения, которые он нам дал относительно того, сколько времени необходимо, чтобы добраться из Валенсии через Баринас до Sierra-Nevada[54], а оттуда через гавань Торунос и по реке Санто-Доминго в Сан-Фернандо-де-Апуре, оказались для нас чрезвычайно ценными.

В Европе вряд ли могут представить себе, как трудно бывает получить точные данные в стране, где путешествуют так редко и где имеют обыкновение преуменьшать или преувеличивать расстояния в зависимости от того, хотят ли приободрить путешественника или отговорить его от намеченного плана.

Итак, мы вернулись из Барбулы в Гуакару, чтобы попрощаться с почтенным семейством маркиза дель Торо и провести еще три дня на берегах озера. Это были последние дни масленицы. Все дышало весельем. Игры, которым предавались и которые называют играми carnes tollendas, принимают иногда несколько дикий характер. Одни ведут осла, груженного бочкой с водой, и повсюду, где им попадается открытое окно, поливают с помощью насоса комнаты.

У других бумажные трубки, наполненные волосками Picapica или Dolichos pruriens L. [Mucuna pruriens DC]; дуя в трубки, они осыпают лица прохожих волосками, которые вызывают сильный зуд кожи.

Из Гуакары мы возвратились в Нуэва-Валенсию. Там мы встретили несколько французских эмигрантов – единственных, виденных нами в испанских колониях за пять лет. Несмотря на узы крови, связывающие королевские фамилии Франции и Испании, даже французским священникам не разрешалось укрываться в этой части Нового Света, где человеку так легко найти для себя пропитание и приют.

По ту сторону океана только Соединенные Штаты Америки предоставляли убежище всем несчастным. Правительство, которое сильно потому, что оно свободно, доверчиво, потому, что оно справедливо, не боялось принимать изгнанников.

Прежде чем покинуть долину Арагуа и соседние берега, нам остается рассказать о какаовых деревьях, во все времена считавшихся главным источником процветания здешнего края. В конце XVIII столетия в провинции Каракас производилось ежегодно 150 000 фанег; из них 30 000 потреблялось в самой провинции, а 100 000 в Испании.

Считая даже, что фанега какао, по кадисским ценам, стоит всего 25 пиастров, мы получаем, что общая стоимость какао, вывозимого из шести гаваней Каракасской Capitana general, достигает 4 800 000 пиастров.

В настоящее время какаовое дерево не растет в диком виде в лесах Терра-Фирмы к северу от Ориноко; оно начало нам попадаться лишь за порогами Атурес и Майпурес. Особенно много какаовых деревьев у берегов Вентуари и на Верхнем Ориноко между Падамо и Гехетте.

Незначительное количество дикорастущих какаовых деревьев в Южной Америке к северу от 6-й параллели представляет очень любопытное и до сих пор малоизвестное явление из области географии растений. Оно вызывает особое удивление, потому что на основании годового сбора урожая число плодоносящих деревьев на какаовых плантациях провинций Кумана, Нуэва-Барселона, Венесуэла, Баринас и Маракаибо исчисляется в 16 миллионов с лишним.

Дикорастущее какаовое дерево очень ветвисто и покрыто густой темной листвой. Оно приносит чрезвычайно мелкие плоды, похожие на плоды той разновидности, которую древние мексиканцы называли Tlalcacahuatl [какауатль].

Пересаженное на canucos индейцев на берегах Касикьяре и Риу-Негру, дикое дерево сохраняет на протяжении многих поколений ту растительную жизненную силу, которая заставляет его плодоносить, начиная с четвертого года, в то время как в провинции Каракас урожай собирают лишь с шестого, седьмого или восьмого года.

Там какаовые деревья внутри страны плодоносят в более позднем возрасте, чем на побережье и в долине Гуапо. На Ориноко мы не встретили ни одного племени, приготовляющего какой-либо напиток из зерен плода какаового дерева. Индейцы высасывают мякоть боба и выбрасывают зерна, кучи которых нередко находят в том месте, где они останавливались.

Хотя на побережье считают chorote – очень слабый настой какао – чрезвычайно древним напитком, ни одно историческое свидетельство не подтверждает, что до появления испанцев индейцам Венесуэлы был известен шоколад или вообще какое-нибудь применение какао.

Мне кажется более вероятным, что плантации какаовых деревьев в провинции Каракас были созданы в подражание мексиканским и гватемальским плантациям и что выращиванию какаового дерева, молодые насаждения которого защищаются листвой эритрины и бананов, приготовлению плиток шоколада и употреблению напитка того же названия испанцы, жившие в Терра-Фирме, научились благодаря торговым сношениям с Мексикой, Гватемалой и Никарагуа – тремя странами с населением тольтекского и ацтекского происхождения.

До XVI столетия путешественники сильно расходились во мнениях относительно шоколада. Бенцони в своем наивном стиле говорит, что это скорее напиток da porci, che da huomini[55]. Иезуит Акоста уверяет, будто «испанцы, живущие в Америке, безумно любят шоколад, но что нужно привыкнуть к этому черному напитку, чтобы не испытывать тошноты при одном виде пены, всплывающей как дрожжи в бродящей жидкости».

Он добавляет: «Мексиканцы относятся к какао с таким же суеверием (una supersticion), с каким перуанцы относятся к кока». Эти суждения напоминают предсказания мадам де Севиньи относительно употребления кофе. Фернандо Кортес и его паж, gentilhombre del gran Conquistador[56], воспоминания которого опубликовал Рамузио, напротив, хвалят шоколад не только как приятный, хотя и приготовленный холодным способом напиток, но в особенности как питательное вещество.

«Тот, кто выпил чашку его, – говорит паж Эрнана Кортеса, – может путешествовать целый день без всякой иной пищи, особенно в жарких странах, ибо шоколад по своей природе прохлаждающее питье». Мы не согласны с последней частью этого утверждения; однако вскоре, во время плавания по Ориноко и восхождений на вершины Кордильер, нам представится случай воздать хвалу полезным свойствам шоколада.

Одинаково удобный для перевозки и для употребления, он содержит в небольшом объеме много питательных и возбуждающих веществ. Было справедливо сказано, что в Африке рис, камедь и масло из плодов дерева ши помогают человеку преодолевать пустыни. В Новом Свете шоколад и маисовая мука сделали для него доступными плоскогорья Анд и огромные необитаемые леса.

Самые лучшие плантации какао находятся в провинции Каракас вдоль побережья, между Каравальедой и устьем реки Токуйо, в долинах Каукагуа, Капая, Куриепе и Гуапо, а также в долинах Купира между мысами Кодера и Унаре, близ Ароа, Баркисимето, Гуигуэ и Уритуку. Плоды какао, растущие на берегах Уритуку в начале Llanos, в округе Сан-Себастьян-де-лос-Рейес, считаются самыми высокосортными.

После какао с Уритуку наилучшим считается какао из Гуигуэ и долин Каукагуа, Капая и Купира. На Кадисском рынке каракасское какао занимает одно из первых мест, непосредственно после какао из Сокомуско. Цена его обычно на 30–40 % превышает цены гуаякильского какао.

Знакомя читателей с современным состоянием плантаций какао в провинции Венесуэла, мы упомянули о жарких плодородных долинах в прибрежной кордильере. В этом районе, в той его части, которая тянется на запад к озеру Маракаибо, есть множество весьма замечательных мест. В конце настоящей главы я приведу сведения, какие мне удалось собрать о качестве почвы и о рудных месторождениях в округах Ароа, Баркисимето и Карора.

От Сьерра-Невада-де-Мерида и Paramo Никитао, Paramo Боконо и Paramo Лас-Росас, где растет ценное хинное дерево, восточная кордильера Новой Гранады понижается так резко, что между 9 и 10° северной широты она представляет собой лишь цепь небольших гор, которая, переходя к северо-востоку в горы Альтар и Торито, отделяет притоки Апуре и Ориноко от многочисленных рек, впадающих либо в Антильское море, либо в озеро Маракаибо.

На этом водоразделе расположены города Ниргуа, Сан-Фелипе-эль-Фуэрте, Баркисимето и Токуйо. В первых трех климат очень жаркий; но в Токуйо весьма прохладно, и мы с удивлением узнали, что под таким чудесным небом жители обнаруживают большую склонность к самоубийству. К югу местность повышается, и Трухильо, озеро Урао, в котором добывают соду, и Грита, расположенные к востоку от кордильеры, находятся уже на высоте от 400 до 500 туазов.

Изучая закономерность в простирании первозданных пластов прибрежной кордильеры, мы, пожалуй, можем установить одну из причин крайней влажности района между нею и берегом океана.

Чаще всего пласты падают к северо-западу, так что воды текут в этом направлении, следуя наклону пластов, и образуют, как мы упоминали выше, множество потоков и рек, разливы которых бывают столь гибельными для здоровья населения, живущего между мысом Кодера и озером Маракаибо.

Среди рек, спускающихся на северо-восток к побережью у Пуэрто-Кабельо и Пунта-де-Хикакос, самые значительные Токуйо, Ароа и Яракуй. Если бы не заражающие воздух миазмы, долины Ароа и Яракуй были бы, вероятно, населены гуще, чем долины Арагуа.

Судоходные реки давали бы первым еще и то преимущество, что облегчали бы вывоз как урожая сахара и какао, собираемого в них самих, так и продукции соседних районов, например пшеницы из Кибора, скота из Монаи и меди из Ароа. Рудники, где добывают медь, находятся в поперечной долине, которая сливается с долиной Ароа; там не так жарко и климат не такой вредный, как в ущельях, расположенных ближе к морю.

В этих ущельях индейцы промывают золото, и земля скрывает богатые медные руды, никем еще не разрабатываемые. Древние рудники Ароа долгое время были заброшены, а затем их снова стали разрабатывать благодаря стараниям дона Антонио Энрикес, которого мы встретили в Сан-Фернандо на берегах Апуре.

По сообщенным им сведениям, рудное месторождение, вероятно, представляет собой нечто вроде штока (Stockwerk), образованного соединением множества мелких жил, перекрещивающихся во всех направлениях. Этот шток имеет местами от двух до трех туазов в толщину. Существуют три рудника; на всех работают рабы.

На самом большом руднике, Бискайна, всего тридцать рабочих, а общее число рабов, занятых добычей руды и выплавкой, не превышает 60–70 человек. Так как глубина водоотливной штольни равняется лишь 30 туазам, то вода мешает разрабатывать самые богатые участки штока, находящегося под штольней. До сих пор не додумались установить гидравлические колеса.

Общая добыча красной меди составляет в год от 1200 до 1500 квинталов. Это медь, известная в Кадисе под названием каракасской, превосходного качества. Ее предпочитают даже меди из Швеции и из Кокимбо в Чили. Часть меди из Ароа используется на месте для отливки колоколов. Недавно между Ароа и Ниргуа, около Гуаниты, в горе Сан-Пабло, нашли серебряную руду.

Крупинки золота попадаются во всех гористых местах между рекой Яракуй, городом Сан-Фелипе, Ниргуа и Баркисимето, в особенности в реке Санта-Крус, где индейцы-старатели находили иногда самородки стоимостью в 4–5 пиастров. Содержат ли соседние пласты слюдяного сланца и гнейса настоящие жилы или же золото рассеяно здесь, как в гранитах Гвадаррамы в Испании и Фихтельберга во Франконии, по всей толще горной породы?

Возможно, вода, просачиваясь, обусловливает скопление рассеянных чешуек золота; в этом случае всякие попытки разрабатывать месторождение будут бесполезными. В Savana de la Мiel[57], близ города Баркисимето, вырыли шахту в черном блестящем сланце, похожем на ампелит. Добытые в этой шахте и присланные мне в Каракас минералы оказались кварцем, не содержащим золота, пиритом и белой свинцовой рудой [церуссит] в игольчатых кристаллах с шелковистым блеском.

С самого начала завоевания, несмотря на набеги воинственного племени гирахара, испанцы приступили к разработке рудников Ниргуа и Бурия. В том же районе в 1553 году в результате скопления негров-рабов произошло событие, которое, хотя само по себе не имело большего значения, представляет интерес благодаря сходству с теми событиями, какие развернулись на наших глазах на острове Сан-Доминго.

Один негр-раб поднял восстание среди рабочих королевского рудника Сан-Фелипе-де-Бурия; вместе с двумястами товарищами он скрылся в лесах и основал поселок, где был провозглашен королем. Мигуель, новый король, любил пышность и торжественные церемонии. Своей жене Гуиомар он присвоил титул королевы и назначил, как рассказывает Овьедо, министров, государственных советников, чиновников casa real[58] и даже негра-епископа.

Вскоре он осмелился напасть на соседний город Нуэва-Сеговия-де-Баркисимето, но, разбитый Диего де Лосадай, погиб в схватке. Вслед за африканской монархией в Ниргуа была создана республика самбо, потомков негров и индейцев. Весь городской совет (cabildo) состоял из цветных, которых испанский король называл своими преданными верноподданными, самбо из Ниргуа.

Лишь немногие семьи белых пожелали жить там, где установилось правление, столь противоречившее их притязаниям; и маленький город в насмешку был назван la republica de Zambos et Mulatos. Передача власти в руки одной группы населения так же неблагоразумна, как и лишение какой-либо группы принадлежащих ей естественных прав.

Между тем как пышная растительность и крайняя влажность воздуха способствуют распространению лихорадки в жарких долинах рек Ароа, Яракуй и Токуйо, знаменитых прекрасным строевым лесом, в саваннах, или Llanos, Монаи и Карора дело обстоит иначе. Горный район Токуйо и Ниргуа отделяет их от больших равнин Португеса и Калабосо.

Только в совершенно исключительных случаях сухие саванны бывают заражены миазмами. Там нет болотистых мест, однако некоторые явления указывают на выделение водорода. Приводя путешественников, которые не имеют никакого понятия о воспламеняющихся мофеттах, в Куэва-дель-Серрито-де-Монаи, их пугают тем, что поджигают смесь газов, постоянно скопляющуюся в верхней части пещеры.

Должны ли мы предположить наличие здесь той же причины зараженности воздуха, что и на равнинах между Тиволи и Римом, а именно выделения сероводорода?[59] Возможно также, что гористая местность по соседству с Llanos Монаи оказывает вредное влияние на окружающие равнины.

Юго-восточные ветры могут приносить гнилостные выделения, поднимающиеся из ущелья Вильегас и из Сьенега-де-Кабра, между Каророй и Караче. Я всегда склонен сопоставлять все обстоятельства, имеющие отношения к хорошим или вредным качествам воздуха, ибо в столь неясном вопросе только путем сравнения большого количества фактов можно надеяться установить истину.

Сухие и в то же время зараженные лихорадкой саванны, которые тянутся от Баркисимето до восточного берега озера Маракаибо, частично поросли индейскими смоковницами; но прекрасная лесная кошениль, известная под туманным названием grana de Carora[60], добывается в области с более умеренным климатом, между Каророй и Трухильо, и в особенности в долине реки Мукужу к востоку от Мериды. Здешние жители совершенно пренебрегают этой отраслью производства, столь ценной для торговли.

Глава III

Горы, отделяющие долины Арагуа от каракасских Llanos. – Вилья-де-Кура. – Парапара. – Llanos, или степи. – Калабосо.

Горная цепь, которая окаймляет озеро Такаригуа с юга, образует, так сказать, северный берег большой котловины каракасских Llanos, или саванн. Чтобы спуститься из долин Арагуа в эти саванны, надо пересечь горы Гуигуэ и Тукутунемо. Из населенной, украшенной трудом человека страны вы вступаете в обширную пустыню. Привыкший к виду скал и тенистых долин, путешественник с удивлением смотрит на эти саванны без единого дерева, на огромные равнины, словно поднимающиеся к самому горизонту.

Чтобы нарисовать картину Llanos, или области пастбищ, я кратко опишу проделанный нами путь от Нуэва-Валенсии, через Вилья-де-Кура и Сан-Хуан, до деревушки Ортис, расположенной на границе степей. 6 марта до восхода солнца мы покинули долины Арагуа.

Мы шли по прекрасно возделанной равнине вдоль юго-западной части озера Валенсия, пересекая местность, выступившую из воды после того, как озеро отступило. Мы не переставая восхищались плодородием почвы, на которой росли бутылочные тыквы, арбузы и бананы. Отдаленные крики обезьян-ревунов возвестили восход солнца.

Приблизившись к группе деревьев, возвышавшихся среди равнины, между прежними островками Дон-Педро и Негра, мы увидели большие стаи обезьян Araguato: как бы торжественной процессией они очень медленно перебирались с одного дерева на другое. Самца сопровождало множество самок; некоторые из них несли на плечах детенышей.

Натуралисты часто описывали обезьян-ревунов, живущих сообществами в различных частях Америки и повсюду обладающих сходными нравами, хотя они подчас и принадлежат к различным видам. Мы восхищались однообразием движений обезьян Araguato[61].

Везде, где ветви соседних деревьев не соприкасаются, самец-вожак повисает на цепкой мозолистой части хвоста. Затем он раскачивается всем туловищем до тех пор, пока при одном из взлетов ему не удается достигнуть ближайшей ветки. Вся вереница на том же самом месте проделывает тот же маневр.

Вряд ли необходимо отметить здесь, насколько сомнительно утверждение Ульоа и множества других образованных путешественников о том, что Marimondes[62], Araguato и другие обезьяны, обладающие цепким хвостом, устраивают нечто вроде цепи, чтобы перебраться на противоположный берег реки.

За пять лет мы имели случай наблюдать тысячи этих животных; и именно поэтому мы не придавали веры рассказам, возможно придуманным самими европейцами, хотя индейцы из миссий повторяют их, выдавая за сведения, полученные от предков. Человек, стоящий на самой низкой ступени цивилизации, наслаждается изумлением, которое он вызывает, рассказывая о чудесах своей страны.

Он утверждает, будто видел то, что, по его предположению, могли бы видеть другие. Всякий дикарь – охотник; а рассказы охотника тем фантастичнее, чем большим умом наделены животные, хитростью которых он перед нами похваляется. Таково происхождение легенд, распространенных в обоих полушариях о лисицах, обезьянах, воронах и кондоре Анд.

Araguato упрекают в том, что они покидают своих детенышей, чтобы облегчить себе бегство, когда их преследуют индейцы-охотники. Рассказывают, будто видели, как матери отрывали детеныша от своих плеч и сбрасывали вниз с дерева. Я склонен думать, что чисто случайный поступок был принят за преднамеренный.

Индейцы питают ненависть или предубеждение к некоторым породам обезьян; они любят Viuditas, Titis и вообще всех мелких сагуинов, между тем как Araguato из-за их печального вида и монотонного рева они терпеть не могут и клевещут на них. Размышляя о причинах, облегчающих ночью распространение звука по воздуху, я счел необходимым точно определить расстояние, на котором – особенно в сырую и бурную погоду – слышен рев стаи Araguato.

Я убедился, что его можно различить за 800 туазов. Обезьяны, обладающие четырьмя руками, не способны совершать путешествия в Llanos; и когда вы находитесь среди обширных равнин, поросших травой, вам легко заметить изолированную группу деревьев, откуда доносится шум и где живут обезьяны-ревуны.

Направляясь к этой группе деревьев или удаляясь от нее, вы измеряете максимальное расстояние, на котором слышен рев. По ночам, особенно в пасмурную, очень теплую и сырую погоду, эти расстояния, по моим наблюдениям, иногда бывали на одну треть больше.

Индейцы утверждают, будто в то время, когда Araguato оглашают лес своим ревом, всегда находится один, «который поет как запевала». Это наблюдение довольно точно. Обычно, и притом долгое время, вы слышите одинокий, более сильный голос, затем сменяющийся другим голосом иного тембра. Тот же инстинкт подражания подчас наблюдается у нас среди лягушек и среди почти всех животных, живущих сообществом и поющих вместе.

Больше того, миссионеры уверяют, что в тех случаях, когда какая-нибудь самка Araguato собирается рожать, хор прекращает рев до появления на свет детеныша. Мне самому не удалось проверить правильность этого утверждения, но я не считаю его вовсе лишенным основания. Я наблюдал, что рев прекращался на несколько минут, когда какой-нибудь необычный звук, например стон раненого Araguato, привлекал внимание стаи.

Наши проводники самым серьезным образом уверяли нас, что «для излечения астмы достаточно напиться из костного барабана подъязычной кости Araguato. Так как у этого животного голос необычайно большой, то его гортань обязательно должна придать налитой в нее воде способность исцелять легочные болезни». Такова народная физика, иногда напоминающая физику древних.

Ночь мы провели в деревне Гуигуэ; по наблюдениям над Канопусом я установил, что ее широта равняется 10°4'11''. Эта деревня, окруженная богатейшими плантациями, отстоит всего в тысяче туазов от озера Такаригуа.

Мы ночевали у старого сержанта родом из Мурсии, человека с очень оригинальным характером. Чтобы доказать нам, что он учился у иезуитов, он рассказал нам по-латыни историю сотворения мира. Ему были известны имена Августа, Тиберия и Диоклетиана. Наслаждаясь мягкой прохладой ночи во дворе, окруженном изгородью из бананов, он интересовался всем, что некогда происходило при дворе римских императоров.

Наш хозяин настойчиво расспрашивал нас о средствах от подагры, которой он сильно страдал. «Я знаю, – говорил он, – что один самбо из Валенсии, знаменитый curioso[63], может меня вылечить; но он хочет, чтобы ему оказывали уважение, какого нельзя питать к человеку с его цветом кожи, и я предпочитаю оставаться в своем теперешнем состоянии».

За Гуигуэ начинается подъем на горную цепь, которая тянется на юг от озера, к Гуасимо и Ла-Пальме. С вершины плато, возвышающегося на 320 туазов, мы увидели в последний раз долины Арагуа. Гнейс выходил на поверхность, и его пласты простирались в том же направлении и так же падали к северо-западу. Кварцевые жилы, пересекающие гнейс, золотоносны; так, одно из соседних ущелий носит название quebrada del oro.

К нашему удивлению, в стране, где разрабатывается всего лишь один медный рудник, на каждом шагу вы встречаете это пышное название – Золотое ущелье. Мы прошли пять лье до деревни Мария-Магдалена, а затем еще два лье до Вилья-де-Кура. Было воскресенье. Жители деревни Мария-Магдалена собрались перед церковью.

Нашим погонщикам мулов предложили задержаться и прослушать мессу. Мы решили остаться, но погонщики после долгих препирательств все же ушли. Должен добавить, что это был единственный спор, затеянный с нами по такого рода причине. В Европе составили себе весьма неправильное представление о нетерпимости и даже религиозном фанатизме испанских колонистов!

Сан-Луис-де-Кура, или, как обычно говорят, Вилья-де-Кура, стоит в чрезвычайно сухой долине, тянущейся с северо-запада на юго-восток и расположенной, согласно моим барометрическим измерениям, на высоте 266 туазов над уровнем океана. За исключением нескольких фруктовых деревьев, здесь нет почти никакой растительности.

Сухости плоскогорья еще больше способствует то обстоятельство, что некоторые реки (это довольно необычно в местности, сложенной первозданными породами) уходят в землю сквозь трещины. Река Лас-Минас, к северу от Вилья-де-Кура, исчезает в скале, снова выходит на поверхность и опять скрывается под землей, не достигнув озера Валенсия, по направлению к которому она течет. Кура напоминает скорее деревню, чем город.

Жителей в ней всего 4000; однако среди них мы встретили нескольких человек выдающегося ума. Мы остановились в доме, принадлежавшем семье, которая подверглась преследованиям правительства во время каракасской революции 1797 года. Один из сыновей промучился некоторое время в тюрьмах, а затем был отправлен в Гавану для заточения в крепость. Как обрадовалась мать, узнав, что по возвращении с Ориноко мы побываем в Гаване!

Она доверила мне пять пиастров – «все свои сбережения». Мне очень хотелось вернуть их ей, но я опасался оскорбить ее щепетильность, причинить горе матери, которой доставляет удовольствие подвергать себя лишениям. Вечером все городское общество собралось, чтобы полюбоваться в райке видами европейских столиц.

Нам показали Тюильрийский дворец и статую великого курфюрста в Берлине. Довольно странное ощущение испытываешь при виде в райке своего родного города, когда находишься от него за две тысячи лье!

Аптекарь, разорившийся из-за своей злосчастной страсти к разработке рудников, сопровождал нас при посещении Серро-де-Чакао, где имеются богатые месторождения золотоносных пиритов. Мы спустились дальше по южному склону прибрежной кордильеры, в которой равнины Арагуа образуют продольную долину.

Часть ночи 11 марта мы провели в деревне Сан-Хуан, замечательной горячими источниками и необычайной формой двух соседних гор, называемых Моррос-де-Сан-Хуан. Они образуют стройные остроконечные пики, поднимающиеся над скалистой стеной с очень широким основанием. Стена эта отвесная и похожа на Дьявольскую Стену, которая окружает часть горного массива Гарца.

Так как эти горы видны в Llanos очень издалека и поражают воображение жителей равнин, непривыкших даже к ничтожным неровностям почвы, то высоту пиков здесь сильно преувеличивают. Нам говорили, что они находятся среди степей, тогда как на самом деле они окаймляют степи с севера и расположены далеко за грядой холмов, носящих название Ла-Галера.

Если судить по углам превышения, взятым на расстоянии двух миль, то Моррос-де-Сан-Хуан возвышаются не больше чем на 156 туазов над деревней Сан-Хуан и на 350 туазов над уровнем Llanos. Горячие источники пробиваются у подножия гор, сложенных известняком переходной формации; подобно источникам Мариара, они насыщены сероводородом и образуют небольшое озерко, в котором температура воды при мне никогда не поднималась выше 31,3°.

В ночь с 9 на 10 марта с помощью очень удачных наблюдений над звездами я установил широту Вилья-де-Кура, равную 10°2'47''. Испанские офицеры, которые в 1755 году во время экспедиции для установления границ произвели астрономическую съемку на Ориноко, наблюдений в Куре, безусловно, не делали, так как на картах Каулина и Ла Крус Ольмедильи этот город показан на четверть градуса южнее.

Вилья-де-Кура славится в стране чудесами, творимыми статуей богоматери, известной под именем Nuestra Señora de los Valencianos. Статуя, найденная одним индейцем в овраге около середины восемнадцатого столетия, была предметом тяжбы между двумя городами – Кура и Сан-Себастьян-де-лос-Рейес.

Священники последнего города утверждали, что божья матерь впервые явилась на территории их прихода. Каракасский епископ, чтобы положить конец длительному скандальному спору, велел доставить статую в епископскую сокровищницу и хранил ее 30 лет под замком; только в 1802 году статую вернули жителям Куры.

Выкупавшись в речке Сан-Хуан с дном из базальтового Grünstein и с прохладной прозрачной водой, мы в два часа ночи пустились в дальнейший путь через Ортис и Парапару к Меса-де-Паха. Так как в то время дорога по Llanos кишела грабителями, то несколько путешественников присоединились к нам, чтобы составить нечто вроде каравана.

В течение 6–7 часов мы непрерывно спускались; мы двигались вдоль Серро-де-Флорес, около которой ответвляется дорога, ведущая в большую деревню Сан-Хосе-де-Тиснао. Путь в долины, из-за плохой дороги и голубого цвета сланцев носящие название Мальпассо и Пьедрас-Асулес[64], идет мимо усадеб Луке и Хункалите.

Здешняя местность представляет собой древний берег большой котловины степей и чрезвычайно интересна для геолога. Там встречаются трапповые формации, которые, по-видимому, моложе диабазовых жил у города Каракас и, вероятно, относятся к горным породам вулканического происхождения.

Это не длинные узкие потоки, какие мы видим в одном из районов Оверни, а широкие покровы, отвердевшие излившиеся массы, имеющие вид настоящих пластов. Литоидные массы здесь, так сказать, покрывают древний берег внутреннего моря; все, что поддается разрушению, – расплавленные выбросы, пористые шлаки – было унесено водой.

Эти явления особенно заслуживают внимания вследствие тесной связи, какая наблюдается между фонолитами и миндалекаменными породами, которые, неизменно содержа пироксены и амфиболовый Grünstein, образуют пласты в переходном сланце. Чтобы лучше представить себе совокупность залегания этих пластов и их напластования, мы перечислим формации, предстающие взору в разрезе, проведенном с севера на юг.

Сначала, в Сьерра-де-Мариара, относящейся к северной ветви прибрежной кордильеры, мы находим крупнозернистый гранит; затем, в долинах Арагуа, на берегах озера и на расположенных на нем островах, а также в южной ветви прибрежного хребта, – гнейс и слюдяной сланец.

Последние две горные породы золотоносны в Кебрадо-дель-Оро близ Гуигуэ и между Вилья-де-Кура и Моррос-де-Сан-Хуан в горе Чакао. Золото содержится в пиритах, которые бывают то тонко рассеяны по всей массе гнейса и почти незаметны, то соединены в мелких кварцевых жилах. Большая часть потоков, пересекающих эти горы, несет крупинки золота.

Бедняки из Вилья-де-Кура и Сан-Хуана иногда зарабатывают промывкой песков до 30 пиастров в день; но чаще всего, несмотря на их прилежание, они за целую неделю не намывают золотых чешуек и на 2 пиастра. Поэтому лишь очень немногие занимаются столь неверным делом.

Тем не менее здесь, как и повсюду, где самородное золото и золотоносные пириты рассеяны в горной породе или в результате разрушения пород отлагаются в аллювиальных наносах, местные жители имеют самые преувеличенные представления о том, насколько их земли богаты драгоценным металлом. Однако результаты разработок, успех которых зависит не столько от обилия руды на больших площадях, сколько от ее скопления в определенном месте, не оправдали благоприятных предположений. Гора Чакао, окаймленная ущельем Тукутунемо, возвышается на 700 футов над деревней Сан-Хуан.

Она сложена гнейсом, который переходит, особенно в верхних пластах, в слюдяной сланец. Мы увидели на ней остатки древнего рудника, известного под названием Real de Santa Barbara. Работы велись в залежи рыхлого кварца с многогранными пустотами, пропитанного охристым железом и содержащего золотоносные пириты и мелкие чешуйки золота, которые были различимы, как уверяют, невооруженным глазом.

В гнейсе Серро-де-Чакао, по-видимому, имеется еще одно металлическое месторождение, смесь медных и серебряных руд. Это месторождение пытались разрабатывать мексиканские рудокопы, приглашенные интендантом Авало. Штольня, идущая к северо-востоку, имеет в длину всего 25 туазов.

Мы нашли в ней прекрасные образцы медной лазури с примесью барита и кварца; но мы не могли судить о том, содержит ли руда серебристый Fahlerz[65] и образует ли она залежь или, как уверял аптекарь, служивший нам проводником, настоящие жилы. Несомненно одно: эта попытка разработки обошлась за два года в двенадцать с лишним тысяч пиастров. Разумеется, было бы благоразумнее возобновить разработку золотоносной залежи Real de Santa Barbara.

Зона гнейса, о которой мы только что говорили, имеет в прибрежной цепи, между морем и Вилья-де-Кура, 10 лье в ширину. На этом обширном пространстве встречается исключительно гнейс и слюдяной сланец, входящие здесь в одну формацию.

За Вилья-де-Кура и Серро-де-Чакао местность становится, с точки зрения геогноста, более разнообразной. От плоскогорья Кура до начала Llanos спуск тянется еще на 8 лье; и на этом южном склоне прибрежной цепи гнейс перекрывают четыре горные породы различных формаций.

К югу от Серро-де-Чакао, между ущельем Тукутунемо и Пьедрас-Неграс, гнейс скрывается под формацией змеевика, состав которого различен в перекрывающих друг друга пластах. Иногда он очень чистый, очень однородный, темно-оливкового цвета, с чешуйчатым изломом, переходящим в гладкий; иногда он бывает с прожилками, с примесью синеватого стеатита, с неровным изломом и содержит чешуйки слюды.

В этих двух разновидностях я не обнаружил ни гранатов, ни амфибола, ни диаллага. Дальше к югу – именно в этом направлении мы все время двигались здесь – змеевик становится более темного зеленого цвета; в нем можно различить полевой шпат и амфибол. Трудно сказать, переходит ли он в диабаз (Grünstein) или чередуется с ним. Несомненно лишь, что он содержит жилы медной руды.

У подножия горы Чакао из змеевика выбиваются два источника. Около деревни Сан-Хуан на поверхность выступает зернистый диабаз, принимающий черно-зеленый цвет. Полевой шпат, вкрапленный в нем, образует ясно выраженные кристаллы. Слюда встречается очень редко, кварца нет. Порода снаружи покрыта желтоватой коркой, подобно долериту и базальту.

Посреди этой площади, сложенной трапповой формацией, возвышаются, как два разрушенных замка, Моррос-де-Сан-Хуан. По-видимому, они связаны с горами Сан-Себастьян и с цепью холмов Ла-Галера, скалистой стеной окаймляющих Llanos. Моррос-де-Сан-Хуан сложены известняком с кристаллической структурой; местами он очень плотный, местами пористый, зеленовато-серого цвета, блестящий, мелкозернистый, с примесью отдельных чешуек слюды.

Известняк бурно вскипает с кислотами; я не нашел в нем следов живых организмов. Он заключает в виде подчиненных пластов массы твердой глины, черновато-синей и углеродистой. Эти массы трещиноваты, обладают большим удельным весом и содержат много железа; они испещрены беловатыми полосами и не вскипают с кислотами. На поверхности в результате разложения на воздухе они принимают желтый цвет.

В глинистых пластах можно как будто обнаружить склонность к изменению либо в переходные сланцы, либо в Kieselschiefer (сланцеватая яшма), которые повсюду связаны с переходными черными известняками.

В обломках их можно на первый взгляд принять за базальты или амфиболиты. К Моррос-де-Сан-Хуан примыкает другой белый известняк, плотный и содержащий небольшое количество обломков раковин. Мне не удалось увидеть ни линию контакта этих двух известняков, ни контакт известняковой формации и диабаза.

Поперечная долина, спускающаяся от Пьедрас-Неграс и деревни Сан-Хуан к Парапаре и Llanos, сложена траппами, которые обнаруживают тесную связь с перекрытой ими формацией зеленых сланцев. Там как будто можно различить то змеевик, то Grünstein, то долериты и базальты. Положение этих проблематических масс также необычно.

Между Сан-Хуаном, Мальпассо и Пьедрас-Асулес они образуют параллельные друг другу пласты, правильно падающие к северу под углом в 49–50°; они вполне согласно перекрывают зеленые сланцы. Ниже, к Парапаре и Ортису, где миндалекаменные породы и фонолиты связаны с Grünstein, все породы напоминают по виду базальты.

Шарообразные глыбы Grünstein, нагроможденные друг на друга, образуют те закругленные конусы, которые так часто встречаются в Миттельгебирге Богемии [Чешские Средние горы] около Билина на родине фонолитов. Вот что я выяснил при отрывочных наблюдениях.

Grünstein, который вначале чередовался с пластами змеевика или незаметно переходил в него, появляется один, то в виде сильно наклоненных пластов, то в виде шарообразных глыб с концентрическими слоями, включенных в пласты той же породы. Близ Мальпассо он лежит поверх зеленых сланцев – стеатитовых, с примесью амфибола, не содержащих ни слюды, ни зерен кварца, падающих, как Grünstein, под углом в 45° к северу и, подобно ему, простирающихся на С 75°3'.

Там, где преобладают эти зеленые сланцы, господствует крайнее бесплодие, несомненно обусловленное содержащейся в них магнезией, которая (как доказывает магнезиальный известняк в Англии) очень вредна для растительности. Падение зеленых сланцев остается таким же, но простирание их пластов мало-помалу становится параллельным общему простиранию первозданных горных пород прибрежного хребта.

У Пьедрас-Асулес эти сланцы с примесью амфибола согласно перекрывают сильно трещиноватый черновато-синий сланец, пересеченный мелкими кварцевыми жилами. В зеленых сланцах встречаются пласты Grünstein; иногда даже в них включены шарообразные глыбы той же породы.

Я нигде не видел чередования зеленых сланцев с черными сланцами ущелья Пьедрас-Асулес; на линии контакта эти два вида сланцев скорее как бы переходят один в другой, причем зеленые сланцы, по мере того как в них уменьшается количество амфибола, становятся жемчужно-серыми.

Дальше к югу вблизи Парапары и Ортиса сланцы исчезают. Они прячутся под трапповой формацией более разнообразного вида. Почва становится плодороднее; скалистые выходы чередуются с пластами глины, вероятно, представляющими собой продукт выветривания Grünstein, миндалекаменных пород и фонолитов.

Grünstein, который дальше к северу был менее зернистым и переходил в змеевик, принимает здесь совершенно иной характер. Он включает шарообразные глыбы Mandelstein, или миндалекаменной породы, имеющие в диаметре 8—10 дюймов. Эти шары, иногда несколько уплощенные, распадаются на концентрические слои, что является результатом выветривания. Ядро шара по твердости почти не уступает базальту.

Шары чередуются с маленькими округлыми пустотами, наполненными глауконитом и кристаллами пироксена и натролита. Основная их масса серовато-синяя, довольно мягкая и испещрена белыми пятнышками, которые, судя по их правильной форме, возможно, представляют собой разрушенный полевой шпат. Бух исследовал с помощью сильной лупы привезенные нами образцы.

Он определил, что каждый кристалл пироксена, окруженный глинистой массой, отделяется от нее трещинами, параллельными граням кристалла. Трещины появились, по всей вероятности, в результате сокращения объема, испытанного основной массой Mandelstein.

Мне пришлось видеть, что шары Mandelstein были иногда расположены пластами и отделены друг от друга слоями Grünstein толщиной от 10 до 14 дюймов, а иногда (и такое залегание наиболее обычно) эти шары диаметром в 2–3 фута нагромождались кучами, подобно шаровидному базальту, образуя холмы с закругленными вершинами. Глина, которая разделяет эти конкреции миндалекаменных пород, произошла от разрушения их коры. При соприкосновении с воздухом они покрываются очень тонким слоем охры.

На юго-западе от деревни Парапара возвышается небольшая гора Серра-де-Флорес, различимая издалека в степи. Почти у ее подножия, посреди только что описанной нами местности, сложенной миндалекаменными породами, выходит наружу порфировидный фонолит, состоящий из основной массы плотного полевого шпата зеленовато-серого цвета, или медной зелени, содержащего удлиненные кристаллы стекловидного полевого шпата [санидин].

Это настоящий Porphyrschiefer[66] Вернера, и в коллекции горных пород вы с трудом отличили бы фонолит из Парапары от фонолита из Билина в Богемии. Здесь, однако, он образует вовсе не скалы причудливой формы, а холмики, покрытые плоскими глыбами, изумительно звонкими широкими пластинами, прозрачными по краям и режущими руки, когда их разламываешь.

Такова последовательность горных пород, которые я описывал на месте, по мере того как постепенно знакомился с ними на пути от озера Такаригуа до начала степей. Немногие районы в Европе обладают геологическим строением, столь достойным изучения. Здесь мы последовательно обнаружили шесть формаций:

гнейса – слюдяного сланца,

зеленого сланца (переходного),

черного известняка (переходного),

змеевика и Grünstein,

миндалекаменной породы (с пироксеном) и фонолита.

Прежде всего я отмечу, что порода, описанная нами выше под названием Grünstein, полностью сходна с той, которая образует пласты в слюдяном сланце на Кабо-Бланко и жилы около Каракаса; они отличаются друг от друга лишь тем, что первая не содержит ни кварца, ни гранатов, ни пиритов.

Тесные связи, какие мы наблюдали близ Серро-де-Чакао между Grünstein и змеевиком, не могут удивить геогностов, исследовавших горы Франконии и Силезии. Около горы Цобтен змеевиковая горная порода чередуется с габбро. В графстве [округе] Глац трещины в габбро заполнены зеленовато-белым стеатитом, и горная порода, которую долгое время считали разновидностью Grünstein, на самом деле представляет собой спаянную смесь полевого шпата и диаллага.

Grünstein Тукутунемо, по нашему мнению, образующий одну формацию со змеевиковой породой, содержит жилы малахита и медного колчедана. Такие же месторождения металлов встречаются и во Франконии в Grünstein гор близ Штебена и Лихтенберга.

Что касается зеленых сланцев Мальпассо, обладающих всеми признаками переходных сланцев, то они тождественны тем, которые находятся около Шенау в Силезии и так прекрасно описаны Бухом. Подобно упомянутым выше сланцам гор близ Штебена, они содержат пласты Grünstein.

Черный известняк, слагающий Моррос-де-Сан-Хуан, также переходный. Возможно, он образует подчиненный пласт в сланцах Мальпассо. Эти условия залегания, пожалуй, сходны с теми, что мы наблюдаем во многих районах Швейцарии.

Сланцевая зона, центром которой является ущелье Пьедрас-Асулес, по-видимому, делится на две формации. В некоторых пунктах как будто наблюдали переход одной в другую. Grünstein, вновь появляющийся к югу от этих сланцев, по-моему, ничем не отличается от тех, какие мы встречаем к северу от ущелья Пьедрас-Асулес.

Я не видел в них пироксена, но в этом же месте я различил многочисленные кристаллы в миндалекаменной породе, которая, вероятно, очень тесно связана с Grünstein, так как несколько раз чередуется с ним.

Геогност может считать свою задачу выполненной, когда он в точности проследил условия залегания различных пластов, отметил сходство, обнаруживаемое им с тем, что он наблюдал в других странах. Но как устоять против соблазна заняться вопросом о происхождении многочисленных и различных пород и о том, докуда простиралось некогда влияние подземного огня в этих горах, окаймляющих огромную котловину степей?

При изучении условий залегания горных пород обычно приходится сетовать на то, что не удалось обнаружить достаточно связей между массами, по-видимому, перекрывающими друг друга. Здесь же трудности как будто возникают из-за слишком многочисленных связей между горными породами, которые обычно считаются не принадлежащими к одной и той же группе.

Почти все, кто исследовал как огнедышащие вулканы, так и угасшие, считают фонолит (или плотный лейкостин Кордье) потоком литоидной лавы. В Парапаре я не обнаружил настоящих базальтов или долеритов, но наличие пироксена в миндалекаменной породе Парапары не оставляет почти никакого сомнения насчет вулканического происхождения этих растрескавшихся шаровидных масс с округлыми порами.

Шары этой миндалекаменной породы включены в Grünstein, a Grünstein чередуется, с одной стороны, с зеленым сланцем, а с другой – с змеевиком Тукутунемо. Итак, мы видим здесь довольно тесную связь между фонолитами и змеевиками, которые содержат медные руды, между вулканическими породами и теми, которые объединяют под туманным названием переходных траппов.

Все эти пласты не содержат кварца, как и настоящие трапповые порфиры или вулканические трахиты.

Такое явление тем более замечательно, что Grünstein, считающийся первозданным, в Европе почти всегда включает кварц. Падение сланцев Пьедрас-Асулес, Grünstein Парапары и пироксеновых миндалекаменных пород, заключенных в пластах Grünstein, чаще всего не следует наклону местности с севера на юг; оно довольно постоянно направлено к северу.

Пласты падают к прибрежной цепи, как это произошло бы с неизлившимися веществами. Можно ли допустить, что такое количество чередующихся горных пород, заключенных одна в другую, имеет общее происхождение?

Природа фонолитов, которые представляют собой литоидные лавы с основной массой из полевого шпата, и природа зеленых сланцев, заключающих амфибол, противоречат такому предположению. В этом случае возможен выбор между двумя решениями занимающей нас проблемы.

При одном решении фонолит Серро-де-Флорес рассматривают как единственный вулканический продукт в данной местности; и тогда пироксеновые миндалекаменные породы приходится объединять с остальными Grünstein в одну и ту же формацию – столь часто встречающуюся в переходных горах Европы, рассматриваемых до настоящего времени в качестве вулканических.

При другом решении проблемы фонолит миндалекаменной породы и Grünstein, которые находятся к югу от ущелья Пьедрас-Асулес, и массы Grünstein и змеевиковых пород, которые слагают склоны гор к северу от этого ущелья, относят к разным группам.

Я считаю, что при современном уровне наших знаний почти одинаковые трудности возникают, если принять любую из этих гипотез; однако я не сомневаюсь, что после того, как будут более тщательно исследованы в других местах настоящие Grünstein (не амфиболиты), залегающие в гнейсах и слюдяных сланцах, после того, как будут хорошо изучены и базальты (с пироксеном), образующие пласты в первозданных породах, и диабазы, и миндалекаменные породы в переходных горах, после того, как вещество горных пород будет подвергнуто своего рода механическому анализу и начнут лучше отличать амфиболы от пироксенов и Grünstein от долеритов, тогда многочисленные явления, кажущиеся теперь изолированными и неясными, сами по себе войдут в стройную систему, подчиненную общим законам.

Фонолиты и другие горные породы Парапары вулканического происхождения особенно интересны потому, что указывают на древние извержения в зоне гранита и что они слагают берег котловины степей, подобно тому, как базальты Харуша слагают берег пустыни Сахары, потому, наконец, что они являются единственными, обнаруженными нами в горах Каракасской Capitania general, нигде больше не содержащих трахитов, или трапповых порфиров, базальтов и вообще вулканических пород.

Южный склон прибрежного хребта довольно крутой; по моим барометрическим измерениям, степи находятся на 1000 футов ниже, чем дно котловины Арагуа. С обширного плоскогорья Вилья-де-Кура мы спустились к берегам реки Тукутунемо, которая прорезала себе в змеевиковой породе продольную долину, идущую в направлении с востока на запад и расположенную почти на том же уровне, как и Ла-Виктория.

Оттуда поперечная долина привела нас через деревни Парапара и Ортис в Llanos. Она тянется в общем с севера на юг и во многих местах суживается. Впадины с совершенно горизонтальным дном соединяются между собой узкими ущельями с крутыми склонами. Некогда это, несомненно, были маленькие озера, которые в результате скопления воды или какой-нибудь более сильной катастрофы прорвали разделявшие их плотины.

Такое явление наблюдается на обоих материках повсюду, где исследуют продольные долины, образующие проходы в Андах, Альпах[67] или Пиренеях. Возможно, именно вторжение вод в Llanos, вызвавшее необычайные разрывы, придало Моррос-де-Сан-Хуан и Моррос-де-Сан-Себастьян форму развалин.

Площадь вулканических пород вокруг Парапары и Ортиса возвышается всего на 30–40 туазов над Llanos. Следовательно, извержения происходили в самой нижней точке гранитного хребта.

Достигнув Меса-де-Паха, расположенной на 9,5° широты, мы вступили в область Llanos. Солнце стояло почти в зените; температура земли везде, где почва была бесплодной и лишенной растительности, доходила до 48–50°.

На той высоте, на какую мы взобрались верхом на мулах, не ощущалось ни малейшего дуновения ветерка; и все же среди этого видимого покоя беспрестанно поднимались вихри пыли, гонимые небольшими токами воздуха, которые проносятся только над самой поверхностью земли и возникают из-за различия температуры обнаженного песка и участков, покрытых травой.

Эти песчаные ветры усиливают удушливый зной воздуха. Каждая крупинка кварца, более горячая, чем окружающий воздух, излучает тепло по всем направлениям, и измерение температуры атмосферы затрудняется тем, что частицы песка все время ударяются о шарик термометра.

Повсюду вокруг нас равнины как бы поднимались к небу; и эта обширная низкая пустыня представала нашему взору в виде моря, покрытого фукусами или пелагическими водорослями. Вследствие неравномерного распределения водяных паров в атмосфере и различного понижения температуры в лежащих друг над другом слоях воздуха горизонт местами был ясный и четко ограниченный, а местами волнующийся, извилистый и как бы струйчатый.

Земля здесь сливалась с небом. Сквозь сухой туман и слои водяного пара вдали виднелись стволы пальм. Лишенные листвы и зеленых макушек, они казались мачтами кораблей, появившимися на горизонте.

В Llanos, несмотря на кажущееся однообразие их поверхности, встречаются все же два вида неровностей, которые не ускользают от взгляда внимательного путешественника. Неровности первого вида носят название bancos: это настоящие банки, скалистые рифы в котловине степей, трещиноватые пласты песчаника или плотного известняка, возвышающиеся на 4–5 футов над остальной частью равнины.

Банки иногда бывают длиной в 3–4 лье; они совершенно ровные, с горизонтальной поверхностью; их существование вы замечаете лишь тогда, когда видите их края. Неровности второго рода могут быть обнаружены лишь с помощью геодезического или барометрического нивелирования или же по течению рек.

Их называют Mesa[68]. Это маленькие плато или, скорее, выпуклые возвышения, незаметно для глаза выступающие на несколько туазов. К ним относятся на востоке в провинции Кумана, к северу от Вилья-де-ла-Мерсед [Ла-Мерсед] и Канделарии, Меса-де-Амана, Меса-де-Гуанипа и Меса-де-Хонора, которые тянутся в направлении с юго-запада на северо-восток и, несмотря на небольшую высоту, разделяют бассейны рек, текущих в Ориноко и к северному побережью Терра-Фирмы.

Выпуклость саванны сама служит водоразделом; здесь находятся divortia aquarum[69] – подобно тому, как в Польше вдалеке от Карпат по самой равнине проходит водораздел между бассейнами Балтийского и Черного морей. Географы, предполагающие существование горных цепей повсюду, где есть водораздел, не преминули изобразить их на картах у истоков Невери, Унаре, Гуарапиче и Пао.

Точно так же монгольские ламы по древнему суеверному обычаю воздвигали обо, или каменные холмики, во всех местах, где реки текут в разные стороны.

Однообразие Llanos, крайняя малочисленность поселений, тяготы путешествия под раскаленным небом и среди облаков пыли, затемняющих воздух, вид горизонта, как бы беспрестанно отступающего перед вами, одинокие стволы пальм, которые все похожи друг на друга и достичь которых вы отчаиваетесь, так как путаете их с другими стволами, мало-помалу показывающимися на видимом горизонте, – все это, вместе взятое, создает преувеличенное представление о размерах степей.

Колонисты, живущие на южном склоне прибрежного хребта, видят, как степи, подобно океану зелени, тянутся на юг, насколько хватает глаз. Они знают, что от дельты Ориноко и до провинции Баринас, а оттуда, пересекая берега Меты, Гуавьяре и Кагуана, до лежащего по ту сторону экватора подножия Анд Пасто можно пройти 380 лье по равнине, двигаясь сначала с востока на запад, а затем с северо-востока на юго-восток [юго-запад?].

От путешественников они слышали о пампах Буэнос-Айреса, которые представляют собой также Llanos, покрытые пахучими травами, безлесные, где бродят бесчисленные стада одичавших быков и лошадей. На основании наших карт Америки они [колонисты] предполагали, что на этом материке есть только один горный хребет – Анды, – который тянется с юга на север, и по их туманным представлениям все равнины от Ориноко и Апуре до Ла-Платы и Магелланова пролива граничат одна с другой.

Здесь я не собираюсь останавливаться на минералогическом описании поперечных хребтов, которые пересекают Америку с востока на запад. Достаточно напомнить в самом сжатом и ясном виде общее строение материка, крайние пункты которого, хотя они и расположены в мало похожих климатических зонах, обладают все же некоторыми чертами сходства.

Чтобы составить себе точное представление о равнинах, об их конфигурации и границах, надо знать горные цепи, образующие их берега. Мы уже описали прибрежную кордильеру с ее наивысшей вершиной, каракасской Сильей; через Paramo Лас-Росас эта кордильера соединяется со Сьерра-Невада-де-Мерида и с Андами Новой Гранады.

Мы видели, что вдоль 10° северной широты она продолжается от Кибора и Баркисимето до мыса Пария. Вторая цепь гор, или, скорее, менее высокая, но значительно более широкая группа гор, тянется между 3-й и 7-й параллелями от устьев Гуавьяре и Меты до истоков Ориноко, Марони и Эссекибо, к Голландской и Французской Гвиане.

Я называю этот хребет кордильерой Парима или больших Оринокских порогов; его можно проследить на протяжении 250 лье, но это не столько хребет, сколько нагромождение гранитных гор, отделенных друг от друга небольшими долинами и далеко не всюду расположенных рядами.

Между истоками Ориноко и горами Демерари группа гор Парима значительно суживается, переходя в Сьерра-Кимиропака и в Сьерра-Пакараимо [Пакараимо], служащие водоразделом между бассейнами Карони и Парима или Агуас-Бланкас. Это – арена деятельности экспедиций, предпринимавшихся для поисков Дорадо и большого города Маноа – Тимбукту Нового Света. Кордильера Парима не соединяется с Андами Новой Гранады; она отделена от них промежутком шириной в 80 лье.

Если предположить, что на этом пространстве она была разрушена каким-либо катаклизмом, потрясшим землю (предположение, впрочем, довольно маловероятное), то тогда следовало бы допустить, что в древности она отделилась от Анд между Санта-Фе-де-Богота и Памплоной. Я указываю на это обстоятельство для того, чтобы читатель мог легче запомнить географическое положение кордильеры, которая до сих пор еще очень плохо изучена.

Третья горная цепь между 16 и 18° южной широты соединяет (через Санта-Крус-де-ла-Сьерра, Серраниас-де-Агуапей и знаменитые Кампос-дос-Паресис) Анды Перу с горами Бразилии. Это кордильера Чикитос, которая в провинции Минас-Жераис расширяется и отделяет приток реки Амазонок от притоков Ла-Платы не только внутри страны, на меридиане Вилья-Боа, но и в нескольких лье от побережья, между Рио-Жанейро и Баия.

Эти три поперечные цепи, или, вернее, три группы гор, тянущиеся с запада на восток в пределах жаркого пояса, разделены областями с совершенно ровной поверхностью – равнинами Каракаса или Нижнего Ориноко, равнинами Амазонки и Риу-Негру, равнинами Буэнос-Айреса или Ла-Платы.

Я не употребляю названий долины, потому что Нижний Ориноко и Амазонка, протекая отнюдь не по долине, образуют лишь узкую борозду посередине обширной равнины. Обе котловины, расположенные по краям Южной Америки, представляют собой саванны или степи, безлесные пастбища; промежуточная котловина, где круглый год идут экваториальные дожди, почти целиком покрыта огромным лесом, по которому нет иных путей сообщения, кроме рек.

Мощная растительность, скрывающая почву, делает менее заметным однообразие ее поверхности, и равнинами называют только равнины Каракаса и Ла-Платы. На языке колонистов три описанные нами выше котловины носят названия баринасских и каракасских Llanos, bosques или selvas (леса) Амазонки и Pampas Буэнос-Айреса.

Деревья не только покрывают большую часть равнин Амазонки, от кордильеры Чикитос до Кордильеры Парима, но они увенчивают также обе цепи гор, которые лишь в немногих местах достигают высоты Пиренеев. Именно поэтому обширные равнины Амазонки, Мадейры и Риу-Негру имеют не такие резкие границы, как Llanos Каракаса и Pampas Буэнос-Айреса.

Охватывая одновременно равнины и горы, область лесов тянется от 18° южной широты до 7–8° северной широты и занимает площадь около 120 000 квадратных лье. Этот лес Южной Америки – так как он в сущности является единым целым – в шесть раз больше Франции; европейцам известны лишь отдельные участки его по берегам нескольких рек, протекающих по нему, и в нем есть свои прогалины, размеры которых соответствуют его размерам.

Вскоре нам предстоит двигаться вдоль болотистых саванн между Верхним Ориноко, Коноричите и Касикьяре, между 3 и 4° северной широты. На той же параллели есть и другие прогалины, или savanas limpias[70], расположенные между истоками Мао и Агуас-Бланкас к югу от Сьера-де-Пакараима. Последние саванны, населенные карибами и бродячими макуши, расположены вблизи от границ Голландской и Французской Гвианы.

Выше мы дали схему геологического строения Южной Америки. Теперь остановимся на его главных характерных чертах. Западные берега окаймлены огромной стеной гор, которые изобилуют драгоценными металлами повсюду, где вулканический огонь не пробился сквозь вечные снега; это кордильера Анд.

Горы из траппового порфира вздымаются выше чем на 3300 туазов, а средняя высота хребта составляет 1850 туазов. Он тянется в меридиональном направлении, и от него в оба полушария на 10° северной широты и на 16–18° южной широты отходит по боковой ветви. Первая из них, прибрежная Каракасская ветвь, менее широка и образует настоящую горную цепь.

Вторая, кордильера Чикитос и истоков Гуапоре, очень богата золотом; расширяясь к востоку, она переходит в Бразилии в обширные плоскогорья с мягким и умеренным климатом. Между этими двумя поперечными хребтами, примыкающими к Андам, расположена от 3 до 7° северной широты изолированная группа гранитных гор, которая также тянется параллельно экватору, но, не заходя дальше 71-го меридиана, резко обрывается на западе и не соединена с Андами Новой Гранады.

В этих трех поперечных хребтах нет ни одного действующего вулкана; мы не знаем, отсутствуют ли в самой южной из них трахит или трапповый порфир, как это установлено в отношении двух остальных. Ни одна из вершин не переступает границы вечного снега, и средняя высота кордильеры Парима и прибрежной Каракасской цепи не достигает 600 туазов, хотя некоторые вершины возвышаются на 1400 туазов над уровнем моря.

Три поперечных хребта разделены равнинами; все они замкнуты на западе и открыты к востоку и юго-востоку. Если обратить внимание на их незначительную высоту над уровнем океана, то возникнет предположение, что они представляют собой заливы, тянущиеся как бы в направлении течения, обусловленного вращением Земли.

Если бы воды Атлантического океана под влиянием какого-нибудь местного притяжения поднялись в устье Ориноко на 50 туазов, а в устье Амазонки на 200 туазов, то высокий прилив затопил бы больше половины Южной Америки. Подножие восточного склона Анд, отстоящее ныне за 600 лье от бразильского побережья, превратилось бы в берег, о который разбивались бы волны. Приведенные соображения являются результатом барометрического измерения, произведенного в провинции Хаэн-де-Бракаморос [Хаэн], где Амазонка выходит из Кордильер.

Я обнаружил там, что средний уровень воды этой огромной реки всего на 194 туаза выше современного уровня Атлантического океана. И однако, эти промежуточные равнины, покрытые лесами, в пять раз выше, чем Pampas Буэнос-Айреса и Llanos Каракаса и Меты, поросшие злаками.

Llanos, которые образуют впадину Нижнего Ориноко, и которую мы дважды пересекли в течение одного года, в марте и в июле, соединяются с котловиной Амазонки и Риу-Негру, ограниченной, с одной стороны, кордильерой Чикитос, с другой – горами Парима, соединяются благодаря свободному промежутку между последним горным хребтом и Андами Новой Гранады.

Ландшафт напоминает здесь, но в гораздо более крупном масштабе, равнины Ломбардии, также возвышающиеся всего на 50–60 туазов над уровнем океана и тянущиеся сначала от Бренты к Турину, с востока на запад, а затем от Турина к Кони [Кунео], с севера на юг.

Если другие геологические факты позволяют нам рассматривать большие равнины Нижнего Ориноко, Амазонки и Ла-Платы в качестве котловин древних озер, то долины рек Вичада и Мета можно, пожалуй, считать каналом, по которому воды верхнего озера, то есть равнин Амазонки, проложили себе путь к нижнему водоему, то есть каракасским Llanos, отделив кордильеру Парима от Кордильеры Анд.

Этот канал является чем-то вроде сухопутного пролива. Совершенно ровная местность между Гуавьяре, Метой и Апуре не обнаруживает никаких следов буйного вторжения вод; однако на краю кордильеры Парима, между 4 и 7° северной широты, Ориноко, который от своих истоков и до устья Гуавьяре течет на запад, проложил себе путь сквозь скалы и устремляется теперь с юга на север.

Все большие пороги, как мы вскоре увидим, находятся на этом отрезке течения. Лишь только река достигает места впадения в нее Апуре – в крайне низменной области, где уклон к северу встречается с противоуклоном к юго-востоку, иначе говоря, со скатом равнин, незаметно повышающихся к Каракасским горам, – она снова поворачивает и течет на восток.

Я счел своим долгом уже теперь обратить внимание читателей на странные изгибы Ориноко, потому что его течение, относящееся одновременно к двум бассейнам, так сказать, отмечает, даже на самых несовершенных картах, уклон той части равнины, что расположена между Андами Новой Гранады и западным краем гор Парима.

Llanos, или степи, Нижнего Ориноко и Меты, подобно пустыням Африки, носят в различных частях разные названия. Начиная от Бокас-дель-Драгон, идут с востока на запад Llanos Куманы, Барселоны и Каракаса или Венесуэлы.

Там, где степи поворачивают на юг и на юг-юго-запад, от 8° северной широты, между 70-м и 73-м меридианами, находятся, считая с севера на юг, Llanos Баринаса, Касанаре, Меты, Гуавьяре, Кагуана и Какеты. На равнинах Баринаса попадаются незначительные сооружения, свидетельствующие о деятельности давно исчезнувшего народа. Между Михагуалем и Каньо-де-ла-Ара можно увидеть настоящие tumulus, называемые в стране Serrillos de los Indios.

Это – холмы конусообразной формы, сложенные из земли человеческими руками и, подобно tumulus азиатских степей, заключающие, вероятно, кости мертвецов. Кроме того, около Ато-де-ла-Кальсада, между Баринасом и Канагуа, можно видеть прекрасную дорогу длиной в пять лье, построенную индейцами до завоевания в самые отдаленные времена.

Это земляное шоссе высотой в 15 футов проходит по часто затопляемой равнине. Не с гор ли Трухильо и Мерида спустились более культурные племена на равнины Апуре? Индейцы, которых мы встречаем теперь между этой рекой и рекой Мета, находятся на слишком низком уровне развития, чтобы они могли помышлять о постройке дорог и возведении tumulus.

Я вычислил площадь здешних Llanos от Какеты до Апуре и от Апуре до дельты Ориноко; она оказалась равной 17 000 квадратных лье (20 градусов). Протяжение Llanos с севера на юг почти вдвое превышает их протяжение с востока на запад, между Нижним Ориноко и прибрежным Каракасским хребтом.

Pampas к северу и северо-западу от Буэнос-Айреса, между этим городом и Кордовой, Жужуем и Тукуманом, занимают почти такое же пространство, как и Llanos; однако Pampas тянутся еще на 18° к югу, и занимаемая ими территория настолько обширна, что на одном конце ее растут пальмы, между тем как на другом столь же ровная низменность покрыта вечным льдом.

Llanos Америки, там, где они идут параллельно экватору, в четыре раза у́же Большой Африканской пустыни [Сахары]. Это обстоятельство чрезвычайно важно в области, где ветры постоянно дуют с востока на запад. Чем больше протяженность равнин в этом направлении, тем жарче в них климат.

В Африке огромное море песка соединяется через Йемен с Гедрозией и Белуджистаном, достигая правого берега Инда; и в результате действия ветра, пролетающего над расположенными к востоку пустынями, небольшая котловина Красного моря, окруженная равнинами, которые со всех сторон излучают теплоту, является одним из самых жарких районов на земле.

Несчастный капитан Такки сообщает, что стоградусный термометр почти постоянно показывает там 34° ночью и от 40 до 44° днем. Вскоре мы увидим, что даже в самой западной части каракасских степей температура воздуха в тени и на некотором расстоянии от земли редко превышала 37°.

С приведенными соображениями о физических особенностях степей Нового Света связаны еще и другие, представляющие более широкий интерес, так как они относятся к истории человеческого рода. Огромное песчаное море Африки, безводные пустыни, посещают только караваны, которые затрачивают до 50 дней на переход по ним. Сахара, отделяющая племена негритянской расы от мавров и берберов, населена лишь в оазисах.

Пастбища встречаются в ней только в восточной части, где под влиянием пассатных ветров слой песка тоньше, и источники могут пробиться на поверхность земли. В Америке степи – не столь большие, не столь знойные, более плодородные благодаря прекрасным рекам – создают меньше препятствий для общения людей. Llanos отделяют прибрежную Каракасскую цепь и Анды Новой Гранады от области лесов, от Hylaea [гилея] Ориноко, где со времен открытия Америки жили народы более первобытные, более далекие от культуры, чем обитатели побережий и, в особенности, чем горцы Кордильер.

Впрочем, степи не были тогда защитной зоной цивилизации, как и в настоящее время они не являются защитной зоной свободы для народов, живущих в лесах. Они не препятствовали племенам с Нижнего Ориноко подниматься по течению речек и совершать набеги на северные и западные районы.

Если бы распределение животных на земле делало возможным в стародавние времена пастушескую жизнь в Новом Свете, если бы до прибытия испанцев в Llanos и Pampas бродили многочисленные стада коров и кобылиц, какие пасутся там в наши дни, тогда Колумб застал бы человеческий род в совершенно ином состоянии. Пастушеские племена, питающиеся молоком и сыром, настоящие кочевники, передвигались бы по обширным равнинам, которые соединяются друг с другом.

В периоды сильных засух, а также во время наводнений люди боролись бы за право владения пастбищами, порабощали бы друг друга и, объединенные узами общности нравов, языка и религиозных верований, достигли бы того полуцивилизованного состояния, какое мы с изумлением наблюдаем у народов монголоидной расы.

Тогда в Америке, как и в Центральной Азии, появились бы завоеватели, которые, поднявшись с равнин на плоскогорье Кордильер и отказавшись от бродячего образа жизни, поработили бы цивилизованные народы Перу и Новой Гранады, ниспровергли бы троны инков и саке и заменили бы деспотизм, порождаемый теократией, деспотизмом, проистекающим из патриархальной власти у пастушеских народов.

В Новом Свете человеческий род не испытал этих великих моральных и политических перемен, потому что в степях, хотя и более плодородных, чем в Азии, не было стад; потому что ни одно животное, дающее в изобилии молоко, не свойственно равнинам Южной Америки; потому что в постепенном развитии американской цивилизации отсутствовало промежуточное звено, связывающее охотничьи племена с земледельческими.

Я счел своим долгом изложить здесь эти общие соображения о равнинах Нового Света и о контрастах между ними и пустынями Африки или плодородными степями Азии, чтобы придать некоторый интерес рассказу о путешествии по местам со столь однообразным ландшафтом. Теперь, выполнив эту задачу, я опишу путь, которым мы следовали от вулканических гор Парапары и северного края Llanos до берегов Апуре, в провинции Баринас.

Две ночи мы ехали верхом на лошади, а днем тщетно пытались укрыться от солнечного зноя в рощах пальм Murichi [Mauritia Linn. fil.]; на третий день к вечеру мы добрались до маленькой усадьбы «Крокодил» (El Cayman), называемой также «Ла-Гуадалупе». Это hato de ganado, то есть дом, одиноко стоящий в степи и окруженный несколькими хижинами, крытыми камышом и шкурами.

Скот – быков, лошадей и мулов– не содержат в загонах; он свободно бродит на пространстве в несколько квадратных лье. Нигде нет никаких изгородей. Голые до пояса мужчины, вооруженные пикой, разъезжают верхом на лошади по саваннам, чтобы следить за животными, пригонять тех, которые слишком далеко уходят от пастбищ усадьбы, клеймить каленым железом всех, кто еще не имеет тавра владельца.

Некоторые из этих цветных людей, известных под названием Peones Llaneros, свободные или вольноотпущенники, другие – рабы. Нигде люди не подвергаются столь постоянному действию жгучих лучей тропического солнца. Они питаются высушенным на солнце и слегка подсоленным мясом. Иногда его едят даже их лошади.

Всегда в седле, они считают себя совершенно неспособными к ходьбе пешком. В усадьбе мы застали старого негра-раба, который распоряжался в отсутствие хозяина. Нам говорили о стадах в несколько тысяч коров, пасшихся в степи, а между тем мы тщетно просили чашку молока. Нам принесли в плоде тутумо желтую мутную зловонную воду; ее зачерпнули в соседнем озерке.

Жители Llanos очень ленивы и не роют колодцев, хотя и знают, что на глубине 10 футов в пласте конгломерата или красного песчаника почти всюду можно найти прекрасные источники. Полгода жители страдают от наводнений, а вторую половину они терпеливо переносят мучения от недостатка воды. Старый негр посоветовал нам прикрыть сосуд какой-нибудь тряпкой и пить как бы сквозь фильтр, чтобы не ощущать неприятного запаха и проглотить меньше желтоватой тонкой глины, взвешенной в воде.

Тогда нам не приходило в голову, что в дальнейшем мы будем месяцами прибегать к этому способу. Вода Ориноко также содержит глинистые частицы и также зловонна в заводях, где трупы крокодилов лежат на песчаных отмелях или наполовину погребены в иле.

Как только наши приборы были выгружены и размещены, мулам предоставили свободу, чтобы они могли, как говорят здесь, «отправиться за водой в саванну». Вокруг усадьбы есть небольшие озерки; животные их находят, руководимые инстинктом, видом отдельных групп пальм мориция, ощущением влажной прохлады, обусловленной небольшими токами воздуха в окружающей атмосфере, которая казалась нам совершенно неподвижной.

Если до озерков слишком далеко, а слуги в усадьбе слишком ленивы, чтобы отвести животных к естественному водопою, то тогда их на пять-шесть часов запирают в очень жаркое стойло и лишь затем отпускают. Нестерпимая жажда усиливает их проницательность, обостряя, так сказать, чувства и инстинкт. Как только открывают стойло, лошади и мулы, в особенности последние, обладающие чутьем, которое превосходит ум лошадей, устремляются в саванну.

Задрав хвост, откинув голову назад, они бегут против ветра, время от времени останавливаются, чтобы исследовать местность, руководствуясь не столько зрением, сколько обонянием, и долгим ржанием возвещают, наконец, что вода там, куда они мчатся. Лошади, родившиеся в Llanos и долго пользовавшиеся свободой в табунах, совершают все эти движения быстрее и легче достигают цели, чем прибывшие с побережья потомки домашних лошадей.

У большинства животных, как и у человека, острота чувств уменьшается в результате длительного порабощения и привычек, порождаемых постоянным местожительством и развитием культуры.

Мы последовали за нашими мулами, чтобы отыскать одно из тех озерков, из которых берут илистую воду, так плохо утолившую нашу жажду. Мы были покрыты пылью, опалены песчаным ветром, обжигающим кожу сильнее, чем солнечные лучи. Нам не терпелось поскорее выкупаться; но мы обнаружили лишь большую яму со стоячей водой, окруженную пальмами.

Вода была мутная, хотя, к великому нашему изумлению, несколько более прохладная, чем воздух. Привыкнув за время нашего длительного путешествия купаться при всяком удобном случае, часто по нескольку раз в день, мы, не колеблясь, бросились в озерко, но только начали наслаждаться прохладой купания, как вдруг шум на противоположном берегу заставил нас поспешно вылезти из воды.

То был крокодил, зарывшийся в ил. Было бы неблагоразумно задерживаться ночью в этом болотистом месте.

Мы находились всего в четверти лье от усадьбы, но шли больше часа и не добрались до нее, так как поздно заметили, что идем не в ту сторону. Выйдя на исходе дня, когда звезды на небе еще не показались, мы двигались по равнине как бы наудачу. Компас, по обыкновению, был с нами.

Для нас не представило бы труда ориентироваться по положению Канопуса и Южного Креста; но все эти способы становились бесполезными, так как мы не знали, где находимся: к востоку от усадьбы или к югу. Мы попытались вернуться к тому месту, где купались, и шли еще три четверти часа, так и не обнаружив озерка. Часто нам казалось, что на горизонте виден огонь; это были всходившие звезды, которые представали нашему взору, увеличенные туманом.

Проблуждав много времени по саванне, мы решили присесть на ствол пальмы в сухом, поросшем низкой травой месте, ибо недавно прибывшие европейцы испытывают более сильный страх перед водяными змеями, чем перед ягуарами. Мы не обольщались надеждой, что наши проводники, чью непреодолимую лень мы хорошо знали, начнут искать нас в саванне до того, как приготовят себе пищу и поужинают.

Наше положение вселяло в нас все большую тревогу, и тем приятнее поразились мы, услышав вдали стук копыт лошади, приближавшейся к нам. Это был вооруженный пикой индеец, который только что закончил rodeo, то есть объезд для сбора скота в определенном месте. При виде двух белых, по их словам заблудившихся, он сначала заподозрил какую-то хитрость.

Нам с трудом удалось внушить ему доверие. Наконец он согласился проводить нас до усадьбы Cayman, но с условием, что не будет замедлять рысцу своей лошади. Наши проводники уверяли, «что уже начали беспокоиться о нас». И чтобы оправдать это беспокойство, они принялись перечислять множество людей, которые заблудились в Llanos и были найдены в состоянии крайнего изнурения.

Здесь полагают, что неминуемая опасность грозит лишь тому, кто заблудится вдали от всякого жилья, или тому, кого, как это случалось в последние годы, разбойники ограбят и привяжут к стволу пальмы, опутав веревками туловище и руки.

Чтобы меньше страдать от дневного зноя, мы пустились в путь в два часа ночи, надеясь к полудню добраться до Калабосо – расположенного среди Llanos городка, центра оживленной торговли. Вид местности все время один и тот же. Луна не светила, но большие скопления украшающих южное небо туманностей, приближаясь к закату, освещали часть земного горизонта.

Величественное зрелище звездного небосвода, раскинувшегося на огромном пространстве, прохладный бриз, дующий на равнине ночью, волнообразное движение травы повсюду, где она достигает сколько-нибудь значительной высоты, – все напоминало нам поверхность океана.

Иллюзия особенно усилилась (об этом можно говорить без конца), когда солнечный диск появился на горизонте, в результате рефракции явил нашему взору свое двойное изображение и, вскоре утратив приплюснутую форму, стал быстро подниматься прямо к зениту.

Восход солнца и на равнинах – самое прохладное время суток, но изменение температуры не очень сильно влияет на наш организм. Обычно термометр показывал не меньше 27,5°, между тем как около Акапулько, в Мексике, в таких же низменных местах температура часто бывает в полдень 32°, а при восходе солнца 17–18°.

В Llanos ровная поверхность земли, днем постоянно ничем не затененная, поглощает столько тепла, что, несмотря на ночное излучение при безооблачном небе, земля и воздух не успевают от полуночи до восхода солнца достаточно заметно охладиться. В Калабосо в марте дневная температура была 31–32,5°, ночью 28–29°.

Средняя за этот месяц, который не является самым жарким в году, составляла около 30,6°; для местности, расположенной в тропиках, где продолжительность дня и ночи почти всегда одинакова, такую температуру следует считать чрезвычайно высокой.

Средняя температура самого жаркого месяца составляет в Каире всего 29,9°; в Мадрасе она равняется 31,8°, а в Абушере [Бушир], на берегу Персидского залива, где производились систематические наблюдения, 34°; однако средняя температура за весь год в Мадрасе и Абушере ниже, чем в Калабосо.

Хотя часть Llanos пересечена, подобно плодородным степям Сибири, небольшими реками и совершенно безводные участки окружены здесь равнинами, покрытыми водой во время дождей, все же воздух обычно бывает очень сухим. Гигрометр Делюка показывал днем 34, а ночью 36°.

По мере того как солнце поднималось к зениту, а земля и расположенные друг над другом слои воздуха приобретали разную температуру, возникало явление миража с его многочисленными видоизменениями. Это явление очень часто наблюдается во всех климатических поясах, и я упоминаю о нем лишь потому, что мы остановились и попытались более или менее точно измерить высоту изображения, видневшенося над горизонтом.

Изображение постоянно было висячим, но не перевернутым. Температура маленьких воздушных течений у самой поверхности земли была настолько различной, что при наблюдении за стадом диких быков нам казалось, будто у некоторых из них ноги приподняты над землей, а у других стоят на земле.

Судя по расстоянию, отделявшему нас от стада, угловой промежуток между горизонтом и изображением равнялся 3–4 минутам. Там, где рощи пальм мориция вытянулись длинными полосами, края этих зеленых полос висели в воздухе, как те мысы, на которые я часто смотрел из Куманы. Один образованный человек уверял нас, что между Калабосо и Уритику ему пришлось как-то видеть перевернутое изображение животного при отсутствии прямого изображения.

Подобное же явление наблюдал Нибур в Аравии. Несколько раз нам казалось, будто мы видим на горизонте очертания tumulus и башен, время от времени исчезавшие. Истинной формы предметов мы не могли различить; возможно, это были холмики или небольшие возвышенности, находившиеся за пределами обычного видимого горизонта. Я не стану упоминать о лишенных растительности местах, которые кажутся большими озерами с волнующейся поверхностью.

Это явление, отмеченное еще в глубокой древности, дало повод к тому, что в санскритском языке мираж получил выразительное название: мечта (жаждущей) антилопы. Мы восхищаемся у индийских, персидских и арабских поэтов частыми упоминаниями о таинственных результатах земной рефракции.

Греки и римляне почти ничего не знали о ней. Гордые богатством земли и мягким климатом родины, они не испытывали зависти к этой, возникшей в Азии, поэзии пустыни. Восточные поэты черпали вдохновение в природе страны, где они жили, в зрелище обширных голых пространств, расположенных, подобно морским рукавам и заливам, между областями, которые природа наделила исключительным плодородием.

С восходом солнца равнина оживилась. Скот, ночью лежавший возле озерков или под пальмами Murichi и Rhopala Schreb. [Roupala Aubl.], собирался в стада, и пустынные пространства заполнились лошадьми, мулами и быками, которые жили здесь если не как дикие животные, то как свободные животные, не имея постоянного приюта, презирая заботы и покровительство человека.

В этих жарких краях быки, хотя они, подобно быкам с холодных плоскогорий Кито, принадлежат к испанской породе, обладают более мягким нравом. Путешественнику не грозит опасность, что они нападут на него и будут гнаться за ним, как это часто случалось с нами во время переходов на гребне Кордильер, где климат суровый, с жестокими бурями, где ландшафт более дикий и пища менее обильна.

Приближаясь к Калабосо, мы увидели стадо мелких оленей [пампасовые олени], которые мирно паслись среди лошадей и быков. Их называют matacani; их мясо очень вкусное. Они несколько крупнее наших косуль и похожи на ланей с очень гладкой рыжевато-бурой, с белыми крапинками, шерстью. Рога у них, по-моему, не ветвистые. Присутствие людей их мало пугало; в стадах из 30–40 животных мы заметили несколько совершенно белых особей.

Эта разновидность, довольно распространенная среди крупных оленей, живущих в холодном климате Анд, немало удивила нас в низменных знойных равнинах. Впоследствии я узнал, что в жарких районах Парагвая даже среди ягуаров встречаются альбиносы, шкура которых чисто-белого цвета, и пятна или кольца различимы лишь тогда, когда они освещены солнцем.

Matacani, или мелких ланей, в Llanos так много, что можно было бы вести торговлю их шкурами. Искусный охотник мог бы убивать штук по двадцать в день. Но лень здешних жителей такова, что они часто не дают себе труда снять шкуру. Так же обстоит дело и с охотой на ягуаров, или больших американских тигров; в степях Баринаса за их шкуру платят всего один пиастр, между тем как в Кадисе за нее дают четыре, пять пиастров.

Степи, которые мы пересекли, поросли преимущественно злаковыми, Killengia Juss., Cenchrus L. и Paspalum L. Около Калабосо и Сан-Херонимо-дель-Пириталь в это время года они едва достигают 9—10 дюймов. Близ берегов Апуре и Португесы они имеют в высоту до 4 футов, так что ягуар может прятаться в них и оттуда бросаться на мулов и лошадей, пасущихся на равнине.

Вперемежку со злаками растут некоторые двудольные травы, например Turnera Plum. ex L., мальвовые и, что особенно примечательно, мелкие мимозы с чувствительными листьями, называемые испанцами Dormideras. Та же порода коров, которая в Испании жиреет, питаясь эспарцетом и клевером, находит здесь прекрасный корм в травянистых мимозах. За пастбища, где мимоз особенно много, платят дороже.

На востоке, в Llanos Кари и Барселоны, среди злаков возвышаются отдельные Cypura и Craniolaria L., чудесный белый цветок которой достигает длины в 6–8 дюймов. Наиболее тучные пастбища находятся не только вокруг разливающихся рек, но и повсюду, где стволы пальм стоят теснее друг к другу. Места, совершенно лишенные деревьев, наименее плодородны, и попытки их возделывания были бы почти бесполезными.

Такое различие нельзя приписать тени, которую дают пальмы, препятствуя солнечным лучам сушить и опалять землю. Правда, в лесах Ориноко я видел деревья этого семейства с густой листвой, но пальма Llanos, Palma de Cobija[71], не может похвастаться тенистостью: листьев плиссированных и дланевидных, как листья веерной пальмы, у нее очень мало, и нижние из них очень сухие.

Мы с удивлением увидели, что почти все стволы Corypha L. были одинакового размера: от 20 до 24 футов в высоту и 8—10 дюймов в диаметре в нижней части ствола. Мало найдется видов пальм, созданных природой в таком большом количестве. Между тысячами деревьев, отягощенных плодами в форме оливы, лишь около сотни были без плодов.

Встречаются ли среди деревьев с двудомными цветами хоть несколько экземпляров с исключительно однодомными цветами? Llaneros, то есть жители равнин, считают, что возраст всех этих невысоких деревьев исчисляется столетиями. Рост их почти незаметен; его можно обнаружить лишь по истечении 20–30 лет. Впрочем, древесина Palma de Cobija – прекрасный строительный материал.

Она такая твердая, что в нее с трудом вбивают гвоздь. Собранные веером листья применяют на кровли для хижин, разбросанных тут и там по Llanos, и эти кровли служат больше 20 лет. Листья прикрепляют, сгибая концы черешков, которые предварительно расплющивают между двумя камнями, чтобы они при сгибании не ломались.

Кроме одиночных стволов этой пальмы, кое-где в степи можно видеть также группы пальм, настоящие рощи (Palmares), в которых Corypha L. растет вперемежку с деревом из семейства протеевых, называемым местными жителям Chaparrо и представляющим новый вид Rhopala Schreb. с твердыми звенящими листьями.

Рощицы Rhopala Schreb. носят название Chaparreles, и легко понять, что в обширной равнине, где встречаются лишь два-три вида деревьев, Chaparro с тенистой листвой считают очень ценным растением. Corypha L. распространена в каракасских Llanos от Меса-де-Паха до Гуаяваля; дальше к северу и северо-западу, около Гуанаре и Сан-Карлоса, она сменяется другим видом того же рода, также с дланевидными, но более крупными листьями, называемым Palma real de los Llanos.

К югу от Гуаяваля преобладают другие пальмы, главным образом Piritu с перистыми листьями и Murichi (Moriche), прославленная отцом Гумильей под названием arbol de la vida[72]. Это саговая пальма Америки, снабжающая «victum et amictum»[73] [пищей и одеждой] – мукой, вином, волокном для плетения гамаков, корзин, сетей и для изготовления одежды.

Ее плоды в форме сосновой шишки, покрытые чешуйками, в точности похожи на плоды Calamus rotang L. На вкус они слегка напоминают яблоко. Вполне созревшие плоды бывают изнутри желтого цвета, а снаружи красного. Обезьяны Araguato очень лакомы до них, а племя гуараонов, вся жизнь которых, так сказать, тесно связана с пальмой Murichi, приготовляет из ее плодов бродящий кисловатый и очень освежающий напиток.

Эта пальма с большими блестящими листьями, сложенными в виде веера, сохраняет свою чудесную листву в период самых сильных засух. Один ее вид производит приятное ощущение прохлады; Murichi, отягощенная чешуйчатыми плодами, представляет резкий контраст с печальным зрелищем Palma de Cobija с ее всегда серой, покрытой пылью листвой.

Llaneros убеждены, что первая привлекает водяные пары из воздуха и что поэтому у ее подножия всегда находят воду, если копают землю на некоторую глубину. Причину путают со следствием. Murichi растет преимущественно в сырых местах, и скорее можно было бы говорить, что вода привлекает дерево.

Путем сходного рассуждения индейцы с Ориноко утверждают, что крупные змеи способствуют сохранению сырости в том или ином районе. «Вы тщетно стали бы искать водяных змей, – вполне серьезно говорил нам старый индеец из Явиты, – там, где нет болот. Вода не скопляется, если неблагоразумно убивают змей, которые ее привлекают».

На пути по калабосской Mesa мы сильно страдали от жары. Температура воздуха заметно повышалась всякий раз, как начинал дуть ветер. Воздух был наполнен пылью, и во время порывов ветра термометр показывал 40–41°. Мы двигались медленно, так как было бы опасно уходить от мулов, груженных нашими приборами.

Проводники советовали нам положить в шляпы листья Rhopala Schreb., чтобы ослабить действие солнечных лучей на волосы и на макушку. Мы почувствовали облегчение, прибегнув к этому способу; на наш взгляд, он особенно хорош, если удается раздобыть листья Pothos L. или какого-нибудь другого растения из семейства арониковых.

Путешествуя по этим знойным равнинам, трудно не задаться вопросом, всегда ли были они в одном и том же состоянии или же растительность на них исчезла в результате какой-то революции в природе. Слой перегноя здесь в настоящее время действительно очень тонкий. Индейцы полагают, что Palmares и Chaparrales (рощицы пальм и Rhopala Schreb.) встречались чаще и были больше до прибытия испанцев.

С тех пор как в Llanos поселились люди и появился одичавший скот, саванну часто поджигают, чтобы улучшить пастбища. Вместе со злаками случайно губят и группы отдельных деревьев. В XV веке равнины были, без сомнения, менее голыми, чем теперь; однако, по описаниям первых Conquistadores, явившихся из Коро, это уже были саванны, где не видишь ничего, кроме неба и травы, где почти нет деревьев, – и такие местности трудно пересечь из-за сильного теплоизлучения земли. Почему большие леса Ориноко не простираются к северу на левом берегу реки?

Почему не заполнили они обширное пространство, которое тянется до прибрежной кордильеры и орошается многочисленными реками? Этот вопрос связан со всей историей нашей планеты.

Если, предавшись геологическим фантазиям, мы предположим, что степи Америки и пустыня Сахара были некогда лишены растительности вследствие вторжения океана или что они первоначально были дном внутреннего озера, тогда следует прийти к выводу, что тысячелетий оказалось недостаточно, чтобы деревья и кустарники смогли продвинуться от опушек лесов, от границ голых или поросших травой равнин к центру и покрыть своей тенью такое обширное пространство.

Объяснить происхождение безлесных саванн, вклинившихся в леса, труднее, чем установить причины, которые удерживают леса и саванны, подобно материкам и морям, в их древних границах.

В Калабосо нам оказали самое чистосердечное гостеприимство в доме управляющего Real Hacienda дона Мигеля Коусина. В городе, расположенном между берегами Гуарико и Уритуку, насчитывалось в то время меньше 5000 жителей, но все говорило о растущем благосостоянии.

Богатство большей части жителей заключается в стадах, находившихся на попечении арендаторов, называемых Hateros – от слова Hato, которое по-испански означает дом или усадьбу посреди пастбищ. Так как редкое население Llanos сосредоточено в отдельных пунктах, главным образом вокруг городов, то в окрестностях Калабосо уже насчитывается пять деревень или миссий.

Предполагают, что количество скота, бродящего по ближайшим к городу пастбищам, достигает 98 000 голов. Очень трудно составить себе точное представление о стадах, пасущихся в Llanos провинций Каракас, Барселона, Кумана и Испанская Гвиана.

Депон, который прожил в городе Каракасе дольше, чем я, и статистические данные которого обычно точны, полагает, что в этих огромных равнинах, от истоков Ориноко до озера Маракаибо, насчитывается 1 200 000 быков, 180 000 лошадей и 90 000 мулов.

Доход от стад, принимая во внимание не только стоимость вывоза, но и стоимость шкур, использованных внутри страны, он оценивает в 5 000 000 франков. В пампах Буэнос-Айреса, по имеющимся сведениям, насчитывается 12 000 000 голов крупного рогатого скота и 3 000 000 лошадей, не считая животных, зарегистрированных при переписи как не имеющих владельцев.

Я не возьму на себя смелости приводить какие-нибудь общие цифры, слишком неопределенные по своему характеру; замечу только, что в каракасских Llanos владельцам крупных Hatos совершенно неизвестно количество принадлежащего им скота.

Они знают лишь, сколько у них молодняка, который ежегодно клеймится буквой или знаком, присвоенными каждому стаду. Самые богатые скотоводы ежегодно клеймят до 14 000 животных и продают из них до 5–6 тысяч. Согласно официальным данным, вывоз шкур из Capitania general на одни только Антильские острова достигает ежегодно 174 000 бычьих шкур и 11 500 козьих.

Если, однако, вспомнить, что эти данные основаны лишь на таможенных реестрах, не содержащих никаких сведений о контрабандном вывозе шкур, то напрашивается предположение, что цифра в 1 200 000 быков, бродящих в Llanos от рек Карони и Гуарапиче до озера Маракаибо, сильно преуменьшена.

Только из гавани Ла-Гуайра в 1789–1792 годах ежегодно вывозилось от 70 000 до 80 000 шкур, занесенных в таможенные книги, в том числе в Испанию не больше одной пятой. По данным дона Фелиса де Асары, в конце XVIII столетия из Буэнос-Айреса вывозилось 800 000 шкур. На Пиренейском полуострове шкуры из Каракаса предпочитают шкурам из Буэнос-Айреса, так как последние вследствие более длительной перевозки дают при дублении 12 процентов потерь.

В южной части саванн, обычно называемой Llanos de arriba[74], разводят очень много мулов и быков; но так как пастбища там в общем хуже, то приходится отправлять животных на другие равнины, чтобы их откормить перед продажей. В Llanos de Monai и во всех Llanos de abaxo[75] стада не такие большие, но пастбища там очень хорошие и оттуда снабжают побережье превосходным мясом.

Мулы, которые способны к работе лишь на пятом году и называются тогда mulas de saca[76], продаются даже на месте по цене от 14 до 18 пиастров. Доставленные в гавань погрузки, они стоят 25 пиастров, между тем как на Антильских островах цена на них достигает 60–80 пиастров. Лошади Llanos хорошей испанской крови, небольшого роста. Обычно они бывают одной масти, караковой, как большинство диких животных.

Страдая то от засухи, то от наводнений, мучимые укусами насекомых и больших летучих мышей, они ведут тяжелую и беспокойную жизнь. Лишь после того, как в течение нескольких месяцев человек заботится о них, постепенно проявляются их прекрасные качества.

В Pampas Буэнос-Айреса дикая лошадь стоит от 0,5 до 1 пиастра, в каракасских Llanos – от 2 до 3 пиастров. Но цена лошади увеличивается, если она укрощена и становится пригодной для земледельческих работ. Овец в этих местах нет; мы видели их стада только на плоскогорье в провинции Кито.

Когда говорят о «бесчисленном количестве» быков, лошадей и мулов, бродящих по равнинам Америки, то по большей части забывают о том, что в цивилизованной Европе на гораздо меньшем пространстве у земледельческих народов домашний скот разводится в таких же огромных количествах.

По данным Пеше, во Франции 6 000 000 голов крупного рогатого скота, в том числе 3 500 000 волов, используемых для обработки земли. В Австрийской империи число быков, коров и телят составляет, по Лихтенштерну, 13 400 000 голов. Один только Париж потребляет ежегодно 155 000 голов рогатого скота. В Германию каждый год ввозят 150 000 быков из Венгрии.

Домашние животные, собранные в небольшие стада, считаются у земледельческих народов второстепенным источником государственного богатства. Поэтому они гораздо меньше поражают воображение, чем те бродячие стада быков и лошадей, которые одни только населяют невозделанные земли Нового Света. Цивилизация и благоустроенный общественный порядок способствуют одновременно росту населения и увеличению числа животных, приносящих пользу человеку.

В Калабосо посреди Llanos мы увидели электрическую машину с большими дисками, электрофорами, батареями, электрометрами, короче говоря, почти такой же совершенный прибор, как у наших европейских физиков. Все эти предметы не были куплены в Соединенных Штатах; их сделал человек, который никогда не видел ни одного прибора, не мог ни с кем посоветоваться и знал об электрических явлениях лишь из трактата Сиго де Лафона и «Воспоминаний» Франклина.

Карлос дель Посо (так звали этого достойного уважения и изобретательного человека) сначала делал цилиндрические машины из больших стеклянных бутылей, отрезая у них горлышко. Только несколько лет тому назад ему удалось раздобыть (через Филадельфию) два диска и, построив из них машину, получить более сильные электрические эффекты.

Легко понять, какие трудности пришлось преодолеть Посо с тех пор, как первые труды по электричеству попали ему в руки, и он мужественно решил самостоятельно создать все те приборы, описание которых прочел в книгах. До нашего приезда только удивление и восхищение, вызываемые его опытами у людей, не имевших никакого образования и никогда не покидавших глуши Llanos, служили ему наградой за труды.

Наше появление в Калабосо принесло ему удовлетворение совершенно нового рода. Само собой разумеется, он должен был оценить похвалы двух путешественников, имевших возможность сравнить его приборы с созданными в Европе. У меня были с собой электрометры с соломинкой, а также небольшая лейденская банка, которую можно было зарядить трением по способу Ингенхауза и которая служила мне для физиологических опытов.

Посо не мог скрыть свою радость, увидев впервые в жизни приборы, сделанные не им и как бы скопированные с его приборов. Мы показали ему также действие контакта разнородных металлов на нервы лягушек. Имена Гальвани и Вольта были еще совершенно неизвестны в здешних диких просторах.

Кроме электрических приборов, результатов кропотливого труда изобретательного жителя Llanos, нас могли заинтересовать в Калабосо только гимноты, живые электрические приборы.

В течение многих лет я постоянно занимался явлениями гальванического электричества; я был полон энтузиазма, побуждающего к исканиям, но мешающего ясно понимать обнаруженные факты; сам того не подозревая, я создавал настоящие гальванические столбы, помещая металлические круги друг над другом и перекладывая их слоями мышечной ткани или другими влажными веществами.

Со времени моего прибытия в Куману мне не терпелось раздобыть электрических угрей. Нам часто обещали их достать, но каждый раз мои надежды бывали обмануты. Деньги теряют свою ценность по мере того, как вы удаляетесь от побережья; а как преодолеть невозмутимое равнодушие людей, совершенно не прельщающихся заработком?

Испанцы под названием Tembladores (вызывающие дрожь) неправильно объединяют всех электрических рыб, которые встречаются в Антильском море, на побережье Куманы. Индейцы гуайкери, самые искусные и трудолюбивые рыбаки в здешних краях, принесли нам рыбу, от которой, по их словам, у них немели руки.

Эта рыба поднимается вверх по течению речки Мансанарес. Она оказалась новым видом ската с малозаметными пятнами на боках, несколько похожим на электрического ската Гальвани. Электрические скаты, снабженные электрическим органом, который вследствие прозрачности кожи виден снаружи, составляют особый род или подрод собственно скатов.

Куманский электрический скат был очень подвижный, с очень энергичными мышечными движениями, и тем не менее наносимые им электрические удары были крайне слабыми. Они стали сильнее после гальванизации животного путем установления контакта с цинком и золотом. Другие Tembladores, настоящие гимноты или электрические угри, живут в Колорадо, Гуарапиче и некоторых ручейках, протекающих в миссиях индейцев чайма.

Очень много их водится также в больших реках Америки – Ориноко, Амазонке и Мете; однако сильное течение и значительная глубина затрудняют индейцам их ловлю. Индейцы, плавая и купаясь в реке, ощущают электрические удары, но редко видят самих рыб.

Только в Llanos (особенно в окрестностях Калабосо) между усадьбой Моричаль и миссиями de arriba и de abaxo водоемы стоячей воды и притоки Ориноко – Гуарико, Каньо-Растро, Каньо-Берито и Каньо-Палома – кишат гимнотами.

Сначала мы хотели производить опыты в доме, в котором жили в Калабосо; однако страх перед электрическими ударами гимнотов среди местного населения так непомерно велик, что в течение трех дней мы не могли раздобыть ни одной рыбы, хотя ловля их очень легка, а мы обещали индейцам по два пиастра за каждого достаточно крупного и достаточно энергичного гимнота.

Страх индейцев тем более кажется странным, что они не пользуются способом, на который, по их словам, можно вполне положиться. Когда белые спрашивают их об ударах Tembladores, они неизменно говорят, что до них можно безнаказанно дотрагиваться, если жевать в это время табак. Эта басня о влиянии табака на животное электричество распространена на материке Южной Америки столь же широко, как среди матросов поверье о влиянии чеснока и сала на магнитную стрелку.

Выведенные из терпения долгим ожиданием и получив весьма неопределенные результаты на принесенном нам живом, но крайне ослабевшем гимноте, мы отправились к Каньо-де-Бера, чтобы произвести опыты под открытым небом непосредственно на берегу реки.

Рано утром 19 марта мы пустились в путь к деревушке Растро-де-Абахо; оттуда индейцы привели нас к ручью, который во время засух превращается в озерко с илистой водой, окруженное прекрасными деревьями – Clusia L., Amyris P. Br. и мимозами с душистыми цветами.

Ловить гимнотов сетями очень трудно, потому что эти рыбы крайне проворны и заползают в ил, как змеи. Нам не хотелось применить Barbasco, то есть корни Piscidia erythrina L., Jacquinia armillaris Jacq. и некоторых видов Phyllanthus L.; если их бросить в озерко, то животные от них одуревают и цепенеют.

Этот способ ослабил бы гимнотов. Индейцы сказали нам, что будут ловить с помощью лошадей, embarbascar con cavalles[77]. Мы недоумевали, что это за странная рыбная ловля; но вскоре наши проводники вернулись из саванны, где они поймали неприрученных лошадей и мулов. Они привели их штук тридцать и загнали в озерко.

Необычайный шум от топота лошадиных ног заставил гимнотов вылезти из ила и вступить в сражение. Желтовато-багровые рыбы, похожие на больших водяных змей, плавают у поверхности воды и прижимаются к брюху лошадей и мулов. Сражение между животными столь различной организации представляет весьма живописное зрелище.

Индейцы, вооруженные острогами и длинными тонкими тростинками, тесно обступают озерко; некоторые из них взбираются на деревья, ветви которых нависли над поверхностью воды. Испуская дикие крики и размахивая длинными стеблями тростника, они не дают лошадям выйти на берег и спастись бегством.

Угри, ошеломленные шумом, защищаются повторными разрядами своих электрических батарей. Долгое время кажется, что они побеждают. Несколько лошадей не выдерживают силы невидимых ударов, наносимых им со всех сторон в самые жизненно важные органы; оглушенные интенсивными и частыми электрическими разрядами, они исчезают под водой.

Другие, задыхаясь, с поднявшейся торчком гривой, с налитыми кровью глазами, выражающими муку, встают на дыбы и пытаются убежать от обрушившейся на них грозы. Индейцы снова загоняют их в воду; немногим из них все же удается обмануть бдительность рыбаков. Спотыкаясь на каждом шагу, они добираются до берега и падают на песок, изнуренные усталостью, с онемевшими от электрических ударов гимнотов ногами.

Меньше чем за пять минут две лошади утонули. Угорь, имеющий пять футов в длину, прижимается к брюху лошади и вызывает разряд на всем протяжении своего электрического органа. Одновременно поражается сердце и другие внутренние органы, а также Plexus coeliacus брюшных нервов.

Само собой понятно, что лошади испытывают более сильный удар, чем тот, который та же рыба наносит человеку, когда он касается ее лишь одной из своих конечностей. Лошадей гимнот, вероятно, не убивает, а просто оглушает. Они тонут, так как не могут подняться из-за продолжающейся борьбы между другими лошадьми и гимнотами.

Мы не сомневались, что ловля закончится смертью всех участвовавших в ней лошадей. Однако мало-помалу неравный бой стал менее ожесточенным; усталые гимноты скрылись в разные стороны. Для того чтобы восстановить израсходованную гальваническую энергию, им нужен продолжительный отдых[78] и обильная пища.

Мулы и лошади казались теперь менее испуганными; гривы у них больше не стояли дыбом, глаза уже не выражали такого ужаса. Гимноты робко приближались к краю озерка, где их ловили с помощью маленьких острог, привязанных к длинным веревкам. Если веревки вполне сухие, то индейцы, вытаскивая рыбу в воздух, не ощущают ударов.

Через несколько минут у нас было пять крупных угрей, почти все лишь слегка раненные. Под вечер тем же способом наловили еще несколько штук.

Температура воды, в которой обычно живут гимноты, равняется 26–27°. Утверждают, будто их электрическая сила в более холодной воде уменьшается; вообще довольно примечательно, что, как уже отметил один знаменитый физик, животные, обладающие электровозбудительными органами, действие которых становится ощутимом для человека, живут не в воздухе, а в жидкости, проводящей электричество.

Гимноты – самые крупные электрические рыбы; некоторые из них, измеренные мной, имели в длину от 5 футов до 5 футов 3 дюймов. Индейцы уверяют, что видели и еще более крупных. Мы установили, что рыба длиной в 3 фута 10 дюймов весила 12 фунтов. Поперечный диаметр туловища (не считая хвостового плавника, выступающего в виде киля) составлял 3 дюйма 5 линий.

Гимноты из Каньо-де-Бера красивого оливкового цвета. Снизу голова желтая с примесью красного. Два ряда желтых пятнышек симметрично расположены вдоль спины, от головы до кончика хвоста. В каждом пятнышке есть отверстие выделительного канала.

Таким образом, кожа угря постоянно покрыта слизистым веществом, которое, как это доказал Вольта, проводит электричество в 20–30 раз лучше, чем чистая вода. Следует вообще отметить, что ни одна электрическая рыба, найденная до настоящего времени в различных частях света, не покрыта чешуей.

Подвергать себя первым ударам очень большого и очень раздраженного гимнота небезопасно. Если случайно вы получите удар до того, как рыба была ранена или утомлена продолжительным преследованием, то вы испытаете совершенно неописуемое ощущение сильнейшей боли и онемения.

Я не помню, чтобы разряд большой лейденской банки наносил мне удар более страшный, чем тот, какой я почувствовал, неосторожно став двумя ногами на вытащенного из воды гимнота. Весь остаток дня меня мучила острая боль в коленях и почти во всех суставах.

Чтобы убедиться в довольно резком различии, существующем между ощущениями от вольтова столба и от электрических рыб, нужно дотрагиваться до последних, когда они находятся в крайне ослабленном состоянии. Тогда гимноты и электрические скаты вызывают содрогание, которое распространяется от части тела, соприкасающейся с электрическими органами, до локтя.

При каждом ударе вы испытываете как бы внутреннее сотрясение; оно длится две-три секунды и сопровождается мучительным онемением. Поэтому индейцы таманаки на своем выразительном языке называют электрического угря аримна, то есть отнимающим способность двигаться.

Ощущение, причиняемое слабыми ударами гимнота, показалось мне очень похожим на болезненную дрожь, охватывавшую меня каждый раз при соприкосновении двух разнородных металлов, приложенных к ранкам, которые я сделал себе на спине с помощью шпанских мушек.

Это различие в ощущении от электрических рыб и от вольтова столба или слабо заряженной лейденской банки поразило всех наблюдателей; однако оно ни в коем случае не противоречит предположению о тождественности электричества и гальванической энергии рыб.

Электричество может быть в обоих случаях одним и тем же, но его проявления самым различным образом видоизменяются из-за расположения электрических аппаратов, интенсивности флюидов, скорости движения тока или особого механизма действия.

В Голландской Гвиане, например в Демераре [Джорджтаун], когда-то применяли гимнотов для лечения паралитиков. В те времена, когда европейские медики сильно верили во влияние электричества, врач из Эссекибо по фамилии ван дер Лотт опубликовал в Голландии статью о лечебных свойствах гимнотов. Лечение электричеством распространено среди дикарей Америки, как оно было распространено среди древних греков.

Скрибоний Ларг, Гален и Диоскорид сообщают, что электрические скаты излечивают головные боли, мигрени и подагру. В испанских колониях, которые я посетил, мне пришлось слышать о таком способе лечения; но могу заверить, что после опытов над гимнотами, длившихся четыре часа подряд, Бонплан и я до следующего дня ощущали мышечную слабость, боль в суставах и общее недомогание, бывшие следствием сильного раздражения нервной системы.

Гимнотов, пользующихся особым расположением европейских врачей и вызывающих у них живейший интерес, индейцы одновременно боятся и ненавидят. Правда, плотное мясо этой рыбы вполне пригодно в пищу, но электрический орган занимает почти все туловище, а он покрыт слизью и неприятен на вкус; поэтому его тщательно отделяют.

Наличие гимнотов считают к тому же главной причиной отсутствия рыбы в озерах и озерках Llanos. Гимноты убивают ее гораздо больше, чем это необходимо для их пропитания; по словам индейцев, если в очень крепкие сети попадаются вместе молодые крокодилы и гимноты, то у последних никогда не бывает следов ран, так как они выводят из строя молодых крокодилов, прежде чем те успеют напасть на них.

Все обитатели вод опасаются соседства гимнотов. Ящерицы, черепахи и лягушки ищут для себя озерки, где они были бы в безопасности от их ударов. Около Уритуку пришлось в одном месте изменить направление пути, так как в реке развелось столько электрических угрей, что они ежегодно убивали множество вьючных мулов, переходивших реку вброд.

24 марта мы покинули город Калабосо, очень довольные пребыванием в нем и опытами, произведенными нами над явлением, заслуживающим серьезного внимания физиологов. Кроме того, мне удалось сделать несколько хороших наблюдений над звездами, и я с удивлением убедился, что погрешности на картах достигают и здесь одной четверти градуса широты.

До меня никто в этом месте не делал астрономических наблюдений, и географы, как всегда преувеличивая расстояния от побережья до внутренних районов страны, сместили все пункты слишком далеко на юг.

В южной части Llanos почва более пыльная, почти без травяного покрова, более потрескавшаяся в результате длительной засухи. Пальмы мало-помалу исчезают. С 11 часов до заката термометр показывает 34–35°. Чем спокойнее был, по-видимому, воздух на высоте 8—10 футов, тем чаще окутывали нас песчаные вихри, обусловленные мелкими токами воздуха у самой поверхности земли.

Около 4 часов дня мы увидели лежавшую на спине среди саванны совершенно голую молодую индианку. На вид ей было 12–13 лет. Изнуренная усталостью и жаждой, с полными пыли глазами, ноздрями и ртом, она хрипло дышала и не могла ответить ни на один вопрос. Рядом с ней лежал опрокинутый кувшин, до половины наполненный песком. К счастью, у нас был мул, груженный водой.

Умыв лицо девушки и заставив ее выпить несколько капель вина, мы вывели ее из летаргического состояния. Увидев вокруг себя столько людей, она сначала испугалась, но постепенно успокоилась и заговорила с нашими проводниками. Судя по положению солнца, она считала, что пробыла в полубессознательном состоянии несколько часов. Нам не удалось уговорить ее, чтобы она села на одного из наших мулов.

Молодая индианка не хотела возвращаться в Уритуку. Она работала в соседней усадьбе, и хозяева уволили ее, потому что из-за длительной болезни она, по их мнению, стала работать хуже, чем прежде. Все наши угрозы и просьбы оказались бесполезными; нечувствительная, как все ее соплеменники, к страданиям, занятая настоящим и не думая об опасностях будущего, она упорствовала в своем решении добраться до одной из индейских миссий, расположенных вокруг города Калабосо.

Мы высыпали песок из ее кувшина и наполнили его водой. Прежде чем мы снова сели на лошадей, она уже продолжала свой путь по степи. Вскоре облако пыли скрыло ее от нас.

Ночь мы провели у брода через реку Уритуку, кишащую крокодилами той разновидности, которая отличается свирепостью. Нам посоветовали следить за тем, чтобы наши собаки не подходили к реке пить, так как нередко случается, что здешние крокодилы вылезают из воды и преследуют собак даже на берегу.

Такое бесстрашие тем более поразительно, что в шести лье отсюда крокодилы в реке Тиснао довольно боязливы и не представляют особой опасности. Нравы животных одной и той же породы сильно отличаются в зависимости от местных условий, с трудом поддающихся учету.

Нам показали хижину или, скорее, что-то вроде сарая, где дон Мигель Коусин, в доме которого мы остановились в Калабосо, был свидетелем самого необычного зрелища. Дон Мигель вместе со своим приятелем спал на скамье, покрытой шкурой, как вдруг на заре его разбудили сильные толчки и страшный шум. Кто-то швырял куски земли на середину хижины.

Вскоре молодой крокодил длиной в два-три фута вылезает из-под скамьи, бросается на собаку и бежит к берегу, чтобы спастись в воде. Осмотрев место, где стояла barbacoa, то есть топчан, без труда установили причину столь странного происшествия. Земля была разворочена на большую глубину.

Это была высохшая грязь, покрывшая крокодила в том состоянии летаргии или летней спячки, в которую впадают среди Llanos многие особи этого вида в период отсутствия дождей. Шум, произведенный людьми и лошадьми, а может быть, даже запах собаки разбудили крокодила. Хижина стояла на берегу озерка и в течение части года бывала залита водой; во время затопления саванны крокодил, несомненно, залез в хижину в то самое отверстие, через которое он выскочил на глазах у Посо.

Индейцам часто приходилось видеть огромных боа, называемых уйи, то есть водяные змеи, в таком же состоянии оцепенения. Говорят, для того чтобы оживить боа, их надо раздразнить или облить водой. Их убивают и кладут на некоторое время гнить в ручей, а затем извлекают сухожилия спинных мышц, из которых в Калабосо делают превосходные струны для гитар, считающиеся лучше струн из кишок обезьян-ревунов.

Итак, мы видим, что в Llanos сухость и зной действуют на животных и на растения так же, как холод. За пределами тропиков деревья теряют свою листву в очень сухом воздухе. Пресмыкающиеся, в особенности крокодилы и боа, которые отличаются крайней ленью, с большой неохотой покидают углубления, наполнившиеся водой во время больших разливов рек.

По мере того как озерки высыхают, эти животные забираются все глубже в грязь в поисках той степени сырости, какая необходима для сохранения гибкости их кожи и покровов. В этом состоянии покоя их и охватывает оцепенение; возможно, связь с наружным воздухом у них сохраняется.

И как ни слаба эта связь, ее бывает достаточно, чтобы поддерживать дыхание пресмыкающегося, так как оно обладает громадными легкими, не совершает мышечных движений, и почти все жизненные отправления в нем прекращаются. Средняя температура засохшего и подвергающегося действию солнечных лучей ила составляет, вероятно, свыше 40°. Когда в Северном Египте, где в самом холодном месяце температура не падает ниже 13,4°, еще водились крокодилы, они часто впадали в оцепенение от холода.

Они были подвержены зимней спячке, как наши лягушки, саламандры, береговые ласточки и сурки. Коль скоро зимнее оцепенение наблюдается одновременно у теплокровных и холоднокровных животных, то не должно казаться удивительным, что у представителей обоих классов мы встречаем примеры летней спячки.

Подобно крокодилам Южной Америки, мадагаскарские ежи (Erinaceus ecaudatus L.), живущие в центре тропической зоны, три месяца в году находятся в состоянии летаргии.

25 марта мы проехали самую ровную часть каракасских степей – Меса-де-Павонес. Там совершенно нет пальм Corypha L. и Murichi. Насколько хватает взгляд, не видно ни одного предмета, который возвышался бы на 15 дюймов. Воздух был чистый и небо исключительно густого синего цвета, но на горизонте отражался желтовато-багровый свет, обусловленный, без сомнения, огромным количеством содержавшегося в воздухе песка.

Навстречу нам попадались большие стада, а с ними стаи черных с оливковым отливом птиц из рода Crotophaga, которые постоянно следуют за скотом. Мы видели, как они то и дело садились на спину коров и выискивали слепней и других насекомых.

Подобно остальным птицам в этих пустынных местах, они настолько не боятся людей, что дети часто ловят их руками. В долинах Арагуа, где их водится очень много, они среди бела дня садились на ветку над нашими гамаками, когда мы отдыхали в них.

Между Калабосо, Уритуку и Меса-де-Павонес, повсюду, где земля раскопана человеческими руками на глубину в несколько футов, можно изучать геологическое строение Llanos. Формация красного песчаника (или древнего конгломерата) занимает несколько тысяч квадратных лье. Впоследствии мы снова встретимся с нею на обширных равнинах Амазонки, у восточной границы провинции Хаэн-де-Бракаморос.

Такая огромная площадь, занятая красным песчаником в низменностях, раскинувшихся к востоку от Анд, представляет одно из самых поразительных явлений, обнаруженных мной при изучении горных пород в равноденственных областях.

Красный песчаник каракасских Llanos образует плоскую мульду между первозданными горами побережья и горами Парима. На севере он примыкает к переходным сланцам, а на юге лежит непосредственно на оринокских гранитах. Мы обнаружили в нем округлые куски кварца, Kieselschiefer и лидита, сцементированные железистой глиной буровато-оливкового цвета.

Эта формация совершенно тождественна tote liegende формации в Тюрингии. Цемент бывает иногда такого ярко-красного цвета, что местные жители принимают его за киноварь. В Калабосо мы познакомились с монахом-капуцином, предпринимавшим тщетные попытки извлечь из красного песчаника ртуть.

В Меса-де-Паха эта горная порода содержит пласты другого песчаника – кварцевого, с очень тонкими зернами; дальше к югу она включает пласты бурого железняка и куски окаменелых деревьев из однодольных; раковин, однако, мы в ней не обнаружили. Красный песчаник, который Llaneros называют Piedra de arrecifes[79], повсюду покрыт слоем глины.

Отвердевшая и высохшая на солнце, эта глина распадается на отдельные призматические куски с пятью или шестью гранями. Относится ли она к трапповой формации Парапары? По мере приближения к Апуре она становится более песчанистой и более мощной; около Калабосо ее пласты имеют толщину один туаз, а около миссии Гуаяваль – пять туазов.

Это могло бы навести на мысль, что пласты красного песчаника наклонены к югу. В Меса-де-Павонес мы собрали мелкие желваки синего фосфорного железа [вивианита], вкрапленные в глину.

Между Тиснао и Калабосо поверх красного песчаника лежит плотный беловато-серый известняк с ровным изломом, во многом сходный с формацией Карипе, а следовательно, и с юрской; в некоторых других пунктах (например, в Меса-де-Сан-Диего и между Ортисом и Меса-де-Паха) поверх известняка встречается пластинчатый гипс, чередующийся с пластами мергеля. Значительное количество гипса отправляется отсюда в Каракас, расположенный среди первозданных гор.

Этот гипс образует обычно лишь небольшие залежи и заключает значительное количество волокнистого гнейса. Относится ли он к той же формации, как и содержащий серу гипс из Гуире, на побережье Парии? Или же пласты последнего, обнаруженные в долине Буэн-Пастор и на берегах Ориноко, относятся вместе с глинистым гипсом Llanos к гораздо более молодой вторичной породе?

Эти вопросы представляют большой интерес для познания относительного возраста горных пород, являющегося основой геогнозии. Я не обнаружил в Llanos формаций хлористого натра. Рогатый скот процветает здесь и без знаменитых barreros, то есть пород, содержащих хлористый натр, которыми изобилуют пампы Буэнос-Айреса.

Долго проблуждав, притом все время без всяких следов дороги, по пустынным саваннам Меса-де-Павонес, мы были приятно удивлены, увидев одинокую усадьбу, Hato de Alta Gracia, окруженную садами и озерками с прозрачной водой. Группы златожелтов, отягощенных плодами, были обнесены живыми изгородями из ацедарака.

Несколько дальше мы остановились на ночь около деревушки Сан-Херонимо-дель-Гуаяваль, основанной миссионерами-капуцинами. Она находится близ берегов Гуарико, впадающего в Апуре. Я навестил монаха, который жил в церкви, так как дом для священника еще не успели построить.

Это был молодой человек; он принял нас очень предупредительно и сообщил нам все сведения, какие меня интересовали. Управлять его деревней, или, пользуясь установленным монахами официальным названием, его миссией, было нелегко. Основатель миссии, не постеснявшийся обеспечить себя доходом, открыв pulperia[80], то есть продавая в самой церкви бананы и guarapo[81], оказался столь же мало щепетильным в выборе новых колонистов.

Множество бродяг из Llanos собралось в Гуаявале, так как жители миссии не подведомственны гражданским властям. Здесь, как и в Новой Голландии [Австралия], можно рассчитывать, что только во втором или третьем поколении появятся хорошие колонисты.

Мы переправились через реку Гуарико и расположились лагерем в саванне к югу от Гуаяваля. Огромные летучие мыши, несомненно из семейства вампиров или листоносых, парили, как обычно, над нашими головами большую часть ночи. Каждое мгновение вы ждете, что они вцепятся вам в лицо.

Ранним утром мы продолжали путь по часто затопляемой низине. В период дождей между Гуарипе и Апуре можно плавать на лодке как по озеру. К нам присоединился человек, объездивший все усадьбы (hatos) в Llanos для закупки лошадей. За тысячу лошадей он уплатил 2200 пиастров.

Понятно, что чем крупнее покупка, тем ниже цена. 27 марта мы прибыли в Вилья-Сан-Фернандо – центр миссий капуцинов в провинции Баринас. Это был конечный пункт нашего путешествия по равнинам, так как следующие три месяца – апрель, май и июнь – мы провели на реках.

Глава IV

Сан-Фернандо-де-Апуре. – Сеть проток и бифуркации рек Апуре и Араука. – Плавание по Апуре.

В первой половине XVIII века названия больших рек Апуре, Паяра, Араука и Мета были почти неизвестны в Европе, даже еще менее известны, чем в предыдущие два века, когда доблестный Фелипе де Урре и завоеватели Токуйо пересекали Llanos, чтобы отыскать за Апуре большой город Дорадо и богатую страну индейцев омагуа – Тимбукту Нового Света. Столь смелые экспедиции не могли не носить военного характера.

Так, оружие, которое должно было служить лишь для защиты новых колонистов, беспрестанно обращалось против несчастных индейцев. Когда вслед за эпохой насилия и общественных бедствий наступили более мирные времена, два могущественных индейских племени, кабре и карибы с Ориноко, стали хозяевами страны, больше не опустошаемой конкистадорами. Тогда одним только бедным монахам разрешалось забираться в южную часть степей.

По ту сторону Уритуку для испанских колонистов начинался неведомый мир, и потомки бесстрашных воинов, распространивших свои завоевания от Перу до берегов Новой Гранады и до устья Амазонки, не знали дорог, ведущих из Коро к реке Мета. Побережье Венесуэлы оставалось изолированным, и медленные завоевания иезуитов-миссионеров шли успешно лишь вдоль берегов Ориноко.

Монахи этого ордена уже проникли за большие пороги Атурес и Майпурес, когда андалусским капуцинам едва удалось добраться с побережья и из долин Арагуа до равнин Калабосо. Эти неодинаковые успехи едва ли можно объяснить различиями уставов, которым подчинены те или иные монашеские ордена; на более быстрое или более медленное развитие миссий могущественное влияние оказывает ландшафт страны.

Миссионеры медленно проникают во внутренние районы, в горы или степи, там, где не следуют течению одной и той же реки. Трудно поверить, что Villa Сан-Фернандо-де-Апуре, отстоящий по прямой всего в 50 лье от самых старинных поселений на каракасском берегу, был основан только в 1789 году. Нам показали пергамент с прекрасными рисунками – учредительную грамоту этого городка.

Пергамент был прислан из Мадрида по просьбе монахов, когда вокруг большого креста, воздвигнутого в центре деревушки, стояло всего несколько тростниковых хижин. Так как миссионеры и гражданские губернаторы одинаково стремятся преувеличивать в Европе все сделанное ими для роста культуры и населения заморских провинций, то часто случается, что в списки новых завоеваний включают названия городов и деревень задолго до их основания.

Мы увидим на берегах Ориноко и Касикьяре поселения, которые были давно запроектированы, но существовали лишь на картах миссий, напечатанных в Риме и Мадриде.

Положение Сан-Фернандо на большой судоходной реке, пересекающей всю провинцию Баринас, чрезвычайно выгодно для торговли. Все продукты этой провинции – шкуры, какао, хлопок и индиго из Михагуаля, отличающиеся высоким качеством, – идут через этот город к дельте Ориноко. В период дождей большие суда поднимаются от Ангостуры до Сан-Фернандо-де-Апуре, а по реке Санто-Доминго до Торуноса, гавани города Баринас.

В это же время реки разливаются, образуя лабиринт проток между Апуре, Араукой, Капанапаро и Синаруко [Синарукито], и затопляют пространство площадью почти в 400 квадратных лье. В этом месте Ориноко изменяет свое направление – не из-за близлежащих гор, а вследствие изменения наклона местности – и течет к востоку, вместо того чтобы нести свои воды в прежнем меридиональном направлении.

Если рассматривать поверхность земного шара как многогранник, образованный плоскостями с различным наклоном, то даже при одном взгляде на карту нетрудно догадаться, что между Сан-Фернандо-де-Апуре, Кайкарой и устьем Меты, в месте пересечения трех поверхностей, поднимающихся к северу, западу и к югу, должна была образоваться обширная впадина.

В этой котловине саванны покрываются водой на 12–14 футов, и в период дождей имеют вид большого озера. Деревни и усадьбы, расположенные как бы на отмелях, возвышаются над поверхностью воды едва на 2–3 фута. Все напоминает здесь наводнения в Нижнем Египте и в Лагуна-де-Сараес, некогда столь знаменитой в географической литературе, хотя она и существует лишь несколько месяцев в году.

Паводки на Апуре, Мете и Ориноко также происходят периодически. В дождливое время года лошади, бродящие по саванне и не успевшие добраться до плоскогорий или холмистых районов Llanos, погибают сотнями. Кобылы, сопровождаемые жеребятами, плавают часть дня, чтобы питаться травой, только верхушки которой качаются над водой.

Их преследуют крокодилы, и нередко можно видеть у них на ногах следы зубов этих хищных пресмыкающихся. Трупы лошадей, мулов и коров привлекают бесчисленное множество грифов. Zamures[82] – это ибисы или, скорее, стервятники здешних мест. Они всем своим видом напоминают стервятника и оказывают жителям Llanos те же услуги, что Vultur Percnopteres жителям Египта.

Размышляя о последствиях этих наводнений, нельзя не восхищаться исключительной гибкостью организма животных, которых человек подчинил своей власти. В Гренландии собака ест отбросы рыбной ловли; а когда рыбы нет, она питается морскими водорослями.

Осел и лошадь, первоначально обитавшие в холодных и сухих равнинах Центральной Азии, следуют за человеком в Новый Свет, возвращаются там в дикое состояние и ведут беспокойную и тяжелую жизнь под знойным небом тропиков. Страдая поочередно от крайней сухости и крайней влажности климата, они вынуждены то разыскивать среди покрытой пылью голой местности озерки, где они могли бы утолить жажду, то убегать от воды и разливов рек, как бы спасаясь от угроз врага, окружающего их со всех сторон.

Днем лошадей, мулов и коров преследуют слепни и москиты, а ночью на них нападают громадные летучие мыши, которые прицепляются к их спинам и наносят им раны, тем более опасные, что они заполняются клещами и другими вредными насекомыми. В периоды сильных засух мулы грызут даже усеянный колючками Melocactus L.[83], чтобы добраться до его освежающего сока и утолить жажду из растительного источника.

Во время больших наводнений те же животные ведут существование настоящих земноводных, окруженные крокодилами, водяными змеями и ламантинами. И все же (таковы неизменные законы природы) в борьбе со стихиями, посреди стольких мучений и опасностей их род выживает.

Когда вода отступает и реки входят в берега, саванна покрывается нежной пахучей травой; в центре жаркого пояса животные старой Европы и Центральной Азии наслаждаются, как у себя на родине, весенним обновлением растительности.

Во время больших паводков жители этих мест, чтобы избежать сильного течения рек и опасностей от уносимых ими древесных стволов, плывут в своих лодках не по реке, а через саванны. Чтобы добраться из Сан-Фернандо до деревень Сан-Хуан-де-Паяра, Сан-Рафаэль-де-Атамайке или Сан-Франсиско-де-Капанапаро, держат курс прямо на юг, словно пересекая одну реку шириной в 20 лье.

Притоки Гуарико, Апуре, Кабульяре, Араука, сливаясь с Ориноко, образуют в 160 лье от побережья Гвианы нечто вроде внутренней дельты, гидрография которой почти не имеет себе подобных в Старом Свете.

Судя по высоте ртутного столба в барометре, падение Апуре между Сан-Фернандо и морем составляет 34 туаза. Это падение столь же незначительно, как между устьями Осейдж и Миссури и баром Миссисипи. Саванны Нижней Луизианы повсюду напоминают саванны Нижнего Ориноко.

В городке Сан-Фернандо мы задержались на три дня. Мы остановились у миссионера-капуцина, жившего в большом достатке. Нас рекомендовал ему каракасский епископ, и он отнесся к нам с самым учтивым вниманием. Он попросил у меня совета по поводу работ, предпринимавшихся для предупреждения размыва рекой берега, где был построен город.

Вследствие впадения Португесы Апуре делает изгиб к юго-востоку; и вместо того чтобы дать возможность реке течь более свободно, делались попытки сдержать ее плотинами и дамбами. Легко было предсказать, что все они очень быстро будут разрушены во время сильных паводков, тем более что берег за плотиной был ослаблен выемкой грунта, использованного для этих гидротехнических сооружений.

Сан-Фернандо знаменит чрезмерным зноем, царящим там большую часть года; прежде чем приступить к рассказу о нашем плавании по рекам, я остановлюсь на нескольких обстоятельствах, способных пролить свет на метеорологию тропиков. Захватив термометры, мы отправились на покрытый белым песком берег реки Апуре.

По моим измерениям, в 2 часа пополудни температура песка повсюду, где он подвергался действию солнца, была 52,5°. На высоте 18 дюймов над песком термометр показывал 42,8°, а на высоте 6 футов – 38,7°. Наблюдения были сделаны во время полного затишья.

Как только подул ветер, температура воздуха поднялась на 3°, хотя нас не обвевал песчаный ветер. Здесь, в западной части Llanos, жарче всего потому, что сюда поступает воздух, уже прошедший над всей остальной сухой степью. Такое же различие наблюдается между восточными и западными районами африканских пустынь, там, где дуют пассатные ветры.

В период дождей, особенно в июле, когда небо пасмурное и отражает излучаемую землей теплоту, зной в Llanos заметно усиливается. В это время ветер совершенно прекращается, и, по прекрасным наблюдениям Посо, термометр показывает в тени 39–39,5°, хотя его держат на расстоянии свыше 15 футов от поверхности земли.

По мере того как мы приближались к берегам Португесы, Апуре и Апурито, воздух становился прохладней вследствие испарения значительной массы воды. Это влияние особенно ощущается после захода солнца; днем речные берега, покрытые белым песком, излучают совершенно невыносимый зной, более сильный, чем в Калабосо и Тиснао с их желтовато-бурой глинистой почвой.

28 марта на рассвете я уже был на берегу и измерил ширину Апуре, оказавшуюся равной 206 туазам. Со всех сторон гремел гром. Это была первая гроза и первый дождь в наступившем сезоне. Восточный ветер поднимал волны на реке, но вскоре стало опять тихо, и тогда большие китообразные из семейства дельфинов, в точности похожие на морских свиней[84], обитающих в наших морях, длинными вереницами стали резвиться на поверхности воды.

Медлительные и ленивые крокодилы, казалось, испугались соседства этих шумных и порывистых в своих движениях животных. Мы видели, как крокодилы ныряли, когда дельфины приближались к ним. Встретить китообразных так далеко от побережья удается очень редко.

Испанцы из миссий называют их, как и океанских морских свиней, Toninas[85]. Их индейское название[86] – оринукна. Дельфины были длиной в 3–4 фута; изгибая спину и опираясь хвостом на нижние слои воды, они выставляют наружу часть спины и спинного плавника. Мне не удалось раздобыть ни одного экземпляра этих животных, хотя индейцы по моим просьбам не раз стреляли в них из лука.

Отец Джили утверждает, что гуамо едят дельфинье мясо. Водятся ли эти китообразные только в больших реках Южной Америки, подобно ламантину, который, согласно анатомическим исследованиям Кювье, также является пресноводным китообразным, или же следует допустить, что они поднялись против течения из моря, как это иногда делает в реках Азии Delphinapterus белуха?

Последнее предположение кажется нам сомнительным, так как мы видели Toninas выше больших Оринокских порогов в реке Атабапо. Неужели они проникли в центр тропической Америки из устья Амазонки по ее рукавам, соединяющимся с Риу-Негру, Касикьяре и Ориноко? Они встречаются во все времена года, и ничто как будто не говорит о том, что они совершают, подобно лососям, периодические путешествия.

Гром гремел уже вокруг нас, а на небе все еще были лишь отдельные тучи, которые медленно двигались к зениту с противоположных сторон. Гигрометр Делюка показывал 53°, стоградусный термометр 23,7°. Электрометр, снабженный дымящимся трутом, не обнаруживал никаких признаков электричества.

По мере того как гроза надвигалась, небо приобретало сначала темно-лазурный цвет, а затем серый. Стал виден водяной пар, и температура поднялась на 3°, как это почти всегда бывает в тропиках, когда небо пасмурное и отражает излучаемую землей теплоту. Шел проливной дождь.

28 марта вид неба, электрические колебания и ливень возвестили о наступлении периода дождей; тем не менее нам посоветовали направиться из Санта-Фернандо-де-Апуре через Сан-Франсиско-де-Капанапаро, через реку Синаруко и Hato Сан-Антонио в деревню отомаков, недавно основанную на берегах Меты, и начать плавание по Ориноко несколько выше Каричаны.

Эта сухопутная дорога проходила по нездоровой, зараженной лихорадками местности. Пожилой владелец усадьбы, дон Франсиско Санчас, любезно предложил быть нашим проводником. Его костюм свидетельствовал о величайшей простоте нравов, царящей в этих далеких краях.

Он нажил состояние в 100 000 с лишним пиастров и все же ехал верхом на лошади босиком, но с большими серебряными шпорами на ногах. По опыту нескольких недель мы уже знали об унылом однообразии растительности Llanos и предпочли более длинный путь, идущий к Ориноко по реке Апуре.

Мы выбрали одну из тех очень широких пирог, которые испанцы называют lanchas. Кормчего и четырех индейцев было достаточно, чтобы управляться с ней. За несколько часов построили на корме хижину, покрытую листьями Corypha L. Она была устлана туго натянутыми бычьими шкурами, прибитыми к чему-то вроде рам из пернамбукового дерева, и была настолько просторная, что в ней уместились стол и скамьи.

Я упоминаю об этих мелочах, чтобы показать, насколько отличалась наша жизнь на Апуре от той, какую нам пришлось вести в узких челноках на Ориноко. Мы погрузили на пирогу месячный запас продовольствия. В Сан-Фернандо можно в изобилии найти кур, яйца, бананы, маниоковую муку и какао.

Славный отец капуцин дал нам херес, апельсины и плоды тамариндового дерева для приготовления освежающего лимонада. Мы предвидели, что кровля из пальмовых листьев будет сильно нагреваться во время плавания по широкой реке, где вы все время подвергаетесь действию вертикальных лучей солнца.

Индейцы больше рассчитывали на свои удочки и сети, чем на купленную нами провизию. Мы везли с собой несколько ружей, употребление которых, как мы убедились, было довольно распространено вплоть до самых порогов; дальше к югу чрезвычайно высокая влажность воздуха препятствовала миссионерам пользоваться огнестрельным оружием.

Апуре изобилует рыбой, ламантинами и черепахами, яйца которых служат скорее питательной, чем приятной пищей. Берега реки населены бесчисленным количеством птиц; наиболее полезными из них были для нас уракс и Guacharaca, которых можно назвать индюками и фазанами здешних мест.

На мой взгляд, их мясо жестче и не такое белое, как мясо наших куриных, ибо им приходится совершать больше мышечных движений. Мы не забыли добавить к провизии, рыболовным снастям и ружьям несколько бочек водки для обмена с индейцами на Ориноко.

30 марта в 4 часа дня мы покинули Сан-Фернандо; было крайне жарко; термометр показывал в тени 34°, хотя дул очень сильный юго-восточный ветер. Из-за встречного ветра мы не могли поднять паруса. В течение всего плавания по Апуре, Ориноко и Риу-Негру нас сопровождал шурин губернатора провинции Баринас, дон Николас Сотто, который недавно приехал из Кадиса и совершил путешествие в Сан-Фернандо.

Стремясь посетить края, представлявшие такой интерес для европейца, он без всяких колебаний решился провести с нами 74 дня в узком челноке, полном mosquitos. Его приятные манеры и веселый нрав часто помогали нам забывать тяготы не лишенного опасности плавания. Мы миновали устье Апурито и прошли вдоль острова того же названия, образованного Апуре и Гуарико.

Этот остров представляет собой очень низкий участок суши между двумя большими реками, которые ниже Сан-Фернандо соединяются в результате первой бифуркации Апуре, а затем обе впадают на небольшом расстоянии друг от друга в Ориноко. Исла-дель-Апурито имеет в длину 22 лье и 2–3 лье в ширину.

Каньо-де-ла-Тигрера и Каньо-дель-Манати делят его на три части; из них две крайние носят названия Исла-де-Бланко и Исла-де-лас-Гарситас. Я вхожу в эти подробности, потому что на всех картах, опубликованных до настоящего времени, течения и разветвления рек между Гуарико и Метой самым странным образом искажены.

Ниже Апурито правый берег Апуре несколько более возделан, чем левый берег, где индейцы яруро (или япуин) построили несколько хижин из тростника и черешков пальмовых листьев. Они живут охотой и рыбной ловлей; и так как они обладают большой сноровкой в охоте на ягуаров, то преимущественно они приносят в испанские деревни те шкуры, что в Европе называют тигровыми.

Часть этих индейцев была окрещена, но они никогда не посещают христианских церквей. Их считают дикарями, так как они хотят быть независимыми. Другие группы яруро живут под управлением миссионеров в деревне Ачагуас, расположенной к югу от реки Паяра. У людей этого племени, виденных мной на Ориноко, в лицах есть некоторые черты, неправильно называемые татарскими и свойственные ветвям монгольской расы.

У них суровый взгляд, очень удлиненные глаза, выступающие скулы, но нос выпуклый по всей своей длине. Они выше ростом, более темные и менее коренастые, чем индейцы чайма. Миссионеры расхваливают умственные способности яруро, некогда объединенных в могущественное и многочисленное племя, обитавшее на берегах Ориноко, в особенности поблизости от Кайкары, ниже устья Гуарико.

Ночь мы провели на Diamante, маленькой плантации сахарного тростника, расположенной напротив острова того же названия.

Во время путешествия от Сан-Фернандо до Сан-Карлоса на Риу-Негру и оттуда до города Ангостура я старался записывать день за днем, будь то в челноке или на бивуаке, все, что казалось мне достойным внимания. Сильные дожди и огромное количество mosquitos, тучами носившихся в воздухе на берегах Ориноко и Касикьяре, поневоле заставляли меня делать пробелы в этой работе.

Я восполнял их записями, произведенными несколькими днями позже. Нижеследующие страницы представляют собой выдержки из моего путевого дневника. Все описанное на основании непосредственных впечатлений носит на себе печать истинности (я бы сказал, даже индивидуальности), придающей интерес самым несущественным подробностям.

Чтобы избежать ненужных повторений, я иногда добавлял к путевому дневнику те сведения по поводу описанных явлений, которые стали мне известны впоследствии. Чем величественней и внушительней проявляет себя природа в лесах, пересеченных громадными реками, тем более необходимо сохранять в картинах природы тот характер простоты, который является главным и часто единственным достоинством первоначальных набросков.

31 марта. Противный ветер заставил нас задержаться на берегу до полудня. Часть посевов сахарного тростника погибла от пожара, перекинувшегося из соседнего леса. Индейцы-кочевники поджигают лес повсюду, где останавливались на ночь; в период засух пожары могли бы опустошить целые провинции, если бы не исключительная твердость древесины, благодаря которой деревья не сгорают полностью. Мы видели стволы Desmanthus Willd. и красного дерева (cahoba), на глубине двух дюймов едва обуглившиеся.

За Diamante вы вступаете в страну, населенную только тиграми, крокодилами и Chiguire – крупной разновидностью рода Cavia L. Стаи птиц, летящих очень близко одна к другой, вырисовались на фоне неба в виде темного облака, каждое мгновение менявшего свои очертания. Река постепенно расширялась. Один ее берег в общем бесплодный и в результате наводнений песчаный; другой выше и порос высокоствольными деревьями.

Местами река окаймлена лесами с обеих сторон и образует прямой канал шириной в 150 туазов. Расположение деревьев весьма примечательно. Сначала идут кусты Sauso[87], которые образуют как бы живую изгородь вышиной в 4 фута; можно подумать, что они подрезаны рукой человека. Позади этой изгороди поднимается лес цедрел, пернамбуковых и гваяковых деревьев.

Пальм довольно мало: встречаются только отдельные стволы Corozo Jacq. ex Giseke и колючих Piritu. Здешние крупные четвероногие, тигры, тапиры и дикие свиньи-пекари, сделали проходы в упомянутой выше изгороди из Sauso. Из них выходят дикие звери, направляясь к реке на водопой.

Так как они не очень пугаются приближения челнока, то мы имели удовольствие наблюдать, как они медленно шли вдоль берега, а затем исчезали в лесу, входя в него по узким тропинкам, тут и там протоптанным сквозь заросли. Должен признаться, что эти часто повторяющиеся сцены всегда сохраняли для меня огромную привлекательность.

Испытываемое удовольствие обусловлено не только интересом, возбуждаемым в натуралисте объектами его изучения, оно происходит из чувства, общего для всех людей, которые выросли в условиях цивилизации. Вы оказываетесь в соприкосновении с новым миром, с дикой, не укрощенной природой.

То появится на берегу ягуар, прекрасная американская пантера, то гокко[88] с черными перьями и хохлатой головой степенно прогуливается вдоль Sauso. Животные самых различных классов сменяют друг друга. «Es como en el Paraiso»[89], – говорил наш кормчий, старый индеец из миссий.

И действительно, все напоминает здесь о том первобытном состоянии мира, которое древние священные предания всех народов описывают как состояние невинности и счастья; однако, внимательно наблюдая за отношениями между животными, вы видите, что они избегают и боятся друг друга. Золотой век миновал, и в этом раю американских лесов, как и повсюду, печальный и долгий опыт разъяснил всем живым существам, что кротость редко сочетается с силой.

Там, где плоские берега имеют значительную ширину, ряды Sauso тянутся вдали от реки. На промежуточном пространстве вы видите крокодилов, нередко по 8—10 штук, растянувшихся на песке. Неподвижные, с разверстой так, что челюсти образуют прямой угол, пастью, они лежат друг подле друга, не проявляя никаких признаков привязанности, которые можно наблюдать у других животных, живущих сообществами.

Как только стадо покидает берег, оно разбредается. Вероятно, впрочем, оно состоит из одного самца и многих самок; как отметил до меня Декуртильс, долго изучавший крокодилов на Сан-Доминго, самцов довольно мало, потому что они убивают друг друга, сражаясь между собой в период спаривания.

Эти чудовищные пресмыкающиеся настолько размножились, что во время нашего плавания по реке мы на каждом шагу видели их сразу по 5–6 штук. А между тем тогда паводок на Апуре едва только начинался, и, следовательно, сотни крокодилов еще лежали в саваннах, закопавшись в иле. Около 4 часов дня мы остановились, чтобы измерить мертвого крокодила, выброшенного рекой на отмель.

Он был длиной всего в 16 футов 8 дюймов; несколько дней спустя Бонплан нашел другого крокодила (самца), длина которого равнялась 22 футам 3 дюймам. Под всеми широтами, в Америке, как и в Египте, это животное достигает одинаковой величины. Больше того, вид[90], столь распространенный в Апуре, Ориноко и Магдалене, – это не кайманы или аллигаторы, а настоящие крокодилы с зубчатыми по наружному краю ногами, похожие на нильских.

Если вспомнить, что самец достигает половой зрелости лишь в возрасте 10 лет и что он бывает тогда длиной в 8 футов, то измеренному Бонпланом крокодилу было, по всей вероятности, самое меньшее 28 лет. По словам наших спутников индейцев, в Сан-Фернандо не проходит почти ни одного года, чтобы эти хищные ящеры не пожрали 2–3 взрослых человек, главным образом женщин, пришедших к реке за водой.

Нам рассказали историю одной девушки из племени уритуку, которая благодаря своему бесстрашию и необыкновенному присутствию духа вырвалась из пасти крокодила. Как только она почувствовала, что животное ее схватило, она нащупала его глаза и со всей силой вонзила в них пальцы; от боли крокодил выпустил ее, откусив левую руку до локтя. Индианка, несмотря на огромную потерю крови, благополучно добралась до берега, плывя с помощью уцелевшей руки.

В этих пустынных краях, где человек ведет постоянную борьбу с природой, то и дело вы слышите разговоры о способах спасения от тигра, от боа, или Trago-Venado, и от крокодила; каждый, так сказать, подготавливается к ожидающей его опасности. «Я знала, – спокойно говорила эта девушка из племени уритуку, – что кайман отпускает добычу, если вонзить пальцы ему в глаза».

Много времени спустя после моего возвращения в Европу мне стало известно, что во внутренних районах Африки негры знают и применяют этот же способ. Кто не вспоминает с живейшим интересом Исаако – проводника несчастного Мунго Парка, – которого дважды (около Булинкомбу) хватал крокодил и которому оба раза удалось ускользнуть от зубов этого чудовища, засунув под водой пальцы ему в глаза!

Африканец Исаако и молодая американка обязаны своим спасением одинаковому присутствию духа, одинаковому ходу мыслей. У крокодила с Апуре движения резкие и быстрые, когда он нападает, но он тащится с медлительностью саламандры, если не возбужден гневом или голодом.

На бегу животное производит сухой треск, обусловленный, вероятно, трением его щитков друг о друга. При быстром движении оно изгибает спину и кажется более длинноногим, чем в лежачем положении. Мы часто слышали на берегу раздававшийся поблизости треск пластинок; но рассказы индейцев о том, что старые крокодилы, подобно ящерам, могут «поставить торчком свою чешую и все части панциря» не соответствуют действительности. Животные обычно двигаются по прямой линии или, скорее, по линии полета стрелы, время от времени меняющей направление.

Впрочем, несмотря на маленькую группу ложных ребер, которые соединяют шейные позвонки и, по-видимому, затрудняют боковые движения, крокодилы при желании поворачиваются очень быстро. Я нередко видел детенышей, кусавших себя за хвост; другие наблюдали то же самое у взрослых крокодилов. Их движения почти всегда кажутся прямолинейными, потому что, подобно нашим мелким ящерицам, они производят их толчками.

Крокодилы – прекрасные пловцы и легко преодолевают самое сильное течение. Однако мне показалось, что, плывя вниз по течению, они с трудом могут сразу сделать полный поворот.

Однажды большая собака, сопровождавшая нас в путешествии от Каракаса до Риу-Негру, подверглась в реке преследованию огромного крокодила, который чуть не настиг ее; собака спаслась от своего врага лишь тем, что свернула в сторону, а затем внезапно поплыла против течения. Крокодил повторил то же движение, но гораздо медленнее, чем собака; она благополучно достигла берега.

Крокодилы на Апуре питаются в основном Chiguire [91] (водосвинка наших натуралистов), которые водятся там в изобилии и живут стадами в 50–60 голов на берегах реки. Эти несчастные животные, величиной с нашу свинью, не имеют никаких средств защиты; плавают они несколько лучше, чем бегают.

Тем не менее в воде они становятся добычей крокодилов, а на суше их пожирают тигры. Трудно понять, каким образом они, преследуемые двумя могущественными врагами, выживают в таком количестве; но они размножаются так же быстро, как морские свинки, завезенные к нам из Бразилии.

Нас снова окружили Chiguire, которые плавают, как собаки, держа голову и шею над водой. На противоположном берегу мы с удивлением увидели большого крокодила; он лежал неподвижно и спал среди грызунов. Когда наша пирога приблизилась, он проснулся и медленно направился к воде, не вспугнув при этом Chiguire.

Индейцы объяснили такое безразличие глупостью водосвинок; скорее, однако, Chiguire на основании длительного опыта знают, что крокодилы на Апуре и Ориноко не нападают на суше, если только тот, кого они хотят схватить, не находится непосредственно на дороге в то мгновение, когда они бросаются в воду.

Около Joval ландшафт приобретает величественный и дикий характер. Там мы увидели самого большого тигра из всех, когда-либо попадавшихся нам. Даже индейцы были удивлены его огромным размером; он был длиннее всех индийских тигров, виденных мной в европейских зоологических садах.

Зверь распростерся в тени большого саманга[92]. Он только что убил Chiguire, но еще не трогал своей добычи, на которой лежала одна из его лап. Zamuros, вид грифов, сходных, как мы указывали выше, со стервятниками Нижнего Египта, собрались стаями, чтобы пожрать то, что останется от обеда ягуара. Странной смесью отваги и трусости они являли взору очень забавное зрелище.

Они приближались к ягуару, останавливались всего в двух футах от него, но при малейшем движении хищника поспешно отступали. Чтобы наблюдать за нравами этих животных с возможно более близкого расстояния, мы сели в маленький челнок, следовавший за нашей пирогой. Очень редко случается, чтобы тигр нападал на челноки, добираясь до них вплавь, и это происходит лишь тогда, когда его кровожадность разыгралась от длительного голодания.

Шум наших весел заставил зверя медленно встать и спрятаться за кустами Sauso, окаймлявшими берег. Грифы захотели воспользоваться его отсутствием и сожрать Chiguire. Но тигр, несмотря на близость нашего челнока, бросился к ним; охваченный яростью, которая проявлялась в его поступи и в движениях хвоста, он утащил добычу в лес.

Индейцы жалели, что не захватили с собой копий, чтобы высадиться на берег и напасть на тигра. Они привыкли к этому оружию и справедливо не рассчитывали на наши ружья, часто дававшие осечку в воздухе, столь насыщенном влагой.

Продолжая плыть вниз по течению, мы увидели большое стадо водосвинок, недавно обращенных в бегство тигром, который схватил одну из них. Животные спокойно смотрели, как мы высаживались на берег. Некоторые сидели, уставившись на нас и шевеля на манер кроликов верхней губой. Они, казалось, не боялись людей, но при виде нашей большой собаки пустились наутек.

Задние ноги у них длиннее передних, а потому они бегают легким галопом, но так медленно, что нам удалось поймать двух из них. Chiguire, плавающие очень проворно, на бегу испускают легкий стон, словно им тяжело дышать. Водосвинка – самое крупное животное из грызунов; она защищается только в случае крайней необходимости, когда ее окружают со всех сторон и ранят.

Коренные зубы, в особенности задние, у нее исключительно крепкие и довольно длинные, и она может ими разорвать лапу тигру или ногу лошади. Ее мясо довольно неприятно пахнет мускусом. Тем не менее в здешних местах из него делают ветчину, и это почти оправдывает название водяной свиньи, данное Chiguire некоторыми старинными натуралистами. Монахи-миссионеры, ничуть не колеблясь, едят эту ветчину во время поста.

По их зоологической классификации, броненосец, Chiguire и ламантин занимают место рядом с черепахами; первый – потому, что он покрыт твердым панцирем, чем-то вроде раковины; остальные два – потому, что они земноводные. На берегах Санто-Доминго, Апуре и Арауки, в болотах и затопленных саваннах Llanos водится так много Chiguire, что от них страдают пастбища.

Они поедают траву, от которой лучше всего жиреют лошади и которая носит название Chiguirero (трава водосвинок). Они питаются также рыбой; мы с удивлением увидели, как животное, испуганное приближением человека, нырнуло и оставалось 8—10 минут под водой.

Ночь мы, как всегда, провели под открытым небом, хотя и на плантации, хозяин которой занимался охотой на тигров. Он ходил почти голый, и кожа у него была черновато-коричневого цвета, как у самбо; это не мешало ему считать себя белым. Он позвал свою жену и дочь, таких же голых, как и он сам, донью Изабеллу и донью Мануэлу.

Он никогда не покидал берегов Апуре, но все же проявлял живой интерес «к мадридским новостям, к тем войнам, которые никак не могут окончиться, и ко всему, что там происходит (todas las casas de allа́)»: он знал, что испанский король вскоре должен посетить «их сиятельства в Каракасской стране»; во всяком случае, с сожалением добавил он, «так как придворные едят только пшеничный хлеб, они ни в коем случае не пожелают ехать дальше города Ла-Виктория, и здесь мы их не увидим».

Я принес с собой Chiguire, надеясь, что его нам зажарят; однако хозяин стал убеждать, что nos otros cavalleros blancos, белые люди, как он и я, созданы не для того, чтобы есть «индейскую дичь». Он предложил нам оленя, убитого им накануне стрелой, так как у него не было ни пороха, ни огнестрельного оружия.

Мы предполагали, что банановая рощица скрывает от нас хижину усадьбы; но этот человек, столь гордый своим благородством и цветом кожи, не дал себе труда построить даже шалаш из пальмовых листьев. Он предложил нам повесить наши гамаки рядом с его гамаком, между двумя деревьями, и с удовлетворенным видом заверил нас, что мы застанем его под крышей, когда поднимемся по течению в период дождей.

Вскоре нам пришлось посетовать на философию, которая поощряет лень и внушает человеку безразличие ко всем жизненным удобствам. После полуночи поднялся ураганный ветер, молнии прорезали горизонт, гремел гром, и мы промокли до костей. Во время грозы один довольно странный случай развеселил нас на несколько минут.

Кот доньи Изабеллы взобрался на тамариндовое дерево, у подножия которого мы расположились. Он свалился в гамак одного из наших спутников; оцарапанный когтями кота, разбуженный от крепчайшего сна, тот подумал, что на него напал какой-то дикий лесной зверь. Мы прибежали на его крики и с трудом вывели его из заблуждения.

В то время как дождь ливнем лил на наши гамаки и на выгруженные из лодки приборы, дон Иньясио не переставал поздравлять нас с удачей – с тем, что мы не заночевали на берегу, а находимся в его владениях, с белыми, знатными людьми («entre gente blanco y de trato»).

Насквозь промокшие, мы с трудом могли себя убедить в преимуществах нашего положения и с некоторым нетерпением выслушали длинный рассказ хозяина о его самочинном походе на реку Мета, о доблести, проявленной им в кровавой битве с индейцами гуаибо, и об «услугах, которые он оказал богу и своему королю, отняв детей (los Indiecitos) у родителей, чтобы поместить их в миссию».

Как странно было встретить в этой обширной пустыне, у человека, считавшего себя европейцем и не имевшего другого пристанища, кроме сени дерева, все чванливые притязания, все врожденные предрассудки, все заблуждения многовековой цивилизации!

1 апреля. На восходе мы покинули сеньора дона Иньясо и его жену, сеньору донью Изабеллу. Погода стала прохладнее. Температура воздуха, которая обычно равнялась днем 30–35°, понизилась до 24°. Температура воды в реке изменялась очень мало; она держалась постоянно между 26 и 27°. Течение уносило огромное количество деревьев.

Можно было бы предположить, что в совершенно ровной местности, где глаз не различает ни малейшей возвышенности, река силой своего течения должна была бы прорыть прямое русло. Взгляд на карту, составленную мной на основании маршрутной съемки, убеждает в противном. Берега, подмываемые водой, оказывают неодинаковое сопротивление, и почти незаметных неровностей почвы достаточно для образования крутых извилин.

Впрочем, ниже Joval, где русло реки немного расширяется, оно представляет собой как бы прорытый по прямой линии канал, окаймленный с обеих сторон очень высокими деревьями. Эта часть реки называется Каньо-Рико; по моим измерениям, ее ширина здесь равна 136 туазам. Мы проплыли мимо низкого острова, населенного тысячами фламинго, розовых колпиц, цапель и водяных курочек, являвших взору смешение самых разнообразных красок.

Эти птицы так тесно жались друг к другу, что, казалось, не могли сделать ни малейшего движения. Остров, на котором они живут, называется Исла-де-Авес [Птичий остров]. Ниже по течению мы миновали место, где от Апуре отходит ответвление (река Аричуна) к Кабульяре, и он теряет много воды.

Мы остановились на правом берегу в маленькой индейской миссии, где жили индейцы из племени гуамо. В ней было всего 16–18 хижин, построенных из пальмовых листьев, однако в статистических сведениях, ежегодно представляемых миссионерами двору, эта группа хижин носит название деревни Санта-Барбара-де-Аричуна.

Индейское племя гуамо очень трудно приучить к оседлости. По своим нравам они имеют много общего с ачагуа, гуаибо и отомаками, отличаясь такой же мстительностью и склонностью к бродяжничеству; но язык у них совершенно другой. Большинство индейцев этих четырех племен живет рыбной ловлей и охотой на равнинах, расположенных между Апуре, Метой и Гуавьяре и часто затопляемых.

Сама природа этих мест словно побуждает людей к бродячей жизни. Как мы вскоре увидим, в горах близ Оринокских порогов племена пираоа, маку и макиритаре отличаются склонностью к земледелию, у них более мягкие нравы и хижины внутри очень чисты.

На горных хребтах среди непроходимых лесов человек вынужден осесть и возделывать маленький клочок земли. Земледелие там не требует больших забот, между тем как в стране, где нет других дорог, кроме рек, охотник ведет тяжелую, полную невзгод жизнь. Гуамо из миссии Санта-Барбара не смогли снабдить нас продовольствием, в котором мы нуждались. Они выращивают лишь немного маниока. Они, по-видимому, гостеприимны; когда мы входили в их хижины, они угощали нас сушеной рыбой и водой (на их языке куб). Вода у них была охлаждена в пористых сосудах.

За Вуэльта-дель-Кочино-Рото, в месте, где река прорезала себе новое русло, мы провели ночь на очень широком голом песчаном берегу. Так как лес был непроходим, нам стоило очень большого труда набрать сухого топлива для костров, около которых индейцы чувствуют себя в безопасности от ночных нападений тигра. Наш собственный опыт как будто подтверждает это убеждение; но де Асара уверяет, что в Парагвае в его время в саванне тигр утащил человека, сидевшего у горящего костра.

Ночь была тихая и ясная; луна ярко светила. На песчаном берегу лежали крокодилы. Они устроились так, чтобы видеть огонь. Нам показалось, что яркий свет привлекал их, как он привлекает рыб, речных раков и других водяных обитателей. Индейцы показали нам на песке следы трех тигров, в том числе двух очень молодых.

То была, несомненно, самка с двумя детенышами, которая вела их к реке на водопой. Не найдя на берегу ни одного дерева, мы воткнули в землю весла, чтобы привязать к ним гамаки. Все было довольно спокойно до 11 часов ночи, когда в соседнем лесу поднялся такой оглушительный шум, что мы почти не смогли сомкнуть глаз.

Среди множества голосов диких зверей, кричавших одновременно, наши индейцы различали лишь те, что иногда слышались по отдельности. Это были тихие звуки флейты, издаваемые сапажу, стоны обезьян-ревунов, рев тигра, кугуара или американского безгривого льва, крики пекари, ленивцев, гокко, парраков [гуаны] и некоторых других птиц из отряда куриных.

Когда ягуары приблизились к опушке леса, наша собака, которая до тех пор непрерывно лаяла, принялась выть и прятаться под гамаками. Иногда после долгой тишины рев тигров доносился с верхушки деревьев, и в этом случае он сопровождался резким и продолжительным свистом обезьян, убегавших, вероятно, от грозившей им опасности.

Я подробно описываю эти ночные сцены, потому что, лишь недавно пустившись в плавание по Апуре, мы еще совершенно к ним не привыкли. Они повторялись на протяжении месяцев повсюду, где лес подступал к руслу рек. Беспечность, проявляемая индейцами, вселяет в путешественника уверенность.

Вместе с ними он убеждает себя, что все тигры боятся огня и что они никогда не нападают на человека, спящего в гамаке. Действительно, случаи таких нападений очень редки, и за все время моего длительного пребывания в Южной Америке я слышал только один рассказ о Llanero, который был найден растерзанным в своем гамаке напротив острова Ачагуас.

Когда спрашивают туземцев о причинах оглушительного шума, поднимаемого в определенные часы лесными зверями, они весело отвечают: «Они празднуют полнолуние». По моему мнению, чаще всего возбуждение животных объясняется какой-нибудь стычкой, возникшей в глубине леса. К примеру, ягуары преследуют пекари и тапиров, которые, находя себе защиту лишь в своей многочисленности, убегают тесно сбившимися стадами и ломают кусты на своем пути.

Испуганные этой борьбой обезьяны, трусливые и подозрительные, откликаются с верхушек деревьев на шум, поднятый крупными животными. Они будят птиц, живущих сообществами, и мало-помалу весь зверинец охватывает волнение. Мы вскоре увидим, что эта суматоха среди диких зверей не всегда происходит при ярком свете луны, а чаще во время грозы и сильных ливней.

«Пусть небо пошлет им, как и нам, спокойную ночь и отдых», – говорил монах, который сопровождал нас на Риу-Негру, когда, измученный усталостью, он помогал нам разбить лагерь. В самом деле, казалось довольно странным, что мы не можем обрести тишину среди лесных пустынь.

В гостиницах Испании путешественник опасается пронзительных звуков гитар в соседнем номере; в гостиницах на Ориноко, представляющих собой открытый берег или сень одинокого дерева, боятся, что сон потревожат голоса, доносящиеся из леса.

2 апреля. Мы двинулись в путь до восхода солнца. Утро было прекрасное и прохладное, по мнению тех, кто привык к зною здешних мест. Термометр в воздухе показывал всего 28°, но сухой и белый песок на берегу, несмотря на отдачу тепла безоблачному небу, сохранил температуру в 36°. Морские свиньи (Toninas) бороздили реку длинными вереницами.

Берег был усеян птицами-рыболовами. Некоторые пользовались стволами деревьев, плывущих по течению, и с них ловили рыбу, предпочитающую держаться середины реки. Утром наша лодка несколько раз садилась на мель. От таких толчков, если они очень сильные, хрупкие лодки могут разбиться.

Мы ударялись о верхушки больших деревьев, которые годами торчат в наклонном положении, погруженные в ил. Их принесло течением с Сараре во время больших наводнений. Они настолько заполнили русло реки, что пироги, идя вверх по течению, иногда с трудом прокладывают себе путь через мели и среди водоворотов.

Мы добрались до одного места около острова Карисалес, где из воды выступали стволы гименеи огромной толщины. На них громоздились птицы из вида Plotus [змеешейки], очень близкого к Anhinga. Эти птицы усаживаются рядами, как фазаны и парраки. Они часами сидят неподвижно, подняв клювы к небу, что придает им необыкновенно глупый вид.

За островом Карисалес мы были очень удивлены понижением уровня воды в реке, так как после бифуркации у Бока-де-Аричуна [устье Аричуна] нет ни одной протоки, ни одного естественного отводного канала, который отнимал бы воду у Апуре. Потери обусловлены лишь испарением и всасыванием на сырых песчаных берегах.

Некоторое представление о том, насколько велико влияние этих причин, можно составить себе, вспомнив, что температура сухого песка, измеренная нами в разные часы дня, была от 36 до 52°, а песка, покрытого слоем воды в 3–4 дюйма, 32°. Дно реки нагревается до той глубины, до которой солнечные лучи проникают без слишком большой потери своей теплоты при прохождении сквозь верхние слои воды.

Впрочем, влияние всасывания распространяется и далеко за пределы речного русла; оно носит, так сказать, латеральный характер. Песчаные берега, которые кажутся нам сухими, пропитаны водой до уровня поверхности реки. Мы видели, как на расстоянии 50 туазов от берега вода проступала всякий раз, когда индейцы втыкали весла в землю.

Итак, этот песок, влажный на глубине, но сверху сухой и нагреваемый солнечными лучами, действует как губка. Ежесекундно он отдает в результате испарения просочившуюся воду. Образующийся пар пробивается сквозь верхний слой сильно нагретого песка и становится видимым для глаза, когда воздух к вечеру охлаждается.

По мере того как песчаные берега высыхают, они всасывают из реки новую порцию воды; легко понять, что постоянное действие испарения и латерального всасывания должно вызывать огромные потери, трудно поддающиеся точному подсчету.

Потери увеличивались бы пропорционально длине рек, если бы реки от истоков до устья повсюду были окаймлены одинаковыми берегами; но так как последние образованы наносами и так как вода, утрачивающая скорость по мере удаления от истоков, в своем нижнем течении отлагает больше осадков, чем в верхнем, то во многих реках жарких стран убыль воды близ устья увеличивается.

Барроу наблюдал это любопытное влияние песков в южной части Африки на берегах Оранжевой реки. Оно стало даже предметом очень серьезного спора при обсуждении различных гипотез относительно режима Нигера.

Около Вуэльта-де-Басилио, где мы высадились для сбора растений, мы увидели на верхушке дерева двух хорошеньких обезьянок, черных как смоль, ростом с капуцина, с цепкими хвостами. Их лица и движения достаточно убедительно доказывали, что это были не коаты и вообще не паукообразные обезьяны. Даже наши индейцы никогда не видели ничего подобного.

Здешние леса изобилуют сапажу, неизвестными европейским натуралистам; и так как обезьяны, в особенности живущие стаями, а потому более предприимчивые, совершают в определенное время года далекие переселения, то случается, что в начале периода дождей даже туземцы видят вокруг своих хижин таких обезьян, каких раньше никогда не встречали. На том же берегу наши проводники показали нам гнездо молодых игуан длиной всего в 4 дюйма.

Их с трудом можно отличить от обыкновенной ящерицы. У них развился лишь отвислый мешок на горле. Спинные иглы, большие, стоящие дыбом чешуйки, все эти придатки, которые делают игуану такой уродливой, когда она бывает длиной в 3–4 фута, находились еще в зачаточном состоянии.

Мясо этой ящерицы, по нашему мнению, приятно на вкус во всех странах с очень сухим климатом; оно казалось нам таким даже тогда, когда мы не испытывали недостатка в пище. Оно очень белое, и после мяса броненосца, которого здесь называют Cachicamo, может считаться одним из лучших мясных блюд из тех, какими вас угощают в хижинах индейцев.

Под вечер пошел дождь. Перед дождем ласточки, совершенно такие же, как наши, парили над водой. Мы видели также стаю попугайчиков, преследуемую мелкими ястребами без хохолков. Пронзительные крики попугайчиков резко контрастировали со свистом хищных птиц. Ночь мы провели под открытым небом, на песчаном берегу около острова Карисалес.

Поблизости было несколько хижин, принадлежавших индейцам и окруженных плантациями. Наш кормчий заранее предупредил нас, что мы не услышим рева ягуара, который, если только его не очень сильно донимает голод, держится вдали от тех мест, где он не является единовластным хозяином. «Люди его раздражают, los hombres lo enfadan», – говорят жители миссий. Забавное и наивное выражение, передающее часто наблюдаемый факт.

3 апреля. Со времени нашего отъезда из Сан-Фернандо мы не встретили на этой прекрасной реке ни одного челнока. Все говорит о полнейшем безлюдии. Утром наши индейцы поймали на удочку рыбу, которую в здешних местах называют Caribe или Caribito [пиранья], так как это самая кровожадная из всех рыб. Она нападает на купальщиков и на пловцов и часто отгрызает у них большие куски мяса.

Если сначала человек бывает лишь слегка ранен, то прежде чем он успеет вылезти из воды, ему наносятся самые серьезные ранения. Индейцы страшно боятся Caribes; некоторые из них показали нам на своих икрах и бедрах зарубцевавшиеся, но очень глубокие раны, оставленные рыбками, которых майпуре называют умати. Они живут на дне реки, но как только несколько капель крови попадает в воду, появляются тысячами на поверхности.

Если принять в соображение количество этих рыб, самые прожорливые и самые свирепые из которых бывают длиной всего в 4–5 дюймов, треугольную форму их острых и режущих зубов и их широкий, втягивающийся внутрь рот, то не следует удивляться тому ужасу, какой внушает Caribe жителям берегов Апуре и Ориноко. В местах, где река была очень прозрачная и не видно было ни одной рыбы, мы бросали в воду кусочки мяса, покрытые кровью.

Через несколько минут появлялось несметное множество Caribes, оспаривавших друг у друга добычу. У этих рыб острое, зубчатое, как пила, брюшко – признак, встречающийся у многих родов, как-то: у Serra-Salmes, Myletes и Pristigastres. Наличие второго жирового спинного плавника и форма зубов, прикрытых губами, редко посаженных и более крупных в нижней челюсти, дают основание отнести Caribe к роду Serra-Salmes.

У них рот более широкий, чем у Myletes Cuv. Спина у них пепельного цвета, переходящего в зеленый, но брюшко, жабры, спинные, брюшные и хвостовые плавники прекрасного оранжевого цвета. На Ориноко насчитывают три вида (или разновидности?) Caribes, различаемых по размеру.

Средний, или промежуточный, вид, вероятно, тождествен со средним видом Piraya или Pizanha Маркграфа[93]. Я описал их и зарисовал на месте. Caribito очень приятна на вкус. Так как повсюду, где она водится, никто не решается купаться, то ее следует считать одним из самых страшных бичей тех краев, где укусы Mosquitos и раздражение кожи делает купание столь необходимым.

В полдень мы остановились в пустынном месте, называемом Algodonal[94]. Пока вытаскивали лодку на сушу и занимались приготовлением обеда, я ушел от своих спутников. Я направился вдоль берега, чтобы рассмотреть вблизи группу крокодилов, которые спали на солнце, расположившись так, что их хвосты с широкими пластинками упирались друг в друга.

Маленькие белоснежные цапли[95] прогуливались по спинам и даже по головам крокодилов, словно расхаживали по древесным стволам. Крокодилы были зеленовато-серого цвета и наполовину покрыты сухим илом; по цвету и по неподвижности их можно было бы принять за бронзовые статуи. Эта прогулка чуть не стала для меня роковой.

Я смотрел все время в сторону реки; однако, собирая чешуйки слюды, скопившиеся в песке, я обнаружил свежий след тигра, который так легко распознать по его форме и размеру. Зверь прошел к лесу. Когда я взглянул в ту сторону, я находился в 80 шагах от ягуара, лежавшего в густой тени сейбы. Никогда тигр не казался мне таким большим.

Бывают в жизни события, когда попытки сохранить присутствие духа оказываются тщетными. Я был очень испуган, но все же достаточно владел собой и движениями своего тела, чтобы последовать советам, которые индейцы часто нам давали на такой случай. Я не побежал, а продолжал идти; я старался не размахивать руками, и мне казалось, что ягуар сосредоточил все свое внимание на стаде Capybara, переправлявшемся через реку.

Тогда я повернул назад, описав довольно широкую дугу к берегу. Отойдя на некоторое расстояние, я счел возможным ускорить шаги. Сколько раз я испытывал соблазн обернуться и удостовериться, что меня не преследуют! К счастью, я уступил своему желанию очень не скоро. Ягуар по-прежнему не шевелился. Эти огромные кошки с пятнистой шкурой так хорошо питаются в здешних местах, изобилующих Capybara, пекари и оленями, что редко нападают на человека.

С трудом переводя дыхание, я добрался до лодки и рассказал индейцам о своем приключении. Они, казалось, совершенно не были взволнованы; все же после того, как мы зарядили ружья, они последовали за нами к сейбе, под которой лежал ягуар. Мы уже не нашли его там. Было бы неблагоразумно преследовать зверя в лесу, где нам пришлось бы разойтись в разные стороны или двигаться гуськом среди переплетения лиан.

Вечером мы миновали устье Каньо-дель-Манати, названного так из-за огромного количества Manati, или ламантинов, ежегодно убиваемых там. Это травоядное китообразное, которое индейцы называют апсия и авия, обычно достигает здесь 10–12 футов в длину. Оно весит от 500 до 800 фунтов.

Мы видели плававшие в воде его экскременты, очень зловонные, но ничем не отличающиеся от бычьих. Ламантины водятся в изобилии в Ориноко, выше порогов, в Мете и в Апуре, между островами Карисалес и Консерва. На наружной поверхности и на краю совершенно гладких плавников мы не обнаружили никаких следов когтей; но когда мы сняли кожу с плавников, то увидели на третьей фаланге небольшие зачаточные когти.

У экземпляра длиной в 9 футов, препарированного нами в Каричане, миссии на Ориноко, верхняя губа была длиннее нижней на 4 дюйма. Она покрыта очень тонкой кожей и служит хоботом или щупом для распознавания окружающих предметов. Внутри пасть – у недавно убитого животного очень теплая – отличается весьма своеобразным устройством.

Язык почти неподвижен; однако перед языком в каждой челюсти есть по мясистому валику и по выстланному очень жесткой кожей углублению, в которое этот валик входит. Ламантин поедает такое количество злаков, что ими были заполнены и желудок, разделенный на несколько мешков, и кишки длиной в 108 футов. При вскрытии спины животного вы поражаетесь размеру, форме и расположению его легких. В них очень большие ячейки, и они напоминают огромные плавательные пузыри.

Их длина равняется 3 футам. Наполненные воздухом, они имеют объем в 1000 с лишним кубических дюймов. Я был удивлен тем, что Manati, обладая столь значительным запасом воздуха, часто всплывает на поверхность, чтобы подышать. Его мясо, которое вследствие непонятного предрассудка считают вредным и calenturioso[96], очень вкусное. Оно показалось мне похожим скорее на свинину, чем на говядину.

Гуамо и отомаки чрезвычайно лакомы до него; эти два племени особенно усердно занимаются ловлей ламантинов. Соленое и высушенное на солнце мясо заготавливают на целый год; и так как церковь считает это млекопитающее рыбой, то оно пользуется большим спросом во время поста.

Ламантину приходится вести очень тяжелую жизнь; зацепив острогой, его связывают, но не убивают до тех пор, пока не погрузят в пирогу. Если попадается очень большое животное, это часто делается посередине реки следующим образом: пирогу, заполненную на две трети водой, подводят под животное, а затем вычерпывают из нее воду с помощью тыквенной бутыли.

Легче всего производить лов в конце периода сильных наводнений, когда ламантин проникает из больших рек в озера и соседние болота и когда уровень воды быстро понижается. Пока иезуиты управляли миссиями на Нижнем Ориноко, они ежегодно собирались в Кабруте, выше устья Апуре, и вместе с индейцами своих миссий устраивали большую охоту на ламантинов у подножия горы, именуемой теперь Эль-Капучино.

Жир этого животного, известный под названием manteca de manati[97], жгут в церковных лампадах; его употребляют также для приготовления пищи. Он не имеет зловонного запаха жира китов и других китообразных. Кожу ламантина толщиной свыше полутора дюймов режут на полосы, которые, как и ремни из бычьей кожи, заменяют в Llanos веревки.

Она отличается тем недостатком, что при погружении в воду подвергается первой степени гниения. В испанских колониях из нее делают бичи. Поэтому слово manati употребляют также в значении latigo [кнут, бич]. Бичи из кожи ламантина – жестокое орудие наказания для несчастных рабов и даже для индейцев миссий, хотя по закону с ними должны обращаться как со свободными людьми.

На ночь мы разбили лагерь против острова Консерва. Когда мы шли вдоль опушки леса, нас привел в изумление огромный ствол дерева вышиной в 70 футов, усеянного ветвис