/ Language: Русский / Genre:literature_world,

На Высотах Твоих

Артур Хейли


literature_world Артур Хейли На высотах твоих ru en Алексей Седых FB Tools 2004-04-20 http://www.bestlibrary.ru 361A40D7-81BF-4D5C-B2F6-BAC64FF29FE9 1.0

Аpтуp ХЕЙЛИ

НА ВЫСОТАХ ТВОИХ

23 ДЕКАБРЯ

Во второй половине дня 23 декабря произошли три события, между собой, казалось бы, никак не связанные и разделенные в пространстве расстоянием в три тысячи миль <Миля – 1,6 километра.>. Одним из них был телефонный звонок по тщательно охраняемой линии связи от президента Соединенных Штатов премьер-министру Канады; беседа длилась около часа и была безрадостной. Вторым событием стал официальный прием в резиденции генерал-губернатора ее величества в Оттаве; третьим – прибытие торгового судна в Ванкувер на западном побережье Канады.

Первой по времени состоялась телефонная беседа. Звонил президент из своего кабинета в Белом доме; на другом конце провода в Восточном крыле офиса на Парламентском холме трубку поднял премьер-министр.

Затем последовало прибытие судна. Это был теплоход “Вастервик” водоизмещением 10 тысяч тонн под либерийским флагом, командовал им норвежец капитан Сигурд Яабек. Судно пришвартовалось в южной части гавани Бэррерд у пирса Пуант в три часа дня.

Всего через час в Оттаве, где из-за разницы во времени уже наступил вечер, в государственную резиденцию начали прибывать первые гости. Прием предназначался для узкого круга – ежегодное мероприятие, которое их превосходительства устраивали в канун Рождества для членов кабинета и их супруг.

Лишь двое из приглашенных – премьер-министр и министр иностранных дел – знали о звонке президента США. Никто из гостей никогда в жизни не слышал о теплоходе “Вастервик”, и, судя по всему, было непохоже, чтобы кто-нибудь из них когда-либо узнал о существовании этого судна.

И все же этим трем событиям невероятно сложным образом, но неотвратимо суждено было переплестись между собой – подобно тому, как планеты и их туманности, странно и загадочно пересекаясь орбитами, сливают на миг воедино свое таинственное мерцание.

ПРЕМЬЕР-МИНИСТР

Глава 1

Вечер в Оттаве выдался холодным, сгущавшиеся облака грозили разразиться снегопадом еще до утра. Столицу страны – как утверждали знатоки – ждало белое Рождество.

На заднем сиденье черного “олдсмобиля” Маргарет Хауден, супруга премьер-министра Канады, коснулась руки своего мужа.

– Джейми, – окликнула она его, – у тебя усталый вид.

Достопочтенный Джеймс Макколлам Хауден, член Тайного совета и депутат парламента, прикрыв глаза, наслаждался теплом в просторном салоне лимузина.

– Ничего, – ответил он, посмотрев на жену. Он никогда и ни за что не признавался, что утомлен. – Просто слегка расслабился. Последние сорок восемь часов…

Он оборвал себя, бросив взгляд на широкую спину шофера. Отделяющее от него стекло было поднято, но осторожность еще никому не повредила.

Свет уличного фонаря упал на стекло, и он увидел свое отражение: грубоватое ястребиное лицо, крючковатый нос и твердый выступающий подбородок.

– Хватит любоваться собой, а то еще подхватишь… Как психиатры называют эту болезнь? – шутливо поддразнила его жена.

– Нарциссизм. – Он улыбнулся, морщинки разбежались по углам тяжелых век. – Так он у меня давным-давно. Среди политиков это профессиональное заболевание.

Наступила короткая пауза.

– Что-то случилось? – спросила Маргарет тихо и уже совершенно серьезно. – Что-то важное?

Она обернулась к нему, не пряча встревоженного выражения лица, и, даже погруженный в свои мысли, он вновь восхитился классическими чертами ее лица. Маргарет все еще оставалась очаровательной женщиной, и где бы они ни появлялись, она привлекала всеобщее внимание.

– Да, случилось, – подтвердил он. На мгновение Хауден ощутил соблазн открыться Маргарет, рассказать обо всем, что происходило так стремительно, начиная с секретного телефонного звонка из Белого дома два дня назад, и о второй беседе по телефону сегодня. Но тут же решил: “Нет, еще не время”.

– Так много было всего в последнее время, – задумчиво продолжала Маргарет, – и так мало мы оставались наедине.

– Я знаю, – согласился он и взял ее за руку. Жест этот словно бы высвободил сдерживаемый поток слов:

– Да разве оно того стоит? Неужели ты мало сделал? – Маргарет Хауден спешила, зная, что дорога будет короткой: от их дома до резиденции генерал-губернатора всего несколько минут езды. Еще минута-другая, и этот миг теплой близости между ними пройдет. – Мы женаты сорок два года, Джейми, и большую часть этого времени ты никогда не принадлежал мне целиком. А жить нам осталось не так уж долго.

– Да, нелегко тебе приходилось, не так ли? – произнес он тихо и искренне: слова Маргарет действительно тронули его.

– Нет, не всегда, – ответила она не очень уверенно. Тема эта была весьма сложной, и они редко касались ее в разговорах.

– У нас еще будет время, обещаю. Если ничто другое… – он умолк, вспомнив, какую неопределенность привнесли в будущее последние два дня.

– Что другое?

– Есть еще одно дело. Возможно, крупнейшее, каким я когда-либо занимался.

– Но почему именно ты? – Она отняла руку. Ответа на этот вопрос не было. Даже Маргарет, посвященной в столь многие его мысли, он не в силах был высказать свое внутреннее убеждение: “Потому, что других таких нет, нет никого другого моего масштаба, с моим интеллектом и даром предвидения, чтобы принять решения, которые ожидают нас в ближайшем будущем”.

– Так почему ты? – настаивала Маргарет.

Автомобиль въехал на территорию государственной резиденции. Под шинами захрустел гравий. В темноте по обеим сторонам дороги разбегались деревья парка.

На мгновение он ощутил резкий укол чувства вины перед Маргарет. Она неизменно покорно принимала реалии жизни политика, хотя никогда не получала от них такого же удовлетворения, как он сам. Однако он уже давно чувствовал, как она надеется, что однажды он покончит с политикой и они снова сблизятся, как в молодые годы.

С другой стороны, он был ей хорошим мужем. В его жизни не было другой женщины.., за исключением одного случая много лет назад: любовное приключение, длившееся почти год, пока он решительно не оборвал его, не дав нанести ущерб их браку. Но порой его все же настигали угрызения совести.., и опасения, что Маргарет когда-нибудь узнает правду.

– Мы еще поговорим позже, – умиротворяюще произнес он. – Когда вернемся домой.

Автомобиль остановился. Полисмен в ярко-красной парадной форме распахнул дверцу и отточенным движением отдал честь, приветствуя премьер-министра и его супругу. Джеймс Хауден поблагодарил его улыбкой, обменялся рукопожатием и представил Маргарет полисмену. Вещи такого рода всегда удавались Хаудену весьма изящно и без малейшего намека на высокомерную снисходительность. Он прекрасно понимал, что полисмен станет без устали рассказывать об этом эпизоде; можно лишь удивляться, какой восторг вызывает такой простой жест.

Едва они вошли в здание резиденции, как навстречу им чеканным шагом выступил адъютант, молодой лейтенант Королевского канадского военно-морского флота. Раззолоченная парадная форма была ему явно тесна; вероятно, мелькнула у Хаудена мысль, слишком много времени просиживает за конторским столом в Оттаве и слишком редко бывает в море. Теперь, когда военный флот превратился в чисто символическую силу, в своего рода шутку, хотя и весьма дорогостоящую для налогоплательщиков, офицерам приходилось подолгу ждать своей очереди на выход в море.

Адъютант повел их из украшенного колоннадой холла по мраморным ступеням, выстланным роскошным красным ковром, затем широким, увешанным гобеленами коридором в Продолговатую гостиную, где обычно проводились такие небольшие приемы, как сегодняшний. Просторная, вытянутая в длину комната с высоким потолком, пересеченным оштукатуренными балками, напоминала гостиничный вестибюль, хотя и была куда более комфортабельной. На данный момент, однако, соблазнительно расставленные кресла и канапе, обитые тканью в мягких бирюзовых и бледно-желтых тонах, пустовали; человек шестьдесят гостей оставались стоять, разбились на группки и вели непринужденные разговоры. Над их головами с выполненного в полный рост портрета неулыбчивая королева вглядывалась через всю комнату в опущенные оконные шторы золототканой парчи. В дальнем конце мигали гирлянды на разукрашенной рождественской елке. Негромкий гомон переговаривающихся гостей моментально смолк, как только в гостиную вошли премьер-министр и его супруга, одетая в декольтированное бальное платье из розовато-лилового кружева.

Лейтенант провел их прямо к пятачку, освещенному переливающимися сполохами от пылающих дров камина. Там встречал прибывающих гостей генерал-губернатор. Остановившись, адъютант объявил:

– Премьер-министр и миссис Хауден!

Его превосходительство достопочтенный маршал авиации Шелдон Гриффитс, кавалер орденов “Крест Виктории" и “Крест за летные заслуги”, офицер Королевских канадских военно-воздушных сил (в отставке), генерал-губернатор ее величества в доминионе Канада, протянул руку:

– Добрый вечер, премьер-министр. Затем, склонив голову в почтительном поклоне, приветствовал его супругу:

– Маргарет!

Маргарет Хауден отвечала заученным реверансом, улыбаясь одновременно генерал-губернатору и Натали Гриффитс, стоявшей рядом с супругом.

– Добрый вечер, ваше превосходительство, – произнес Джеймс Хауден. – Выглядите вы сегодня просто отлично.

Седовласый генерал-губернатор, щеголявший, несмотря на свои годы, отменным румянцем и военной выправкой, был одет в безупречный вечерний костюм, украшенный впечатляющим рядом медалей. Он доверительно наклонился к Хауденам:

– У меня такое чувство, словно мой чертов стабилизатор так и полыхает, – и, указав на камин, попросил:

– Теперь, когда вы здесь, давайте-ка отойдем подальше от этого пекла.

Вся четверка медленно пошла через гостиную, возглавляемая генерал-губернатором, обходительным и дружелюбным хозяином.

– Видел ваш новый портрет работы Карша, – обратился он к Мелиссе Тэйн, невозмутимой и грациозной жене министра национального здравоохранения и социального обеспечения доктора Бордена Тэйна. – Очень хорош и почти вас стоит.

Стоявший неподалеку муж миссис Тэйн расцвел от удовольствия.

Беззаботная толстуха Дэйзи Коустон проворчала:

– Я все пытаюсь уговорить мужа сфотографироваться у Карша, ваше превосходительство, пока у него осталась хоть какая-то прическа…

Стюарт Коустон, министр финансов, известный среди друзей и врагов как Весельчак Сто, добродушно улыбнулся.

Генерал-губернатор с совершенно серьезным видом внимательно осмотрел лысеющую голову Коустона.

– Следуйте совету жены, старина. Пока время совсем не упустили.

Тон, которым были произнесены эти слова, лишил их даже намека на обиду; раздался дружный смех, к которому присоединился и сам министр финансов.

Джеймс Хауден постегал от величественной группы, продолжавшей обход гостей. Он перехватил взгляд Артура Лексингтона, министра иностранных дел, который об руку со своей женой Сузан стоял в некотором отдалении в группе общих знакомых, и почти неуловимо кивнул ему головой.

Не подавая виду, Лексингтон непринужденно извинился и не спеша направился к премьер-министру – приближавшемуся к шестидесяти годам мужчине, чьи раскованные манеры скрывали одного из самых острых и проницательных людей в международной политике.

– Добрый вечер, премьер-министр, – громко произнес Артур Лексингтон и, не меняя светского выражения лица, резко понизил голос:

– Все в ажуре.

– Говорили с Энфи? – нетерпеливо спросил Хауден. Его превосходительство Филипп Б. Энгроув, или Энгри для друзей, был послом США в Канаде. Лексингтон кивнул.

– Ваша встреча с президентом назначена на второе января, – сообщил он, приглушив голос. – В Вашингтоне, конечно. У нас есть десять дней.

– Нам будет нужен каждый из этих дней.

– Да, конечно.

– Процедурные вопросы обсудили?

– Но не в деталях. В первый день пребывания намечен государственный банкет в вашу честь – это обычная чепуховина, затем, на следующий день, приватная встреча, только мы четверо. Вот тогда-то, полагаю, мы и перейдем к делу.

– Как насчет объявления?

Лексингтон предостерегающе качнул головой, и премьер-министр проследил за его взглядом. К ним приближался лакей с подносом, уставленным разнообразными напитками. Среди них выделялся единственный стакан с виноградным соком – излюбленный, как утверждали, напиток Джеймса Хаудена, убежденного трезвенника. Премьер-министр бесстрастно принял предложенный сок.

Когда лакей удалился, к нему и Лексингтону, прихлебывающему разбавленное виски, подошел Аарон Голд, министр почт и единственный еврей среди членов кабинета.

– Ноги у меня так и гудят, – объявил он им. – Замолвите словечко его превосходительству, премьер-министр, попросите его, Бога ради, присесть, чтобы и мы все смогли дать отдых ногам.

– Вот уж никогда не замечал, чтобы вы торопились в кресло, Аарон, – улыбнулся ему Артур Лексингтон. – Особенно если судить по вашим выступлениям с речами.

Шутку подхватил оказавшийся неподалеку Стюарт Коустон:

– С чего бы это у вас так ноги устали, Аарон? – окликнул он. – Разносили рождественскую почту?

– Вот так всегда, – печально констатировал министр почт. – Одни юмористы мне попадаются, когда я нуждаюсь только в сострадании.

– Чего-чего, а этого вам хватает, насколько мне известно, – поддразнил его Хауден.

"Что за идиотский контрапункт, – подумалось ему, – комический диалог в макбетовском контексте. А может быть, так и нужно?” Проблемы, которые столь внезапно встали перед ними, затрагивая само существование Канады, и без того были достаточно грозными.

Кто из присутствовавших в этой гостиной, кроме Лексингтона и его самого, мог хотя бы подозревать… Они вновь остались вдвоем.

Артур Лексингтон продолжал полушепотом:

– Я говорил с Энгри об объявлении, и он еще раз запросил государственный департамент. Там ему сказали, что президент предложил пока воздержаться от обнародования этой новости. Они, похоже, считают, что из факта такой встречи сразу после русской ноты могут сделать вполне очевидные выводы.

– Не вижу в том большого вреда, – ответил Хауден, и его ястребиное лицо обрело выражение задумчивости. – В любом случае придется сообщить, и скоро. Но если ему так хочется…

Вокруг них раздавались обрывки оживленной беседы и позвякивание бокалов.

– ..Я сбросила четырнадцать фунтов <Фунт – около 453 граммов.>, а потом открыла эту божественную пекарню, и вот они все опять на мне…

– ..Пыталась объяснить, что не заметила красного сигнала светофора, потому что спешила к мужу, он у меня, видите ли, член кабинета министров…

– ..Отдаю должное “Тайме”, даже вранье у них получается интересно…

– ..Нет, правда, эти торонтцы просто несносны, у них своего рода культурное несварение, что ли…

– ..Так вот, я ему и говорю: если нам нужны дурацкие законы по поводу алкоголя, это наше личное дело, а вот вы сами попробуйте воспользоваться телефоном в вашем Лондоне…

– ..По-моему, тибетцы просто прелесть, есть в них что-то от пещерного человека…

– ..Обратили внимание, насколько быстрее универмаги теперь присылают счета? В свое время можно было свободно рассчитывать на две недели…

– ..Нам надо было остановить Гитлера на Рейне, а Хрущева – в Будапеште…

– ..И не сомневайтесь, если бы мужчины были способны забеременеть, у нас возникло бы куда меньше.., о, спасибо, джин с тоником, пожалуйста…

– Когда мы передадим сообщение, – все еще вполголоса сказал Лексингтон, – то объявим, что целью встречи будут торговые переговоры.

– Да, – согласился Хауден. – По-моему, это наилучший вариант.

– Когда вы информируете кабинет?

– Еще не решил. Думал сначала попробовать в комитете обороны. Хотелось бы посмотреть на реакцию. – Хауден угрюмо усмехнулся. – Не все так тонко разбираются в международных отношениях, как вы, Артур.

– Да, у меня, видимо, есть кое-какие преимущества. – Лексингтон помолчал, его добродушное лицо стало задумчивым, в глазах светился вопрос. – Но даже при этом к самой идее придется привыкать долго и трудно.

– Верно, – подтвердил Джеймс Хауден. – Этого и следовало ожидать.

Они расстались, и премьер-министр вновь присоединился к группе высокопоставленных лиц. Его превосходительство как раз обращался со словами соболезнования к члену кабинета, чей отец скончался неделю назад. Через несколько шагов он уже поздравлял другого, чья дочь была удостоена отличия за академические успехи. “Хорошо это у старика получается, – подумалось Хаудену, – любезность и достоинство в точно выверенных пропорциях; ему удается не переусердствовать ни в том, ни в другом”.

Тут же Джеймс Хауден поймал себя на том, что пытается прикинуть, сколько еще продержится в Канаде культ королей, королев и королевского наместника. В конце концов страна, конечно, вырвется из объятий британской монархии – подобно тому, как она сбросила с себя бремя правления британского парламента. Сама атмосфера королевского двора – вычурный протокол, раззолоченные кареты, придворные лакеи, золотые обеденные сервизы – давно отстала от времени, особенно в Северной Америке. Уже сейчас добрая часть связанных с троном церемоний казалась довольно смешной и забавной, словно остроумная головоломка. Но настанет день, а он непременно придет, когда люди станут потешаться открыто, и вот тогда начнется подлинный распад. А возможно, разразится какой-нибудь внутридворцовый королевский скандал, и крушение произойдет стремительно как в Британии, так и в Канаде.

Эти мысли о королях, королевах и монархии напомнили ему о вопросе, который он должен сегодня обязательно поднять. Их группка приостановилась, и, уводя генерал-губернатора от остальных, Хауден спросил:

– Насколько известно, сэр, вы ведь в следующем месяце отбываете в Англию?

Официальное “сэр” было лишь данью приличиям. Между собой они уже давно были на ты.

– Восьмого числа, – уточнил генерал-губернатор. – Натали уговорила меня отправиться морем из Нью-Йорка. Каково, бывший начальник штаба ВВС – и путешествует морем?!

– Вы, конечно, будете встречаться в Лондоне с ее величеством, – продолжал премьер-министр. – Мне подумалось, что во время встречи вы могли бы поднять вопрос о ее государственном визите к нам, который мы планировали на март. Считаю, что, если вы замолвите словечко, это содействовало бы положительному решению.

Приглашение королеве было направлено несколько недель назад через верховного комиссара <Так принято называть представителей британских доминионов в Англии; фактически посол.> в Лондоне. Шаг этот был предпринят – во всяком случае, так рассчитывали Джеймс Хауден и его ближайшие соратники по партии – в качестве эффектного маневра перед выборами, намеченными на конец весны или начало лета, поскольку королевский визит обычно без осечки добавлял голосов находящейся у власти партии. Сейчас, учитывая события последних нескольких дней и новые жизненно важные проблемы, о которых стране предстоит вскоре узнать, такой визит становился вдвойне важным.

– Да, я слышал, что приглашение уже ушло, – в тоне генерал-губернатора проскользнуло определенное сомнение. – Поздновато, я бы сказал. Похоже, они там, во дворце, предпочитают знать об этом как минимум за год.

– Мне это известно, – на миг Хауден почувствовал себя задетым тем, что Гриффитс счел необходимым поучать его в делах, о которых он сам прекрасно осведомлен. – Однако такие вещи можно уладить. Уверен, что визит сослужил бы стране добрую службу, сэр.

Несмотря на еще одно почтительное “сэр”, Хауден непререкаемым тоном дал понять, что он отдает приказ. “Примерно так же, – мелькнула у него мысль, – это будет воспринято и в Лондоне. Королевский двор прекрасно знал, какую позицию занимает в шатком Британском Содружестве Канада, его самый богатый и наиболее влиятельный член, и, если только будет возможно перетасовать прочие обязательства, королева и ее супруг прибудут непременно”. На самом деле, подозревал он, нынешняя задержка с принятием приглашения была лишь показной и формальной, но даже и в этом случае не помешает оказать все давление, какое он только может.

– Я передам ваше мнение, премьер-министр.

– Благодарю.

Короткий диалог напомнил Хаудену, что ему пора начинать думать о преемнике Шелдона Гриффитса, срок пребывания которого в должности, уже дважды продлевавшийся, истекал в будущем году.

В смежной с Продолговатой гостиной столовой образовалась очередь к буфетной стойке. Что было совсем неудивительно: шеф-повар государственной резиденции Альфонс Губо славился своим кулинарным искусством. Одно время ходили упорные слухи, что супруга президента США пыталась переманить Губо из Оттавы в Вашингтон. И до тех пор пока это сообщение не было решительно опровергнуто, ситуация носила все признаки назревающего международного конфликта.

Маргарет дотронулась до руки мужа, и они вместе с остальными направились в столовую.

– Натали вовсю хвастает заливным из омаров. Утверждает, что его надо обязательно попробовать.

– Предупреди, когда оно мне попадется, дорогая, – попросил ее Хауден и не смог сдержать улыбки.

Это была их обычная шутка. Джеймс Хауден никогда не проявлял ни малейшего интереса к пище и порой, если ему не напоминали, вообще забывал поесть. Обычно он садился за стол, целиком погруженный в свои мысли, и бывали случаи, когда Маргарет готовила для него особые деликатесы, а муж, рассеянно управившись с ними, не мог сказать, что именно ел. В первые годы их супружеской жизни безразличие мужа к ее стряпне, заниматься которой она очень любила, доводило Маргарет до слез, но теперь эти вспышки обиды давно уступили место несколько даже забавлявшему ее смирению.

Обозревая богато уставленную яствами буфетную стойку, за которой заботливый официант держал наготове две тарелки, Хауден заметил:

– Выглядит впечатляюще. Как тут во всем разобраться?

Обрадованный почетной возможностью обслуживать самого премьер-министра, официант скороговоркой выпалил названия блюд: малосольная белужья икра, мальпекские устрицы, паштет по-домашнему, заливное из омаров, миньон из гусиной печени, холодная грудинка, галантир из каплуна, копченая индейка, виргинская ветчина…

– Спасибо, – прервал его Хауден. – Будьте добры, ломтик говядины, хорошо прожаренной, пожалуйста, и чуточку салата.

Увидев, как разочарованно вытянулось лицо официанта, Маргарет умоляюще шепнула:

– Джейми!

И Хауден, спохватившись, торопливо добавил:

– И еще, пожалуйста, что-нибудь по рекомендации моей жены.

Когда они отходили от стойки, вновь появился адъютант.

– Извините меня, сэр. Вам звонит мисс Фридмэн. Хауден отставил нетронутую тарелку.

– Хорошо, спасибо.

– Ты действительно должен идти, Джейми? – в голосе Маргарет зазвучала досада. Он кивнул:

– Милли не стала бы звонить без неотложной надобности.

– Вы можете поговорить из библиотеки, сэр. – Поклонившись Маргарет, адъютант пошел впереди премьер-министра, указывая путь.

Несколько минут спустя Хауден взял телефонную трубку:

– Милли, я пообещал, что это важно.

– Так оно и есть, по-моему, – ответила на другом конце провода нежным контральто его личная секретарша.

Порой ему нравилось говорить с Милли лишь ради того, чтобы вслушиваться в тембр и интонации ее голоса.

– Где вы находитесь? – спросил он.

– В конторе. Пришлось вернуться. Со мной здесь Брайан. Поэтому и звоню.

Он ощутил прилив безотчетной ревности при мысли, что Милли Фридмэн осталась наедине с кем-то другим… Милли когда-то была героиней его романа, о котором он с привкусом вины вспоминал сегодня вечером. В те времена их связь была страстной и всепоглощающей, но, когда все прекратилось, как он и предвидел с самого начала, они вновь стали жить каждый своей жизнью – словно заперли на замок дверь между двумя смежными комнатами. Никто из них никогда не заговаривал о том неповторимом, особом времени. Но порой – как вот сейчас, в эту минуту – один только звук ее голоса или брошенный на нее взгляд мог снова взволновать его так, будто он опять молод и полон желаний, будто и нет стольких прожитых лет… Но потом, потом всегда побеждала робость человека, который не мог допустить – в глазах общественности – ни малейшей трещинки в своем непроницаемом панцире.

– Ладно, Милли, дайте-ка мне Брайана, – распорядился он.

Наступила пауза, он слышал шорох передаваемой из рук в руки трубки. Затем сильный мужской голос решительно и лаконично объявил:

– В Вашингтоне утечка информации, шеф. Один из канадских репортеров раскопал там, что вас ожидают для встречи с самым главным. Необходимо заявление из Оттавы. Если новость сообщат из Вашингтона, создастся впечатление, будто вас туда вызывают.

Брайан Ричардсон, энергичный, сорокалетний, один из лидеров национальной партии, редко бывал многословным. Его речь, устная и письменная, все еще напоминала четкие рекламные тексты, которые он в свое время готовил сначала как автор, потом как высокопоставленный сотрудник рекламного агентства. Теперь, правда, рекламу он оставлял другим, поскольку его главной обязанностью стало консультировать Джеймса Макколлама Хаудена по повседневным проблемам поддержания расположения общественности к правительству.

– Относительно предмета встречи утечки не было? – с беспокойством поинтересовался Хауден.

– Ни слова. Только сам факт встречи. Назначенный на эту должность вскоре после прихода Хаудена к руководству партией, Брайан Ричардсон уже провел две победоносные избирательные кампании, да и в промежутке между ними добился кое-каких успехов. Проницательный и расчетливый, находчивый и изобретательный, обладающий энциклопедическими знаниями и организаторским талантом, он был одним из трех-четырех человек в стране, чьи телефонные звонки на личном коммутаторе премьер-министра пропускались незамедлительно и безусловно в любое время дня и ночи. Он был также одной из наиболее влиятельных фигур, и никакие правительственные решения крупного масштаба и серьезного характера никогда не принимались без его участия или совета. В отличие от большинства министров Хаудена, которые пока оставались в неведении о предстоящей встрече в Вашингтоне, Ричардсон был информирован о ней сразу.

И все же за пределами узкого круга имя Брайана Ричардсона было почти неизвестно, и в тех редких случаях, когда его можно было видеть на фотографиях в газетах, он неизменно находился на весьма скромном месте – во втором или третьем ряду группы политических деятелей.

– Мы же договорились с Белым домом, что повременим с заявлением несколько дней, – сказал Хауден. – А затем сообщим легенду, что переговоры будут посвящены торговой и фискальной политике.

– Господи, шеф, так ничего ведь не меняется, – возразил Ричардсон. – Просто заявление последует немного раньше, вот и все. Скажем, завтра утром.

– А если нет?

– А если нет, то ждите кучу сплетен, слухов и домыслов, в том числе и на ту тему, которой нам хотелось бы избежать, – продолжал партийный босс. – Что сегодня разнюхал один, завтра будут знать все. В настоящий момент лишь один репортер имеет информацию о планируемой вами поездке. Ньютон из “Торонто экспресс”. Он настоящий хитрец – позвонил сначала своему издателю, а уж издатель связался со мной.

Джеймс Хауден кивнул. “Торонто экспресс” была могучим сторонником правительства, временами чуть ли не партийным органом. Они и раньше оказывали услуги друг другу.

– Я могу придержать эту новость часов на двенадцать – четырнадцать, – предложил Ричардсон. – Дальше тянуть рискованно. Не могло бы министерство иностранных дел подготовить заявление за это время?

Свободной рукой премьер-министр потер свой длинный орлиный нос. Затем решительно заявил:

– Я распоряжусь.

Его слова означали тяжелую ночь для Артура Лексингтона и его старших сотрудников. Им придется подключить к своей работе посольство США и Вашингтон, конечно, но у Белого дома не будет возражений, как только там узнают, что пресса напала на след; они привыкли к ситуациям такого рода. Кроме того, правдоподобная легенда была так же жизненно необходима президенту, как и ему самому. Подлинные вопросы в повестке дня предстоящей через десять дней встречи были слишком щекотливы, чтобы общественность в настоящий момент могла их переварить.

– Кстати, есть ли новости относительно визита королевы? – спросил Ричардсон.

– Пока нет, но я несколько минут назад переговорил с Шелдоном Гриффитсом. Он обещал сделать в Лондоне все возможное.

– Надеюсь, ему удастся, – в голосе партийного функционера звучало сомнение. – Наш старик так невыносимо корректен. Вы действительно велели ему по-настоящему нажать на леди?

– Ну, не в таких точно выражениях, – улыбнулся Хауден. – но суть моей просьбы заключалась именно в этом. На другом конце провода послышался смешок.

– Ладно, главное, чтобы она приехала. Нам это может здорово помочь в будущем году, учитывая все обстоятельства.

Когда Хауден уже почти собрался положить трубку, у него мелькнула одна мысль.

– Брайан!

– Да?

– Постарайтесь заглянуть к нам на праздники.

– Спасибо. Обязательно.

– А как насчет вашей жены?

– Думаю, вам придется довольствоваться только моей персоной, – бодро ответил Ричардсон.

– Я вовсе не хочу вмешиваться. – Джеймс Хауден заколебался, зная, что Милли слышит часть их беседы. – У вас что-нибудь изменилось?

– Элоиза и я живем в состоянии вооруженного нейтралитета, – деловито ответил Ричардсон. – Однако в этом есть свои преимущества.

Хауден догадывался, какого рода преимущества имел в виду Ричардсон, и вновь его охватила иррациональная ревность при мысли, что этот парень и Милли остались сейчас наедине. Вслух же он сказал:

– Весьма сожалею.

– Вы не поверите, к чему только человек не привыкает, – ответил Ричардсон. – По крайней мере мы с Элоизой определились, в каких отношениях находимся. Каждый сам по себе. Что-нибудь еще, шеф?

– Нет, – сказал Хауден, – все. Пойду поговорю с Артуром.

Он вернулся из библиотеки в Продолговатую гостиную, где его встретил гул голосов. Атмосфера стала куда более свободной; напитки и ужин, близившийся уже к концу, сделали свое дело, и все чувствовали себя довольно раскованно.

Премьер-министру удалось ускользнуть от нескольких групп, откуда к нему устремлялись выжидательные, вопрошающие взгляды; не останавливаясь, он отвечал на них вежливой улыбкой.

Артур Лексингтон стоял в кольце смеющихся гостей, окруживших министра финансов Стюарта Коустона, демонстрировавшего им нехитрые фокусы – его увлечение, к помощи которого он время от времени прибегал, чтобы снять напряжение в перерывах между заседаниями кабинета.

– Следите за этим долларом! – с пафосом произнес он. – Сейчас я заставлю его исчезнуть.

– Какой же это к черту фокус! – вмешался чей-то знающий голос. – У вас же доллары исчезают каждый день.

К приглушенному смеху немноголюдной аудитории присоединился и генерал-губернатор.

Премьер-министр дотронулся до руки Лексингтона и второй раз за вечер отвел министра иностранных дел в сторону. Он вкратце изложил ему содержание беседы с лидером партии и заявил, что к утру ему нужно заявление для печати. Лексингтон в типичной для него манере не стал задавать лишних вопросов. Кивнув в знак согласия, он сказал:

– Позвоню в посольство и потолкую с Энгри. Потом задам работенки своим людям, – министр коротко хохотнул. – Когда я не даю другим спать, это прибавляет мне ощущения собственной значительности.

– Эй, парочка! Сегодня вечером никаких государственных дел! – подошедшая Натали Гриффитс легко приобняла их за плечи.

Артур Лексингтон обернулся к ней, расплываясь в улыбке:

– Даже в случае мирового кризиса?

– Даже в этом случае. К тому же у меня кризис на кухне. Что гораздо серьезнее.

Супруга генерал-губернатора направилась к своему мужу.

– Только представь себе, Шелдон, у нас нет коньяка, – сообщила она отчаянным шепотом, не подозревая, что не предназначенные для посторонних ушей слова отчетливо слышны всем рядом стоящим.

– Не может быть!

– Тихо, тихо. Не знаю, как это могло случиться, но коньяка у нас нет.

– Но надо же что-то срочно предпринимать!

– Чарльз позвонил в клуб ВВС. Они обещали сейчас же прислать.

– Господи, Боже мой! – в голосе его превосходительства звучала неподдельная тоска. – Неужели мы даже гостей не можем принять как полагается?

– Боюсь, придется пить кофе в чистом виде, – пробормотал Артур Лексингтон. Он взглянул на новый стакан виноградного сока, который несколько минут назад принесли Джеймсу Хаудену. – Вам-то нечего беспокоиться. Этого добра у них, наверно, галлоны <Британский галлон – около 4,5 литра.>.

Генерал-губернатор зло буркнул:

– Ну, кто-то поплатится за это головой!

– Перестань, Шелдон, – хозяин и хозяйка по-прежнему переговаривались шепотом, оставаясь в неведении, что их слушает забавляющаяся происходящим аудитория. – С кем не бывает… Не забывай, какая осторожность нужна сейчас с прислугой…

– Разрази гром всю эту прислугу!

– Мне подумалось, ты должен знать, что случилось, – терпеливо уговаривала мужа Натали. – Я все улажу, дорогой.

– Ну хорошо, ладно. – Его превосходительство улыбнулся со смешанным чувством смирения и любви, и супруги вместе направились к своему пятачку у камина.

– Sic transit gloria <Так проходит слава (лат.).>. Тот, кто поднимал в воздух тысячи аэропланов, теперь не смеет упрекнуть судомойку, – произнесено это было весьма язвительно и слишком громко.

Тирада принадлежала Харви Уоррендеру, министру по делам гражданства и иммиграции. Он стоял совсем рядом, высокий и располневший, с редеющими волосами и басовитым раскатистым голосом. Обычные для него менторские манеры остались, видимо, в память о тех временах, когда он преподавал в колледже, еще до того, как занялся политической деятельностью.

– Легче, Харви, – предостерег его Артур Лексингтон, – вы все же имеете дело с королевской властью.

– Иногда я просто не в силах переносить напоминания о том, что лишь одни “шишки” неизбежно выживают, – ответил ему Уоррендер, несколько понизив голос.

Наступило неловкое молчание. Намек был предельно понятен. Единственный сын Уоррендера, юный офицер ВВС, во время второй мировой войны пал в бою смертью героя. Отцовская гордость за сына была столь же неизбывной, сколь и его скорбь.

На его замечание можно было легко найти не один ответ. Генерал-губернатор храбро сражался в двух войнах, да и “Крест Виктории” просто так не дают… Потери и смерть на войне не признают ни возрастов, ни званий…

Однако в данный момент, похоже, лучше было вообще не отвечать.

– Ну, пошутили и хватит, – бодро произнес Артур Лексингтон. – Прошу извинить, премьер-министр, Харви…

Он кивнул им и пошел через всю гостиную к своей жене.

– Почему, интересно, кое для кого некоторые темы бывают столь неудобны? – спросил Уоррендер. – Или для памяти установлен какой-то срок?

– Здесь, по-моему, в основном вопрос выбора времени и места. – Джеймсу Хаудену не хотелось развивать эту тему. Иногда у него появлялось желание избавиться от Харви Уоррендера в качестве члена правительства, но по ряду серьезных причин он не мог этого сделать.

Стремясь сменить предмет разговора, премьер-министр сказал:

– Харви, давно хотел потолковать с вами о делах вашего министерства.

"Негоже, – подумалось ему, – во время светского раута улаживать сразу столько дел”. Но в последнее время ему приходилось ради более важных и срочных проблем откладывать в сторону множество вопросов, которые следовало бы решать за письменным столом у себя в кабинете. Среди последних были и дела, связанные с иммифацией.

– Собираетесь хвалить или, наоборот, устроите мне разнос? – В вопросе Харви Уоррендера звучали задиристые нотки. Не оставалось сомнений, что бокал, который он держал в руке, был далеко не первым.

Хауден вспомнил о беседе с Ричардсоном несколько дней назад, когда они обсуждали текущие политические проблемы. Брайан тогда заявил: “Департамент иммиграции постоянно восстанавливает против нас прессу, и, к сожалению, это один из немногих вопросов, в которых избирателям легко разобраться. Можно сколько угодно дурачить их насчет тарифов или банковской ставки – на голосах это практически не скажется. Но дайте только газетам раздобыть фотографию выдворяемой из страны матери с ребенком – вот как в прошлом месяце, – и у партии появляются все основания для беспокойства”.

На миг Хауден ощутил укол злого раздражения, что ему приходится заниматься такими обыденными вещами, когда – и сейчас особенно – куда более крупные и насущные проблемы требовали его внимания. Затем ему вспомнилось, что необходимость совмещать повседневные дела с великими свершениями всегда была участью любого политика. Зачастую в этом-то и крылся ключ к власти: никогда за крупными событиями не терять из виду мелких происшествий. К тому же вопросы иммиграции неизменно не давали ему покоя. У этого предмета было так много аспектов, таивших в себе столько же политических ловушек, сколько и преимуществ. Самым трудным было определить, какой среди них чем является.

Для многих Канада все еще слыла землей обетованной; такой скорее всего она и останется. Поэтому любое правительство должно было чрезвычайно осторожно регулировать приток населения. Слишком много иммигрантов из одного места, слишком мало из другого – даже этого было достаточно, чтобы на протяжении одного поколения изменить расстановку сил в стране. “В каком-то роде, – мелькнула у премьер-министра мысль, – мы проводим свою собственную политику апартеида, хотя, к счастью, расовые барьеры воздвигаются негласно и далеко за пределами нашей территории – канадскими посольствами и консульствами в зарубежных странах. И несмотря на всю определенность и неопровержимость этого факта, здесь, у себя дома, мы можем делать вид, что их вовсе не существует”.

Ему было известно, что некоторые круги в Канаде выступают за расширение иммиграции, есть у нее и противники. В число сторонников увеличения притока входили идеалисты, готовые открыть двери нараспашку всем желающим, и предприниматели, заинтересованные в приросте рабочей силы. Оппозиция широкой иммиграции обычно исходила от профсоюзов, привыкших стенать по поводу безработицы всякий раз, когда обсуждались проблемы иммифации, и неспособных осознать того, что безработица, по крайней мере до некоторой степени, есть необходимый экономический фактор жизни. По эту же сторону находились англосаксы и протестанты – в неожиданно большом числе, которые возражали против “засилья иностранцев”, особенно если иммигранты оказывались католиками. И зачастую правительству приходилось буквально балансировать на туго натянутом канате, чтобы не нажить себе врагов в том или другом лагере.

Хауден решил, что сейчас следует говорить без обиняков.

– Ваш департамент, Харви, плохо выглядит в прессе, и, как я считаю, во многом по вашей вине. Мне бы хотелось, чтобы вы вели дела пожестче и перестали позволять вашим чиновникам так самовольничать. Смените нескольких, если требуется, даже на самом верху; мы не можем увольнять государственных служащих, но у нас есть, куда их задвинуть. И, ради Бога, не выпускайте вы спорные иммиграционные дела на страницы газет. В прошлом месяце, например, – женщина с ребенком!

– Эта ваша женщина держала бордель в Гонконге, – парировал Харви Уоррендер, – и прикатила к нам с венерической болезнью.

– Возможно, я выбрал не лучший пример. Но есть множество других, и, когда возникают подобные щекотливые дела, правительство по вашей милости выглядит каким-то бессердечным людоедом, а это вредит всем нам.

Премьер-министр говорил тихо, но напористо, не сводя глаз со своего собеседника.

– Ясно, – притворно вздохнул Уоррендер. – На мой вопрос вы ответили. Похвалы мне сегодня не дождаться.

– Не в этом дело, – резко бросил Джеймс Хауден. – Речь идет о точном политическом мышлении.

– И ваше политическое мышление всегда было точнее моего, Джим. Не так ли? – Уоррендер дурашливо закатил глаза. – В противном случае я мог бы стать партийным лидером вместо вас.

Хауден не ответил. Совершенно очевидно, что алкоголь ударил в голову его собеседнику. Уоррендер, однако, продолжал:

– Все, что делают мои чиновники, – строго следует букве закона. Я лично считаю, что они прекрасно справляются с порученной им работой. А если вам что-то не нравится, то почему бы нам всем не собраться вместе и не внести поправки в закон об иммиграции?

Премьер-министр понял, что в выборе места и времени для этого разговора он допустил ошибку. Стремясь завершить беседу, он сказал:

– Вот этого мы сделать не можем. Наша законодательная программа и так перегружена.

– Чушь!

Слово хлестнуло по гостиной как удар бича. Вновь наступило напряженное молчание. Гости уже оборачивались в их сторону. Премьер-министр заметил, как генерал-губернатор бросил на них укоризненный взгляд. Потом гомон голосов возобновился, но Хауден чувствовал, что, вернувшись к прерванной беседе, все невольно продолжают прислушиваться.

– Вы боитесь иммиграции, – не унимался Уоррендер. – Вы все боитесь, точно так же, как и любое другое правительство. Вот почему мы упорно отказываемся признать ряд вещей, даже между собой.

Стюарт Коустон, закончивший показ фокусов, направился к ним с напускной беззаботностью.

– Харви, – дружелюбно, почти радостно произнес он, – бросьте валять дурака!

– Присмотрите за ним, Стю, – попросил премьер-министр. Он ощущал, как в нем нарастают злость и раздражение. Если он попытается уладить инцидент сам, то может сорваться, а это только усугубит ситуацию. Премьер-министр отошел от них и присоединился к Маргарет и окружившим ее гостям.

Однако он все еще мог слышать голос Уоррендера, обращавшегося на этот раз к Коустону:

– Когда дело касается иммиграции, доложу я вам, мы, канадцы, превращаемся просто в кучку лицемеров. Наша иммиграционная политика – политика, которую приходится проводить мне, друзья мои, – на словах декларирует одно, а на деле подразумевает совсем другое.

– Потом расскажете, – еще раз попробовал остановить его Стюарт Коустон. Он все еще пытался улыбаться, но давалось ему это с огромным трудом.

– Нет, сейчас! – Харви Уоррендер вцепился в рукав министра финансов. – Этой стране для дальнейшего роста и развития нужны всего две вещи, и любой из присутствующих здесь знает какие. Во-первых, многочисленная армия безработных, из которой промышленность черпала бы себе резервы, и, во-вторых, незыблемое англосаксонское большинство. Но мы когда-нибудь признавали это публично? Нет и еще раз нет! – Министр по делам гражданства и иммиграции сделал паузу, во время которой обвел гостиную яростным взглядом, затем запальчиво продолжал:

– В этих целях необходима тщательно сбалансированная иммиграция. Мы вынуждены впускать иммигрантов потому, что, когда промышленность идет на подъем, у нее под рукой должны быть трудовые ресурсы – не через неделю, не через месяц, а в тот самый момент, когда предприятиям нужна рабочая сила. Но начните открывать ворота иммиграции слишком широко или слишком часто либо то и другое одновременно – и что получится? Среди населения образуется диспропорция. Сменится несколько поколений, и такого рода ошибки приведут к тому, что дебаты в палате общин <Нижняя палата парламента.> будут вестись на итальянском, а в государственной резиденции устроится китаец.

Эти слова вызвали неодобрительные комментарии других гостей, до которых ясно доносился бас Уоррендера. Более того, генерал-губернатор четко расслышал последнюю фразу, и премьер-министр увидел, как он кивком головы подозвал своего помощника. Жена Харви Уоррендера, бледная хрупкая дама, неуверенно приблизилась к мужу и коснулась его руки. Тот не обратил на нее никакого внимания.

Доктор Борден Тэйн, министр национального здравоохранения и социального обеспечения, в прошлом чемпион колледжа по боксу, который высился над всеми присутствующими, подошел к Коустону и Уоррендеру и воззвал к последнему театральным шепотом:

– Ради Бога, прекратите вы это! Чей-то голос настойчиво предложил:

– Да уведите же вы его отсюда! Другой голос урезонивающе возразил:

– Ему же нельзя уйти. Никому нельзя, пока генерал-губернатор здесь.

Харви Уоррендер продолжал без тени смущения:

– Говоря об иммиграции, должен вам доложить, что публика жаждет эмоций, а не фактов. Факты – вещь неудобная. Людям нравится воображать, что их страна распахивает двери перед бедными и страждущими. Это наполняет их чувством собственного благородства. Они только хотели бы, чтобы, прибыв сюда, бедные и страждущие не попадались им на глаза; не искали бы вошек, рассевшись в наших ухоженных пригородах, или, не дай Бог, не натоптали бы в наших драгоценных новеньких церквах. Нет, господа хорошие, публика в этой стране на самом деле не желает беспрепятственной иммиграции. Более того, она уверена, что правительство никогда такого не допустит, так что можно без всякого риска надрывать глотку. Таким образом, любой может слыть праведником и одновременно чувствовать себя в полной безопасности.

Частично премьер-министр признавал, что все, о чем говорит Харви, не лишено здравого смысла, однако с точки зрения политики абсолютно непрактично.

– С чего все началось? – спросила какая-то женщина.

Харви Уоррендер услышал и не замедлил ответить:

– А началось все с того, что мне велели сменить стиль руководства моим министерством. Но я бы хотел напомнить всем, что я обеспечиваю соблюдение Закона об иммифации, подчеркиваю, закона, – он оглядел толпящиеся вокруг него мужские фигуры. – И я буду обеспечивать соблюдение закона до тех пор, пока вы, мерзавцы, не соблаговолите его изменить.

Кто-то обиженно заметил:

– Возможно, уже завтра у вас никакого министерства и не будет, приятель.

Один из помощников – на этот раз лейтенант ВВС – подошел к премьер-министру. Приглушенным голосом он объявил:

– Его превосходительство просил передать вам, сэр, что он удаляется.

Джеймс Хауден посмотрел в сторону дверей. Генерал-губернатор обменивался рукопожатиями с некоторыми из гостей, одаряя их широкой улыбкой. Рука об руку с Маргарет премьер-министр направился к ним через гостиную.

– Надеюсь, вы не возражаете, что мы так рано уходим, – сказал ему генерал-губернатор. – Натали и я слегка устали.

– Должен принести извинения… – начал было Хауден.

– Стоп, дружище. Лучше всего сделать вид, что я ничего не заметил, – генерал-губернатор тепло улыбнулся им обоим. – Самого счастливого Рождества вам, премьер-министр, и вам тоже, Маргарет, дорогая.

На этом их превосходительства с достоинством удалились, провожаемые реверансами дам и почтительными поклонами их мужей.

Глава 2

В автомобиле по дороге домой Маргарет спросила:

– Разве после сегодняшнего Харви Уоррендер не должен подать в отставку?

– Не знаю, дорогая, – задумчиво протянул Джеймс Хауден. – Он может и не захотеть.

– И ты не сможешь его заставить?

Он подумал, что бы сказала Маргарет, если бы он ответил ей всю правду: “Нет, я не могу заставить Харви Уоррендера уйти в отставку. По той причине, что где-то в этом городе – возможно, в банковском сейфе – лежит клочок бумаги, исписанный моим почерком. И если его достанут и обнародуют, клочок этот вполне может стать некрологом или предсмертным письмом самоубийцы по имени Джеймс Макколлам Хауден”.

Вместо этого премьер-министр вслух произнес:

– Видишь ли, у Харви много сторонников в партии.

– Но даже его сторонники, несомненно, не простят ему того, что произошло сегодня.

Хауден не ответил.

Он никогда не рассказывал Маргарет о съезде и о сделке, которую они с Харви заключили девять лет назад относительно поста лидера партии; о навязанной ему сделке, когда они остались вдвоем в тесной актерской уборной, а за ее стенами, в огромном торонтском зале, бушевали конкурирующие фракции, с нетерпением ожидавшие начала выдвижения кандидатур, которое почему-то задерживалось – задерживалось потому, что два главных претендента, укрывшись от посторонних глаз, пошли ва-банк, решив играть друг с другом в открытую.

Девять лет. Джеймс Хауден унесся мыслями в прошлое…

…Они победят на следующих выборах. Все в партии знали это. В воздухе витал аромат победы, ощущение ее неизбежности.

Партия собралась на съезд для выборов нового лидера. Было совершенно ясно, что тот, кого они изберут, в течение года станет премьер-министром. О такой возможности Джеймс Макколлам Хауден мечтал всю свою жизнь в политике.

Выбор лежал между ним и Харви Уоррендером. Уоррендер в партии возглавлял интеллектуалов. Он также пользовался мощной поддержкой рядовых членов. Джеймс Хауден держался центристской позиции. Их силы были примерно равны.

В конференц-зале нарастал шум.

– Я готов снять свою кандидатуру, – предложил Харви. – На определенных условиях.

– На каких именно? – захотел уточнить Хауден.

– Во-первых, место в кабинете по моему выбору на все время, пока мы у власти.

– Любой пост министра, кроме иностранных дел или здравоохранения. – Хауден отнюдь не собирался своими руками создавать себе конкурента. Занимаясь иностранными делами, постоянно находишься в центре внимания печати. Министерство здравоохранения распределяло денежные пособия среди населения, и возглавлявший его министр всегда пользовался особым расположением общественности.

– Принимается, – ответил Харви Уоррендер, – если ты согласишься со вторым условием.

Делегаты съезда начинали терять терпение. Даже через закрытые двери к Хаудену и Уоррендеру доносились крики, свист, топот ног.

– Изложи свое второе условие, – предложил Хауден.

– Когда придем к власти, – медленно выговорил Харви, – произойдет множество перемен. Возьми, к примеру, телевидение. Страна развивается, и наверняка найдется место для новых телестанций. Мы уже заявили, что намерены реорганизовать правление теле– и радиовещания. Мы можем включить в него побольше наших людей, а многие другие охотно станут сотрудничать с нами. Уоррендер умолк.

– Продолжай, – поторопил его Хауден.

– Я хочу, чтобы правительство предоставило особое право на развитие телевидения в… – он назвал город, самый преуспевающий в стране индустриальный центр, – моему племяннику.

Джеймс Хауден тихонько присвистнул. Если это произойдет, Уоррендер станет располагать огромным влиянием. Уже сейчас этой привилегии добивались многие, в том числе и весьма состоятельные круги.

– Это же два миллиона долларов, – напомнил Хауден.

– Знаю, – Харви Уоррендер, похоже, слегка смутился. – Но я должен подумать о старости. Много ли платят преподавателям колледжа, а, занимаясь политикой, денег я не скопил…

– Если только нападут на след…

– Никогда, – заверил его Харви. – Об этом я позабочусь. Мое имя никогда и нигде не всплывет. Пусть подозревают все, что угодно, доказать им ничего не удастся.

Хауден в сомнении покачал головой. До них донесся новый взрыв нетерпеливого шума, на этот раз визгливое мяуканье и издевательское пение делегатов.

– Я обещаю тебе, Джим, – продолжал Харви Уоррендер, – если я споткнусь на этом или на чем другом, всю вину возьму на себя и тебя за собой не потяну. Но если ты погонишь меня либо не окажешь поддержки по любому вопросу, где все будет честь по чести, я тебя потащу вместе с собой.

– Ты ведь не сможешь ничего доказать…

– Поэтому-то мне и нужно от тебя письменное обязательство, – Харви повел рукой в сторону конференц-зала. – Еще до того, как мы выйдем к ним. Иначе пусть все решает голосование.

Риск был велик, и оба это знали. Джеймс Хауден мысленно видел, как ускользает от него заветная цель, к которой он в мечтах стремился всю свою жизнь.

– Договорились, – решительно произнес он. – Дай-ка мне, на чем написать.

Харви протянул листок с отпечатанной повесткой дня съезда, и Хауден торопливо нацарапал на обратной стороне несколько слов. Несколько слов, которые бесповоротно его уничтожат, если когда-либо будут преданы огласке.

– Не тревожься, – успокоил его Харви, пряча листок в карман. – Он будет в безопасном месте. А когда мы оба уйдем из политики, я его тебе верну.

Они вышли вместе – Харви Уоррендер с тем, чтобы произнести речь, в которой откажется от поста лидера партии, одну из самых сильных речей за всю свою политическую карьеру, а Джеймс Хауден – чтобы быть избранным под приветственные возгласы всего зала…

***

Обе стороны выполняли условия заключенной ими сделки, даже несмотря на то что с течением времени престиж Джеймса Хаудена рос, а Харви Уоррендера – столь же неуклонно падал. Теперь уже с трудом верилось, что некогда Уоррендер мог быть серьезным претендентом на руководство партией; успех его деятельности явно не сопутствовал. Но подобное в политике случается весьма часто: как только человек выходит из борьбы за власть, его позиции со временем становятся все слабее и слабее.

Автомобиль выехал с территории государственной резиденции и повернул на запад в направлении дома премьер-министра по Сассекс-драйв, 24.

– Мне иногда приходит в голову, – сказала Маргарет словно бы про себя, – что Харви Уоррендер слегка тронулся умом.

В этом-то вся проблема, подумалось Хаудену, Харви на самом деле тронулся. Поэтому и не было никакой уверенности в том, что он не обнародует поспешно написанное соглашение девятилетней давности, даже если тем самым он уничтожит самого себя.

"А что сам Харви думает об этой старой сделке?” – мелькнуло у Хаудена. Насколько ему было известно, с того самого времени Харви Уоррендер был всегда честен в политике. Его племянник получил обещанные льготы в развитии телевидения и, если верить слухам, сколотил немалое состояние. И Харви тоже, вероятно. Во всяком случае, его образ жизни сейчас явно был не по средствам министру кабинета, хотя, к счастью, он ничего не делал напоказ, и перемены были не столь внезапными и разительными.

В то время, когда племянник прибирал к рукам ТВ, плодилось множество намеков, инсинуаций и критических выпадов. Однако доказать ничего не удалось, и правительство Хаудена, только-только избранное впечатляющим большинством в палате общин, подавило всех критиканов, и в конце концов – как Хауден и предвидел с самого начала – людям надоела эта тема, и она полностью забылась.

Но помнил ли сам Харви? И мучился ли угрызениями нечистой совести? И не пытался ли, возможно, какими-то нечестными способами свести с ним счеты?

В последнее время за Харви замечались кое-какие странности. Его, например, чуть ли не всепоглощающая страсть делать все “правильно”, неукоснительно следовать букве закона, даже по пустякам. Несколько раз в кабинете министров вспыхивали споры: Харви выступал с решительными возражениями против предлагаемых акций правительства, поскольку они несли в себе оттенок политической беспринципности ради выгоды. Харви доказывал, что каждая буква любого закона должна соблюдаться строго и всенепременно. Когда такое случалось, Хауден не обращал большого внимания на инциденты, относя их к разряду проходящих чудачеств. Теперь, вспоминая, как подвыпивший Харви настаивал сегодня на безоговорочном исполнении Закона об иммиграции в его нынешнем виде, он начал сомневаться.

– Джейми, дорогой, – обеспокоенно спросила Маргарет, – а Харви Уоррендер не держит тебя чем-нибудь в своих руках?

– Конечно, нет!

Подумав, не слишком ли торопливо и энергично прозвучал его ответ, Хауден добавил:

– Просто я не хочу, чтобы меня толкали к поспешным решениям. Завтра посмотрим, как будут реагировать. В конце концов там были только свои люди.

Он почувствовал на себе пристальный взгляд Маргарет и спросил самого себя, поняла ли она, что он ей лжет.

Глава 3

Они вошли в большой каменный особняк – официальную резиденцию премьер-министра на время его пребывания в должности – через защищенный навесом парадный подъезд. Внутри их встретил Ярроу, дворецкий, и принял пальто. Он сообщил:

– Американский посол пытался дозвониться до вас, сэр. Из посольства звонили дважды и предупредили, что дело срочное.

Джеймс Хауден кивнул. Возможно, в Вашингтоне тоже узнали об утечке информации. Если так, то задача Артура Лексингтона значительно упрощается.

– Выждите пять минут, – распорядился он, – а потом сообщите на коммутатор, что я вернулся домой.

– Подайте кофе в гостиную, мистер Ярроу, – попросила Маргарет. – И сандвичи для премьер-министра. Ему так и не удалось поужинать.

Она осталась в дамской туалетной комнате, смежной с главным холлом, чтобы поправить прическу.

Джеймс Хауден прошел вереницей коридоров в третий холл с его огромными французскими окнами, выходящими на реку и холмы Гатино. Вид этот всегда захватывал его, и даже ночью, ориентируясь по отдаленным огонькам, он мог мысленно представить себе широкую, тронутую рябью реку Оттаву, ту самую реку, по которой три с половиной века назад плыл искатель приключений Этьен Брюле <Этьен Брюле (1591 – 1633) – французский путешественник, впоследствии переводчик исследований о Канаде С. Шамплейна.>, а после него – Шамплейн <Самюэль Шамплейн (1567 – 1635) – французский исследователь Канады, основатель Квебека (1608).>, а за ними миссионеры и торговцы, прокладывавшие свой легендарный путь на запад – к Великим озерам и богатому мехами и шкурами Северу. За рекой лежал далекий квебекский берег, вошедший в предания и историю, – свидетель множества перемен, ибо то, что появляется на лице Земли, в один прекрасный день с лица Земли исчезает.

"В Оттаве. – часто думалось Джеймсу, – трудно не ощущать дыхания истории. Особенно теперь, когда город – некогда живописный, а потом обезображенный коммерцией – снова обрастает пышной зеленью: рощицами деревьев и ухоженными аллеями. Да, правительственные здания были в основном безликими, неся на себе отпечаток, как выразился один из критиков, “безжизненной руки бюрократического искусства”. Но даже при этом была в них какая-то естественная прямота и суровость, и с течением времени, когда будет возрождена ее красота, Оттава как столица сможет сравниться с Вашингтоном, а то и превзойти”.

За его спиной дважды мелодично звякнул позолоченный телефон, установленный под широкой резной лестницей на угловом столике. Звонил американский посол.

– Приветствую, Энгри, – сказал в трубку Хауден. – Слышал, ваши люди упустили-таки кота из мешка?

– Знаю, премьер-министр, – ответил ему тягучий бостонский говор достопочтенного Филиппа Энгроува, – и чертовски сожалею. К счастью, коту, похоже, удалось высунуть одну только голову, но мы все еще крепко держим его за шкирку.

– Это утешает, – сказал Хауден. – Тем не менее необходимо совместное заявление. К вам едет Артур…

– А он уже здесь, рядом со мной, – прервал его посол. – Сейчас опрокинем по паре стаканчиков и займемся. Текст сами утверждать будете?

– Нет, полагаюсь на вас с Артуром.

Они поговорили еще несколько минут, и премьер-министр положил позолоченную трубку.

Маргарет уже прошла в уютную гостиную с обитыми ситцем кушетками, креслами в стиле ампир и шторами приглушенного серого цвета. В камине ярко пылали поленья. Она поставила пластинку Чайковского. Это была самая любимая музыка Хаудена, более академическая классика редко его трогала. Спустя несколько минут горничная принесла кофе и поднос с сандвичами. Повинуясь жесту Маргарет, девушка предложила сандвичи Хаудену, и тот рассеянно взял один, едва посмотрев на поднос.

Дождавшись ухода горничной, премьер-министр развязал белый галстук, расстегнул жесткий воротничок и с благодарностью подошел к Маргарет, сидевшей у огня. Он опустился в глубокое кресло, пододвинул подставку для ног и устроил на ней уставшие ступни. С тяжелым вздохом произнес:

– Вот это жизнь. Ты, я.., и больше никого… Он опустил голову на грудь и по давней привычке начал поглаживать крючковатый нос. Маргарет едва заметно улыбнулась.

– Надо стараться, чтобы так чаще бывало, Джейми.

– Будем. Обязательно будем стараться, – ответил он искренне. Затем, меняя тон, сообщил:

– Есть новости. Мы вскоре едем в Вашингтон. Хотел, чтобы ты знала.

Держа в руках кофейник шеффилдского сервиза, жена подняла на него удивленные глаза:

– Несколько неожиданно, не правда ли?

– Да, правда, – согласился он. – Возник ряд весьма важных вопросов. Мне надо поговорить с президентом.

– Хорошо. К счастью, у меня есть новое платье. – Маргарет умолкла, обдумывая. – Но нужны туфли и сумочка к нему. Да, еще перчатки. Время-то у нас хоть какое-то будет?

Лицо ее приняло обеспокоенное выражение.

– Совсем чуть-чуть, – Хауден рассмеялся: так не соответствовал этот разговор вызвавшей его ситуации.

– Сразу после праздников съезжу в Монреаль за покупками. Там всегда выбор больше, чем у нас в Оттаве, – заявила Маргарет решительно. – Кстати, как у нас с деньгами?

Он нахмурился.

– Не очень. В банке мы перебрали. Придется продать кое-какие ценные бумаги, я полагаю.

– Опять? – встревожилась Маргарет. – У нас ведь не так уж много осталось, по-моему?

– Так-то оно так. Но ты все равно поезжай в Монреаль. – Он с нежностью оглядел жену. – Одна поездка ничего не изменит.

– Ну, если ты так уверен…

– Уверен.

Единственное, в чем он мог быть уверен, подумалось Хаудену, так это в том, что никому не придется подавать на премьер-министра в суд за задержку платежей. Нехватка денег на их личные нужды была постоянным источником беспокойства. У Хауденов не было собственных средств, кроме скромных сбережений, накопленных за время его адвокатской практики, и это было типичным для Канады – своего рода национальная узколобость, дававшая себя знать во многих проявлениях, – что страна весьма скупо платила своим руководителям.

"Сколько же горькой и обидной иронии, – часто думал Хауден, – в том факте, что канадский премьер-министр, определяющий судьбы нации, получает в виде жалованья и различных льгот и привилегий меньше, чем американский конгрессмен”. Премьер-министру не положен служебный автомобиль, а свой собственный он должен содержать за счет явно недостаточных сумм, выделяемых ему на эти цели государством. Даже обеспечение его жильем было явлением сравнительно новым. Еще в 1950 году бывшему тогда премьер-министром Луи Сен-Лорану приходилось жить в двухкомнатной квартирке, столь тесной, что мадам Сен-Лоран была вынуждена держать домашние запасы у себя под кроватью. Более того, отдав едва ли не всю жизнь парламентской деятельности, наибольшее, на что мог рассчитывать бывший премьер-министр по ее завершении и выходе в отставку, было три тысячи долларов в год согласно программе пенсионного обеспечения за счет отчислений от его собственных доходов. В прошлом одним из результатов подобного положения вещей для страны было то, что премьер-министры изо всех сил цеплялись за свой пост до глубокой старости. Другие уходили в отставку, обрекая себя на жизнь в нужде, на милости друзей-благотворителей. Министры кабинета и депутаты парламента получали еще меньше. “Примечательно, – приходило иногда Хаудену в голову, – что при всем при том многие из нас остаются честными людьми”. Где-то в глубине души он даже с некоторым сочувствием относился к тому, что сделал Харви Уоррендер.

– Тебе лучше было бы выйти замуж за бизнесмена, – сказал он Маргарет. – У вторых вице-президентов компаний больше наличности на расходы, чем у меня.

– Мне кажется, у меня есть свои преимущества, – улыбнулась ему Маргарет.

"Слава Богу, – мелькнула у него мысль, – что у нас так удачно сложилась семейная жизнь. Жизнь политика может в обмен на власть лишить человека многого – чувств, ожиданий, даже душевной цельности, – и без теплого участия близкой ему женщины человек может превратиться просто в пустую оболочку”. Он прогнал воспоминания о Милли Фридмэн с тем же чувством боязни, какое посещало его всегда…

– Я тут как-то вспоминал, – обратился он к жене, – как твой отец нас застукал. Ты-то помнишь?

– Конечно. Женщины всегда помнят такие вещи. Я думала, что как раз ты позабыл.

Это случилось сорок два года назад у подножия холмов на Западе, в городе Медисин-Хэт. Ему было двадцать два – дитя сиротского приюта, а теперь новоиспеченный адвокат без клиентуры и каких-либо перспектив в обозримом будущем. Маргарет исполнилось восемнадцать. Она была старшей из семи дочерей аукциониста по продаже скота, который во всем, что не касалось его работы, был суровым, мрачным и необщительным человеком. По понятиям того времени, семья Маргарет была обеспеченной, особенно в сравнении с той нуждой, в которой оказался Хауден по завершении своего образования.

Воскресным вечером, когда семья собиралась в церковь, им удалось каким-то образом остаться вдвоем в небольшой гостиной, куда и забрел в поисках молитвенника отец Маргарет, застигнув не вполне одетую дочь в объятиях Хаудена; парочка потеряла голову в порыве стремительно нараставшей страсти. Отец не проронил ни слова, буркнув только “извините!”, но вечером, сидя во главе стола за семейным ужином, он вперил пристальный взгляд в Джеймса Хаудена и обратился к нему со следующим заявлением:

– Молодой человек, – произнес он при заинтересованном внимании его пышнотелой и неизменно невозмутимой жены и дочерей, – в моем деле считается так: когда человек трогает вымя, это свидетельствует о чем-то большем, нежели мимолетный интерес к корове.

– Сэр, – ответил Джеймс Хауден с апломбом, не раз выручавшим его в последующие годы, – я бы хотел жениться на вашей старшей дочери!

Аукционист звучно шлепнул по столешнице:

– Заметано! – и продолжал с неожиданной для него словоохотливостью, оглядывая сидевших за ужином:

– Одной меньше, благодарение Богу! Осталось шесть.

Через несколько недель они поженились. Именно аукционист, которого теперь уже давно нет в живых, помог тогда на первых порах зятю сначала создать адвокатскую практику, а потом и заняться политической деятельностью.

У них были дети, хотя сейчас он и Маргарет редко виделись с ними. Две дочери вышли замуж и жили в Англии. Последний из детей, Джеймс Макколлам Хауден-младший, во главе группы нефтяников работал на Дальнем Востоке. Но сам факт, что у них есть дети, продолжал оказывать влияние на их жизнь, и это было очень важно.

Огонь в камине начал угасать, и он подбросил в него березовое полено. Береста с потрескиванием завилась в кольцо и выстрелила языками пламени. Сидя рядом с Маргарет, он следил, как огонь побежал по всему полену.

Маргарет тихо спросила:

– О чем вы собираетесь говорить с президентом?

– Завтра утром объявят. Будет сказано, что переговоры коснутся торговой и фискальной политики.

– В самом деле?

– Нет, – ответил он.

– Тогда о чем?

Он доверял Маргарет и прежде не раз рассказывал ей о делах государственных. У человека – у каждого человека – должен быть кто-то, кому он мог бы открыться.

– В основном об обороне. Назревает новый мировой кризис, и, прежде чем он разразится. Соединенные Штаты могут взять на себя множество дел, которыми мы до сих пор занимались самостоятельно.

– В военной области? Премьер-министр кивнул.

– Тогда, значит, они станут контролировать нашу армию.., и все остальное? – медленно произнесла Маргарет.

– Да, дорогая, – ответил он. – Похоже, что так. Жена нахмурила брови в раздумье.

– Но если это произойдет, Канада не сможет более проводить свою внешнюю политику, не так ли?

– Боюсь, если и сможет, то не очень эффективно. – Он вздохнул. – Да мы именно к этому и шли – уже давно.

Наступило молчание. Потом Маргарет спросила:

– Но ведь это будет конец нам, Джейми, как независимому государству?

– Нет, пока я премьер-министр, нет, – заявил он твердо. – Нет, если мне дадут спланировать все так, как я хочу.

Его голос звучал все громче, по мере того как в нем росла убежденность.

– Если правильно строить наши отношения с Вашингтоном, если в течение следующей пары лет принять правильные решения, если мы останемся сильными, но реалистичными, если с обеих сторон проявить дальновидность и честность, при всех этих условиях нас может ждать начало новой эры. В результате мы можем стать сильнее, а не слабее. Мы сможем значить в мире больше, а не меньше, нежели сейчас…

Он почувствовал прикосновение руки Маргарет и рассмеялся:

– Прости, я, кажется, произнес речь?

– В общем, вроде того. Съешь, пожалуйста, сандвич, Джейми. Налить еще кофе?

Наполняя ему чашку, Маргарет спросила:

– Ты действительно считаешь, что будет война? Прежде чем ответить, он потянулся всем своим длинным телом, устроился поудобнее в кресле и скрестил ноги на подставке.

– Да, – негромко ответил он. – Уверен. Думаю, однако, у нас есть хороший шанс оттянуть ее немного – на год, на два, может быть, даже на три года.

– Ну почему же все так получается? – в доселе бесстрастном голосе Маргарет зазвучало волнение, – Особенно сейчас, когда все знают, что война грозит полным уничтожением всему миру.

– Да нет, – медленно произнес Джеймс Хауден. – Какое там полное уничтожение! Это просто расхожее заблуждение.

Они помолчали, потом он продолжал, тщательно подбирая слова:

– Ты ведь понимаешь, дорогая, что если бы мне задали такой же вопрос за стенами этого дома, то ответ был бы отрицательным. Мне бы пришлось сказать, что война отнюдь не неизбежна, потому что всякий раз, когда признаешь неизбежность войны, ты как бы еще чуть-чуть нажимаешь на спусковой крючок давно взведенного курка.

Маргарет поставила перед ним чашку кофе и спросила:

– Тогда, конечно, лучше не признаваться в этом – даже самому себе. Разве не лучше продолжать надеяться!

– Если бы я был обыкновенным гражданином, – ответил муж, – я, наверное, именно так бы себя и обманывал. Думаю, это было бы нетрудно – не зная, что происходит на самом деле. Но глава правительства не может позволить себе роскоши подобного самообмана. Во всяком случае, если он намерен служить народу, который ему доверился, – так, как ему подобает.

Он помешал кофе, глотнул, не ощущая его вкуса, и отставил чашку.

– Война неизбежна. Рано или поздно, – медленно произнес Джеймс Хауден. – Война неизбежна потому, что она всегда была неизбежна. И всегда будет неизбежна. Всегда, пока человеческие существа сохраняют способность ссориться и приходить в ярость. Не важно, из-за чего. Видишь ли, война – это всего лишь ссора маленьких человечков, увеличенная в миллион раз. Для того чтобы избавиться от войн, необходимо избавиться от последних остатков человеческого тщеславия, зависти и злобы. Это же невозможно.

– Но если все обстоит именно так, – запротестовала Маргарет, – тогда ничего не имеет значения, вообще ничего.

Муж покачал головой, не соглашаясь:

– Не правда. Борьба за выживание имеет значение, потому что она сохраняет жизнь, а жизнь – это захватывающее приключение.

Он повернул голову, всматриваясь в лицо жены.

– Для нас жизнь была именно такой. Или ты хотела бы жить по-другому?

– Нет, – призналась Маргарет Хауден. – Не думаю. Его голос зазвучал с новой силой:

– О, я знаю, что говорят о ядерной войне. Она, мол, сотрет все с лица Земли и уничтожит на ней всю жизнь. Но если задуматься, то такие же предсказания конца света вызывало появление любого оружия – от заряжаемой с казенника пушки до авиационной бомбы. А знаешь ли ты, что, когда изобрели пулемет, кто-то подсчитал, что двести пулеметов за тысячу дней способны уничтожить население Земли?

Маргарет отрицательно покачала головой. Хауден продолжал, не останавливаясь:

– Человечество пережило страшные напасти вопреки всякой логике. Ледниковый период и Всемирный потоп, например, это всего лишь две, которые нам известны. Ядерная война – это, конечно, беда, и я бы отдал свою жизнь, чтобы ее предотвратить. Однако любая война – это беда, ведь все мы умираем только один раз. А ядерный взрыв, может быть, куда более легкий путь на тот свет, нежели некоторые старомодные способы – вроде стрелы в глаз или распятия на кресте.

Цивилизацию мы, правда, отбросим назад. С этим никто спорить не станет, и, возможно, мы вновь погрязнем во тьме и невежестве, если, конечно, считать, что сейчас мы из них выбрались. Мы растеряем множество умений и знаний, в том числе, надеюсь, и касающихся того, как производить атомные взрывы, что, может быть, совсем неплохо.

Но всеуничтожение? Нет! В это я не верю! Что-нибудь да выживет и выползет из-под развалин и попытается начать сначала. Вот самое худшее, что может случиться, Маргарет. Я убежден, что наша страна – свободная часть мира – заслуживает лучшей участи. Если только сейчас мы предпримем правильные шаги и используем отведенное нам время.

С последними словами Джеймс Хауден поднялся на ноги. Он пересек гостиную и обернулся.

Не сводя с него глаз, Маргарет тихо проговорила:

– Ты ведь используешь его, правда? Время, что нам осталось?

– Да, – Выражение его лица смягчилось. – Наверное, я не должен был тебе говорить всего этого. Расстроилась?

– Грустно стало. Мир, человечество – как бы ты ни называл – у нас так много всего, и все это мы хотим растерять… – После паузы она добавила с сочувствием:

– Но ведь тебе нужно было с кем-то поделиться… Он кивнул:

– Не так уж много людей, с которыми я могу говорить открыто.

– Тогда я рада, что ты выговорился. По привычке Маргарет стала приводить в порядок кофейный сервиз.

– Поздно уже. Не подняться ли нам наверх? Он покачал головой:

– Нет еще. Но ты ступай, я приду попозже. На полпути к двери Маргарет приостановилась. На ломберном столике а-ля шератон <Стиль мебели XVIII века.> лежала стопка бумаг и газетных вырезок, присланных сегодня днем из парламентской канцелярии Хаудена. Она подняла тонкую книжицу.

Название на обложке – “Звездочет” – окружали астрологические знаки Зодиака.

– Неужели ты читаешь подобные вещи, Джейми?

– Боже упаси, конечно, нет! – Хауден слегка покраснел. – Просматриваю иногда из любопытства, забавы ради.

– Но ведь та старая дама, что посылала их тебе, уже умерла, не так ли?

– Наверное, кто-нибудь продолжает слать вместо нее, – в голосе Хаудена послышалось раздражение. – Сама знаешь, раз уж попал в список адресатов…

– Но это издание распространяется по подписке, – настаивала Маргарет. – И подписка была недавно возобновлена. Смотри, вот здесь дата стоит.

– Господи, Маргарет! Откуда же мне знать, как, когда и где возобновлена подписка? Ты хоть представляешь, сколько почты мне приходит в течение одного только дня? Не то что проверять, просматривать все нет никакой возможности. Кто-нибудь в конторе мог подписать меня без моего ведома. Если это тебя так беспокоит, завтра же аннулирую.

– Зачем же так сердиться, – спокойно возразила Маргарет. – Меня это вовсе не беспокоит. Просто полюбопытствовала, и если ты даже читаешь такие вещи, то из-за чего поднимать шум? Может быть, найдешь здесь подсказку, как управиться с Харви Уоррендером. – Она положила журнал на место. – Ты точно решил еще не ложиться?

– Точно. Мне многое надо обдумать, а времени совсем мало.

Вот это уже было знакомо давно.

– Спокойной ночи, дорогой, – попрощалась она.

Поднимаясь по широкой резной лестнице, Маргарет подумала, сколько же раз за всю супружескую жизнь ей приходилось проводить вечера в одиночестве или вот так, одной, укладываться в постель. А может быть, и хорошо, что она никогда не считала. В последние годы особенно для Джеймса Хаудена стало обычным бодрствовать далеко за полночь, размышляя над политическими проблемами или государственными делами, и, когда он ложился, Маргарет уже спала и редко просыпалась. Нет, ей не хватало не интимной близости, призналась она себе с женской откровенностью, это, слава Богу, у них уже давно налажено и устроено. Но когда день подходит к концу, женщина особенно дорожит теплом общения. “В нашей семейной жизни было много хорошего, – решила про себя Маргарет, – но и много одиночества тоже”.

Разговор о войне оставил у нее чувство непривычной горечи и печали. Неизбежность войны, считала она, это нечто, что могут принять мужчины, но женщины – никогда. Воевали мужчины, не женщины, ну, может быть, за редким исключением. Почему? Не потому ли, что женщины рождаются для боли и страданий, но мужчины должны утверждать себя? На нее вдруг накатила тоска по детям, так захотелось их увидеть – не для того, чтобы их утешить, она сама бы искала в них утешения и покоя. Глаза ее наполнились слезами, Маргарет чуть не поддалась порыву вернуться вниз, в гостиную, и просить мужа, чтобы хоть в эту ночь, в этот час она не оставалась одна.

Но она одернула себя: “Глупенькая. Джейми, конечно, проявит доброту. Но никогда не поймет”.

Глава 4

Еще некоторое время после ухода жены Джеймс Хауден оставался у камина – языки пламени сникли, сменившись алым мерцанием тлеющих углей. Мысли его перебегали с одного предмета на другой. Маргарет была права: выговорившись, он почувствовал облегчение. Кое-что из сказанного ей сегодня вообще впервые было произнесено вслух. Теперь, однако, он должен продумать конкретные планы не только переговоров в Вашингтоне, но и последующего подхода к проблемам страны.

Самое главное, конечно, сохранить свою власть – получалось, будто сама судьба остановила на нем выбор. Но найдет ли он такое же понимание и среди других? Он надеялся на это, но лучше всего быть полностью уверенным. Вот почему он должен определить осторожный, тщательно выверенный и неуязвимый курс во внутренней политике. Победа его партии на выборах через несколько месяцев представлялась жизненно необходимой для блага всей страны.

Словно обрадовавшись возможности переключиться на менее серьезные проблемы, Хауден вернулся мыслями к сегодняшнему инциденту с участием Харви Уоррендера. Повторения подобного допустить нельзя. Он должен решительно поговорить с Харви. Желательно завтра же. Одного он добьется, твердо пообещал он себе, – министерство по делам гражданства и иммиграции никогда более не причинит неприятностей правительству.

Музыка смолкла, и он подошел к проигрывателю сменить пластинку. На этот раз Хауден выбрал альбом Мантовани <Популярный руководитель оркестра и композитор.> под названием “Вечные сокровища”. Возвращаясь к камину, взял журнал, вызвавший такое любопытство у Маргарет.

Все, что он сказал Маргарет, было чистейшей правдой. Его канцелярия действительно получала огромное количество почты, и журнал этот был лишь ее ничтожнейшей частичкой. Конечно, многие газеты и журналы до него просто не доходили, за исключением тех случаев, когда в них содержалось упоминание о нем или его фотография. Но в то небольшое количество, которое специально отбиралось для передачи лично ему, Милли Фридмэн вот уже несколько лет обязательно включала именно это издание. Он не помнил, чтобы когда-либо просил ее об этом, но в то же время он никогда и не возражал. Он также догадывался, что Милли автоматически возобновляла подписку всякий раз, когда истекал ее срок.

Естественно, все это дело не стоило выеденного яйца – астрология, оккультные науки и связанное с ними очковтирательство, – но ему было любопытно, насколько легковерными могут быть другие. В этом только и состоял его собственный интерес, однако объяснить все это Маргарет ему почему-то казалось сложным и затруднительным.

Началось все давным-давно еще в Медисин-Хэт, когда он уже утверждался в адвокатских кругах и только начинал политическую карьеру. Он взялся оказать бесплатную юридическую помощь – одно из многих подобных дел, которыми ему доводилось заниматься в те дни. Подсудимая оказалась седовласой добродушной особой, обвиняемой в мелкой краже из магазина. Она была так очевидно виновна и имела такой послужной список аналогичных правонарушений, что единственный выход он видел в том, чтобы она чистосердечно призналась в содеянном и просила о снисхождении. Однако старушка, некая миссис Ада Зидер, придерживалась иного мнения, мечтая лишь о том, чтобы судебное заседание было отложено на неделю. Он не выдержал и спросил ее почему.

– Потому что через неделю мировой судья меня не осудит, дурачок, – и, уступая его настойчивым просьбам, снисходительно объяснила:

– Я родилась под знаком Стрельца, дорогуша. А следующая неделя очень благоприятна для всех Стрельцов. Вот увидите.

Чтобы ублажить пожилую даму, он добился-таки отсрочки слушания дела, а на суде заявил, что его подзащитная не признает себя виновной. К его величайшему изумлению, даже при явно шатких аргументах защиты обычно беспощадный мировой судья отклонил обвинение против его клиентки.

После того дня в суде он никогда более не встречался с миссис Зидер, но на протяжении многих лет до самой своей смерти она регулярно писала ему, предлагая советы и рекомендации относительно его карьеры, основанные на том факте, что, как она выяснила, он тоже был Стрельцом.

Письма он прочитывал, не уделяя, впрочем, никакого внимания их содержанию, хотя раз-другой он с некоторым замешательством отмечал, что предсказания старушки сбывались. Потом миссис Зидер оформила на его имя подписку на астрологический журнал, и, когда письма от нее прекратили поступать, журнал приходил по-прежнему исправно.

Хауден с деланной небрежностью раскрыл журнал на разделе “Ваш личный гороскоп – с 15 по 30 декабря”. Каждому дню в течение этих двух недель соответствовал короткий параграф с советами и рекомендациями. Отыскав раздел “Стрелец”, он прочитал предсказание на завтра, 24 декабря:

"Важный день для принятия решений, хорошая возможность, чтобы повернуть события в вашу пользу. Наиболее яркое проявление ваших способностей убеждать окружающих, поэтому не откладывайте тех дел, которые можно завершить сейчас. Время для встреч. Но остерегайтесь небольшого облачка, не крупнее мужской ладони”.

"Абсурдное совпадение”, – убеждал он себя. Кроме того, если разобраться, текст настолько туманен и расплывчат, что подойдет к любым обстоятельствам. Но ведь ему на самом деле надо принимать решения, и на самом деле он намечал встретиться завтра с членами комитета обороны, “убеждать окружающих”. Он прикинул, что могло подразумеваться под облачком не крупнее мужской ладони. Что-нибудь связанное с Харви Уоррендером, вероятно. Хауден приказал себе остановиться. Это же просто смешно наконец.

Премьер-министр отложил журнал, заставляя себя больше о нем не думать.

Хорошо, правда, что об одном важном деле он вспомнил – комитет обороны. Наверное, все же придется провести его заседание завтра, несмотря на Сочельник. О встрече в Вашингтоне уже станет известно, и ему надо будет добиться поддержки кабинета, убедив его в своей правоте. Он начал прикидывать, что сказать комитету. Мысли побежали вскачь.

Спустя два часа он собрался укладываться. Маргарет уже спала, и он тихо разделся, не разбудив ее. Будильник Хауден поставил на шесть утра.

Поначалу он спал крепко и спокойно, но ближе к утру премьер-министра начал тревожить один и тот же странный повторяющийся сон – цепь облачков не крупнее мужской ладони, которые быстро сгущались в мрачные грозовые тучи.

ТЕПЛОХОД “ВАСТЕРВИК”

Глава 1

23 декабря под моросящим дождем на западном побережье Канады – в 2300 милях по прямой от Оттавы – швартовался теплоход “Вастервик”.

В районе Ванкувера дул холодный порывистый ветер. Лоцман, поднявшийся на борт получасом раньше, приказал отдать три сцепки якорной цепи, и теперь “Вастервик” медленно скользил к причалу, притормаживая волочившимся по ровному илистому дну огромным якорем.

Буксир, пыхтевший впереди судна, издал один короткий гудок, и на берег, разматывая змеиные кольца, полетел причальный конец, за ним другие.

Через десять минут, в три часа дня местного времени, судно было надежно пришвартовано, якорь поднят.

Причал Пуант, к которому пристало судно, был одним из нескольких пирсов, протянувшихся, подобно растопыренным пальцам, в бухту от оживленной, застроенной зданиями береговой линии. Вокруг вновь прибывшего судна и у соседних причалов стояли его собратья, находившиеся под погрузкой или извергавшие груз из своих трюмов. Вниз-вверх стремительно скользили грузовые стропы. По рельсам громыхали платформы, между судами и складскими зданиями сновали автопогрузчики. От близлежащего причала отвалило кряжистое грузовое судно и направилось в открытое море, впереди него важно попыхивал буксир, в кильватере следовал катер сопровождения.

К “Вастервику” деловито направлялась группа из трех человек. Они шли в ногу, умело и привычно обходя препятствия и занятых работой докеров. Двое из них были в форме. Один – таможенник, второй – из канадской иммиграционной службы. Третий носил штатское платье.

– Вот черт! – выругался таможенник. – Опять дождь зарядил.

– Пожалуйте на борт нашего судна, – с усмешкой сказал штатский, агент судоходной компании. – Там посуше.

– Вот на это я бы не рассчитывал, – возразил представитель иммиграционной службы. – На некоторых ваших посудинах внутри воды больше, чем за бортом. Для меня до сих пор остается загадкой, как вы ухитряетесь держать их на плаву.

С “Вастервика” опустился ржавый металлический трап. Оглядывая высокий борт судна, агент бросил:

– Сам удивляюсь. Ну, ничего, еще троих, надо думать, выдержит.

С этими словами он начал взбираться по крутому трапу, за ним последовали остальные.

Глава 2

В своей каюте, расположенной прямо под мостиком, капитан Сигурд Яабек, ширококостный флегматичный моряк с обветренным лицом, перебирал документы на груз и экипаж, которые ему потребуются для прохождения таможенных формальностей. Перед швартовкой капитан сменил свои обычные свитер и брезентовые рабочие штаны на двубортный костюм, но остался в старомодных матерчатых тапочках, которые носил на судне почти постоянно.

"Хорошо, что прибыли днем, – подумал капитан Яабек, – значит, вечером можно поесть на берегу. Хоть на время избавиться от вони удобрений”. Капитан с отвращением сморщил нос – ох уж это всепроникающее зловоние, смесь намокшей серы и гниющей капусты. Днем и ночью оно сочилось из третьего трюма, а оттуда по трубам воздушного обогрева разгонялось по всему судну. Какое счастье, мелькнуло у капитана, что здесь он возьмет на борт канадские лесоматериалы, свеженькие, прямо с лесопилки.

Помахивая зажатыми в кулаке документами, он направился на верхнюю палубу.

В жилом отсеке для команды на корме Стабби Гэйтс, крепкий моряк, просеменил через тесную столовую, которая служила также комнатой отдыха. Он подошел к товарищу, молча прильнувшему к иллюминатору.

Гэйтс был коренным кокни <Прозвище уроженцев восточной части Лондона.>. У него были деформированное, испещренное шрамами лицо боксера и длинные свисающие руки, придававшие ему сходство с обезьяной. Он слыл самым сильным на судне и, если его не задирали, самым добрым.

Второй был молод, хрупкого телосложения. На круглом волевом лице, обрамленном темными, давно не стриженными волосами, блестели глубоко запавшие глаза. По виду его можно было принять за мальчишку.

– Что задумался, Анри? – спросил его Стабби Гэйтс. Несколько мгновений тот продолжал вглядываться в иллюминатор, словно не слышал вопроса. На его лице появилось странное завистливо-тоскливое выражение, взгляд был прикован к высоким зданиям позади доков, четко видным на фоне неба. По воде к ним через открытый иллюминатор доносился шум оживленных улиц. Вдруг молодой человек пожал плечами и обернулся.

– Я не думаю ничего, – он говорил по-английски с трудом, с сильным гортанным, но не неприятным акцентом.

– Стоять в порту будем неделю, – сообщил Стабби Гэйтс. – Бывал раньше в Ванкувере?

Молодой человек, которого звали Анри Дюваль, покачал головой.

– А я уже три раза, – похвастался Стабби Гэйтс. – Вообще-то есть места и получше. Но жратва приличная, да и девок всегда навалом.

Он искоса взглянул на Дюваля:

– Как думаешь, на этот раз тебя оставят на берегу, приятель?

Молодой человек ответил ему с явной тоской в голосе. Разобрать слова было трудно, но Стабби Гэйтс сумел понять их смысл.

– Иногда мне кажется, я никогда снова не попаду на берег, – в унынии сказал Анри Дюваль.

Глава 3

Капитан Яабек встретил поднявшуюся на борт троицу у трапа. Он пожал руку агенту компании, который, в свою очередь, представил ему офицеров таможни и иммиграционной службы. Эти последние двое – теперь воплощение серьезности и деловитости – вежливо поклонились капитану, но от рукопожатий воздержались.

– Команда собрана, капитан? – спросил представитель иммиграционной службы. Капитан Яабек коротко кивнул.

– Следуйте за мной, пожалуйста.

Процедура была давно знакома, и команде не нужно было никаких приказов, чтобы собраться у офицерской кают-компании в средней части судна. Она выстроилась у ее дверей, офицеры ждали внутри.

Стабби Гэйтс подтолкнул локтем Анри Дюваля, обращая его внимание на проходившую мимо них группу во главе с капитаном.

– Вот эти типы – самые главные начальники, – пробурчал Гэйтс. – Они скажут, можно ли тебе на берег. Анри Дюваль повернулся к старшему товарищу:

– Я хорошо постараться, – сказал он вполголоса. На смену прежнему унынию пришел мальчишеский энтузиазм. – Я стараться работать. Может быть, получится остаться.

– Вот это дело, Анри! – подбодрил его Гэйтс. – Никогда не сдавайся.

В кают-компании для офицера иммиграционной службы был приготовлен столик и стул. Он уселся и стал просматривать переданный ему капитаном машинописный список команды.

В другом углу кают-компании таможенник перелистывал грузовой манифест.

– Тридцать человек команды, включая офицеров, и один заяц, – объявил представитель иммиграционной службы. – Правильно, капитан?

– Да, – кивнул капитан Яабек.

– Где он к вам подсел?

– В Бейруте. Его зовут Дюваль, – пояснил капитан. – Он у нас уже давно. Даже слишком.

Выражение лица офицера иммиграционной службы оставалось бесстрастным.

– Так. Сначала командный состав. – Он кивком головы пригласил первого помощника капитана, который подошел к столику, протягивая шведский паспорт.

После командиров в кают-компанию по одному потянулись матросы. Беседа с ними была непродолжительной. Имя, гражданство, место рождения, несколько поверхностных вопросов. Затем каждый из них переходил к таможеннику.

Дюваль подошел последним. Вопросы, которые задавал ему сотрудник иммиграционной службы, были уже не столь поверхностными. Он отвечал на них серьезно и вдумчиво, с трудом подбирая английские слова. Несколько матросов, среди них и Стабби Гэйтс, задержались в кают-компании, прислушиваясь к беседе.

Да, его имя Анри Дюваль. Да, он тайком пробрался на судно. Да, в Бейруте, Ливан. Нет, он не ливанский гражданин. Нет, паспорта у него нет. И никаких других документов тоже нет. У него никогда не было паспорта. Свидетельства о рождении тоже никогда не было. У него никогда не было никаких документов. Да, он знает, где родился. Французское Сомали. Мать француженка, отец – англичанин. Мать умерла, отца он никогда не видел. Нет, он не может представить доказательства того, что говорит правду. Да, ему отказали в разрешении на въезд во Французское Сомали. Нет, сомалийские власти не поверили его утверждениям. Да, в других портах ему запрещали сходить на берег. В каких? Их было столько, что он все не помнит. Да, он уверен, что у него нет никаких документов. Никаких.

Это было повторением тех же вопросов, которые ему задавали во многих других местах. К концу собеседования надежда, мимолетно осветившая лицо молодого человека, сменилась унынием и подавленностью. Но он все же предпринял еще одну попытку.

– Я работать, – Дюваль не сводил умоляющих глаз с лица сотрудника иммиграционной службы, ища сочувствия. – Пожалуйста – я уметь хорошо работать. Работать в Канаде.

Он выговорил последнее слово с запинкой, словно недостаточно хорошо заучил, как оно произносится.

– Только не в Канаде, – покачал головой офицер иммиграционной службы и обратился к капитану Яабеку:

– Я выдам ордер на арест вашего зайца, капитан. Вы отвечаете за то, чтобы он не сошел на берег.

– Об этом мы позаботимся, – заверил его агент судоходной компании.

Сотрудник иммиграционной службы кивнул:

– Остальные свободны.

Задержавшиеся в кают-компании матросы потянулись к выходу, но Стабби Гэйтс шагнул к офицеру иммиграционной службы.

– Можно на пару слов, начальник?

– Да, – ответил удивленный офицер. У выхода произошла заминка, и несколько матросов вернулись в кают-компанию.

– Насчет нашего Анри.

– А что насчет него? – в голосе сотрудника иммиграционной службы зазвучало раздражение.

– Да понимаете, Рождество ведь через пару дней, а мы будем в порту, так кое-кто из нас тут подумал, может, возьмем Анри с собой на берег, на один вечер.

– Я ведь только что сказал, что ему придется оставаться на судне, – резко оборвал офицер.

– Да знаем мы это все, – повысил голос Стабби Гэйтс. – Неужели на какие-то чертовы пять минут нельзя забыть о ваших треклятых запретах?

Гэйтс не хотел горячиться, но не совладал с обычной моряцкой неприязнью к береговым крысам, особенно начальникам.

– Ну, все, хватит! – зло сверкнул глазами сотрудник иммиграционной службы.

Капитан Яабек неспешно выступил вперед. Матросы в кают-компании замерли в напряженном ожидании.

– Тебе, педику тупому, может, и хватит, – в ярости сорвался Стабби Гэйтс, – а когда мужик почти два года не сходил с посудины, да тут еще ваше Рождество хреново…

– Гэйтс, – спокойно, но властно одернул его капитан. – Все, кончили.

Наступило молчание. Залившийся краской офицер иммиграционной службы взял себя в руки. С сомнением глядя на Стабби Гэйтса, он спросил:

– Вы хотите сказать, что этот Дюваль не был на берегу два года?

– Ну, не совсем два, – с невозмутимым спокойствием вмешался капитан. Он говорил на хорошем английском с едва уловимым норвежским акцентом. – С тех пор как этот молодой человек очутился на моем судне двадцать месяцев назад, его ни в одной стране не пускали на берег. В каждом порту, повсюду мне говорили одно и то же: “У него нет паспорта, нет документов. Поэтому он не может расстаться с вами. Он ваш”, – Капитан вопрошающим жестом поднял свои здоровенные ручищи моряка. – Что же мне теперь, скормить его рыбам только потому, что ни одна страна его не принимает?

Напряжение в кают-компании спало. Стабби Гэйтс отступил к стене, храня молчание из уважения к капитану.

Смягчившись, офицер иммиграционной службы с ноткой сомнения произнес:

– Он утверждает, что француз. Родился во Французском Сомали.

– Верно, – согласился капитан. – Но французы, к сожалению, тоже требуют документы, а у него их нет. Дюваль клянется, что у него никогда не было никаких документов, и я ему верю. Он честный человек и хороший работник. Что-что, а уж это за двадцать месяцев понять можно.

Анри Дюваль вслушивался в их диалог, с надеждой переводя глаза с одного на другого. Сейчас его напряженный взгляд остановился на сотруднике иммиграционной службы.

– Очень сожалею. Он не может остаться в Канаде. – Офицеру, похоже, было не по себе. Несмотря на внешнюю суровость, он не был злым человеком, и порой ему хотелось, чтобы правила, которым приходилось следовать в его работе, не были столь жесткими. Почти извиняющимся тоном он добавил:

– Боюсь, я ничего не могу сделать, капитан.

– Даже одну ночку на берегу? – с упрямством типичного кокни сделал еще одну попытку Стабби Гэйтс.

– Даже этого, – в голосе офицера послышалась непререкаемая решительность. – Сейчас выпишу ордер на арест.

После швартовки прошел уже целый час, и вокруг судна начали сгущаться сумерки.

Глава 4

Часов в одиннадцать вечера по ванкуверскому времени, то есть примерно два часа спустя после того, как премьер-министр в Оттаве отошел ко сну, к темному пустынному пирсу Пуант под проливным дождем подъехало такси.

Из него вышли двое: репортер и фотограф газеты “Ванкувер пост”.

У репортера, Дана Орлиффа, грузного мужчины далеко за тридцать, были грубоватое широкоскулое лицо и спокойные расслабленные манеры, что придавало ему обманчивое сходство с дружелюбным простодушным фермером и уж никак не указывало, что за этой внешностью скрывается преуспевающий и порой беспощадный журналист. В отличие от него фотограф Уолли Де Вир, тощий верзила – больше шести футов <Фут – около 30 сантиметров.>, отличался быстрыми и порывистыми нервными движениями и нес на себе печать несгибаемого пессимизма.

Пока такси разворачивалось, Дан Орлифф осмотрелся вокруг, придерживая у горла воротник пальто в чисто символической попытке защититься от дождя и ветра. Сначала – после режущего света фар такси – он почти ничего не мог разглядеть. Их окружал плотный сумрак, призрачные силуэты и формы, черные пятна теней, и лишь впереди вода мерцала тусклыми бликами. Смутными очертаниями высились молчаливые безлюдные здания. Постепенно, однако, его глаза привыкли к темноте, и он увидел, что они стоят на широком бетонном пандусе, протянувшемся параллельно береговой линии.

Сзади, там, откуда они подъехали, темнели высоченные цилиндры элеватора и портовые постройки. Ближе к ним по всему пандусу тут и там громоздились покрытые брезентом груды груза, а от самого пандуса уходили в море два причала. По обеим сторонам каждого из них были пришвартованы суда, и в тусклом свете нескольких фонарей они подсчитали, что судов всего было пять. Людей, однако, не было видно, не было никаких признаков жизни.

Де Вир забросил на плечо ремень своего кофра с фотоаппаратурой. Ткнув рукой в направлении судов, спросил:

– Какое из них?

Дан Орлифф посветил карманным фонарем на записку, полученную часом раньше от ночного редактора городских новостей, которому передали информацию по телефону.

– Нам нужен “Вастервик”, – ответил он. – Сдается, им может оказаться любое из этих.

Он повернул направо, фотограф побрел за ним следом. Уже через минуту-другую после того, как они вышли из такси, их пальто промокли насквозь. Дан почувствовал, как брюки липнут к ногам, противная струйка холодной воды скользнула за воротник.

– Им бы тут справочную поставить с хорошенькой барышней, – пожаловался Де Вир.

Они осторожно пробирались между разбитыми ящиками и металлическими бочками из-под горючего.

– Кстати, что это за тип, которого мы ищем? – поинтересовался фотограф.

– Какой-то Анри Дюваль, – сказал Дан. – В редакции сказали, что у него нет гражданства и ни в одной стране его не пускают на берег.

– Жалостная история, а? – понимающе кивнул фотограф. – Рождество на носу, а бедняге негде приклонить голову и все такое прочее…

– Что-то в этом духе, – согласился Дан. – Может, ты и напишешь?

– Только не я, – решительно возразил фотограф. – Как только здесь закончим, я вместе со снимками залезаю в сушильный шкаф. К тому же ставлю десять против пяти, что все это вранье.

Дан покачал головой:

– Не пойдет. Еще выиграешь.

Они уже прошли половину правого причала, внимательно выбирая путь вдоль вереницы железнодорожных вагонов. В пятидесяти футах под ними мрачно отсвечивала черная вода, дождь звучно барабанил по ленивой прибрежной зыби.

У первого судна они задрали головы, чтобы прочитать название. Что-то по-русски.

– Не то, – сказал Дан. – Пошли дальше.

– Вот увидишь, наше окажется последним, – предсказал фотограф. – Всегда так бывает.

На этот раз нужное им судно оказалось вторым. Название “Вастервик” ясно читалось на освещенном носу. Ниже букв шла облупленная ржавая обшивка.

– Неужто эта корзина заклепок и впрямь плавает? – в голосе Де Вира слышалось неподдельное изумление. – Или нас кто-то дурачит?

Они взобрались по хлипкому трапу и очутились на главной палубе.

Еще в некотором отдалении, с причала, “Вастервик” даже в темноте выглядел потрепанным и неухоженным. Теперь же, вблизи, его дряхлость и следы годами копившегося небрежения особенно бросались в глаза. Облупившаяся краска обнажала огромные пятна ржавчины, покрывающей надстройки, двери, переборки. Кое-где пожухлыми струпьями свисали последние клочки краски. В свете одинокого фонаря над трапом они увидели у себя под ногами слой жирной пыли, а неподалеку – ряд ящиков без крышек, переполненных отбросами. Чуть впереди валялся изъеденный ржавчиной покоробленный вентилятор, выломанный из корпуса. Вероятно, не подлежащий ремонту, он тем не менее был бессмысленно, но крепко принайтовлен к палубе.

Дан повел носом и шумно потянул воздух.

– Ага, – подтвердил фотограф, – я тоже чую. Вонь удобрений тягуче поднималась откуда-то из нутра судна.

– Попробуем сюда, – Дан потянул металлическую дверь прямо перед собой и пошел по узкому проходу.

Через несколько ярдов <Ярд – около 91 сантиметра.> проход раздваивался. Направо шел ряд кают – очевидно, командного состава. Дан повернул налево, направляясь к приоткрытой двери, откуда лился свет. За дверью оказался камбуз.

За столом в промасленном комбинезоне сидел Стабби Гэйтс, увлеченный иллюстрированным журналом с пикантными картинками.

– Привет, дружище! Ты кто такой? – встретил он Дана вопросом.

– Я из “Ванкувер пост”, – представился репортер. – Ищу человека по имени Анри Дюваль.

Моряк расплылся в улыбке, обнажив покрытые темным налетом зубы.

– Анри недавно здесь крутился, но вроде пошел спать.

– Как, по-вашему, ничего, если мы его разбудим? – поинтересовался Дан. – Или нам лучше повидать капитана?

Гэйтс покачал головой:

– Шкипера лучше не трогать. Он не любит, когда его будят на стоянке. А вот Анри мы сей момент вытащим из койки. – Он взглянул на Де Вира. – А это кто?

– Он будет делать снимки.

Моряк поднялся из-за стола, запихивая журнал в карман комбинезона.

– Ладно, джентльмены. Пошли со мной. Они спустились по двум трапам и прошли к носовой части судна. В полутемном коридоре, едва освещенном одинокой маломощной лампой, Стабби Гэйтс громыхнул кулаком в дверь и, повернув ключ, распахнул ее. Пошарив рукой по переборке внутри каюты, включил свет.

– Подъем, Анри! – скомандовал он. – К тебе пара джентльменов.

Отступив от двери, Гэйтс кивком головы пригласил Дана войти.

Шагнув к дверному проему, Дан увидел заспанную фигурку, пытавшуюся сесть на узкой металлической койке. Он оглядел каюту.

«Боже милостивый, – мелькнуло у него в голове, – неужели человек может здесь жить!»

Каюта представляла собой металлическую коробку не более шести квадратных футов. Когда-то давным-давно переборки были выкрашены унылой охрой, но краска сошла, уступив место ржавчине. И ржавчина, и остатки краски были покрыты сплошной пленкой влаги, гладь которой кое-где нарушалась более тяжелыми каплями, собиравшимися в стекавшие вниз струйки. Большую часть внутреннего пространства занимала тянувшаяся вдоль одной из переборок металлическая койка. Над ней находилась полочка около фута длиной и дюймов <Дюйм – около 2,5 сантиметра.> шесть шириной. Под койкой стояло железное ведро. И все.

Иллюминатора в каюте не было, только в верхней части одной из переборок виднелось что-то похожее на вентиляционное отверстие.

Воздух в каюте был тяжелым, спертым.

Анри Дюваль потер кулаками глаза и уставился на посетителей. Дан Орлифф про себя удивился, как молодо выглядел этот заяц. У него правильные черты круглого лица и глубоко посаженные темные глаза. На Дювале была майка под расстегнутой фланелевой рубахой и грубые брезентовые штаны. Под одеждой угадывались сильные мускулы.

– Добрый вечер, месье Дюваль, – обратился к нему по-французски Дан. – Извините за беспокойство. Мы из газеты. Нам кажется, что ваша история заинтересует читателей.

Дюваль медленно покачал головой.

– С французским у вас ничего не выйдет, – вмешался Стабби Гэйтс. – Анри не понимает ни слова. Сдается, у него все языки в голове перемешались еще с пеленок. Лучше попробуйте на английском, только помедленнее.

– Хорошо, – согласился Дан и, повернувшись вновь к Анри, повторил по-английски, тщательно выговаривая слова:

– Я из “Ванкувер пост”. Из газеты. Хотим, чтобы вы рассказали о себе. Понимаете?

Наступила пауза. Дан сделал новую попытку.

– Я бы хотел побеседовать с вами. Потом напишу о вас в газете.

– Почему написать? – В этой первой произнесенной Дювалем фразе прозвучали неуверенность и подозрение.

Дан терпеливо объяснил:

– Возможно, я смогу вам помочь. Вы ведь хотите сойти с судна на берег?

– Вы помочь мне уйти с корабль? Взять работу? Жить на Канада? – коверкая слова, но с откровенной надеждой выговорил Анри.

– Нет, этого я не могу, – покачал головой Дан. – Но то, что я напишу, прочитает множество людей. Кто-нибудь из них, возможно, возьмется вам помочь.

Стабби Гэйтс внушительно добавил:

– А что тебе терять, Анри? Вреда от этого не будет, а может, и к лучшему обернется.

Анри Дюваль погрузился в раздумье.

Внимательно приглядываясь к нему. Дан пришел к выводу, что вне зависимости от прошлого молодого человека в нем, несомненно, чувствовалось природное внутреннее достоинство.

Дюваль наконец кивнул головой в знак согласия:

– О'кей, – просто сказал он.

– Вот что я тебе скажу, Анри, – вступил Стабби Гэйтс. – Ступай-ка умойся, а мы пока с ребятами поднимемся и подождем тебя в камбузе.

Молодой человек вновь согласно кивнул и молча спустил ноги с койки.

Сделав несколько шагов по коридору, Де Вир с нескрываемым сочувствием пробормотал:

– Вот бедняжка, это ж надо…

– Он у вас что, всегда под замком? – спросил Дан.

– Только по ночам, пока мы в порту, – ответил Стабби Гэйтс. – Приказ капитана.

– Что так?

– А чтобы не улизнул на берег. Капитан за него отвечает, понял? – Моряк приостановился на верхней ступеньке трапа. – Здесь-то еще ничего. В Штатах было похуже. Когда стояли во Фриско <Так сокращенно называют город Сан-Франциско.>, его наручниками к койке приковали.

Они вошли в камбуз.

– Как насчет чайку по глоточку? – гостеприимно предложил Стабби Гэйтс.

– Спасибо, с удовольствием, – сказал Дан. Моряк достал три кружки и пошел к эмалированному чайнику, стоявшему на конфорке. Налил из него крепчайшей темно-бурой жидкости, в которую, по всей видимости, уже было добавлено молоко. Расставляя чашки на столе, Гэйтс жестом пригласил газетчиков садиться.

– На таком судне, как я понимаю, можно встретить множество самых разных людей? – спросил Дан.

– И не говори, дружище, – улыбнулся моряк. – Всех видов, цветов и размеров. А также со странностями, понял? Гэйтс многозначительно подмигнул собеседникам.

– А что вы думаете об Анри Дювале? – поинтересовался Дан.

Прежде чем ответить, Стабби Гэйтс сделал большой глоток из своей кружки.

– Приличный парнишка. У нас тут почти все его любят. Не отказывается повкалывать, когда просят. Хотя зайцы и не обязаны. Морской закон, – информировал он их с видом знатока.

– Вы уже были в команде, когда он пробрался на судно? – задал новый вопрос Дан.

– А то! Мы обнаружили его через два дня, как ушли из Бейрута. Тощий, что твоя палка, вот какой он был. Сдается, поголодал, пока не прыгнул на борт.

Де Вир прихлебнул из кружки и поспешно отставил ее в сторону.

– Жуть, а? – радостно спросил гостеприимный хозяин. – Мы этой штукой загрузились в Чили. Пролазит повсюду, куда хочешь: в рот, в нос, в глаза, даже вот в чай!

– Ну, спасибо, – заметил фотограф. – Теперь хоть смогу сказать в больнице, от чего помираю.

Спустя минут десять в камбузе появился Анри Дюваль. Он успел умыться, побриться и причесать волосы. Поверх рубашки надел синюю матросскую фуфайку. Вся одежда на нем была поношенной, но чистой и опрятной. Прореха в штанине, заметил Дан, аккуратно залатана.

– Давай садись, Анри, – пригласил Стабби Гэйтс. Он налил еще одну кружку чая и поставил перед зайцем, который поблагодарил его застенчивой улыбкой. Он впервые улыбнулся в присутствии газетчиков, и улыбка сразу осветила все его лицо, придав ему еще большее сходство с мальчишкой.

Дан начал с простых вопросов:

– Сколько вам лет?

После едва заметной паузы Дюваль ответил:

– Я двадцать три.

– Где родились?

– На корабль.

– Как называется судно?

– Я не знать.

– Откуда же вы тогда знаете, что родились на судне? Вновь пауза. Потом:

– Мне не понимать.

Дан терпеливо повторил вопрос. На этот раз Дюваль кивнул в знак того, что понял. Он сказал:

– Мой мать говорить мне.

– Кто ваша мать по национальности?

– Она французский.

– И где она сейчас?

– Она умереть.

– Когда она умерла?

– Давно очень тому назад. Аддис-Абеба.

– Кто ваш отец?

– Я его не знать.

– Разве ваша мать не рассказывала о нем?

– Он английский. Моряк. Я никогда не видеть.

– И никогда не знали его имени? Дюваль молча покачал головой.

– У вас есть братья, сестры?

– Нет брат, нет сестра.

– Когда умерла ваша мать?

– Извинять. Мне не знать.

Перефразируя вопрос, Дан поинтересовался:

– А вы помните, сколько вам было лет, когда умерла ваша матушка?

– Я шесть лет.

– И кто заботился о вас после ее смерти?

– Я заботиться сам.

– Когда-нибудь учились в школе?

– Нет школа.

– Читать, писать умеете?

– Я писать имя – Анри Дюваль.

– И больше ничего?

– Я писать имя хорошо, – настаивал Дюваль. – Сейчас показать.

Дан протянул ему через стол листок бумаги и карандаш. Медленно, спотыкающимся детским почерком Дюваль вывел свое имя. Расшифровке эти каракули поддавались с большим трудом.

Дан повел рукой вокруг себя:

– Зачем вы сели на это судно?

Дюваль пожал плечами:

– Я пытаться находить страну. Мучительно подыскивая слова, добавил:

– Ливан нехорошо.

– Почему нехорошо? – Дан невольно сам перешел на усеченный английский.

– Я не гражданин. Полиция ловить – я уходить тюрьма.

– А как вы попали в Ливан?

– Я плыть корабль.

– На каком судне?

– Итальянский. Извинять, я не помнить название.

– Вы пассажиром плыли на этом итальянском судне?

– Я заяц. Я быть итальянский корабль один год. Пытаться уходить на берег. Никто не хотеть. Никто не пускать.

Вмешался Стабби Гэйтс:

– Как я понимаю, он был на этой итальянской посудине, так? Они ходили взад-вперед по Ближнему Востоку, понял? Так вот, он соскочил с него в Бейруте и пробрался к нам. Доходит?

– Доходит, – ответил Дан и вновь обратился к Дювалю:

– А что вы делали до того, как сели на итальянское судно?

– Я ходить с люди, верблюды. Они давать еда. Я работать. Мы ходили Сомали, Эфиопия, Египет, – названия стран давались ему нелегко, и он бессознательно помогал себе жестами. – Когда я маленький, ходить граница чепуха, никто нет дела. Когда я побольше, они останавливать – никто не хотеть. Никто не пускать.

– И тогда вы забрались на итальянское судно, правильно?

Дюваль кивнул.

– У вас есть паспорт, бумаги, ну, что-нибудь, подтверждающее, откуда ваша матушка родом?

– Бумаги нет.

– У вас есть гражданство?

– Страна нет, гражданство нет.

– Вы хотите получить гражданство?

Дюваль озадаченно взглянул на него в полном недоумении.

– Я имею в виду, – еще медленнее, чуть ли не по слогам, повторил Дан, – что вы хотите сойти наконец с этого судна. Вы сами мне сказали об этом.

Энергичный, преувеличенно энергичный кивок в знак подтверждения.

– Значит, вам нужна родина, страна, место, где жить?

– Я работать, – настойчиво заявил Дюваль. – Я работать очень хорошо.

Дан Орлифф вновь пытливо оглядел молодого человека. Была ли его история бездомных скитаний правдой? Действительно ли он изгой, отверженный, которого нигде не признают своим и нигде не хотят приютить? Действительно ли он человек без родины? Или все это выдумка, искусное хитросплетение лжи и полуправды, рассчитанное на пробуждение сочувствия?

Юноша выглядел достаточно простодушным и бесхитростным. Но так ли это на самом деле?

Выражение его глаз казалось умоляющим и трогательным, но где-то в их глубине таилась завеса непроницаемости. Не крылся ли за ней намек на коварную хитрость – или это лишь игра воображения?

Дан Орлифф колебался. Он знал, что написанное им будет разобрано по буковке и перепроверено конкурирующей с “Ванкувер пост” дневной газетой “Ванкувер колонист”.

Поскольку в редакции срока сдачи материала ему не установили, он мог сам определять, сколько времени потратить на подготовку статьи. И поэтому решил тщательно разобраться во всех своих сомнениях.

– Анри, – спросил он, – вы мне доверяете? На миг во взгляде Дюваля промелькнула прежняя подозрительность. Потом он кивнул головой.

– Я доверять, – коротко произнес он.

– Хорошо, – продолжал Дан. – Думаю, я все же смогу помочь. Но мне нужно знать о вас все-все, с самого начала.

Он взглянул на Де Вира, который проверял вспышку.

– Сейчас сделаем снимки, а потом поговорим. И не упускайте ничего, ни малейшей подробности. И не спешите, потому что говорить мы с вами будем долго.

Глава 5

Измученный Анри Дюваль все еще бодрствовал в камбузе “Вастервика”.

Этот газетчик без устали задавал и задавал ему вопросы.

"Иногда даже трудно угадать, – подумал Дюваль, – чего он добивается”. Спрашивал обо всем, требуя ясных ответов. И каждый ответ Анри газетчик быстро записывал на листе бумаги, который лежал перед ним на столе. Ему порой казалось, что это его самого, Анри Дюваля, по капельке переносит на бумагу торопливый карандаш, аккуратно раскладывая всю его жизнь по полочкам. А на самом-то деле в его жизни не было никакого порядка – одни разрозненные отрывки. И так много всего, что трудно выразить ясными простыми словами – словами, понятными этому газетчику, – или даже просто вспомнить, что и как с ним происходило.

Если бы только он сам выучился читать и писать, пользоваться карандашом и бумагой, чтобы сохранять для памяти все, что было у него на уме, – вот как этот газетчик и другие ему подобные. Тогда бы и он, Анри Дюваль, мог копить мысли и воспоминания о прошлом. И не пришлось бы держать их все в голове, как на полке, в надежде, что они не забудутся, как случилось, похоже, со многими эпизодами.

Его мать однажды заговорила о школе. Сама она в детстве научилась читать и писать. Но это было так давно, и мать его умерла еще до того, как он мог бы приступить к учебе. А после ее смерти не было никого, кого заботило бы, чему он учится и учится ли вообще.

Он сдвинул брови и наморщил лоб, пытаясь найти ответы на вопросы, мучительно вспоминая, вспоминая, вспоминая…

Сначала было судно. О нем ему рассказывала мать. На судне он и родился. За день до его рождения они вышли из Джибути, Французское Сомали, и, как ему казалось, однажды мать даже упоминала, куда они направлялись, но с тех пор название порта забылось. И если она и рассказывала, под чьим флагом плавало судно, припомнить этого он не мог.

Роды оказались трудными, а врача на судне не было. Мать страшно ослабла, у нее начался жар, и капитан распорядился повернуть обратно в Джибути. В порту мать и новорожденного отправили в больницу для бедных. Денег у них было совсем немного – и тогда, да и потом тоже.

Анри помнил свою мать заботливой и нежной. У него сохранилось впечатление, что она была красивой, но, возможно, это была только его фантазия, поскольку в памяти то, как она выглядела, стерлось, и теперь, когда он думал о ней, ее лицо рисовалось его мысленному взору неясными, расплывчатыми чертами. Она любила его, уж в этом-то он был уверен и твердо помнил потому, что это была единственная любовь, которую он когда-либо знал.

Годы детства остались в его памяти разрозненными фрагментами. Он знал, что мать работала, когда могла, чтобы добыть денег на пропитание, хотя порой им случалось голодать. Он не мог вспомнить, чем именно она занималась, но одно время считал, что мать была танцовщицей. Они часто переезжали с места на место – из Французского Сомали в Эфиопию, сначала в Аддис-Абебу, потом в Массауа. По маршруту Джибути – Аддис-Абеба они прошли два или три раза.

Поначалу Анри с матерью жили – хотя и в суровой нужде – среди других французов. Потом они вконец обнищали, и туземный квартал стал им единственным домом. Когда Анри Дювалю исполнилось шесть лет, мать умерла.

События после смерти матери совсем перепутались в его голове. Какое-то время – он затруднялся припомнить, как долго, – он жил на улице, добывая еду попрошайничеством и устраиваясь на ночлег в первом попавшемся укромном уголке. Он никогда не обращался к властям, ему и в голову это не приходило, поскольку в том окружении, где он обитал, полицию считали отнюдь не друзьями, а врагами.

Потом его подобрал одинокий старик сомалиец, чья жалкая лачуга в туземном квартале стала для Анри кровом. Так длилось пять лет, а затем старик куда-то исчез, и Анри Дюваль вновь остался один.

На этот раз он перебрался из Эфиопии в Британское Сомали, подрабатывая, где только мог, и в течение четырех следующих лет ему довелось быть и помощником пастуха, и самому пасти коз, и ворочать тяжелым веслом в лодке, перебиваясь кое-как и редко получая за труд что-либо, кроме пищи и ночлега.

Тогда переходить международные границы было для него простым делом. В оживленном потоке многодетных семей власти на пропускных пунктах крайне редко утруждали себя проверкой каждого ребенка в отдельности. В такие моменты он просто пристраивался к какой-нибудь семье и спокойно проходил мимо пограничников, не привлекая их внимания. Со временем он привык к этому.

Даже когда Анри стал постарше, малый рост и хрупкое телосложение по-прежнему помогали ему обманывать бдительность стражей. До тех пор, пока в возрасте двадцати лет его впервые не остановили в группе арабских кочевников и не пропустили через границу Французского Сомали.

Вот тогда Анри Дювалю открылись две истины. Первая: счастливым дням, когда он безмятежно пересекал границы в компании других детей, пришел конец. Вторая:

Французское Сомали, которое он доселе считал своей страной, стало для него закрытым и недоступным. Первого он уже давно подсознательно ждал, второе оказалось для него внезапным потрясением.

Как и было предначертано судьбой, Анри неизбежно столкнулся с одним из устоев современного общества: без документов, этих первостепенной важности клочков бумаги, как минимум без свидетельства о рождении – человек ничто, официально его не существует, ему нет места на этой территориально разделенной земле.

И если даже для просвещенных мужчин и женщин подобное открытие порой трудно осознать и принять, то для Анри Дюваля, не получившего никакого образования и вынужденного влачить существование безродного бродяги, оно было сокрушительным ударом. Кочевники продолжали свой путь, оставив Дюваля в Эфиопии, где, как он теперь понял, тоже не имел права находиться. Весь день и всю ночь скорчившийся Анри просидел у пограничного пропускного пункта в Хаделе Губо…

***

…В прокаленной солнцем и иссеченной ветрами скале образовалась неглубокая выемка. В ней и нашел укрытие двадцатилетний юноша – во многих отношениях еще ребенок, – застыв в каменном мешке в неподвижном одиночестве. Прямо перед ним простирались безводные равнины Сомали, леденяще холодные при лунном свете и бесплодно пустынные в режущем сиянии полуденного солнца. Через равнины серовато-коричневой змеей прихотливо извивалась пыльная дорога в Джибути – последняя тонкая нить между Анри Дювалем и его прошлым, между его детством и зрелостью, между его телесным существованием, ничем документально не подтвержденным, кроме самого факта физического наличия, и опаленным солнцем приморским городом, чьи пропахшие рыбой закоулки и покрытые соляной пылью причалы он считал своей родиной и единственным домом.

Пустыня перед ним вдруг показалась знакомой, желанной и зовущей землей. Подобно существу, влекомому первородным инстинктом к месту рождения и материнской любви, Анри страстно потянуло вернуться в Джибути, но теперь город стал для него недосягаемым – как и многое другое, что стало для него недосягаемым и таким останется навсегда.

Жажда и голод наконец вывели его из оцепенения. Анри поднялся на ноги. Повернувшись спиной к запретной для него земле, Анри двинулся на север – просто потому, что должен был куда-то идти, – в направлении Эритреи и Красного моря…

***

Путь в Эритрею, на западном побережье Эфиопии, запомнился ему крепко и отчетливо. Он также помнил, что во время этого перехода он впервые начал воровать систематически. Он и прежде крал пищу, но лишь с отчаяния, когда не удавалось раздобыть еду попрошайничеством или работой. Теперь он уже не пытался искать заработка и жил одним воровством. Он по-прежнему при любой возможности крал пищу, не брезговал и всем прочим, что можно было сбыть по дешевке. Те небольшие суммы денег, которые ему удавалось выручить, имели обыкновение расходиться в один момент, но в глубине души он постоянно хранил надежду скопить достаточно денег, чтобы купить билет на пароход – и обрести место, где мог бы обосноваться и начать жизнь сначала.

Через какое-то время он попал в Массауа, знаменитый кораллами порт, ворота Эфиопии в Красное море.

Именно здесь, в Массауа, его едва не настигло возмездие за воровство. Толкаясь среди покупателей у рыбных рядов, он стянул рыбину, но бдительный торговец заметил его проделку и бросился вдогонку. К торговцу присоединились несколько добровольцев из базарного люда, а также полицейский, и уже через несколько секунд у перепуганного и улепетывавшего без оглядки Анри создалось впечатление, что, судя по топоту ног, его преследует огромная разъяренная толпа. Подстегиваемый ужасом и отчаянием, он с невероятной скоростью мчался мимо коралловых домов Массауа, потом углубился в хитросплетения улочек туземных кварталов. Наконец, оторвавшись от погони, он устремился к портовым причалам, где и спрятался среди множества кип груза, ожидавших отправки на суда. Прильнув к узкой щелочке, он наблюдал, как запыхавшиеся преследователи взялись было за поиски, но вскоре сдались и удалились восвояси.

Пережитое, однако, потрясло его, и Анри бесповоротно решил любым возможным путем покинуть Эфиопию. Прямо перед его укрытием стояло какое-то грузовое судно, и, когда наступила ночь, он украдкой пробрался на борт и забился в темный сундук, на который наткнулся, спустившись с нижней палубы. Утром судно отчалило. А через два часа Анри обнаружили и доставили к капитану.

Судно оказалось дряхлым итальянским пароходом, который в изнурительной борьбе с постоянной течью совершал неспешные рейсы между Аденским заливом и Восточным Средиземноморьем.

Охваченный неодолимой дрожью, Анри Дюваль стоял перед апатичным капитаном-итальянцем, со скучающим видом вычищавшим из-под ногтей обильную грязь.

Так прошло несколько минут, и вдруг капитан резко выпалил что-то по-итальянски. Не получив ответа, перешел на английский, потом на французский, но все попытки были одинаково бесплодными. Дюваль давно уже забыл те немногие французские слова, которым научился у матери, и теперь его речь являла собой невообразимо многоязычное смешение арабского, сомалийского, амхарского, пересыпанное отдельными словечками из семидесяти языков и вдвое большего числа наречий Эфиопии.

Выяснив, что общение между ними невозможно, капитан бесстрастно пожал плечами. Зайцы на его судне были не в новинку. Не стесненный соблюдением духа и буквы морских законов, капитан приказал поставить Дюваля на работу, с намерением избавиться от него в первом же порту.

Капитан, однако, не мог предвидеть, что Анри Дюваль, человек без родины, будет решительно отвергнут иммиграционными властями в каждом порту захода, включая и Массауа, куда пароход вернулся спустя несколько месяцев.

По мере того как длилось пребывание Дюваля на борту, прямо пропорционально нарастало озлобление капитана, и через десять месяцев он призвал на совещание своего боцмана. Они выработали план – содержание его боцман любезно и с удовольствием разъяснил через переводчика Дювалю, – посредством которого жизнь зайца на пароходе должна быть сделана настолько невыносимой, что рано или поздно он почтет за счастье сбежать на берег. Что Дюваль в конечном итоге и совершил месяца через два непосильной работы, избиений и полуголодного пайка.

Анри до мельчайших подробностей помнил ту ночь, когда он бесшумно скользнул на причал с шаткого трапа итальянского парохода. Это случилось в порту Бейрута в Ливане – крошечном буферном государстве между Сирией и Израилем, где некогда, как гласит предание, святой Георг одолел дракона.

Он покинул судно так же, как и прокрался на него, – в ночной темноте; уходить ему было легко и просто, поскольку все его имущество состояло из надетой на нем потрепанной одежды. Очутившись на берегу, Анри поначалу заметался по порту, пытаясь выйти в город. Но один только вид мелькнувшей под фонарем фигуры в форме лишил его самообладания и вынудил броситься искать укрытия в глубокой тени. Робкая разведка с его стороны выявила, что порт обнесен проволочной оградой и охраняется патрулем. Он чувствовал, как его охватывает дрожь; ему был всего двадцать один год, он ослаб от голода, был измучен одиночеством и объят безысходным страхом.

Пробираясь причалами, он увидел выросшую перед ним высоченную тень. Судно.

Анри подумал было, что опять попал к итальянскому пароходу, и первым его побуждением было прокрасться, не мешкая, на борт. Уж лучше жалкая жизнь, которую он познал на пароходе, чем, как он полагал, неизбежно ждавшая его тюрьма, если он будет арестован полицией. Тут он разглядел, что нависшая над ним тень была вовсе не итальянским пароходом – тот был гораздо меньших размеров – и, не раздумывая более, бросился по трапу наверх. И оказался на “Вастервике” – о чем ему предстояло узнать через два дня в двадцати милях от берега, когда голод победил страх и погнал трепещущего Анри из его укрытия.

Капитан “Вастервика” Сигурд Яабек ничем не походил на его итальянского коллегу. Немногословный седовласый норвежец был суров, но справедлив и свято чтил библейские заповеди и морские законы. Капитан Яабек строго, но терпеливо разъяснил Анри Дювалю, что заяц на судне не может быть принужден к работе, но может работать добровольно, хотя и бесплатно. В любом случае, станет ли он трудиться или отлынивать, он будет получать обычный рацион наравне с командой. Дюваль предпочел работать.

Как и итальянский шкипер, капитан Яабек собирался высадить зайца в первом же порту захода. В отличие от итальянца, однако, узнав, что быстро избавиться от Дюваля не удастся, он и не подумал прибегнуть к дурному с ним обращению.

Таким образом, Анри Дюваль оставался на судне двадцать месяцев, в течение которых “Вастервик”, перевозя грузы, бороздил моря и океаны. Они с удручающей монотонностью ковыляли по Средиземному морю, Атлантическому и Тихому океанам. Заходили в Северную Африку, Северную Европу, Южную Европу, Англию, Южную Америку, в Соединенные Штаты и Канаду. И повсюду обращение Анри Дюваля за разрешением сойти на берег и остаться встречало твердый отказ. Причина – когда портовые власти утруждали себя ее изложением – всегда была одной и той же. У зайца не было документов, никто не мог удостоверить его личность; не имевший родины, он не обладал и никакими правами.

По истечении некоторого времени, когда на “Вастервике” привыкли воспринимать Дюваля как некую данность, юный заяц стал чем-то вроде любимого судового щенка.

Команда “Вастервика” представляла собой великое смешение народов, состоявшее из поляков, скандинавов, индийцев, китайца, армянина и нескольких англичан – признанным вожаком последних являлся Стабби Гэйтс. Именно возглавляемая им группа матросов приняла Дюваля под свою опеку и создала ему если не приятную, то вполне сносную жизнь – насколько позволяли стеснен ные условия на судне. Они учили его говорить по-английски, и сейчас, несмотря на сильный акцент и неуклюжие фразы, он по крайней мере был способен – при наличии терпения с обеих сторон – объясниться с собеседником.

Это был один из немногих случаев, когда Анри Дюваль столкнулся с искренней добротой. Он отвечал на нее так же охотно, как щенок на похвалу хозяина. Он выполнял личные просьбы команды, помогал стюарду в офицерской кают-компании, брался за любую работу на судне. В награду матросы приносили ему с берега сигареты и сладости, а капитан Яабек иногда выдавал мелкие суммы денег, которые другие матросы тратили по просьбе Дюваля на его нужды. При всем том заяц оставался пленником, а “Вастервик”, некогда казавшийся Анри убежищем, стал ему тюрьмой.

Так Анри Дюваль, кому единственным домом было море, прибыл в канун Рождества к берегам Канады.

Глава 6

Походившая на допрос беседа длилась почти два часа. Где-то с ее середины Дан Орлифф начал повторять некоторые из поднимавшихся ранее вопросов, пытаясь поймать Анри на неточностях. Уловка, однако, не удалась. Если не считать определенного недопонимания из-за языковых трудностей, которое устранялось по мере их дальнейшего разговора, в своей основе история Анри оставалась неизменной.

Ближе к концу, после того как Дан задал наводящий вопрос, намеренно допустив неточность, Анри замолчал. После паузы он поднял свои темные глаза на собеседника:

– Вы мне ловчить. Вы думать, я врать. И вновь газетчик ощутил в этом молодом человеке то же безотчетное достоинство, что подметил и раньше. Пристыженный разоблачением неловкой хитрости, Дан Орлифф объяснил:

– Просто хотел еще раз проверить. Больше не буду. И они перешли на другую тему.

***

Сейчас, за своим письменным столом в битком набитой и трещавшей пулеметными очередями пишущих машинок редакции “Ванкувер пост”. Дан разложил свои записи и потянулся за стопкой писчей бумаги. Перекладывая листы копиркой, он окликнул ночного редактора городских новостей Эда Бенедикта:

– Эд, у меня отличный материал. Сколько дашь слов? Редактор задумался. Потом отозвался:

– Не более тысячи.

Пододвинув стул ближе к пишущей машинке, Дан удовлетворенно кивнул. Годится. Конечно, хотелось бы побольше, но, умело и крепко сколоченная, тысяча слов может сказать многое. Он принялся печатать.

ОТТАВА, КАНУН РОЖДЕСТВА

Глава 1

В шесть пятнадцать утра 24 декабря Милли Фридмэн разбудили настойчивые звонки телефона, раздавшиеся в ее квартире в фешенебельном жилом доме Тиффэни-билдинг на Оттавском шоссе. Накинув бледно-желтый махровый халат поверх шелковой пижамы, она попыталась нащупать ногами старенькие стоптанные мокасины, которые небрежно сбросила вчера вечером. После нескольких неудачных попыток личный секретарь премьер-министра босиком прошлепала в смежную комнату и включила свет.

Даже в такое раннее время и даже спросонья, освещенная вспыхнувшей люстрой комната показалась столь же милой и уютной, как и всегда. Конечно, ей было далеко до изысканной элегантности апартаментов для одиноких девушек, что так часто рекламируются в иллюстрированных журналах, и Милли понимала это. Но она любила возвращаться сюда каждый вечер, обычно едва не падая от усталости, и сразу проваливаться в пухлые подушки “честерфилда” <Большой мягкий диван с подлокотниками.> – того самого, что доставил столько хлопот грузчикам, когда она перевозила его из родительского дома, оставленного в Торонто.

С тех пор старинный диван подвергся перетяжке – обивка в любимых Милли зеленоватых тонах – и был дополнен двумя креслами, немного потертыми, но замечательно удобными, которые она купила на аукционе в пригороде Оттавы. Она все собиралась как-нибудь заказать чехлы для кресел, обязательно из ситца в пожухлых цветах осени. Такие чехлы будут отлично смотреться в сочетании с теплыми “грибными” тонами стен и оконных рам. Их Милли выкрасила сама, пригласив в один из выходных дней пару друзей на обед и уговорив их помочь ей завершить эту работу.

В дальнем углу комнаты стояла старая качалка, к которой она испытывала самые сентиментальные чувства, – в ней она ребенком проводила целые дни, забываясь в мечтах. Рядом с качалкой на обтянутом тисненой кожей кофейном столике, стоившем ей бешеных денег, звонил телефон. Устроившись в качалке, Милли подняла трубку. Звонил Джеймс Хауден.

– Доброе утро, Милли, – бодро приветствовал ее премьер-министр. – Хочу провести заседание комитета обороны сегодня в одиннадцать.

Он не извинился за ранний звонок, да Милли и не ждала этого. Она уже давно привыкла к тому, что ее работодатель был ранней пташкой.

– Сегодня в одиннадцать утра? – повторила Милли, свободной рукой поплотнее запахивая халат. Вчера она оставила окно приоткрытым, и в комнате было холодно.

– Точно, – подтвердил Хауден.

– Кое-кто будет недоволен, – отметила Милли. – Завтра ведь Рождество.

– Я помню. Дело слишком важное и не терпит отлагательства.

Положив трубку, она посмотрела на маленькие дорожные часы в кожаном футляре, стоявшие рядом с телефоном, и после некоторого колебания поборола соблазн вернуться в кровать. Вместо этого она прикрыла окно, потом прошла в крошечную кухоньку и поставила на огонь кофейник. Вернувшись в гостиную, включила портативный радиоприемник. В шесть тридцать, как раз когда поспел кофе, по радио передали официальное сообщение о предстоящих переговорах премьер-министра в Вашингтоне.

Спустя полчаса, все еще в пижаме, но уже в обнаруженных таки под кроватью мокасинах, она начала звонить домой пяти членам комитета обороны.

Первым был министр иностранных дел. Артур Лексингтон ответствовал ей с радостным оживлением:

– Нет вопросов, Милли. Я всю ночь провел на заседаниях, так что одним меньше, одним больше, какая разница? Кстати, слышали объявление?

– Да, – ответила Милли. – Только что передали по радио.

– Не против прокатиться в Вашингтон, а?

– Все, что я вижу в этих поездках, – пожаловалась Милли, – это клавиши моей пишущей машинки.

– Вам бы надо разок со мной съездить, – пригласил Лексингтон. – Мне пишущие машинки не нужны. Все мои речи составляются на сигаретных пачках.

– Может, поэтому они и звучат лучше многих других, – предположила Милли.

– Главное, я никогда ни о чем не беспокоюсь, – объяснил министр иностранных дел. – Исхожу из того, что любое мое заявление ситуации уже не ухудшит.

Она рассмеялась.

– Ну, я пошел, – извинился Лексингтон. – У нас сегодня большой семейный праздник – завтракаю с детьми. Им не терпится посмотреть, сильно ли я изменился с тех пор, когда последний раз был дома.

Она не удержалась от улыбки, пытаясь представить себе сегодняшний завтрак Лексингтона в кругу семьи. Вероятно, что-то близкое к бедламу. Сузан Лексингтон, которая в далеком прошлом была секретаршей своего мужа, слыла изумительно неумелой домашней хозяйкой, однако, когда бы им ни удавалось собраться всем вместе – если министру доводилось бывать дома в Оттаве, – их семья казалась дружной и сплоченной. Мысль о Сузан Лексингтон напомнила Милли о когда-то услышанной шутке: судьбы разных секретарш складываются по-разному – одни залезают к шефу в постель и выходят замуж, другие стареют и становятся занудами. “Пока я где-то посередине, – подумала Милли, – еще не старуха, но и не замужем тоже”.

Конечно, она могла бы выйти замуж, если бы не связала свою жизнь с жизнью Джеймса Макколлама Хаудена…

Примерно с десяток лет назад, когда Хауден был еще только одним из рядовых депутатов парламента, хотя и набирал силу в партии, слывя ее восходящей звездой, Милли, молоденькая секретарша, влюбилась в парламентария без оглядки и без памяти. До такой степени, что не могла дождаться наступления каждого нового дня, а с ним – нового восторга от их физической близости. Тогда ей было чуть за двадцать, она впервые покинула родительский дом в Торонто, и Оттава представлялась волнующим миром волнующих мужчин.

Она показалась еще более завлекательной в тот вечер, когда Джеймс Хауден, догадавшись о чувствах Милли, овладел ею в первый раз. Даже сейчас, десять лет спустя, она ясно помнила, как это случилось: ранний вечер, в заседании палаты общин объявлен обеденный перерыв, она разбирает письма в кабинете Хаудена в здании парламента, неслышно входит Джеймс Хауден…

Не произнеся ни слова, он запер дверь на ключ и, взяв Милли за плечи, повернул лицом к себе. Они оба знали, что коллега Хаудена, с которым он делил кабинет, был в отъезде.

Он поцеловал ее, и Милли ответила на поцелуй пылко, без тени жеманства или колебаний, а потом он увлек ее на кожаный диван. Ее пробудившаяся, рвущаяся наружу страсть и полное отсутствие сдержанности удивили даже саму Милли.

Так началась та пора в жизни Милли, радостнее которой она не знавала ни прежде, ни теперь. День за днем, неделю за неделей они проявляли чудеса изобретательности, устраивая тайные свидания, выдумывая для них предлоги, урывая любую возможную минуту… Временами их роман напоминал тонкую, искусную и расчетливую игру. В иные же моменты казалось, что жизнь и любовь сотворены для их наслаждения. Обожание Джеймса Хаудена со стороны Милли было глубоким и всепоглощающим. И хотя он часто заявлял, что испытывает к ней такие же чувства, в его отношении к себе она была не столь уверена. Однако Милли гнала прочь сомнения, предпочитая с благодарностью принимать все, как есть. Она сознавала, что недалек тот день, когда наступит критический момент либо для семейной жизни Хаудена, либо для Хаудена и ее самой. По поводу исхода она лелеяла смутные надежды, но не тешила себя иллюзиями.

И все же в какой-то момент – почти через год после начала их романа – надежды эти в ней укрепились.

Близилось время съезда, который должен был решить вопрос о лидере партии, и однажды вечером Джеймс Хауден сказал ей: “Я подумываю уйти из политики и попросить у Маргарет развод”. После первого всплеска радостного возбуждения Милли спросила, а как же насчет съезда, где будет решаться, кто из них, Хауден или Харви Уоррендер, займет пост лидера партии – пост, которого они оба так вожделели.

"Да, – согласился он, нахмурившись и поглаживая свой орлиный нос. – Об этом я тоже думал. Если Харви победит, я ухожу”.

Затаив дыхание, Милли следила за ходом съезда, даже не смея помышлять о том, чего она желала более всего – победы Уоррендера. Потому что, если Уоррендер возьмет верх, ее будущее можно считать обеспеченным. Но если Уоррендер проиграет и победу одержит Джеймс Хауден, их любви, Милли это предчувствовала, придет неизбежный конец. Личная жизнь партийного лидера, который вот-вот станет премьер-министром, должна быть безупречной, не омраченной даже малейшим намеком на какой-либо скандал.

К концу первого дня работы съезда шансы Уорренцера казались явно предпочтительнее. Но вдруг по причинам, которых Милли так никогда и не поняла, Харви Уоррендер снял свою кандидатуру, и Хауден одержал победу.

Через неделю в том же самом кабинете, где все и началось, их роман оборвался.

– Другого выхода нет, Милли, дорогая, – сказал ей Джеймс Хауден.

Милли поборола соблазн возразить, что другой выход таки есть, – она понимала, что это будет пустая трата времени и сил. Джеймс Хауден оказался на коне. Со времени его избрания на пост лидера партии он пребывал в лихорадочном возбуждении, и даже теперь, когда его огорчение было неподдельным, за ним таилось нетерпение, словно он стремился поскорее разделаться с прошлым, чтобы открыть дорогу будущему.

– Останешься работать у меня, Милли? – спросил он.

– Нет, – ответила она сразу. – Не смогу. Он кивнул в знак понимания.

– Я тебя не осуждаю. Но если только передумаешь…

– Не передумаю, – твердо заявила Милли, но передумала уже через полгода.

После отдыха на Бермудах и недолгой, тут же опостылевшей ей работы на новом месте она вернулась и осталась с Хауденом. Поначалу ей приходилось нелегко – посещали воспоминания о несбывшихся надеждах. Но горечь и не видимые никому одинокие слезы не обратились в озлобление, и в конце концов любовь переросла в искреннюю преданность.

Порой Милли задумывалась, знала ли Маргарет Хауден о той длившейся почти год поре и о силе чувств молоденькой секретарши к ее мужу; в отличие от мужчин женщины постигают такие вещи интуитивно. Но даже если Маргарет и догадывалась, она мудро не обмолвилась ни одним словом – ни тогда, ни после.

Вновь вернувшись мыслями из прошлого к сегодняшнему дню, Милли набрала новый номер.

Теперь настала очередь Стюарта Коустона, чья жена сонным голосом сообщила Милли, что министр финансов принимает душ. Милли попросила ее передать сообщение и расслышала, как Весельчак Стю прокричал: “Скажи Милли, что я буду”.

Следующим в ее списке значился Адриан Несбитсон, министр обороны, и ей пришлось ждать несколько минут, вслушиваясь, как старик шаркающей походкой подходит к телефону. Когда она известила его о заседании, тот ответил безропотно и обреченно:

– Ну, если шеф того желает, я, думается, должен присутствовать. Жаль, конечно, что нельзя отложить заседание на после праздника.

Милли произнесла несколько сочувственных междометий, хотя и понимала, что присутствие или отсутствие Адриана Несбитсона никак не повлияет на решения, которые предстоит принять на сегодняшнем заседании.

Знала она и еще кое-что, о чем Несбитсон пока не подозревал: в будущем году Джеймс Хауден планировал произвести ряд изменений в составе кабинета, и среди тех, кто будет смещен, числился и нынешний министр обороны.

Сейчас уже даже как-то странно вспоминать, подумалось Милли, что в свое время генерал Несбитсон слыл национальным героем – легендарный ветеран второй мировой войны, удостоенный многочисленных наград и отличившийся если не творческой фантазией, то дерзостью. Это он однажды повел своих моторизованных стрелков в атаку на танки, стоя во весь рост в открытом джипе, на заднем сиденье которого его личный волынщик наигрывал воинственные марши. И если существует такое понятие, как любовь к генералам, то Несбитсона служившие под его началом любили.

После войны, однако, Несбитсон в роли штатского стал бы никем, если бы Джеймсу Хаудену не потребовалась фигура, хорошо известная стране, хотя и не обладающая административным даром. Целью Хаудена было создать видимость, что в составе кабинета имеется несгибаемый министр обороны, а на самом деле контролировать этот портфель самому.

Первая часть плана осуществлялась довольно успешно, а временами – даже слишком. Адриан Несбитсон, храбрый солдат, оказался не в своей тарелке в эру ракет и ядерной энергии и проявлял порой даже чрезмерную готовность послушно исполнять все, что ему говорили, не утруждая себя возражениями и спорами. К несчастью, ему не всегда удавалось уловить смысл докладов и донесений своих собственных подчиненных, и в последнее время он частенько производил на прессу и общественность впечатление усталого и растерянного простака.

Разговор со стариком расстроил Милли, и она, налив себе еще кофе, зашла в ванную, чтобы освежиться прежде, чем покончить с двумя оставшимися звонками. Там она задержалась у высокого зеркала под ярким неоновым сиянием светильника. В зеркале она увидела высокую привлекательную женщину, все еще молодую, если употреблять это слово в широком смысле, с высокой упругой грудью. “Вот бедра слегка полноваты”, – критически отметила она про себя. Но в общем-то фигура хорошая, правильный овал лица с классическими высокими скулами и густыми бровями, которые она эпизодически “приводила в порядок”, выщипывая всякий раз, когда ей удавалось об этом вспомнить. Большие, лучистые, широко расставленные серо-зеленые глаза. Прямой нос, полные чувственные губы. Очень короткие темно-каштановые волосы: Милли испытующе оглядела прическу, прикидывая, не настало ли время очередной стрижки. Она терпеть не могла салонов красоты и предпочитала мыть, укладывать и причесывать волосы сама по своему вкусу. Хотя это и требовало искусной и, похоже, слишком частой стрижки.

У короткой прически, однако, было одно великое преимущество – в ответственные моменты ее можно ерошить растопыренной пятерней, и Милли частенько прибегала к этому приему. Джеймсу Хаудену тоже нравилось гладить ее волосы – так же, как ему нравился ее старый желтый халат, который она носила до сих пор. Раз уже, наверное, в двадцатый она решила избавиться от него в самое ближайшее время.

Возвратившись в гостиную, Милли вновь взялась за телефон: ей осталось сделать еще два звонка. Один – Люсьену Перро, министру оборонной промышленности, который и не пытался скрыть своего раздражения из-за того, что его подняли в такую рань, и Милли, в свою очередь, говорила с ним резко настолько, насколько, по ее мнению, ей могло сойти с рук. Она сразу немного пожалела об этом, вспомнив, что кто-то назвал право быть поутру сварливым “шестой гражданской свободой”, а Перро – лидер франкоязычного населения Канады – по большей части обращался с Милли достаточно вежливо и приветливо.

Последним она позвонила Дугласу Мартенингу, председателю Тайного совета, третейскому судье по всем процедурным вопросам, возникавшим в ходе заседаний кабинета. С Мартенингом Милли разговаривала куда более уважительно, чем с другими. Министры приходят и уходят, а председатель Тайного совета как-никак являлся старшим в Оттаве государственным чиновником. Мартенинг также был известен своей замкнутостью и высокомерием, и, когда бы Милли с ним ни разговаривала, у нее создавалось впечатление, что он едва ее замечает. Сегодня, однако, он был для разнообразия разговорчив, хотя и мрачноват.

– Думаю, нам предстоит долгое заседание. Возможно, и праздничный день прихватим.

– Меня бы это не удивило, сэр, – согласилась Милли. Затем рискнула осторожно пошутить:

– Если так и произойдет, я в любой момент могу послать за сандвичами с индейкой.

Мартенинг раздраженно хмыкнул и, к ее удивлению, продолжил беседу:

– Да мне вовсе не сандвичи нужны, мисс Фридмэн. А какая-нибудь другая работа, чтобы время от времени побольше бывать дома.

Повесив трубку, Милли задумалась, а не заразительно ли разочарование? Не хочет ли сам великий мистер Мартенинг присоединиться к веренице высокопоставленных государственных чиновников, покидающих правительственную службу ради более высокооплачиваемой работы в промышленности? Такой вопрос заставил ее вспомнить и о самой себе. Не пришло ли время и ей подумать об уходе, не настала ли пора предпринять какие-то перемены, пока еще не поздно?

Эти мысли не покинули ее и четыре часа спустя, когда члены комитета обороны начали собираться в офисе премьер-министра на Парламентском холме. Одетая в безукоризненно сшитый серый костюм поверх белой блузки, Милли приветствовала их в приемной.

Последним прибыл генерал Несбитсон, закутанный в толстый шарф и тяжелое пальто. Помогая ему раздеться, Милли поразилась нездоровому виду лысеющего грузного старика. Словно в подтверждение этого впечатления генерал зашелся в приступе кашля, прижимая к бледным губам носовой платок.

Милли поспешно плеснула в стакан воды из графина и протянула его Несбитсону. Дряхлеющий воин отхлебнул, благодарно кивнув головой. Справившись с новым приступом кашля, он с трудом выдавил из себя:

– Извините… Проклятый катар. Всегда донимает меня, если я остаюсь на зиму в Оттаве. Обычно я в это время уезжаю в отпуск на юг. А вот сейчас не смог вырваться – столько всего навалилось.

"Ничего, в будущем году вырвешься”, – утешила его про себя Милли.

– Веселого Рождества, Адриан! – к ним подошел Стюарт Коустон, как всегда сияющий дружелюбием.

За его спиной появился Люсьен Перро, язвительно произнесший:

– И этого вам желает тот, чьи налоги, как меч, бьют прямо в наши сердца и души!

Изысканный красавец, брюнет с буйной кудрявой шевелюрой, щеточкой усов и искрящимися юмором глазами, Перро по-английски говорил так же свободно, как и по-французски. Временами, правда, не в данный момент, его манеры выдавали высокомерие и надменность – напоминание о высокородных феодальных предках. В свои тридцать восемь лет этот самый молодой член кабинета в действительности обладал куда большей властью, чем можно было предположить, судя по относительно второстепенному посту, который он занимал. Однако Перро сам выбрал портфель министра оборонной промышленности, и, поскольку возглавляемое им ведомство являлось одним из трех, распределявших контракты (наряду с министерствами общественных работ и транспорта), то, обеспечивая наивыгоднейшие заказы тем, кто оказывал партии финансовую поддержку, он пользовался среди партийной иерархии весьма значительным влиянием.

– Ну, Люсьен, между вашей душой и банковским счетом должна же быть какая-то дистанция, – парировал министр финансов. – Как бы то ни было, для вас-то обоих я просто Санта-Клаус. Ведь именно вы с Адрианом покупаете столь дорогостоящие игрушки.

– Но они так замечательно бабахают, когда взрываются! – ответил Люсьен Перро. – К тому же, друг мой, мы в оборонной промышленности создаем множество рабочих мест, что приносит вам больше налогов, чем когда бы то ни было.

– О, здесь, видимо, речь пошла уже об экономической теории, – сказал Коустон. – Жаль, что я так и не смог в ней разобраться.

Зажужжал зуммер интеркома <Система внутренней связи.>, и Милли ответила. Металлический голос Джеймса Хаудена объявил:

– Заседание состоится в зале Тайного совета. Я буду там через минуту.

Милли заметила, как министр финансов удивленно поднял брови. Большинство узких совещаний – за исключением заседаний кабинета в полном составе – проводилось в неофициальной обстановке в кабинете премьер-министра. Тем не менее собравшиеся безропотно потянулись через коридор к залу Тайного совета, расположенному в нескольких ярдах от приемной.

Когда Милли закрывала дверь за Перро, который покидал приемную последним, знаменитые куранты Бурдон-белл на башне Пис-тауэр начали мелодично вызванивать одиннадцать часов.

К удивлению для себя, она обнаружила, что не может найти, чем заняться. Работы, конечно, накопилось много, однако в канун Рождества ей не хотелось браться ни за что новое. Все предпраздничные дела были закончены – обычные рождественские телеграммы с поздравлениями королеве, премьер-министрам стран Британского Содружества и главам правительств дружественных государств составлены, отпечатаны и подготовлены к отправке завтра рано утром. “Все остальное, – решила она, – подождет до после праздника”.

Она сняла серьги, маленькие перламутровые пуговки, от которых у нее разболелись мочки ушей. Милли никогда не увлекалась украшениями и знала, что ее внешности они ничего не добавляют. Единственное, что ей было доподлинно известно, – мужчины считают ее привлекательной, с украшениями или без них, хотя она так и не могла до конца понять почему…

Телефон на ее письменном столе коротко звякнул, и она подняла трубку. Звонил Брайан Ричардсон.

– Милли, – выпалил он, – началось заседание?

– Только что зашли.

– Вот черт! – Ричардсон тяжело и прерывисто дышал, словно в спешке бежал к телефону. – Шеф говорил что-нибудь о вчерашней заварушке?

– О какой заварушке?

– Значит, не говорил. Вчера вечером в государственной резиденции чуть до драки не дошло. Харви Уоррендер разбушевался – крепко перебрал, как я полагаю.

Потрясенная, Милли переспросила:

– В государственной резиденции? На приеме?

– Весь город об этом говорит.

– Но почему вдруг мистер Уоррендер?

– Я сам бы хотел знать, – признался Ричардсон. – У меня есть подозрение, что, возможно, из-за того, что я тут на днях высказался.

– По поводу?

– По поводу иммиграции. Из-за ведомства Уоррендера нас на все лады кроют в печати. Я попросил шефа сказать ему пару теплых слов.

Милли улыбнулась.

– Вероятно, он выбрал слишком теплые, – Совсем не смешно, детка. Склока между членами кабинета не помогает победе на выборах. Я должен поговорить с шефом, как только он освободится, Милли. И еще одно. Предупредите шефа, что, если Уоррендер не предпримет немедленных мер, нас ждут новые неприятности с иммиграцией. На Западном побережье. Я понимаю, что дел и без того хватает, но это тоже важно.

– Что за неприятности?

– Сегодня утром оттуда позвонил один из моих людей, – объяснил ей Ричардсон. – “Ванкувер пост” опубликовала историю о некоем судовом зайце, который утверждает, что иммиграционная служба обошлась с ним якобы несправедливо. Мне доложили, что какой-то треклятый писака развез жалостливые слезы по всей первой полосе. А ведь именно о таком случае я и предупреждал всех – и неоднократно.

– А вы думаете, что на самом деле к зайцу отнеслись справедливо?

– Господи, Боже мой! Да кого это волнует? – резко взорвался голос директора в телефонной трубке. – Мне только надо, чтобы он не был в центре внимания. И если единственный способ заткнуть глотку газетам состоит в том, чтобы впустить этого ублюдка в Канаду, так надо впустить его и покончить с этой историей!

– Ого! – воскликнула Милли. – Решительно же вы настроены!

– Если вам так показалось, то только потому, что мне до смерти надоели эти захолустные старперы вроде Харви Уоррендера с их политической вонью. Оппердятся сначала, а потом посылают за мной расчищать их дерьмо.

– Не говоря уж о вульгарности, – отметила Милли, – в вашей метафоре все перепутано.

Она находила, что на фоне профессиональной гладкости затертых словесных клише, которыми грешило большинство знакомых ей политиков, грубость речи, манер и характер Брайана Ричардсона действовали освежающе. Возможно, именно поэтому мелькнула у Милли мысль о том, что она в последнее время с теплотой думала о нем – гораздо большей теплотой, нежели ей бы хотелось.

Впервые она поймала себя на этом чувстве полгода назад, когда Ричардсон стал приглашать ее на свидания. Поначалу, не уверенная в том, нравится он ей или нет, Милли соглашалась из любопытства. Однако затем любопытство переросло в симпатию, а в один прекрасный вечер, примерно с месяц назад, и в физическое влечение.

Сексуальный аппетит Милли был достаточно здоровым, но не чрезмерным, что порой, как она считала, оказывалось совсем неплохо. После бурного года с Джеймсом Хауденом она знала нескольких мужчин, но случаи, когда встречи с ними завершались в ее спальне, были немногочисленными и редкими и выпадали они только тем, к кому Милли испытывала искренние чувства. В отличие от некоторых она не считала, что постель должна служить средством выражения благодарности за приятно проведенный вечер, и, возможно, именно эта неприступность привлекала к ней мужчин столь же сильно, сколь и ее безыскусное чувственное обаяние. Как бы то ни было, тот столь неожиданно закончившийся вечер с Ричардсоном нисколько ее не удовлетворил и всего лишь продемонстрировал, что грубость Брайана Ричардсона распространяется не только на его речь. Впоследствии она думала об этом эпизоде как о своей ошибке…

С той поры они больше не встречались, и Милли в связи с этим твердо пообещала себе, что еще раз в женатого мужчину она уже не влюбится.

Тем временем Ричардсон продолжал:

– Если бы они все были такими умницами, как вы, лапушка, у меня была бы не жизнь, а мечта. А ведь кое-кто из них взаправду думает, что связи с общественностью – это не что иное, как массовое совокупление. Ладно, обеспечьте, чтобы шеф позвонил мне сразу, как закончится заседание, а? Буду ждать у себя в конторе.

– Сделаю.

– Да, Милли!

– Слушаю?

– Как вы посмотрите, если я заскочу сегодня вечерком? Около, скажем, семи?

Наступило молчание. Потом Милли ответила с сомнением в голосе:

– Ну… Я не знаю…

– Что не знаете? – в голосе Ричардсона звучала непререкаемость, тон, не допускающий возражений или отказа. – У вас что-нибудь уже намечено?

– Да нет, – призналась Милли, затем, поколебавшись, все-таки сказала:

– Мне казалось, что по традиции вечер перед Рождеством проводят дома, разве не так?

Ричардсон рассмеялся, хотя смех у него получился довольно деланным.

– Если вас беспокоит только это – не берите в голову. Заверяю вас, что у Элоизы свои планы на этот вечер – и я в них отнюдь не вхожу. Более того, она только будет вам благодарна, что вы не позволите мне, не дай Бог, ей помешать.

Милли все еще колебалась, вспомнив о своем решении. Но сегодня… Она дрогнула. Когда-то еще доведется… Пытаясь выиграть время, она спросила:

– Вы думаете, все это разумно? У коммутаторов есть уши, знаете ли.

– Вот и не будем давать им слишком много работы, – резко бросил Ричардсон. – Так, значит, в семь?

– Ну хорошо, – наполовину против своей воли согласилась Милли и повесила трубку. Как всегда после телефонных разговоров она по привычке вновь вдела серьги в уши.

Минуту-другую она оставалась сидеть за столом, не снимая руки с телефонной трубки, словно пытаясь сохранить контакт с Ричардсоном. Потом в задумчивости подошла к высокому окну, выходящему на передний двор парламентского комплекса.

С того времени, как она пришла на работу, небо потемнело, повалил снег. Сейчас он густыми пышными хлопьями укрывал столицу страны. Через окно она видела самое сердце города: Пис-тауэр, прямую и легкую на фоне свинцового неба, суровый кряж палаты общин и сената, готические башни Западного блока и за ними Дом конфедерации, громоздившийся наподобие мрачной крепости; колоннаду Ридо-клуба, стоявшего бок о бок со зданием посольства США из белого песчаника; Веллингтон-стрит с ее как всегда беспорядочным движением и пробками. Временами эта картина могла казаться угрюмой и серой, символизирующей, как иногда думалось Милли, канадский климат и характер. Сейчас же зимние покровы уже начали смягчать присущую ландшафту жесткость и прямолинейность. “Предсказатели не ошиблись, – мелькнула у нее мысль. – Оттаву ждет белое Рождество”.

Уши у нее болели по-прежнему. Милли опять сняла серьги.

Глава 2

Джеймс Хауден, храня серьезное выражение лица, вошел в зал Тайного совета с его бежевыми коврами и высоченным потолком. Коустон, Лексинггон, Несбитсон, Перро и Мартенинг уже сидели за огромным овальным столом, окруженным двадцатью четырьмя обтянутыми кожей креслами резного дуба; место, где принималось большинство решений, определявших историю Канады со времен Конфедерации. Несколько в стороне от него за маленьким столиком устроился стенографист – невзрачный, старающийся держаться незаметно человечек в пенсне, который разложил перед собой раскрытый блокнот и множество остро заточенных карандашей.

При появлении премьер-министра собравшиеся стали было приподниматься из кресел, но он жестом руки попросил их сидеть. Хауден прошел к установленному во главе стола креслу с высокой спинкой, сильно смахивающему на трон.

– Курите, кто пожелает, – предложил он и отодвинул кресло. Но не сел в него, а продолжал стоять, храня молчание. Потом начал говорить деловым тоном:

– Я распорядился провести это заседание в зале Тайного совета, джентльмены, с одной только целью: напомнить вам о клятве хранить тайну, которую вы все принесли, становясь членами совета. То, что будет здесь сказано, совершенно секретно и должно оставаться таковым до надлежащего момента даже для ваших ближайших коллег. – Джеймс Хауден сделал паузу, взглянув на официального стенографиста. – Думается, нам лучше обойтись без стенограммы.

– Извините, премьер-министр, – подал голос Дуглас Мартенинг, умному лицу которого толстые линзы очков в роговой оправе придавали сходство с совой. – По-моему, следует протоколировать ход заседания. Это поможет впоследствии избежать разногласий по поводу того, кто и что именно сказал.

Все сидевшие за овальным столом обернулись к стенографисту, который скрупулезно записывал дискуссию, касавшуюся его собственного присутствия. Мартенинг добавил:

– Протокол будет засекречен, а мистеру Маккуиллэну, как вы знаете, и в прошлом доверялось немало секретов.

– Это действительно так, – в ответе Джеймса Хаудена прозвучала искренняя сердечность. – Мистер Маккуиллэн наш старый и верный друг.

Слегка зардевшись, объект дискуссии поднял глаза, перехватив взгляд премьер-министра.

– Что ж, хорошо, – согласился Хауден. – Пусть ход заседания протоколируется, однако ввиду его особой важности я должен напомнить стенографисту о законе о государственной тайне. Я полагаю, вам известно его содержание, мистер Маккуиллэн?

– Да, сэр. – Стенографист добросовестно записал вопрос премьер-министра и свой собственный ответ.

Переводя взгляд на присутствовавших, Хауден собрался с мыслями. Готовясь вчера ночью к заседанию, он выстроил четкую последовательность шагов, которые следовало предпринять до встречи в Вашингтоне. Одна жизненно важная задача, которую было необходимо решить на самой ранней стадии, заключалась в том, чтобы убедить других членов кабинета в своей правоте. Именно поэтому в первую очередь он собрал здесь этих людей в узком кругу. Если он добьется одобрения среди них, он заручится надежной поддержкой, которая сможет оказать нужное воздействие и склонить к согласию остальных министров.

Джеймс Хауден надеялся, что сидевшие перед ним пятеро коллег смогут разделить его взгляды и разберутся в возникших проблемах и альтернативах. Если же из-за недостатков чьих-то умов, менее острых, чем его собственный, произойдет совершенно ненужная затяжка с решением, это может привести к катастрофе.

– Не может быть более никаких сомнений, – начал премьер-министр, – в ближайших намерениях России. Если когда-либо и существовали какие-то сомнения, события последних месяцев рассеяли их полностью. Достигнутый на прошлой неделе альянс между Кремлем и Японией; предшествовавшие ему коммунистические перевороты в Индии и Египте, где установлены сателлитные режимы; наши дальнейшие уступки по Берлину; ось Москва – Пекин с ее угрозой Тихому океану; рост числа ракетных баз, нацеленных на Северную Америку, – все это приводит к одному только выводу. Советская программа мирового господства приближается к кульминационной точке – и не через пятьдесят или двадцать лет, как мы, успокаивая самих себя, некогда полагали, а уже при жизни нашего поколения, в текущем десятилетии.

Естественно, Россия предпочла бы одержать победу, не прибегая к войне. Но в такой же степени очевидно, что она рискнет развязать войну, если Запад будет стоять на своем до конца, и Кремль не сможет достичь желаемых целей иными средствами.

За столом прокатился сдержанный шумок вынужденного согласия. Премьер-министр продолжал:

– Россия в своей стратегии никогда не боялась жертв. Исторически у них человеческая жизнь ценится куда дешевле, чем у нас, и они и теперь не побоятся никаких жертв. Многие люди, конечно, – в нашей стране и за ее пределами – будут сохранять надежду, точно так же, как они не теряли надежды, что Гитлер добровольно перестанет пожирать Европу. Я не хочу принижать значение надежды – это чувство необходимо уважать и лелеять. Но здесь, среди нас, мы не можем позволить себе такой роскоши, мы должны составить ясный и недвусмысленный план нашей обороны и выживания.

Произнося эту фразу, Джеймс Хауден вспомнил свои слова, сказанные Маргарет вчера вечером. Что именно он сказал? “Борьба за выживание должна вестись, потому что она сохраняет жизнь, а жизнь – это захватывающее приключение”. Он надеялся, что сказанное им окажется правдой – теперь и в будущем. Он продолжал:

– То, что я сейчас изложил, конечно, не новость. Не новость и то, что наша оборона до определенной степени интегрирована с обороной Соединенных Штатов. Новостью для вас будет то, что в последние сорок восемь часов мне было сделано лично президентом США предложение повысить степень этой интеграции до столь же высокого, сколь и драматичного уровня.

Сидевшие за столом встрепенулись с нескрываемым и острым интересом.

– Прежде чем изложить вам суть предложения, – сказал Хауден, тщательно подбирая слова, – мне бы хотелось коснуться еще одного аспекта. – Он повернулся к министру иностранных дел. – Артур, незадолго до того, как мы собрались здесь, я попросил вас дать оценку нынешней ситуации в мире. Я бы хотел, чтобы сейчас вы повторили ваш ответ.

– Хорошо, премьер-министр. – Артур Лексингтон отложил зажигалку, которую задумчиво вертел в руках. Его розовощекое лицо было необычайно серьезным. Оглядев своих соседей слева и справа, он заявил ровным негромким голосом:

– По моему мнению, в данный момент международная напряженность столь серьезна и опасна, какой она не бывала в любой другой период с 1939 года.

Спокойные, точно выверенные слова вызвали у присутствующих тревогу. Люсьен Перро спросил вполголоса:

– Неужели все действительно так плохо?

– Да, – ответил Лексингтон. – Я убежден в этом. Согласен, осознать это нелегко, поскольку мы так долго балансировали на лезвии ножа, что кризисы вошли у нас в привычку. Но в конце концов наступает момент, когда положение выходит за пределы кризиса. Думаю, сейчас мы весьма близки к этой черте.

Стюарт Коустон мрачно прокомментировал:

– Пятьдесят лет назад все было легче. По крайней мере каждая новая угроза войны следовала через какой-то пристойный промежуток времени.

– Все так, – в голосе Лексингтона звучала усталость. – Полагаю, вы правы.

– Тогда, значит, новая война… – Люсьен Перро оставил свой вопрос незаконченным.

– Я лично считаю, – ответил ему Лексингтон, – что, несмотря на нынешнюю ситуацию, войны не будет как минимум еще год. Возможно, больше. Однако из предосторожности я уже проинструктировал наших послов в любой момент быть готовыми жечь документы.

– Ну, это сгодилось бы для старомодных войн, – заметил Коустон. – Со всякими этими вашими дипломатическими выкрутасами.

Он достал кисет и стал набивать табаком трубку.

Лексингтон пожал плечами.

– Возможно, – согласился он с мимолетной усмешкой.

В течение этого точно рассчитанного отрезка времени Джеймс Хауден намеренно ослабил свое влияние на собравшихся, оставаясь молчаливым свидетелем дискуссии. Сейчас он вновь взял бразды правления в свои руки.

– Моя личная точка зрения, – твердо заявил премьер-министр, – совпадает с тем, что изложил Артур. Настолько, что я распорядился о немедленном частичном переезде правительственных служб в помещения, подготовленные на случай чрезвычайного положения. Секретный меморандум по этому поводу ваши ведомства получат в течение ближайших нескольких дней. – Расслышав нескрываемо изумленные восклицания, Хауден жестко добавил:

– Лучше слишком рано, чем слишком поздно. – Не ожидая комментариев присутствующих, он продолжал:

– То, что я сейчас скажу, для вас будет новостью, но прежде мы должны напомнить самим себе о том положении, в котором окажемся, когда начнется третья мировая война.

Сквозь пелену табачного дыма, который постепенно наполнял зал, премьер-министр внимательно оглядел присутствующих.

– В нынешнем состоянии Канада не способна ни вести войну – во всяком случае, самостоятельно, – ни оставаться нейтральной. Во-первых, мы не располагаем для этого необходимой мощью и, во-вторых, нам не позволяет этого наше географическое положение. И это не просто мое мнение, а реальный факт нашей жизни.

Сидевшие за столом не сводили глаз с его лица. “Пока, – отметил он про себя, – нет никаких признаков их несогласия. Оно может возникнуть позднее”.

– Наша оборона, – заявил Хауден, – носила и носит лишь символический характер. Ни для кого не секрет, что ассигнования Соединенных Штатов на оборону Канады хотя и не столь велики, как обычно бывают военные расходы, но все же превосходят весь наш бюджет в целом.

Впервые с начала заседания подал голос Адриан Несбитсон.

– Но это вовсе не благотворительность, – заявил старик угрюмо и надменно. – Американцы станут защищать Канаду только потому, что у них нет другого выхода: они тем самым будут защищать самих себя. Мы не обязаны быть благодарными им за это.

– Благодарность никогда не испытывают по обязанности, – резко возразил Джеймс Хауден. – Хотя должен признаться: иногда благодарю судьбу за то, что у наших границ находятся достойные друзья, а не враги.

– Что правда, то правда! – воскликнул Люсьен Перро; зажатая в зубах сигара дернулась вверх. Отложив ее в пепельницу, Перро хлопнул по плечу сидевшего рядом Адриана Несбитсона. – Не беспокойтесь, дружище, я буду благодарен за нас обоих.

Эпизод удивил Хаудена. По традиции он предполагал, что самая серьезная оппозиция его ближайшим планам будет исходить из Французской Канады, которую представлял Люсьен Перро, из Французской Канады с ее исконным страхом перед посягательствами и вторжением, с ее укоренившимся историческим недоверием к влиянию извне. Неужели он просчитался? А может быть, и нет, сейчас судить еще рано.

– Позвольте мне напомнить вам некоторые факты, – в голосе Хаудена вновь зазвучали твердые командные нотки. – Нам всем известны возможные последствия ядерной войны. После такой войны выживание будет зависеть от наличия продовольствия и его производства. Страны, чьи производящие продовольствие районы будут отравлены радиоактивными осадками, можно считать уже проигравшими битву за выживание.

– Но уничтожено будет не только продовольствие, – вставил Стюарт Коустон без тени своей обычной улыбки.

– Однако производство продовольствия имеет решающее значение, – Хауден повысил голос. – Города могут быть превращены в руины, и с доброй частью из них так и случится. Но если впоследствии обнаружится чистая, неотравленная земля, земля, которая даст продовольствие, то те, кто останется невредимым, смогут выбраться из-под завалов и руин и начать заново. Продовольствие и земля, чтобы его производить, – вот что будет действительно иметь значение. Мы вышли из земли, к земле и вернемся. Вот где лежит путь к выживанию! Единственный путь!

На стене зала Тайного совета висела карта Северной Америки. Джеймс Хауден подошел к ней, провожаемый взглядами своих коллег.

– Правительство Соединенных Штатов, – сказал Хауден, – осознает, что производящие продовольствие регионы должны быть защищены и сохранены в первую очередь. Они намерены обезопасить такие области на своей территории любой ценой.

Премьер-министр повел рукой по карте.

– Молочное производство – северный Нью-Йорк <Имеется в виду штат.>. Висконсин, Миннесота; многопрофильные фермерские хозяйства Пенсильвании; пшеничный пояс – обе Дакоты и Монтана; кукуруза Айовы; животноводство Вайоминга; специализированные культуры Айдахо, северной части Юты и к югу от нее; ну, и все остальное, – рука Хаудена соскользнула с карты. – Вот что они будут оберегать в первую очередь, а уж только потом – города.

– Земли Канады при этом во внимание не принимаются, – негромко произнес Люсьен Перро.

– Здесь вы не правы, – возразил Джеймс Хауден. – Канадские земли принимаются-таки во внимание. Им отведена роль полей сражений.

Он вновь обернулся к карте. Указательным пальцем правой руки отметил цепь пунктов вблизи южной границы Канады, продвигаясь от Атлантического побережья в глубь американской территории.

– Вот линия расположения ракетных пусковых установок Соединенных Штатов – установок для запуска ракет ПРО и межконтинентальных ракет, с помощью которых США намерены обеспечивать защиту своих производящих продовольствие областей. Вам они известны так же хорошо, как и мне, как любому начинающему в русской разведке.

Артур Лексингтон едва слышно перечислил:

– Буффало, Платтсберг, Прескьюайл…

– Совершенно точно, – подтвердил Хауден. – Эти пункты составляют передовую американскую оборону и как таковые станут первыми и главными объектами советского удара. И если эта атака – русскими ракетами – будет отражена перехватом, то произойдет он прямо над Канадой.

Театральным жестом Хауден словно стер ладонью обозначение канадской территории с карты.

– Вот оно, поле боя! Именно здесь, исходя из нынешнего положения дел, будет вестись война.

Глаза присутствующих неотрывно следили за движениями его руки. Она описала широкую петлю к северу от границы, разрезая хлебородный Запад и промышленный Восток. На ее пути встречались города: Виннипег, Форт-Уильям, Гамильтон, Торонто, Монреаль и более мелкие населенные пункты.

– Именно здесь количество осадков будет наибольшим, – указал Хауден. – Мы можем ожидать, что в первые же несколько дней войны наши города будут разрушены, а производящие продовольствие зоны – отравлены.

За стенами зала куранты на Пис-тауэр отбили четверть часа. В самом же зале слышались только тяжелое хриплое дыхание Адриана Несбитсона и шорох перевернутого стенографистом блокнотного листа. “Интересно, – спросил себя Хауден, – о чем думает этот человек, если он, конечно, вообще сейчас думает; и если он думает, то способен ли разум, не подготовленный к этому заранее, ухватить предостережение во всем том, что здесь говорится? И уж если на то пошло, способен ли кто-нибудь из всех них по-настоящему понять – до того, как это случится, – ход предстоящих событий?"

Основная схема, конечно, была ужасающе проста. Оставляя в стороне какую-либо случайность или ложное объявление тревоги, русские почти определенно нанесут удар первыми. И тогда траектория их ракет пройдет прямо над Канадой. Если объединенная система предупреждения и оповещения сработает эффективно, у американского командования будет в запасе несколько минут – вполне достаточно времени – для запуска их ракет ПРО ближнего действия. Первоначальная серия перехватов произойдет где-то к северу от Великих озер над южной частью Онтарио и Квебека. Американские ракеты ближнего действия не будут оснащены ядерными боеголовками, но советские ракеты понесут ядерные боеголовки с контактными взрывателями. Поэтому результатом каждого успешного перехвата станет ядерно-водородный взрыв, по сравнению с которым атомная бомбардировка Хиросимы покажется пшиком лежалой шутихи. И под каждым взрывом – а надеяться на то, что их будет всего два, слишком легкомысленно – окажется пять тысяч квадратных миль разрушений и радиоактивности.

Резко, короткими рублеными фразами он описал эту картину.

– Как видите, – закончил он, – возможности нашего выживания в качестве дееспособной нации далеко не блестящи.

И снова ответом ему было молчание. На этот раз его прервал Стюарт Коустон.

– Я знал все это. Думаю, мы все знали. Но правде в глаза никогда не смотришь.., гонишь от себя эти мысли.., отвлекаешься на другие вещи.., скорее всего потому, что уж очень хочется отвлечься…

– Это наша общая вина, – заметил Хауден. – Все дело в том, сможем ли мы сейчас посмотреть правде в глаза?

– Как я понимаю, в том, что вы говорили, подразумевается невысказанное “если не”, не правда ли? – Люсьен Перро испытующе вглядывался в лицо премьер-министра.

– Да, – подтвердил Хауден. – Есть такое “если не”. Он оглядел сидевших за столом, потом снова перевел взгляд на Перро. Голос его не дрогнул.

– Все, что я описал, неизбежно произойдет, если мы не предпочтем без промедления объединить нашу государственность и суверенитет с государственностью Соединенных Штатов.

Реакция последовала незамедлительно. Адриан Несбитсон с трудом поднялся из кресла.

– Никогда! Никогда! Никогда! – бессвязно выкрикивал он с налившимся кровью лицом. Коустон потрясение воскликнул:

– Страна выбросит нас вон!

– Премьер-министр, не может быть, чтобы вы серьезно… – начал было Дуглас Мартенинг, но так и не закончил фразу.

– Тихо! – грохнул здоровенным кулачищем по столу Люсьен Перро.

От неожиданности все остальные разом смолкли. Несбитсон тяжело опустился на свое место. Лицо Перро под смоляными кудрями было искажено злобной гримасой. “Ну вот, – подумалось Хаудену, – Перро я потерял, а вместе с ним и всякую надежду на национальное единство. Теперь Квебек – Французская Канада – будет стоять сам по себе. Так уже бывало. Квебек был тем еще камешком – зазубренным и несдвигаемым, – о который в прошлом спотыкалось не одно правительство”.

Других он уговорить сегодня сможет, хотя бы большинство из них – в этом-то он был уверен. В конце концов англосаксонская логика и склад ума помогут им разобраться и понять все, как надо, и потом, если уж на то пошло, одна англоязычная Канада смогла бы обеспечить ему необходимую поддержку. Но раскол будет глубоким, с горечью и раздорами, и оставит незаживающие раны. Он ждал, что Люсьен Перро покинет зал в знак протеста. Вместо этого Перро заявил:

– Я бы хотел дослушать все остальное, – и мрачно добавил:

– И, пожалуйста, без вороньего карканья.

Джеймс Хауден вновь поразился такой его реакции, но времени терять не стал.

– Существует одно предложение, которое в случае войны может в корне изменить наше положение. Это предложение потрясающе просто. Состоит оно в передислокации ракетных баз Соединенных Штатов – межконтинентальных ракет и ракет ближнего действия – на север Канады. Если оно будет осуществлено, большая часть радиоактивных осадков, о которых я упоминал, выпадет на необитаемые земли.

– А ветры! – возразил Коустон.

– Правильно, – согласился Хауден. – Если подует северный ветер, какого-то уровня осадков нам не избежать, но не забывайте, что ни одной стране не удастся выйти из ядерной войны целой и невредимой. Лучшее, на что мы можем надеяться, – это смягчение ее наиболее вредоносных последствий.

Адриан Несбитсон запротестовал:

– Но мы и так уже оказывали содействие… Хауден оборвал дряхлеющего министра обороны:

– То, что мы делаем, – это полумеры, четвертьмеры, лавирование! Если завтра грянет война, вся наша хилая подготовка окажется бессмысленной. – Он возвысил голос. – Мы уязвимы и буквально беззащитны. Нас подавят и пройдут, как Бельгию во время прошлой войны в Европе. В лучшем случае нас захватят и поработят. В худшем – мы станем ареной ядерного сражения, нация будет уничтожена, а земля наша останется бесплодной на века. Однако этого можно избежать. Времени у нас мало. Но если мы будем действовать быстро, честно, а самое главное, реалистично, мы сможем выжить, обеспечить продолжение жизни и, быть может, даже обрести величие, о котором никто из нас не мечтал.

Премьер-министр перевел дыхание, взволнованный собственными словами. На мгновение у него захватило дух от сознания значимости своего лидерства и грозной картины предстоящих событий. “Может быть, – подумалось ему, – то же самое чувствовал Уинстон Черчилль, когда, преодолевая сопротивление других, вел их к судьбе и величию”. Мимолетно он задумался над параллелью между Черчиллем и собой. Так ли уж она трудноразличима? Другие, полагал он, могут ее сейчас и не разглядеть, хотя впоследствии она наверняка бросится в глаза.

– Я изложил вам предложение, выдвинутое сорок восемь часов назад президентом Соединенных Штатов. – Джеймс Хауден сделал паузу. Затем, подчеркнуто четко выговаривая слова, продолжил:

– Предложение подписать официальный союзный акт. По его условиям Соединенные Штаты берут на себя всю полноту ответственности за оборону Канады; вооруженные силы Канады распускаются и их личный состав немедленно вливается в вооруженные силы США с принесением совместной присяги на верность; вся территория Канады открывается для передвижения и маневров американской армии и, что самое важное, осуществляется передислокация с максимально возможной быстротой всех пусковых ракетных установок на крайний север Канады.

– Боже! – чуть ли не простонал Коустон. – Боже милостивый!

– Минутку, – попросил Хауден, – это еще не все. Союзный акт предполагает также слияние таможенных служб и совместное проведение внешней политики. За пределами этих и упомянутых мною ранее сфер наши национальное существование и независимость остаются в неприкосновенности.

Он сделал шаг вперед, разорвав наконец сцепленные за спиной руки, и уперся кончиками пальцев в овальную столешницу. Впервые в его голосе зазвучало волнение.

– Как видите, это предложение представляется одновременно и ужасным, и радикальным. Однако могу сказать вам, что я тщательно его взвесил, оценил все последствия, и, по-моему, для нас это единственный курс, если мы как нация хотим выжить в будущей войне.

– Но почему именно таким путем? – голос Стюарта Коустона звенел, как натянутая струна.

Никогда ранее министр финансов не казался более встревоженным и растерянным. Словно вокруг него рушился весь старый, устоявшийся и такой привычный мир. “Не только вокруг него одного, – подумал Хауден, – мир рушится вокруг нас всех. Так бывает с мирами, хотя каждому человеку кажется, что целостность его собственного мирка гарантирована”.

– Потому что нет другого пути и нет другого времени! – Хауден выстрелил словами, как автоматной очередью. – Потому что наша готовность является жизненно важной, а на это нам отведено всего триста дней, возможно, – если будет угодно Богу – чуть больше, но не намного. Потому что наши действия должны быть молниеносными! Потому что время робкой умеренности прошло! Потому что доныне на каждом заседании совета совместной обороны над нами довлел дух национальной гордости и парализовывал принятие решений. И он станет довлеть над нами и парализовывать нас до тех пор, пока мы будем пытаться отделываться новыми компромиссами и латанием дыр!

Спокойным голосом искушенного миротворца вмешался Артур Лексингтон:

– Как я себе представляю, большинство людей захочет знать, останемся ли мы по такому соглашению существовать как государство или станем всего лишь американским сателлитом – своего рода незарегистрированным пятьдесят первым штатом. Как только мы уступим контроль над нашей внешней политикой – а это, конечно, так и случится, признаемся мы в этом вслух или нет, – многое будет покоиться на доверии.

– В маловероятном случае, если подобное соглашение когда-либо будет ратифицировано, – медленно произнес Люсьен Перро, не сводя темных задумчивых глаз с Хаудена, – в него, несомненно, будет включено особое условие.

– Предполагаемый срок действия – двадцать пять лет, – объяснил премьер-министр. – Соглашение, однако, будет содержать статью, предусматривающую, что союзный акт может быть расторгнут по взаимному согласию сторон, но не в одностороннем порядке какой-либо из двух стран. Что же касается того, что многое придется принимать на веру, – да, с этим нам придется смириться. Вопрос заключается в том, что вы предпочтете; верить в тщетную надежду на то, что войны не будет, или в клятвенное слово соседа и союзника, чье понятие международной этики совпадает с нашим собственным.

– А про страну вы забыли? – воскликнул Коустон. – Сможете ли вы убедить страну?

– Да, – ответил Хауден. – Полагаю, нам это удастся. И он стал объяснять им, почему он так считает; рассказал о выработанных им подходах: об ожидаемой оппозиции, о необходимости всемерно и энергично бороться за победу на выборах. Обсуждение продолжалось. Прошел час, два, два с половиной. Им принесли кофе, но дискуссия, за исключением короткого момента, не прерывалась. Бумажные салфетки на подносе с кофейными чашками были украшены изображением венков из ветвей остролиста <Традиционное рождественское украшение.>, заметил Хауден. Ему это показалось странным напоминанием о том, что через несколько часов наступит Рождество. День рождения Христово. “То, чему он учил нас, – подумал Хауден, – так просто; любовь есть единственное достойное чувство – разумное и логичное учение, вне зависимости от того, веришь ли ты в Христа, сына Божьего, или в Иисуса, святого, но смертного человека. Но такое животное, как человек, никогда не верило в любовь – в чистую любовь – и никогда не поверит. Человек извратил слово Христово предрассудками и предубеждениями, а его церкви это учение затуманили и запутали. И вот мы сейчас, в Сочельник, занимаемся здесь такими делами”.

Стюарт Коустон уже в десятый раз принялся набивать трубку. У Перро кончились сигары, и он курил сигареты Дугласа Мартенинга. Артур Лексингтон, который так же, как и премьер-министр, был некурящим, на некоторое время открыл было окно, но из-за сквозняка вскоре вновь захлопнул его. Клубы дыма спустились над овальным столом, и, подобно дыму, над ним повисло ощущение нереальности. То, что здесь происходило, казалось невозможным, не могло быть правдой. И все же, чувствовал Джеймс Хауден, реальность медленно входила в сознание присутствовавших, ими постепенно овладевала убежденность – точно так же, как она овладела им самим.

Лексингтон был с ним; для министра иностранных дел все произнесенное здесь было не внове. Коустон колебался. Адриан Несбитсон большей частью хранил молчание, но старик не в счет. Дуглас Мартенинг поначалу казался потрясенным, но в конце концов он государственный служащий и будет делать то, что ему скажут.

Оставался Люсьен Перро – оппозиция с его стороны ожидалась, но пока никак не проявилась. Председатель Тайного совета сказал:

– Возникнут некоторые конституционные проблемы, премьер-министр. – В его голосе звучали нотки неодобрения, но вполне умеренного, словно он возражал против каких-то процедурных нарушений.

– Тогда мы их уладим, – решительно заявил Хауден. – Я лично не могу предложить смириться с уничтожением только потому, что пути спасения закрыты сводом законов.

– Квебек, – произнес Коустон. – Квебек нам не дастся.

Вот и наступил этот момент. Джеймс Хауден тихо проговорил:

– Признаюсь, я тоже об этом подумал. Медленно взгляды остальных обратились на Люсьена Перро – избранника, идола и представителя Французской Канады. Как и другие до него: Лорье, Ляпуент, Сен-Лоран – он один в ходе двух выборов обеспечивал правительству Хаудена поддержку Квебека. А за спиной Перро – трехсотлетняя история: Новая Франция. Шамплейн, королевское правительство Людовика XIV, британское вторжение – и ненависть французских канадцев к завоевателям. Со временем ненависть прошла, но недоверие – причем с обеих сторон – осталось. Дважды разногласия и споры вокруг двух войн в двадцатом веке, в которые была вовлечена Канада, приводили к расколу в стране. Компромиссы и сдержанность помогли спасти зыбкое единство. Но теперь…

– Мне, похоже, нет нужды говорить, – язвительно заявил Перро. – Сдается, вы, коллеги, способны читать мои мысли.

– Трудно игнорировать факты, – бросил Коустон. – Или историю.

– Историю, – тихо протянул Перро и вдруг обрушил кулак на столешницу. Стол затрясся. – А вам не доводилось слышать, что история не стоит на месте? – сердито гремел его голос. – Что в умах людей происходят перемены, что раскол не может длиться вечно? Или вы все проспали – почивали себе мирно, пока лучшие умы обретали зрелость?

Атмосфера в зале наэлектризовалась. Неожиданные слова обрушились на собравшихся подобно грому.

– Кем вы считаете нас – нас в Квебеке? – яростно вопрошал Перро. – Вечными мужиками, глупцами, невеждами! Мы что, несведущи, слепы и не замечаем происходящих в мире изменений? Нет, друзья мои, мы разумнее вас и менее одурманены прошлым. Если надо что-то сделать, мы сделаем это – пусть через боль, муки и страдания. Но муки и страдания Французской Канаде не в новинку, кстати, и реализм тоже.

– А правильно говорят, – пробормотал Стюарт Коустон, – никогда не угадаешь, куда кот прыгнет.

Больше ничего и не требовалось. Сгустившаяся напряженность словно чудом растаяла во взрыве смеха. Заскрипели отодвигаемые стулья. Перро, у которого от хохота брызнули слезы, чувствительно хлопнул Коустона по спине. “Странные мы люди, – подумалось Хаудену, – непредсказуемая смесь заурядной посредственности и гениальности с проблесками величия”.

– А может, это станет моим концом. – Перро пожал плечами – типично галльский жест бесшабашного безразличия. – Но я буду поддерживать премьер-министра, и, возможно, мне удастся уговорить и других.

Это была выдающаяся по сдержанности и скромности оценка своих возможностей, и Хауден ощутил искреннюю благодарность.

Один только Адриан Несбитсон хранил молчание. И вдруг министр обороны заявил с неожиданной силой в голосе:

– Если вы все так настроены, то чего уж останавливаться на полпути? Почему бы не продаться Соединенным Штатам целиком со всеми потрохами?

Все присутствовавшие разом уставились на генерала. Старик залился румянцем, но продолжал с несгибаемым упрямством:

– Я настаиваю на том, что мы должны сохранить свою независимость любой ценой.

– Вплоть до того момента, когда дело дойдет до отражения ядерного нападения, – ледяным тоном заметил Джеймс Хауден.

Слова Несбитсона, последовавшие сразу после выступления Перро, произвели отрезвляющее действие, подобно холодному душу.

С едва сдерживаемым раздражением Хауден добавил:

– Или, может быть, у нашего министра обороны имеются такие способы отразить ядерный налет, о которых мы еще не слышали?

Хауден мысленно напомнил себе с горечью, что перед ними образчик той самой слепой и тупой глупости, с которой ему еще предстоит столкнуться в ближайшие недели.

На мгновение перед его взором мелькнули эти будущие несбитсоны: оловянные солдатики, колоннами марширующие под развернутыми линялыми знаменами прямо в небытие. Ну разве не смешно, подумалось ему, что он должен растрачивать свой интеллект на то, чтобы убедить таких глупцов, как Несбитсон, в необходимости спасать саму их жизнь.

Не меняя сурового выражения ястребиного лица, Хауден продолжал, подчеркнуто обращаясь только к Адриану Несбитсону:

– В прошлом наше правительство уделяло огромное внимание обеспечению национальной независимости страны. И я сам неоднократно демонстрировал свое личное отношение к этой проблеме.

За столом прокатился шепоток одобрения.

– Решение, к которому я сейчас пришел, было нелегким и, смею утверждать, потребовало кое-какого мужества. Легкий путь есть опрометчивый и безрассудный путь, кому-то он может показаться смелым, но в конечном итоге такая смелость обернется величайшей трусостью.

При слове “трусость” лицо генерала Несбитсона побагровело, однако премьер-министр еще не закончил.

– И вот еще что. Какими бы ни были наши дискуссии в ближайшем будущем, я не потерплю от членов правительства таких политически грязных фраз, как “продаваться Соединенным Штатам”.

Хауден всегда руководил своим кабинетом железной рукой, не выбирая порой выражений в адрес министров, причем не всегда высказываемых с глазу на глаз. Но никогда ранее его раздражение не было столь явным и подчеркнутым.

В неловком молчании участники заседания разглядывали Адриана Несбитсона.

Поначалу казалось, что старый боец готов дать отпор. Он подался вперед, лицо налилось злым румянцем. Генерал начал было говорить. Но вдруг – словно внутри у него лопнула самая главная пружина – он обмяк и вновь превратился в старика, беззащитного и заблудившегося среди проблем, весьма далеких от его опыта. Пробормотав что-то вроде: “Вероятно, меня не правильно поняли.., не совсем удачное выражение”, – Несбитсон расслабленно откинулся на спинку кресла, явно не желая оставаться в центре внимания.

Словно сочувствуя ему, Стюарт Коустон поспешно проговорил:

– С нашей точки зрения, слияние таможенных служб весьма привлекательно, поскольку наибольшую выгоду от него получим мы.

Под обратившимися на него взглядами коллег министр финансов сделал паузу, его острый ум прикидывал все открывающиеся возможности.

– Однако соглашение должно идти еще дальше. В конце концов речь идет не только о нашей обороне, но и об их собственной тоже. Нам нужны гарантии расширения отечественного производства и дальнейшего роста нашей промышленности…

– Требования наши не будут для них легкими, и я намерен ясно заявить об этом в Вашингтоне, – заверил их Хауден. – Сколько бы времени у нас ни оставалось, мы должны успеть так укрепить нашу экономику, чтобы выйти из войны более сильными, чем любой из наших главных соперников.

Коустон тихо проговорил;

– А что, может сработать. В конечном итоге действительно может получиться.

– И еще одно, – обратился к ним Хауден. – Еще одно требование – самое серьезное из всех, которое я намерен предъявить.

Наступило молчание, которое прервал Люсьен Перро:

– Мы слушаем вас внимательно, премьер-министр. Вы упомянули еще какое-то требование.

Артур Лексингтон задумчиво вертел в руках карандаш, храня непроницаемое выражение лица.

"Нет, он не посмеет сказать им, – решил Хауден. – Во всяком случае, сегодня”. Идея была слишком смелой, в каком-то смысле даже сумасшедшей. Он вспомнил реакцию Лексингтона, когда вчера в частной беседе открыл ему свои мысли. Министр иностранных дел сразу запротестовал:

"Американцы никогда не пойдут на это. Никогда”. А Джеймс Хауден медленно произнес в ответ: “Если окажутся в безвыходном положении, то могут и согласиться”.

Сейчас он твердо смотрел в глаза коллегам.

– Я не могу вам ничего сказать, – заявил он решительно, – кроме того, что, если наше требование будет удовлетворено, это станет величайшим достижением Канады за все нынешнее столетие. А пока не состоится встреча в Белом доме, вы должны просто довериться мне. – Повысив голос, в котором зазвучали приказные нотки, премьер-министр закончил:

– Вы доверяли мне прежде. Я вновь требую вашего доверия.

Сидевшие за столом поочередно кивнули в знак согласия.

Наблюдая за ними, Хауден ощутил нахлынувшую волну возбуждения и восторга. Они с ним – теперь он знал это. Убеждением, логикой и силой своего лидерства он доказал здесь свою правоту, а то, что сделано однажды, может быть повторено где угодно.

Лишь Адриан Несбитсон, не шелохнувшись, в мрачном молчании сидел в кресле, опустив глаза. Хаудена охватил приступ злости. Пусть Несбитсон глупец, но символическая поддержка министра обороны просто необходима. Потом раздражение спало. От старика можно быстро избавиться, а там уж от него никаких неприятностей больше не будет.

СЕНАТОР РИЧАРД ДЕВЕРО

Глава 1

"Ванкувер пост”, газета, отнюдь не склонная к чинности и благопристойным недомолвкам, подала статью Дана Орлиффа о потенциальном иммигранте Анри Дювале как материал, представляющий высокий общественный интерес. История Анри помещалась в левом верхнем углу первой полосы всех вышедших в канун Рождества выпусков и уступала первое место только вчерашнему убийству на сексуальной почве, которое оставалось гвоздем номера. Разверстанный на четыре колонки заголовок гласил:

БЕЗДОМНОГО ОКЕАНСКОГО СКИТАЛЬЦА ЖДЕТ МРАЧНОЕ ОДИНОКОЕ РОЖДЕСТВО

Под заголовком была напечатана большая – на четыре колонки по сорок строк каждая – фотография молодого зайца на фоне судовой спасательной шлюпки. В отличие от обычных газетных снимков на этот раз объектив поймал всю глубину экспрессии, которую не смогла испортить даже грубая офортная печать; в выражении лица Дюваля ясно виделись тоска, надежда и что-то похожее на душевную чистоту.

В общем, статья и снимок производили такое сильное впечатление, что выпускающий редактор нацарапал на сигнальном экземпляре: “Отлично, будем продолжать тему”, – и отослал его в отдел городских новостей. Редактор отдела позвонил Дану Орлиффу домой и предложил: “Постарайся раскопать что-нибудь еще к четвергу, Дан, и посмотри, что можно вытянуть из иммиграционной службы, кроме их обычной чепухи. Похоже, эта история может вызвать огромный интерес”.

В самом городе интерес возник сразу на высоком уровне и не стих даже во время рождественского праздника. По всему Ванкуверу и в его окрестностях история зайца с “Вастервика” стала главной темой разговоров в домах, клубах и барах. У некоторых скитания молодого человека пробудили чувство жалости, другие зло критиковали “проклятых чинуш” и “бюрократическую бесчеловечность”. Тридцать семь телефонных звонков, первые из которых начали поступать в редакцию уже через час после публикации, содержали поздравления в адрес “Пост” за ее инициативу в привлечении общественного интереса к этому делу. Как обычно в таких случаях, все звонки были тщательно записаны и зарегистрированы с тем, чтобы впоследствии продемонстрировать рекламодателям, какое воздействие на общественное мнение оказывает типичная для “Пост” информация.

Были и другие признаки. Пять местных диск-жокеев <Здесь – ведущие музыкальных радиопрограмм.> сочувственно упомянули историю Дюваля в своих передачах по радио, а один из них посвятил запись “Тихой ночи” <Рождественский хорал Ф. Грубера и Дж. Мора.> Анри Дювалю, “если наш друг из-за семи морей настроился сейчас на самую популярную в Ванкувере радиостанцию”. В одном из ночных клубов Чайнатауна исполнительница стриптиза под гром аплодисментов объявила, что очередное свое раздевание посвящает “тому одинокому парнишке на корабле”. В церквах были поспешно пересмотрены и переписаны по меньшей мере восемь рождественских проповедей, главной темой которых теперь стал “странник, стоящий у врат твоих”.

Пятнадцать читателей были настолько тронуты публикацией, что написали письма редактору; четырнадцать посланий были опубликованы. Пятнадцатое, отличавшееся изумительной бессвязностью, разоблачало эпизод как часть заговора с целью внедрения инопланетян, а самого Анри Дюваля – как марсианского агента. За исключением автора этого последнего письма, остальные в своем большинстве были единодушны в том, что кто-то просто обязан предпринять что-либо, однако не разъясняли, кто и каким образом.

Несколько человек предприняли практические шаги. Активист Армии спасения и католический священник наметили посетить Анри Дюваля и впоследствии осуществили эти планы. Богатая вдова некоего золотоискателя собственноручно завернула в подарочную бумагу посылку с едой и сигаретами и отправила ее со своим одетым в форму шофером за рулем белого “кадиллака” на “Вастервик”. В последний момент она, спохватившись, добавила виски любимого ее покойным супругом сорта. Шофер сначала решил было стянуть бутылку, но по дороге обнаружил, что напиток по своим качествам сильно уступает той марке, которую он предпочитал, и потому вновь небрежно обернул бутылку в нарядную бумагу и доставил по назначению.

Торговец электротоварами, терзаемый предчувствием неизбежного банкротства, снял с полки новый портативный радиоприемник и, сам даже не зная почему, написал на коробке имя Анри Дюваля и привез его на судно. Железнодорожник-пенсионер, коротающий свой век на месячную сумму, которая, может быть, и была достаточной, если бы стоимость жизни оставалась на уровне 1940 года, вложил в конверт два доллара и отправил их почтой в редакцию “Ванкувер пост” для передачи зайцу. Группа водителей автобусов, прочитавших до выхода на смену статью в “Пост”, пустили по кругу форменную фуражку и собрали семь долларов тридцать центов. Владелец фуражки вручил их лично Анри Дювалю рождественским утром.

Волны поднялись и далеко за пределами Ванкувера. В первый раз статья появилась в десятичасовом выпуске “Пост” утром 24 декабря. К десяти часам десяти минутам телеграфное агентство Канэдиан Пресс переработало и сократило сообщение и передало его для печати и радиостанций Западного полушария. Еще одна телеграмма доставила изложение статьи газетам Восточной Канады, а отделение Канэдиан Пресс в Торонто переправило ее нью-йоркским службам Ассошиэйтед Пресс и Рейтер. Эти информационные агентства, сидевшие в праздничные дни на голодном пайке новостей, еще слегка сократив историю Анри Дюваля, распространили ее по всему миру.

Йоганнесбургская “Стар” уделила этой новости около дюйма пространства на своей полосе, а стокгольмская “Еуропа пресс” – четверть колонки. Лондонская “Дэйли мэйл” расщедрилась на четыре строки; “Тайме оф Индиа” выразила свое отношение в редакционной статье. Мельбурнская “Геральд” опубликовала целый абзац, так же поступила и “Прэнса” в Буэнос-Айресе. В Москве “Правда” цитировала сообщение в качестве образчика “капиталистического лицемерия”.

В Нью-Йорке постоянный представитель Перу в ООН, узнав об истории Дюваля, исполнился решимости выступить с запросом к Генеральной Ассамблее, что можно предпринять по этому поводу. В Вашингтоне британский посол услышал сообщение по радио и нахмурил брови.

Новость достигла Оттавы во второй половине дня – как раз вовремя, чтобы попасть в последние выпуски двух столичных вечерних газет. “Ситизен” опубликовала телеграмму Канэдиан Пресс на первой полосе под заголовком:

ЧЕЛОВЕК БЕЗ СТРАНЫ УМОЛЯЕТ:

"ВПУСТИТЕ МЕНЯ”

Более умеренная “Джорнэл” поместила сообщение на третьей странице, озаглавив его:

СУДОВОЙ ЗАЯЦ ПРОСИТ РАЗРЕШЕНИЯ НА ВЪЕЗД

Брайан Ричардсон, погруженный в размышления о проблемах, которые встанут перед партией, когда секретные вашингтонские предложения будут преданы гласности, прочитал обе газеты в своем скудно обставленном офисе на Спаркс-стрит. Он был крупным голубоглазым и рыжеватым мужчиной атлетического телосложения. Лицо его по большей части хранило выражение добродушного скептицизма; Ричардсон, однако, мог неожиданно вспылить; от него исходило ощущение скрытой силы. Сейчас его тяжелая широкоплечая фигура расслабленно возлежала в кресле, ноги удобно устроены на обшарпанном столе, в зубах зажата трубка.

В пустом офисе стояла тишина. Его заместитель и сотрудники, составлявшие довольно многочисленный штат партийной штаб-квартиры, разошлись по домам – многие нагруженные коробками с рождественскими подарками – еще несколько часов назад.

Тщательно прочитав обе газеты от корки до корки, он вновь вернулся к статье о злополучном зайце. Богатый опыт наделил его тонким чутьем на политические неприятности. По сравнению с куда более крупными грядущими проблемами упомянутое дело казалось малозначительным. Но в то же время за такого рода эпизод публика, вероятнее всего, ухватится. Он вздохнул; временами ему казалось, что досадным неприятностям не будет конца. Премьер-министр после утреннего разговора Ричардсона с Милли пока еще ему не звонил. Раздраженно отложив газеты, Брайан набил трубку и приготовился ждать.

Глава 2

Менее чем в четверти мили от Брайана Ричардсона сенатор Ричард Деверо, коротавший время до вылета в Ванкувер в священных и неприступных стенах Ридо-клуба на Веллингтон-стрит, также прочитал обе газеты. Он аккуратно положил сигару в пепельницу и с блаженной улыбкой вырвал статью о судовом зайце из газетной страницы. В отличие от Ричардсона, страстно надеявшегося, что этот эпизод не причинит правительству беспокойства, сенатор, являвшийся председателем организации оппозиционной партии, был радостно уверен в противоположном.

Сенатор Деверо совершил эту мелкую кражу в читальном зале Ридо-клуба – квадратном просторном помещении, окна которого выходили на Парламентский холм, а двери охранялись бронзовым бюстом королевы Виктории. Для стареющего сенатора и читальный зал, да и сам клуб были давно освоенной средой обитания.

Члены Ридо-клуба Оттавы (иногда они особо подчеркивают его географическую принадлежность) стремятся напрочь отгородиться от окружающего мира и проявляют при этом такую осмотрительность, что нигде на стенах клуба не найти даже таблички с его названием. Прохожий нипочем не определит, что именно помещается в этом здании, и вполне может принять его за частный, может быть, несколько староватый особняк.

Внутри клуба царит утонченная атмосфера, несущая отпечаток избранности. И хотя члены клуба не дают обета молчания, большей частью в нем стоит гробовая тишина, так что новички невольно переходят в разговорах на шепот.

Членство в Ридо-клубе формально не ограничено никакими цензами, но составляет его в основном политическая элита Оттавы – министры кабинета, судьи, сенаторы, дипломаты, военачальники в чинах, высокопоставленные чиновники, горстка доверенных журналистов, а также несколько рядовых депутатов парламента, которые могут позволить себе высокие взносы. Несмотря на декларируемое стремление клуба оставаться вне политики, в его стенах улаживается множество политических дел. Фактически некоторые из серьезнейших решений, затрагивающих развитие Канады, были выработаны закадычными друзьями по клубу за бренди и сигарами вот в этих глубоких, обтянутых красной кожей креслах, в одном из которых сейчас умиротворенно развалился сенатор Ричард Деверо.

Перешагнувший несколько лет назад семидесятилетний рубеж, Ричард Бордем Деверо являл собой весьма импозантную фигуру – высокий рост, прямая спина, ясные глаза, здоровая полнота, благоприобретенная в течение жизни, начисто лишенной физических усилий. У него было заметно выпуклое брюшко, не достигавшее, однако, неприличных размеров. Манеры его представляли добродушную смесь грубоватой резкости и откровенной прямолинейности, которые приводили сенатора к желаемой цели, но редко кого обижали. Он был весьма словоохотлив и, казалось, никогда не слушал собеседника, хотя на самом деле мало что проходило мимо его ушей. Сенатор обладал престижем, влиянием и огромным богатством, которое обеспечивалось лесодобывающей империей в Западной Канаде, завещанной ему предыдущими поколениями Деверо.

Поднявшись из кресла и не вынимая изо рта сигары, сенатор прошел к двум телефонным аппаратам, связанным с городом напрямую и укромно установленным в самой глубине клубных помещений. Ему пришлось набрать два номера, прежде чем он нашел нужного абонента. Со второго раза сенатор обнаружил-таки достопочтенного Бонара Дейтца, лидера парламентской оппозиции. Дейтц находился в своем офисе в Центральном блоке.

– Бонар, мальчик мой, – приветствовал его сенатор Деверо, – я весьма рад, хотя и немало удивлен такому вашему усердию в канун Рождества.

– Писал письма, – коротко ответил Дейтц, – уже собираюсь домой.

– Прекрасно! – возрадовался сенатор. – Не заглянете ли в клуб по дороге? Тут кое-что возникло, и нам необходимо встретиться.

На другом конце провода была предпринята попытка протестовать, но сенатор решительно ее пресек:

– Ну-ну, мальчик мой, разве так поступают, если хотят, чтобы мы победили на выборах и сделали вас премьер-министром вместо этого пустозвона Джеймса Хаудена. А вы ведь хотите стать премьер-министром, так ведь? – голос сенатора обрел медоточивые нотки. – Не беспокойтесь, Бонар, мальчик мой, вы им будете. Теперь уже скоро. Итак, жду.

С коротким смешком сенатор повесил трубку и прошествовал к одному из кресел, расставленных в главной гостиной клуба. Его хитрый и изворотливый ум уже напряженно обдумывал способы, как обратить прочитанное им в газете сообщение на благо оппозиции. Вскоре, по мере того как он все глубже погружался в свои излюбленные интеллектуальные экзерсисы, его окутало плотное облако сигарного дыма.

Ричард Деверо так и не стал государственным деятелем, не был он и подлинным законодателем. Его коронной сферой являлись политические махинации, которыми он и занимался всю свою жизнь. Он наслаждался полуанонимной властью. В своей партии сенатор очень редко занимал выборные должности (его нынешний пост председателя организации был запоздалым исключением), и все же в партийных кругах пользовался таким авторитетом и властью, которых до него удостаивались немногие. Ничего дурного или бесчестного в этом не было. Его положение просто основывалось на двух факторах – природная политическая проницательность, благодаря которой коллеги охотно прибегали к его советам, плюс разумное и расчетливое использование денег.

По истечении какого-то времени, в один из периодов пребывания его партии у власти, эти два фактора принесли ему наивысшее вознаграждение, какого удостаиваются самые преданные ее сыны, – пожизненное назначение в канадский сенат, члены которого однажды были очень точно названы одним из сенаторов “высшим классом среди пенсионеров Канады”.

Подобно большинству в братстве сенатских старейшин Ричард Деверо весьма редко посещал немногие поверхностные обсуждения, которые верхняя палата проводила в подтверждение своего существования, и всего дважды брал там слово. В первый раз для того, чтобы предложить выделить сенаторам дополнительные места на автостоянке на Парламентском холме. Во второй – заявить жалобу на сквозняк, производимый вентиляционной системой в помещении сената. Оба его выступления привели к практическим результатам, чего, как сухо заметил сам сенатор Деверо, “нельзя сказать о большинстве речей в сенате”.

Со времени его телефонного звонка прошло уже десять минут, а лидер оппозиции еще не появлялся. Сенатор, однако, не сомневался, что Бонар Дейтц не преминет прибыть, и смежил веки, решив слегка вздремнуть. Почти мгновенно – сказались возраст и плотный ленч – он погрузился в глубокий сон.

Глава 3

Достопочтенный Бонар Дейтц прикрыл за собой тяжелую дверь своего офиса – комнаты 407-С в безлюдном и безмолвном Центральном блоке парламентского комплекса. Его легкие шаги отдавались резким эхом в длинном коридоре, их звук летал меж сводчатыми готическими арками и бился об облицованные известняком стены. Он оставался, чтобы написать несколько личных писем, и задержался за этим занятием дольше, чем предполагал. Теперь еще придется заехать в Ридо-клуб, где его ждет сенатор Деверо, а это значит, что домой он вернется с большим опозданием. “Но лучше все же, – решил Дейтц, – повидаться со стариком и узнать, что ему понадобилось”.

Не дожидаясь лифта, он начал спускаться по широкой мраморной лестнице, ведущей в коридор первого этажа. Пройти надо было всего два пролета, и он быстро сбегал по ступенькам; его длинная костлявая фигура резко и судорожно дергалась, и поэтому он напоминал заводного игрушечного солдатика. Тонкая изнеженная ладонь легко касалась бронзовых перил.

Тот, кто не был знаком с Дейтцем, поначалу мог принять его за ученого – каковым он, впрочем, и был, – но уж никак не за политического лидера. Лидеры традиционно источают силу и власть, а во внешнем облике Дейтца не было и признака того или другого. Не обладало его длинное треугольное лицо – однажды далеко не симпатизирующий Дейтцу карикатурист изобразил его с миндалевидной головой на фасолевом стебле – и ни малейшей физической привлекательностью, которая некоторым политическим деятелям помогает набирать голоса независимо от того, что они говорят или делают.

И все же в стране у него было на удивление много сторонников – среди искушенных знатоков, кто способен куда глубже и тоньше разбираться в человеческих качествах, нежели те, кто поддерживал его главного политического оппонента Джеймса Макколлама Хаудена. И тем не менее на последних выборах Хауден и его партия нанесли Дейтцу весьма ощутимое поражение.

Войдя в зал Конфедерации – сводчатый наружный вестибюль с его взмывающими ввысь колоннами из темного полированного сиенита <Декоративный и строительный камень.>, – Дейтц услышал разговор одетого в форму привратника с молодым – почти подростком – человеком в бежевых брюках и куртке.

– Извиняюсь, – убеждал юношу привратник, – не я выдумываю правила, сынок.

– Да я понимаю, но неужели вы не могли бы сделать исключение. – Паренек говорил с американским акцентом; если уж не самой глубинки Юга, то где-то очень близко. – У меня всего-то два дня. Родители уже собираются возвращаться в Штаты…

Бонар Дейтц невольно приостановился. Это, конечно, не его дело, но что-то такое в мальчугане… Он спросил:

– В чем, собственно, проблема?

– Молодой человек хотел бы осмотреть здание, мистер Дейтц, – объяснил привратник. – Я уже сказал ему, что это невозможно, поскольку сегодня праздник и…

– Я из университета Чаттануги, сэр, – представился паренек. – Изучаю конституционную историю. Мне подумалось, что, пока я здесь…

Дейтц взглянул на часы.

– Ну, если мы поторопимся, я покажу вам. Пойдемте со мной.

Кивнув привратнику, он повернулся к лестнице, по которой только что спустился.

– Вот это здорово! – долговязый второкурсник шел рядом с ним легким размашистым шагом. – Просто потрясающе!

– Если вы изучаете конституционную историю, – обратился к нему Дейтц, – то, значит, понимаете различия между канадской системой правления и вашей.

Юноша кивнул:

– По-моему, да. В основном. Главное различие в том, что у нас президент избирается, а ваш премьер-министр – нет.

– Да, как премьер-министр он не избирается, – согласился Дейтц. – Однако чтобы попасть в палату общин, он должен выставить свою кандидатуру и добиваться избрания членом парламента наравне с другими депутатами. После выборов лидер партии парламентского большинства становится премьер-министром и формирует кабинет из числа своих сторонников, – Лекторским голосом Дейтц продолжал объяснять:

– Канадская система представляет собой парламентскую монархию с единой непрерывной вертикальной линией власти, идущей снизу вверх от рядового избирателя через правительство до короны. Ваша система отличается разделением власти: часть принадлежит президенту, другая – конгрессу.

– Система “сдержек и противовесов”, – уточнил студент. – Только порой “сдержек” бывает столько, что просто ничего не делается.

Бонар Дейтц усмехнулся.

– От комментариев по этому поводу я воздержусь. Чтобы не подорвать двусторонние отношения.

Они вошли в вестибюль палаты общин. Бонар Дейтц распахнул одну из тяжелых двустворчатых дверей и провел юношу в зал заседаний. Они остановились, обволакиваемые глубокой – почти физически ощущаемой – тишиной. В зале горело всего несколько ламп, и его дальние углы и убегающие вверх ярусы кресел терялись в темноте.

– Когда палата заседает, здесь гораздо оживленнее, – сухо заметил Дейтц.

– А я рад, что увидел ее именно такой, – почти шепотом признался юноша. – В этом есть что-то от храма, своеобразное благолепие…

Дейтц улыбнулся:

– У палаты очень давние традиции.

Они пошли в глубину зала, и Дейтц стал объяснять, как премьер-министр и лидер оппозиции – в данном случае он сам – ежедневно встречаются здесь лицом к лицу.

– Понимаете, – сказал он, – мы считаем, что в отсутствии промежуточных звеньев есть много преимуществ. При нашей системе правления исполнительная власть непосредственно подотчетна прямо парламенту за все свои действия.

Студент с любопытством взглянул на своего гида.

– Значит, если бы от вашей партии было избрано больше депутатов, сэр, вы бы сейчас были премьер-министром, а не лидером оппозиции?

– Да, – коротко ответил Дейтц.

С простодушной прямотой юноша спросил:

– И как вы думаете, вам это когда-нибудь удастся?

– Иногда я сам себя спрашиваю о том же, – с кривой усмешкой признался Дейтц.

Поначалу он намеревался уделить экскурсии всего несколько минут, но поймал себя на том, что паренек нравится ему все больше и больше, и, когда осмотр закончился, оказалось, что он занял гораздо больше времени. Опять он позволил себе увлечься, подумалось Дейтцу. С ним это частенько случалось. Порой он задавал себе вопрос, а не в этом ли кроется подлинная причина того, что он не добился больших успехов в политике. Другие – и Джеймс Хауден был одним из них – видели перед собой прямую дорогу и шли по ней, не уклоняясь в сторону. Дейтцу это никогда не удавалось, ни в политике, ни в чем ином.

В Ридо-клуб он прибыл с опозданием на час. Снимая пальто, он вдруг удрученно вспомнил, что обещал жене большую часть дня провести дома. В гостиной сенатор Деверо тихонько похрапывал в блаженном сне.

– Сенатор! – вполголоса окликнул его Бонар Дейтц. – Сенатор!

Старик открыл бессмысленные со сна глаза.

– Боже! – он выпрямился в кресле. – Похоже, я уснул.

– Вам, наверное, показалось, что вы в сенате, – предположил Бонар Дейтц. Он угловато сложился пополам, усаживаясь в кресло рядом с сенатором.

– Тогда бы вам не удалось так легко меня разбудить, – со смешком парировал Ричард Деверо. Поерзав в кресле, он достал из кармана клочок газеты, который вырвал в читальном зале. – Почитайте-ка вот это, мальчик мой.

Дейтц пристроил на носу очки без оправы и внимательно прочитал предложенный текст. Сенатор же в это время обрезал кончик сигары и начал ее раскуривать.

Подняв глаза от газетной вырезки, Дейтц сдержанно сказал:

– У меня два вопроса, сенатор.

– Так не стесняйтесь, мальчик мой, задавайте ваши вопросы.

– Вопрос первый. Поскольку мне уже шестьдесят два года, вы не посчитали бы возможным перестать говорить мне “мальчик мой”?

Сенатор насмешливо хмыкнул.

– Вот от этого у вас, у молодежи, половина неприятностей. Вы все торопитесь стать стариками. Да не тревожьтесь и не спешите так – возраст возьмет свое, и скорее, чем вы думаете. Теперь, мальчик мой, что у вас еще за вопрос?

Бонар Дейтц отрешенно вздохнул. Уж он-то знал, что спорить со стариком бесполезно, тем более что, как он подозревал, сенатор просто его поддразнивает. Он закурил сигарету и спросил:

– Так что там с этим парнем в Ванкувере, как его – Анри Дюваль? Вы что-нибудь знаете?

Сенатор Деверо энергично помахал сигарой.

– Абсолютно ничего. Кроме того, что в ту же секунду, как я прочитал о несчастном юноше и его отвергнутом обращении за разрешением на въезд в нашу страну, я сказал себе: “Вот возможность копнуть как следует грязи и досадить нашим оппонентам”.

В гостиной появилось еще несколько завсегдатаев, которые, входя, здоровались с Дейтцем и сенатором Деверо. Сенатор заговорщически понизил голос.

– Слышали, что произошло вчера в государственной резиденции? Драка между членами кабинета! Бонар Дейтц кивнул.

– И отметьте себе – прямо на глазах у законно назначенного представителя нашего милостивого суверена!

– Бывает, – обронил Дейтц. – Помнится, однажды и наши затеяли потасовку…

– Остановитесь, мальчик мой! – Сенатор Деверо казался совершенно потрясенным. – Вы совершаете непростительный для политика грех – пытаетесь быть честным!

– Послушайте, – посерьезнел Бонар Дейтц, – я обещал жене…

– Буду предельно краток, – перекатив сигару в левый угол рта, сенатор поднял пухлую ладонь и стал загибать на ней толстые пальцы. – Пункт первый – мы знаем, что среди наших оппонентов возникли разногласия, о чем свидетельствует вчерашний инцидент. Пункт второй – из того, что мне донесли мои осведомители, явствует, что искра, приведшая к взрыву, имела отношение к иммиграции и Харви Уоррендеру, этому нашему интеллектуалу с протухшими мозгами. Вы следите за моей мыслью?

– Я слушаю, – кивнул Дейтц.

– Прекрасно. Пункт третий – что касается иммиграции, то отдельные случаи, попавшие за последнее время в поле зрения общественности – мы можем назвать их волнующими и трогательными, – продемонстрировали ужасающее небрежение.., ужасающее, конечно, со стороны наших оппонентов, отнюдь не с нашей.., ужасающее небрежение практическими аспектами политики и воздействием подобных случаев на общественное сознание. Согласны?

– Согласен, – вновь кивнул Дейтц.

– Великолепно! – просиял сенатор Деверо. – А вот теперь мы подошли к пункту четвертому. Очень вероятно, что наш бесталанный министр по делам иммиграции проявит в случае с этим несчастным юношей Анри Дювалем то же самое пагубное неумение, что и в остальных. Во всяком случае, будем надеяться.

Бонар Дейтц ухмыльнулся.

– Поэтому, – сенатор вещал все еще таинственно приглушенным голосом, – поэтому, говорю я вам, давайте мы – оппозиционная партия – выступим в поддержку этого молодого человека. Давайте обратим его дело в общественную проблему и нанесем удар неуступчивому правительству Хаудена. Давайте…

– Я вас понял, – прервал его Бонар Дейтц. – А заодно и наберем немного голосов. Что ж, неплохая идея.

Лидер оппозиции задумчиво разглядывал через стекла очков сенатора Деверо. “Слов нет, – мелькнула у него мысль, – сенатор сильно сдает во многих отношениях, но, если не обращать внимания на его надоедливый микоберизм <Производное от имени персонажа романа Диккенса “Дэвид Копперфильд” Микобера, отличавшегося неунывающим оптимизмом.>, сенатор все еще обладает по-прежнему замечательной политической прозорливостью и хитроумием”. Вслух же Дейтц произнес:

– Меня все же больше заботит утреннее сообщение об этой встрече Хаудена с президентом в Вашингтоне. Говорят, что ее целью будут торговые переговоры, но я-то чувствую, что здесь нечто куда более серьезное. Я подумываю потребовать исчерпывающих разъяснений по поводу того, что они намерены обсуждать.

– Настоятельнейше вас прошу не делать этого, – сенатор Деверо отчаянно затряс головой. – Симпатий общественности нам такой шаг не добавит, а в глазах определенных кругов вы можете показаться просто вечно всем недовольным склочником. Ну, что вам жалко, что Хауден время от времени немного проветрится в увеселительной поездке на казенный счет? Это одна из прерогатив власти. Когда-нибудь сами будете так поступать.

– Если и взаправду для торговых переговоров, – медленно проговорил Бонар Дейтц, – то почему именно в это время? Никаких неотложных проблем не существует; нет ничего нового, что вызывало бы споры и разногласия.

– Совершенно верно! – в голосе сенатора зазвучали триумфальные нотки. – Более подходящего времени – когда в его собственном логове все спокойно – Хаудену и не найти, чтобы заработать пару-другую газетных заголовков крупным шрифтом да попасть на фото в такой почетной компании. Нет, мальчик мой, атака в этом направлении вам ничего не даст. Кроме того, если они собираются обсуждать торговлю, то кого это волнует, помимо нескольких импортеров-экспортеров?

– Меня это волнует, – возразил Бонар Дейтц. – Всех это должно волновать.

– Ах-ах! Между тем, что люди должны делать, и тем, что делают на самом деле, большая разница. Нам приходится думать об обычных, средних избирателях, а средние избиратели не разбираются в международной торговле и, более того, не имеют никакого к этому желания. Их волнует то, что поддается их пониманию, – человеческие проблемы, которые будоражат их чувства, чтобы они могли всплакнуть или посмеяться. Что-нибудь вроде вот этого одинокого юноши Анри Дюваля, который так нуждается в друге. Вы ведь станете ему другом, мальчик мой?

– А что, – задумчиво проговорил Бонар Дейтц, – может быть, в этом что-то есть.

Он помолчал, размышляя. Старик Деверо прав в одном: оппозиции необходим хороший, доходчивый для массового сознания повод, чтобы дать крепкого тумака правительству, поскольку в последнее время такие возможности выпадали слишком редко.

Существовала и еще одна причина. Бонар Дейтц остро осознавал, что и среди сторонников с недавнего времени начала усиливаться критика в его адрес. Слишком он умерен, заявляли они, как лидер оппозиции в своих атаках против правительства. Ладно, здесь, возможно, критики правы: он действительно порой проявлял сдержанность и умеренность, которые, по его мнению, были следствием его способности всегда понять точку зрения оппонента. В политических стычках подобное благоразумие может оказаться помехой.

Но ярко выраженная проблема из области прав человека – если, конечно, этот эпизод вписывается в нее, а, похоже, он вписывается – совершенно другое дело. Тут он может сражаться жестоко, нанося правительству удары в уязвимые и болезненные места, и, возможно, поправить свою репутацию. Что еще более важно: схватка такого рода обязательно захватит внимание и вызовет одобрение прессы и публики.

Но поможет ли это его партии на следующих выборах? Они станут подлинным испытанием, прежде всего для него самого. Он вспомнил вопрос, который сегодня днем ему задал юноша-американец. “И как вы думаете, вам это когда-нибудь удастся?” Правдивый ответ на него заключался в том, что все решит следующая избирательная кампания. Бонар Дейтц уже возглавлял оппозицию в ходе одних выборов, которые закончились для нее поражением. Новое ощутимое поражение будет означать конец его пребыванию в лидерах и его амбициям стать премьер-министром.

Так выгодно ли ему ввязываться в бой, как предлагает сенатор? “Да, – решил он, – вероятнее всего, выгодно”.

– Благодарю, сенатор, – произнес вслух Бонар Дейтц. – Весьма ценное предложение. Если только есть шанс, мы раздуем из инцидента с этим Дювалем целую проблему; к тому же одновременно мы можем поднять множество других неприятных вопросов, связанных с иммиграцией.

– Вот теперь вы дело говорите. – расцвел сенатор.

– Придется подумать о кое-каких мерах предосторожности, – предупредил Дейтц. Он оглядел гостиную, убеждаясь, что его никто не услышит. – Мы должны быть уверены, что этот малый в Ванкувере на самом деле тот, за кого себя выдает, и что у него действительно неплохая репутация. Это, надеюсь, ясно?

– Естественно, мальчик мой, естественно.

– С чего, по-вашему, следует начать?

– В первую очередь нужно найти этому молодому человеку адвоката. Этим завтра в Ванкувере я займусь сам. Затем мы предпримем ряд юридических шагов, которые, будем надеяться, иммиграционное ведомство встретит со своим обычным и губительным бессердечием. А потом… Все остальное за вами.

Лидер оппозиции кивнул в знак согласия.

– Что ж, пока все звучит логично. Хотя по поводу адвоката есть одно соображение.

– Я найду подходящего человека – такого, чтобы мы могли на него положиться. Будьте уверены.

– Лучше всего, чтобы адвокат не принадлежал к нашей партии, – Бонар Дейтц медленно ронял слова, словно размышляя вслух. – В таком случае, когда мы выйдем на сцену, не будет столь очевидно, что все это подстроено. Вообще говоря, желательно, чтобы адвокат не принадлежал ни к какой партии.

– Разумно. Проблема, однако, в том, что большинство адвокатов поддерживает ту или иную партию.

– Но не все, – осторожно возразил Бонар Дейтц. – Новички, например. Те, кто только-только начинает практиковать, прямо со студенческой скамьи.

– Блестяще! – Лицо сенатора Деверо расплылось в широкой улыбке. – Вот это вы молодец! Мы отыщем непорочного девственника. Этакого ягненочка – и будем водить его на веревочке.

Глава 4

Когда Брайан Ричардсон, натянув боты, плотно обмотав шею шарфом и подняв воротник пальто, вышел из своего офиса на Спаркс-стрит и направился пешком к Парламентскому холму, по-прежнему шел снег, теперь, правда, он падал тяжелыми мокрыми хлопьями. Премьер-министр все-таки позвонил наконец и пригласил: “Вам лучше бы зайти. Есть о чем поговорить”. Проталкиваясь сквозь толпы алчущих рождественских покупок, Ричардсон дрожал от холода, который, казалось, еще усиливался свинцово-серыми сумерками, опускавшимися на город.

Ричардсон в равной степени не любил ни зиму, ни Рождество – первую из-за природной физической тяги к теплу, второе по причине агностицизма, который, по его убеждению, разделяло большинство других людей, не желающих, однако, в этом признаться. Однажды он даже заявил Джеймсу Хаудену: “В этом вашем Рождестве в десять раз больше фальши, нежели в политике – в любом из известных вам ее проявлений, только об этом никто не смеет сказать вслух. Знай себе бубнят: “Рождество слишком коммерциализировано”. Какого черта! Как раз лишь коммерческая сторона и имеет во всем этом хоть какой-то смысл”.

Эта мысль не случайно пришла сейчас на ум Ричардсону – он оказался рядом с ослепительно освещенными витринами, убранство которых было выдержано в традиционном рождественском духе. Вспомнив попавшееся ему на глаза сочетание рекламных объявлений, он улыбнулся. В витрине магазина электротоваров ярко-зелеными неоновыми буквами горело: “Мир земле, добро людям”. Ниже его не менее ярко сияло: “Купите сейчас – заплатите потом”.

Кроме нескольких подарков, в том числе и для Милли Фридмэн, которые ему предстояло приобрести сегодня вечером, ничто более, к великой радости Брайана Ричардсона, не обязывало его принимать участие в этом рождественском действе. Не в пример, скажем, Джеймсу Хаудену, который должен завтра утром – впрочем, как и почти каждое воскресенье – непременно показаться в церкви, несмотря на едва ли не столь же полное отсутствие у него религиозных убеждений, как и у самого Ричардсона.

Когда-то, несколько лет назад, еще в бытность Ричардсона сотрудником рекламного агентства, один из крупных клиентов-промышленников заказал ему проведение кампании под лозунгом “Идите в церкви”. В какой-то момент заказчик настоятельно предложил, чтобы Ричардсон сам последовал призыву собственной блестяще составленной рекламы и начал посещать церковь. Он уступил – рисковать потерять такого важного клиента он не решился. Потом, когда деловые связи агентства с промышленником прекратились, Ричардсон почувствовал тайное облегчение от того, что ему не требовалось более ублажать этого привередливого клиента.

Поэтому-то Ричардсону так нравилась его нынешняя работа. Ему лично не приходилось никого ублажать, а если возникала такая необходимость, то этим по его указанию занимались другие. Не вставала перед ним и необходимость постоянно заботиться о том, как он выглядит в глазах публики, – это дело политиков. У избавленного от подобных хлопот партийного лидера оставалась одна обязанность – держаться в тени, и под ее покровом он вполне мог жить так, как ему нравилось.

По этой именно причине Ричардсон в отличие от Милли Фридмэн не особенно опасался, что их телефонная беседа, когда они договаривались о свидании, могла быть подслушана; хотя, наверное, подумалось ему, в следующий раз надо будет проявить большую осторожность. Если, конечно, у них будет этот самый следующий раз.

Раз уж на то пошло, об этом следует хорошенько подумать, и, вероятно, разумнее всего после сегодняшнего вечера положить конец эпизоду с Милли Фридмэн.

"Бери и бросай”, – мелькнула у него мысль. В конце концов всегда найдется множество женщин, которые могут составить ему приятную компанию – в постели или вне ее.

Милли ему, конечно, нравилась; в ней чувствовались индивидуальность, душевная теплота и глубина характера, которые его привлекали. Да и в тот единственный раз в постели она была неплоха, хотя на его вкус и чересчур сдержанна. Но как бы то ни было, если они будут продолжать встречаться, это грозит эмоциональной привязанностью – нет, не ему, поскольку Ричардсон твердо решил как можно дольше избегать подобного рода вещей. Но вот Милли может пострадать – женщины склонны куда более серьезно воспринимать то, что мужчины считают простой и обычной любовной забавой. И Ричардсону очень не хотелось, чтобы с Милли это случилось.

Простоватая девушка в форме Армии спасения затрясла колокольчиком под самым его носом. Рядом с ней на подставке стоял стеклянный сосуд, в котором виднелись монеты: медь и мелкое серебро.

– Уделите толику от щедрот ваших, сэр, – обратилась она к Ричардсону. – На радость бедным в Рождество.

Голос ее звучал пронзительно, словно истончился от усталости, лицо покраснело от холода. Ричардсон сунул руку в карман и нащупал среди мелочи банкноту. Это оказалась десятидолларовая бумажка, и, повинуясь внезапному порыву, он опустил ее в стеклянный сосуд.

– Господь не оставит вас, – благодарно произнесла девушка. – Да благословит он вашу семью!

Ричардсон улыбнулся. Начни он объяснять, подумалось ему, и вся душещипательная сцена будет испорчена; начни он объяснять, что той семьи – жена, дети, – как он некогда ее себе воображал в моменты, которые сейчас считал приступами слюнявой сентиментальности, у него никогда не было. Зачем объяснять, что между ним и его женой Элоизой достигнуто рабочее соглашение, по которому они жили каждый своей жизнью, каждый своими интересами, но сохраняли внешнюю оболочку супружества – в том смысле, что делили кров, иногда пищу и еще реже – при соответствующих обстоятельствах – утоляли свои сексуальные аппетиты, учтиво пользуясь телом друг друга.

Помимо этого, между ними ничего не было, не осталось уже ничего общего, даже вспыхивавших когда-то горьких ссор. Теперь они с Элоизой никогда не ссорились, осознав, что пропасть между ними настолько глубока, что им не устранить даже мелких разногласий. А в последнее время, когда на первый план начали выходить другие интересы – главным образом его работа в партии, – остальное стало казаться все менее и менее значительным.

Кое-кто мог бы удивиться, почему они так старались сохранить видимость супружеской жизни, поскольку развод в Канаде (за исключением двух провинций) является делом относительно простым. Как правило, судьи довольствовались умеренно лживыми заявлениями сторон. Но, сказать по правде, они с Элоизой в браке чувствовали себя более свободно, нежели если бы его расторгли. В сложившейся ситуации каждый из них мог иметь связи на стороне – что они и делали. Но если такая связь начинала грозить осложнениями, супружеские узы всегда служили весьма удобным поводом, чтобы ее оборвать. Более того, опыт убеждал в том, что новый брак для любого из них, вероятнее всего, окажется не более успешным, чем первый.

Он ускорил шаги, стремясь как можно скорее укрыться от снега и холода. Войдя в безмолвный, пустынный Восточный блок, Ричардсон поднялся по лестнице в офис премьер-министра.

Милли Фридмэн в шерстяном пальто кораллового цвета и меховых сапожках на высоком каблуке надевала перед зеркалом белую норковую шапочку.

– Мне ведено идти домой, – она обернулась, улыбаясь Ричардсону. – Вы заходите. Боюсь, если речь пойдет о заседании комитета обороны, то это надолго.

– Не выйдет, – возразил Ричардсон. – У меня назначена встреча.

– Может, вам ее отменить? – предложила Милли.

Она отошла от зеркала: шапочка сидела как надо. “Изумительно красивая, весьма практичная и очень привлекательная вещичка”, – подумал Ричардсон. Лицо Милли сияло, на нем искрились большие серо-зеленые глаза.

– Черта с два! – воскликнул Ричардсон. В его ощупывающем взгляде виделось нескрываемое восхищение. Но тут он напомнил себе о принятом только что решении.

Глава 5

Закончив свой рассказ, Джеймс Хауден устало отодвинул кресло. Напротив него через старомодный письменный стол на четырех ножках, переходивший по наследству от одного премьер-министра к другому, на отведенном для посетителей кресле в молчаливом раздумье сидел Брайан Ричардсон. Его живой, острый ум впитывал и сортировал только что услышанные факты. В общих чертах предложения Вашингтона ему были известны, но подробности он сегодня узнал впервые. Хауден также ознакомил его с реакцией комитета обороны. Сейчас он с привычным мастерством занимался мысленной оценкой выгод и потерь, осложнений и случайностей, действий и противодействий. Детали можно обдумать потом, их будет несметное множество. В данный момент был необходим широкий стратегический план, который – и Ричардсон прекрасно это сознавал – станет наиважнейшим из всех, что ему когда-либо доводилось разрабатывать. Ибо если он потерпит неудачу, это будет означать поражение партии, а может быть, и гораздо больше, нежели поражение – ее полный крах.

– И еще одно, – прервал молчание Джеймс Хауден. Он поднялся из кресла и подошел к окну, выходящему на Парламентский холм. – Адриан Несбитсон должен уйти, – Нет! – Ричардсон энергично затряс головой. – Может быть, позднее, но только не сейчас. Если вы сейчас уберете Несбитсона, то какую бы причину мы ни назвали, его отстранение воспримут как следствие раскола в кабинете. А хуже этого для нас ничего и быть не может.

– Я опасался, что вы именно так и скажете, – признался Хауден. – Беда в том, что он совершенно бесполезен. Ладно, уж если нет другого выхода, как-нибудь обойдемся.

– Думаете, вам удастся держать его в руках?

– Надеюсь, – премьер-министр потер свой длинный крючковатый нос. – Сдается мне, он чего-то хочет. Можно этим воспользоваться, чтобы с ним поторговаться.

– Я бы не стал на него очень нажимать, – с сомнением в голосе произнес Ричардсон. – Не забывайте, что старик знаменит своей прямотой и упрямством.

– Хорошо, запомню ваш совет, – улыбнулся Хауден. – Есть еще вопросы?

– Да, – отрывисто бросил партийный функционер. – И довольно много. Но прежде всего давайте обсудим расклад по времени. Полагаю, что на такую крупную акцию мы должны получить мандат от народа. Во многих отношениях осенние выборы будут для нас наилучшей возможностью.

– Так долго мы ждать не можем, – решительно возразил Хауден. – Придется решать весной.

– А точнее?

– Я думаю распустить парламент сразу после визита королевы, тогда выборы проведем в мае. Ричардсон кивнул:

– Может получиться.

– Должно получиться.

– Что вы намерены предпринять после встречи в Вашингтоне?

Премьер-министр задумался.

– Хотел бы информировать парламент, скажем, недели через три.

– Вот тогда все и начнется, – усмехнулся Ричардсон.

– Думаю, вы правы. – На губах Хаудена мелькнула ответная улыбка. – К тому же это даст народу время привыкнуть до выборов к идее союзного акта.

– Если удастся заполучить королеву, это нам здорово поможет, – сказал Ричардсон. – Она побывала бы у нас в промежутке между обнародованием предложений и выборами.

– Мне тоже так подумалось, – согласился Хауден. – Она будет символом всего того, что мы сохраним за собой, и убедит людей по обе стороны границы, что мы не собираемся расставаться с нашей национальной самобытностью и самостоятельностью.

– Надеюсь, до выборов никакого соглашения подписано не будет?

– Нет. Им придется понять, что фактически все будет решаться на выборах. Но все переговоры мы завершим заблаговременно, с тем чтобы потом не терять времени. Время – наиважнейший для нас фактор.

– Как всегда, – согласился Ричардсон. Наступила пауза, потом он задумчиво продолжил:

– Значит, три недели до того, как все это выйдет наружу, потом четырнадцать недель до выборов. Немного, но, может быть, в этом есть и свои преимущества. Завершить все дело до тех пор, пока раскол не обрел широкие масштабы. – В его голосе зазвучали деловитые интонации. – Вот что я думаю.

Хауден вернулся от окна в свое кресло. Откинувшись на спинку, он сложил кончики пальцев и приготовился слушать.

– Все – я особо подчеркиваю, абсолютно все – зависит только от одного – доверия. – продолжил Ричардсон. – От полного доверия к одному-единственному человеку – к вам. По всей стране и на всех уровнях. Не будет такого доверия – мы проиграли. Если же мы его завоюем – можем победить. – Он умолк, тщательно обдумывая слова, и после недолгой паузы продолжил:

– Союзный акт.., кстати, по-моему, название надо менять.., в союзе такого рода, что вы предлагаете, нет ничего ужасного. В конце концов мы шли к этому на протяжении полувека, и в какой-то степени было бы неразумно от него отказываться. Но оппозиция приложит все силы, чтобы представить такой союз оскорбительным, и, думается, едва ли их можно за это осуждать. Впервые за долгие годы они заимеют настоящую проблему, за которую, конечно, уцепятся зубами и когтями, и Дейтц со своей компанией не преминут выжать из нее все, что смогут. Будут бросаться такими словами, как “предательство” и “продались”, а уж вас точно назовут Иудой.

– Меня и раньше обзывали по-всякому, а я тем не менее все еще здесь, не так ли?

– Весь фокус в том, чтобы остаться, – без улыбки ответил Ричардсон. – Нам совершенно необходимо так однозначно укрепить ваш образ в общественном мнении, чтобы народ испытывал к вам абсолютное доверие и был убежден, что все, что бы вы ни предлагали, ему во благо.

– Сейчас, считаете, нам до этого еще далеко?

– Самоуспокоение ни мне, ни вам пользы не принесет, – отрезал Ричардсон, и премьер-министр покраснел, но промолчал. Брайан же продолжал как ни в чем не бывало:

– Наш последний частный опрос общественного мнения свидетельствует, что по сравнению с тем же периодом прошлого года популярность правительства – и ваша тоже – упала на четыре процента. Ваша позиция слабее всего на Западе. К счастью, сдвиги, как видите, не очень существенные, но все же тенденция очевидна. Мы способны преодолеть эту тенденцию, но лишь при одном условии – если будем работать изо всех сил и, главное, быстро.

– Какие у вас предложения?

– Послезавтра я представлю вам список – причем длинный. В основном, правда, предложения будут сводиться к тому, что вам придется на время расстаться со всем этим, – Ричардсон обвел рукой кабинет, – покататься по стране: выступления перед публикой, освещение поездки в прессе, подключим и телевидение повсюду, где удастся заполучить эфирное время. Начать поездку надо бы как можно скорее – сразу после вашего возвращения из Вашингтона.

– Но вы не забыли, что парламент возобновляет работу менее чем через две недели?

– Отнюдь. В какие-то дни вам придется бывать одновременно в двух местах. – Здесь Ричардсон позволил себе подобие улыбки. – Надеюсь, вы не утратили умения высыпаться в самолетах.

– Вы, таким образом, предусматриваете, что часть этой поездки должна состояться перед обнародованием предложений в парламенте?

– Да. Если будем действовать быстро, мы это устроим. Я бы хотел в максимально возможной степени подготовить страну к тому, что ее ожидает, и в этом смысле ваши речи приобретают особую важность. Думается, нам следует подыскать для подготовки текстов новых людей, людей по-настоящему высшего класса, которые помогут вам выступать подобно Черчиллю, Рузвельту и Билли Грэму <Уильям Франклин Грэм – баптистский проповедник, организатор миротворческих “походов” в различные страны мира, дважды (1982 и 1984 гг.) побывавший в СССР.>; вместе взятым.

– Ладно. Теперь все?

– На данный момент все. – подтвердил Ричардсон. – Ах да! Кроме одной, боюсь, неприятной штуки. Небольшой скандальчик в Ванкувере из области иммиграции.

– Опять! – раздраженно воскликнул Хауден.

– Там обнаружился судовой заяц без гражданства, который хочет остаться в Канаде. Печать, похоже, уцепилась за это дело. Думаю, нам лучше уладить его как можно скорее. – Ричардсон изложил премьер-министру подробности сообщений, появившихся в дневных выпусках газет.

В какой-то момент Хауден решил было выбросить инцидент из головы. В конце концов есть пределы круга вопросов, которые должны решаться при личном вмешательстве премьер-министра, да еще в такое время, когда у него выше головы других важных дел… Но тут он напомнил себе о своем намерении решить вопрос с Харви Уоррендером.., о своей убежденности в том, что порой незначительные на первый взгляд эпизоды, бывает, обретают чрезвычайную важность.

– Вчера я говорил с Харви Уоррендером.

– Как же, как же, наслышан, – сухо ответил Ричардсон.

– Хотелось бы быть справедливым, – Хауден все еще вел мысленный спор сам с собой. – Кое-что из сказанного Харви не лишено смысла – в частности, об отказе в разрешении на въезд в страну. Вот тот случай, о котором вы мне рассказывали – ну, о депортированной женщине. Она же, оказывается, держала бордель в Гонконге, да к тому же венерическая больная.

– Так ведь газеты не станут этого печатать, даже если мы снабдим их такой информацией, – раздраженно возразил Ричардсон. – Люди поэтому знают одно – правительство, это жестокосердное чудовище, выкинуло вон из страны мать и дитя. Сами понимаете, как оппозиция сыграла на этом. Столько слез в парламенте пролили, хоть галоши надевай.

Премьер-министр усмехнулся.

– Именно поэтому ванкуверское дело надо решать – и быстро, – настаивал партийный организатор.

– Но ведь нельзя же впускать нежелательных лиц – вот как та женщина, например, – в качестве иммигрантов?

– А почему нет? – стоял на своем Ричардсон. – Особенно если тем самым можно избежать невыгодной нам шумихи? Все можно уладить по-тихому. В конце концов в прошлом году мы выдали тысячу двести специальных разрешений на въезд, в основном чтобы ублажить наших парламентариев. И можете быть уверены, что среди этого множества попадались и подозрительные личности. Так что изменится, если таких будет чуть больше?

Цифра тысяча двести поразила Хаудена. Он, конечно, знал, что иммиграционные законы в Канаде частенько обходятся, и подобная практика стала общепринятой среди политических партий формой оказания покровительства и услуг своим членам. Но масштабы его удивили. Он спросил:

– Действительно так много?

– Если по правде, то даже побольше, – сухо объяснил Ричардсон. – Под каждое специальное разрешение попадает от двадцати до пятидесяти иммигрантов, а общее число никто, к счастью, не подсчитывает.

Наступила пауза, потом премьер-министр сдержанно заметил:

– Харви и его заместитель считают, что мы должны неукоснительно соблюдать закон об иммиграции.

– Если бы вы не были королевским первым министром, – бросил Ричардсон, – я бы ответил вам одним коротким ясным словом.

Джеймс Хауден сдвинул брови. “Иногда, – подумал он. – Ричардсон уж слишком много себе позволяет”.

Не замечая недовольного выражения на лице премьер-министра, Ричардсон продолжал:

– В последние пятьдесят лет каждое правительство использовало закон об иммиграции для помощи членам своей партии. С чего бы нам вдруг отказаться от этой практики? С политической точки зрения в этом нет никакого смысла.

"Да, – мелькнула у Хаудена мысль, – все это так”. Он потянулся к телефонной трубке.

– Хорошо, – сказал он Ричардсону. – Будь по-вашему. Я сейчас же приглашу Харви Уоррендера. – Он попросил оператора на парламентском коммутаторе:

– Соедините меня с министром Уоррендером. Возможно, он дома.

Прикрыв ладонью микрофон, премьер-министр спросил Ричардсона:

– Что еще, по-вашему, кроме того, что мы обсуждали, нужно ему сказать?

Ричардсон расплылся в улыбке:

– Попробуйте посоветовать ему потверже стоять на земле обеими ногами. Может, тогда он не будет так часто попадать впросак.

– Если я скажу это Харви, – в свою очередь, ухмыльнулся Хауден, – он засыплет меня цитатами из Платона.

– А вы тогда ответьте ему из Менандра <Менандр (ок. 343 – ок. 291 гг. до н.э.) – древнегреческий поэт-комедиограф.>: “Чем выше поднимешься, тем больнее падать”.

Брови премьер-министра изумленно поползли вверх. Все-таки в Брайане Ричардсоне было немало такого, чему он не переставал удивляться.

На другом конце провода послышался голос телефонистки, и Хауден, выслушав ее, положил трубку и сообщил:

– Уоррендеры отбыли на праздник в загородный коттедж, и телефона там у них нет.

– А вольготно же вы даете ему жить – не то, что другим, – заметил на это Ричардсон.

– Но уж не в этот раз, – твердо пообещал Джеймс Хауден. – Послезавтра он будет здесь, и мы не дадим раскрутить этот ванкуверский инцидент. Это я вам гарантирую.

Глава 6

До квартиры Милли Фридмэн Брайан Ричардсон добрался в половине восьмого. Руки его были заняты двумя пакетами: один содержал одну унцию <Унция – примерно 28 граммов.> духов “Гирлен”, которые, как ему было известно, нравились Милли, второй – двадцать шесть унций джина.

К его приходу она переоделась, сменив строгий костюм, в котором была днем, на оранжевые брюки и незатейливый черный свитер, оживляемый лишь тройной ниткой жемчуга. “А в результате, – решил про себя Ричардсон, – изысканная и волнующая простота”.

Когда она входила в гостиную, он отметил ее необыкновенную грациозность. Каждое движение Милли отличалось выразительной ритмичностью и экономностью, она редко злоупотребляла жестикуляцией.

– Милли, – произнес он вслух, – вы удивительная девушка.

Позвякивая кубиками льда в бокалах, она принесла коктейли. Под оранжевыми брюками Ричардсон угадывал стройные ноги, упругие бедра, и опять эта бессознательная естественная ритмичность в каждом шаге… “Она похожа на молодую длинноногую скаковую лошадь”, – пришло ему в голову абсурдное сравнение.

– В каком смысле удивительная? – поинтересовалась Милли, протягивая ему бокал. Их пальцы соприкоснулись.

– Ну, вам без всяких там обычных прозрачных рубашечек и трусишек с кружавчиками и всего такого прочего удается быть самой сексуальной штучкой из двуногих.

Ричардсон поставил свой бокал, поднялся и поцеловал ее. На мгновение Милли замерла, потом осторожно высвободилась из его объятий и отвернулась.

– Брайан, – спросила она, – думаете, это правильно?

Девять лет назад она познала любовь и непереносимую боль утраты. Она полагала, что не любит Брайана Ричардсона, во всяком случае, так, как Джеймса Хаудена, но относилась к нему с теплотой и нежностью; эти чувства, она знала, могли перерасти в нечто гораздо большее, если позволят время и обстоятельства. Что, как подозревала Милли, едва ли произойдет: Ричардсон женат.., очень практичен.., и в конечном итоге еще один разрыв.., расставание.

– Что правильно, Милли? – решил уточнить Брайан Ричардсон.

– Думаю, вы сами знаете, – ровным голосом ответила она.

– Да, знаю. – Он взял в руки бокал, поднял его к свету, рассматривая содержимое, вновь поставил на столик.

Она хочет любви, призналась себе Милли. Все ее тело до боли жаждет любви. Но внезапно всю ее охватила тоска по чему-то большему, чем одна только физическая близость. Должны же быть какое-то постоянство, определенность. Да так ли они ей нужны в самом деле? Когда-то, когда она любила Джеймса Хаудена, она готова была довольствоваться куда меньшим.

Брайан Ричардсон медленно произнес:

– Я мог бы дурачить вас массой красивых слов, Милли. Но мы оба взрослые люди. Не думаю, чтобы вам это было нужно.

– Нет, – согласилась она. – Дурачить меня не нужно. Но и просто животным я тоже не хочу быть. Должно же существовать что-то большее.

– Для многих людей ничего большего не существует, – резко парировал он. – Если они честны сами с собой.

Через мгновение Ричардсон сам поразился, зачем он это сказал – из-за чрезмерной правдивости и прямоты, а может быть, из жалости к самому себе, из чувства, столь решительно осуждаемого им в других. Но действия, которое произвели его слова на Милли, он не ожидал. Ее глаза заблестели разом навернувшимися слезами.

– Милли, – с трудом выговорил он, – извините. Она отчаянно затрясла головой, и он решился подойти к ней. Вынув носовой платок, осторожно промокнул ей глаза и мокрые щеки.

– Послушайте же, – настаивал он, – я действительно не должен был так говорить.

– Все в порядке, – овладела собой Милли. – Похоже, вспомнилось, что я женщина.

«Боже ты мой, – подумала она, – что же это со мной происходит, со мной – такой всегда уверенной в себе Миллисент Фридмэн.., разревелась как девчонка… Что же этот человек для меня значит? Почему я не могу просто переступить через это, как бывало прежде?»

Ричардсон обнял ее.

– Я хочу тебя, Милли, – прошептал он. – Не знаю других слов, чтобы выразить иначе, но я хочу тебя, Милли.

Он приподнял ее лицо и поцеловал.

А на Милли вновь нахлынули сомнения и нерешительность.

– Нет, Брайан! Ну пожалуйста, не надо! – запротестовала она, но не сделала ни малейшей попытки вырваться из его объятий.

Его ласки пробудили в ней желание, все более острое и жгучее. Вот теперь ей все равно. “Потом опять будет одиночество, – робко шевельнулась у Милли мысль, – и чувство утраты, но это потом…” А сейчас.., сейчас, вот оно.., глаза закрылись, тело охватила дрожь.., сейчас, Брайан, сейчас…

– Ладно, – хрипло выговорила она.

В тишине выстрелом щелкнул выключатель. И донеслось тонкое пронзительное завывание двигателей самолета где-то высоко над городом. Звук приблизился, пронесся над ними и начал замирать вдали: самолет, выполнявший ночной рейс на Ванкувер с сенатором Деверо на борту среди прочих пассажиров, повернул в западном направлении, стремительно набирая высоту в ночной тьме.

– Будь нежным, Брайан, – прошептала Милли. – Сегодня, в этот раз.., прошу, пожалуйста, будь нежным.

ЭЛАН МЭЙТЛЭНД

Глава 1

В Ванкувере все рождественское утро Элан Мэйтлэнд проспал. Проснулся он с ощущением омерзительного вкуса во рту – накануне вечером крепко выпил в гостях у своего партнера по адвокатской конторе. Зевая и почесывая макушку коротко остриженной головы, он припомнил, что они прикончили пару бутылок на троих: он. Том Льюис и жена Тома Лиллиан. Конечно, они позволили себе лишку, поскольку ни у него, ни у Тома не было денег на подобные выходки, особенно сейчас, когда Лиллиан ждала ребенка, а у Тома возникли затруднения с выплатой взносов за крошечный домик, приобретенный в рассрочку полгода назад в Северном Ванкувере. “Да черт с ним со всем”, – подумал Элан, с трудом поднимая с кровати свою атлетическую шестифутовую фигуру. Босиком он прошлепал в ванную.

Возвратившись в комнату, натянул старые фланелевые брюки и застиранную футболку, некогда горделиво обозначавшую его принадлежность к родному колледжу. Приготовил себе чашку растворимого кофе и тост, наскреб из банки немного меда. Завтракал он, сидя на кровати, занимавшей едва ли не все ограниченное пространство его тесной холостяцкой квартирки на Гилфорд-стрит неподалеку от залива Инглиш-Бэй.

Позже при желании кровать можно заставить исчезнуть в стене как складной трап, но Элан редко торопился с этим занятием, предпочитая входить в новый день постепенно и не спеша, поскольку уже давно обнаружил, что наилучшим образом справляется со всеми делами, когда вникает в них медленно и без суеты.

Он погрузился в глубокое раздумье по поводу того, следует ли ему мобилизовать усилия и поджарить пару ломтиков бекона, когда раздался телефонный звонок. Звонил Том Льюис.

– Слушай, ты, болван этакий, – жизнерадостно обратился к нему Том, – что же ты никогда не упоминал своих приятелей из высшего общества, а?

– Не люблю хвастовства. Мы с Вандербильдами… – Элан с трудом проглотил непрожеванный кусок тоста. – Эй, какие там еще приятели?

– Сенатор Деверо, к примеру. Тот самый Ричард Деверо. Он приглашает тебя к себе домой сегодня. По-быстрому, одна нога здесь, другая там.

– С ума ты сошел?

– Это я-то? Мне только что звонил Брайант – из конторы “Каллинер, Брайант, Мортимер, Лэйн и Роберте”, известной также под названием “Мы, народ”. Они ведут практически всю юридическую работу для старика Деверо, но на этот раз сенатору нужен конкретно и лично ты.

– Откуда же он обо мне узнал? – скептически протянул Элан. – Ошибка это, кто-то, очевидно, перепутал фамилию.

– Слушай, малыш, – назидательно заявил Том, – если уж природа наделила тебя глупостью выше средней, не усугубляй. Им нужен именно Элан Мэйтлэнд из новой процветающей конторы – чего ты там хмыкаешь? Она бы и процветала, найди мы хотя бы пару клиентов, – так вот, из процветающей конторы “Льюис и Мэйтлэнд”. Это ведь ты?

– В общем, конечно, я, но…

– Конечно, мне не понять, почему такому человеку, как сенатор Деверо, мог понадобиться Мэйтлэнд, когда есть Льюис, который завершил юридическое образование на целый год раньше, чем упомянутый Мэйтлэнд, да который к тому же, как наглядно демонстрирует данная беседа, значительно умнее вышепоименованного Мэйтлэнда, но тем не менее…

– Минутку, – прервал его Элан. – Ты ведь назвал Деверо, точно Деверо.

– Не более, правда, шести раз за последнюю минуту, что, конечно, я понимаю, явно недостаточно, чтобы до тебя наконец дошло…

– На последнем курсе колледжа была у нас какая-то Шерон Деверо. Да ничего особенного, ладно тебе, встречались несколько раз в компаниях, потом разок пригласил ее на свидание, но с тех пор больше не видел. Может, она…

– Может, она, а может, и не она. Знаю только, что сенатор Деверо в это ясное и солнечное рождественское утро ждет к себе некоего Элана Мэйтлэнда.

– А что, и пойду, – заявил Элан. – А вдруг у него под елкой для меня припасен гостинец?

– Вот его адрес, – предусмотрительно подсказал Том и, когда Элан кончил царапать ручкой по листку бумаги, сообщил:

– Буду молиться за тебя. Слушай, наверное, даже позвоню домовладельцу, что сдает нам помещение под контору, и заставлю его тоже молиться за тебя – а что, в конце концов от этого зависит, получит ли он свою арендную плату.

– Передай ему, что я сделаю все, что в моих силах.

– Ну, в этом никто и не сомневался, – заверил его Том. – Удачи, малыш.

Глава 2

"Сенатор Деверо – и ничего в этом нет удивительного, – подумалось Элану Мэйтлэнду, – жил на Саут-Уэст-Мэрин-драйв”.

Элан довольно хорошо знал эти места: и по рассказам, и через эпизодические знакомства в студенческие годы. Поднявшийся высоко-высоко над самым центром Ванкувера, район слыл местом сосредоточения несметных состояний и светской меккой для всех честолюбцев. Почти отовсюду с Мэрин-драйв открывался захватывающий вид, а в ясные дни можно было разглядеть даже границу с американским штатом Вашингтон. Вид этот, как было известно Элану Мэйтлэнду, имел также и символическое значение, поскольку в большинстве своем обосновавшиеся здесь или сами добились весьма высокого положения в обществе, или обладали им от рождения.

Другим символом были огромные плоты на реке Фрэйзер, либо причаленные к берегу, либо царственно влекомые буксирами к лесопилкам. Богатство провинции Британская Колумбия начиналось с лесозаготовок и деревообработки, да и сейчас в основном поддерживалось этими отраслями.

Взору Элана Мэйтлэнда открылся очаровательный кусочек реки Фрэйзер, и в тот же момент он обнаружил, что прибыл к дому сенатора Деверо. Сенатор, решил Элан, устроился в самом живописном на всем берегу месте.

Было солнечно, ясно и сухо. Он повел автомобиль к просторному особняку в стиле эпохи Тюдоров. Защищенное от любопытных глаз прохожих живой изгородью кедровых деревьев здание располагалось на значительном удалении от шоссе, к нему вела извилистая подъездная дорожка, начинавшаяся у двустворчатых металлических ворот, увенчанных двумя фантастическими фигурами. В конце дорожки стоял сверкающий “крайслер-империэл”, и Элан Мэйтлэнд пристроил позади него свой обшарпанный “шевроле”. Он прошел к массивной, усеянной крупными шляпками гвоздей двери в глубине величественного портика и позвонил. Дверь тут же распахнулась.

– Доброе утро, меня зовут Мэйтлэнд, – представился Элан дворецкому.

– Проходите, пожалуйста, сэр, – пригласил дворецкий, хрупкий седовласый старик, двигавшийся так, словно ноги причиняли ему непереносимую боль. Он провел Элана коротким, облицованным плиткой коридором в просторный вестибюль. В дверях вестибюля появилась тонкая, стройная фигурка.

Это была Шерон Деверо – именно такой он ее и запомнил. Отнюдь не красавица, но весьма изящная, можно даже сказать, миниатюрная, с немного удлиненным лицом и глубокими, искрящимися юмором глазами. А вот прическа у нее изменилась. Тогда она была жгучей брюнеткой с длиннющими волосами, нынче же стала коротко стриженной блондинкой, что, по его мнению, очень ей шло.

– Привет, – поздоровался Элан. – Мне сказали, вам тут адвокат требуется.

– В данный момент, – молниеносно среагировала Шерон, – нам больше нужен водопроводчик. Дедушкину ванную так и заливает.

Теперь он вспомнил еще кое-что – ямочку на левой щеке, появлявшуюся, когда она улыбалась, как вот в эту минуту.

– Перед вами как раз адвокат, который подрабатывает именно по водопроводной части. В юриспруденции в последнее время дела идут далеко не блестяще, – объяснил он.

Шерон рассмеялась.

– Тогда я рада, что вспомнила про Элана Мэйтлэнда. Дворецкий помог ему снять пальто, и Элан с любопытством осмотрелся.

Особняк – как снаружи, так и внутри – всем своим видом говорил о богатстве и благополучии. Они стояли в огромном вестибюле, облицованном по стенам полированными панелями, высокий потолок в стиле Ренессанса отражался в сияющем дубовом паркете. В массивном камине тюдоровской эпохи, обрамленном пилястрами с каннелюрами, весело полыхали поленья, неподалеку от него на трапезном столе елизаветинских времен стоял искусно подобранный букет алых и желтых роз. На цветастом ковре из Кермана <Знаменитый ковроткачеством город на юго-востоке Ирана.> расположились друг против друга величественное йоркширское кресло и уютная софа, по обеим сторонам окон эркера висели тяжелые вышитые шерстью шторы.

– Дедушка только вчера вечером вернулся из Оттавы, – сообщила ему Шерон, – и сегодня за завтраком обмолвился, что ему нужен молодой Эйб Линкольн <Авраам Линкольн (1809 – 1865) – 16-й президент США (1861 – 1865), адвокат по профессии, один из организаторов Республиканской партии, выступившей против рабства.>. Тут-то я и скажи, что знавала некоего Элана Мэйтлэнда, который собирался стать адвокатом и был просто напичкан всевозможными идеями.., кстати, ты их еще не растерял?

– Да, по-моему, нет, – ответил Элан слегка сконфуженно. Видимо, в свое время он откровенничал с этой девчушкой куда больше, чем мог сейчас припомнить. – Спасибо, что подумала обо мне.

В доме было тепло, и Элан повертел шеей в жестком крахмальном воротнике белой рубашки, которую надел под единственный приличный костюм пуританского темно-серого цвета.

– Пойдем в гостиную, – пригласила Шерон. – Дед сейчас подойдет.

Он пошел за ней через зал. Шерон распахнула дверь, и на них хлынул поток солнечного света.

Комната, в которой они оказались, была еще просторнее вестибюля, но тем не менее очень светлая и потому не производившая давящего впечатления. Обставлена она была чиппендейлом и шератоном <Стили мебели XVIII в.>, на полу – светлые персидские ковры, стены обтянуты дамасской тканью и украшены золочеными хрустальными бра. Несколько подлинников маслом: Дега, Сезанн и более современный Лоурен Харрис. Один угол гостиной целиком занимала гигантская пушистая елка, поблескивавшая рождественскими украшениями, рядом стоял “стейнвей” <Всемирно известная марка роялей высшего класса.>. Закрытые сейчас створчатые окна выходили на выложенную каменными плитами террасу.

– А дедушка, я так понимаю, это сенатор Деверо? – уточнил Элан.

– Ох, я забыла, что ты можешь не знать. – Шерон указала ему на канапе и сама села напротив. – Мои родители, понимаешь, развелись. Папа живет в Европе, по большей части в Швейцарии. А мама снова вышла замуж и уехала в Аргентину, а я вот живу здесь.

Произнесла она это все с подкупающей откровенностью и без тени горечи или сожаления.

– Так-так-так. Вот это и есть тот самый молодой человек, – пробасил сенатор Деверо от двери.

Седые волосы тщательно причесаны, безупречно отутюженная визитка без единой морщинки, в петлице рдел бутончик розы. Потирая ладони, сенатор прошел в гостиную.

Шерон совершила обряд представления.

– Прошу простить меня, мистер Мэйтлэнд, – с изысканной вежливостью извинился сенатор, – что побеспокоил вас в праздничный день. Уповаю, что не причинил вам уж очень больших неудобств.

– Нет, сэр, – пробормотал Элан.

– Отлично. Тогда, может быть, прежде чем мы перейдем к делу, не откажетесь отведать с нами старого хереса?

– Благодарю вас.

Только теперь он заметил стоявшие на столе красного дерева бокалы и хрустальный графин. Пока Шерон разливала херес, Элан позволил себе обратиться к старому Деверо:

– Изумительно красиво у вас здесь, сенатор.

– Приятно слышать, что вам нравится, мальчик мой, – старик, похоже, испытывал искреннее удовольствие. – Всю свою жизнь я посвятил тому, чтобы окружить себя изысканными и изящными вещами.

– Дедушка у нас весьма знаменит как коллекционер, – сообщила Шерон, протягивая им бокалы. – Беда только в том, что порой кажется, будто живешь в каком-то музее.

– Молодежь презирает старину или только делает вид. – Сенатор Деверо снисходительно улыбнулся внучке. – Хотя Шерон, по-моему, еще не безнадежна. Интерьер этой комнаты мы замыслили вместе с ней.

– И с весьма впечатляющим результатом, – польстил Элан.

– Признаюсь, я и сам так считаю, – сенатор обвел комнату любовным взглядом. – У нас здесь есть несколько совершенно особенных вещиц. Вот это, например, великолепный образец искусства времен династии Тан <Китайская императорская династия в 618 – 907 гг.>. – Его пальцы коснулись ласкающим движением тонко раскрашенной глиняной фигурки всадника на лошади. Она стояла отдельно на мраморной плите высокой подставки. – Столетия назад ее изготовил гениальный мастер, живший в цивилизации, возможно, гораздо более просвещенной, нежели наша собственная сегодня. "

– Она действительно само совершенство, – согласился Элан.

"Да в одной только этой гостиной целое состояние”, – уколола его мысль. По контрасту с окружающей роскошью сразу вспомнилось убогое двухкомнатное бунгало Тома Льюиса, где он провел вчерашний вечер.

– А теперь к делу, – голос сенатора зазвучал сухо и деловито.

Все трое расселись.

– Приношу извинения, мальчик мой, за столь внезапное и срочное приглашение. Возникло, однако, одно дело, пробудившее во мне озабоченность и сочувствие. И, как мне думается, оно не терпит отлагательства. – Сенатор Деверо далее объяснил, что его заинтересовал судовой заяц Анри Дюваль, “этот несчастный молодой человек, без крова и без родины, что стоит у наших ворот, моля во имя гуманизма о разрешении на въезд”.

– Да, – сказал Элан, – читал я вчера эту историю. Помнится, мне еще подумалось, что здесь мало что можно предпринять.

Шерон, внимательно слушавшая их беседу, вмешалась:

– Это почему же?

– Главным образом потому, что канадский закон об иммиграции весьма жестко определяет, кому разрешен въезд, а кому нет.

– Но газеты пишут, – возразила Шерон, – что его даже не выслушали в суде.

– Да, мальчик мой, вот на это что скажете? – сенатор вопросительно вздернул бровь. – Где же наша хваленая свобода, если человек – любой человек – не может обратиться в суд?

– Поймите меня правильно, – терпеливо объяснил Элан. – Я ведь не защищаю существующее положение вещей. Более того, мы изучали закон об иммиграции на юридическом факультете, и я считаю, что в нем много не правильного и несправедливого. Я говорю о законе в том виде, в каком он сейчас действует. А если речь идет о его изменении, то это больше по вашей части, сенатор.

Сенатор Деверо горестно вздохнул.

– Вот это трудно, ох как это трудно с таким негибким правительством, какое сейчас у власти. Но скажите мне, вы действительно уверены, что для этого несчастного молодого человека так-таки ничего нельзя сделать – в юридическом смысле, имею в виду? Элан колебался:

– Но это только экспромтом.

– Естественно.

– Ладно, если предположить, что изложенные в газетах факты достаточно достоверны, то этот Дюваль не имеет вообще никаких прав. Прежде чем он смог бы обратиться в суд – если такой шаг принес бы какую-нибудь пользу, в чем я сомневаюсь, – ему было бы необходимо получить официальное разрешение на въезд в страну, что представляется маловероятным. – Элан бросил взгляд на Шерон. – По моим расчетам, все закончится тем, что судно продолжит плавание, а вместе с ним и этот Дюваль.

– Возможно, возможно, – протянул сенатор, разглядывая пейзаж Сезанна, висевший перед ним на стене. – А все же иногда в законах обнаруживаются лазейки.

– И очень часто, – согласился Элан. – Я же предупредил, что высказываю мнение, что называется, в предварительном порядке, без изучения вопроса. Чистый экспромт.

– Да, конечно, я понимаю, мальчик мой, – сенатор оторвал наконец взгляд от картины и вновь продолжил деловым тоном:

– Именно поэтому я прошу вас как можно глубже изучить это дело и посмотреть, найдутся ли какие-либо лазейки. Короче, я хочу, чтобы вы как адвокат представляли интересы этого несчастного молодого человека.

– Но если он…

Сенатор Деверо остановил его жестом предостерегающе поднятой руки.

– Сначала выслушайте меня. Я намерен оплатить вам гонорар за юридическую помощь и все ваши расходы по этому делу. Взамен я прошу только одно – чтобы мое участие в нем оставалось в тайне.

Элан в растерянности заерзал на канапе. Момент, он прекрасно понимал это, может оказаться весьма важным – как для него, так и для других. Само по себе данное дело пусть будет пустышкой, но, если его правильно повести, оно поможет ему установить полезные в будущем связи, а впоследствии и получить работу над другими делами. Когда он утром ехал сюда, он не знал, что его ждет, теперь, когда стало известно, он, казалось, должен был радоваться. А его все же терзали сомнения. Элан подозревал, что здесь кроется нечто гораздо большее, чем старик счел нужным ему открыть. Он явственно ощущал на себе взгляд Шерон.

Неожиданно даже для себя Элан спросил:

– Но почему, сенатор?

– Что почему, мальчик мой? – ласково поинтересовался Деверо.

– Почему вы так хотите, чтобы ваше участие оставалось в тайне?

На мгновение сенатор, похоже, смешался, потом лицо его прояснилось.

– В Библии сказано что-то вроде того, что, когда берешься за благодеяние, пусть левая рука не ведает, что творит правая.

Исполнено это было отлично. Но в голове у Элана все стало на свои места. Он тихо переспросил:

– На самом деле речь идет, видимо, не о благодеянии, а о политике, сэр? Сенатор сдвинул брови.

– Боюсь, не понимаю вас.

"Ну, – подумал Элан, – вот и все. Вот ты и сорвал сделку и потерял первого в твоей жизни крупного клиента”. Вслух он твердо проговорил:

– Сегодня иммиграция составляет главную политическую проблему. Это конкретное дело уже попало в газеты и может доставить правительству множество неприятностей. Не это ли вы задумали, сенатор? Использовать в своих целях того юношу на судне как своего рода пешку? И не поэтому ли вы обратились ко мне – молодому и зеленому, а не в вашу обычную юридическую фирму, которую сразу связали бы с вами? Очень сожалею, сэр, но вести юридическую практику таким образом в мои планы не входит.

Он говорил резче, чем намеревался, но возмущенное негодование в нем взяло верх. Он спросил себя: “А как же я все это объясню своему партнеру Тому Льюису? Как Том поступил бы на моем месте?” Элан подозревал, что Льюис действовал бы иначе: его партнер обладал достаточным здравомыслием, чтобы не отказываться от гонорара из-за дурацкого донкихотства.

Сквозь эти мысли извне прорвался какой-то дребезжащий звук. К своему удивлению, он обнаружил, что слышит довольный смешок сенатора Деверо.

– Молодой и зеленый – так вы, по-моему, сказали, мальчик мой? – сенатор опять залился смешком, мягко колыхая брюшком. – Ну-ну, может, и молодой, но уж точно не зеленый. А ты как думаешь, Шерон?

– Я бы сказала, что ты, дед попался. Элан заметил в устремленном на него взгляде Шерон нескрываемое уважение.

– Согласен, милочка, и вправду попался. Ты отыскала очень неглупого молодого человека.

Элан ощутил, что атмосфера резко изменилась, он, правда, не был уверен, в лучшую ли сторону. Точно теперь он знал одно – сенатор Деверо был человеком непростым и многогранным.

– Ну ладно, значит, карты на стол, – тон сенатора также изменился, его голос звучал не столь внушительно, сейчас он словно обращался к равному себе. – Предположим, все, что вы здесь наговорили, правда. Но следует ли из этого, что тот молодой человек на судне так и не имеет права на юридическую помощь? Следует ли из этого, что ему нельзя протянуть руку помощи только потому, что мотивы отдельного лица, в данном случае – мои, могут носить неоднозначный характер? Если бы вы, мальчик мой, не дай Бог, тонули, разве вы стали бы думать о том, что тот, кто бросился вас спасать, поступил так исключительно потому, что посчитал, будто живой вы ему можете еще пригодиться?

– Да, – согласился Элан, – пожалуй, вы правы.

– Тогда в чем разница? Если она вообще существует. – Сенатор Деверо подался вперед. – Позвольте кое-что у вас спросить. Думаю, вы верите в то, что любая несправедливость должна быть исправлена?

– Конечно.

– Конечно, – повторил сенатор, кивая головой, словно удовлетворенный собственной проницательностью. – Возьмем тогда этого молодого человека на судне. Нам говорят, что у него нет никаких законных прав. Он не является ни канадским гражданином, ни добропорядочным иммигрантом, ни даже транзитным гостем, который сойдет на берег и вскоре покинет страну. В глазах закона его просто не существует. Поэтому, даже если он пожелает апеллировать к закону – обратиться в суд за разрешением на въезд в эту или другую страну, – он не сможет этого сделать. Правильно?

– Я бы не стал прибегать к таким формулировкам, – осторожно согласился Элан, – но по сути правильно.

– Иными словами, ответ утвердительный.

– Да, – криво усмехнулся Элан.

– Тогда давайте предположим еще, что сегодня ночью этот же самый человек на судне в Ванкуверском порту совершит поджог или убийство. Тогда что с ним станет?

Элан кивнул. Он понял, куда клонит сенатор.

– Его отконвоируют на берег и подвергнут суду.

– Именно так, мальчик мой. И если признают виновным, то, не сомневайтесь, накажут – вне зависимости от того, пользуется он гражданским статусом или нет. Таким образом, как мы убедились, закон может достать Анри Дюваля, хотя для него самого закон недостижим.

Это был чисто и мастерски сработанный довод. “И нечему удивляться, – подумал Элан, – старик ведь – искушенный и опытный полемист”.

Как бы то ни было, его аргумент содержал глубокий смысл. Действительно, почему закон должен действовать столь односторонне – против человека, а не в его защиту? И даже если мотивы сенатора Деверо носили чисто политический характер, ничто не могло изменить сути приведенного им факта – человеку, находящемуся среди людей, отказано в элементарном человеческом праве.

Элан погрузился в раздумье. Что может сделать закон для этого человека на судне? Все или ничего? А если ничего – то почему?

Элан Мэйтлэнц не питал иллюзий относительно закона. При всей своей неопытности в адвокатуре он прекрасно понимал, что справедливость не является ни безусловной, ни беспристрастной и что порой несправедливость торжествует над правотой. Он знал, что общественное положение имеет большое значение, когда дело доходит до преступления и наказания, и что состоятельных людей, которые могут использовать все предусмотренные законом ходы, ждет не столь страшное возмездие за содеянное зло, нежели тех, кому менее тугие кошельки не позволяют сделать этого. Он был уверен, что временами из-за медлительности закона безвинным отказывают в их правах и что те, кто заслуживает пересмотра дел, не добиваются этого из-за недоступной стоимости одного дня в судебном процессе. А на другой чаше весов – заваленные делами суды, совершающие скороспелое правосудие, зачастую не заботясь о соблюдении прав обвиняемого.

Элан постиг эти вещи точно так же, как их постепенно, но неизбежно узнают все студенты и начинающие адвокаты. Нередко они больно ранили его – так же, как и его старших коллег, чей идеализм не поистерся за годы работы в коллегии адвокатов.

Однако при всех своих пороках закон обладал одним величайшим достоинством. Он был. Он существовал. Его величайшее достоинство было в его наличии.

Само существование закона служило подтверждением того, что равные права человека являются достойной целью. Что же касается его недостатков, то и здесь в свое время произойдут реформы; они всегда происходят, хотя и отстают от потребности в них. В то же время двери суда открыты для всех – и для самых ничтожных, и для самых великих, – если они пожелают туда обратиться. Кроме того, существуют еще и апелляционные суды.

Для всех, похоже, кроме, одного человека по имени Анри Дюваль.

Элан заметил, что сенатор наблюдает за ним, застыв в выжидательной позе. Лицо Шерон омрачилось тенью встревоженной озабоченности.

– Сенатор Деверо, – начал Элан, – если я возьмусь за это дело – в случае, если этот человек на судне пожелает, чтобы я представлял его интересы, – он сам будет моим клиентом. Правильно?

– Думаю, что можно сформулировать и так.

– Иными словами, ответ утвердительный. Сенатор расхохотался, откинув голову.

– А вы мне начинаете нравиться, мальчик мой. Пожалуйста, продолжайте.

– И хотя за этим делом будете стоять вы, сенатор, – заявил Элан, тщательно выбирая слова, – любые действия, предпринимаемые от имени моего клиента, будут определяться единственно моим клиентом и мною без консультаций с какой-либо третьей стороной.

Старик испытующе оглядел Элана.

– Не считаете ли вы, что тот, кто платит музыканту…

– Нет, сэр, не в данном случае. Я считаю необходимым делать так, как лучше для моего клиента, а не то, что кажется выгодным с политической точки зрения.

Улыбка исчезла с лица сенатора, в голосе его зазвучал явный холодок.

– Я мог бы напомнить, что вам предоставляется возможность, за которую ухватились бы многие начинающие адвокаты.

Элан поднялся.

– Тогда я посоветую вам заглянуть в справочник по профессиям, сэр, – он обернулся к Шерон. – Прости, если подвел тебя.

– Минутку! – окликнул его сенатор. Он тоже встал и уставился в глаза Элану. Голос его гремел на басовых нотах. – Должен сказать вам, мальчик мой, что я считаю вас весьма нетерпеливым, дерзким и неблагодарным… Я принимаю ваши условия!

Они скрепили соглашение рукопожатием, после чего Элан отклонил приглашение сенатора остаться на ленч, – Мне лучше бы попасть на судно уже сегодня, – объяснил он. – Может статься, что у нас будет не так много времени до отплытия.

Шерон проводила его до двери. Надевая пальто, он ощущал ее близость, запах ее духов.

Слегка смущенно и неловко он проговорил;

– Приятно было повидаться, Шерон. Она ответила улыбкой:

– Мне тоже, – на какое-то мгновение вновь появилась и тут же исчезла эта ее очаровательная улыбка. – Даже если тебе не нужно отчитываться перед дедом, обязательно приходи навестить нас.

– Никак не могу понять, – радостно признался Элан, – почему я столько времени этого не делал.

Глава 3

После прошедшего накануне ночью дождя в порту остались огромные лужи, и Элан Мэйтлэнд осторожно обходил их, время от времени поглядывая на силуэты судов, мрачно темневших на фоне серого низкого неба. Однорукий сторож с дворнягой – единственный человек, встретившийся ему в безмолвном и безлюдном доке – показал ему дорогу, и теперь, разбирая названия на отшвартованных судах, он определил, что “Вастервик” стоял вторым от начала.

Единственным признаком жизни на судне была тонкая струйка дыма, которую тут же разгонял ветер, едва она успевала подняться. Вокруг “Вастервика” раздавались приглушенные, едва слышные звуки: плеск воды и поскрипывание дерева где-то внизу, сверху доносился тоскливый плач мечущихся чаек. “Голос порта – это голос одиночества”, – подумал Элан. Сколько же портов говорило этим голосом с человеком, на встречу с которым он шел!

Он также раздумывал над тем, что же за личностью окажется этот заяц Анри Дюваль. Газеты, спору нет, описывали его с симпатией и сочувствием, но газеты так часто далеки от истины в своих публикациях. Более чем вероятно, пришло в голову Элану, что человек этот – наихудшего сорта океанский бродяга, который никому не нужен – и по веским причинам.

Он добрался до металлического трапа и стал взбираться по нему на борт судна. К тому времени, когда он вскарабкался на верхнюю перекладину, его ладони были сплошь перемазаны ржавчиной.

Проход на палубу перегораживала цепь, с которой свисал кусок фанеры. Грубо намалеванная на нем надпись предупреждала:

ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН ПО ПРИКАЗУ КАПИТАНА С. ЯАБЕКА.

Элан снял цепь с крючка и ступил на палубу. Не успел он сделать нескольких шагов к металлической двери, как его остановил резкий голос:

– Табличку видели? Хватит с нас репортеров! Элан обернулся. По палубе к нему спешил высокий худой человек лет тридцати – сорока. Помятый коричневый костюм, на лице заметная щетина. Его акцент – невнятное, мягкое “р” – выдавал скандинава.

– А я не репортер, – возразил Элан. – Мне нужен капитан.

– Капитан занят. Я третий помощник. – Высокий закашлялся, прочистил горло и метко сплюнул через борт.

– Крепко же вы простыли, – заметил Элан.

– А! Вся эта ваша страна – одна сырость и холод. У нас дома, в Швеции, тоже холодно, но воздух-то, воздух сухой. Зачем вам капитан?

– Я адвокат, – отрекомендовался Элан. – Пришел выяснить, не смогу ли чем помочь вашему зайцу, Анри Дювалю.

– Дюваль! Дюваль! Всем вдруг нужен Дюваль. Он становится у нас здесь самой важной фигурой. Ну, вам ему не помочь. Мы – как это сказать? – влипли. Он останется с нами, пока судно не затонет. – Высокий язвительно усмехнулся. – Оглянитесь вокруг, ждать уже недолго.

Элан посмотрел на ржавчину и облупившуюся краску. Принюхался – зловоние гниющей капусты напористо било в ноздри.

– Да, – ответил он. – Я вас понял.

– Раз вы не репортер, – уступил высокий, – капитан, может, вас и примет. Пошли! Я провожу вас – мой вам подарок на Рождество.

***

В капитанской каюте стояла удушающая жара. Ее владельцу она явно нравилась, поскольку, заметил Элан, оба иллюминатора были задраены наглухо. Воздух в каюте в основном состоял из дыма крепчайшего табака.

Капитан Яабек в рубашке с короткими рукавами и старомодных матерчатых шлепанцах поднялся из кожаного кресла навстречу входившему Элану. Он читал книгу – тяжелый фолиант, который сейчас бережно отложил в сторону.

– Рад, что вы согласились со мной встретиться, – поблагодарил его Элан. – Моя фамилия Мэйтлэнд.

– А я Сигурд Яабек, – капитан протянул ему узловатую, поросшую волосами руку. – Мой третий помощник говорит, вы адвокат.

– Совершенно верно, – подтвердил Элан. – Прочитал о вашем зайце и решил посмотреть, не смогу ли ему помочь.

– Садитесь, пожалуйста, – капитан указал на стул и сам опустился в кресло.

В отличие от остального судна, обратил внимание Элан, каюта капитана выделялась комфортом и чистотой, дерево и медь так и сияли. Три переборки были отделаны дубовыми панелями, обстановку составляли зеленые кожаные стулья, небольшой обеденный стол и полированный складной письменный столик. Портьера прикрывала проход, по всей вероятности, в спальню. Взгляд Элана скользил по окружающим предметам, потом с любопытством остановился на отложенной капитаном книге.

– Достоевский, – подсказал капитан Яабек. – “Преступление и наказание”.

– Вы читаете ее в оригинале, на русском! – изумленно воскликнул Элан.

– Боюсь, что получается медленно, – признался капитан. – Как раз по-русски я читаю не очень хорошо.

Он взял из пепельницы трубку, выбил пепел и стал набивать ее табаком.

– Достоевский верит в то, что справедливость в конечном итоге всегда торжествует.

– А вы разве нет?

– Иногда нет сил ждать так долго. Особенно когда молод.

– Как ваш Анри Дюваль?

Капитан задумался, посасывая трубку.

– Что вы надеетесь сделать? Он же никто. Его просто не существует.

– Может быть, ничего и не удастся, – не стал возражать Элан. – Но все равно я бы хотел с ним поговорить. У людей пробудился интерес, и кое-кто из них не отказался бы помочь, если есть такая возможность.

Капитан Яабек испытующе взглянул на Элана.

– И сколько продержится этот интерес? Или мой юный заяц станет, как у вас говорят, “чудом на девять дней”?

– В этом последнем случае у нас остается только семь дней, – уточнил Элан.

И вновь капитан не торопился с ответом. Потом начал, тщательно обдумывая слова:

– Вы ведь понимаете, что я обязан избавиться от этого человека. Кормить зайцев стоит денег, а в наши дни денег не хватает даже на содержание судна. Прибыли невелики, утверждают судовладельцы, и мы поэтому должны на всем экономить. Вы уже видели, в каком состоянии находится наше судно.

– Я все понимаю, капитан.

– Но этот молодой человек был со мной в течение двадцати месяцев. За это время может сложиться, скажем так, мнение, может даже возникнуть привязанность, – голос капитана звучал неторопливо и монотонно. – У парнишки не было хорошей жизни, а может, никогда и не будет, и, думаю, это вовсе не мое дело. И все же я не хотел бы, чтобы в нем пробудили надежду, а потом вдруг безжалостно ее отняли.

– Могу только повторить, – сказал на это Элан, – что есть люди, заинтересованные в том, чтобы дать ему здесь шанс. Возможно, это окажется невозможным, но ведь никогда не узнаешь, если не попробуешь.

– Это правда, – кивнул капитан. – Хорошо, мистер Мэйтлэнд, я пошлю за Дювалем, вы можете поговорить здесь. Мне уйти, чтобы вам не мешать?

– Нет, – возразил Элан. – Я бы предпочел, чтобы вы остались.

Анри Дюваль, заметно волнуясь, стоял в дверном проеме. Он обвел взглядом Элана Мэйтлэнда, затем перевел его на капитана Яабека.

Капитан жестом пригласил его войти.

– Не бойся. Вот этот джентльмен, мистер Мэйтлэнд, адвокат. Он пришел тебе помочь.

– Читал о вас вчера, – объяснил Элан, улыбнувшись Анри. Он протянул ему руку, и тот неуверенно и робко ее пожал. Элан отметил, что Дюваль выглядит еще моложе, чем на газетной фотографии, и что в его глубоко посаженных глазах мелькает настороженная подозрительность.

– Там хорошо, что было написано? Да? – вопрос был задан с тревожной торопливостью.

– Написано очень хорошо, – успокоил его Элан. – Вот пришел выяснить, насколько там все соответствует правде.

– Все правда! Я говорить одну правду! – воскликнул Дюваль, на лице его появилось выражение оскорбленного самолюбия.

"Надо бы осторожнее выбирать слова”, – решил про себя Элан.

– А я в этом и не сомневаюсь, – подчеркнуто твердо заявил он. – Вопрос в том, насколько правильно газета изложила ваш рассказ.

– Я не понимать, – все еще обиженно замотал головой Дюваль.

– Давайте оставим это на минуту, – предложил Элан. Дебют он, похоже, испортил. Но решил зайти с другой стороны. – Капитан уже сказал вам, что я адвокат. Если пожелаете, я буду представлять ваши интересы и попытаюсь поднять ваше дело в судебных органах нашей страны. Анри Дюваль перевел взгляд с Элана на капитана.

– У меня нет деньги. Не могу платить адвокат.

– Платить ничего не придется, – сообщил ему Элан.

– Кто тогда платить? – все та же настороженность.

– Найдется кое-кто, кто заплатит. Капитан решил вмешаться.

– Вам что-нибудь мешает сказать ему это, мистер Мэйтлэнд?

– Да, – ответил Элан. – Я получил распоряжение не раскрывать имени этого лица. Могу только сказать, что этот человек весьма сочувствует и готов помочь.

– Встречаются же иногда добрые люди, – заметил капитан и ободряюще кивнул Дювалю.

Вспомнив сенатора Деверо и его побудительные мотивы, Элан на мгновение ощутил угрызения совести. Но сразу подавил их – ему же все-таки удалось настоять на своих условиях.

– Если я оставаться, я работать, – упрямо заявил Анри Дюваль. – Я заработать деньги, я все платить, возвратить.

– Хорошо, – не стал спорить Элан. – Думаю, вы сможете это сделать, если того пожелаете.

– Я возвратить. – На лице молодого человека отразилась непоколебимая решимость. Недоверчивый огонек в глазах на миг погас.

– Должен предупредить вас, – сообщил ему Элан, – что, возможно, мне ничего не удастся для вас сделать. Вам это понятно?

Дюваль казался озадаченным.

Капитан объяснил ему;

– Мистер Мэйтлэнд сделает все, что в его силах. Но очень может быть, что иммиграционная служба опять скажет “нет”… Как прежде.

Анри медленно кивнул:

– Я понимать.

– Вот что мне сейчас пришло в голову, капитан Яабек, – обратился к норвежцу Элан. – После прихода в порт были ли вы с Анри в департаменте по делам иммиграции и обращались ли туда с просьбой об официальном рассмотрении его просьбы о разрешении на въезд?

– Представитель иммиграционной службы был у меня на судне…

– Я о другом, – настаивал Элан. – Вы сами водили Анри в иммиграционную службу, чтобы потребовать официального разбора его просьбы?

– А что толку? – капитан пожал плечами. – У них всегда один ответ. К тому же в порту постоянно не хватает времени, а дел у меня на судне по горло. Это вот сегодня праздник. Только поэтому я и могу почитать Достоевского.

– Иначе говоря, – сдержанно повторил Элан, – вы с Анри не были в иммиграционной службе и с просьбой о разбирательстве туда не обращались потому, что были очень заняты. Правильно?

Элан старался, чтобы голос его звучал обыденно и ничем не выдал волнения, хотя у него и появилась не вполне оформившаяся еще идея.

– Все так, – подтвердил капитан Яабек. – Конечно, если бы знать, что от этого будет хотя бы какая-то польза…

– Ладно, сейчас об этом больше не будем, – попросил его Элан. Возникшая у него мысль была пока расплывчатой и неясной и могла в конечном итоге оказаться бесплодной. Как бы то ни было, ему потребуется время, чтобы внимательно перечитать все иммиграционное законодательство. Внезапно он резко сменил тему.

– Анри, – обратился Элан к Дювалю. – Теперь я бы хотел, чтобы вы рассказали мне все, что с вами приключилось, с самого начала, с самого раннего момента, который вы помните. Я понимаю, многое из этого уже напечатано в газете, но кое-что они могли опустить, а может быть, и вы что-нибудь еще припомнили. Давайте начнем с самого начала. Самое первое, что вы помните.

– Мама, – ответил Дюваль.

– Что больше всего вам в ней запомнилось?

– Добрая, – сказал Анри с подкупающей простотой. – После того как она умирать, больше никто добрый – пока не это судно.

Капитан Яабек неожиданно встал из кресла и повернулся спиной к Анри Дювалю. Просыпая табак, начал медленно набивать трубку.

– Расскажите о вашей матушке, Анри, – предложил Элан. – Как она выглядела, о чем говорила, чем вы с ней занимались.

– Моя мама красивый. Когда я маленький, она держать меня на руках, она много петь, я слушать, – юноша говорил медленно, произнося слова так осторожно, словно прошлое было настолько хрупким, что могло исчезнуть от резкого звука. – Другое время она говорить, когда-нибудь мы садиться пароход и находить новый дом. Мы двое отправляться вместе… – в какие-то моменты запинаясь и умолкая, в другие – обретая большую уверенность в своих словах, Анри продолжал невеселый рассказ.

Его мать, как он считал, происходила из французской семьи, которая вернулась во Францию еще до его рождения. По каким причинам оборвались ее связи с семьей, можно было только гадать. Может быть, из-за его отца, который (так рассказывала мать), недолго пожив с ней в Джибути, оставил ее и ушел в море..

В основном повествование Анри полностью совпадало с тем, что он рассказывал Дану Орлиффу два дня назад. Элан слушал его с неослабевающим вниманием, помогая иногда Анри найти нужное слово, вставляя вопросы или возвращаясь к какому-нибудь эпизоду, казавшемуся непонятным. Но главным образом он пристально следил за лицом Анри Дюваля. Его лицо убеждало – оно то вспыхивало радостью, то омрачалось отчаянием по мере того, как он вспоминал подробности своей жизни. Иногда оно искажалось болью и страданием, а в один момент на глазах Анри заблестели слезы – когда юноша рассказывал о смерти матери. “Если бы он выступал свидетелем в суде, – признался себе Элан, – я бы поверил каждому его слову”.

Наконец Элан задал последний вопрос:

– Почему вы хотите остаться здесь? Почему именно в Канаде?

"Сейчас он сфальшивит, – мелькнула у Элана мысль, – скорее всего заявит, что Канада – самая чудесная страна в мире и он всегда мечтал жить только здесь”.

Анри Дюваль задумался. Потом медленно произнес:

– Все другие говорить нет. Канада – последнее место я пытаться. Если не здесь, то я думать, больше нигде не найти дом для Анри Дюваль никогда.

– Что ж, – сказал Элан, – я считаю, что получил честный ответ.

Он с удивлением для себя самого обнаружил, что странно взволнован и тронут; таких чувств он даже не ожидал. Пришел он сюда в весьма скептическом настроении – хотя и готовым, если нужно, предпринять все возможные юридические шаги, но не рассчитывая на успех. Теперь же ему хотелось большего. Он искренне хотел сделать для Анри Дюваля что-нибудь реальное и с положительным результатом; помочь ему сойти с судна на землю и дать шанс начать жить по своему усмотрению, в чем судьба ему до сих пор отказывала.

Но можно ли этого добиться? Найдется ли в законе об иммиграции хотя бы какая-нибудь лазейка, которая позволила бы этому человеку остаться в Канаде? Может быть, и отыщется, но в таком случае нельзя терять времени.

В конце их беседы капитан Яабек несколько раз выходил из каюты. Когда он в последний раз присоединился к ним, Элан спросил:

– Сколько времени вы еще простоите в Ванкувере?

– Намечали пять дней. К несчастью, нам пришлось заняться ремонтом двигателя, так что теперь задержимся на две-три недели.

Элан удовлетворенно кивнул. Две-три недели в общем-то довольно короткий срок, но лучше, чем пять дней.

– Если я буду представлять интересы Дюваля, мне потребуется от него письменное согласие, – сообщил он капитану.

– Тогда вам придется написать нужный текст самому, – ответил капитан Яабек. – Он может написать свое имя, но не более.

Элан достал из кармана блокнот. Подумав секунду, стал писать:

"Я, Анри Дюваль, в настоящее время задержан на теплоходе “Вастервик” на причале Пуант, Ванкувер, Б. К. <Сокращенное название провинции Британская Колумбия.>. Настоящим обращаюсь за разрешением сойти на землю в вышеупомянутом порту захода и поручаю Элану Мэйтлэнду, представляющему фирму “Льюис и Мэйтлэнд”, действовать в качестве моего адвоката во всех делах, касающихся этого обращения”.

Капитан внимательно вслушивался в каждое слово текста, прочитанного Эланом вслух, и кивнул Дювалю.

– Все в порядке. Если хочешь, чтобы мистер Мэйтлэнд тебе помог, подпиши эту бумагу.

Взяв предложенную капитаном ручку, Анри Дюваль медленно и неуклюже расписался на листке детскими расползающимися каракулями. С нетерпением Элан наблюдал за его усилиями. Сейчас единственным его желанием было как можно скорее покинуть судно и тщательно со всех сторон обдумать ускользавшую идею, которая пришла ему до начала беседы. Он ощущал в себе растущее возбуждение. Конечно, это было смелое предположение.

Та самая попытка, пусть и рискованная, которая только и могла принести успех.

ДОСТОПОЧТЕННЫЙ ХАРВИ УОРРЕНДЕР

Глава 1

Короткая рождественская передышка пролетела так стремительно, словно ее и не было.

На Рождество Хаудены пошли к заутрене и приняли причастие, а возвратившись домой, вплоть до ленча общались с гостями – в основном официальными визитерами, а также несколькими близкими друзьями. Во второй половине дня их навестили Лексингтоны, и премьер-министр с Артуром Лексингтоном уединились на целых два часа, посвятив их обсуждению деталей предстоящей поездки в Вашингтон. Затем Маргарет и Джеймс Хаудены говорили по междугородному телефону со своими дочерьми, зятьями и внуками в Лондоне, которые вместе отмечали рождественский праздник. Пока все переговорили друг с другом, прошло довольно много времени, и, взглянув в какой-то момент на часы, Джеймс Хауден в душе порадовался, что счет от телефонной компании получит не он, а его состоятельный зять-промышленник. Вечером Хаудены скромно отобедали вдвоем, после чего премьер-министр работал у себя в кабинете, а Маргарет коротала время у телевизора. Показывали старый грустный и нежный фильм Джеймса Хилтона “До свидания, мистер Чипе”, и Маргарет ощутила острый приступ ностальгии, вспомнив, что она смотрела эту картину вместе с мужем еще в 30-е годы. И автора фильма, и исполнителя главной роли Роберта Доунэта давно уже не было в живых, а Хаудены теперь уже не ходили в кино… В половине двенадцатого, попрощавшись с мужем, Маргарет отправилась спать, а Джеймс Хауден продолжал работать до часу ночи.

Для Милли Фридмэн праздничный день выдался менее напряженным, но и менее интересным. Проснулась она поздно и, преодолев душевные колебания, пошла все же в церковь, но причащаться не стала. Днем она отправилась на такси к своей подруге еще со времен Торонто, которая, выйдя замуж, переселилась в Оттаву. Званый рождественский обед был подпорчен присутствием малолетних детишек, которые, почти сразу стали действовать ей на нервы, а потом торжество и вовсе обратилось невероятной скукой, вылившись в неизбежное обсуждение проблем воспитания детей, сложных отношений с прислугой и дороговизны жизни. И вновь Милли – как ей уже не раз доводилось – подумала, что она отнюдь не обманывает себя, когда в мыслях признается, что так называемое семейное счастье ее никак не привлекает. Ей действительно были больше по душе собственная комфортабельная квартира, независимость, работа и связанное с нею чувство ответственности. “А может быть, я просто становлюсь старой и занудливой”, – мелькнула у нее мысль; тем не менее она ощутила настоящее облегчение, когда настало время прощаться. Муж подруги отвез Милли домой, попытавшись по дороге облагодетельствовать ее довольно откровенными поползновениями, которые Милли решительно пресекла.

В течение всего дня она часто и много думала о Брайане Ричардсоне, гадая, чем он сейчас занимается и собирается ли ей звонить. Когда же он так и не позвонил, разочарование ее было глубоким и острым.

Здравый смысл предостерегал Милли от опасностей крепкой эмоциональной привязанности. Раз за разом она напоминала себе, что Ричардсон женат и что-либо постоянное между ними маловероятно, о своей собственной уязвимости… Однако образ его продолжал стоять перед ее мысленным взором, грезы брали верх над всеми разумными доводами, в ушах эхом звучал его шепот: “Я хочу тебя, Милли. Не знаю других слов, чтобы выразить иначе, но я хочу тебя…” И в конце концов только эти слова и остались в ней последним воспоминанием, щемящим и сладостным, о прошедшем дне.

Брайан Ричардсон в праздник много и хорошо поработал. Он уехал от Милли ранним утром, проспал четыре часа и поднялся по звонку будильника. Элоиза, как он заметил, дома не ночевала, что в общем-то его и не удивило. Приготовив себе завтрак, он отправился в штаб-квартиру на Спаркс-стрит, где оставался до вечера, разрабатывая детали кампании, план которой в общих чертах они обсуждали с премьер-министром. Поскольку в здании находились только он и сторож, Ричардсона никто не отрывал, и ему удалось сделать весьма много, так что вернулся он в свою все еще пустую квартиру с чувством удовлетворения хорошо потрудившегося человека. Пару раз, правда, он поймал себя на том, что его отвлекают воспоминания о Милли, какой она открылась ему вчера ночью. Дважды Ричардсон почти снимал телефонную трубку, чтобы позвонить ей, но оба раза осторожность и осмотрительность останавливали его. В конце концов все это мимолетный романчик, не надо принимать его так всерьез. Вечером он немного почитал и рано улегся спать.

Так прошло Рождество.

Было одиннадцать часов вечера 26 декабря.

Глава 2

– Если мистер Уоррендер вам нужен, он на месте, – сообщила Милли Фридмэн.

Она проскользнула в кабинет премьер-министра с кофейным подносом, выждав, когда оттуда выйдет помощник Хаудена. Помощник, очень серьезный, честолюбивый молодой человек по имени Эллиот Прауз, все утро сновал в кабинет и обратно, вклиниваясь между идущими непрерывным потоком посетителями, чтобы получить распоряжения и доложить Джеймсу Хаудену об их исполнении. Такая повышенная активность, как поняла Милли, была связана с предстоящими переговорами в Вашингтоне.

– С чего бы вдруг мне понадобился Уоррендер? – Джеймс Хауден слегка раздраженно взглянул на Милли, оторвав глаза от лежавшей перед ним папки – одной из многих на столе, помеченных грифом “совершенно секретно” и содержащих сведения о межконтинентальной обороне. Военные дела никогда особо не интересовали Джеймса Хаудена, и даже сейчас он заставлял себя сосредоточиться, чтобы вникнуть в факты. Порой он огорчался тем, что у него теперь остается так мало времени, которое он мог бы уделять вопросам социального обеспечения, некогда представлявшим для него главный интерес в политической деятельности.

Наливая кофе из алюминиевого термоса, Милли спокойно ответила:

– Насколько мне известно, вы звонили мистеру Уоррендеру накануне праздника, но он был в отъезде.

Она положила в чашку неизменные четыре кусочка сахара, щедро добавила сливок и осторожно поставила ее на стол перед премьер-министром рядом с тарелочкой шоколадного печенья.

Джеймс Хауден отодвинул папку и взял печенье. Попробовав, одобрительно заявил:

– Вот это намного вкуснее, чем в прошлый раз. Хоть шоколад чувствуется.

Милли улыбнулась. Будь Хауден не столь занят своими мыслями, он мог бы заметить, что в это утро она так и сияет, да и выглядит в костюме коричневого с голубой искрой твида и палево-голубой блузке необыкновенно привлекательно.

– А, вспоминаю. Действительно, звонил, – подтвердил премьер-министр после некоторой паузы. – Какие-то там неприятности с иммиграционной службой в Ванкувере. – Помолчав, добавил с явной надеждой в голосе:

– Может, все уже само собой уладилось.

– Боюсь, что нет, – безжалостно разочаровала его Милли. – Утром звонил мистер Ричардсон, просил вам напомнить, – она заглянула в свой блокнот. – Просил передать вам, что на Западе вопрос обсуждается весьма оживленно и что газеты на Востоке также проявляют растущий интерес.

Она не стала говорить Хаудену, что, помимо этого, Брайан Ричардсон с необычной для него теплотой признался: “Вы изумительно чудесный человек, Милли. Все время об этом думаю. Очень скоро мы с вами еще потолкуем”.

Джеймс Хауден вздохнул.

– Похоже, мне лучше повидаться с Харви Уоррендером. Вам придется как-то это устроить, Милли, попробуйте выкроить минут десять, нам, думаю, хватит.

– Хорошо, – ответила Милли. – Попробую прямо сегодня утром.

Прихлебывая кофе, Хауден поинтересовался:

– Как у нас там, дел еще много осталось? Милли качнула головой.

– Ничего такого, что не могло бы подождать. Ряд срочных вопросов я передала мистеру Праузу.

– Отлично, – премьер-министр кивнул в знак одобрения. – В эти ближайшие несколько недель, Милли, продолжайте в том же духе.

Временами, даже сейчас, он испытывал странное ностальгическое чувство к Милли, несмотря на то что физическое желание уже давно исчезло. Иногда он спрашивал себя, как это все могло случиться.., их связь, глубина и сила его собственного чувства в то время. Конечно, сказалось одиночество, которое “заднескамеечники” <Так называют рядовых депутатов парламента.> неизбежно переживают в Оттаве, ощущение пустоты, когда нечем занять себя в долгие часы работы парламента. К тому же и Маргарет по большей части в Оттаве не бывала… Но все это сейчас казалось таким невероятно далеким…

– Мне не хотелось бы вас беспокоить, но тут есть еще кое-что. – Милли заколебалась. – Письмо из банка. Предупреждение о том, что вы превысили счет.

С трудом оторвавшись от своих мыслей, Хауден мрачно заметил:

– Так я и знал.

Как и во время обсуждения этой же темы с Маргарет три дня назад, он поймал себя на том, что его возмущает необходимость – в такое-то время! – заниматься подобными вещами. С другой стороны, он некоторым образом сам виноват. Хауден знал, что стоит ему якобы ненароком обронить только слово среди некоторых состоятельных сторонников партии и щедрых американских друзей, как ему незамедлительно широким потоком потекут денежные дары – притом без всяких с его стороны обязательств. Другие премьер-министры до него так и поступали, но Хауден никак не мог принудить себя к подобному шагу, главным образом из гордости. Жизнь для него, напоминал он себе, началась с благотворительности в сиротском приюте, и сама мысль о том, что после всего достигнутого им за многие годы он вновь станет зависеть от благотворительности, казалась ему отталкивающей.

На память ему пришла тревога Маргарет по поводу того, как быстро тают их скромные сбережения.

– Позвоните в “Монреаль траст”, – попросил он ее. – Выясните, сможет ли мистер Мэдцокс зайти ко мне поговорить.

– Я предположила, что вы захотите с ним встретиться и уже договорилась, – ответила Милли. – Вы будете свободны только завтра где-то во второй половине дня, к этому времени он и подъедет.

Хауден благодарно кивнул. Он всегда был признателен Милли за ее компетентность, которая позволяла экономить кучу времени.

Он допил кофе – любил он его обжигающе горячим, много сахара и много сливок, – и Милли вновь наполнила его чашку. Хауден откинулся на спинку кожаного кресла, заставив себя расслабиться, наслаждаясь несколькими мгновениями покоя. Через десять минут он опять будет полон энергии и окунется в дела, задавая такой темп работы, который был едва под силу его подчиненным. Милли это было хорошо известно, и за многие годы она и сама научилась давать себе отдых во время таких коротких передышек, что, как она знала, очень нравилось Джеймсу Хаудену. Сейчас он спросил ее:

– Читали стенограмму?

– Заседания комитета обороны? Взяв еще одно шоколадное печенье, Хауден молча подтвердил кивком головы.

– Да, – ответила Милли. – Читала.

– И что думаете?

Высказывать свое мнение Милли не торопилась. Как бы обыденно ни звучал вопрос, она понимала, что от нее требуется откровенный ответ. Однажды Джеймс Хауден пожаловался ей: “Я трачу массу времени, чтобы выяснить, что думают люди, но правду они мне так и не говорят. Твердят лишь то, что, по их мнению, мне бы хотелось от них услышать”.

– Я спрашивала себя, что от нас останется как от канадцев, – призналась Милли. – Если это произойдет, я имею в виду союзный акт, возврата к прежнему для нас уже не будет.

– Мне тоже так кажется, – подтвердил Хауден.

– Тогда не станет ли это началом процесса нашего поглощения? До тех пор, пока мы не станем просто еще одной частью Соединенных Штатов. Пока не утратим всю нашу независимость полностью. – Уже произнося эти слова, Милли подумала, а какое все это будет иметь значение, даже если случится именно так. Что есть в действительности независимость, как не иллюзия, о которой люди так много рассуждают? Ни один ведь человек на самом деле не является по-настоящему независимым и никогда не будет, и это в равной степени справедливо и для всей нации в целом. Интересно, мелькнула у нее мысль, что думает об этом Брайан Ричардсон, ей вдруг захотелось прямо сейчас поговорить именно с ним на эту тему.

– Очень возможно, что мы будем поглощены или так покажется на какое-то время. – медленно проговорил Хауден. – Но также возможно, что после войны все окажется совсем иначе. – Он помолчал с задумчивым выражением на удлиненном лице, потом продолжил:

– Знаете ли, Милли, войны имеют обыкновение порождать перемены, истощая нации и ослабляя империи, и порой те, кто думает, что выиграл войну, на самом-то деле оказываются потерпевшими поражение. Такое неприятное открытие ждало Рим, в свое время такая же участь постигла филистимлян, Грецию, Испанию, Францию, Британию. То же самое может случиться с Россией и Соединенными Штатами, а возможно, и с обеими странами сразу, тогда Канада останется сильнейшей. – Он остановился, затем добавил:

– Ошибка, которую частенько допускают, заключается в том, что люди считают, будто величайшие перемены в истории всегда происходят в какие-то иные времена, но не при их жизни.

У Хаудена была еще одна мысль, высказывать которую он, однако, не стал. Премьер-министр Канады в условиях союза вполне мог обрести куда большее влияние, нежели при полной независимости. Он мог бы стать связующим звеном, посредником, располагающим возможностью укреплять и расширять свою власть и могущество. И в конечном итоге, если Хаудену суждено обрести такую власть, ее можно употребить на благо своей собственной страны. Самое важное, фактически ключ к этой власти, – никогда не выпускать из рук самой последней паутинки независимости Канады.

– Мне понятна важность передислокации ракетных баз на север, – сказала Милли. – Я знаю, что вы говорили о спасении производящих продовольствие земель от осадков. Но тогда, значит, мы действительно идем к войне, так что ли?

Нужно ли признаться ей, что лично он убежден в неизбежности войны и в необходимости готовиться к ней с целью выживания? Хауден решил, что этого делать не следует. Это ведь тот самый вопрос, от которого публично ему придется всячески уклоняться, так почему же не попрактиковаться прямо сейчас?

– Мы стоим перед выбором, Милли, – объяснил он ей, тщательно обдумывая слова. – И должны сделать выбор, пока это еще имеет какой-то смысл. Кстати, зная то, что мы знаем, у нас это единственный выбор. Но есть и соблазн повременить с ним, увильнуть от решения, сложить руки в надежде, что неприятная правда как-нибудь рассосется сама собой. Нет у нас на это больше времени, – в подтверждение своих слов он энергично покачал головой.

Она осторожно спросила:

– Но ведь убедить людей будет нелегко?

На лице премьер-министра промелькнула улыбка.

– Думаю, что да. Возможно, у нас здесь, в конторе, придется попотеть и посуетиться.

– В таком случае я попытаюсь навести здесь порядок. – Она ощутила, как на нее нахлынули восхищение и любовь к этому человеку, который на ее глазах достиг столь многого, но останавливаться на этом не намеревался. Нет, это было не то прежнее чувство, сейчас оно было гораздо глубже – она хотела оградить и защитить его. С радостной гордостью она осознавала, что нужна ему.

Джеймс Хауден почти вполголоса сказал:

– У вас здесь всегда порядок, Милли. Поверьте, для меня это очень много значит. – Он поставил чашку на стол – сигнал к окончанию передышки.

Через сорок пять минут, в течение которых у премьер-министра побывали три визитера, Милли пригласила к нему в кабинет достопочтенного Харви Уоррендера.

– Прошу садиться, пожалуйста, – холодным тоном предложил Хауден.

Министр по делам гражданства и иммиграции опустил свое длинное раздавшееся туловище в кресло перед столом. Смущенно поерзав, он обратился к Хаудену нарочито дружелюбно:

– Слушай, Джим, если ты пригласил меня, чтобы сказать, что я тогда свалял дурака, позволь мне первому в этом признаться. Чертовски сожалею, что так получилось.

– Поздновато немного, к несчастью, – язвительно ответил Хауден. – К тому же, если хочешь вести себя, как городской пьянчуга, то прием у генерал-губернатора для этого не лучшее место. Полагаю, тебе известно, что на следующий же день об этой истории говорила вся Оттава.

Хауден с неодобрением отметил про себя, что костюм на его собеседнике давно бы уже не мешало погладить.

Уоррендер старательно избегал встречаться глазами с раздраженным взглядом премьер-министра. Он пренебрежительно отмахнулся:

– Да знаю я, знаю.

– Я имел бы полное право потребовать твоей отставки.

– Надеюсь, вы не станете делать этого, премьер-министр. Искренне надеюсь на это. – Харви Уоррендер подался вперед, и Хауден заметил крупные капли пота на его лысеющем темени.

"Не прозвучала ли скрытая угроза в его тоне, в самих словах? – спросил себя Хауден. – Трудно определить с полной уверенностью”.

– И если позволите, добавил бы вдогонку такую мысль, – проговорил с ласковой улыбкой Уоррендер, – graviora quaedam sunt remedia periculus, что в вольном переводе из Вергилия <Марок Публий Вергилий (70 – 19 гг. до н.э.) – римский поэт.> значит: “Некоторые лекарства опаснее самих болезней”.

– А еще я где-то у него читал об ослином реве, – обрезал Хауден; пристрастие Уоррендера к цитатам из древних неизменно его раздражало. Премьер-министр сухо продолжил:

– Я собирался сказать, что решил ограничиться предупреждением. Не вынуждайте меня передумать.

Уоррендер вспыхнул и пожал плечами. Потом едва слышно пробормотал:

– И вот я умолкаю.

– Я пригласил вас главным образом в связи с этим новым инцидентом в Ванкувере. Похоже, там возникла одна из тех досадных ситуаций, каких я настоятельно просил избегать.

– Ах, вот оно что! – в глазах Харви Уоррендера засветился растущий интерес. – Я получил подробный отчет по этому поводу, премьер-министр, и могу изложить вам все обстоятельства.

– А мне это не нужно, – нетерпеливо оборвал его Джеймс Хауден. – Руководить своим собственным ведомством – это ваша работа, а у меня в любом случае есть дела поважнее. – Он невольно повел взглядом по раскрытым папкам с материалами по межконтинентальной обороне, ему не терпелось вновь заняться их изучением. – Все, чего я хочу, чтобы это дело было улажено и исчезло со страниц газет.

Уоррендер недоуменно поднял брови:

– А не противоречите ли вы сами себе? То вы говорите мне, чтобы я сам управлялся со своим собственным ведомством, то, не переводя дыхания, приказываете уладить это дело…

Хауден вновь прервал его – уже со злостью:

– Я требую, чтобы вы следовали политике правительства – моей политике, а состоит она в том, чтобы всемерно избегать спорных иммиграционных дел, особенно в нынешнее время, когда нам предстоят выборы в будущем году и… – поколебавшись, добавил:

– Многие другие вещи. Мы с вами все это уже обсудили в тот вечер. – Помолчав, едко добавил:

– Хотя, может быть, вы не помните.

– Я не был настолько уж пьян! – в свою очередь, вспылил Харви Уоррендер. – Я высказал вам все, что думаю о нашей так называемой иммиграционной политике, и мнения своего не изменил. Или мы примем новые честные законы об иммиграции и признаемся в том, что мы делаем и что каждое правительство до нас…

– В чем признаемся?

Джеймс Хауден поднялся на ноги и стоял, уперев ладони в столешницу.

Подняв на него глаза, Харви Уоррендер произнес тихо, но решительно:

– Признаемся в том, что проводим политику дискриминации. А почему нет? Это же наша – наша собственная страна, разве не так? Признаемся в том, что ставим барьер цветным, что у нас есть расовые квоты, что мы не пускаем негров и азиатов, признаемся в том, что так было всегда, – так с чего вдруг мы будем поступать по-другому? Признаемся в том, что нам нужны англосаксы и что нам нужна резервная армия безработных. Давайте признаем, что у нас существует строгая квота для итальянцев и всех таких прочих и что мы старательно регулируем число католиков. Хватит притворяться! Давайте напишем честный закон об иммиграции, в котором назовем вещи своими именами. Давайте перестанем надевать один лик для Объединенных Наций и лизаться с цветными, а совсем другой носить дома…

– Вы что, с ума сошли? – не веря своим ушам, прошептал Хауден. Он не сводил глаз с Уоррендера. Конечно, этого и следовало ожидать – примерно то же самое Уоррендер излагал и во время приема… Но тогда Хауден отнес это на счет алкоголя… И вдруг вспомнил слова Маргарет: “Мне иногда приходит в голову, что Харви Уоррендер слегка тронулся умом”.

Уоррендер прерывисто дышал, ноздри его трепетали.

– Нет, – ответил он. – Я не сошел с ума. Просто устал от этого чертова лицемерия.

– Честность – прекрасное качество, – проговорил Хауден. Гнев его улегся. – Но то, что вы предлагаете, есть политическое самоубийство.

– А откуда это известно, если никто еще не пробовал? Откуда нам знать, что людям не понравится, если мы скажем то, что им уже давно известно?

Совершенно спокойно Джеймс Хауден спросил:

– Какую вы видите альтернативу?

– Имеете в виду, если мы не примем новый закон об иммиграции?

– Да.

– Тогда я буду всеми силами добиваться строжайшего соблюдения того закона, что действует ныне, – твердо заявил Харви Уоррендер. – Я буду соблюдать этот закон без всяких исключений. И никаких хитростей и очковтирательства, никаких потайных лазеек с черного хода ради того, чтобы неугодные вам вещи не попадали в газеты. Может быть, тогда все увидят, каков он есть, ваш этот самый закон, на самом деле.

– В таком случае, – ровным голосом произнес Джеймс Хауден, – я предлагаю вам подать в отставку.

Их взгляды встретились.

– Нет, – тихо ответил Харви Уоррендер. – Ну уж нет.

Наступило молчание.

– Хотелось бы, чтобы вы ясно и откровенно высказали все до конца, – предложил Джеймс Хауден. – Что у вас на уме?

– Думаю, вы сами знаете.

Лицо премьер-министра хранило решительное выражение, неуступчивый взгляд сверлил собеседника.

– Я же просил говорить ясно и откровенно, без всяких недомолвок.

– Что ж, хорошо, если вам так хочется. – Харви Уоррендер откинулся на спинку кресла и продолжал таким тоном, словно речь шла о самых обычных вещах:

– Мы с вами заключили соглашение.

– Это было давным-давно.

– Соглашение-то бессрочное.

– Как бы то ни было, все его условия выполнены. Харви Уоррендер упрямо покачал головой.

– Соглашение бессрочное, – повторил он и, порывшись во внутреннем кармане, извлек сложенный листок бумаги и бросил его на стол перед премьер-министром. – Прочитайте и убедитесь сами.

Потянувшись за листком, Хауден ощутил, как дрожит его рука. Если это оригинал, единственный экземпляр… Копия!

На миг самообладание покинуло его.

– Глупец!

– Это почему же? – Лицо Уоррендера оставалось безмятежным.

– Вы изготовили фотокопию!

– Так никто не знал, что именно копируется. Кроме того, я все время неотлучно находился у аппарата.

– А негативы?

– Единственный негатив у меня, – спокойно заявил Уоррендер. – Я сохранил его на тот случай, если мне когда-нибудь понадобятся еще копии. Да и оригинал в надежном месте. Так что же вы не почитаете?

Хауден опустил взгляд на лежавший перед ним листок, и в глаза ему прыгнули те самые слова – ясные, точные, написанные его собственной рукой:

1. X. Уоррендер снимает свою кандидатуру, выступает в поддержку Дж. Хаудена.

2. Племянник X. Уоррендера (X. О'Б.) получает ТВ привилегии.

3. X. Уоррендер в кабинете Хаудена получает портфель по своему выбору (кроме иностр. дел и здравоохранения). Дж.X. может сместить X.У. только в связи с опрометчивым поступком либо скандалом. В последнем случае X.У. берет на себя всю ответственность, не впутывая Дж. X.

В конце были проставлены дата – девятилетней давности – и наспех нацарапанные инициалы обоих.

Харви Уоррендер тихо спросил:

– Убедились? Как я и говорил – срок действия не указан.

– Харви, – медленно проговорил премьер-министр, – есть ли смысл взывать к твоей совести? Мы были друзьями… – На миг голова его пошла кругом. Попади одна только копия в руки одного-единственного репортера – и она станет орудием казни. Никаких шансов объясниться, сманеврировать, спасти себя в политике – лишь разоблачение и позор. Ладони его вспотели.

Уоррендер отрицательно покачал головой. Хауден ощущал вставшую между ними неодолимую стену. Он предпринял еще одну попытку.

– Ты же получил свое. Харви. Больше, чем было обещано. Что же теперь еще?

– Скажу, я скажу! – Уоррендер подался вперед и заговорил яростным, свистящим шепотом:

– Дай мне остаться. Дай мне сделать что-нибудь стоящее. Может быть, если мы перепишем наш закон об иммиграции и сделаем это честно – скажем вслух обо всех тех вещах, что мы творим втихомолку… Может быть, тогда у людей шевельнется совесть, и они потребуют перемен. А может быть, нам только это и нужно – изменить наши повадки? Возможно, именно перемены нам и необходимы. Но чтобы приступить к их осуществлению, мы сначала должны проявить честность.

Хауден озадаченно затряс головой.

– Что-то я тебя не понимаю.

– Тогда попробую объяснить. Вот ты сказал, что я получил свое. Думаешь, меня только это и заботит? Думаешь, если бы такое было возможно, я не вернулся бы в тот день, чтобы никогда не заключать этого нашего соглашения? А знаешь, сколько ночей напролет я мучился без сна до самого утра, проклиная самого себя и тот день, когда я пошел на сделку с тобой!

– Но почему же, Харви?

– Я ведь продал себя, разве нет? – голос Уоррендера звенел возбуждением. – Продал себя за миску похлебки – совсем по дешевке. С тех пор я тысячу раз пожалел, что не могу вновь очутиться на том съезде и потягаться с тобой на выборах.

– Думаю, я все равно победил бы, Харви, – сочувственно произнес Хауден. На миг он ощутил прилив жалости к сидевшему напротив него человеку. “Грехи наши к нам и возвращаются в том или ином проявлении”, – мелькнула у него мысль.

– Я в этом не уверен, – проговорил Уоррендер. Он поднял глаза на премьер-министра. – Никогда не был до конца уверен в том, Джим, что у меня не было шансов сесть за этот стол вместо тебя.

"Вот так”, – подумал Джеймс Хауден. Как раз то, что он и предполагал, но, правда, и еще кое-что вдобавок. Угрызения совести плюс несостоявшиеся мечтания о триумфе и славе. Чудовищная, опасная комбинация. Устало он произнес:

– А не противоречишь ли ты сам себе? Говоришь, что проклинаешь наше соглашение, но тут же настаиваешь на соблюдении его условий.

– Хочу спасти все хорошее, что в нем заложено. А если позволю себя выгнать, мне конец. Поэтому так и цепляюсь. – Харви Уоррендер вынул платок и отер голову и лицо, обильно усыпанные каплями пота. Помолчав, добавил еще тише:

– Иногда я думаю, что было бы лучше, если бы нас разоблачили. Мы ведь оба мошенники – и ты, и я. И тем самым, может быть, была бы восстановлена истина.

Это становилось опасным.

– Нет, – мгновенно среагировал Хауден. – Существуют куда лучшие способы, поверь мне.

В одном он теперь был абсолютно уверен – в психической неуравновешенности Харви Уоррендера. Им необходимо руководить, даже улещивать и уговаривать, если потребуется, как ребенка.

– Хорошо, – продолжал Джеймс Хауден. – Забудем об отставке.

– А закон об иммифации?

– Закон останется, как он есть, – твердо заявил Хауден. Уступки не могут быть беспредельными, даже в данном случае. – Более того, я настаиваю на том, чтобы были приняты какие-то меры в связи с ситуацией в Ванкувере.

– Я буду действовать по закону, – ответил Уоррендер. – Обещаю, что еще раз внимательно просмотрю все его положения. Но действовать стану по закону – и неукоснительно.

Хауден вздохнул. Придется довольствоваться хотя бы этим. Он кивнул, дав понять, что беседа окончена.

После ухода Уоррендера премьер-министр погрузился в раздумье, взвешивая так не ко времени свалившуюся на него проблему. Было бы ошибкой, решил он, преуменьшать угрозу его личной безопасности. Характер Уоррендера всегда отличался непостоянством, теперь же его неуравновешенность еще более усилилась.

Какое-то время Хауден пытался разобраться, как он вообще мог так поступить – столь легкомысленно и опрометчиво связать себя по рукам и ногам листком бумаги.., и это несмотря на юридическую подготовку и опыт, которые должны были бы предупредить его об опасности. Амбиции, однако, толкают человека на непредсказуемые поступки, побуждают его к риску, порой к чрезмерному риску; с другими это тоже случалось. Сейчас, по прошествии стольких лет, то, что он сделал, казалось диким и неразумным. Но в то время, влекомый амбициями, не предвидя того, что его ждет…

Самое безопасное, пришел Хауден к выводу, оставить Харви Уоррендера в покое, во всяком случае, пока. Его бредовые разглагольствования о том, чтобы переписать закон, не представляют неотложной проблемы, В любом случае подобная идея не найдет поддержки даже у заместителя Харви, а высокопоставленные чиновники умеют затягивать принятие мер, которые им не по душе. Да и без согласия кабинета министров новый законодательный акт принять невозможно, хотя прямого столкновения между Харви Уоррендером и другими членами кабинета допускать нельзя.

Так что все сводилось к тому, чтобы не предпринимать ничего и надеяться на лучшее – древняя панацея от всех политических невзгод. Брайану Ричардсону это, конечно, не понравится; этот политик явно ждал быстрых и жестких мер, но объяснить Ричардсону, почему Хауден ничего не может поделать, он не сможет. В то же время ситуация в Ванкувере, вероятнее всего, накалится, и сам Хауден будет обязан поддержать любое решение, которое примет министерство по делам гражданства и иммиграции. Что ж, об этом можно только сожалеть, но по крайней мере проблема эта не из самых серьезных и вызовет не слишком острую критику, с которой правительству уже не раз доводилось сталкиваться в прошлом, и, вне всяких сомнений, переживет оно ее и на этот раз.

Главное, о чем нельзя забывать, подумал Хауден, – первостепенная необходимость сохранения его собственной власти. От этого зависело столь многое – ив настоящем, и в будущем. Он просто обязан перед всеми остальными остаться у власти. В данный момент равноценной замены ему не существует.

Неслышно вошла Милли Фридмэн.

– Ленч? – спросила она своим низким контральто. – Прислать сюда?

– Нет, – покачал головой Хауден. – Мне нужно сменить обстановку.

Через десять минут премьер-министр в элегантном черном пальто и шляпе а-ля Иден <Антони Идеи (1897 – 1977) – премьер-министр Великобритании в 1955 – 1957 гг.> быстро шел к башне Пис-тауэр, где располагался парламентский ресторан. Стоял ясный холодный день, колючий воздух бодрил кровь; асфальт проезжей части и тротуара, разделенных между собой снежными сугробами, быстро подсыхал под зимним солнцем. Хаудена охватило ощущение здоровой силы и безмятежного благополучия, он сердечно отвечал на уважительные приветствия встречных. Инцидент с Уоррендером уже отступил далеко на задний план, его оттеснили куда более важные вещи.

Милли Фридмэн перекусила сандвичем и кофе прямо на рабочем месте, что вошло у нее почти в ежедневную привычку. Затем прошла в кабинет премьер-министра со стопкой документов, из которых она предварительно изъяла те, что могли подождать. Милли положила их в корзину, помеченную надписью “Входящие”. Весь стол был завален бумагами, но приводить их в порядок Милли не стала, зная, что в разгар рабочего дня Джеймс Хауден любил, чтобы у него на столе все сохранялось в неизменном виде. В глаза ей бросился лежавший отдельно чистый лист бумаги. Перевернув его, Милли обнаружила, что это фотокопия.

Ей пришлось перечитать текст дважды, чтобы понять содержание. Когда до нее дошел смысл прочитанного, Милли поймала себя на том, что вся дрожит от сознания чудовищной важности попавшего ей в руки документа. Он объяснял многое из того, что все эти годы оставалось ей непонятным: съезд.., победа Хаудена.., ее собственная утрата…

Листок бумаги в ее руках, понимала она, таил в себе также конец двух политических карьер.

Но почему он оказался здесь? Он явно фигурировал в беседе.., сегодня.., во время встречи премьер-министра с Харви Уоррендером. Но для чего? Что это давало любому из них? И где оригинал? Мысли ее обгоняли одна другую. Вопросы, которые Милли задавала сама себе, пугали. Она уже пожалела, что перевернула этот злосчастный лист бумаги, лучше бы ей ничего об этом не знать.

Внезапно она ощутила прилив злой обиды на Джеймса Хаудена. Как он мог так поступить? Именно в то время, когда так много возникло и крепло между ними, когда они могли бы быть счастливы друг с другом, когда перед ними открывалось общее будущее, если бы только он не стал лидером партии, проиграл на съезде… Она с горечью подумала, почему же он не стал вести честную борьбу?.. Не оставил ей шанс на победу? Да не было у нее никаких шансов, признавалась она сама себе…

Но тут гнев Милли растаял так же внезапно, как и охватил ее несколько мгновений назад, и на его место пришли жалость и сочувствие. “То, что сделал Хауден, – подумалось ей, – было сделано потому, что у него не было другого выхода. Жажда власти, стремление сокрушить соперников и добиться политического успеха.., они оказались всепоглощающими. По сравнению с ними личная жизнь.., даже любовь.., не значили ничего. Скажи себе правду – у тебя никогда не было никаких шансов…"

Однако надо думать о деле.

Милли заставила себя рассуждать спокойно. Ясно, премьер-министру, а возможно, и другим, угрожает опасность. Но для нее существовал один лишь Джеймс Хауден. Милли показалось, что прошлое вернулось и нахлынуло на нее. Ведь только сегодня утром, вспомнилось ей, она твердо решила всемерно оберегать и защищать Хаудена. Но теперь.., когда она знает то, что узнала.., когда она знает то, чего не знает – ив этом она была совершенно уверена – даже Маргарет Хауден… Да, хотя бы в этом Милли наконец стала Джеймсу Хаудену ближе даже его жены.

Прямо сейчас предпринять она ничего не может. Но очень может быть, что какая-нибудь возможность и откроется. Иногда шантаж можно обратить против самого шантажиста. Мысль эта была еще неясной, расплывчатой.., словно она нащупывала что-то в кромешной тьме.

Но если случится так, что.., если представится хотя бы малейшая возможность.., она должна быть готова воспользоваться тем, что узнала.

Милли взглянула на часы. Она хорошо изучила привычки Хаудена. До его возвращения у нее есть не менее получаса. В приемной – ни души.

Повинуясь внезапному порыву, Милли взяла фотокопию и бросилась к копировальной машине, установленной в приемной. Торопливо – в какой-то миг сердце у нее ушло в пятки при звуке приближающихся шагов.., нет, мимо, мимо – она включила машину. Изготовленная ею копия – репродукция с репродукции – получилась весьма неважного качества, однако расплывчатые буквы читались довольно легко и почерк не вызывал сомнений. Поспешно сложив копию в маленький квадратик, Милли запихала его на самое дно своей сумочки. Фотокопию она постаралась положить на то же самое место, где ее обнаружила.

Ближе к вечеру Джеймс Хауден ненароком перевернул лежавший отдельно и попавшийся под руку листок бумаги и похолодел. Он совсем забыл, что положил его на стол. Если бы только фотокопия осталась здесь на ночь… Он бросил взгляд на дверь в приемную. Милли? Нет, не может быть, она знала давнее и беспрекословное правило – в середине рабочего дня ни к чему на его столе не притрагиваться. Хауден отнес фотокопию в смежный с кабинетом туалет, старательно порвал лист на крошечные клочки и спустил воду, внимательно проследив, пока они не исчезли все до единого.

Глава 3

Харви Уоррендер с легкой, довольной усмешкой, бродившей по его лицу, удобно и вольготно устроился на заднем сиденье автомобиля из обслуживавшего министров гаража. Прибыв на Элгин-стрит, где размещалось министерство по делам гражданства и иммиграции, он вошел в незатейливую коробку здания из бурого кирпича, проталкиваясь сквозь плотный встречный поток служащих, спешивших к выходу, – наступил обеденный перерыв. Поднявшись лифтом на пятый этаж, Уоррендер прошел к себе в кабинет через отдельную дверь, минуя приемную. Небрежно бросил пальто, шарф и шляпу в первое попавшееся кресло, быстрым шагом пересек пространство до письменного стола и нажал кнопку интеркома, включив прямую связь со своим заместителем.

– Мистер Хесс, – произнес он в микрофон, – если вы не заняты, зайдите ко мне, пожалуйста.

Получив согласие, выраженное в столь же изысканно вежливой форме, Уоррендер приготовился ждать. Заместителю министра всегда требовалось какое-то время, чтобы проделать путь от расположенного на том же этаже своего кабинета – вероятно, как напоминание о том, что человека, фактически осуществлявшего непосредственное руководство министерством, не следует отрывать от дел слишком часто или без достаточного повода.

Харви Уоррендер, погрузившись в раздумье, медленно расхаживал по толстому пушистому ковру, устилавшему пол кабинета. Он все еще переживал душевный подъем после стычки с премьер-министром. Ведь он сумел обратить неудачу, если не сказать провал, в свою безоговорочную победу. Более того, отношения между ними обрели теперь ясную и четкую определенность.

На смену восторженному состоянию пришло чувство удовлетворения, уверенного самодовольства. Да, здесь его место: среди власть имущих, пусть не на самой вершине власти, но все же на троне – хотя бы и не на главном, но чертовски богатом и удобном. Харви Уоррендер привычно обвел довольным взглядом свой кабинет. Служебное помещение министра по делам гражданства и иммиграции слыло самым роскошным во всей Оттаве. Кабинет был обставлен по собственному дизайну и за огромные деньги его предшественницей – одной из немногих женщин в Канаде, занимавших когда-либо министерский пост. Водворившись в него, Уоррендер оставил все, как было – толстый серый ковер, бледно-серые шторы, комфортабельную мебель английского периода. Все это неизбежно производило сильное впечатление на посетителей. К тому же нынешняя обстановка так разительно отличалась от студеных университетских комнатушек, в которых когда-то ему пришлось тянуть поистине каторжную и неблагодарную работу. Несмотря на угрызения совести, в которых он сознался Джеймсу Хаудену, сейчас Уоррендер честно сказал себе, что отказаться от всех благ и удобств, обеспечиваемых высокой должностью и финансовым успехом, было бы невероятно трудно.

Мысль о Хаудене напомнила ему об обещании еще раз вернуться к этому нудному ванкуверскому делу и действовать строго в соответствии с существующим законом. И обещание свое он сдержит. Уоррендер исполнился решимости не допускать каких-либо серьезных ошибок или даже мелких упущений и промахов, в которых его впоследствии могли упрекнуть Хауден и прочие.

Послышался стук в дверь, и его личный секретарь впустил в кабинет заместителя министра, Клода Хесса, осанистого и дородного чиновника, который одевался, как процветающий гробовщик, а порой елейными манерами и походил на носителя этой достойной профессии.

– Доброе утро, шеф, – приветствовал Уоррендера Клод Хесс. Как и всегда, ему удавалось разумно сочетать в обращении уважительность и фамильярность, хотя иногда повадки Хесса и выдавали твердую убежденность в том, что выборные министры приходят и уходят, а сам он будет продолжать оставаться у власти даже тогда, когда не станет нынешнего обладателя министерского поста.

– Был у премьер-министра, – информировал его Уоррендер. – Вызывал меня на ковер.

У него вошло в привычку говорить с Хессом с полной откровенностью – он давно уже понял, что это сполна компенсируется чертовски умными и полезными советами со стороны заместителя. На такой основе – а отчасти еще и потому, что Харви Уоррендер уже на протяжении двух сроков пребывания правительства у власти занимал в нем пост министра по делам гражданства и иммиграции, – их отношения складывались весьма результативно.

Лицо заместителя выразило глубокое соболезнование.

– Понятно, – коротко ответил он. До него, конечно, уже дошло подробнейшее описание стычки в правительственной резиденции, хотя от упоминания о ней министру он благоразумно воздержался.

– Одна из его претензий касалась ванкуверского дела, – сообщил Харви. – Кое-кому, похоже, не нравится, что мы ведем его по всем правилам.

Заместитель министра громко вздохнул. Он уже свыкся с тем, что при помощи разнообразных послаблений и обходных путей закон об иммиграции употребляли в политических целях. Но следующая же фраза министра повергла его в изумление.

– Я заявил премьер-министру, что мы не пойдем на попятную. Если его это не устраивает, надо переписывать закон об иммифации и тогда делать, что ему нужно, в открытую.

– И мистер Хауден на это… – осторожно поинтересовался заместитель министра.

– Развязал нам руки, – коротко закончил за него Уоррендер. – Я согласился изучить дело, но поведем мы его по своему усмотрению.

– Но это же прекрасная новость. – Хесс положил принесенную с собой папку, и оба опустились в стоявшие друг против друга кресла. Уже не в первый раз тучный заместитель министра терялся в догадках относительно взаимоотношений между Харви Уоррендером и Джеймсом Хауденом. Здесь явно были какие-то особые нюансы, поскольку по сравнению с другими членами кабинета Харви Уоррендеру предоставлялась необычно большая свобода. Это обстоятельство, однако, очень устраивало заместителя министра, ибо открывало возможность претворить в жизнь кое-какие из его собственных задумок. “Непосвященные иногда воображают, – подумал Клод Хесс, – что политика есть прерогатива избранных представителей. Однако, на удивление, в значительной степени процесс управления состоит в том, что избранные представители облекают в форму закона идеи элитарного корпуса заместителей министров”.

Поджав губы, Хесс задумчиво произнес:

– Надеюсь, вы пошутили насчет пересмотра закона об иммиграции, шеф. В целом это неплохой закон.

– Другого я от вас, естественно, и не ожидал, – сухо бросил Уоррендер. – Начнем с того, что это вы его написали.

– М-да, должен признаться, что испытываю некоторую отеческую привязанность…

– Я лично не могу согласиться со всеми вашими мыслями относительно состава населения, – продолжал Харви Уоррендер. – Вам ведь это известно, не так ли?

Хесс улыбнулся:

– Да, по долгому опыту нашей совместной работы у меня создалось такое впечатление. Но в то же время я считаю вас, если можно так выразиться, реалистом.

– Если вы имеете в виду, что я не хочу, чтобы Канаду заполонили китайцы и негры, вы правы, – резко ответил Уоррендер. – Хотя порой я задумываюсь вот о чем. Мы занимаем четыре миллиона квадратных миль богатейших земель, не столь уж густо населенных, народу у нас фактически не хватает. Да и уровень нашего развития оставляет желать лучшего. Планета же кишит людьми, которые ищут себе приюта, стремятся найти новый дом…

– Открыв двери всем желающим, мы все равно ничего не решим, – твердо заявил Хесс.

– Своих проблем, возможно, и не решим. Но как насчет остального мира – как насчет войн, которые могут вспыхнуть, если где-нибудь не найдется клапан для все растущего народонаселения?

– По-моему, это будет слишком дорогой платой за предотвращение возможных случайностей, которые вполне могут никогда и не произойти. – Клод Хесс положил ногу на ногу, аккуратно разгладив складку на безупречно сшитых брюках. – Я придерживаюсь того взгляда, шеф, – и вам, конечно, это известно, – что сейчас, в условиях существующего состава населения, Канада может оказывать значительно большее влияние на международные отношения, нежели в том случае, если мы позволим захлестнуть страну представителям нежелательных рас.

– Другими словами, – тихо произнес Уоррендер, – давайте цепляться за привилегии, которые нам повезло получить от рождения.

По губам заместителя министра скользнула мимолетная усмешка.

– Как я только что отметил, мы оба реалисты.

– Может быть, вы и правы. – Харви Уоррендер побарабанил пальцами по столу. – Есть целый ряд вещей, по поводу которых я никак не могу прийти к определенному мнению, и обсуждаемый вопрос как раз относится к этой категории. Но в одном я абсолютно уверен – народ нашей страны несет ответственность за наши законы об иммиграции, и необходимо заставить народ наконец-то осознать это. Но люди никогда не смогут этого осознать, пока мы виляем вокруг да около. Вот почему, пока я сижу в этом кресле, мы будем неукоснительно блюсти букву закона вне всякой зависимости от того, что она гласит.

– Браво! – врастяжку проговорил заместитель министра, расплываясь в улыбке.

Наступила пауза, во время которой взгляд Харви Уоррендера устремился куда-то поверх головы заместителя. Даже не оборачиваясь, Хесс знал, на что смотрит министр – на выполненный маслом портрет молодого человека в форме Королевских канадских ВВС. Картина была сделана с фотографии сына Харви Уоррендера после того, как юноша погиб на поле боя. Бывая в этом кабинете, Клод Хесс уже не раз замечал, как глаза отца, будто прикованные, останавливаются на портрете, а иногда они даже заговаривали на эту тему.

Уоррендер, словно в подтверждение того, что знает, о чем думает Хесс, произнес:

– Я очень часто думаю о сыне.

Хесс медленно кивнул. Вступление к беседе было ему хорошо знакомо, и иногда он избегал ее продолжения. Но сейчас решил поддержать разговор.

– У меня никогда не было сына, – сказал Хесс. – Одни дочери. Мы с ними прекрасно ладим, но мне всегда казалось, что между отцом и сыном существуют какие-то особые отношения.

– Так оно и есть, – подтвердил Харви Уоррендер. – И они никогда не умирают – для меня, во всяком случае. – Он продолжал задушевным голосом, в котором звучала неподдельная теплота. – Я столько раз задумывался, кем мог бы стать мой сын. Он был великолепным мальчиком, всегда изумительно храбрым. Смелость была его отличительной чертой. И погиб он героически. Я часто говорю себе, что мне есть чем гордиться.

Заместитель министра задумался, а самому ему – одним ли только героизмом запомнился бы ему самому его сын? Но министр, казалось, сам того не подозревая, несчетное число раз повторял и повторял одно и то же и себе, и другим. Порой Харви Уоррендер так увлекался живописанием мельчайших подробностей яростного воздушного боя, в котором погиб его сын, что уже трудно было отличить, где кончается его скорбь и начинается культ героя.

Время от времени эта его странность становилась в Оттаве темой оживленных, но большей частью снисходительно благосклонных пересудов. “Горе способно на самые неожиданные проявления, – мелькнула у Хесса мысль, – иногда даже оборачиваясь пародией на самое себя”. Он почувствовал радостное облегчение, когда в голосе его начальника вновь зазвучали деловитые нотки.

– Ладно, – сменил тему Уоррендер, – давайте поговорим об этом ванкуверском эпизоде. Я хочу быть уверен в том, что мы абсолютно чисты с юридической точки зрения. Это очень важно.

– Да, понимаю. – Хесс кивнул головой и показал на принесенную с собой папку. – Я еще раз перечитал все донесения, сэр, и твердо уверен в том, что у вас нет оснований для беспокойства. Меня только несколько тревожит одна вещь.

– Газетная шумиха?

– О, нет. Этого следовало ожидать. – На самом деле шумиха тревожила Хесса, который был убежден, что политический нажим вынудит правительство вновь пойти в обход закона об иммиграции, как это уже случалось много раз. Сейчас, однако, он, очевидно, оказался не прав. Хесс продолжал:

– Меня беспокоит, что у нас в Ванкувере в настоящее время нет никого из ответственных сотрудников. Наш региональный директор Уиллиамсон болен и только через несколько месяцев приступит к работе – если вообще сможет.

– Да, теперь припоминаю, – проговорил Уоррендер. Он взял сигарету, предложив другую своему заместителю, и они оба закурили.

– В обычных обстоятельствах я бы не стал тревожиться, но если нажим на нас будет усиливаться, а я предчувствую, что так и произойдет, то мне хотелось бы, чтобы там у нас был человек, на которого я мог бы лично положиться, который мог бы справиться с прессой.

– Полагаю, вы уже что-то придумали.

– Да, – ответил Хесс. Он торопливо прикидывал в уме все варианты. Решение твердо стоять на своем его порадовало. Уоррендер время от времени бывает чудаковат, но Хесс убежденно исповедовал лояльность, и сейчас он должен любыми способами защищать позицию своего министра. Словно продолжая размышлять вслух, он произнес:

– Я мог бы здесь кое-что предпринять и высвободить одного из заместителей директоров. Тогда он взял бы на себя Ванкувер – под предлогом замещения Уиллиамсона на время его болезни, а на самом деле – чтобы заняться этим конкретным делом.

– Согласен, – энергично кивнул Уоррендер. – Кого бы вы предложили?

Заместитель министра выдохнул клуб табачного дыма. На губах его бродила легкая усмешка.

– Крамера, – протянул он медленно. – Если у вас нет возражений, я направлю туда Эдгара Крамера.

Глава 4

Милли Фридмэн, не находя себе места, бродила по квартире, вновь и вновь перебирая в уме события сегодняшнего дня. Зачем она сняла копию? Что она с ней будет делать? Кому же на самом деле принадлежит ее лояльность?

Как ей хотелось, чтобы настал конец всем этим хитрым уловкам и маневрам, в которых она обязана принимать участие! Как и пару дней назад, к ней вернулась мысль бросить политику, оставить Джеймса Хаудена и начать новую жизнь. Найдется ли где-нибудь, среди какой-либо общины людей такое прибежище, где никогда не бывает интриг? Вообще-то она в этом сильно сомневалась.

Мысли ее прервал телефонный звонок.

– Милли, – услышала она в трубке бодрый голос Брайана Ричардсона. – Рауль Лемю – он заместитель министра торговли, мой друг, – устраивает вечеринку. Пригласил нас обоих. Как вы на это смотрите?

Сердце Милли заколотилось. Порывисто она спросила:

– А там будет весело?

– У Рауля всегда весело, – хохотнул политик.

– Шумно?

– В прошлый раз, – сообщил ей Ричардсон, – соседи вызвали полицию.

– Музыка будет? Мы сможем потанцевать?

– У Рауля масса пластинок.

– Я бы пошла, – заторопилась Милли. – О, пожалуйста, давайте пойдем!

– Заеду за вами через полчаса, – голос Ричардсона звучал несколько озадаченно.

– Спасибо, Брайан, спасибо вам! – с горячностью поблагодарила его Милли.

– Благодарить потом будете, – сказал он, и Милли услышала щелчок положенной трубки.

Она уже знала, какое платье ей надо надеть – то, из темно-красного шифона с глубоким вырезом. В лихорадочном возбуждении, чувствуя странное облегчение, Милли сбросила с ног туфли, полетевшие через всю гостиную.

ЭДГАР КРАМЕР

Глава 1

За те тридцать шесть часов, что Эдгар С. Крамер находился в Ванкувере, он пришел к двум заключениям. Во-первых, решил, что в управлении министерства по делам гражданства и иммиграции, ведающем Западным побережьем, не существует проблем, с которыми он бы не справился, – причем без всякого труда. Во-вторых, Крамер с отвращением констатировал, что его очень личного свойства физическое недомогание неуклонно обостряется.

– Сидя в квадратном по-деловому и без излишеств обставленном кабинете на втором этаже здания иммиграционной службы, располагавшегося прямо на берегу, Эдгар Крамер мысленно обсуждал сам с собою обе упомянутые темы.

Крамер был поджарым шатеном далеко за сорок, с волнистыми волосами, разделенными посередине ниточкой пробора, серые глаза прикрыты линзами очков без оправы; живой ум, наделенный даром неотразимой логики, помог ему пройти большой путь с момента весьма скромного дебюта на поприще государственной службы. Он был прилежен и усерден, несгибаемо честен и беспристрастен в буквальном исполнении формальных установлений. Крамеру претили сентиментальность, некомпетентность и неуважение к правопорядку. Один из коллег однажды заметил по этому поводу, что “Эдгар собственной матери урежет пенсию, если в ее заявлении какая-нибудь запятая окажется не на месте”. Несмотря на некоторое преувеличение, подобная характеристика содержала в себе долю истины, хотя справедливости ради надо сказать, что Крамер без колебаний пришел бы на помощь своему злейшему врагу, если бы того потребовали его должностные обязанности.

Он был женат на ничем не примечательной женщине, которая вела хозяйство с бездушным и унылым искусством. Хотя детей у них не было, его супруга уже начала охоту в поисках новой квартиры в тех районах города, какие, по ее разумению, были достаточно респектабельными, чтобы соответствовать занимаемому мужем государственному посту.

Среди чиновников своего уровня Эдгар С. Крамер был одним из немногих избранных, намеченных – главным образом благодаря деловым качествам и отчасти способности быть на виду, – для дальнейшего продвижения на более высокие ступени бюрократической иерархии. В министерстве его считали надежным работником, умеющим улаживать острые ситуации, и можно было смело предсказать, что по прошествии нескольких лет, необходимых для разного рода кадровых перемещений – повышения одних и выхода в отставку других, – его ждало назначение на пост заместителя министра.

Зная, насколько благоприятно его положение, безгранично честолюбивый Эдгар Крамер неустанно стремился всемерно его сохранить и упрочить. Временное назначение в Ванкувер его необыкновенно обрадовало, особенно когда он узнал, что сам министр одобрил его кандидатуру и будет лично следить за ходом порученного ему дела. Уже по одной только этой причине терзавшая его сейчас проблема не могла быть более некстати.

Говоря простыми словами, проблема заключалась в следующем: Эдгара Крамера замучила надоедливо частая и унизительная беготня по малой нужде.

Уролог, к которому Крамера несколько недель назад направил его лечащий врач, так оценил ситуацию: “Вы страдаете простатитом, мистер Крамер, заболевание это отличается тем, что прежде, чем наступит улучшение, вы должны пережить стадию ухудшения”. Врач-специалист познакомил его и с огорчительными симптомами: в дневное время – частые позывы, усугубленные болезненной задержкой мочеиспускания, а ночью – обусловленная этими же причинами необходимость постоянно просыпаться, что, в свою очередь, ведет к переутомлению и раздражительности.

На вопрос Крамера, сколько же будет продолжаться вся эта мука, уролог сочувственно сообщил: “Боюсь, этак годика два-три – пока болезнь не достигнет той стадии, когда показано хирургическое вмешательство. Вот тогда-то мы и произведем резекцию, что должно облегчить ваше состояние”.

Такое утешение Крамер нашел весьма слабым. Еще более его угнетало опасение, что начальство узнает о том, что он столь преждевременно подхватил старческое заболевание. И это после всех его усилий, после стольких лет беспорочной службы и усердной работы, которые вот-вот должны быть вознаграждены, – нет, он даже не смел подумать, к каким кошмарным последствиям может привести разоблачение его маленькой, но постыдной тайны.

Пытаясь отвлечься от горестных мыслей хотя бы на время, Крамер обратился к линованным листам бумаги, расстеленным перед ним на столе. На них аккуратным четким почерком он разнес по графам мероприятия, осуществленные к настоящему моменту со времени его прибытия в Ванкувер, и те меры, которые он намечал предпринять.

В целом Крамер нашел, что дела в региональном управлении ведутся хорошо и содержатся в надлежащем порядке. Кое-что, конечно, нуждается в ревизии, в том числе стоит вопрос об укреплении дисциплины. Один шаг он уже предпринял.

Это случилось вчера во время обеденного перерыва, когда он снимал пробу, инспектируя блюда, предназначенные обитателям камер предварительного заключения – задержанным нелегальным иммигрантам, которые в унынии дожидались депортации. К своему негодованию, Крамер обнаружил, что пища, хотя и съедобная, оказалась холодной, да и по качеству отличалась от той, что была подана ему несколько раньше в кафетерии для сотрудников иммиграционной службы. Тот факт, что некоторым из арестантов в камере жилось много лучше, чем когда-либо на протяжении всей их жизни, и что другие, вероятнее всего, обречены уже через несколько недель влачить голодное существование, не имел никакого значения. Правила содержания заключенных были четкими и определенными, и Эдгар Крамер вызвал шеф-повара, оказавшегося мужиком гигантского телосложения, нависшим над заезжим начальником, подобно утесу. Крамер, которого никогда не смущали превосходящие физические кондиции оппонентов, подверг повара жесточайшему разносу, и отныне – в этом он был уверен – пища для заключенных будет приготовлена тщательно и с соблюдением всех норм, и получать они ее будут горячей.

Теперь его мысли переключились на дисциплину. Сегодня утром кое-кто из сотрудников позволил себе пренебречь пунктуальностью, он также заметил некоторую неряшливость в одежде. Сам тщательно следивший за своей одеждой – неизменно наглаженный темный костюм в едва различимую полоску, по линеечке сложенный белый платок в нагрудном кармане, – он был вправе ожидать, что его подчиненные будут поддерживать столь же высокие стандарты. Он принялся было за составление очередной назидательной памятки для сотрудников, когда ощутил – неужели опять! – знакомый позыв. Взгляд на часы подтвердил, что с последнего раза не прошло и пятнадцати минут. Нет, решил он, не пойду, и все тут.., заставлю себя терпеть. Он изо всех сил старался сосредоточиться. Через несколько мгновений, издав обреченный вздох, рванулся с кресла и выскочил из кабинета.

По возвращении он нашел у себя в кабинете застывшую в ожидании молоденькую стенографистку, которая в настоящее время исполняла также обязанности его секретаря. Интересно, спросил себя Крамер, заметила ли она, как часто он покидает рабочее место, заметила, наверное, хотя он и пользуется отдельным выходом. Конечно, он всегда мог найти удобный предлог – мол, что-то понадобилось в другом конце здания… Возможно, следует озаботиться этим, не теряя времени… Придумать способ, чтобы его не взяли на заметку.

– К вам некто Элан Мэйтлэнд, мистер Крамер, – доложила девушка. – Представился адвокатом.

– Хорошо. – Он снял очки и занялся полировкой стекол. Не глядя на секретаря, попросил:

– Пригласите его войти, пожалуйста.

Элан Мэйтлэнд решил пройти полмили от своей конторы до порта пешком, и теперь его щеки горели, исхлестанные ледяным ветром. Он был без шляпы, легкое пальто скинул на ходу, переступая порог кабинета. В руке он держал портфель.

– Доброе утро, мистер Крамер, – поздоровался Элан. – Очень любезно с вашей стороны, что смогли меня принять без предварительной записи.

– Я государственный служащий, мистер Мэйтлэнд, – отвечал Крамер своим обычным педантично-церемонным тоном. – Двери моего кабинета всегда открыты – в разумных, конечно, пределах, как вы понимаете. Чем могу служить?

– Вам, вероятно, уже доложили, я адвокат, – отрекомендовался Элан.

– Да, – кивнул Крамер. “К тому же молодой и неопытный”, – добавил он про себя. Эдгар Крамер на своем веку повидал немало адвокатов, а со многими ему доводилось, так сказать, скрещивать шпаги. О большинстве из них он остался невысокого мнения.

– Пару дней назад я прочитал о вашем назначении сюда и решил подождать вашего прибытия, – Элан старался нащупать правильный тон, не желая настраивать против себя этого человека, чья добрая воля может иметь важное значение.

Поначалу он намеревался обратиться от имени Анри Дюваля в иммиграционную службу сразу же после Рождества. Но после того, как потратил целый день на изучение закона об иммиграции и юридических прецедентов, вечерние газеты 26 декабря опубликовали короткое сообщение о том, что министерство по делам гражданства и иммиграции назначило нового главу своего регионального управления в Ванкувере. Обсудив эту новость со своим партнером Томом Льюисом, который негласно навел кое-какие справки, они решили подождать приезда вновь назначенного чиновника – даже ценой потери нескольких драгоценных дней.

– Ну, вот я и прибыл. Так что, может быть, объясните, почему вы этого так дожидались, – Крамер сморщил лицо в подобие улыбки. Если он сможет помочь этому новоиспеченному адвокату, решил он про себя, – конечно, при условии, что тот окажется полезен для его ведомства, – он, безусловно, окажет ему содействие, – Я обращаюсь к вам по поручению клиента, – тщательно выбирая слова, сказал Элан. – Его зовут Анри Дюваль, и в настоящее время он задержан на теплоходе “Вастервик”. Я бы хотел предъявить вам письменные полномочия действовать от его имени.

Он открыл портфель и достал лист бумаги – перепечатанную на пишущей машинке копию текста, который Анри подписал во время их первой беседы, – и положил его на стол перед Крамером.

Эдгар Крамер внимательно прочитал предложенный документ и отложил его в сторону. При упоминании имени Анри Дюваля он слегка нахмурился и несколько поскучневшим голосом поинтересовался:

– А позвольте спросить, мистер Мэйтлэнд, как долго вы знакомы со своим клиентом?

Вопрос был весьма необычным, но Элан предпочел не проявлять строптивости. Как бы то ни было, Крамер казался достаточно дружелюбным.

– Знаком с ним три дня. По правде говоря, я впервые узнал о его существовании, прочитав сообщение в газетах.

– Понятно, – Эдгар Крамер сложил кончики пальцев, приподняв ладони над столом. Когда бы он ни погружался в раздумье, он всегда принимал эту свою излюбленную позу. Немедленно по прибытии в Ванкувер он, конечно же, затребовал подробнейший отчет об инциденте с этим Анри Дювалем. Заместитель министра Клод Хесс предупредил его о желании министра, чтобы это дело велось с предельной корректностью, и теперь Крамер испытывал удовлетворение от того, что, с его точки зрения, такая корректность здесь была проявлена. В таком же смысле он высказывался накануне, отвечая на вопросы репортеров ванкуверских газет.

– Вы, может быть, не видели газетных статей. – Элан вновь открыл портфель и полез было за вырезками.

– Не утруждайтесь, пожалуйста. – Крамер решил, что будет дружелюбен, но непоколебим. – Какую-то статейку я успел просмотреть. Но мы в нашем ведомстве не очень-то полагаемся на газеты. – Тут он скривил губы в натянутой улыбке:

– Видите ли, у меня есть доступ к официальным досье, которые мы считаем более важными.

– Но какое же досье может быть на Анри Дюваля? – удивился Элан. – Насколько я могу судить, официального расследования никто практически не предпринимал.

– Вы совершенно правы, мистер Мэйтлэнд. Вопрос настолько ясен, что и предпринимать ничего не нужно. У этого субъекта нет ни официального статуса, ни документов, ни, очевидно, гражданства. Поэтому, что касается нашего ведомства, не существует ни малейшей возможности даже рассматривать его как потенциального иммигранта.

– У этого субъекта, как вы его называете, – возразил Элан, – нет гражданства по крайне необычным причинам. И если вы читали газеты, вам это должно быть известно.

– Несомненно, мне известно, что в прессе публиковались определенные заявления, – снова эта натянутая улыбка. – Но когда накопите такой опыт, как у меня, то научитесь понимать, что газетные байки и подлинные факты порой сильно разнятся.

– И я тоже не всему верю из того, что читаю. – Элан почувствовал, что эта мелькающая снисходительная ухмылка и высокомерный вид собеседника начинают его раздражать. – Я прошу только одного – фактически именно по этой причине я пришел к вам, – чтобы вы поглубже разобрались в этом деле.

– А я вам заявляю, что какое-либо дальнейшее разбирательство не имеет смысла, – на этот раз в голосе Эдгара Крамера явно звучала холодность. Он тоже ощущал в себе нарастающее раздражение, вероятно, из-за усталости – ночью ему пришлось несколько раз вскакивать, – и, проснувшись сегодня утром, он чувствовал себя неотдохнувшим и разбитым. Крамер так же сухо продолжал:

– Упомянутое вами лицо не имеет в этой стране никаких юридических прав, и маловероятно, что они ему будут предоставлены.

– Но он человек, – запротестовал Элан. – Это как, ничего не значит?

– В мире множество людей, и некоторым из них везет в жизни меньше, нежели другим. Мое дело – заниматься теми, кто подпадает под действие закона об иммиграции, чего нельзя сказать об этом вашем Анри Дювале.

– Я требую, – стоял на своем Элан, – официального слушания по делу о предоставлении моему клиенту статуса иммигранта.

– А я вам в этом отказываю, – с неменьшей решительностью заявил Эдгар Крамер.

Они уставились друг на друга с нарождающейся неприязнью. У Элана Мэйтлэнда создалось впечатление, что он уперся в непробиваемую стену уверенного в себе самодовольства. Эдгар Крамер видел перед собой ершистого юнца, исполненного неуважением к власти. Его также сильно беспокоил новый позыв – нет, это просто смешно.., ведь он только что… Крамер заметил, однако, что душевное волнение иногда оказывает на него подобное действие. Он приказал себе не обращать внимания.., надо потерпеть.., не поддаваться…

– Давайте проявим благоразумие, – предложил Элан, которого беспокоило, не был ли он чрезмерно резок и прямолинеен – он знал за собой этот недостаток и временами принимался с ним бороться. Поэтому сейчас попросил, как ему очень хотелось надеяться, достаточно убедительно:

– Не могли бы вы, мистер Крамер, оказать мне любезность и лично встретиться с этим человеком? Я думаю, он произведет на вас хорошее впечатление.

Крамер покачал головой:

– Какое впечатление он на меня произведет, совершенно не имеет значения. Мое дело – блюсти закон как он есть. Я не пишу законов и не одобряю исключений из них.

– Но вы могли бы представить свои рекомендации.

"Да, – подумал Эдгар Крамер, – мог бы”. Но поступать так у него нет ни малейшего намерения, особенно в связи с данным делом со всеми его сентиментальными нюансами. Что же касается очной беседы с каким-то потенциальным иммигрантом, нынешнее положение ставило Крамера недосягаемо высоко над подобной возможностью.

Нет, было время, когда он вел множество таких бесед – далеко за океаном, после войны, в разрушенных странах Европы.., отбирая для Канады одних иммигрантов и отвергая других точно так же (кто-то однажды высказался в этом смысле), как выбирал бы лучших щенков из вольера. То были дни, когда мужчины и женщины душу готовы были продать за въездную визу, а иногда и продавали, а сотрудники иммиграционной службы сталкивались со множеством соблазнов, перед которыми отдельные из них устоять не смогли. Однако он сам ни разу не дрогнул. И хотя порученное дело было ему не по душе – работе с людьми он предпочитал общее руководство, – выполнял он его истово и исправно.

Он слыл крутым чиновником, незыблемо стоявшим на страже интересов своей страны, отбирая иммигрантов только высшего сорта. Он часто с гордостью думал, что выдавал разрешения на въезд доброкачественным человеческим экземплярам – бодрым, трудолюбивым, физически здоровым…

Отвергая тех, кто по каким бы то ни было причинам не соответствовал этим стандартам, Крамер никогда – в отличие от некоторых других коллег – не испытывал никаких переживаний.

Тут ход его мыслей был прерван. Опять этот настырный юнец.

– Я не прошу разрешить моему клиенту въезд в качестве иммигранта – во всяком случае, в данный момент, – попытался зайти с другой стороны Элан Мэйтлэнд. – Я добиваюсь только самого первого шага с вашей стороны – проведения иммиграционной службой официального расследования на берегу.

Несмотря на твердое решение не обращать внимания на свои ощущения, Эдгар Крамер чувствовал, как мочевой пузырь у него прямо-таки распирает. Его также оскорбляло предположение этого юнца, что он, Эдгар Крамер, мог бы попасть на такую древнюю и элементарнейшую адвокатскую уловку. Поэтому и ответил он с соответствующей резкостью в голосе:

– Я прекрасно понимаю, о чем вы просите, мистер Мэйтлэнд. А просите вы всего-навсего о том, чтобы наше ведомство официально признало этого человека, а потом ответило ему официальным отказом, после чего вы сможете предпринимать какие-то легальные шаги. Затем, когда вы пройдете все процедурные стадии обращений с апелляциями – вне всяких сомнений, затягивая их, насколько возможно, – судно уже уйдет, а ваш так называемый клиент останется здесь. Вы ведь именно это задумали, не так ли?

– По правде говоря, вы угадали, – Элан улыбнулся. Вместе с Томом Льюисом они разработали в точности такой стратегический план. Теперь, когда их замысел был раскрыт, отрицать его казалось неуместным.

– Да-да, угадал! – воскликнул Крамер. – Вы готовы пуститься в дешевое юридическое крючкотворство! – он игнорировал как дружелюбную улыбку Элана, так и свой внутренний голос, предупреждавший его, что он повел себя не правильно.

– Уточним во избежание недоразумений, – спокойно предложил Элан Мэйтлэнд. – Я как-то не считаю, что в мои намерения входило дешевое крючкотворство. Тем не менее у меня есть один вопрос. Почему вы употребили выражение “так называемый клиент”?

Нет, это уж слишком. Саднящий физический дискомфорт, все тревоги предыдущих недель, копившаяся бессонными ночами усталость толкнули Эдгара Крамера на столь резкий ответ, какой в любое другое время он, тактичный и искушенный в дипломатии, и не помыслил бы произнести вслух. Его также возмущало буквально бьющее в глаза пышущее здоровье сидевшего перед ним молодого человека. Он едва заметил:

– Ответ столь же очевиден, как мне очевиден тот факт, что вы взялись за это абсурдное и безнадежное дело с единственной целью – привлечь к себе внимание и сделать на нем рекламу своей персоне.

На несколько секунд в кабинете повисло молчание. Элан Мэйтлэнд почувствовал, как злость горячим румянцем заливает его щеки. В какой-то безумный миг он готов был броситься через стол и врезать как надо этому старикашке.

Обвинение было в высшей степени несправедливым. У него и в мыслях не было добиваться рекламной шумихи – напротив, они с Томом Льюисом долго обсуждали, как им ее избежать, поскольку были убеждены, что чрезмерное внимание прессы будет мешать им предпринимать юридические шаги от имени Анри Дюваля. Только по этой причине Элан решил без огласки посетить управление. А он-то еще собирался предложить воздержаться на некоторое время от заявлений для печати…

Их взгляды встретились. Глаза Эдгара Крамера так и полыхали каким-то странным нетерпением, чуть ли не мольбой.

– Ну, спасибо вам, мистер Крамер, – протянул Элан. Он встал, поднял со спинки кресла пальто, засунул портфель под мышку. – Благодарю, что надоумили, как мне теперь действовать.

Глава 2

Вот уже в течение трех дней после Рождества ванкуверская “Пост” продолжала тему Анри Дюваля – человека без родины. Не отставали от нее, хотя и проявляя гораздо меньшую активность, и обе другие городские газеты: конкурирующая дневная “Колонист” и более умеренная утренняя “Глоб”. В их материалах, правда, проскальзывал определенный скептицизм, поскольку “Пост” первой напала на эту историю.

Теперь же тема практически себя исчерпала.

– Мы отыграли всю гамму, Дан, а чего добились? Интерес-то проявляют все, но практических действий никто не предпринимает, так что давай оставим все это на несколько дней, пока судно не отчалит, а ты тогда сделаешь нам этакий грустный материален о разочарованном парнишке, исчезающем в закатных лучах солнца.

Дело происходило в семь часов сорок пять минут утра в редакции “Пост”. Оратором выступал Чарлз Вулфендт, дневной редактор отдела городских новостей, а аудиторию составлял Дан Орлифф. Распределяя поручения на текущий день, Вулфендт, чей ум, по выражению одного из коллег, вполне мог потягаться с компьютером Ай-би-эм, поманил к себе Дана.

– Как скажешь, Чак, – пожал плечами Орлифф. – И все же я бы подождал хотя бы еще денек.

Вулфендт пытливо оглядел собеседника. Он прислушивался к мнению Орлиффа, считая его опытнейшим работником, но следовало учитывать и другие проблемы. Сегодня в городе разворачивались события, которые станут гвоздем дневных выпусков, и для их освещения Вулфендту потребуется еще несколько репортеров. На горе Сеймур в окрестностях Ванкувера пропала туристка, интенсивный поиск не дал никаких результатов. Все три газеты широко освещали ход спасательных работ, среди горожан росло подозрение, что к исчезновению женщины приложил руку ее муж. Сегодня утром выпускающий редактор прислал Вулфендту записку: “Упала ли Дэйзи сама или ее столкнули? Если еще жива, мы должны добраться до нее раньше мужа”. Прочитав это указание, Вулфендт сразу решил, что Дан Орлифф самый подходящий человек для работы в горах.

– Если бы только наверняка знать, что вокруг твоего Анри произойдет что-нибудь важное, я бы возражать не стал, – признался Вулфендт. – Но не просто еще один заход…

– Понятно, – прервал его Дан. – Нужно что-нибудь новое, по-человечески интересное. Жаль, но гарантировать, не могу.

– Вот видишь? А так бы я еще денек тебе отпустил, – сказал Вулфендт. – А вообще-то ты мне здорово бы пригодился в этих поисках на горе.

– Валяй, – согласился Дан. С Вулфендтом он работал достаточно долго и понимал, что тот его прощупывает. – Ты – босс, но я остаюсь при своем мнении: история с Дювалем может оказаться гораздо интереснее.

В редакционном помещении становилось все оживленнее, его постепенно заполняли сотрудники дневной смены. Занял свое место неподалеку от отдела городских новостей заместитель выпускающего редактора. Из главной редакции новостей поплыл бумажный поток, который направлялся в наборный цех к верстальщикам, располагавшимся тремя этажами ниже. Установился ровный темп, который будет достигать пика по мере наступления срока подписания дневных выпусков.

– Честно говоря, я разочарован, – размышлял вслух Вулфендт. – Я и впрямь ожидал от истории с этим твоим зайцем гораздо большего…

Он начал загибать пальцы:

– О самом Дювале мы написали, о судне тоже, отклики читателей опубликовали, в иммиграционной службе были – и все впустую. Попробовали раскопать что-нибудь за рубежом – безрезультатно. Дали телеграмму в ООН – они займутся этим вопросом, но один Бог знает когда – а мне ведь газету все равно выпускать надо, а? И что дальше?

– Я-то надеялся, что кто-нибудь важный решится ему помочь.

Рассыльный на бегу положил на стол пачку непросохших сигнальных экземпляров уже подписанных полос.

Вулфендт помолчал. За его высоким лбом шла напряженная работа: острый ум стремительно просчитывал все “за” и “против”.

– Вот что, – решительно сказал он. – Даю тебе еще двадцать четыре часа. То есть один-единственный день, чтобы отыскать такого доброго молодца на белом коне.

– Спасибо, Чак, – расплывшись в довольной улыбке, Дан Орлифф направился к выходу. Обернувшись, через плечо окликнул:

– А знаешь, Чак, там, на горе, холод страшный.

Так ничего и не придумав, он пошел домой, позавтракал с женой Нэнси и отвез свою шестилетнюю дочь Патти в школу. К тому времени, когда он вернулся в деловую часть города и остановил машину у здания иммиграционной службы, было уже около десяти часов. Он и сам не знал, зачем приехал сюда – позавчера Дан уже интервьюировал Эдгара Крамера и не добился от него ничего, кроме скучного официального заявления. Но по логике начинать следовало все отсюда.

– Разыскиваю рыцаря на белом коне, – доверительно сообщил Дан молоденькой девушке, исполнявшей обязанности секретаря Эдгара Крамера.

– А он только что вон туда проскакал, – ответила она, показывая пальцем. – Прямо в палату для буйных.

– Меня всегда удивляло, – заметил Дан, – как это нынешним девочкам удается быть одновременно такими сексуальными и такими умненькими.

– У моих гормонов очень высокий коэффициент умственного развития, – проинформировала она его. – А муж научил меня ответам на все вопросы.

Дан горестно вздохнул.

– Итак, если вы закончили упражняться в остроумии, – не дала ему опомниться девушка, – я вам скажу еще кое-что. Вы репортер, вам нужен мистер Крамер, и он в данный момент очень занят. Все.

– Что-то не припомню, чтобы мы были знакомы.

– Никогда и не были, – дерзко парировала она. – Просто репортера сразу видно. Они все малость чокнутые.

– Для разнообразия вам попался один не чокнутый. Поэтому, если не возражаете, я подожду.

Девушка улыбнулась и кивнула в сторону закрытой двери кабинета Эдгара Крамера:

– Судя по звукам, долго вам ждать не придется. Дан расслышал резкие голоса, звучавшие на повышенных тонах. Его острый слух уловил слово “Дюваль”. Через несколько минут из кабинета вылетел Элан Мэйтлэнд с горевшими злым румянцем щеками.

Дан Орлифф догнал его у выхода из здания.

– Извините, – окликнул он Элана. – Сдается, у нас с вами найдутся общие интересы.

– Едва ли, – отрезал Элан. Он и не собирался останавливаться. Его всего трясло от злости – запоздалая реакция на вынужденную сдержанность.

– Спокойно, – поравнявшись с Эланом, Дан мотнул головой в сторону здания, из которого они только что вышли. – Я не из этих. Репортер.

Элан Мэйтлэнд остановился на краю тротуара.

– Тогда простите, – он перевел дыхание, смущенно улыбнулся. – Я просто готов был сорваться, а тут вы подвернулись под руку.

– Всегда к вашим услугам, – добродушно пошутил Дан. Мысленно он уже отметил портфель и галстук в цветах университета Британской Колумбии. – А вы часом не адвокат?

– Адвокат.

– Представляете некоего Анри Дюваля?

– Да.

– Не могли бы мы где-нибудь потолковать? Элан Мэйтлэнд заколебался. Эдгар Крамер обвинил его в том, что он ищет шумихи, на что разозленный Элан пообещал, что теперь именно этого и будет добиваться. Однако ему трудно было так сразу отделаться от инстинктивного стремления всех адвокатов избегать заявлений для прессы.

– Не для печати, только между нами, – тихо спросил Дан Орлифф, – что, дела плохи? Элан скривил лицо в кислую гримасу:

– Сугубо между нами, хуже некуда.

– В таком случае, что вам или Дювалю терять?

– Нечего, наверное, – задумчиво протянул Элан. А правда, подумалось ему, потерять они ничего не потеряют, а какая-то польза, может, и выйдет. – Ладно. Пойдемте, кофейку выпьем.

– Вот как чувствовал, что сегодня удачный день будет, – с блаженным видом констатировал Дан Орлифф. – Да, кстати, где коня-то привязали?

– Коня? Какого коня? – растерялся Элан. – Я пешком пришел…

– Не обращайте внимания, – извиняющимся тоном попросил Дан, – что-то я расшалился сегодня. У меня здесь машина.

Через час, за четвертой чашкой кофе, Элан Мэйтлэнд заметил:

– Вы все выспрашиваете обо мне да обо мне, хотя Дюваль-то куда важнее…

Дан Орлифф энергично затряс головой:

– Ну нет. Только не сегодня. Сегодня как раз вы гвоздь программы. – Он взглянул на часы. – Еще один вопрос, и я побежал строчить.

– Валяйте.

– Поймите меня правильно. Но почему в таком городе, как наш Ванкувер, из всех его юридических талантов с громкими именами вы единственный, кто решил помочь этому парнишке?

– По правде говоря, – ответил Элан, – я и сам удивляюсь.

Глава 3

Здание ванкуверской “Пост” представляло собой унылое нагромождение кирпича, во фронтальной части которого разместились офисы, а в задней – типографии. Над ними, подобно вывихнутому пальцу, нелепо торчала редакционная башня. Через десять минут после того, как он распрощался с Мэйтлэндом, Дан Орлифф остановил свой “форд-универсал” на служебной стоянке и поспешно вошел в здание редакции. Поднявшись лифтом в башню, он сел за свободный стол в сейчас уже вовсю бурлившем зале.

Начало давалось ему легко.

"Сердитый молодой ванкуверский адвокат готов, подобно Давиду, вступить в битву с Голиафом.

Это Элан Мэйтлэнд, 25 лет, уроженец Ванкувера и выпускник юридического факультета университета Британской Колумбии.

Голиаф, которому он бросает вызов, – это правительство Канады, в частности, министерство по делам гражданства и иммиграции.

Чиновники министерства отказываются удовлетворить просьбу “впустите меня”, с которой к ним обратился Анри Дюваль, молодой “человек без родины”, находящийся в настоящее время под арестом на борту судна в Ванкуверском порту.

Элан Мэйтлэнд выступает адвокатом Анри Дюваля. Одинокий скиталец почти потерял надежду получить юридическую помощь, но Мэйтлэнд добровольно предложил ему свои услуги. Это предложение с благодарностью принято”.

В этом месте Дан напечатал “продолжение следует” и крикнул: “Рукопись в печать!” Рассыльный выхватил у него из рук листок бумаги и бегом бросился в отдел городских новостей.

Уже автоматически Дан отметил время. Двенадцать семнадцать: шестнадцать минут до подписания континентального выпуска. Это был главный рубеж в работе редакции – местный выпуск распространялся наибольшим тиражом. То, что он сейчас пишет, сегодня же вечером будут читать в тысячах домов – в теплых, удобных квартирах, в уюте домашнего очага…

"Читатели “Пост” помнят, что наша газета первой поведала трагическую историю Анри Дюваля, у которого – волею судьбы – нет гражданства. Почти два года назад в отчаянии он тайком пробрался на судно. И с тех пор страна за страной отказывают ему в разрешении на въезд.

Британия бросила Дюваля за решетку на все время стоянки судна в порту. Америка заковала его в кандалы. Канада не сделала ни того, ни другого, прикинувшись, что его просто не существует”.

– Давай следующий кусок, Дан! – в голосе Чака Вулфендта звенело нетерпеливое волнение.

Рассыльный тут как тут. Лист с текстом вылетел из пишущей машинки, на его место стремительно вставлен чистый.

"Есть ли шанс, что молодого Анри Дюваля впустят в нашу страну? Смогут ли ему помочь легальные меры?

Более зрелые, более холодные головы сказали “нет”. Правительство и министр по делам гражданства и иммиграции, утверждают они, обладают властью, с которой бесполезно тягаться.

Элан Мэйтлэнд не согласен с ними. “Моему клиенту отказано в элементарном человеческом праве, – заявил он сегодня. – И я намерен за него бороться”.

Он напечатал еще три абзаца, цитируя Мэйтлэнда. Они были лаконичны и конкретны.

– Давай дальше, Дан! – крикнул Вулфендт, рядом с которым теперь возник также и выпускающий редактор. Материал о поисковых работах в горах принес одно разочарование: пропавшая дамочка нашлась живой и здоровой, ни тени злого умысла, муж ее полностью оправдан. А счастливый конец никогда не способен вызвать такого живого интереса, как трагедия.

Дан Орлифф, не отрываясь, продолжал стучать на машинке, складывая в мозгу предложения и фразы; пальцы лишь послушно следовали за мыслями.

"Вне зависимости от того, преуспеет ли Элан Мэйтлэнд в достижении своей цели или потерпит поражение, ему придется действовать наперегонки со временем. Судно с Дювалем на борту, океанский бродяга “Вастервик”, который может никогда больше не зайти в Канаду, должно отплыть через две недели, если не раньше. Судно уже ушло бы в море, но задержалось из-за ремонта”.

Так, теперь другие подробности. Дан вкратце изложил основные события. За его плечом появился заместитель редактора отдела городских новостей.

– Дан, добыл фотографию Мэйтлэнда?

– Не было времени, – бросил репортер, не поднимая глаз. – Он говорит, что играл в футбол за университет Британской Колумбии. Попробуй в спортивном отделе.

– Ладно!

Двенадцать двадцать три. Осталось десять минут. “Первое, чего мы добиваемся, это официального расследования по делу Дюваля, – сообщил Мэйтлэнд нашей газете. – Я обратился с просьбой о таком расследовании ради простой справедливости. Нам в этом было бесповоротно отказано, и, по моему мнению, министерство по делам иммиграции действует так, словно Канада превратилась в полицейское государство”.

Теперь подробности биографии Мэйтлэнда.

…Затем – у нас все по-честному – напомнить о позиции министерства по делам иммиграции, выраженной позавчера в заявлении Эдгара Крамера… Опять к Мэйтлэнду – цитата с оценкой такой позиции властей и, наконец, описать самого Мэйтлэнда.

Перед мысленным взором Дана Орлиффа, уставившегося в клавиатуру пишущей машинки, всплыло лицо молодого адвоката, нахмуренное в суровой неумолимости, каким репортер увидел его сегодня утром, когда адвокат выходил из кабинета Крамера.

"Он производит сильное впечатление, этот Элан Мэйтлэнд. Когда он говорит, глаза его горят, а волевой подбородок выступает вперед с неодолимой решимостью. У вас возникает ощущение, что это тот человек, которого вы хотели бы иметь на своей стороне.

Может быть, сегодня вечером Анри Дюваль, запертый на судне в своей одинокой каюте, испытывает именно это чувство”.

Двенадцать двадцать девять. Теперь уже время поджимало; еще несколько фактов, ввернуть цитату и хватит. Он подготовит расширенный вариант в последний выпуск, но большинство людей станет читать именно то, что написано сейчас.

– Годится! – одобрил выпускающий редактор. – Откроем полосу сообщением о том, что женщина найдена, только покороче, статью Орлиффа верстайте рядом в верхнем левом углу.

– В спортивном отделе есть кадр с Мэйтлэндом, – доложил заместитель редактора отдела городских новостей, – голова и плечи, одна колонка. Трехгодичной давности, но снимок неплохой. Послал вниз.

– Организуйте что-нибудь получше для последнего выпуска, – распорядился выпускающий редактор. – Направьте фотографа в контору Мэйтлэнда, и чтобы в кадре были видны своды законов.

– Уже, – коротко ответил заместитель, худощавый юноша, порой казавшийся даже оскорбительно понятливым и проворным. – И насчет фолиантов предупредил, вычислил, что вам их обязательно захочется.

– Боже! – фыркнул выпускающий редактор. – Нет, вы, негодяи-карьеристы, меня своими амбициями совсем доконаете. Кому здесь нужны мои приказы, если вы, желторотые, все уже знаете наперед!

Жалобно ворча, он скрылся в своем кабинете – континентальный выпуск был подписан в свет.

Через несколько минут, еще до того, как “Пост” появилась на улицах, изложение статьи Дана Орлиффа передавалось по каналам агентства Канэдиан Пресс.

Глава 4

Элан Мэйтлэнд пока не знал, насколько знаменитым вскоре станет его имя.

Расставшись с Даном Орлиффом, он вернулся в свою скромную контору на самой окраине деловой части города, которую он делил с Томом Льюисом. Располагалась контора над лавками и итальянским ресторанчиком, откуда к ним частенько поднимался аромат пиццы и спагетти, и состояла из двух остекленных клетушек и крошечной приемной, способной вместить два кресла и столик стенографистки. Последний три раза в неделю по утрам занимала почтенного возраста вдовица, которую так и хотелось назвать бабулькой, и за скромную сумму выполняла весьма небольшой объем необходимых печатных работ.

В данный момент у ее пустующего столика находился Том Льюис, с некоторым трудом склонивший свое приземистое полноватое туловище к подержанному “ундервуду” <Известная марка пишущих машинок.>, приобретенному партнерами несколько месяцев назад по баснословной дешевке.

– Составляю проект завещания, – радостно доложил он Элану. – Решил оставить свой мозг науке. Элан снял пальто и повесил его в своей клетушке.

– Не забудь послать себе чек за эту юридическую услугу. И помни, что половина причитается мне.

– А ты подай на меня в суд – как раз и попрактикуешься. – Том распрямился. – Ну, какие у тебя дела?

– Нуль. – Элан сжато изложил суть своей беседы в иммиграционной службе.

Том задумчиво поскреб подбородок.

– А этот мужик Крамер совсем не дурак. Разгадал-таки наш ход с затяжкой времени.

– Сдается мне, наша с тобой идея не столь уж оригинальна, – с грубой прямотой признался Элан. – Скорее всего ее уже не раз опробовали.

– В юриспруденции, – нравоучительным тоном произнес Том Льюис, – не существует оригинальных идей. Только бесконечные мутации старых. Ладно, и что дальше? Беремся за план-два?

– Зачем же такие громкие слова? И не план это вовсе, сам знаешь, а безрассуднейшая из самых смелых попыток.

– Но ты все равно попробуешь?

– Обязательно, – Элан кивнул. – Хотя бы только для того, чтобы насолить этому самодовольному Крамеру с его ухмылками. – И добавил вполголоса:

– Если бы ты знал, как мне хотелось бы приложить этого подонка в судебном процессе!

– Вот это по-нашему! – хохотнул Том Льюис. – Ничто так не украшает жизнь, как чистосердечная ненависть. – Том наморщил нос и шумно потянул воздух. – Вникаешь, какой аромат у этого соуса к спагетти?

– Чую, – ответил Элан. – И если не прекратишь пожирать их только потому, что за ними тут недалеко ходить, через пару лет превратишься просто в жирного борова.

– Куда там, – отмахнулся Том Льюис. – Мне бы наесть щеки да тройной подбородок – как у адвокатов в кино. На клиентов это производит неизгладимое впечатление.

При этих словах без стука распахнулась входная дверь и в крошечную приемную вонзилась длиннющая сигара, за которой следовал коренастый тип с заостренным подбородком, одетый в замшевую куртку и видавшую виды шляпу, залихватски сдвинутую на затылок. В руках он держал фотокамеру, на плече грузно висел кожаный кофр. Проталкивая слова вокруг сигары, он спросил:

– И кто тут из вас Мэйтлэнд?

– Ну, я, – признался Элан.

– Будем делать картинку, только скоренько, в последний выпуск, – приказал фотограф и начал готовить свою аппаратуру. – Спиной к книжкам, Мэйтлэнд!

– Извините, конечно, за вопрос. – поинтересовался Том Льюис. – Но какого черта здесь происходит?

– Ах да! – спохватился Элан. – Как раз собирался тебе рассказать. Проболтался я, так что можешь считать, что у нас теперь есть план-три.

Глава 5

Капитан Яабек только принялся за обед в своей каюте на “Вастервике”, когда перед ним предстал слегка запыхавшийся Элан Мэйтлэнд. Как и в предыдущее его посещение, в капитанской каюте царили уют и порядок, глаз радовали тщательно протертые дубовые панели и до блеска надраенная медь. Небольшой квадратный столик сейчас был отодвинут от стены и покрыт белоснежной скатертью, на которой сияло начищенное столовое серебро. Капитан Яабек как раз собирался положить себе из большой открытой посуды какое-то блюдо, приготовленное из нашинкованных свежих овощей. Увидев входившего Элана, он отложил лопаточку и вилку и церемонно встал ему навстречу. Сегодня капитан был одет в костюм из коричневой саржи, но по-прежнему оставался в старомодных матерчатых шлепанцах.

– Простите, ради Бога, – извинился Элан. – Не знал, что вы обедаете.

– Пожалуйста, не беспокойтесь, мистер Мэйтлэнд, – капитан Яабек приглашающим жестом руки указал Элану на зеленое кожаное кресло и вновь сел за стол. – Если вы сами еще не обедали…