/ Language: Русский / Genre:popadanec, sf_action, sf_history / Series: Красным по белому

Звезды против свастики. Часть 1

Александр Антонов

Заключительная книга альтернативной саги «Красным по белому», которая носит название «Звёзды против свастики», почти целиком посвящена Второй мировой войне. Эта мировая трагедия случилась и в новой реальности. Рядом с Михаилом Жехорским, Глебом и Ольгой Абрамовыми, Николаем Ежовым (Ершовым) сражаются с фашизмом на страницах романа их подросшие дети: Анна-Мария Жехорская, Глеб Абрамов-младший, Пётр, Николай, Александр Ежовы и их двоюродный брат Кирилл Берсенёв. Смертельная битва идёт на земле, на море и в воздухе. И не только в Европе, но и в Атлантике у берегов Северной Америки, и на Дальнем Востоке. Много событий, много персонажей. Оттого роман получился вдвое толще предыдущих. В предлагаемую вниманию читателя книгу вошла первая часть романа «Звёзды против свастики», которая называется «Посеешь ветер…»

Александр Антонов

Звёзды против свастики

© ЭИ «@элита» 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

«Им нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия!»

П. А. Столыпин

Часть первая. Посеешь ветер…

19-сентябрь-39. Кое-что об американских ценностях…

«Осенью здесь красиво. Впрочем, в другие времена года, полагаю, дела обстоят не хуже».

Эдуард Адельсон, стоя у окна, любовался доступными взору видами новой загородной резиденции президента США, Шангри-Ла. Всё ещё зоркие глаза Адельсона разглядели мелькнувшую вдали знакомую униформу. Эдуард живо повернулся к наблюдавшему за ним из кресла хозяину резиденции:

– Охрану несут морские пехотинцы?

Президент США кивнул, ничуть не удивляясь радости на лице друга, памятуя о том, что старина Тедди некогда сам служил в американской морской пехоте.

– Поздравляю, Фрэнки, отличное приобретение: что внутри, что снаружи! – одобрил Адельсон, отходя от окна.

– Спасибо, Тедди, – улыбнулся президент, одновременно указывая на кресло рядом со своим. – Надеюсь, будущие хозяева Белого дома разделят твоё мнение. Однако пригласил я тебя не только затем, чтобы выслушать комплименты в адрес создателей моей новой резиденции.

Выражение лица Адельсона стало серьёзным, он опустился в кресло и приготовился слушать.

– Как тебе известно, мой дорогой друг, – продолжил президент, – ничто так не беспокоит правительство Соединённых Штатов, как забота о благополучии наших граждан. Потому внутренние проблемы государства всегда превалируют над проблемами внешними. Тем не менее не могу не отметить, что одна из таких малозначительных для нашей страны проблем беспокоит меня последнее время всё больше. Я имею в виду германский нацизм, который на глазах набирает силу. Мы больше не можем смотреть на растущую военную мощь Германии сквозь пальцы. Америке пора определиться!

Адельсон понимающе кивнул:

– Что ж, Фрэнки, если хочешь знать на сей счёт моё мнение, то бишь мнение большинства богатейших людей Америки, ответ будет однозначным: с кем угодно, только не с нацистами! Ты не спрашиваешь «Почему?»

– Нет, – улыбнулся президент. – Я слишком хорошо тебя знаю, старина Тедди. Ты не утерпишь и всё сам расскажешь.

– Разумеется, я так и сделаю! – воскликнул Адельсон. – Хотя бы потому, что немногочисленные в нашей стране поклонники господина Гитлера свои аргументы в пользу союза с нацистами тебе уже изложили, ведь так?

Президент столь красноречиво промолчал, что стало понятно: Адельсон попал в самую точку.

– И ещё потому, – продолжил Адельсон, – что в моих жилах течёт изрядная толика еврейской крови, той крови, которую так любит проливать господин Гитлер руками своих штурмовиков! А главное, всё то, что мы называем американскими ценностями и чем так гордимся, для этой шайки – пустой звук!

– И это тот аргумент, которым я, как президент Соединённых Штатов, пренебречь никак не могу, – кивнул хозяин Шангри-Ла. – Вот, ознакомься… – президент перебросил на сторону Адельсона несколько скреплённых между собой листов бумаги. – Моя завтрашняя речь!

Адельсон прочёл с довольным лицом, то и дело одобрительно кивая.

– Замечательно! – воскликнул он, возвращая листы. – Очень точно и крайне взвешенно. Те, кто готовил её для тебя, заслуживают поощрения!

Уголки губ президента дрогнули, уступая напору довольной улыбки.

– А что ты скажешь на это? – Очередная порция бумаги упорхнула в сторону Адельсона.

По мере чтения лицо политика делалось всё более озабоченным.

– Надеюсь, ты не собираешься придавать этому вид закона? – спросил он, закончив чтение.

– Вообще-то… – начал президент, но Адельсон довольно бесцеремонно его прервал:

– Безусловно, Фрэнки, как президент Соединённых Штатов ты вправе принимать любые решения, которые сочтёшь полезными для страны. Но если хочешь знать моё мнение – а ведь именно для этого ты меня сюда пригласил? – с экономическими санкциями в отношении Германии торопиться не следует.

– Прости, Тедди, – на лице президента читалось явное непонимание, – но ведь ты только что одобрил это. – Президент потряс зажатыми в правой руке листами бумаги.

– Не только одобрил, но буду завтра аплодировать твоей речи на лужайке перед Белым домом.

– Но ведь второе, – президент потряс теперь листами, зажатыми в левой руке, – вытекает из первого. Я не прав?

– Прав, Фрэнки, скажу больше: не только вытекает, но и, если господин Гитлер будет следовать тем же курсом, обязательно вытечет. Просто… – Адельсон дружески смотрел на насупившегося президента, – чуть позже. Пока не время открывать шлюзы.

– Понимаю… – вздохнул президент. – Торговля с немцами, пусть даже тем, что может превратиться в смертоносное оружие, дело для американских компаний весьма прибыльное.

– Как минимум до тех пор, пока не существует прямой угрозы для безопасности самих Соединённых Штатов, – подтвердил Адельсон.

По сообщению ТАСС, чрезвычайным и полномочным послом СССР и Российской Федерации в Соединённых Штатах Америки назначен Громыко А. А.

«Псовая охота»

1 сентября 1939 года на аэродроме близ Варшавы приземлился самолёт с германской официальной делегацией во главе с рейхспрезидентом рейхстага Германом Герингом. Вечером того же дня состоялась первая встреча между Герингом и президентом Польши Мостяцким.

Следующим днём на подмосковной даче Сталина собрались гости, пожелавшие провести субботу в обществе друг друга…

* * *

Звонок в дверь застал Жехорского в самый неподходящий момент: он надевал брюки. Евгения, которая, сидя в кресле, из деликатности делала вид, что полностью погружена в чтение свежей прессы, тут же поднялась и направилась в прихожую, бросив на ходу:

– Я открою!

– Не забудь поинтересоваться, кто пришёл, – проинструктировал Михаил, застёгивая перед зеркалом ширинку.

– Инструкции помню, – пропела из прихожей Евгения.

– А напомнить всё одно не мешает, – в такт её голосу пропел Михаил, но только себе под нос, после чего надел пиджак и поспешил в прихожую, где уже властвовал знакомый голос:

– Евгения Владимировна, а вы и в домашнем так же обворожительны!

– А вы так же галантны, Глеб Васильевич, – смеялась Евгения. – Однако, почему вы один, без супруги?

– Но так и вы, я смотрю, сопровождать Михаила Макаровича не собираетесь, – увильнул от прямого ответа Абрамов.

– Я – другое дело, – лукаво стрельнув глазами в сторону подошедшего Жехорского, деланно вздохнула Евгения. – Михаил Макарович не рискует брать меня на ответственные мероприятия, пока не определился с моим новым статусом.

– Что ж ты, брат? – поддерживая шутку, с нарочитым укором обратился к Жехорскому Абрамов. – Ведь промедление в столь важном деле, как говаривал покойный Ильич, «смерти подобно».

– Ладно, балагур-самоучка, давай-ка на выход! – несколько раздражённо произнёс Михаил, чмокнул на ходу Евгению в подставленную щёку и буквально вынес Абрамова на лестничную площадку, затворив за собой дверь.

– Ты чего? – удивился Абрамов.

– А ты чего? – недобро посмотрел на друга Жехорский.

После этого оба насупились и промолчали добрую половину дороги, пока Абрамов не прервал затянувшееся молчание:

– Ну, извини, я как-то не подумал, что тебе это будет столь неприятно.

– Извинения принимаются, – кивнул Михаил, – тем более, я и сам не думал, что мне это будет столь неприятно.

Оба облегчённо рассмеялись.

– Ну, со мной, думаю, теперь более-менее понятно, – сказал Михаил, – а ты-то что без Ольги?

– Так, нетути моей «старухи», – пояснил Абрамов. – Укатила с инспекцией в Среднюю Азию.

– К Буриханову в гости? – лукаво посмотрел на друга Михаил.

– К нему, любимчику, – незлобиво усмехнулся Глеб. – Старая любовь, как говорится, не ржавеет.

Михаил подивился про себя. Вот ведь никогда между Ольгой и Асламбеком не было и намёка на чувства, а, поди ж ты, шутка прижилась. Правда, шутить подобным образом дозволялось одному лишь Васичу.

– Значит, по нутру пришлась Ольге новая должность? – чуть сменил тему разговора Михаил.

– Да чёрт его знает, – пожал плечами Абрамов. – Она ведь совсем в отставку собралась, а тут Сталин со своим предложением. Генерал-инспектор ГКО – это тебе не хухры-мухры, плюс звёздочка на погоны. Кому хошь понравилось бы, нет?

– Думаю, да, – кивнул Михаил.

Недавнее решение Ольги оставить пост начальника курсов «Штык» далось ей с большим трудом. Считай (учитывая ТО время), два века в армии. Но, как сказала сама Ольга, годы идут, и показывать былую сноровку сил уже нет. А без этого, какой ты начальник курсов? И не спорьте со мной! С ней и не спорили: кругом права. Но лишь Сталин рассудил: если нельзя руководить, то инспектировать-то можно, на это-то сноровки хватит, не говоря об опыте?

И вот новоиспечённый генерал-инспектор Государственного комитета обороны, генерал-лейтенант Абрамова, укатила в первую командировку в новой ипостаси.

– Как думаешь, Миша, зачем нас Иосиф пригласил? – погасил Абрамов у Жехорского мысли об Ольге.

– А ты вспомни, какое сегодня число?

– Однако одинаково мы с тобой мыслим! – удовлетворённо кивнул Абрамов. – Всё верно. Вчера было 1 сентября 1939, а вместо начала Второй мировой войны в Варшаве немцы о чём-то договариваются с поляками.

– То есть что-то пошло не так, не по шаблону ТОГО времени, вот Иосиф и всполошился, – заключил Михаил.

– Насчёт всполошился, ты, брат, загнул, – усмехнулся Абрамов. – Видел я вчера Иосифа, непохож он на заполошного, разве слегка озабочен.

– Ну, если выражаться такими категориями, – чуть осерчал Михаил, – то и про шаблон ТОГО времени я тоже, как ты выразился, «загнул». Какой, к дьяволу, шаблон?

– Никакого, – согласился Глеб. – Как нет никакого резона тебе по этому поводу серчать. Давай-ка лучше вернёмся к нашим полякам. Так о чём они договариваются теперь с немцами?..

Этот же вопрос, практически слово в слово, но чуть позже, задал присутствующим гостеприимный хозяин подмосковной дачи. В плетёных креслах, расставленных вокруг по-кавказски щедрого стола, расселись: председатель Государственного комитета обороны СССР Иосиф Сталин, секретарь Государственного совета СССР Михаил Жехорский, начальник Генерального штаба объединённых вооружённых сил СССР Глеб Абрамов, председатель Комитета государственной безопасности СССР Николай Ежов, председатель Комитета по иностранным делам СССР Павел Виноградов – и более никого в радиусе 50 метров от летней беседки, где проходила встреча. Лишь изредка, повинуясь жестам хозяина, у стола возникала бесшумная прислуга, делала своё дело и вновь исчезала за незримой, но хорошо охраняемой чертой.

Первым на вопрос Сталина дал ответ Виноградов:

– Из официальных источников следует, что речь в Варшаве пойдёт о подписании договора о мире и сотрудничестве между Польшей и Германией, – сказал глава дипломатического ведомства Союза. – Те же источники, но уже в приватном порядке, информируют о возможном включении в договор тайного соглашения о совместном нападении вооружённых сил стран-подписантов на Пруссию.

– Всё это, конечно, интересно… – задумчиво протянул Абрамов. – Только, знаете, что-то у меня в мозгу этот альянс не вытанцовывается. Зачем полякам нужны германские войска – понятно: в одиночку им Прусский вал не преодолеть. (Прусский вал – сплошная линия долговременных фортификационных сооружений, возведённых на всём протяжении границы между Пруссией и Польшей.) А вот зачем немцам нужно Войско польское – для меня загадка. Ну, захватят они на пару Пруссию, а как добытое делить-то будут?

– Не нравится мне это твоё «ну, захватят» в любом понимании, даже чисто гипотетическом, – поморщился Жехорский. – Тем паче, что «захватят» в контексте может иметь отношение лишь к Польше, а Германия при таком раскладе только восстановит временно утраченный суверенитет… – Жехорский на секунду замолк, потом воскликнул с раздражением: – Так о каком тогда дележе может идти речь?! Чушь, сплошная собачья чушь!

Сталин слушал, попыхивая трубкой. На его отмеченном оспой лице даже опытный взгляд Ежова не мог найти ничего, кроме спокойствия и заинтересованности. Чуть больше года прошло с того момента, как Николай окончательно поверил в то, что этому человеку в их новой жизни не суждено превратиться в монстра…

Шёл январь 1938 года, до президентских выборов оставалось чуть больше трёх месяцев, когда в размеренной политической жизни страны взорвалась бомба…

Заседание Высшего политсовета Объединённой коммунистической партии Социалистического Союза больше напоминало свару на коммунальной кухне.

«Сукин сын! – ругался Каганович. – Твой дружок Жехорский, сукин сын. Это точно его работа!» Каганович встал перед Ежовым, но, напоровшись на твёрдый, чуть насмешливый взгляд, досадливо махнул рукой и отошёл в сторону. «Да что случилось-то?» – вопрошал припоздавший Бухарин. «Ты что, с луны свалился? – Калинин протянул Бухарину газету. – На, читай!» Тот схватил газету, впился глазами в передовицу, бормоча себе под нос, прочёл: «… в самый последний момент действующий президент СССР Вавилов отказался избираться на второй срок…»

Бухарин с газетой в руках опустился на стул: «Как же так…» «А вот так! – крикнул ему Каганович. – Кинули нас эсеры, облапошили, как детей! Дождались окончания нашего съезда, когда мы, имея в виду, конечно, Вавилова, приняли решение участвовать в предстоящих выборах чисто формально. Не надо на меня зыркать глазами, товарищ Молотов! Какой из вас, к чёрту, президент!» – «Ну, это возмутительно! – вскричал Молотов. – Сергей Миронович! Товарищи!» Генеральный секретарь ОКПСС Киров, нахмурив брови, одёрнул Кагановича: «Действительно, Лазарь Моисеевич, держите себя в рамках!» – «Хорошо, хорошо! – замахал руками Каганович. – Согласен, погорячился, приношу свои извинения, и всё прочее. Но положения дел мои извинения не изменят. Молотов против Александровича, как вам такой расклад?!» – «То есть, вы уверены, что на своём съезде эсеры выдвинут на пост президента кандидатуру Александровича?» – уточнил Киров. «Уже выдвинули, – сообщил выходивший и вернувшийся в комнату Калинин, – мне только что сообщили об этом по телефону» – «Вот видите? – торжествующе произнёс Каганович. – Надо срочно собирать внеочередной съезд и выставлять против Александровича равновесную политическую фигуру» – «А как же «коней на переправе не меняют»?» – насмешливо спросил Ежов. – «Нашего «коня» легче пристрелить, чем на нём переправляться!» – съязвил Каганович.

Молотов сорвался с места и с глухим рёвом бросился на обидчика. Ладно, Ежов успел его перехватить. Так что до рукопашной дело не дошло, но ещё не менее двух минут в комнате кипели совсем нетоварищеские страсти. Когда Кирову, наконец, удалось навести порядок, он обратился к Молотову: «Так вы считаете, что сможете достойно представлять нашу партию на выборах?» – «Нет, я так не считаю, – угрюмо ответил Молотов. – Насчёт замены кандидата Лазарь прав, просто зачем так обидно…» – «Внеочередной съезд – дело серьёзное, – задумчиво произнёс Киров. – И прежде чем принять такое решение, следует определиться с новым кандидатом» – «А чего тут определяться! – воскликнул Бухарин. – Киров!» – «Исключено, – покачал головой Сергей Миронович. – Я чистой воды партийный функционер, за пределами своей среды известен даже меньше товарища Молотова, который хотя бы является председателем нашей фракции в Союзном парламенте. Нет, товарищи, моя кандидатура точно не годится!» – «Сталин! – воскликнул Каганович. – Взгляды присутствующих разом обратились в угол, где у открытой форточки дымил трубкой председатель ГКО. – У него и авторитет, и власть, в конце концов! Чего ты молчишь, Коба?!» – Сталин вынул изо рта трубку. «Дело серьёзное, надо подумать… Сергей Миронович, а не объявить ли нам перерыв?»

В перерыве Сталин уединился с Ежовым.

«Ты знал о рокировке, которую готовит Михаил?» – прямо спросил он. «Нет, – честно ответил Ежов, – и потому не уверен, что это планировалось заранее. Думаю, Жехорский уговаривал Вавилова до самого конца!» Сталин внимательно смотрел в глаза Ежову, тот не отводил взгляда. «Хорошо, – вздохнул Сталин, – пусть в этом нет преднамеренности, пусть Михаил просто не успел нас с тобой предупредить. Скажи, ты готов поддержать Александровича?» Юлить не было смысла, и Ежов твёрдо ответил: «Да!» – «А меня?» Сталин ждал ответа, и Ежов ответил столь же прямо: «Нет!» – «То есть, если я дам согласие, вы (было понятно, кого он имеет в виду) будете этому противиться?» – «Самым решительным образом! – заверил Ежов. – Иосиф, мы костьми ляжем, чтобы ты не занял высший пост в стране. Мы ведь об этом когда-то говорили, не так ли? И нам показалось, что, устранив Берию, ты тогда принял решение!» – «Я не давал команду убрать Лаврентия, – нахмурился Сталин. – Просто то задание оказалось ему не по силам. Справься с ним Лаврентий – был бы теперь рядом со мной! Что касается решения… Да, я тогда его принял! Пойдём, нас ждут!»

Речь Сталина перед членами политсовета была краткой и лаконичной:

«Я тут слегка поразмыслил… Я давно знаю и Жехорского, и Александровича. Не стали бы они плести за нашей спиной политический заговор. А значит, отказ Вавилова был для них, может и в меньшей степени, чем для нас, но неожиданностью. Потому для демарша причин не вижу. Если мы войдём с эсерами в политический клинч, то не факт, что выйдем из него победителями. Не забывайте, у эсеров больше мест в Союзном парламенте. Создать политический кризис нам, конечно, под силу. Но вот зачем? Мы и без поста президента имеем во властных структурах достаточно крупных должностей. Надоело быть вторыми, хотим быть первыми? Я – не против. Но давайте добиваться первенства в честной политической конкурентной борьбе, не делая при этом резких телодвижений!»

– А ви что скажете, товарищ Ежов? – ворвался в мысли Николая голос Сталина.

– У нас в КГБ считают, что целью Германии в ходе этой компании является не Пруссия, а сама Польша! – твёрдо сказал Ежов.

Сталин по очереди осмотрел остальных участников совещания. По их лицам было видно, что сказанное председателем КГБ для них не такая уж новость.

– То, что сейчас происходит в Варшаве, для Польши попахивает национальным самоубийством, и это меня смущает, – сказал Жехорский. – Ведь на такое может решиться лишь сумасшедший. Впрочем, после кончины Пилсудского у Польши «голова» точно не в порядке…

* * *

Мягко сказано, Михаил Макарович! «Голова», то бишь верхушка власти Польской Республики, последние месяцы пребывала в состоянии нарастающей паники. Маршал перед своей кончиной столь основательно нагадил в отношения между Польшей и СССР, что обращаться сейчас к Москве за помощью никак не возможно. А помощь – политики в Варшаве нутром чувствовали – могла понадобиться в любой момент. Третий рейх лязгал зубами теперь не только у западных, но и у южных польских границ. Пронаблюдав, как «тевтонский зверь» легко разорвал на части Чехословакию (Чехию просто проглотил, а Словакию сделал верным вассалом Германии), поляки всерьёз примеряли ту же участь и на себя, и не только политики…

«Какая жалость, что пан Казимир уже год как последовал за Маршалом, – скорбно покачивала головой престарелая пани Ядвига. – Он так хорошо умел толковать политику…» – «Ну так я, – пробасил пан Махульский, – и без покойного Казика – царствие ему небесное! – всё вам прекрасно растолкую! Вас, конечно, волнует вопрос: нападут ли немцы на Польшу в самое ближайшее время? Ну, так я вас успокою: не нападут!» – «Откуда у пана такая уверенность?» – «выстрелил» в спину Махульскому насмешливый голос. Махульский повернулся к соседнему столику. «А я вам отвечу, пан Лешек: уверенность моя стоит на том, что такого немцам не позволят англичане!» – «Однако когда немцы захватывали Чехословакию, ваши англичане лишь погрозили им пальцем», – возразил пан Лешек. «То была не Польша!» – надменно изрёк пан Махульский. Тут в диалоге возникла пауза, пан Лешек не сразу нашёл, что на такое ответить, а потом стало поздно. В кофейню ворвался пан Бронислав, потрясая вечерней газетой. «Панове! – вскричал он. – Геринг прилетел в Варшаву для переговоров с нашим президентом!» Пан Махульский гордо посмотрел на пана Лешека: мол, что я вам говорил?

Уже на следующий день было объявлено, что между Польшей и Германией заключён пакт о мире и сотрудничестве. Польша вздохнула с облегчением, вся, кроме тех, кто участвовал в подписании соглашения…

– Пан Президент, что мы натворили! – генерал Холлер, кажется, намеревался взглядом прожечь дырку в безупречно пошитом пиджаке Мостяцкого. Ощущение было настолько сильным, что тот невольно осмотрелся. Никаких признаков возгорания, понятно, не обнаружил, приободрился и ответил генералу чуть насмешливым взглядом, сопроводив его (взгляд) словами:

– Не пойму, генерал, о чём вы?

– О приказе открыть границу для беспрепятственного пропуска германских войск на территорию Польши! – воскликнул генерал.

– Пан генерал, видимо, запамятовал, – хмуря брови, назидательно произнёс Мостяцкий, – что одним из пунктов недавно подписанного польско-германского договора является договорённость о проведении совместных военных манёвров на территории обеих стран. Потому германские сухопутные части прибывают на польскую территорию, а корабли нашего военно-морского флота вошли в территориальные воды Германии. Кстати, под протоколом стоит и ваша подпись, пан начальник Генерального штаба!

– Да, – горестно кивнул Холлер, – стоит. И о том я сожалею, настолько, что готов отрубить себе руку, державшую то злосчастное перо.

– Да объясните же, в конце концов, – позволил себе слегка рассердиться президент, – что такого произошло?!

– Ничего, пан Президент, если не считать, что германские войска начали оккупацию Польши!

– С чего вы взяли?! – по-настоящему испугавшись, что у генерала имеются какие-то неизвестные ему сведения, воскликнул Мостяцкий.

– Численность находящихся на нашей территории германских войск в разы превышает количество этих войск, оговорённое в упомянутом вами протоколе, пан Президент!

– Ну, вы, право, как ребёнок, Станислав, – облегчённо улыбнулся Мостяцкий. – Как будто забыли – во что я никогда не поверю – о нашей с немцами особой договорённости.

– Как же, помню, – кивнул генерал, – о таком не забудешь. Мы пообещали нашим новым союзникам, что позволим им атаковать Прусский вал. А совместные манёвры – так, для прикрытия переброски германских войск.

– А что из этого следует? – тоном школьного учителя вопросил президент. – Из этого следует, что целью Германии является не Польша, но Пруссия!

– Если верить немцам, то да, – кивнул генерал.

– А у вас есть сомнения в искренности их намерений? – удивился Мостяцкий.

– А с чем же я к вам пришёл, пан Президент?! – воскликнул Холлер. – Прибывающие германские войска совсем не спешат занимать позиции вдоль вала. Они странным образом дислоцируются в местах, откуда можно нанести стремительный удар по нашим частям, прикрывающим стратегические объекты, расположенные в западных и центральных воеводствах, включая Варшаву.

– А как это объясняют сами немцы? – спросил президент.

Холлер пожал плечами:

– Говорят, а где же им ещё концентрироваться, чтобы не вызвать подозрения у пруссаков и русских? Говорят, потерпите, закончим переброску войск и сразу начнём выдвигаться к прусской границе.

– И что вас в этом ответе не устраивает? – удивился Мостяцкий. – По-моему, всё логично. Кстати, что думает по этому поводу министр обороны, вы с ним советовались?

– Советовался, пан Президент, – коротко ответил Холлер и, насупившись, замолчал. Пришлось Мостяцкому его подстегнуть:

– Ну?

– Пан министр ответил примерно то же, что и вы: объяснения немцев его вполне устраивают.

– Дорогой Станислав, – мягко произнёс Мостяцкий. – Это от усталости. Вы столько лет стоите на страже Польши, что стали находить опасность даже там, где её нет. Вам надо хорошенько отдохнуть. Не сейчас, конечно. Вот кончится эта заварушка – и в отпуск! Вы сколько лет не были на отдыхе?

– В прошлом году провёл с семьёй неделю на взморье, – без эмоций в голосе ответил Холлер, его мысли были явно заняты другим.

– Да разве же это отпуск – неделя? – улыбнулся Мостяцкий. – Вот…

Тут Холлер его и перебил. Получилось невежливо, но генерала это мало озаботило:

– Скажите, пан Президент, а вы не боитесь, что русские объявят войну Польше после того, как Германия нападёт на Пруссию?

– Нет, не боюсь, – буркнул президент. (Неприятно, знаете ли, когда тебя так прерывают!) – Я понимаю, к чему вы клоните, Станислав: мол, раз мы пропустили германские войска, то наравне с ними должны отвечать за последствия, так?

– Так, – кивнул Холлер.

– А для чего мы тогда затеяли эти дурацкие совместные манёвры? – хитро прищурился Мостяцкий. – А для того, чтобы сказать: мы тут ни при чём. Мы и предполагать не могли, что немцы вместо участия в манёврах атакуют прусскую границу…

«Бред! – думал Холлер, покидая резиденцию. – Неужели он не понимает, какую чушь несёт? Или понимает? Но тогда… От трусости до измены один шаг. Бедная Польша! Надо срочно спасать то, что можно спасти!»

На следующий день в том же кабинете министр обороны завершал доклад президенту.

… – Таким образом, германские войска закончили концентрацию сил, и к вечеру сегодняшнего дня начнут выдвигаться на позиции для атаки Прусского вала!

– И уже завтра этот паникёр Холлер будет посрамлён, – удовлетворённо кивнул президент. – Надеюсь, шнапс, пиво, и сосиски с капустой помогут ему излечиться от излишней подозрительности?.. В чём дело, чего вы мнётесь?

– Дело в том, пан Президент, что наша военная делегация ещё не вылетела в Берлин…

– То есть как?! – гневно вопросил Мостяцкий. – Мы приняли приглашение германского Генерального штаба, а делегация ещё в Варшаве? Как это понимать?!

– Все члены делегации уже несколько часов, как на аэродроме, доложил министр. – Однако глава делегации генерал Холлер до сих пор туда не прибыл.

– Вот как? И какие же неотложные дела могли его задержать?

– Не могу знать. Известно лишь то, что генерал Холлер срочно отбыл в восточные воеводства.

– Куда?! – Президент ненадолго задумался. Потом тряхнул головой: – Похоже, Станислав окончательно потерял голову от страха. Ладно, с ним разберёмся после! А вы немедленно выезжайте на аэродром. С этой минуты вы возглавляете нашу военную делегацию!

– Слушаюсь, пан Президент!

* * *

Сообщение о замене главы делегации и срочном отбытии начальника польского Генштаба в восточные воеводства заставило командующего группировкой германских войск на территории Польши генерал-лейтенанта Манштейна слегка призадуматься.

– Как вы думаете, Холлеру стало что-то известно о наших истинных планах? – спросил он у начальника разведки.

– Уверен – нет, – твёрдо ответил полковник абвера. – Думаю, он просто что-то почуял…

– Верхнее чутьё у старого вояки Холлера? – задумчиво произнёс Манштейн. – Вполне допускаю. Но Польшу это не спасёт!

Через несколько минут Манштейн отдал приказ о начале операции «Псовая охота».

Через несколько часов начальник ОКВ (Oberkommando der Wehrmacht – Верховное главнокомандование вермахта) генерал-полковник Кейтель докладывал фюреру:

– Колонна наших войск атакована прямо на марше. Благодаря умелому командованию старшего офицера майора Вайса была организована круговая оборона, что позволило нашим солдатам продержаться до подхода других частей, после чего нападавшие поспешно отступили. На поле боя обнаружены неопровержимые улики причастности к инциденту польских военнослужащих. Это…

Гитлер прервал Кейтеля:

– «Это» оставьте доктору Геббельсу и журналистам. Мне скажите вот что: Манштейн выбрал удачное время для начала операции «Псовая охота»?

– Полагаю, да, мой фюрер!

– Тогда пусть так и будет! Пусть поляки дорого заплатят за коварство!

– … В 15–30 по варшавскому времени поступило донесении от начальника караула о том, что группой неизвестных лиц совершён налёт на склад вооружения; часовой убит, часть оружия и боеприпасов похищена. В части объявлена тревога, и по горячим следам организовано преследование налётчиков. В 16–00 вблизи шоссе, ведущего от Познани в сторону прусской границы, налётчики были настигнуты, завязался бой. В 16–40 выяснилось, что перестрелка идёт не с налётчиками, а с германской частью, которая до этого следовала по шоссе к новому месту назначения. Немедленно был отдан приказ об отходе. В результате инцидента с обеих сторон есть убитые и раненые.

Представитель военной прокуратуры закончил доклад и закрыл папку. Президент, который всё то время, пока шёл доклад, сидел, схватившись за голову, перестал, наконец, терзать и без того редкую шевелюру и обратился к полковнику:

– Удалось захватить хотя бы одного из так называемых налётчиков?

– Ни одного. Ни живым, ни мёртвым, – ответил полковник.

– Так, может, их и не было вовсе?

Вопрос странный, если не сказать глупый, но прокурор и бровью не повёл.

– Были, – твёрдо ответил он. – Тому есть много свидетелей.

– Так, может, такие же свидетели есть и среди немецких солдат? – продолжил хвататься за соломинку президент.

– Германская сторона утверждает, что таких свидетелей у них нет, – погасил надежду полковник.

– Ладно, – вздохнул президент, – можете идти.

Когда за прокурорским закрылась дверь, Мостяцкий обратился к министру иностранных дел, который присутствовал в кабинете во время доклада:

– Какие меры предприняты, чтобы загладить инцидент?

– В ответ на германскую ноту даны твёрдые заверения в том, что инцидент будет тщательно расследован, а виновные понесут самое суровое наказание, – ответил министр. – Ну и извинения, само собой, также принесены.

– И что? – как-то вяло поинтересовался Мостяцкий.

– Ничего, – вздохнул дипломат. – Пока никакого ответа.

В кабинет вошёл секретарь.

– Пан президент, звонили из МИДа, прибыл посол Германии.

Министр иностранных дел поспешно покинул кресло:

– С вашего позволения, пан Президент, я отправляюсь на встречу с послом!

* * *

Как только стало известно, что большая группа немецких бомбардировщиков вторглась в польское воздушное пространство и движется к границе с Пруссией, на всей территории мятежного анклава взревели сирены воздушной тревоги.

В Данцигской крепости, где располагался штаб Западной группы войск, в ситуационной комнате собрались старшие офицеры, представители сухопутных сил, авиации и флота. Тут же присутствовал начальник разведотдела. Паники не было, как не было и напряжённого молчания. Собравшиеся переговаривались вполголоса, одновременно поглядывая на огромную карту региона, где каждые пять минут дежурные офицеры передвигали маленькие макеты самолётов, изображающие германскую армаду. Когда бомбардировщики достигли пятидесятикилометрового удаления от границы, не выдержал командующий ПВО.

– Прикажете поднять истребители? – приняв строевую стойку, обратился генерал-майор авиации к командующему Западной группой войск генерал-лейтенанту Жукову.

– Рано! – отрезал тот. Потом взглянул на растерянное лицо генерала и снизошёл до разъяснений:

– Население о возможности налёта с воздуха оповещено?

– Так точно!

– Наземные средства ПВО в полную боевую готовность приведены? – продолжал допытываться Жуков. И опять услышал: «Так точно!»

– Наконец, твои лётчики в кабинах самолётов?

– Ждут приказа на вылет, – подтвердил командующий ПВО.

– А вот этого я тебе обещать не могу, – усмехнулся Жуков.

– Не понял, товарищ командующий…

– Скоро поймёшь, – обнадёжил Жуков, одновременно переглянувшись с сидевшим неподалёку разведчиком. – Да присядь ты! – прикрикнул он на замешкавшегося генерала.

Когда самолёты достигли линии границы, разговоры стихли. В ситуационной комнате действительно установилась сторожкая тишина. Так продолжалось ровно пять минут, когда было объявлено, что германские самолёты сбрасывают смертоносный груз на позиции польских войск.

В зале поднялся гвалт, сквозь который прорвался голос Жукова, обращённый к командующему ПВО:

– Теперь понял? Это, кстати, всех касается!

После этой фразы гвалт стал резко стихать и Жуков, не повышая голос, продолжил:

– Полагаю, только что мы получили подтверждение прогнозов, сделанных в Главкофейне, в том числе и на основании данных, полученных по линии разведки. Германия не предполагала нападать на Пруссию, по крайней мере, не в этот раз. Вся эта мышиная возня возле вверенных нашей опеке границ имела лишь одну цель: немецкая кошка вознамерилась сожрать польскую мышку!

Пока собравшиеся в ситуационной комнате офицеры обсуждают неожиданную для многих новость, поясню насчёт Главкофейни. Так армейские острословы называют Главный аналитический центр при Государственном комитете обороны. Как вы, наверное, догадались – шутка с намёком на пресловутую кофейную гущу.

А Жуков уже отдавал приказы, соразмерные создавшейся обстановке:

… – Беженцев через границу пускать с большой осторожностью. Важно, чтобы на их плечах к нам в тыл не прорвались немецкие части. А такие попытки будут, уверяю вас! Потому солдат польской армии через границу не пускать вообще. Пусть пробираются, или пробиваются к своей восточной границе, там их примут. Что касается гражданских лиц, то принимать, в первую очередь, лиц еврейской национальности, женщин с детьми и стариков. И обязательно с соблюдением разъяснённых мной мер предосторожности!

* * *

Казалось, не телефонный звонок стрекочет, а дребезжат его собственные нервы. Мостяцкий ватной рукой поднял трубку. Звонил министр иностранных дел:

– Пан Президент, Германия объявила нам войну!

– Уже слышу, – тусклым голосом ответил Мостяцкий и положил трубку. За окном резиденции слышались отдалённые взрывы: германские самолёты бомбили военные объекты в пригороде Варшавы.

Известие о начале войны вызвало у варшавян шок. Они, конечно, в большинстве своём, ни в какие манёвры не верили, догадывались, что немцы собираются воевать всерьёз, но не с ними же! Теперь, прислушиваясь к отдалённым взрывам, обыватели гадали: начинать паниковать или чуток погодить? Ведь есть же, в конце концов, англичане… Но когда прибыл берлинский поезд, стало ясно: если англичане где и есть, то не про их, варшавян, честь…

Когда по радио объявили о прибытии поезда из Берлина, посетители главного железнодорожного вокзала поначалу пришли в недоумение: как, и сегодня?

Дело в том, что уже несколько дней в Варшаву ежедневно прибывало по составу из Берлина. Откровенно сказать, для подавляющего большинства поляков то, что многие немцы прямо-таки изнывают от желания познакомиться с достопримечательностями польской столицы, стало большим откровением. С недоумением и, чего скрывать, с неодобрением поглядывали варшавяне на заполонившие мощёные булыжником улицы группы восторженных немцев, с которыми их примиряло лишь то, что те, похоже, вполне искренне восхищались Варшавой. Да чего там! Некоторые гости настолько влюбились в этот и вправду красивый город, что буквально растворялись в узких улочках. Когда ночью состав пересекал государственную границу, количество выезжающих немцев всегда на десяток-полтора сокращалось от количества въехавших. Правда, на следующий день кто-то из потерявшихся возвращался на родину, следующим поездом, однако количество вновь пропавших не восполнялось. У вас, прочитавших последние строчки, ещё не возникла в голове путаница касательно упомянутых немцев? А что тогда говорить о польских пограничниках! Через несколько дней они сбились со счёта и уже не могли вот так, навскидку, ответить на вопрос: сколько же немцев пока не пересекло взад границу?

Недоумение варшавян, оказавшихся в этот день на вокзале, быстро сменилось негодованием. Как так? Немецкие самолёты бомбят военные объекты в пригородах Варшавы, а эти, с позволения сказать «гости», опять припёрлись? И что, они в самом деле станут осматривать город? Надо бы на них взглянуть! И большинство мужчин потянулись к выходу на перрон, сопровождаемые тревожными взглядами польских женщин. Мужчины успокаивающе подмигивали подругам: ничего, мы только посмотрим в их глазки, ну а ежели они покажутся нам чересчур наглыми, то пусть пеняют на себя!

В общем, когда поезд замер у перрона, толпа встречающих выглядела весьма внушительно и вела себя крайне недружелюбно. Я бы на месте немцев и двери открывать не стал, не то что выходить из вагона.

Но, вопреки моему совету, двери вагонов открылись, притом разом, и перед изумлёнными поляками, как грибы после дождя стали вырастать вооружённые до зубов молодчики в невиданной ранее на варшавской земле форме. Чтобы расчистить дорогу, несколько автоматов изрыгнули свинец и пламя над головами жаждущих драки, но совершенно безоружных польских мужчин. Толпа шарахнулась, кого-то придавили, раздались стоны и призывы о помощи. А германские десантники устремились ко всем выходам с перрона, расчищая себе дорогу пинками и зуботычинами.

Выделялся командир, в первую очередь громадным ростом. Отто Скорцени в ЭТОЙ реальности значительно раньше приступил к осуществлению своей эсэсовской карьеры.

Десантники выбегали на привокзальную площадь, захватывали весь приглянувшийся им автотранспорт, увещевая несогласных с предлагаемым порядком вещей поляков при помощи тех же пинков и зуботычин; с пытавшимися вмешаться в процесс полицейскими поступали куда как более жёстко – их пристреливали. Набитые десантниками машины одна за другой покидали площадь, разъезжаясь по хорошо известным тебе, дорогой читатель адресам: почта, телеграф, и далее по списку.

Резиденция президента Польши значилась в списке под номером один. Потому операцией по захвату главного символа польской государственности руководил лично оберштурмфюрер СС Отто Скорцени.

Во время штурма не церемонились. Стреляли во всех подряд, кто попадался на пути с оружием в руках.

Скорцени вошёл в кабинет, где то ли бывший, то ли пока ещё нет – пойди, пойми сейчас его статус? – президент Польши под дулами автоматов сидел в кресле, положив обе руки на стол и глядя перед собой ничего не выражающим взглядом.

Скорцени мельком взглянул на бледное лицо Мостяцкого, по-хозяйски снял телефонную трубку с аппарата правительственной связи и потребовал соединить его с Берлином.

Мостяцкий не шевелился всё то время, пока хозяйничающий в его кабинете офицер СС докладывал в Берлин об успехе порученной ему миссии, но всё же вздрогнул, когда в конце разговора тот гаркнул в трубку:

– Да, мой фюрер!

Менее почётная, но куда более ответственная задача выпала на долю командира другого десантного отряда – захватить аэропорт. Действительно, захватить ключевые объекты города лихим налётом, конечно, здорово. А вот отразить без серьёзной поддержки контратаку польских армейских подразделений – могут же они когда-нибудь и очухаться? – практически невозможно. Ну, разве что минуты, но никак не часы. Понятно, что польская армия находится в состоянии грогги. Понятно, что германские войска, которые поляки сами пригласили на свою территорию, теперь атакуют их воинские подразделения по всей западной и центральной Польше, а две немецкие колонны форсированным маршем движутся к Варшаве. Всё это понятно. Но несколько часов, чтобы очистить столицу от десантников Скорцени у поляков, однако, есть. Потому параллельно с захватом резиденции президента, почты, телеграфа и далее по списку, был атакован аэропорт.

В этот злосчастный для Варшавы и всей Польши день из Берлина прибывал не один, а два поезда с интервалом в пятнадцать минут. Германская сторона, когда обратилась к полякам с подобным предложением, мотивировала свою просьбу огромным количеством страждущих варшавской экзотики немцев. Поляки почесали затылок, поворчали, но просьбу удовлетворили. Какие «туристы» прибыли в первом поезде, вы в курсе. Ну, так я вам доложу: во втором были не хуже. Только второй состав до центрального вокзала не дошёл, остановился на одной из станций в пригороде Варшавы. Помните «туристов», которые пропали во время предыдущих туров? Все они разом благополучно нашлись. Часть поступила под команду Скорцени, часть организовала встречу второго десантного отряда. Их задача заключалась в добыче подходящего транспорта. С чем они успешно справились.

Когда состав со второй штурмовой группой остановился, прямо к вагонам подогнали крытые брезентом грузовики, в кузова которых устремились десантники. В отличие от десантников первой группы, они старались казаться как можно менее заметными. Затея удалась. О том, кто находится в кузовах машин, поляки поняли лишь тогда, когда те (машины) прорвались на территорию аэропорта.

Бой за аэропорт подходил к концу, когда на полосу приземлился первый германский транспортный самолёт, из десятков подобных аппаратов, что были на подлёте.

* * *

В Польше били в набат, в Европе возмущались, в Москве заседали…

Экстренное заседание Госсовета открыл президент СССР Александрович.

– Уважаемые коллеги! Я собрал вас здесь, дабы совместными усилиями решить крайне важный вопрос: как нам отреагировать на вторжение германских армий в Польшу? Перед началом дебатов предлагаю выслушать Госсекретаря СССР. Прошу вас, Михаил Макарович!

Жехорский поднялся с места.

– Уважаемые члены Госсовета и приглашённые господа и товарищи! Разрешите зачитать последние поступившие в адрес руководства СССР международные телеграммы, имеющие отношение к сегодняшней повестке дня.

Первая пришла из Берлина за подписью рейхсканцлера Германии Адольфа Гитлера, следующего содержания:

«Ставлю Вас в известность, что проводимая на территории Польши ограниченная военная акция имеет целью принудить агрессора… (Под «агрессором» подразумевается Польша, пояснил Жехорский.) принудить агрессора отказаться от захватнических планов в отношении германских земель. По достижению поставленной цели военная операция будет немедленно прекращена. Понимая возможную обеспокоенность близостью театра военных действий к Вашей территории, гарантирую, что с нашей стороны будет сделано всё возможное, чтобы целостность границ Союза, как постоянных, так и временных, не была нарушена».

Нельзя сказать, что телеграмма Гитлера произвела на членов Госсовета сколь-либо большое впечатление. Чего-то подобного они ждали. Ведь германские СМИ из всех репродукторов и со всех газетных полос разве что слюной не брызгали, клеймя «польское коварство» и превознося солдат вермахта, «истинных защитников попранных наций».

Тем временем Жехорский обратился к тексту следующей телеграммы:

«В связи с прямой агрессией Германии против Польской республики, прошу оказать всю возможную помощь».

Жехорский замолк. Возникла небольшая пауза. Собравшиеся переваривали услышанное. Ведь, в отличие от первой телеграммы, вторая, с учётом непростых союзно-польских отношений, явилась для большинства полной неожиданностью. Потом один из членов Госсовета поинтересовался:

– Это весь текст?

– Весь, – подтвердил Жехорский.

– А кем подписана телеграмма?

– Премьер-министром Польши.

Поднялся президент Финляндии Карл Густав Эмиль Маннергейм. Одёрнул маршальский мундир. Доложил по-военному сухо:

– Уважаемый господин Президент, уважаемые члены Госсовета, обязан предупредить, что в случае принятия решения об оказании Польше военной помощи Финляндия наложит на него вето!

По залу заседаний прокатился сдержанный шумок, а Александрович попенял Маннергейму:

– Ну что вы, Густав Карлович, поперёд батьки в пекло-то лезете? Мы ведь и к обсуждению-то не приступили, а вы уже с демаршем. Неловко, право…

– Я только хотел сэкономить наше с вами время, – пояснил Маннергейм и опустился в кресло.

В отличие от уважаемого Густава Карловича я, дорогой читатель, вынужден поступить обратным образом: отнять несколько минут твоего драгоценного времени, чтобы дать пару-тройку возможно и нудных, но крайне необходимых пояснений. Помните, несколькими страницами ранее из уст Михаила Жехорского прозвучала фраза о том, что с 1 сентября 1939 года что-то пошло не так, не по шаблону ТОГО времени? Наиболее дотошным из вас тогда эта фраза показалась, наверное, несколько странной. Действительно, о каком шаблоне может идти речь, если чуть ли не с первых страниц этого повествования Россия, а следом и весь мир, идут совершенно по иному пути? В защиту Жехорского скажу лишь одно: он имел в виду исключительно события, предшествующие в НАШЕЙ реальности началу Второй мировой войны. И тут, шаблон не шаблон, но определённое сходство присутствует. Первый тест-драйв новейшей германской военной машины (скорее, прототипа) Гитлер провёл в марте 1936 года, введя войска в Рейнскую область. И там и тут – я имею в виду реальности – это сошло ему с рук, а по датам даже и совпало. Это добавило фюреру всех немцев уверенности, и в 1938 году (и тогда, и теперь) Австрия легла под колёса окрепшего германского монстра весьма и весьма комфортно. По расписанию наступил черёд Чехословакии. Мюнхенский сговор повторился – а куда бы все, собственно, делись?

А вот в части договора с СССР вышла неувязочка. Не мог в этой реальности Гитлер искать дружбы с государством, чьи войска оккупировали часть Германии (имеется в виду, конечно, Пруссия). И тогда хитрюга Риббентроп предложил ход конём. Германская делегация неожиданно прибыла в Хельсинки. Тогдашний президент Финляндии открыто симпатизировал Германии, и охотно пошёл на подписание торговых соглашений (Конституцией СССР такое не возбранялось). Впрочем, Москва не сильно-то и противилась: торговля – дело выгодное. Так Гитлер, обезопасив себя от объявления войны со стороны сильных держав, в мгновение ока слопал Чехословакию. Маннергейм, сменивший на посту президента Финляндии потерявшего доверие избирателей из-за связей с фашистами предшественника, договора с Германией денонсировать не стал – с чего бы, собственно? И вот теперь, в полном соответствии с буквой союзной Конституции, которая предусматривала возможность объявление войны без согласования со странами – членами Союза исключительно в случае прямой агрессии против самого Союза, или государства, с коим имелось соглашение о взаимопомощи (при чём тут Польша?), президент Финляндии встал на защиту торгового партнёра своей страны. Впрочем, никто ему за это особо пенять и не собирался. Торговля всяко выгоднее войны. Не секрет, что через финские порты с Германией успешно торгует весь Союз.

Демарш Маннергейма негодования кого-либо из членов Госсовета, прямо скажем, не вызвал, но неловкость возникла.

Слово поспешил взять председатель КИД (Государственный комитет по иностранным делам) Виноградов.

– Уважаемый Густав Карлович действительно поторопился со своим заявлением, – взглянув на насупившегося Маннергейма, сказал он. – Дело в том, что у Госсовета нет возможности рассматривать вопрос об оказании военной помощи Польше исключительно на основании озвученной Михаилом Макаровичем телеграммы.

Кто-то согласно кивнул, кто-то недопонял, и Виноградова попросили:

– Поясните!

– Охотно, – кивнул Павел Афанасьевич. – Кем подписана телеграмма? Премьер-министром Польши. Но он не является главой государства, и его подпись под подобным документом, увы, ничего не стоит.

– Постойте, постойте, – возразили Виноградову. – Но разве в отсутствие президента, по польским законам, не премьер-министр исполняет функции главы государства?

– В этом вы правы, – согласился Виноградов. – Но в том-то и дело, что хотя президент Мостяцкий и находится под домашним арестом, он номинально является главой государства. Представьте, сегодня мы примем… допустим, что примем, – поправился Виноградов, поймав возмущённый взгляд Маннергейма, – решение об оказании Польской республике военной помощи. А завтра Мостяцкий эту помощь официально отвергнет, или, хуже того, подпишет акт о капитуляции.

– Второе вернее, – заметил Александрович, после чего в зале вновь воцарилось непродолжительное молчание, которое нарушил тот же Виноградов.

– Таким образом, мы не можем обсуждать вопрос об оказании Польше военной помощи, но… – Виноградов лукаво блеснул глазами, – но вполне можем обсудить вопрос об оказании гуманитарной помощи польским беженцам, которые тысячами скапливаются у наших западных границ.

– А что, разве наши границы закрыты для пропуска польских беженцев? – удивился кто-то из членов Госсовета.

– В основном да, – ответил, поднимаясь с места, начальник Генерального штаба СССР Абрамов: – Разрешите? – обратился он к Александровичу.

– Разумеется, Глеб Васильевич, – ответил тот, – Вам слово.

Абрамов вышел из-за стола, подошёл к карте, взял в руку указку:

– В настоящее время на союзно-польской границе работают те же пропускные пункты, что и до начала германского вторжения. Работают в усиленном пропускном режиме.

– Но этого явно недостаточно!

Абрамов повернулся на голос.

– Безусловно, – согласился он. – По решению ГКО в спешном порядке создаются ещё десять пропускных пунктов, а вблизи границы строятся несколько десятков фильтрационных лагерей, – Абрамов бросил взгляд на Сталина. Тот сидел, посасывая пустую трубку, и подтвердил его слова кивком головы. – И пункты и лагеря приступят к работе по мере готовности, то есть некоторые практически завтра.

– Медленно, – обладатель голоса был недоволен. – А нельзя ли привлечь дополнительные людские ресурсы для ускорения строительства?

– Это решается, – кивнул Абрамов. – В основном за счёт привлечения строителей из числа польских беженцев.

– Вот это правильно, – одобрил Александрович. – Как построят, так и зимовать будут! Это я про лагеря, – пояснил он собравшимся. Потом обратился к терпеливо ожидавшему у карты Абрамову – Продолжайте, Глеб Васильевич!

– Слушаюсь! Что касается границы Польши с Пруссией, то в настоящий момент пропуск беженцев там прекращён. Это вызвано тем, что германские войска повсеместно вышли к Прусскому валу.

– Я слышал, что по приказу командующего Западной группой войск граница для пропуска беженцев закрывалась при приближении германских войск на расстояние ближе двух километров. Это соответствует действительности? – спросил представитель Белорусско-Литовской Федерации Ярослав Черский.

– Соответствует, – подтвердил Абрамов.

– Имели место случаи, – не отводя взгляда от маршала, продолжил Черский, – когда не успевших пересечь границу беженцев немцы расстреливали прямо возле наших укреплений.

Абрамов взгляда не отвёл.

– Генштаб не располагает подобными сведениями, – ответил он. – Но даже если допустить, что подобное зверство имело место, то нашей вины тут нет.

– Как сказать, – покачал головой Черский, – как сказать… Закрой наши солдаты границу минутами позже, глядишь, и сохранили бы ещё несколько жизней…

– А, глядишь, и со своими бы жизнями распрощались, и допустили бы прорыв границы. Сколько тогда жизней было бы потеряно, об это вы не подумали?

– И всё-таки я бы рискнул, – сказал Черский.

– К счастью, вы сидите здесь, а Западной группой войск командует генерал-лейтенант Жуков! – жёстко ответил Абрамов. – И именно поэтому на всём протяжении польско-прусской границы не отмечено ни одного боестолкновения между союзными и германскими войсками!

Лицо Черского пошло пятнами, он попытался что-то сказать, но Александрович его остановил:

– Довольно! Бить своих, чтобы чужие боялись – не наш метод. И вы, Глеб Васильевич, тоже бросьте горячиться, вашего Жукова никто ни в чём не обвиняет. Обрисуйте-ка лучше обстановку на польском театре военных действий.

– Слушаюсь! – Абрамов метнул недобрый взгляд в сторону Черского и вновь обратился к карте: – По последним данным, Войско Польское держит оборону на линии Жешув – Люблин – Седльце – Ломжа. Отдельные польские части также продолжают оказывать сопротивление в других частях страны.

– Как долго, по вашим расчётам, поляки смогут держать фронт? – спросил Александрович.

– Это зависит от многих факторов, – пожал плечами Абрамов. – От нескольких дней до нескольких недель.

– Недель, даже не месяцев? – воскликнул Черский. – А что потом? Вы же опять не успеете пропустить всех беженцев через границу. Нет, я больше не буду спорить. Вовремя закрыть границу – ваша прерогатива. И всё-таки я спрошу: а как же люди? Если на границе с Пруссией гибли единицы, то в этот раз могут погибнуть тысячи. Неужели ничего нельзя сделать для их спасения?

– Есть вариант! – сказал Абрамов. – Генштаб предлагает создать временную буферную зону шириной в пятьдесят километров от границы, для образования которой необходимо выдвинуть наши войска вглубь польской территории.

По залу прокатился шумок одобрения, и даже взгляд Черского, которым он одарил Абрамова, стал заметно теплее.

– Что необходимо для осуществления этого плана? – спросил Александрович. – Я имею в виду не военную, а политическую составляющую, – уточнил он.

– Я понял, – кивнул Абрамов. – Во-первых, план должен получить поддержку Госсовета…

После этих слов взоры собравшихся сошли на Маннергейме. Финский маршал пожал плечами:

– Если план, предложенный начальником Генерального штаба, будет одобрен германской стороной, то со стороны Финляндии никаких возражений не последует.

– Верно, – поддержал Маннергейма Абрамов. – Во-вторых, план должен быть принят германской стороной.

– Павел Афанасьевич, – обратился Александрович к Виноградову, – что скажете?

– Скажу, что это более осуществимо, чем то, что у Глеба Васильевича следует, как я предполагаю, «в-третьих», – ответил Виноградов.

– И что это? – посмотрел президент на Абрамова.

Тот вздохнул.

– Прав Павел Афанасьевич. В-третьих, необходимо заручиться согласием польского руководства.

Просветлевшие лица членов Госсовета вновь посерьёзнели, а общую тревогу озвучил Черский:

– И руководства, видимо, не того, что на командном пункте в Седльце, а того, что под арестом в Варшаве, так, Глеб Васильевич?

– Точно так! – подтвердил маршал.

– Тогда всё пропало, – убитым голосом произнёс Черский.

– Ничего не пропало! – Сталин поднялся с места. – Если мы доставим президента Польши на нашу территорию, то ничего не пропало, – повторил он. – Я прошу, товарищи, поручить это мне!

Жехорский, Абрамов и Ежов покидали Кремль в одной машине.

– Нет, каков Иосиф! – то ли восхищался, то ли возмущался Жехорский. «Поручите это мне», каково? А ты, Ёрш, чего молчишь, – покосился на друга Михаил. – И почему промолчал на Госсовете? Ведь у тебя наверняка есть свой план по вызволению Мостяцкого?

– Как не быть, – усмехнулся председатель КГБ. – Как и у Генштаба, нет?

– Да, – подтвердил Абрамов. – А ты что, – зыркнул он глазами на Жехорского, – думал, ГРУ зря хлеб ест?

– Ну, ты неправ, – как бы пожурил Абрамова Ежов, – Шеф в эту сторону вообще не думал. Нет у него под рукой специальных подразделений, значит, и думать ему о чём-то подобном незачем!

– А у Сталина, выходит, есть… – пропустив мимо ушей подколку Ерша, задумчиво произнёс Михаил: – Так есть или нет? – обратился он к друзьям и сам же ответил – Есть. И имя ему…

… – Судоплатов! – закончил за него Ёрш.

* * *

Когда-то, году, верно, в 1927, Ежов спросил у Абрамова:

– Тебе фамилия Судоплатов о чём-нибудь говорит?

– Как же! – сразу откликнулся Глеб. – Был в НАШЕМ времени легендарный чекист Павел Судоплатов, ты его имеешь в виду?

– Именно его, Судоплатова Павла Анатольевича, – подтвердил Ежов.

– Я так понимаю, – внимательно посмотрел на друга Абрамов, – что вопрос задан неспроста? Он уже попал в твоё поле зрения, да? Колись!

– Так некуда дальше колоться-то! – рассмеялся Николай. – Ты меня расколол до самого, можно сказать, нутра. Да, Павел Судоплатов уже несколько месяцев находится у меня под колпаком.

– И где ты его выудил? – поинтересовался Глеб.

– Не поверишь, – сделал страшные глаза Николай, – чуть ли не из-под юбки у твоей жены!

– Не понял! – набычился Глеб. – Если это шутка, то…

– Ну, конечно, шутка! – поспешил признаться Николай. – Судоплатов – курсант Высших курсов «Штык».

– А… – просветлел лицом Глеб. Потом усмехнулся: – А ведь и вправду похоже, насчёт юбки-то. Ольга над своими питомцами, как квочка над яйцами… Только ты, пожалуйста, всё одно так больше не шути.

Другой раз имя Судоплатова всплыло, когда Ежов и Абрамов обсуждали крайне важный и очень секретный вопрос. (Настолько секретный, что о нём и по сей день знают только они одни.)

… – Ты всё неправильно понял, – объяснял Николай другу. – Я стараюсь внедрить в окружение Сталина не наших людей – он их не примет, чуйка-то у него о-го-го! Я хочу, чтобы в его «ближний круг» попали люди, в которых мы могли быть уверены, но с которыми напрямую нас ничто не связывало бы.

– Считай, что я опять ничегошеньки из твоего объяснения не понял, – честно признался Абрамов. – Какие такие не наши люди, в которых мы могли быть полностью уверены? Сам-то понимаешь, чего несёшь?

– Да я-то понимаю, – досадливо поморщился Ежов. – Я не пытаюсь окружить Сталина нашими «глазами» и «ушами» – рад бы, да не получится. Я хочу, чтобы около него находилось больше хороших людей – не «наших», а просто хороших, теперь просёк?

– Просто честных ребят, искренне преданных нашему делу, но с нами не якшающихся, так, что ли? – уточнил Абрамов.

– Пусть так, – вздохнул Ежов.

– А что, – одобрил идею Абрамов. – Так тоже ничего. Эти ребята, сами того не ведая, станут при Сталине нашими агентами влияния. Голова!

Одним из таких «агентов влияния» и стал Павел Судоплатов. После успешного окончания курсов «Штык», Судоплатов был направлен на работу в ОРР (Отдел особых разработок), самое секретное разведывательно-диверсионное подразделение КГБ СССР. Настолько секретное, что все сотрудники, включая руководителя, работали в нём под прикрытием, то есть официально числились в других местах, а по основному месту работы появлялись только на время проведения особо секретных операций, все материалы по которым уничтожались сразу после проведения или провала – и такое бывало! – акции. Ни орденов тебе, понятно, ни званий, ни даже денег – раз как бы ничего не было, то и поощрять вроде не за что! Сотрудники ОРР работали на истинном энтузиазме, ну и с потаённой надеждой, что им это когда-нибудь зачтётся. Засчитывалось. Это Ежов отслеживал строго. Если случались погибшие, то их семьи зачислялись на достойное государственное довольствие. Живые, после нескольких удачно проведённых операций, получали неожиданное (для непосвящённых) повышение по службе, и быстро прибавляли в весе звёздочек на погонах, а на их место в ОРР становились другие.

Судоплатов в ОРР задержался дольше остальных. Официально он работал инструктором-преподавателем в Главном учебном центре ГКО, куда Сталин любил захаживать. Однако на Судоплатова, казалось, внимания не обращал. Ежов уже прикидывал: куда ему определить засидевшегося в ОРР офицера, когда тот неожиданно получил повышение из рук Сталина. Тот, как потом догадался Ежов, Судоплатова приметил сразу, но приближать не спешил, присматривался. Сталин давно хотел иметь подчинённую лишь ему одному спецслужбу, небольшую по численности, но эффективную. И вот несколько месяцев назад при ГКО создали новое управление с очень простым названием: «Четвёртое управление при ГКО СССР». Во главе «Четвёрки» Сталин поставил Судоплатова, который за два месяца был повышен в звании от майора до полковника.

Теперь «Четвёрке» предстояло на деле оправдать доверие товарища Сталина.

Установленный в силовых структурах СССР порядок требовал, чтобы любая диверсионная акция высшей категории была одобрена лично председателем КГБ СССР.

Пока Ежов знакомился с содержимым папки, на обложке которой в верхнем правом углу над штампом «Совершенно секретно» прижались друг к дружке литеры «В» и «К», Судоплатов комфортно расположился на стуле для посетителей, не выказывая никаких признаков волнения.

Наконец Ежов закрыл папку и поднял взгляд на полковника:

– Я уже рассмотрел два аналогичных плана, разработанных в КГБ и ГРУ. Твой не хуже и не лучше.

На лицо Судоплатова легла тень тревоги, и Ежов поспешил с успокоительным:

– Это не упрёк, а скорее комплимент. И я готов завизировать план операции, но только после того, как ты, Павел Анатольевич честно ответишь на один вопрос. План хороший, спору нет, но и не простой, в смысле осуществления. В твоих личных качествах я не сомневаюсь, но возможности твоего ведомства мне пока неведомы. Отсюда вопрос: справишься с проведением операции только силами твоего управления?

Судоплатов замялся.

– Хорошо, – сказал Ежов: – Спрошу иначе: помощь требуется?

– Да, – незамедлительно ответил Судоплатов.

– Какая? – уточнил Ежов.

Выслушав пояснения Судоплатова, председатель КГБ СССР кивнул:

– Понятно! Тогда вот что. Руководители подразделений, которые смогут оказать требуемую помощь, мной вызваны. Адъютант тебя проводит. Пары часов на согласования вам, думаю, хватит? Через два часа жду тебя с доработанным планом операции, тогда и завизирую!

– Бур, ты чем-то недоволен? – обратился Судоплатов к одному из участников предстоящей акции.

«Бур» – боевой псевдоним человека, с которым Судоплатов вместе служил в ОРР, а теперь перетянул в «Четвёрку».

Во время проведения акции вступал в силу закон о беспрекословном подчинении. Но пока любой член команды мог высказываться совершенно открыто. Потому Бур ответил сразу:

– Зачем ты включил в состав группы мальчишку? Боевая операция такого уровня не место для выгула маршальских сынков! Теперь парь голову, как дело сделать и «туриста» при этом не потерять!

Судоплатов смотрел на напарника с нескрываемым изумлением:

– Ты всерьёз подумал, что я беру на операцию «балласт»? – спросил он.

Уже догадываясь, что сморозил что-то не то, Бур несколько иным тоном пробурчал:

– А что я должен думать? Какой из курсанта матёрый диверсант?

– На минуту: он курсант выпускного курса, – начал приводить аргументы защиты Судоплатов, – без пяти минут офицер.

– И что? – не признал аргумента Бур.

– Согласен: почти ничего, – кивнул Судоплатов. – И не матёрый он – тоже согласен. Но он мой ученик, а это уже кое-что!

– Всё равно, слишком молод, – не сдавался Бур. – Не хочешь же ты сказать, что за три года обучил его всему, что умеешь сам?

– Не хочу, – согласился Судоплатов. – Хотя и не за три, а за четыре – не суть! – из щенка волкодава не сделаешь, тем более без достаточной практики в боевых условиях. Но в том-то и дело, что я этого парня не учил, а лишь доучивал.

– Это как? – не понял Бур.

– Поясняю, – улыбнулся Судоплатов. – Маршал, которого ты как-то не очень хорошо помянул, мужик дюже башковитый. И коли он решил своих сыновей офицерами сделать, то решил не после школьных выпускных экзаменов, а где-то после их рождения. И готовить к этой нелёгкой профессии стал тоже, считай, с пелёнок. Ты слышал что-нибудь о мастере Чжане?

– Ну, кто же о нём не слышал? – ответил Бур – Легендарная личность. Настолько легендарная, что лично я сомневаюсь: а существовал ли он на самом деле?

– Существовал, – уверенно ответил Судоплатов. – И даже меня кое-чему научил. Было дело… Но не обо мне речь. Так вот, мастер Чжан много лет в числе прочих обучал и детей маршала, а Николай был его любимым учеником. Как тебе это?

– Ну, не знаю… – скорее по инерции, в душе уже сдавшись, – произнёс Бур. – А в настоящем деле ему хоть раз бывать приходилось?

– Брал я его на пару операций, – ответил Судоплатов, – не очень сложных, но самых что ни на есть настоящих.

– Тогда сдаюсь! – поднял ладони рук Бур. – Если не секрет: как отнёсся его отец к затее взять «малыша» на прогулку?

– Могу только гадать, как бы маршал отнёсся к этой затее, – ответил Судоплатов.

– Ты что, не поставил его в известность?!

– Ты знаешь, не счёл нужным, – усмехнулся Судоплатов. – Зачем ему лишние волнения? К тому же знал ведь, куда сына учиться отдавал. Рано или поздно его бы такое всё одно не миновало.

– А он что, план операции лишь просмотрел, до того, как визу поставил? – спросил Бур.

– Да нет, – ответил Судоплатов. – Изучил досконально. Только фамилии исполнителей там не указаны.

Не знаю, догадался ли ты, дорогой читатель, что речь в разговоре двух матёрых диверсантов шла о сыне Николая Ежова, Николае Ежове-младшем?

* * *

Гитлер был доволен. Старушка Европа в лице Франции и Англии в отместку за Польшу объявила ему таки войну. Но если это и война, то довольно странная. На западных рубежах Германии по-прежнему относительно спокойно. Разве можно считать серьёзными боевыми действиями ленивые перестрелки без применения тяжёлого вооружения? А ведь он так и говорил этим слабоумным старикам в Генштабе. Именно такой ход событий его гений и предвидел! Никто не станет всерьёз нападать на Германию, и тем более не посмеет бомбить немецких городов! Чего не скажешь о городах польских. Правда, от ковровых бомбардировок густонаселённых кварталов пришлось отказаться на третий день вторжения. Этого потребовала Москва, как одно из условий своего невмешательства в конфликт. Пришлось согласиться. Чёртовы азиаты слишком сильны. Германия пока не может себе позволить воевать ещё и с ними. Впрочем, бомбить города и так бы никто не стал. Зачем сбрасывать бомбы на головы солдат вермахта, которые проходят победным маршем по улицам большинства из этих городов? Все немногочисленные очаги сопротивления блокированы и скоро будут ликвидированы. Это теперь забота СС, а армия готовится к решающему наступлению на узкую полоску польской земли вблизи от союзной границы. Только что он подписал карты Манштейну, и тот спешно отбыл в войска.

Гитлер посмотрел в окно. В осеннем небе ярко светило солнце, и почти не было облаков. Денёк задался!

* * *

Скорцени со скуки зашёл поболтать с Мостяцким. Президент жестоко насилуемой страны вынужден наблюдать за происходящим, находясь под домашним арестом. Он продолжал жить в тех же апартаментах, но был полностью лишён общения с близкими людьми. Исключение сделали для немногочисленной польской прислуги, которой разрешили продолжать прислуживать своему хозяину, однако строго-настрого предупредили о запрете под страхом смертной казни любых разговоров с Мостяцким. Эсэсовская охрана также игнорировала Мостяцкого, но совершенно по иной причине: парням в чёрной униформе это просто неинтересно – всем, за исключением Скорцени. Он таким образом развлекался.

Одной из форм издевательства над полонённым президентом было отсутствие информационной блокады. Мостяцкому регулярно доставляли свежую прессу, даже польскую, ту, которая ещё выходила, и которую удавалось достать. Также Мостяцкому не возбранялось слушать радио: всё равно ничего хорошего для себя он оттуда услышать не мог.

Справедливости ради надо сказать, что Скорцени, доставая Мостяцкого разговорами, не только развлекался, но и работал. В его задачу входило окончательно психологически сломить Мостяцкого, чтобы тот, когда придёт время, сделал то, что от него потребуют. А потребовать от него хотели ни много ни мало – на блюдечке с голубой каёмочкой преподнести Польшу Гитлеру, когда тот прибудет в Варшаву. Потому его и не отрешали от власти, и не требовали подписать акт о капитуляции. Собственно, капитуляция польской армии немцам не нужна. Генералы вермахта с охотой отрабатывали на слабом противнике различные методы ведения войны.

Сегодня, войдя в кабинет, Скорцени застал Мостяцкого стоящим у окна. Президент прислушивался к отзвукам отдалённой перестрелки.

– Это в Праге, – охотно пояснил Скорцени. – Группа поляков засела в здании, имеющем удивительно толстые стены. Никак не можем их оттуда выковырять. Не подскажете, что там было раньше?

Мостяцкий по обыкновению не ответил, он вообще редко отвечал Скорцени, впрочем, того это нисколько не смущало. Президент отошёл от окна и тяжело опустился в кресло. Скорцени без церемоний занял соседнее.

– Так подскажете или нет? – спросил он ещё раз, потом махнул рукой: – Впрочем, неважно. Важно, что завтра там не будет ничего: ни здания, ни его защитников. К вечеру подвезут тяжёлую артиллерию, и тогда…

Болезненная гримаса, исказившая лицо Мостяцкого, вызвала у Скорцени улыбку.

– Знаете, – доверительно наклонился он к президенту, – мы бы сровняли этот дом с землёй ещё вчера, если бы применили авиацию. Но наши русские друзья попросили фюрера ограничить бомбардировки польских городов. Судите сами, разве могли мы отказать в столь незначительной просьбе нашим главным торговым партнёрам?

* * *

Полученный из Берлина приказ Скорцени не нравился, а уж доставивший его мальчишка-унтерштурмфюрер просто бесил. Лощёный выскочка то и дело демонстративно поглядывал на стоящие в углу кабинета огромные напольные часы в роскошном деревянном футляре. Намекал, гадёныш, на медлительность Скорцени в части срочности исполнения приказа фюрера. Подпись Гитлера под приказом немедленно доставить Мостяцкого в Берлин, правда, не стояла, но и та, которая была, сомнений, что приказ исходил именно от Гитлера, не вызывала. Однако задержку следовало объяснить, и Скорцени заставил себя непринуждённо улыбнуться.

– Эти славяне такие копуши, – доверительно сообщил он унтерштурмфюреру. – вот и мой подопечный никак не может собраться…

– Так поторопите его, – ледяным тоном предложил юный хлыщ.

– Я так и сделаю, – сподобился ещё на одну улыбку Скорцени, отдал короткий приказ стоящему у двери навытяжку шарфюреру, и тот, щёлкнув каблуками, покинул кабинет. – А пока мы ждём, – вновь улыбнулся Скорцени берлинскому гостю, – могу я вам предложить стакан лимонада, или предпочитаете чего-нибудь покрепче?

– Я предпочитаю то же, что и фюрер, – гордо вскинув голову, доложил унтерштурмфюрер, – простую воду!

Выпустив про себя в его адрес очередь нецензурной брани, Скорцени понимающе кивнул и потянулся к графину с водой.

В кабинет вошёл дежурный офицер и стал нашёптывать Скорцени что-то на ухо, тому ради такого дела пришлось изрядно согнуться. Унтерштурмфюрер окинул их равнодушным взглядом и вновь посмотрел на часы. Скорцени распрямился. Теперь он точно знал, что именно ему не понравилось в приказе. Не содержащееся в нём распоряжение срочно переправить Мостяцкого из Варшавы в столицу Рейха. В конце концов, это совсем не его головная боль. А вот то, как – вернее, кем – доставлен приказ – это вызывало вполне определённый дискомфорт.

Скорцени смотрел на унтерштурмфюрера теперь без улыбки.

– Мне доложили, – сказал он, – что для сопровождения важного пленника из Берлина был отправлен самолёт со штандартенфюрером Айсманом на борту. Почему в таком случае приказ доставили вы, и где теперь Айсман?

Вся напыщенность с лица унтерштурмфюрера слетела разом, и он улыбнулся такой открытой, такой обезоруживающей улыбкой, какой Скорцени до сей поры ни у кого видеть, пожалуй, не приходилось.

– По пути из Берлина, – продолжая улыбаться, сказал молодой офицер, – самолёт изрядно трясло, и у старика на этой почве разыгрался старый недуг. Он теперь не то, что ходить, встать с места не может, сидит и охает.

Подобная фамильярность при упоминании старшего по званию должна была, казалось, ещё больше насторожить Скорцени, но как раз это его и успокоило. Оберштурмфюрер прекрасно знал, что Айсмана в управлении все кличут за глаза «Стариком», и у него застарелый радикулит.

Через час Мостяцкий под усиленной охраной был доставлен на аэродром, где его ожидал транспортный «Юнкерс» с работающими двигателями. В последний миг на Скорцени вновь накатили сомнения. Он жестом остановил группу эсэсовцев, конвоирующих Мостяцкого к трапу. Унтерштурмфюрер посмотрел на него удивлённо, но без тени испуга или напряжённости на лице.

– Что-то не так, господин оберштурмфюрер? – поинтересовался он.

– Я хочу первым подняться на борт, – злясь и на себя, и на молокососа унтерштурмфюрера, заявил Скорцени.

Во взгляде молодого офицера появилось понимание и, как показалось Скорцени, насмешка.

– Разумеется, господин оберштурмфюрер, – вежливо согласился он. – Но только для того, чтобы взглянуть на господина штандартенфюрера, нет необходимости подниматься на борт. Вон он, смотрит на вас в иллюминатор.

Скорцени присмотрелся и действительно увидел за стеклом хорошо знакомое лицо. Ему стало неловко. Отвернувшись от унтерштурмфюрера, он отдал приказ заводить Мостяцкого в самолёт.

Попрощавшись со своими бойцами, которых в Берлин никто не приглашал, Скорцени вошёл в самолёт. Сразу убрали трап, и самолёт стал выруливать на взлётную полосу. Скорцени опустился в кресло, посмотрел на сидящего рядом бледного Айсмана, хотел что-то спросить, но не успел. Почувствовав укол, дёрнулся было, но тут же обмяк.

* * *

– Это не лезет ни в какие ворота! Слышите, Гейдрих, ни в какие! – Гитлер тряс кулачками и брызгал слюной прямо в лицо руководителю РСХА, а тот не имел возможности утереться (об остальном, типа возразить, и речи не шло).

Но не праведный гнев фюрера наводил на Гейдриха смертную тоску – проплюётся и успокоится! – а то, что показательная порка проходила в присутствии главы абвера адмирала Канариса, который (думается, совсем не случайно) оказался в кабинете Гитлера в одно с ним время.

– Объяснений, Гейдрих, я требую объяснений! – выкрикнул Гитлер, и замолк, буравя шефа имперской безопасности пресловутым гипнотическим взглядом.

Гейдрих в силу гипноза не верил, а зря. Ему бы подыграть фюреру, прикинуться, что он подавлен источаемой через глаза могучей волей фюрера, на крайняк уснуть прямо стоя – а что? могло и сработать! Но он пустился в пространные объяснения, вся суть которых сводилась к банальному: ничего пока толком не знаю – но узнаю обязательно – и тогда доложу во всех подробностях.

Гитлеру это блеяние быстро наскучило, он пренебрежительным жестом приказал Гейдриху замолчать и перешёл к скромно стоящему в сторонке Канарису.

– Может, господину адмиралу есть что поведать? – насмешливо – злость куда-то улетучилась – спросил вождь нации.

Гейдрих, воспользовавшись тем, что взгляд Гитлера больше не буравит ему мозг, позволил себе мстительно улыбнуться. Сейчас Канарис облажается так же, как только что облажался он, и паритет между абвером и СД (как минимум в этой комнате) будет восстановлен!

Увы! Первые же слова руководителя военной разведки согнали улыбку с его лица, а последующие вовсе повергли в уныние, гораздо большее, чем от выволочки, которую устроил ему Гитлер.

– Мой фюрер! – сказал адмирал: – Ставлю вас в известность, что самолёт, которым Мостяцкого вывезли из Варшавы и который несколько часов назад пропал над территорией Польши, в настоящий момент находится на военном аэродроме близ Данцига.

– У вас имеются точные данные или всего лишь предположения? – нарушая субординацию, воскликнул уязвлённый Гейдрих.

Гитлер зыркнул на него бешеным глазом, но от замечаний иного рода воздержался, упёршись взглядом теперь в Канариса. Тому ничего не оставалось делать, как дать ответ на вопрос своего извечного врага, правда, избрав адресатом фюрера.

– Сведения точны, мой фюрер! Буквально перед началом совещания мне стало известно содержание донесения от нашего агента в Данциге: он видел самолёт собственными глазами!

Гейдрих с досады закусил губу. В очередной раз абвер обскакал СД. Слова Гитлера завершили разгром:

– Я вас больше не задерживаю, Гейдрих! Идите, поскольку для дальнейшего разговора вы бесполезны!

Гейдриху пришлось собрать все силы, чтобы исполнить положенный ритуал. Он вытянулся в строевую стойку, одновременно вскидывая руку в нацистском приветствии. Потом чётко повернулся и направился к двери, спиной чувствуя насмешливый взгляд Канариса.

Глава РСХА ошибался. Канарис был достаточно мудр, чтобы не злорадствовать по поводу локальной победы. Во взгляде, которым он проводил Гейдриха, не было сочувствия, но и злорадства тоже.

Меж тем Гитлер предложил адмиралу присесть, после чего задал вопрос:

– Готовы ли вы объяснить, что же всё-таки произошло?

– Не с такой точностью, как в ответе на вопрос о нахождении самолёта, но в общих чертах картина происшествия представляется мне достаточно ясной.

– Ну, так отвечайте, – нетерпеливо потребовал Гитлер, – кому это могло понадобиться?

– Либо англичанам, либо русским, – уверенно ответил Канарис. – Учитывая всё, что известно об инциденте на данный момент, я склоняюсь к версии о русских. Другой вопрос: какова цель?

– На это я могу ответить, – горько усмехнулся Гитлер. – Заполучив Мостяцкого, наши враги как минимум лишают акцию по захвату Польши даже той видимости легитимности, какую мы рассчитывали ей придать. Скажите, Канарис, – встрепенулся Гитлер, – ваши агенты в Данциге могут уничтожить Мостяцкого?

– Если таков будет ваш приказ, мой фюрер, они попытаются это сделать, – ответил Канарис. – Но, откровенно говоря, шансы на успех близки к нулю. Во-первых, Мостяцкого наверняка очень хорошо охраняют, во-вторых, осмелюсь утверждать: его уже нет в Данциге.

Гитлер на минуту погрузился в тягостное молчание, потом сказал:

– Хорошо, я вас понял, адмирал. Мы не станем рисковать жизнями ценных агентов, если это, по вашему мнению, безнадёжно. Одного не пойму: как Скорцени мог так опростоволоситься? Почему он легко попался на уловку русских, зачем посадил пленника и сам сел в их самолёт?

– Нисколько не оправдывая действий оберштурфюрера Скорцени, мой фюрер, считаю своим долгом напомнить: самолёт за Мостяцким действительно прибыл из Берлина.

– Как?! – изумился Гитлер. – Вы хотите сказать, что это наш самолёт? Однако в докладе Гейдриха об этом ничего не сказано.

– Видимо, группенфюрер просто не успел доложить, что самолёт со штандартенфюрером СС Айсманом поднялся в воздух с одного из Берлинских аэродромов, подконтрольных СС, – пояснил Канарис.

– Час от часу не легче! – воскликнул Гитлер (что по-немецки прозвучало примерно как «es kommt immer bunter!»). – Мало того, что самолёт, как выясняется, наш, в нем ещё находился Айсман и, верно, с подлинным приказом?

– Трудно сказать… – уклонился от прямого ответа Канарис. Но Гитлера его ответ, казалось, вовсе не заботил. Фюрер всех немцев скорбно качал головой:

– Бедный Скорцени, он, как и я, стал жертвой предательства…

Лицо Гитлера исказила злобная гримаса.

– Выходит, Айсман предатель?! – вскричал он, и посмотрел на Канариса. Тому невольно пришлось отвечать:

– Не могу утверждать, мой фюрер. Пока всё против него.

– Надеюсь, семья изменника арестована?

Гитлер опять посмотрел на Канариса, и тому пришлось вновь уворачиваться от прямого ответа:

– Об этом лучше спросить группенфюрера Гейдриха, мой фюрер!

– Да! – воскликнул Гитлер, – Гейдрих. За всё ответит Гейдрих!

Тут во взгляде фюрера что-то стало меняться.

– Но раз самолёт наш, – сказал он, – то что он делает в Данциге? Дело попахивает захватом. Надо немедленно требовать объяснений от русских!

Опоздали, неуважаемый Адольф Алоисович. Раньше следовало спохватиться, по части требований. А так сидит теперь в своём служебном кабинете глава внешнеполитического ведомства Германии Ульрих Фридрих Вильхельм Иоахим фон Риббентроп, а перед ним на столе союзная нота. А в этой ноте Москва возмущается по поводу несанкционированного пересечения воздушного пространства подмандатной Союзу территории, и извещает германское руководство, что борт-нарушитель силами ПВО Западной группы войск принудительно посажен на аэродроме близ города Данцига.

С этим Риббентроп и прибыл к Гитлеру, как раз в тот момент, когда тот собирался отпустить Канариса. Жестом приказав адмиралу задержаться, фюрер велел Риббентропу изложить цель незапланированного визита. Выслушав сообщение о союзной ноте, Гитлер какое-то время нервно расхаживал между застывшими Риббентропом и Канарисом, потом обратился к дипломату:

– И что дальше?

– Как только будут улажены все положенные в подобном случае формальности, самолёт обещают вернуть вместе с экипажем, и всем, что находилось на борту в момент задержания, – ответил Риббентроп, надеясь на то, что вопрос фюрера понят им правильно.

Теперь Гитлер обратился к разведчику:

– Такое, по-вашему, возможно?

– Думаю, да, мой фюрер, – ответил Канарис: – Только, – добавил «старый лис», – на борту, кроме экипажа, наверняка никого не будет.

Так и случилось. Когда самолёт приземлился, особисты Гейдриха сразу взяли лётчиков в оборот, и вот что узнали…

Дежурный экипаж коротал время за карточной игрой, когда поступил приказ срочно готовить самолёт к вылету. Только-только прогрели моторы, как на лётное поле въехал автомобиль с эсэсовскими номерами. Поднявшийся на борт седовласый господин в чине штандартенфюрера СС приказал немедленно лететь в Варшаву. Получив подтверждение с земли, командир экипажа стал выруливать на стартовую позицию…

В этом месте лётчиков прервали.

«Поднявшийся на борт штандартенфюрер был один?» – спросил следователь. Последовал ответ: «Нет, его сопровождали четверо чинов СС». На вопрос: «Не показалось ли вам, что полковник выглядит или ведёт себя как-то странно?» был получен ответ: «Да, показалось» – «Тем не менее, вы взлетели?» – «Таков был приказ!»

Ordnung ist ordnung (порядок есть порядок). Приказ – это порядок, а «показалось» – это лирика, к порядку отношения не имеющая. Против этого следователям возразить было нечего, и они предложили лётчиками продолжить показания.

До Варшавы долетели без происшествий. На земле борт покинул только один эсэсовец, остальные, в том числе и полковник, остались в пассажирском отсеке. Было приказано дозаправить самолёт и быть готовыми взлететь в любую минуту. Потому приходилось периодически прогревать моторы. Через два часа к самолёту подъехало несколько машин. На борт завели какого-то штатского. С ним поднялись прежний эсэсовец, и другой, высокий. Тут же последовал приказ взлетать. Вскоре после взлёта в кабину пилотов зашёл один из эсэсовцев и, угрожая применить оружие, приказал изменить курс и лететь в Данциг. После приземления все пассажиры покинули борт до прибытия представителей властей.

– Что дало русским право заявить об отсутствии на борту в момент досмотра самолёта каких-либо пассажиров, – заключил Гейдрих, выслушав доклад следователя. – Без выдумки, конечно, но и не придерёшься. С самолётом ясно. Кто отдал приказ на вылет, выяснили?

– Приказ в диспетчерскую аэропорта поступил из здания РСХА, – доложил следователь, – из кабинета штандартенфюрера Айсмана!

– Айсман, – покачал головой Гейдрих, – какой горький и показательный урок для всех нас!

– Да, – поддакнул следователь, – мы все возмущены и обескуражены его предательством!

Гейдрих посмотрел на подчинённого с интересом:

– Так вы полагаете, что Айсман был агентом вражеской разведки?

– Так точно! – вытянулся следователь.

– Расслабьтесь, дружище, – усмехнулся Гейдрих, – и не мелите чепухи. Айсман – агент! Как вам такое в голову могло прийти?

Вдоволь налюбовавшись видом обалдевшего от непонимания офицера, Гейдрих снизошёл до разъяснений:

– Я, в отличие от вас, хорошо знаю Айсмана. Он недалёкий человек и к тому же трус, качества, согласитесь, для разведчика неподходящие. Своей карьерой он обязан тому, что вовремя примкнул к движению. Этого хватило, чтобы получить чин и должность, но лишь в хозяйственном управлении. Ни к каким секретным материалам он допущен не был. Но право отдавать приказы и подписывать бумаги, касающиеся снабжения нашего ведомства, у него было. И, разумеется, он мог отдать приказ об отправке самолёта. Ах, как же ловко наши противники этим правом воспользовались! Нет, – вновь отрицательно помотал головой Гейдрих, – вражеским агентом Айсман не был. А вот предателем де-факто стал. И что в таком случае толкнуло его на путь измены, а? – Не дождавшись ответа от застывшего истуканом следователя, Гейдрих ответил сам: – Как ни странно – любовь. Своих жену и детей Айсман любил больше жизни, и, как теперь выяснилось, ставил выше долга и любви к фюреру! Или вы считаете, что я неправ? – посмотрел Гейдрих на следователя.

– Нет, группенфюрер, я как раз считаю, что правы вы, – разомкнул, наконец, губы следователь. – Тем более что семья Айсмана до сих пор не найдена.

– И вряд ли нам удастся её найти, – кивнул Гейдрих. – Эти парни – русские или англичане – сработали, надо отдать им должное, очень чётко. Нашли в нашей системе слабое звено, изучили все его возможности, выявили слабые стороны и очень ловко своими знаниями воспользовались! Думаю, семью Айсмана сначала похитили, а потом стали этим его шантажировать. Тряпка Айсман в обмен на гарантии безопасности для своих детей и жёнушки сначала провёл вражеского агента в здание РСХА… Кстати, удалось выяснить, по каким документам тот прошёл через КПП?

– Так точно! – ответил следователь. – В журнале регистрации значится «унтерштурмфюрер Клаус Игель».

– Из кабинета Айсмана этот Игель, который на деле какой-нибудь Смит или Петров, позвонил в аэропорт. Там же они подделали все необходимые для проведения акции документы – бланки с печатями и образцы подписей в распоряжении Айсмана имелись в достатке. Хотя авантюра, конечно, но ведь удалась! Интересно, где теперь Мостяцкий?

* * *

Президент Польши забился в кресло и, насупившись, слушал, что говорил Александрович. Помимо президента СССР, в кабинете находились Госсекретарь Жехорский и председатель ГКО Сталин. Битый час они по очереди пытались добиться согласия Мостяцкого на создание в приграничных районах Польши гуманитарной пятидесятикилометровой зоны. Но этот очевидный вроде бы шаг не находил у того ни одобрения, ни, казалось, понимания. Впрочем, причина такого поведения Мостяцкого легко объяснима. Прибыв в Москву, президент Польши первым делом навестил британское посольство, куда был срочно приглашён и посол Франции. Там, очевидно, и выработали ту линия поведения, которой Мостяцкий сейчас упорно придерживался. Выразив благодарность за своё чудесное спасение, Мостяцкий отказался поддержать план, предложенный союзным руководством. То, что вы предлагаете, панове, сказал он, не что иное, как «мягкая» форма оккупации польских земель. Пока наши вооружённые силы в состоянии оказывать захватчикам организованное сопротивление, я считаю такой шаг неоправданным и преждевременным! Другое дело, если СССР вступит в войну с Германией. Тогда польские границы для прохода союзных войск будут открыты незамедлительно.

Самое противное, думал Жехорский, слушая возражения польского президента, что основания поступать именно так у Мостяцкого имеются. Вступление Англии и Франции в войну действительно резко изменило ситуацию. Обещание новых союзников в ближайшее время атаковать западные границы Германии делало положение сражающихся польских армий менее отчаянным. Даже если обещанное наступление английского экспедиционного корпуса, прибытие которого на континент ожидается со дня на день, и французский войск не окажется масштабным, в чём убеждал Мостяцкого Сталин, всё равно немцы будут вынуждены перебросить часть войск из Польши к своим западным границам, и тогда появится робкая надежда на более-менее длительный срок стабилизировать линию фронта. Пусть даже мнение польских военных на сей счёт не столь оптимистично. Васич, который теперь находится в Бресте и держит постоянную связь с генералом Холлером, говорил по телефону об опасениях Холлера, что занимающиеся сейчас перегруппировкой войск немцы вот-вот могут ударить по его войскам одновременно в нескольких местах, и тогда трагедии, скорее всего, не избежать. На вопрос Жехорского «А чего он тогда не объяснит это Мостяцкому?» Васич горько ответил: «Холлер попытался, но получил приказ держаться до конца. И как солдат, он этот приказ выполнит. Боюсь, в буквальном смысле слова».

Все уже смирились с мыслью, что переговоры, по крайней мере, на сегодня, надо заканчивать, когда в кабинет доставили разом две депеши: одну для президента СССР, другую для его польского коллеги. Мостяцкий и Александрович прочли бумаги почти разом и так же синхронно побледнели. В обоих сообщениях говорилось об одном и том же: германские войска после массированной артподготовки атаковали польские позиции. Фронт прорван одновременно в нескольких местах, польская армия на грани катастрофы.

– Вы и теперь не станете это подписывать?! – воскликнул Александрович, тряся в воздухе договором.

Мостяцкий поднялся с кресла.

– Мне необходимо проконсультировался, – пробормотал он. – Извините, панове, но мне надо идти…

Мостяцкий неуверенным шагом направился к двери, когда его догнал спокойный голос Сталина:

– Вы отдаёте себе отчёт, господин президент, что ещё немного, и всё для вас будет уже слишком поздно? Когда фронт окажется в непосредственной близости от наших границ, ваши отступающие войска могут попасть под обстрел нашей артиллерии, которая будет вынуждена открыть заградительный огонь.

Мостяцкий замер на месте. Медленно обернулся и обвёл взглядом недавних собеседников, словно пытался прочесть у них на лицах, что слова Сталина ему всего лишь послышались. Но нет, лица Сталина, Александровича и Жехорского были суровы, как суров сейчас к несчастной Польше весь мир. Вздрогнув от осознания безысходности, Мостяцкий вернулся к столу и скрепил подписью документ.

Когда за польским президентом закрылась дверь, Александрович строго взглянул на Сталина.

– Ответь, Иосиф, – потребовал президент, – о каком таком заградительном огне ты говорил?

Сталин, набивавший табаком трубку, отвлёкся от занятия и лукаво улыбнулся:

– А ты спроси об этом у Миши, он, похоже, обо всём догадался. Мои слова вовсе не означали, что за ними обязательно последуют реальные действия. Они были предназначены исключительно для ушей Мостяцкого, чтобы побудить его принять нужное решение.

– То есть никаких приказов на этот счёт у войск, расположенных на польской границе, нет? – уточнил, успокаиваясь, Александрович.

– Разумеется, нет, – подтвердил Сталин. – Войскам отдан приказ действовать по обстоятельствам.

…………………………………………………………….

Сообщение ТАСС. Сегодня в Берлине от имени СССР руководству Германии вручена нота, в которой говорится о достигнутом между СССР и Польшей соглашении об отводе польских армий на территорию СССР для их последующего разоружения. В целях обеспечения данного соглашения, а также для беспрепятственного прохода польского населения, пожелавшего покинуть территории, которым угрожает оккупация, будет создана гуманитарная пятидесятикилометровая зона сроком на тридцать дней, для чего на территорию Польши временно вводятся союзные войска.

…………………………………………………………….

Гитлера союзная нота застала в резиденции. Фюрер стоял у дубового стола, застеленного штабными картами, в окружении генералов вермахта. Заслушав сообщение, Гитлер посуровел лицом и распорядился:

– Покажите на карте!

Штабные офицеры быстро прочертили демаркационную линию. Стрелки, обозначающие наступающие немецкие части, в некоторых местах её почти коснулись. Но не это испугало Гитлера. Навстречу этим стрелками от союзной границы из-под карандашей штабных офицеров потянулись другие стрелки, обозначающие стремительно приближающиеся союзные части.

– Немедленно, от моего имени, прикажите Манштейну внести коррективы в план наступления! – распорядился Гитлер. – Пусть продолжает безжалостно преследовать поляков, но только до этой линии. Дальше – ни шагу! А русским передайте: мы принимаем их план.

Следующую фразу Гитлер произнёс очень тихо, так что слышали её немногие:

– Сейчас главное – Европа! Время азиатов ещё не пришло…

* * *

Генерал Холлер и маршал Абрамов рядом стояли на берегу реки. Сзади был мост, а за ним высились укрепления Брестской крепости. По мосту шли последние польские части; поток гражданских лиц, пожелавших покинуть Польшу, иссяк ещё вчера. Холлер, не отрываясь, смотрел туда, где ещё не прогнулась под гусеницами немецких танков родная земля. Но ему казалось, что гул моторов он уже слышит. Абрамов сочувственно поглядывал на него и не торопил. Лишь когда последний солдат пересёк изображающую границу черту, сказал:

– Пора!

Холлер кивнул, повернулся, и твёрдым шагом ступил на мост. Спросил вышагивающего рядом Абрамова:

– Кому сдавать пистолет?

Вместо ответа Абрамов протянул генералу бумагу, пояснил:

– Право на ношение оружия на территории Союза.

Холлер сдержанно поблагодарил.

Где-то через час, стоя на бастионе, оба наблюдали, как к мосту подкатывают мотоциклы и машины. Перед мостом прощались немецкие и союзные офицеры из числа посредников. После сдержанных рукопожатий союзные офицеры направились по мосту на свой берег, немцы провожали их глазами. Потом германские солдаты воткнули в польскую землю флаг со свастикой. Холлер отвернулся и пошёл с бастиона.

Абрамов вёз Холлера в Москву в своём штабном вагоне. Литерный поезд шёл почти без остановок, и всё равно путешествие заняло больше суток. Спали мало. Говорили много. Было о чём…

– Конечно, – пьяно твердил рассупонившийся Холлер, – всё, что вы для нас сделали, очень благородно, почти по-рыцарски, аж слезу вышибает. Но что-то я вам не верю…

– Чему? – спросил сидящий так же без кителя и с расстёгнутым воротом рубашки Абрамов. – Чему ты не веришь? Тому, что в наше время можно прийти на помощь бывшему противнику? А вы на нашем месте разве поступили бы иначе?

– Почти наверняка, – мотнул головой Холлер. – Да какое там «почти». Точно стояли бы на берегу и смотрели, как вас крошат в капусту. Врагам вашим, может, и не помогли бы, но и вас определённо спасать не стали!

– Выходит, такие мы разные, – не нашёлся, что ещё ответить Абрамов.

– Да нет, – усмехнулся Холлер. – Просто вы хитрее. Что-то задумали. Вот только что? Не пойму…

– А я не пойму вас, – решил перейти в словесную контратаку Абрамов. – Вот ты мне ответь, если бы немцы не на вас напали, а, наоборот, предложили вам вместе напасть на нас, вы бы согласились?

– Так ведь и согласились, – ответил Холлер. – Ну, чего ты так на меня смотришь? Был такой план совместного нападения на Пруссию. Да тебе наверняка про то известно. Только я в тот план никогда не верил, и оказался, как видишь, прав.

– Молодец, – похвалил польского генерала Абрамов и тут же спросил: – Но коли ты такой молодец, чего же у нас помощи просить не стал до того, как вам по мордасам надавали?

– Такое невозможно, – ответил Холлер. – Ни тогда, ни теперь, никогда, пока Мостяцкий у власти.

– Так, может, вам его, того… – предложил Абрамов, – от власти-то отстранить? – На недоуменный взгляд Холлера пояснил: – Ведь теперь у Мостяцкого, кроме армии, под началом и нет никого.

Холлер погрозил Абрамову пальцем:

– Не надо толкать меня на измену. Jeszcze Polska nie zginęła!

– Ну, ну, – примирительно произнёс Абрамов, и добавил: – Только если ждать, пока окончательно сгинет, кому вы будете нужны?

* * *

По мере приближения Ежова, группа офицеров распадалась, и когда маршал оказался в шаговой доступности от Судоплатова, их беседе помешать уже никто не мог. Поблёскивая нулЁвыми погонами, новоиспечённый генерал-майор вытянулся навстречу пусть и не непосредственному, но всё одно весьма высокому начальству. «Уже и нацепить успел? – подивился Ежов, имея в виду погоны, и усмехнулся. – Хват!» Впрочем, усмешку он спрятал внутри себя, тогда как Судоплатов, несмотря на все усилия, прямо-таки светился, как… «Медный самовар!» Спасибо за подсказку, Николай Иванович! Ну да, можно сказать и так…

– Поздравляю, Павел Анатольевич, – сурово, будто и не поздравлял, а отчитывал, произнёс Ежов, – с блестяще проведённой операцией!

Генерал-майор такой холодности вовсе не удивился. «Чует кошка, чьё мясо съела! – испытывая мстительное удовлетворение, думал Ежов, пожимая Судоплатову руку. – Интересно, как оправдываться за своё паскудство будет?» Похоже – никак. Не собирался обер-диверсант ни в чём оправдываться, ограничился кратким «Спасибо!» и стоял, почтительно глазами на начальство лупая. От растерянности Ежов не сразу нашёл, что сказать, а когда нашёл – было поздно. Сзади раздался знакомый голос со знаменитым кавказским акцентом:

– Ви, я смотрю, посредством мысли общаетесь? Всегда завидовал такому умению…

Чего-чего, а подкрадываться незаметно товарищ Сталин умел. Ежов повернулся на голос и принял стойку «а-ля Судоплатов». Сталин спрятал усмешку в усах.

– Товарищ Судоплатов, – обратился он через плечо Ежова, – вы не будете возражать, если я ангажирую товарища Ежова, а вы поищете себе другого собеседника?

За спиной прозвучало: – Никак нет! – и тут же: – Разрешите идти?!

Сталин кивнул, проводил глазами отходящего Судоплатова (о чём Ежов, разумеется, мог только догадываться), после чего перевёл взгляд на Ежова:

– Повторюсь: я мыслями обмениваться не умею. Однако читать мысли мало-мало научился. Поэтому, если ты, конечно, не возражаешь, может, я тебе отвечу на вопросы, которые ты хотел задать Судоплатову?

– Не совсем понимаю, о чём речь, – ответил Ежов, – но тебя, Иосиф, всегда готов слушать со всем вниманием.

– Хорошо, – кивнул Сталин. – Тогда давай пройдёмся до моего кабинета?

Обставлен кабинет председателя ГКО СССР скромно, но кресла были всё ж таки мягкими. Ежов наслаждался отдыхом и тихо сожалел, что по разным соображениям не поставил у себя в кабинете такие же.

Сталин меж тем закончил раскуривать трубку, сделал пару затяжек, потом заговорил:

– Состав группы я утверждал лично. По кандидатуре твоего сына, понятно, вопросов было больше всего. В первую очередь, не слишком ли он молод и неопытен, чтобы участвовать в такой серьёзной акции? По части неопытности Судоплатов меня быстро убедил в обратном, тебе эти аргументы и самому хорошо известны, правда? – Ежов кивнул. – Оставалась молодость. И тут Судоплатов разом положил меня на лопатки, сказав: нам и нужен такой «зелёный» на вид офицер, чтобы вызывал меньше подозрений. Другого кандидата с такой подготовкой и безупречным немецким у меня нет. Это он так сказал, а я поверил и согласился. Я поступил неправильно?

Сталин ждал ответа, и Ежов замешкался лишь на пару секунд, за которые успел подумать: «Такие ребята есть, но про них Судоплатов мог и не знать. А Николка его ученик. Так что всё правильно!»

– Нет, Иосиф, ты поступил верно, – твёрдо сказал Ежов. – И не в том мой вопрос к Судоплатову: должен или не должен мой сын участвовать в операции, а в том, почему меня об этом не поставили в известность?

– Я посоветовал Судоплатову напрямую этого не делать, – пояснил Сталин.

– Напрямую? – удивился Ежов. – Это как?

– План операции в конечной инстанции утверждал ты. Однако списочный состав группы к плану приложен не был. Есть у вас такое негласное правило, верно?

– Верно, – подтвердил Ежов, – из соображения пущей безопасности.

– Вот, – улыбнулся Сталин. – Однако если бы ты потребовал, то список лёг перед тобой на стол, это ведь тоже верно?

– Верно, – кивнул Ежов, понимая, куда клонит Сталин.

– Но Судоплатов меня уверил, что ты этого не сделаешь, и оказался прав. А просто сообщить тебе о сыне я ему запретил.

– Почему?

Прежде чем ответить, Сталин сделал очередную затяжку:

– Хорошая вещь, трубка, помогает брать паузу как бы незаметно. Почему, спрашиваешь? Я ведь, как ты знаешь, тоже отец. Взял и просто поставил себя на твоё место. Ну, знал бы, и что? Всё одно ведь отправил бы, скажи, отправил?

– Отправил, – подтвердил Ежов.

– Ну, так, а я про что? И мучился бы потом до конца операции: страх за сына плюс ответственность перед женой, если, не дай бог, что не так… Вот я и решил взять эту заботу на себя.

«И что мне теперь делать? – думал Ежов. – Встать, подойти, пожать руку, проникновенно поблагодарить? А вот хрен тебе!»

– Ладно, проехали! – сказал Ежов, с сожалением покидая уютное кресло. – Скажи лучше, Иосиф, с наградами-то моему отпрыску не переборщили?

– Да нет, – пожал плечами Сталин, которого, похоже, чёрствость Ежова всё-таки задела. – Роль твоего сына в операции – ведущая. Так что и орден Боевого Красного Знамени, и внеочередное воинское звание – всё по заслугам!

«Ну и фиг с ним! – думал Ежов, покидая кабинет, про обиду Сталина. – Не такой я ему уж и большой друг, не то, что Шеф».

* * *

Обида ли стала тому причиной, но вручать награды по закрытому Указу поручили Ежову (Обычно Сталин любил это делать сам). Из тех, для кого участие в операции по освобождению президента Польши Николая Ежова-младшего явилось неожиданностью, на церемонии присутствовали два человека: Госсекретарь СССР Жехорский, который олицетворял верховную власть, и генерал-инспектор ГКО СССР генерал-лейтенант Абрамова, представляющая ведомство товарища Сталина.

19-декабрь-39. И жизнь, и слёзы, и любовь…

Если подруга прячет глаза, значит, какая-то гадость вертится у неё на языке, но в лоб она её выговаривать не намерена, потому мямлит:

– Даже не знаю, как тебе сказать…

– Если тебе затруднительно произнести это по-русски, – пожала плечами Анна-Мария, – скажи по-английски, или по-немецки, я пойму. На худой конец, можешь изъясниться на французском…

«Теперь точно обидится и выложит всё разом», – подумала Анна-Мария, и не ошиблась.

– Твой отец и Евгения подали заявление в загс.

– Откуда знаешь?!

– Неважно. Меня просили не говорить. Только это правда. Извини, мне пора…

Подруга, так и не подняв глаз, встала и ушла, а Анна-Мария осталась сидеть на скамейке, переваривая услышанное. Первое, что пришло в голову: может, врёт? Но потом Анна-Мария вспомнила: подружка как-то обмолвилась, что её близкая родственница работает в загсе. Значит, правда. Но тогда, получается, самый близкий на свете человек предал её? Папка ведь обещал, что в ближайший год никаких свадеб не будет, а сам не продержался и полугода. Может, зареветь с досады? Она, верно, так бы и поступила, окажись рядом родное плечо. Упала бы в объятия мамы-Оли или мамы-Таты, и ревела в своё удовольствие, пока не выплакала всё горе до последней слезинки. И тогда, наверно, поступила бы иначе, чем намерена поступить теперь, когда глаза остались сухими…

Молодой курсант с лётными петлицами нетерпеливо озирался по сторонам.

– Василий! – окликнула его Анна-Мария, которая только что вышла из вестибюля станции метро «Парк культуры»

Курсант поспешил ей навстречу. Улыбка на его лице выглядела вполне искренней, но нетерпение в глазах сохранилось.

– Привет, Анюта! – воскликнул он. – Я не очень понял по телефону… у тебя ко мне какое-то дело?

– Здравствуй Васенька! – проворковала Анна-Мария: – Как ты, однако, возмужал. И эта форма… Может, погуляем? – Девушка кивнула в сторону Крымского моста.

Улыбка сошла с лица курсанта.

– Извини, – стараясь быть тактичным, произнёс он, – в другой раз обязательно тебе подыграю. А сейчас я спешу. За мостом меня ждёт девушка, которой на самом деле хочется провести со мной время. Поэтому…

– Это ты меня извини, Вася, – испытывая неловкость, сказала Анна-Мария. – Мне действительно нужна твоя помощь. Устрой мне встречу с отцом.

– С отцом… – протянул удивлённый Василий. – Даже не знаю… – Но увидев в глазах Анны-Марии мольбу, поспешил девушку обнадёжить: – Но я попробую. Как скоро тебе это нужно?

– Чем быстрее, тем лучше.

– Ладно, жди звонка.

С этого дня Анна-Мария, когда находилась вблизи телефонного аппарата, вступала с ним в вымышленный диалог.

«Ну?» – «Что ну?» – «Когда зазвонишь-то?» – «Да я вроде только этим и занимаюсь» – «Но это всё не то» – «Ну, это не от меня зависит. Наберись терпения, глядишь и дождёшься нужного звонка».

На территорию правительственного квартала, который в народе называли «золотым», вход без специальных пропусков был заказан, потому в гастрономе царило похвальное изобилие, при полном отсутствии очередей.

Рассчитавшись за покупки, Анна-Мария направилась к выходу, вот тут-то её и окликнули. С женой Сталина до того они пересекались не раз, и здесь и на улице, но всегда лишь вежливо раскланивались. Теперь Надежда Сергеевна манила её к себе.

– Я по поручению Иосифа Виссарионовича, – негромко сказала она. – Он готов вас выслушать, вот только время… Он не возвращается домой раньше девяти часов вечера.

– Меня это вполне устраивает, – заверила Анна-Мария.

– Да? Тогда приходите, завтра после девяти, адрес знаете?

– Да, спасибо, я обязательно приду!

Домой Анна-Мария не вошла – влетела, и первое, что сделала после того, как разделась, показала язык телефону.

– Ээ! Без тебя обошлись!

Телефон не ответил, видно, обиделся…

В домашнем Сталин был точь-в-точь добрый дядюшка из фильма киностудии «Кавказ», что в эти дни шёл в кинотеатре «Художественный». Несмотря на то, что знала его с детства, Анна-Мария не решилась назвать его иначе как «Иосиф Виссарионович», на что Сталин улыбнулся в усы:

– Называй меня дядя Сосо, или ты забыла, как я качал тебя вот на этой ноге?

Это было правдой, как было правдой и то, что последние лет десять они общались крайне редко, а вот так, один на один, не общались вообще.

Преодолевая скованность, Анна-Мария приступила к изложению цели визита. Дядя Сосо слушал очень внимательно, в его рыжеватых с подпалинкой глазах она находила понимание и сочувствие – или ей казалось, что она видит в них понимание и сочувствие? По любому ей стало легче, и к концу монолога скованность окончательно её покинула. Убедившись, что она выговорилась, Сталин заговорил сам:

– То, что Михаил Макарович решил узаконить свои отношения с Евгенией Владимировной – это очень правильное, я бы сказал, мудрое решение. Негоже чиновнику его ранга жить с женщиной в гражданском браке. Однако и тебя, Машенька, я тоже понимаю. Жить рядом с родным человеком и не понимать друг друга – тяжкое испытание.

Он назвал её «Машенька», и как будто по голове погладил. Кроме него её так никто не называл. Близкие люди звали Машаня, остальные производными именами от первого имени Анна. А Сталин сразу стал называть её маминым именем. От нахлынувших чувств у девушки на глаза навернулись слёзы. Сталин это заметил, но истолковал по-своему.

– Не волнуйся, девочка, – сказал он. – Я не буду напоминать тебе о дочернем долге, в твоём возрасте делать это бессмысленно. Я только спрошу: ты твёрдо решила перебраться в Петроград?

– Да, дядя Сосо, – негромко, но твёрдо ответила Анна-Мария.

– Тогда спрошу ещё. Резонно ли менять место учёбы за полгода до окончания университета?

– Нерезонно, – признала Машаня, – но я так решила…

– Что ж, – вздохнул Сталин. – Если ты столь тверда в своём решении – я тебе помогу! Как я понимаю, речь идёт о том, чтобы, не тревожа отца, оформить перевод из Московского университета в Петроградский? Сделаю. Ну а жить ты собираешься в вашей старой квартире, так? Ежовы ведь переезжают в Москву, и квартира остаётся свободной.

– Вообще-то, я рассчитывала на место в общежитии… – растерялась Анна-Мария.

– Глупости! – нахмурился Сталин. – Не займёшь квартиру сейчас – её займут другие, потом не выселишь. Такой ошибки я тебе совершить не позволю. Считай это моим обязательным условием, поняла?

– Да, дядя Сосо…

Проводив Анну-Марию, в комнату вошла Надежда. При разговоре она не присутствовала, но, сидя в соседней комнате, слышала всё.

– Ты уверен, что поступаешь правильно? – спросила она у раскуривавшего трубку Сталина. – Есть ли резон ссориться с Жехорским ради блажи сопливой девчонки?

– Ты слышала слова, но не видела глаз, – ответил Сталин. – У этой далеко не сопливой девочки глаза матери. А Мария Спиридонова, если намечала цель, шла к ней, сметая на пути всех и вся. Если не помогу я, она найдёт другой способ и всё равно поступит по-своему. А поскольку у Маши нет жизненного опыта её матери, то и дров она может наломать неизмеримо больше, а этого я допустить не могу.

– А не проще ли обо всём рассказать её отцу, – не сдавалась Надежда. – В конце концов, это их семейное дело!

– Не проще! – ответ прозвучал резко, как удар бича, Надежда вздрогнула и с испугом посмотрела на мужа. – Не проще, – уже мягче повторил Сталин. – И давай больше не будем об этом…

………………………………………………………………..

Наиболее значимые события союзного масштаба за 1939 год по версии ТАСС.

После пуска второй очереди Туркестанской оросительной системы, на первое место среди союзных ударных строек вышло строительство второй очереди Трансполярной транспортной магистрали. Строительство ведётся одновременно на нескольких участках, между городами Салехард и Норильск. Начато возведение транспортного перехода через реку Обь в районе Салехарда, который свяжет между собой первую и вторую очереди ТТМ.

Из политических событий следует выделить референдум, прошедший в сентябре в Западно-Украинской республике Украинской Федерации. За отделение ЗУР от УФСР и выход из состава СССР отдали голоса менее четверти граждан республики, имеющих право голоса.

…………………………………………………………………

19-январь-40. И жизнь, и слёзы, и любовь…

Новый год в просторной квартире Жехорских отмечали, когда все гости находились уже в приличном подпитии. Днём гуляли свадьбу Евгении и Михаила в ближнем к дому ресторане «Бородинское поле», там гостей было порядком. За новогодним же столом собрались самые близкие, и всё равно народу набралось прилично: Михаил, Евгения и Анна-Мария Жехорские; Глеб, Ольга и снова Глеб Абрамовы; Николай, Наталья и Маргарита Ежовы. (Три богатыря: Пётр, Николай и Александр Ежовы находились по месту службы, как и Кирилл Берсенев). Было шумно и весело. После курантов пошли гулять по новогодней Москве, разошлись только к утру.

«Молодой» супруг проснулся где-то около одиннадцати совершеннейше счастливым, стараясь не потревожить сон Евгении, осторожно сел на кровати, поискал ногами тапки, не нашёл, плюнул и прошлёпал в ванную комнату босиком. Контрастный душ взбодрил, и на кухню Михаил зашёл не только счастливым, но и вполне адекватным человеком. У кухонного стола стояла Машаня и что-то творила с оставшейся от пиршества едой.

– Привет, дочь!

– Привет, папка! Чай будешь?

Что-то в голосе Машани Михаила насторожило. Был в нём какой-то напряг. Жехорский чуть сморщил лоб: душ душем, а соображалось всё-таки не очень.

– Чай? Буду! А ты почему так одета, собралась куда-то?

– Да, в Петроград, – нарочито бодро ответила Машаня.

– То есть… – не понял Михаил. – Надолго?

– Насовсем! – повернувшись к отцу лицом, с некоторым вызовом ответила Машаня. – Я переезжаю жить в Петроград!

– Но… нет, подожди! А как же университет?

– Доучусь в Петрограде, я уже оформила перевод. И вообще, папка, я всё решила. Не надо мучить меня и себя ненужными вопросами!

Она решила! Михаил тупо смотрел на поставленный перед ним стакан с чаем. Когда она успела это сделать? Видно, тогда, когда он, усыплённый её покорностью – теперь-то понятно, то была лишь видимость! – полностью сосредоточился на предстоящей свадьбе. Но молчать он не станет, дудки!

Михаил поднял глаза, и приготовленные слова застряли в горле. На него смотрела пламенная революционерка Мария Спиридонова, готовая теперь в теле дочери вновь пойти и на бой, и на каторгу! Такую не остановить и не отговорить. Михаил разом сдулся, как проткнутый безжалостной иглой воздушный шарик.

– Давай я тебя хотя бы провожу, – каким-то не своим голосом предложил он. – Сейчас позвоню насчёт машины.

– Не надо ни того, ни другого, – отклонила предложение Машаня. – Проводит меня Глеб Абрамов, а поедем мы на такси. Я в дорогу возьму еды, ты не против?

– Что?.. Да, конечно, бери, что хочешь…

В дверном проёме образовалось какое-то движение. Евгения в халате. Когда она успела встать? Теперь уже жена может и хотела что-то сказать, но, встретившись с Михаилом глазами, молча повернулась и удалилась в комнату.

– Спасибо тебе за то, что проводил, и за билет тоже, хотя на мягкий вагон можно было и не тратиться. Ладно, – Машаня чмокнула Глеба в щёку, – иди, а то уедешь вместе со мной.

Глеб улыбался, но с полки не вставал.

– Что это значит? – нахмурилась Машаня.

– Просто я купил не один, а два билета, теперь купе всё наше, – пояснил Глеб. – Провожу тебя до Питера. У меня ещё два свободных дня. Надеюсь, ты не возражаешь?

– А если возражаю, ты сойдёшь?

Глеб решительно поднялся с полки.

– Стой, – ухватилась за полу шинели Машаня. – Оставайся. Я не против…

Любовь нечаянно нагрянет, когда её совсем не ждёшь. Эта песня не про них. Машаня и Глеб любили друг друга с раннего детства. Просто они очень долго были уверены, что это братско-сестринская любовь, впрочем, таковой она поначалу, видимо, и была…

* * *

– Что случилось? – долетел до ушей Михаила обеспокоенный голос Ольги.

Ежовы и Абрамовы пришли разом, и в просторной прихожей Жехорских сразу стало тесно. Встретившая их Евгения полушёпотом объяснила ситуацию, и в зал гости вошли слегка подготовленными. Михаил, пересилив себя, встретил друзей возле накрытого стола, пожал руки Ершу и Васичу, поцеловал в щёки Ольгу и Наташу, однако с таким мрачным видом, что невольно вздохнули даже мужчины. Стоит ли удивляться, что застолье в первый день наступившего года как-то не клеилось. Гости старательно пытались завести хозяина, а тот лишь больше мрачнел. Всем было неловко. Ситуация изменилась после прихода нежданных гостей. Чету Сталиных никто не звал, но и гнать, понятно, не стали. Иосиф сегодня был под стать принесённому им вину: когда хотел, он мог быть чертовски обаятельным грузином. В конце концов на лице Михаила появилась скупая улыбка, и за столом облегчённо вздохнули.

Когда Сталин достал из кармана трубку и вопросительно посмотрел на хозяина дома, Михаил проводил его на лоджию. Балконы в элитных квартирах «золотого квартала» были застеклены и слегка отапливались, потому температура там приближалась к комнатной.

Стоя у приоткрытой створки, Сталин раскуривал трубку, а Жехорский теребил ум в поисках темы для разговора. Не понадобилось. Раскурив трубку, Иосиф сам предложил тему.

– Я должен повиниться перед тобой, Миша, – сказал он. – Это я помог Машеньке перевестись в Петроградский университет.

– Ты?! – так Михаил давно не удивлялся. – Но почему?!

Сталин смотрел в сторону, туда, где за оконным стеклом сверкала тысячами огней праздничная Москва.

– Когда она пришла ко мне с просьбой, я поначалу подыскивал слова, чтобы отговорить её или вежливо отказать. И ты знаешь, я было нашёл эти слова. Но когда взглянул твоей дочери в глаза, то понял: весь мой дар убеждения не сработает. Ибо не обиженная девочка передо мной, а взрослая, нечто крепко вбившая себе в голову женщина, притом с глазами Марии Спиридоновой. И я обещал, и сдержал слово, дабы не стало хуже.

Потом Сталин курил, продолжая рассматривать что-то за стеклом, и Жехорский искал взглядом, видимо, то же самое, но только у себя под ногами. Слова так и не пришли. Когда трубка была докурена, мужчины просто обменялись крепким рукопожатием и вернулись в комнату. Вскоре Иосиф и Надежда ушли. Теперь Михаил мог передать друзьям слова Сталина.

– Вот упырь! – в сердцах воскликнула Ольга.

Вслух её не поддержал никто, а взглядом лишь Наташа. Евгения отвела глаза в сторону, а мужчины глянули скорее осуждающе.

– Ладно, – проворчала Ольга. – Чуток переборщила, признаю. Но доча-то, доча хороша, знала ведь, к кому обратиться!

Зазвонил телефон. Трубку взяла Евгения.

– Звонил Глеб, – сказала она по окончании разговора. – С вокзала. Велел передать, что проводит Машаню до Петрограда.

Наташа и Ольга тревожно переглянулись, а Ольга ещё и стрельнула глазом на Михаила, но тот отнёсся к известию весьма спокойно.

* * *

Когда утром третьего января Ольга на звонок открыла дверь, то увидела Глеба.

– Ты как здесь? – удивилась она.

– Приехал, – лаконично ответил Глеб, проходя в квартиру. – Ты не рада?

– Что за глупости, рада, конечно. Просто у тебя увольнительная до завтра, вот мы и подумали…

Взгляд Глеба оборвал окончание фразы.

– Мы поругались, – сказал он и пошёл в свою комнату, а Ольга тяжело опустилась на тумбочку для обуви, горестно покачивая головой.

19-апрель-40. Разведёнка (игра разведок)

Весна 1940 года заплутала меж Карпатских гор, поэтому в остальную Украину пришла позднее обычного. И тут же, без обиняков, принялась за дело. По-хозяйски решительно раздвинула волглые шторы над всей территорией по обоим берегам Днепра, подставив города и веси под лучи совсем было обленившегося солнышка. Досталось (в хорошем смысле слова) и стольному граду Киеву. Изголодавшиеся по уличному теплу кияне каждую освобождённую от дел суетных минутку спешили под живительный свет его (солнышка) лучей. Потому и на Крещатике, и в парках на Днепровских кручах, и в других любимых горожанами местах отдыха в эти дни было людно. И, заметьте себе, подавляющему большинству из вышеупомянутых граждан было глубоко наплевать на то прискорбное обстоятельство, что на Подоле в эти дни кто-то помер…

«Застрелился», – уточнил бы (предоставь я ему слово) следователь местной прокуратуры, благополучно списавший сей не столь уж сложный (как ему виделось) случай на суицид.

И всё бы ничего, если бы не одно «но» – вернее, два.

Первое «но» прозвучало на чистом немецком языке, и не где-нибудь, а в кабинете самого Вильгельма Канариса, главы небезызвестного абвера.

– Что это было, Курт? У Доктора действительно сдали нервы, или…

Оборвав фразу, Канарис выразительно посмотрел на сидящего по другую сторону стола мужчину средних лет, неприметной внешности, в форме полковника.

Курт Хартман, начальник отдела Абвер-Восток, легонько пожал плечами:

– Пока что точного ответа о причинах потери нашего резидента в Киеве я дать не могу, господин адмирал, будем разбираться. Но не это видится мне сейчас главным. Гораздо хуже то, что с уходом Доктора (по доброй ли воле, или с чьей-то помощью) оборвалась единственная ниточка, связывающая нас с агентом Флора. Я вам докладывал: вербовка Флоры целиком заслуга Доктора, и тот настоял на том, чтобы связь с ней поддерживалась только через него… Я докладывал… и вы это одобрили…

Под тяжелеющим взглядом адмирала поток красноречия Хартмана сошёл на нет, и тот умолк, не смея увести глаз из-под цепкого взгляда начальника. Канарис усмехнулся и ослабил хватку:

– Успокойтесь, Курт. На ваше счастье, у меня прекрасная память. И я не забыл ни о той редкой удаче, которая выпала вашему отделу – я имею в виду вербовку Флоры, – ни о том, что лично одобрил представленный вами план работы с этим особо ценным агентом. Однако хочу вам напомнить, Курт, – Канарис вновь придавил взглядом испытавшего было облегчение Хартмана, – что перед словом «особо ценный» присутствует слово «гипотетически», ибо никакой по-настоящему ценной информации Флора нам пока не передала. Согласен… – адмирал жестом остановил встрепенувшегося было полковника. – Согласен, что времени с момента вербовки прошло слишком мало, чтобы делать какие-либо выводы о истиной ценности агента. И всё же… – адмирал взял со стола песочные часы и, перевернув, поставил перед Хартманом. – Ответьте мне, Курт, это вам о чём-нибудь говорит?

– Да, господин адмирал, – не отрывая взгляда от падающих на дно стеклянной колбы песчинок, ответил полковник: – Ваше терпение не безгранично.

Канарис от души рассмеялся:

– Право, Курт! Если бы речь шла исключительно о моём терпении, то, поверьте, у вас в запасе было бы таких песчинок много больше. Но в том-то и дело, друг мой, что весть о вашем успехе ушла гораздо дальше моего кабинета, ярким доказательством чему являются новенькие полковничьи погоны на вашем мундире. Сам фюрер передал вам свою благодарность! Не советую разочаровывать его, Курт. Как можно скорее наладьте новый канал связи с агентом Флора. Да поможет вам Бог! Можете быть свободны.

Второе «но» прозвучало за многие сотни километров от кабинета Канариса…

Начальник Первого главного управления КГБ, генерал-лейтенант Бокий закончил читать, закрыл папку и принялся барабанить пальцами по обложке, глядя при этом куда-то в угол, а не на сидящего по другую сторону стола начальника Второго главного управления КГБ генерал-майора Захарова.

«Старый барабанщик, старый барабанщик, старый барабанщик крепко спал…» выбивали пальцы главного разведчика СССР. Захаров никак не торопил старшего товарища, терпеливо дождавшись, пока тот закончит «музицировать» и переведёт на него взгляд.

– Ты понимаешь, что это, – Бокий прихлопнул ладонью по папке, – бомба, Трифон Игнатьевич?

Захаров кивнул.

– А то, – продолжил Бокий, – что если содержимое этой папочки, не дай бог, станет известно не тому, кому следует, то рванёт так, такие осколки полетят, которые посекут многих, и в первую голову тебя – это ты понимаешь?

Лицо Захарова враз посуровело.

– Это я понимаю, – кивнул он. – Не понимаю другого: за кого ты меня держишь? Почему вдруг сверхсекретная информация может оказаться не в тех руках?

– Но ко мне-то ты с этим пришёл? – усмехнулся Бокий. – Значит, можешь прийти ещё к кому-нибудь…

Лицо Захарова налилось кровью, но от ярости или от смущения?

– Зря ты так, Глеб Иванович, – с обидой в голосе произнёс контрразведчик. – Всем известно, что ты близкий к Ежову человек. И к кому, скажи, мне обращаться за советом, если не к тебе? Тем более что первые листочки в этой папке заполнены твоими ребятами.

– Вот видно, Трифон Игнатьевич, что человек ты в Конторе новый, – назидательно произнёс Бокий, – не научился различать, по каким вопросам стоит советоваться, а с какими сразу к Самому бежать. Пусть он потом разбирается: кого ещё в дело посвящать. Усёк?

Захаров вздохнул:

– Усёк, Глеб Иванович. Спасибо за науку.

– Не на чём, лишь бы впрок пошло. – Бокий хитро взглянул на Захарова. – А с этим делом… Коли так вышло… Коли ты таким трусом оказался, что побоялся в одиночку к Самому идти… Значит, пойдём на этот раз вместе! И нечего на меня глазом зыркать. Давай лучше звони наверх, будем на внеочередной приём записываться.

* * *

В приёмной председателя КГБ сидело несколько человек, но генералов адъютант Ежова пригласил пройти сразу в кабинет, сам вошёл следом. Кабинет был пуст, в углу накрыт столик для чаепития. На вопросительный взгляд Бокия адъютант пояснил:

– Николай Иванович задерживается. Просил обождать его здесь. Столик накрыт специально для вас.

Ежов долго ждать себя не заставил. Ворвался в кабинет: энергичный, весёлый, с улыбкой на лице.

– Извините, товарищи, что заставил ждать, – пожимая генералам руки, произнёс Ежов, – но причина тому более чем уважительная. Присутствовал на госприёмке системы залпового огня «Град», ну и спрыснули сие грандиозное в деле укрепления обороны страны событие. – От маршала слегка пахло дорогим коньяком. – Давайте-ка, ребята, мы с вами тоже примем по грамульке за успех нашего далеко не безнадёжного дела!

К имеющейся на столике закуске добавилась початая бутылка коньяка и три маленькие рюмки. После первой Ежов налил генералам ещё по одной, себя на этот раз пропустив.

– Ну, что там у вас за срочность? – спросил он, когда рюмки вновь опустели.

Бокий молча протянул маршалу папку. Тот, видимо, что-то в его взгляде углядел, потому как сразу сделался сосредоточенным, пробурчал «Продолжайте…», а сам ушёл за стол и углубился в чтение.

Пока Ежов знакомился с содержимым папки, генералы выпили ещё по одной, потом Бокий решительно запечатал бутылку и отставил в сторону. Когда генеральские челюсти перемололи последний бутерброд, в кабинете установилась тишина, прерываемая лишь шелестом перекладываемых листов бумаги. Закончив читать, Ежов поднял на заместителей глаза. Вид у него был слегка ошарашенный.

– Это что же получается, братцы? – спросил он, конкретно ни к кому не обращаясь. – Особо ценный германский агент, о котором нам сообщил источник в штабе Канариса, и Евгения Жехорская – одно и то же лицо?!

– Все имеющиеся улики исключительно косвенные, – осторожно заметил Бокий.

– А ты что скажешь? – перевёл Ежов взгляд на Захарова.

– А что тут скажешь? – вздохнул тот. – Косвенные-то они косвенные, да уж больно весомые…

* * *

Когда прозвенел звонок, Евгения была в квартире одна, потому сама дверь и открыла. На пороге стоял Николай Ежов. Выражение его лица наводило на мысли о цели визита.

– Быстрые вы, однако, – покачала головой молодая женщина. – Арестовывать меня пришёл?

– Для начала поговорим, а там видно будет, – ответил Ежов, мягко подвинул стоящую в дверях женщину и прошёл в квартиру. Прежде чем закрыть дверь, Евгения осмотрела лестничную площадку. Никого. Но они точно были где-то рядом – те, кто пришёл вместе с Ежовым, она это чувствовала.

Всё то время, пока Евгения собирала на стол – и законы гостеприимства тут ни при чём, она просто тянула время, собираясь с мыслями – Николай сидел, никак её действия не комментируя. Евгения расставила закуски, разлила по рюмкам коньяк, подняла свою и сделала жест рукой в сторону Николая. Тот не пошевелился. Тогда женщина выпила в одиночку, сморщилась и потянулась за ломтиком лимона.

– Рассказывай.

Николай произнёс это очень буднично, но женщина вздрогнула. Потом, собравшись, посмотрела в глаза собеседнику.

– Это будет долгий рассказ, – предупредила она.

В глазах Николая ничего не изменилось: всё то же настороженное ожидание.

– Рассказывай, – повторил он.

* * *

– Так вот, Коля… – начала женщина и осеклась: – Прости. Прежде чем приступить к душевному стриптизу, следовало поинтересоваться: как мне к тебе обращаться? На «ты» и «Коля» или на «вы» и «Николай Иванович»? А может, «гражданин начальник»? Но ведь я ещё, кажется, не арестована?

Ежов досадливо поморщился:

– Ты не арестована, Женя. И в данный момент по-прежнему являешься женой моего друга и моим другом, значит, тоже. Потому величай меня, как тебе удобно. Об одном прошу: не называй свои откровения душевным стриптизом, мне это неприятно.

– Прости, – во второй раз извинилась Евгения, – сорвалось. Больше не повторится. И начну я, пожалуй, с признания: это я застрелила гниду Ляховицкого и зачем-то представила всё как самоубийство. Это всё от книг, Коля. Я ведь так люблю читать криминальные романы. Я ведь поняла, что за домом, где живёт… жил Ляховицкий, следят. Не спрашивай, как я вычислила наружку – те, кто вёл наблюдение, в этом, всяко, не виноваты. Чуть позже ты поймёшь, если, конечно, хватит терпения дослушать меня до конца. Так вот, и знала, что следят, и вошла, и застрелила, и следы замела. Когда шла от дома – поняла, что теперь следят и за мной. Каждую минуту ждала ареста, вплоть до того времени, как ты позвонил в дверь. Почему я до сих пор на свободе, Коля? У вас что, духу не хватает? Или нет весомых доказательств моей вины? Впрочем, неважно. Убила я! Теперь приготовься слушать: почему я так поступила.

С Казимиром Яновичем Ляховицким я была знакома сколько себя помнила, то есть с того момента, как пришла в себя в киевской железнодорожной больнице весной 1938 года. Казимир был близким другом моего лечащего врача и будущего мужа Панаса Григорьевича Яковенко, и одновременно являлся известным в Киеве психиатром. Это во многом благодаря его усилиям ко мне якобы частично вернулась память.

– Что значит «якобы»? – насторожился Ежов.

– Потому что это была ложная память, наведённая, с целью сделать меня женой Яковенко.

– Почему ты так считаешь? – поинтересовался Ежов.

– Да потому, Коля, что Ляховицкий сам мне в этом признался, «наводчик» хренов!

– Когда признался? – уточнил Ежов: – Когда ты ворвалась к нему в квартиру и стала угрожать пистолетом?

– Нет, – мотнула головой Евгения, – двумя неделями раньше, когда я нос к носу столкнулась с ним на улице в Москве…

* * *

Москва – по определению суетный город.

Женя шла среди толпы, не всматриваясь в лица. Поэтому когда совсем близко раздалось «Добрый день, Евгения Владимировна!» она не сразу поняла, что обращаются к ней, а когда поняла, то остановилась и стала искать глазами источник обращения. И нашла в улыбающемся лице Казика Ляховицкого, старинного друга её покойного мужа Панаса. Своим другом Женя Ляховицкого никогда не считала, хотя из уважения к мужу старалась это никак не выказывать. Чем же ей Казик так не угодил? Что интересно, сама Женя над этим никогда не задумывалась. Ей было достаточно того, что Ляховицкий ей просто не нравился. Вот и теперь обращённая к ней улыбка казалась приклеенной к холеному лицу маской. Тем не менее, теперь уже в память о мужниной привязанности, Евгения натянула на лицо ответную улыбку, и произнесла:

– Здравствуйте, Казимир Янович. Рада вас видеть. Какими судьбами в Москве?

– По делам, очаровательнейшая Евгения Владимировна, по делам… Вот и к вам у меня есть дело.

– Ко мне? – искренне удивилась Евгения, которая давно утвердилась в мысли, что после смерти Панаса у неё не может быть с Ляховицким никаких дел. И вот, надо же! Даже интересно…

А Ляховицкий продолжал торопливо, как бы из опаски, что она уйдёт, недослушав, давать развёрнутое пояснение к сказанному:

– К вам, голубушка, к вам. И поверьте, это очень важно, в первую очередь, для вас.

Женское любопытство возобладало над многолетней неприязнью. И Евгения, добавив из чистой стервозности в тон жеманного сомнения, произнесла:

– Ну, не знаю даже… Это так неожиданно… Хорошо! Я вас слушаю.

– Ну не здесь же, – мягко урезонил её Ляховицкий. – Давайте зайдём в какую-нибудь ресторацию, где найдётся укромный столик для приватной беседы…

Евгения вяло ковыряла ложечкой лежащее на тарелочке пирожное, а потом оставила и это занятие. Уж больно страшным и одновременно неожиданным оказалось то дело, которое излагал сидящий напротив Ляховицкий…

– Поймите меня правильно, – с этих слов начал излагать суть анонсированного дела Ляховицкий, – если бы не трагедия, произошедшая с Панасом, я бы не скоро вызвал вас на этот разговор, дорогая Юлия…

В голове у Жени что-то взорвалось и на миг полностью овладело её сознанием, настолько краткий, что Ляховицкий, кажется, ничего и не заметил. Он ждал реакции на произнесённое имя и, наконец, дождался.

– Как вы меня назвали?! – воскликнула молодая женщина.

– Юлией. Я назвал вас Юлией. Вашим настоящим именем.

– Но… – Евгения была в смятении: – Как? Почему?

– Успокойтесь, – мягко сказал Ляховицкий. – Не стоит привлекать внимание. Вы задали вопрос «почему?». Вы хотите знать причину, по которой ваши родители дали вам имя Юлия? Я хотя и стоял возле вашей колыбели, но о таком могу лишь догадываться. Видимо, вашей матери очень хотелось, чтобы имя дочери звучало примерно одинаково и на русском и на её родном языке. – Глядя в округлившиеся от удивления глаза Евгении, Ляховицкий пояснил: – Когда вы родились, а случилось это в Киеве, ваших родителей звали Василий и Евгения Малышевы. Но на истинной родине помнили их настоящие имена: Август и Адала Кляйн. Ваши родители, Юля, были чистокровными арийцами, и работали на германскую разведку.

Ляховицкий взял паузу, пил мелкими глотками кофе, и наблюдал, как потрясённая женщина постепенно приходит в себя. Когда та взглядом потребовала продолжения, Казимир продолжил:

– Заброска ваших родителей осуществлена в самом конце «Великой войны», которую в русских учебниках истории называют «германской». Судьба самой Германии к тому времени была решена: армию ждал разгром, а нацию унижение. Но нашлись люди, которые, веря в великое будущее Германии, даже в тех невыносимых условиях на это будущее работали. Когда Кляйны-Малышевы прибыли в Киев, Адала была беременна вами. Это усилило «легенду», и внедрение прошло без осложнений. Много лет ваши родители успешно работали в составе группы, которой руководил я. А потом случился провал. Не буду останавливаться на причинах, скажу одно: такое бывает. Случилось это в 1938 году. – Евгения напряглась. – Вы уже знали о том, кто ваши родители на самом деле, и помогали им. Как и ваш жених. Нет, Юля, не Панас. Всех четверых мне удалось вывезти из-под носа у гебистов и отправить на отдалённый хутор, где вас приютил верный человек. Но гебисты, в конце концов, пришли и туда. Хозяин дома, ваши отец и мать, ваш жених оказали отчаянное сопротивление. Тогда гебисты забросали дом гранатами. Погибли все, кроме вас, Юля. Ваши близкие готовы были принять смерть, но вас и вашего будущего ребёнка хотели спасти во что бы то ни стало, потому спрятали под домом в специальном подземном укрытии. Правда, и его перекрытия частично обвалились в результате взрывов гранат. Вот тогда-то и возникли те ранения, от которых вас потом лечил Панас. Амнезия тоже оттуда. Панас был моим приятелем, но не был соратником. Для него пришлось сочинить «железнодорожную» легенду о вашем ранении.

– Если всё, что вы говорите, правда, – прервала Ляховицкого Евгения, – то непонятно: мне-то вы зачем внушили ту же легенду?

– А это уже стечение обстоятельств, – пояснил Ляховицкий. – Когда мы извлекли вас из-под завала, вы были в крайне тяжёлом состоянии. Я, как-никак, врач и сразу определил, что лечить вас на дому – значит, обречь на скорую смерть. И тут я вспомнил о Панасе, который в этот день дежурил в железнодорожной больнице. Сделать так, чтобы вас доставили именно туда, было несложно. Удалось подстрелить двух вальдшнепов разом – вы получили квалифицированную помощь, а я мог через лечащего врача следить за ходом выздоровления. Мы были готовы забрать вас из больницы, как только позволило бы состояние здоровья. Но кто мог предположить, что Панас в вас влюбится? Я, скажу откровенно, был этим поначалу просто шокирован. А потом подумал: зачем торопиться возвращать вас к прежней жизни, коли вы о ней напрочь забыли? Почему в память о ваших героических родителях не дать вам какое-то время жить спокойной жизнью, любить мужа, воспитывать ребёнка? И я откликнулся на просьбу Панаса помочь ему жениться на вас. Так мы вдвоём сделали то, что в своё время сделал Пигмалион. Наша Галатея – то есть вы – получила новое лицо и новую память, в которой Панас был отцом ребёнка.

Ляховицкий умолк. Некоторое время молчала и Евгения. Потом спросила:

– Теперь, значит, пришло время вытряхнуть меня из ватной упаковки и вернуть к суровой шпионской действительности? А как я не захочу?

– Захотите, – уверенно произнёс Ляховицкий, – ибо иного выбора у вас нет.

– Ну да, – криво усмехнулась Евгения. – Ведь в случае отказа вы всё расскажете моему теперешнему мужу.

– И это тоже, – кивнул Ляховицкий. – Но не только. Я ведь ещё не всё рассказал. Панас погиб не в результате несчастного случая, его убили.

– Как убили?! – вскричала Евгения. – Кто?!

– Неважно кто, важно – по чьему приказу, – ответил Ляховицкий.

– Вы намекаете на то, что это Михаил… – начала Евгения, но Ляховицкий её остановил.

– Нет, Жехорский здесь ни при чём. Смею предположить, что от него это тщательно скрывают.

– Тогда кто?

– А вы сами не догадываетесь? Вспомните историю ваших отношений с Жехорским. Вас ведь тянуло друг к другу, отчаянно тянуло, не правда ли? И что стало препятствием, вернее, кто стал препятствием непреодолимой для вас обеих силы, которая мешала вам быть вместе? Ваш муж Панас! А теперь подумайте, Юлия, кто в ближнем окружении Жехорского возглавляет организацию, которая знает всё и про всех? Кто, узнав о тайном желании друга, имеет реальную возможность помочь такому желанию осуществиться? Тем более что и делать-то почти ничего не надо, всего лишь повредить чьё-то альпинистское снаряжение…

* * *

– Он что, меня имел в виду?! – воскликнул искренне возмущённый Николай.

– Тебя, Коля, тебя, – слабо улыбнулась Евгения. – Но ты успокойся, я в тот момент уже не верила в то, что говорил этот лживый человек.

– Почему? – спросил Николай, тут же понял, что сморозил глупость, и укоризненный взгляд Евгении был тому лишь подтверждением, потому поспешил поправиться. – Я имею в виду, как ты его разоблачила?

– В тот момент никак, – ответила Евгения. – Просто внутри меня стало образовываться нечто кричащее: не верь этому уроду, он врёт, врёт! Тогда я просто ушла, сославшись на то, что мне надо всё обдумать, и поспешила домой, где почти сразу свалилась в горячке.

– Это я помню, – кивнул Николай. – Ты нас всех тогда сильно напугала. Была без сознания, сильно температурила, бредила, а врачи разводили руками. Но через два дня всё прошло. Правда, ты стала какой-то другой.

– Ты заметил?

– И не только я, но сейчас неважно.

– Да нет, Коля, – возразила Евгения, – именно это сейчас и важно. В те два дня я реально ощущала себя одновременно двумя женщинами. Одна, прежняя, металась в жару, другая, новая, как бы смотрела фильм про себя настоящую. Эта мразь, Ляховицкий, включил некий таинственный механизм, назвав меня Юлией, без понятия о том, что это и есть моё настоящее имя. Юлия Гольдберг, тебе знакомо это имя, Коля? По глазам вижу, что знакомо. Да, я та самая девушка, которая забеременела от младшего Абрамова, и чья жизнь столь трагически оборвалась падением с крыши. Ты знаешь, Коля, а я ведь побывала на своей могиле. Скажу тебе: это забавно…

Недоговорив, Евгения замолкла. Молчал и Николай. Потом женщина продолжила рассказ, но не с того места, на котором остановилась.

– То, что я видела по ту сторону сознания в те два дня, совсем не похоже ни на сон, ни на бред, потому я и назвала это фильмом – очень схоже, с одной лишь разницей: ты сидишь не в зале, а находишься внутри действа в качестве бестелесного наблюдателя. В основном вся жизнь пролетала передо мной на ускоренной перемотке, но иногда действо замедлялось и шло со всеми подробностями. Притом я видела не только то, что происходило непосредственно со мной, но и то, чего видеть в настоящей жизни никак не могла. Вот только почему-то я была абсолютно уверена: всё так и было!

…Если в прихожей Руфь ещё испытывала лёгкое волнение, то, войдя в комнату, сразу от него избавилась. Накрытый стол был, по её мнению, явным признаком капитуляции. Потому в предложенное полукресло Руфь опустилась с видом победительницы. Ольга Абрамова села по другую сторону стола.

– Чай, или предпочитаете чего покрепче? – спросила хозяйка дома.

– Прежде чем что-то отведать с этого стола, я хотела бы получить ответ на вопрос, который я поставила пред вами во время нашей прошлой встречи.

Произнося эту фразу, Руфь нравилась самой себе. Поза надменная, чуть вызывающая. Слова слетают с ярко накрашенных губ, как острые стрелы. И хотя противник, как ей думается, повержен, не стоит его щадить раньше времени. Вот станем родственниками, тогда…

– Нет.

Ответ Абрамовой настолько не вплетался в мысли Руфь, что она поначалу восприняла его как оговорку.

– Вы сказали «нет», – уточнила она, – я не ослышалась?

– Вы не ослышались, – подтвердила Ольга. – Наш ответ на ваше предложение: нет, свадьбы не будет!

– Но как же так, – пролепетала Руфь, – я ведь вам сказала, что Юлечка беременна. Или, – на её лице мелькнула догадка, – Глеб отрицает, что является отцом будущего ребёнка?

– Нет, – голос Ольги звучал мягко, доброжелательно. – Мой сын не отрицает, что между ним и вашей дочерью произошло… соитие, простите, не смогла подобрать другого слова.

– К чёрту ваши извинения! – воскликнула Руфь. – Если он ничего не отрицает, как прикажете понимать его отказ жениться?!

– Это не его отказ, – поправила Ольга, – это наш общий отказ, отказ всей нашей семьи.

– К чёрту вашу семью! – Руфь распалялась всё больше и больше. – Чем вам не подходит моя дочь?! А… кажется, понимаю. Она вам не подходит, потому что она еврейка, я угадала?!

– Какая глупость… – поморщилась Ольга.

– Глупость?! – вскричала Руфь. – Хороша глупость, из-за которой у моей девочки растёт живот!

– Вот что! – голос Абрамовой настолько враз окреп, что заморозил на устах Руфь готовые слететь с них слова. – Хватит истерить. Помолчите немного и послушайте меня! Я поговорила с Глебом. Он хорошо отзывается о Юле, он не отрицает того, что она ему немного нравится, но он её не любит. Понимаете? Нелюбит!

Щёки Руфь вспыхнули, как два аленьких цветочка.

– То есть, вы хотите сказать, что ваш сын обрюхатил мою дочь без любви? Проще говоря, изнасиловал мою девочку?!

– Но-но, – нахмурилась Абрамова. – Не стоит бросаться словами. На той злосчастной вечеринке было довольно много народу. Я провела негласное расследование, и выяснила: есть немало свидетелей того, что Юля уединилась с Глебом по доброй воле.

– Вот именно! – воскликнула Руфь. – Девочка доверилась ему, а он воспользовался её наивностью, теперь же отказывается жениться – это бесчестно!

– А расплачиваться всю жизнь за юношескую глупость – это, значит, благородно? – фыркнула Ольга. – Если на то пошло, бесчестно подкладывать наивную девушку под наивного юношу ради того, чтобы устроить дочери выгодный брак!

Лицо Руфь пошло пятнами:

– Да… да как вы могли предположить такое?!

– А что я должна предположить? – пожала плечами Ольга. – Что еврейская мать не упредила малолетнюю дочь обо всех последствиях соития с мужчиной? Согласитесь, глупо! Остаётся предположить только то, что я озвучила…

– А ты знаешь, Коля, – грустно улыбнулась Евгения. – Мама Глеба ошиблась лишь в деталях, когда предположила, что моя мать способствовала тому, чтобы между мной и Глебом случилось то, что случилось. Ольга Владимировна очень проницательная женщина. Недаром она единственная, кто узнал меня в новом обличии.

– Ольга тебя узнала?!

– Ну, не так, чтобы совсем, – пошла на попятную Евгения. – Она ведь и видела-то меня вживую только издали. Но когда меня с ней знакомили в качестве жены Михаила, между нами явно что-то проскочило.

– Ну да, с Ведьмы станется, – пробурчал Николай.

– Ведьмы? – удивилась Евгения.

– Ольгина подпольная кличка, – пояснил Николай.

Евгения кивнула и вернулась к рассказу…

…Все расчёты Руфь рушились, как карточный домик. Было от чего впасть в отчаяние. А Абрамова продолжала говорить:

– Я не предлагаю делать аборт. Ваш супруг, насколько мне известно, врач, ему и карты в руки. Скажет, что надо рожать – пусть рожает! Но ребёнок будет воспитываться либо в вашей, либо в нашей семье. Это наше последнее слово!

Глаза Руфь наполнились злыми слезами.

– Вы только посмотрите на неё! – вскричала обокраденная в своих устремлениях женщина. – Это её последнее слово! Нет, милочка, последнее слово будет за твоим сыном, и произнесёт он его в суде!

Эта выходка была от отчаяния, не от ума, Ольга это понимала, но и спустить наглость не могла.

– О чём это вы? – спросила она брезгливо.

– Мы подаём на вашего сына в суд за изнасилование нашей дочери, вот о чём! – зло ответила Руфь. – Мы наймём лучшего адвоката, мы найдём надёжных свидетелей, Глебу не отвертеться. Не хочет жениться, сядет в тюрьму!

Абрамова покачала головой. Во что превратилась за несколько минут эта совсем недавно прилично выглядевшая женщина? Какую чушь она несёт! Всё, пора балаган прекращать! Голос Абрамовой зазвучал предельно жёстко:

– Допустим, вам повезёт. Допустим, выпадет один шанс из миллиона. Но и в этом случае мой сын лучше отсидит какой-то срок, чем всю жизнь будет маяться с нелюбимой женщиной! Разговор окончен! Вот вам бог – вот порог!

– Думаю, именно с этой минуты Руфь окончательно перестала быть для Юлии матерью!

«Жёстко сказано, если не сказать: жестоко», – подумал Николай. И ещё отметил, что впервые с начала беседы Евгения упомянула Юлию как отличного от себя человека. Но эту мысль Ежов до поры оставил для внутреннего пользования, озвучив лишь первую часть.

– Мне кажется, в отношении Руфи ты перегибаешь палку, – сказал он.

– Да где там! – в сердцах воскликнула Евгения. – Ты знаешь, какую истерику закатила Руфь по возвращении домой? И всё потому, что муж и дочь отказались поддержать её замыслы в отношении Абрамовых. Кончилось тем, что ей потребовалась врачебная помощь. И пока папа с ней возился, Юлия в отчаянии убежала из дома!

«Ну вот опять, – подумал Ежов. – О Юлии как о посторонней, а Моисей Абрамович всё-таки папа».

– Так что никакую палку я не перегибаю, – продолжила Евгения. – Женщина, которая ставит дочь перед выбором: жить с позором или с мужчиной, которого на тебе женили насильно, такая женщина матерью называться не может! По её и только по её вине с Юлей случилось несчастье…

…Юлия уже несколько часов бродила по городу в распахнутом пальто, не замечая дороги, и как оказалась на станционных путях между двумя товарными составами, не имела ни малейшего представления. Три тёмные фигуры выросли возле девушки, возникнув прямо из воздуха. Так, по крайней мере, показалось перепуганной Юлии. Самая огромная фигура сделала шаг вперёд и слегка нагнулась, видимо, пытаясь рассмотреть в свете раскачиваемого ветром у них над головами станционного фонаря лицо девушки. Юлия с ужасом смотрела на приближающуюся к ней заросшую щетиной харю с маленькими глубоко посаженными глазками.

– А девочка-то ничего, смазливенькая, – произнесла «харя», обдав Юлию тошнотворным амбре из смеси водочного перегара и чеснока.

– На вид они все ничего, – заметила одна из стоявших в стороне фигур, – особливо молоденькие. Ты её на вкус попробуй.

– А и попробую, – заявила «харя» и стала приближаться к лицу Юлии с явным намерением поцеловать девушку в губы.

Отвращение прибавило сил и отваги. Юлия упёрлась руками в грудь верзилы и, что есть силы, толкнула. Тот невольно сделал шаг назад и начал терять равновесие. Точно упал бы под сдержанный гогот товарищей, когда б не упёрся спиной в борт вагона.

– Ах ты, сука! – взревел верзила и со всей силы ударил кулаком прямо в лицо девушке. Та, не успев вскрикнуть, отлетела к стоящему на соседнем пути вагону, ударилась о борт и тряпичной куклой сползла на землю.

Один из спутников верзилы бросился к ней, наклонился над телом. Потом зло прошипел в сторону напарника.

– Ты, Кувалда, совсем охирел! Прибил девчонку-то.

– Ты, Хобот, за базаром-то следи… – обиделся верзила.

– Ладно, – прервал его Хобот. – Давай хоть пальто с неё сымем, пока и на него кровь не попала.

Стаскивая с бесчувственного тела пальто, заметил:

– Фигурой на твою Нюрку похожа. А вот насчёт лица не скажу. После того, как ты в него своей кувалдой ткнул, там одна кровавая рана.

Сняв пальто, Хобот отошёл в сторону, его место занял Кувалда. Посмотрел на тело. Покачал головой.

– Не, моя Нюрка пофигуристее будет. Хотя… – Кувалда нащупал через одежду грудь девушки. – Титьки, похоже, такие же, да и рост тот же…

– Тьфу! – сплюнул Хобот, потом заметив, что Кувалда стал расстёгивать на девушке кофточку, спросил: – Ты часом не поиметь покойницу решил?

– Да ну тебя! – возмутился Кувалда. – Шмотки снять хочу. Ей они тепереча без надобности, а Нюрке, может, сгодятся.

– Так они же кровью перепачканы, – сказал Хобот. – Пальто только потому и не пострадало, что нараспашку было.

Пальцы Кувалды замерли.

– Наверное, ты прав, – неохотно согласился он. – Так я с неё хоть сапожки сыму!

– И колечко, – подсказал Хобот.

– Какое колечко? – спросил Кувалда. – Потом рассмотрел на пальце у девушки кольцо. – Верно, колечко, я и не приметил…

Сняв с тела сапоги и не забыв стащить с пальца кольцо, Кувалда посмотрел на Хобота.

– Чё с ней делать будем. Тут оставим?

– Зачем? – рассудил Хобот. – Давай в вагон закинем. Нечего легавым подсоблять, улики разбрасывать.

Кувалда откинул засов и откатил дверь вагона.

– Слышь, тут, кажись, лошади… – сказал он.

– Ещё лучше, – обрадовался Хобот. – Когда тело найдут, решат, что это конь её копытом зашиб.

Только закинули тело в вагон, только закрыли дверь, как издалека донеслось:

– Кто такие? А ну, стой!

– Атас! Ходу! – скомандовал Хобот, и вся троица со скромной добычей шмыгнула под ближайший вагон…

Лошади в вагоне вели себя неспокойно. Запах крови неприятно щекотал их чувствительные ноздри. Неподвижное до того тело стало подавать признаки жизни. Пошевелилось. Раздался слабый стон, который повторялся всё время, пока девушка ползла в сторону кучи сена в углу вагона. Вряд ли она соображала, что делает. Скорее её действиями управлял инстинкт. Ткнувшись в сено, девушка стала в него зарываться, пока огромный ворох не свалился на неё сверху, накрыв с головой. Некоторое время в том месте ещё продолжалось шевеление и слышались стоны. Потом всё стихло…

Немного помолчали. Потом Ежов осторожно спросил:

– А Абрамовых ты в том несчастье не винишь?

– А их-то за что? – удивилась Евгения. – Ольга Владимировна поступила, конечно, жёстко, но, как мне кажется, абсолютно правильно. А Глеб Васильевич так вообще проявил благородство…

… – Почему ты мне ничего не рассказала? – Глеб требовательно смотрел на жену.

– Разве? – попыталась отшутиться Ольга. – А что я, по-твоему, только что сделала?

Глеб шутки не принял.

– Не включай дурочку, ты прекрасно меня поняла!

Ольга хотела обидеться, но потом решила с этим повременить, ответила честно:

– Хорошо. Хочешь знать правду? Слушай! Я не сообщила тебе о визите этой скандалистки, чтобы ты, не дай бог, не пустился в рассуждения об офицерской чести и не склонил Глеба к решению и вправду жениться на её дочери-вертихвостке!

– Я так понимаю, Глеба ты в известность тоже не поставила?

– Разумеется, нет! Я только осторожно выведала у него всё об его отношениях с Юлией, и когда выяснилось, что он её не любит, решила…

– Что ты решила, мне известно! – прервал жену Абрамов. – Значит, девушку зовут Юлия… А с чего ты взяла, что она вертихвостка?

– Ой, да ни с чего! – досадливо махнула рукой Ольга. – Случайно вырвалось!

– То есть, вполне может статься, что эта девушка, Юлия, вовсе и не вертихвостка, а вполне порядочная молодая особа, – рассудил Абрамов. – И чего тогда Глебу на ней не жениться, раз у них всё так далеко зашло?

– Может она и порядочная, но всё одно курица без мозгов! – продолжила отстаивать свою позицию Ольга. – Была бы с мозгами, знала бы, когда и кому можно давать, а когда и отказать не грех. Я в её годы это себе чётко представляла!

– Ну, так то ты, – решил польстить жене Глеб. – Глебке такую вторую не сыскать. Ему всяко что попроще достанется.

– Да ладно тебе, – изобразила смущение Ольга. – Хотя в этом я с тобой, пожалуй, соглашусь.

– Так тогда, может, согласишься и с тем, – лукаво улыбнулся Глеб, – что в отношении девочки ты тоже погорячилась. Насколько я понял, ты с ней не разговаривала?

Ольга посмотрела на мужа.

– Умеешь ты, Глеб Васильевич, бабу в сомнение ввести. Когда мамаше той хитрожопой от ворот поворот давала, была ведь абсолютно уверена, что поступаю верно. А тебя послушала и вот уже сомнения одолевают. Ладно, буду держать руку на пульсе. Если узнаю, что Юлия решила ребёнка оставить, обязательно с ней переговорю…

– Это ты тоже видела в своём «кино»? – спросил Николай.

– И это, – кивнула Евгения, – и то, как они пустились на поиски Юлии, когда узнали об её пропаже…

…Глеб посмотрел на Ольгу.

– Звонил отец Юлии, девочка пропала.

Ольга нахмурила лоб:

– То есть, как пропала? Я имею в виду, когда успела? Я ведь с её матерью только днём разговаривала…

– А вечером у них на тему вашего разговора состоялась серьёзная семейная разборка. В детали меня не посвятили, но кончилось всё тем, что Юлия в слезах выбежала из гостиной, где проходила беседа, а Руфь – видимо, её мамаша? – почувствовала себя плохо. – В этом месте Ольга скептически усмехнулась. – Или прикинулась, не знаю, – продолжил Глеб. – Так или иначе, пока Моисей – отец Юлии – возился с женой, дочка из квартиры исчезла.

– Ушла из квартиры ещё не значит – пропала, – резонно заметила Ольга.

– А то я этого не понимаю? – ответил Глеб. – Вот только Моисей Абрамович в совершеннейшей панике. Сказал, что за Юлией такого отродясь не водилось. Он уже обзвонил всех своих близких, и Юлиных подруг, у кого есть телефон, теперь собирается обежать тех, у кого телефона нет. Я предложил свою помощь. На машине это будет и быстрее и безопаснее.

– Он что, нас в чём-то обвинял? – спросила Ольга.

– Моисей? – уточнил Глеб. – Нет, просто он в отчаянии.

– Понятно. – Ольга посмотрела в окно. – Ночь на дворе. Пожалуй, для беспокойства есть основания. Вот что. Вызову-ка и я машину. Покатаюсь по городу. Может, где и встречу беглянку.

– А как же ты её опознаешь? – поинтересовался Глеб. – Вы ведь незнакомы.

– Незнакомы, – подтвердила Ольга. – Но видеть я её видела. Издали… Чего ты так на меня смотришь?..

…и то, как я якобы погибла, тоже видела…

Нюрка приняла подношения без особой радости: эка невидаль! Но колечко ей в конечном итоге понравилось, а пальто и сапожки оказались впору, так что ближней ночью Кувалда получил причитающуюся благодарность.

А утром они уходили по крышам от милицейской облавы. Кувалда одной рукой крепко держал Нюрку за руку, в другой руке держал пистолет, из которого отстреливался от погони.

Когда милицейская пуля скосила Кувалду, и он, рухнув на скат крыши, гремя жестью, стал скользить к краю, Нюрка попыталась высвободить руку из теперь уже по-настоящему мёртвой хватки кавалера, но не смогла. Мёртвое тело Кувалды увлекло её в пропасть, куда она летела с отчаянным криком. Так они и лежали рядышком, рука в руке, повторив, по иронии судьбы, участь Бонни и Клайда, пока вокруг их тел копошилась следственная бригада.

– Как Юлия оказалась вместе с этим бандитом? – спросил Абрамов у милицейского чина.

Полковник пожал плечами:

– Могу предположить, что в своих скитаниях по городу девочка попала в руки к этому отморозку, который всю ночь её насиловал, а когда началась облава, силой пытался увести с собой. В рапортах сотрудников уголовного розыска, что участвовали в облаве, упоминается о том, что бандит волок девушку за собой, когда уходил по крышам.

Ольга зябко передёрнула плечами:

– Ужасная смерть! И, главное, такая нелепая. Но это точно она?

Милиционер опять пожал плечами:

– Тело при падении, кроме как о землю, обо что-то ещё ударилось, потому сильно пострадало, особенно лицо, но мать её опознала. Плюс беременность…

– И ведь Руфь опознала в Нюрке Юлию, – с горечью произнесла Евгения. – А ты говоришь «мать»! Ладно, послушай лучше, какое кино было дальше…

…В этот день доставили в приёмный покой странную пациентку. Тело её нашли в вагоне, где перевозили лошадей. Как она туда попала, с этим долго не разбирались. Документов при ней не оказалось, среди разыскиваемых она не числилась, и следователь, ничтоже сумняшеся, сделал самое простое умозаключение. Неизвестная решила незаконным способом проехать по железной дороге. Для чего на одной из станций забралась в неопломбированный вагон, в котором оказались лошади. Видимо, одна из лошадей ударила неизвестную в лицо копытом, а та потом отползла в угол, где её и завалило сеном. Так, пребывая почти всё время в беспамятстве, она доехала незамеченной до конечной станции, где и была обнаружена лишь при разгрузке вагона.

Панас осматривал тело, и дивился: как она сумела выжить? Видно, организм у девушки оказался удивительно крепким. Впрочем, девушкой пострадавшая не была. «И ранена, и беременна, и сама жива, и плод жив. Вот это да! – присвистнул от удивления Панас. – Везёт так везёт!»

Обрабатывая рану на лице, Панас решил, что если барышня выживет, он предложит ей свои услуги пластического хирурга. С таким лицом это всё одно не жизнь.

Девушка выжила, а когда смогла говорить, то выяснилось, что у неё практически полностью утеряна память. Это обстоятельство заставило Панаса скорректировать свои планы относительно молодой особы. Для начала он показал Евгению – такое имя ей дали в больнице, а она и не возражала – своему приятелю, известному в Киеве психиатру.

– Ты хочешь знать, вернётся к ней память или нет? – спросил психиатр после того, как провёл некоторое время у постели Евгении.

– Очень хочу, – заверил приятеля Панас. – С одной лишь поправкой. Давай продолжим разговор в более подходящем для обстоятельной беседы месте. Столик в «Олимпе» я уже заказал.

– Очень предусмотрительно с твоей стороны, – рассмеялся психиатр. – Едем!

В роскошных интерьерах одного из лучших киевских ресторанов было накурено и шумно. Бродивший меж столиков скрипач и не пытался «зажечь» весь зал одновременно, довольствуясь вниманием трёх-четырёх ближних столиков. Собрав в одном месте причитающуюся его таланту толику успеха, он переходил в другую часть зала, постепенно приближаясь к тому месту, где сидел Панас с приятелем.

… – Точно на этот вопрос тебе не ответит никто, – внушал Панасу слегка охмелевший психиатр. – Может, восстановится память, а может, и нет, или восстановится лишь частично. Видишь ли, насколько я разобрался, амнезия у твоей пациентки развилась не только в результате полученной травмы. Сразу перед этим было что-то ещё, какое-то глубокое потрясение, крайне негативного характера, которое мозг девушки теперь рад забыть вместе с её настоящим именем и данными о друзьях и родственниках. Даже если применить самые радикальные методы лечения, на восстановление памяти уйдут месяцы, а то и годы. Это если лечить. А если нет? Смекаешь?..

– Честно говоря, не очень, – признался Панас.

– Брось, – усмехнулся психиатр. – Тут ведь до нас дошли кое-какие слухи о твоей жизни там, в Европе… И не стоит понапрасну хмурить брови. Я вовсе не собираюсь рыться в твоём грязном белье. По какой ты причине не сумел, хотя и пытался, обзавестись семьёй – пусть останется твоей личной тайной. Поговорим лучше о том шансе, что выпал тебе теперь. Молодая женщина, без лица и без памяти, с дитём в утробе. Что скажешь, «Пигмалион»? Беременная Галатея. Какой прекрасный шанс вылепить разом целое семейство! Ты делаешь ей новое лицо, я делаю ей новую память, такую, какую ты сочтёшь нужным. А через несколько месяцев у вас рождается ребёнок. Живи и радуйся! Кстати, я её немного протестировал. Девушка явно из порядочной семьи и хорошо образована. Говорю тебе, как друг: будешь совершеннейшим дураком, когда такой шанс упустишь!..

– Вот так я попала в Киев, и так стала женой Панаса. А то, что рассказал Ляховицкий, было сказкой, придуманной им для меня.

– Ну, не такой уж и сказкой, – сказал Николай.

– Что ты хочешь этим сказать? – насторожилась Евгения.

– Только то, что история с германскими агентами Малышевыми – не выдумка. Я эту историю хорошо помню. И погибли они точно так, как рассказал Ляховицкий. И трупов из-под развалин дома извлекли действительно четыре. Вот только жениха Ляховицкий досочинил – не было никакого жениха. А четвёртый труп принадлежал Юлии Малышевой, твоей, кстати, ровеснице. Правда, беременной она не была, поэтому отстреливалась вместе с родителями и хозяином дома. Вот так-то…

Потрясённая его рассказом, Евгения молчала, и Николай решил отвлечь её вопросом:

– У меня создалось впечатление, что когда ты называешь себя Юлией, то говоришь как бы о другом человеке. Или мне показалось?

– Не показалось, – мотнула головой Евгения. – Юлия Гольдберг умерла в 1938 году, а я – Евгения, теперь – Евгения Жехорская! – женщина с вызовом посмотрела на Николая.

– А что? Вполне может быть, – улыбнулся тот. – Только сначала объясни: зачем ты застрелила Ляховицкого?

– А ты бы предпочёл, чтобы я стала германским агентом? – вопросом на вопрос ответила Евгения.

– Нет, конечно. Но ты могла прийти ко мне…

– С чем прийти? – воскликнула Евгения. – С этим полуфантастическим рассказом? И ты бы мне поверил?

– Но сейчас-то я тебе верю, – возразил Николай.

Евгения не нашлась, что ответить, а Николай продолжил:

– Вместо того, чтобы прийти ко мне и всё рассказать, ты организуешь командировку в Киев, приходишь на квартиру к Ляховицкому и убиваешь его! Как-то всё не очень вытанцовывается. Ты ничего не хочешь добавить к уже сказанному?

Евгения вздохнула:

– Если честно, то не хочу, но, видимо, придётся. Я тебе не всё «кино» рассказала, Коля. Был там ещё эпизод, где убивали Панаса, и сделали это по приказу Ляховицкого. Вот теперь – всё!

Ежов поднялся:

– Если всё, что ты рассказала – правда, то можешь и дальше оставаться Евгенией Жехорской. Но пока идёт проверка – из Москвы ни шагу!

* * *

Ещё на пороге кабинета Бокий отметил, что Ежов пребывает в добром расположении духа.

– Не иначе рассказ Жехорской подтвердился? – здороваясь, предположил он.

– Какой ты, однако, проницательный, – добродушно съёрничал Ежов. – Но попал прямо в яблочко: подтвердилось всё, даже в деталях, до которых мы смогли докопаться. Но, может, хочешь послушать из первых уст? Я одновременно с тобой вызвал Захарова, но что-то он… – дверь кабинета отворилась, и вошёл Захаров, – … а, нет, не опаздывает. Проходи, Трифон Игнатьевич, присаживайся. И, будь другом, повтори для Глеба Ивановича отчёт по проверке сведений, полученных от Евгении Жехорской.

– Повторить слово в слово или можно вкратце? – без тени улыбки поинтересовался Захаров.

– Вкратце, конечно, вкратце, и давай уже, начинай, – потребовал Ежов.

– Слушаюсь. Начну с того, что личность Евгении Жехорской идентифицирована. Это действительно Юлия Гольдберг.

– Откуда такая уверенность? – спросил Бокий. – Ведь пластика лица у них различна.

– Если сравнивать фотографии, то да, – согласился Захаров. – И это лишний раз подтверждает: Панас Яковенко был отличным пластическим хирургом. Но, – губы контрразведчика слегка разошлись в улыбке, – даже ему не под силу побороть наш бюрократический аппарат!

– А это при чём? – удивился Бокий.

– Странный вопрос, – опережая Захарова, ответил Ежов. – Тебе ли не знать, Глеб Иванович, что бюрократический аппарат у нас при всём! Продолжайте, Трифон Игнатьевич.

– Спасибо. В конкретном случае сработало правило: есть неопознанное тело – сними отпечатки пальцев. В случае с Евгенией Жехорской было тело, было дело, и к этому делу были приложены отпечатки пальцев жертвы насилия. После того, как жертва выжила, дело прекратили и отправили пылиться в архив, откуда мы его благополучно и извлекли.

– И отпечатки в деле совпали с отпечатками Евгении Жехорской, – опередил Захарова Бокий. Тому осталось согласно кивнуть:

– Да. Параллельно с этим работали по всем поддающимся проверке сведениям, полученным от Жехорской.

– И опять всё подтвердилось, – вновь встрял в речь Захарова Бокий.

Тот неодобрительно покосился, но стерпел и на этот раз, вновь ограничившись коротким кивком:

– Совершенно верно. Не без нюансов, но в целом, можно сказать, сведения подтвердились. Скажу больше. Помните эпизод, когда Евгения Владимировна обвинила Ляховицкого в организации убийства своего бывшего мужа? Был проведён повторный допрос, и оказалось, что в своих видениях Жехорская отчётливо видела лицо исполнителя. Составили словесный портрет, и с его помощью опознали, а потом и арестовали некого гражданина Кондратюка, который и признался в содеянном.

– Кондратюк состоял в группе Ляховицкого? – уточнил Бокий.

– Можно сказать, да, но шпионом не был, всего лишь пособником. Этого уголовника Ляховицкий использовал исключительно для грязной работы.

– Я так понимаю, что по Жехорской у тебя всё? – спросил Ежов.

– Так точно! – ответил Захаров.

– Тогда давай-ка освети нам личность покойного Ляховицкого.

– Слушаюсь. Ляховицкий Казимир Янович, известный в Киеве врач, кандидат медицинских наук, доцент кафедры психиатрии Киевского государственного университета. Владел гипнозом. По этой причине, то есть как гипнотизёр, с 1932 года находился в нашей разработке.

– А с какого времени он находился в нашей разработке как агент абвера? – спросил Ежов.

– С марта 1940 года, – ответил Захаров.

– То есть где-то за месяц до своей гибели, – подытожил Ежов.

– Чуть меньше месяца, – поправил Захаров.

– Да какая, нахрен, разница: днём раньше, днём позже! – взорвался Ежов. – Главное, он восемь лет – восемь! – был у нас под колпаком, а мы и не догадывались, что именно он является резидентом абвера в Киеве! Так, Трифон Игнатьевич?!

Захаров, понятно, не стал напоминать председателю КГБ, что сам состоит в должности начальника Второго главного управления немногим более двух месяцев, ответил по-военному прямо:

– Так точно!

Ежов меж тем чуть подостыл. В его голосе теперь было больше горечи, чем раздражения.

– Стыдно за такую работу, товарищи, ой, как стыдно! И никакие успехи – а их немало – нам не в оправдание.

Захаров, а тем более Бокий, внимали начальству молча, с каменными лицами, прикидывая: превратится ли теперешний «главгнев» в настоящий разнос, а если да, то останется ли в этом кабинете или пойдёт гулять по всей Конторе?

Именно в этот момент Ежов, набирая в грудь воздух для очередной порции язвительных замечаний, взглянул на лица подчинённых. Видимо, что-то на них прочёл, потому как неожиданно выдохнул, усмехнулся и совершенно будничным тоном произнёс:

– Ладно, перерыв на начальственный гнев окончен. Трифон Игнатьевич, как вы прознали про то, что Ляховицкий – германский агент?

– Как ни странно, в этом нам помогла Евгения Жехорская.

– То есть, как? – удивился Ежов. Тот же вопрос читался и на лице Бокия.

– Ну, тогда она не знала, что нам помогает, а мы, в свою очередь, не знали, что она нам помогла…

Громкий смех перебил выступление Захарова, и тот замолк, недоуменно глядя на хохочущих Ежова и Бокия.

– Ну, ты, брат, даёшь, – покачал головой Бокий, вытягивая из кармана носовой платок, чтобы промокнуть выступившие на глазах слёзы. – Сам-то понял, что сказал?

– Да уж, – поддержал Бокия Ежов. – Давай-ка, расшифруй эту абракадабру.

Захаров не видел в сказанном ничего смешного, обиделся, но виду не подал:

– Ляховицкий именно потому и не попал в наше поле зрения как германский агент, что всегда был предельно осторожен. Но перспектива иметь в качестве агента – он, видимо, был уверен, что Жехорская не отвертится, – жену Секретаря Госсовета кому хочешь голову вскружит. И Ляховицкий спешит доложить о своём успехе, для чего требует внеочередной встречи с резидентом абвера в Москве. А тот, благодаря полученной от ведомства Глеба Ивановича, – кивок в сторону Бокия, – информации, давно у нас под колпаком. Безусловно, сама встреча была обставлена так, что прямых улик против Ляховицкого не давала, но контакт зафиксировали и его повели более плотно. А когда наш человек в абвере передал, что московский резидент сообщил об успешной вербовке Доктором очень ценного агента, имеющего выход на самую вершину властной пирамиды СССР, всё разом встало на свои места. Ведь то, что кодовое имя Доктор носит резидент германской разведки в Киеве, мы знали – не знали, кто это. А теперь недостающие элементы мозаики были получены и когда встали на место, то над подписью «Доктор» возник портрет Ляховицкого.

– Добавь, покойного Ляховицкого, – сказал Ежов. – Так что, боюсь, радоваться тут нечему.

– Ну, не скажи, – не согласился с начальством Бокий. – Доктора нет, но ведь Флора жива-здорова.

Ежов посмотрел на друга как на сумасшедшего:

– Ты что, предлагаешь затеять с абвером оперативную игру и задействовать в этой игре жену Михаила? И думать забудь!

– Ну, положим, я забуду, – ответил Бокий, – но абвер-то точно не забудет, и начнёт восстанавливать связь с агентом – там ведь уверены, что Жехорская их агент. Нет?

– Скорее, да, – вынужден был согласиться с доводами Бокия Ежов. – И единственный человек, который мог бы сейчас поколебать эту уверенность, Ляховицкий, а он мёртв… Да, немцы обязательно будут искать подходы к Жехорской.

– И если мы просто усилим её охрану, это их только раззадорит, – добавил Бокий. – Николай Иванович, Коля, нет ни у нас, ни у Жени другого пути, решайся!

Ежов посмотрел на Захарова:

– Ты тоже так думаешь?

– Так точно! – лаконично ответил контрразведчик.

* * *

– А ты, я смотрю, ничуть не удивлена, – сказал Ежов, после того, как изложил Евгении суть своего предложения.

– А я ждала чего-то подобного, Коля, – ответила молодая женщина. – Вы поверили в мою искренность (после того, как проверили, конечно), вы освободили меня от наказания как минимум за убийство Ляховицкого, представив это как допустимую самооборону. Но вы не можете убедить германскую разведку оставить меня в покое. Нет, можно, конечно, мне выступить с официальным разоблачением Ляховицкого («А такого варианта мы и не рассматривали», – подумал Ежов), и тогда, скорее всего, они от меня отстанут. Но тогда всё станет известно Мише, а я этого совсем не хочу!

– То есть, ты готова принять наше предложение участвовать в сложной и рискованной операции, и всё ради того, чтобы Михаил ничего не узнал? – спросил Ежов.

– Не упрощай, Коля, – попросила Евгения. – То, что Михаил не должен ничего знать, это условие моего участия в операции, важное, но всего лишь условие – не причина! А причины… – их много. Но главная в том, что я, вновь народившаяся Евгения Жехорская, в своём прежнем существовании смысла не вижу, а то, что предлагаешь мне ты, как раз и наполнит моё теперешнее существование тем самым недостающим смыслом.

– Мудрено, – покачал головой Николай.

– Объяснила, как могла, – пожала плечами Евгения.

– Хорошо, – кивнул Николай, – я тебя услышал, и, считай, мы договорились. Я так понимаю, ты готова к тому, что теперь пойдёт совсем другая жизнь? И для начала мы подберём такую работу, которая будет надёжно прикрывать твою новую деятельность.

– Заранее на всё согласна, – ответила Евгения.

………………………………………………………………….

Сообщение ТАСС. 7 апреля 1940 года германские войска одновременно вторглись в Данию и Норвегию…

………………………………………………………………….

19-май-40. Битва за Британию

Ощущение было неприятным. Впервые хозяин Альпийской крепости, что вознеслась на неприступной скале в сотне километров от Мюнхена, чувствовал себя в горном убежище незащищённым. И, что самое обидное, опасность исходила не от врага. Гитлер смотрел в разгорячённые глаза своего заместителя по партии, слушал безумную речь Гесса, и не понимал, как ему следует поступить? И ведь угораздило его остаться на открытой террасе с этим психом один на один. Ближайший охранник шагах где-то в тридцати, а низкий парапет, за которым пропасть, совсем близко, шагах в пяти. Способен ли этот сумасшедший наброситься на него и утянуть за собой в бездну? Вряд ли. Но рисковать не хотелось.

Гесс истолковал колебания Гитлера по-своему.

– Доверьтесь мне, мой Фюрер! – воскликнул он. – Я сумею убедить англичан, в чьих жилах течёт та же кровь, что и у нас, в целесообразности заключения мирного договора, по которому каждая из великих наций остаётся при своих интересах!

Гитлер поймал себя на мысли, что слова Гесса больше не кажутся ему такими уж безумными.

– А как же Черчилль? Ты ведь понимаешь: пока он у власти, я не могу пойти на переговоры.

Лицо Гесса озарилось надеждой, он уловил перемену в поведении Гитлера и поспешил с заверениями:

– Он подаст в отставку, мой Фюрер! Я сумею убедить англичан, что это тоже в их интересах.

«В конце концов, что я теряю, если разрешу этому самоубийце сунуть голову в пасть британскому льву?» – подумал Гитлер.

– Хорошо, – сказал он. – Коли так уверен в успехе – лети. Но помни: в случае провала миссии я от тебя отрекусь, а в Рейхе ты будешь объявлен сумасшедшим.

– Так вот для чего ему понадобились уроки пилотирования… – задумчиво произнёс Геринг, после того, как Гитлер ознакомил его и Геббельса с замыслами Гесса.

– То есть он действительно может долететь до Англии? – уточнил Гитлер.

– Вполне, – кивнул Геринг.

– Тогда пусть летит, а ты, – обратился Гитлер к Геббельсу, – готовься дискредитировать Гесса, коли в том возникнет необходимость.

* * *

В конце весны 1940 года Уинстон Леонард Спенсер Черчилль (пока не сэр, но калач в политике уже весьма и весьма тёртый) сменил проворонившего Гитлера Чемберлена на посту премьер-министра Великобритании.

* * *

9 мая 1940 года на квартире Жехорских собрались одни попаданцы. Исключение сделали только для Евгении, которая, став женой Михаила, была посвящена в их историю.

Взглянув на накрытый стол, Глеб с беспокойством обратился к Ольге:

– Как у нас дома с продуктами?

– Да вроде нормально… – осторожно ответила введённая в недоумение женщина. – А что?

– А то, что ежели чего не хватает, то в нашем гастрономе не купишь, – назидательно произнёс Глеб. – Видишь, Шеф все продукты скупил.

– Васич! – шумно выдохнула Ольга. – Ёшкин каравай! Иди ты со своими шуточками, напугал!

– Ага, тебя напугаешь, – загоготал Глеб, – так я и поверил!

«Эк их отпустило-то, – подумал Николай, который наблюдал за друзьями с добродушной улыбкой. – А, с другой стороны, где ещё расслабляться, как не в кампании старинных друзей?»

– И что тут происходит? – раздался за спиной любопытный голос. Михаил, закончив инспектировать кухню, появился на пороге залы.

– Да вот Васич сетует, что ты весь гастроном скупил, – пояснил Николай.

– Завидует? Это нормально! Гости дорогие, прошу к столу!

Наблюдая за тем, как разливается по хрусталю коньяк и раскладываются по фарфору закуски, Михаил крикнул в сторону кухни:

– Женечка, тебя ждём!

– Иду! – откликнулась Евгения, и через несколько секунд действительно предстала перед гостями, гордо внеся в залу огромный живот. – Гуся в духовку заряжала, – пояснила она, занимая место за столом, – прислуга ведь на сегодня отпущена. – Евгения взяла в руку фужер с лимонадом: – Я готова!

Михаил поднялся с места.

– Други мои! Традицию собираться в этот день за праздничным столом мы перенесли из того, теперь уже очень далёкого от нас мира. За Победу!

Евгения отметила, с каким особым чувством произнёс муж слово «Победа», как просветлели лица друзей, в едином порыве сдвинувших над столом рюмки в торжественном и – или ей это показалось? – печальном звоне. Жене нравилась эта компания, когда собиралась именно в таком составе. Тогда над столом постоянно витал ореол какой-то таинственности, а её саму не покидало чувство сладкого страха (Евгения сама придумала такое определение, не уверена, что сделала это верно, но ничего другого на ум не шло). Вот и теперь Мишук провозгласил тост за какую-то таинственную победу, и все, кроме неё, его поняли.

– А что за победа? – не утерпевши, шёпотом спросила Евгения у Ольги.

У той в глазах появилась столь несвойственная крайне решительной женщине растерянность, Ольга напряглась, подбирая слова, но в дело вмешался Михаил.

– Позже, Женечка, чуть позже, – тихо, только для неё и Ольги произнёс он, и тут же провозгласил очередной тост:

– А теперь, уже по здешней традиции, давайте выпьем за то, чтобы никто, кроме нас, во всей великой и необъятной стране никогда не отмечал этот праздник!

В голове у Евгении, казалось, лопнул пузырёк от шампанского, хотя пила она по-прежнему лимонад. Милый Мишук! Он принял посылаемый её сознанием сигнал SOS и тут же поспешил на помощь. Приобнял за плечи и обратился к почтенному собранию:

– Други мои! Женечка первый раз отмечает с нами этот день. И хотя она посвящена в обстоятельства нашего появления в этом мире, про День Победы я ей пока не рассказывал. Так что вы ешьте и, не побоюсь этого слова, пейте, а я тем временем кратко введу жену в курс дела.

Такой страшной сказки Евгения в своей жизни ещё не слышала. А ей-то, самонадеянной дурёхе, казалось: после того, что произошло с Юлией, она не понаслышке знает, что такое настоящий ужас. Но оказалось, когда нечто подобное творят с целой страной – это во сто крат страшнее.

Евгения не заметила, что постепенно в рассказ Михаила свою лепту стали вносить и все сидящие за столом. Честно говоря, Женя с удовольствием утопила бы обуревавшие её чувства в коньяке, но поздний срок беременности исключал алкоголь. К своему огорчению, она оставалась трезвой. Чего нельзя сказать о сказителях. Когда Михаил водрузил флаг Победы над поверженным Рейхстагом, заметно осоловевшая Ольга предложила:

– А давайте «нашу»!

Нашей в этой кампании и только в этот день считалась песня, которую так любили петь пережившие Великую Отечественную войну их матери и отцы. Правда, с той поры в каких-то куплетах поменялись слова, а какие-то и вовсе забылись…

Редко, друзья, нам встречаться приходится,
Но уж коли довелось,
Вспомним, что было, выпьем, как водится,
Как на Руси повелось

Выпьем за тех, кто неделями долгими
В мёрзлых сидел блиндажах
Дрался на Ладоге, дрался на Волхове,
Не отступал ни на шаг!

Выпьем за тех, кто командовал ротами,
Кто умирал на снегу,
Кто в Ленинград пробирался болотами,
Горло ломая врагу!

Женя слушала, как сидящие за столом старательно вытягивают мелодию, и молчала, она ведь не знала слов. А хоть бы и знала… Комок в горле, и слёзы, собравшиеся у набухших век, вряд ли позволили ей произнести хоть слово и не разрыдаться. «Господи, что же у них там творилось?» – думала она. – Ведь это за её родной Питер, зачем-то переименованный в ТОМ времени в Ленинград, умирали герои этой песни. Умирали, но победили!

Встанем и чокнемся кружками стоя мы,
В братстве друзей боевых
Выпьем за мужество павших героями,
Выпьем за славу живых!

Песня смолкла, и Ольга наклонилась к промокавшей платком глаза Евгении:

– Ну, теперь поняла, что за победа?

– Нет, – помотала головой Женя. – Не понимаю, как вы могли, как вы посмели победить такой ценой?!

За столом установилась оглушительная тишина, как на фронте, перед началом артподготовки. Потом Михаил каким-то глухим голосом спросил:

– Что ты имеешь в виду? Поясни!

– Поясняю! – Евгения вскинула голову. – Напомните мне: каковы потери на полях сражений?

– Считай, что сопоставимы, – ответил Глеб.

– Но с нашей стороны всё равно больше? – За столом промолчали. – Ладно. А каковы потери среди мирного населения.

– У немцев что-то порядка 1 500 000, – сказал Ёрш.

– А у нас.

– Почти 27 000 000…

– И из этих 27 000 000 каждый десятый мой земляк, житель Петрограда? Как вы могли допустить, чтобы вас гнали аж до самой Волги и Каспийского моря, в то время как Петроград три года оставался в блокаде?!

– Ленинград.

– Что?

– Тогда он назывался Ленинград, – повторил Михаил. – И не нас тогда гнали, впрочем… тут ты права – нас. Теперь ты понимаешь, что означает наш второй тост?

– Понимаю, – вздохнула Евгения. – Извините, ребята.

– Ну что ты, – успокоила её Ольга, – тебе простительно задавать такие вопросы.

– А что, есть кому не простительно? – удивилась Евгения.

– Есть, но не в ЭТОМ времени. И давайте закроем тему. Обсуждать это ЗДЕСЬ – только душу травить! – Глеб налил и резко выпил.

– А ТАМ, думаешь, уже обсуждают? – спросил Николай.

– Наверняка! – убеждённо боднул головой Глеб. – Если не дети, то внуки и правнуки всегда пытаются оправдать поражение отцов и дедов!

– И чёрт с ними, – махнул рукой Николай. – Главное, что тогда фашизм вырвали с корнем!

– А теперь? – спросила Евгения. – Война тоже будет?

– Война уже идёт, – напомнил Глеб. – И наше участие в ней предопределено. Только побеждать мы в этот раз намерены малой кровью!

– А ты уверен, что у вас получится?

– Уверен – мало, Женечка, убеждён!

……………………………………………………………

Из сообщений ТАСС. 1 мая по согласованию с норвежским правительством на территорию северной Норвегии введены финские войска. 10 мая германские войска перешли границы Нидерландов, Бельгии и Люксембурга. 14 мая голландская армия прекращает сопротивление, боевые действия ведутся на территории Франции. 26 мая прижатая к Ла-Маншу крупная франко-британская группировка начинает эвакуацию из Дюнкерка. 28 мая бельгийская армия прекращает сопротивление. 30 мая в районе Тромсё устанавливается демаркационная линия, разделяющая германскую и финскую зону оккупации.

…………………………………………………………….

19-июнь-40. Битва за Британию

– Полетишь на «Святогоре» прямо над Германией, – сказал в конце напутствий Александрович, – и путь сократишь, и должный эффект на британцев произведёшь. – Александрович сделал паузу, чтобы не вязать одно с другим, и совсем по-свойски спросил: – Как Женя?

– А то ты не знаешь? – вздохнул Жехорский, – Со дня на день родит…

– Так ей вроде не впервой… – начал Александрович, но по выражению лица Жехорского быстро определил, что шутка не катит, и пообещал взять роды под личный контроль. Ничуть этим не успокоенный Жехорский покинул кабинет президента, добрался до автомобиля и велел шофёру ехать прямиком «к Грауэрману».

Женю Михаил отвёз в элитный роддом ещё вчера вечером: чего ей одной на сносях дома сидеть? И переговорили обо всём тоже загодя. Теперь посидели, держась за руки, повздыхали, каждый о своём. Потом Михаил встал, сказал, виновато глядя на жену:

– Пора.

– Летишь сегодня? – спросила Женя.

Ни спрашивать об этом, ни, тем более, отвечать на подобный вопрос, нельзя. Но в данный момент спокойствие Жени для Жехорского дороже каких-то там гостайн, и он ответил без утайки:

– Только заеду домой за вещами – и сразу на аэродром.

Ох, уж мне это пресловутое «смеркалось». Однако когда машина Жехорского въехала в Кубинку, именно смеркалось. Для пущей безопасности лететь решили ночью.

В неспешных подмосковных сумерках вид шестимоторного «Святогора» (по три ТВД на крыле) Жехорского впечатлил. Подумалось: «Рядом с этой махиной «Невский», верно, смотрится как истребитель возле бомбовоза». Но рядом с дальней рулёжкой иных самолётов не было, сравнить, стало быть, не с чем, и мысль, не найдя подтверждения, обиженно растворилась.

До трапа Жехорского провожал лично Чкалов. Авиационное соединение, которым командовал прославленный ас, по-прежнему называли «чкаловским полком», хотя, по правде сказать, оно (соединение) по размерам могло поспорить с авиадивизией. Но что прижилось, то прижилось, а мысль «по чину ли командовать полком генерал-лейтенанту авиации?» приходила разве что в самые дотошные головы.

Экипаж, выстроившийся возле трапа, был под стать самолёту: целых семь человек. Во время представления, когда прозвучала фамилия второго пилота «гвардии старший лейтенант Абрамов», Жехорский лишь глазами поздоровался с крестником.

Настоящий сюрприз ждал внутри. Там оборудовали настоящий пассажирский салон! Глядя на улыбающиеся симпатичные мордашки двух стюардесс, Жехорский едва удержался от соблазна протереть глаза.

Вскоре после набора высоты второй пилот попросил разрешения покинуть кабину. Экипаж заулыбался, а командир вместо уставного «разрешаю» или «отставить» сказал иное:

– А мы всё ждём, когда же тебе надоесть характер держать? – Глянул на вытянувшееся лицо молодого офицера и добродушно добавил: – Да иди уж, обнимись с крёстным! Полчаса тебе хватит?

– Так точно! – машинально ответил Глеб, осторожно переступая через вытянутые ноги бортмеханика. Он искренне недоумевал: откуда у них в городке всё всем про всех известно? Вот и про дядю Мишу старший лейтенант Абрамов, помнится, не распространялся. Однако недоумение сие объяснялось очень просто: не был лейтенант Абрамов женат. А был бы, как большинство членов экипажа, то через жену узнавал бы и не такое. Офицерские жены – сила великая! Особливо по части сбора и распространения интимной информации.

… – А я, честно говоря, был уверен, что полечу на бомбардировщике!

– Ну, что ты, дядя Миша! – рассмеялся Глеб. – В нашем «хозяйстве», по счастью, не один «Святогор». Помимо пассажирской модели есть и разведчик, ну, и бомбардировщики, конечно.

– А на какой высоте мы летим?

– Сейчас на высоте 8 000 метров, – ответил Глеб, – но после пересечения границы сменим потолок.

– Полетим выше? – уточнил Жехорский, – а насколько?

– Чтобы ни зениткой, ни самолётом не достали, – уклонился от прямого ответа Глеб. – Ладно, дядя Миша, мне пора. Будем пролетать над Берлином, мы тебя оповестим!

Видно, он основательно задремал, раз стюардессе пришлось его слегка тормошить.

– Да… Что?

– Подлетаем к Берлину, товарищ Действительный государственный советник.

– Спасибо! – Жехорский прильнул к иллюминатору.

Внизу ничего, кроме темени. Но вот впереди показались и стали набегать огоньки. Сначала немного, потом всё больше и больше, пока, наконец, внизу не раскинулся переливающийся огнями ковёр.

«Никакой светомаскировки, – подумал Жехорский. – Они ничего не боятся. Надолго ли?»

* * *

Сэр Уинстон Леонард Спенсер-Черчилль премьер-министром был начинающим, но политиком прожжённым. До начала аудиенции, которую он назначил посланнику президента СССР, оставалось несколько минут, хватит, чтобы выкурить сигару и ещё раз обдумать сложившуюся ситуацию. После капитуляции Франции, растерзавший за считанные месяцы Западную Европу и Скандинавию зверь хищно скалил клыки по ту сторону Ла-Манша. Казалось, ещё немного, и он (зверь) кинется в воды «Английского канала», или перелетит по воздуху, и обрушится всей до сей поры несокрушимой мощью на Британский острова. Чего скрывать, многих, включая министра иностранных дел лорда Галифакса, это пугало, многих, но не его! Британия всё же не Франция. Это блюдо фашистскому зверю не по зубам – подавится!

Однако неожиданный прилёт Гесса слегка озадачил сэра Черчилля. Он так и не пришёл пока к определённому выводу, что это: действительно попытка достичь мира и понимания между Британией и Германией, или сумасбродная выходка психа-одиночки? В конце концов, джентльмены так переговоры не ведут!

Другое дело – Госсекретарь Жехорский. Прилетел на самом могучем в мире самолёте – Черчилль не утерпел, взглянул на это чудо из окна автомобиля, – притом перелёт совершил прямо над Германией, лишь из тех соображений, что так короче. Такая демонстрация мощи впечатляла. К тому же между Великобританией и СССР, после того как на союзную территорию отошла большая часть польских войск, существовало тайное соглашение о том, что лагеря, в которых содержатся польские военнослужащие, будут отличаться от обычных лагерей для интернированных. И пока русские придерживаются этого соглашения. Распорядок дня в лагерях для польских солдат мало чем отличается от распорядка дня обычных военных лагерей. Более того, польские солдаты иногда получают в руки оружие, чтобы не утратить навык обращения с ним, правда, под присмотром русских инструкторов. И всё же – Черчилль поморщился – русские не лучшие союзники для Британии, так установилось веками, а что может быть выше традиций? Только высшая целесообразность! Что ж послушаем, что русские имеют нам предложить…

– … И, наконец, СССР готов поставить в Британию большую партию зенитных орудий, вместе с польской прислугой.

– А как насчёт истребителей? – спросил Черчилль.

– Увы, – развёл руками Жехорский. – Истребители не относятся к военной технике, предназначенной исключительно для обороны. Боюсь, Финляндия наложит вето на такие поставки.

– Но ведь финская армия, заняв часть норвежской территории, препятствовала продвижению германских войск в Северную Норвегию?

– Тем не менее Финляндия официально по-прежнему остаётся торговым партнёром Германии.

– Хорошо, господин Госсекретарь, – кивнул Черчилль, – правительство Его величества рассмотрит ваши предложения. Один вопрос. Вы сказали про польскую прислугу для зенитных орудий. У поляков так много зенитчиков?

– Нет, господин премьер-министр, – улыбнулся Жехорский. – Просто в нашем распоряжении имеется достаточное количество комплектов польской формы!

Между Великобританией и СССР было подписано секретное соглашение о совместном противодействии распространению фашизма.

Рудольф Гесс был объявлен в Германии сумасшедшим.

И жизнь, и слёзы, и любовь…

Машаня сопротивлялась отчаянно. Однако сил у девушки всё же поменьше, чем у крутившего ей руки мужика. И они (силы) уже стали её оставлять, а липкий животный страх, тот, наоборот, рос, и противный голосок его становился всё слышнее и отчётливее: «Ну, разве ж тебе, деваха, с этаким бугаём справиться? Потрепыхаешься ещё немного, а потом возьмёт товарищ майор своё, то есть твоё, сокровенное, не для него бережённое». Эта мысль Машаню и добила. Если до того она лишь губу кусала, то теперь хлынули из глаз слёзы, которые, как известно, сил в борьбе не придают. Знал о том и майор, потому и расплылось его потное лицо в довольной улыбке. Только рано он радовался.

Слетела под могучим ударом с петель дверь, раздался рык разъярённой тигрицы: «Ах, ты, паскуда!», и опустилась на затылок майора рукоять наградного пистолета, враз избавив его от сознания, а, стало быть, и от похоти. Потому и не вспомнил он потом, как сдёрнули его с кровати на пол, где прикрывалась руками едва не изнасилованная им девушка, как два здоровых спецназовца с трудом оттащили от его тела генерал-лейтенанта Абрамову, но та успела изо всей силы пнуть его в причинное место, чем нанесла мужскому достоинству непоправимый урон.

– Сиди! – Сталин махнул рукой Судоплатову, который попытался вскочить, как только увидел, что председатель ГКО вышел из-за стола. – Я буду вставать, садиться, ходить по кабинету, курить трубку – ты ведь не куришь? Молодец! – а ты сиди…

Сталин отошёл к окну, чуть отодвинул занавес, что-то высматривая. Не поворачиваясь к Судоплатову, спросил:

– И что мы со всем этим делать будем?

Поскольку Судоплатов выжидательно молчал, Сталин повернулся к нему и, усмехаясь в усы, пояснил:

– Я имею в виду новоиспечённого евнуха майора Шарабарина и генерал-инспектора ГКО Абрамову, которая его этим евнухом и сделала.

– А что тут поделаешь? – пожимая плечами, ответил Судоплатов. – Врачи говорят: этого не исправить.

Шутка была рискованной, но Сталину пришлась к душе. Он улыбнулся и одобрительно кивнул:

– Это хорошо, я бы сказал, правильно! Не сделай этого Ольга Владимировна, я бы самолично этому мерзавцу яйца оторвал! Но… – Сталин посмотрел на Судоплатова, – насколько я понимаю, Абрамова жаждет продолжения экзекуции?

– Так точно! – с трудом удержавшись, чтобы не вскочить, ответил Судоплатов.

– А вот этого мы никак не можем допустить, – взмахнул рукой с трубкой Сталин, – учитывая, кто является дядей шкодливого майора. Вы со мной согласны, товарищ Судоплатов?

На этот раз генерал-майор оказался на ногах.

– Согласен, товарищ Сталин!

– Вот и хорошо. – На рябом лице образовалась хитрая улыбка. – А раз согласны – вам и карты в руки. Поговорите с Ольгой Владимировной. Вы ведь хорошо знакомы? Убедите её оставить майора в покое, в обмен на то, что мы спустим служебное расследование на тормозах. Она ведь как-никак тоже изрядно виновата. Я бы и сам с ней поговорил, но не могу. Я ведь качал Машеньку вот на этом колене. – Сталин похлопал себя по ноге. – И кроме как пристрелить негодяя, я ничего другого Ольге посоветовать не могу.

Судоплатов стоял молча, ожидая, когда его отпустят. Сталин, не дождавшись каких-либо комментариев со стороны генерала, так и поступил.

– Вижу, вы всё поняли, – сказал он. – Идите, работайте…

«Неужели?..» Ольга напряглась, когда её автомобиль блокировали одновременно две машины. Но когда из первой вышел Паша Судоплатов и, улыбаясь, направился в её сторону, немного расслабилась.

Судоплатов открыл дверцу:

– Здравия желаю, Ольга Владимировна! Разрешите присесть?

– Здравствуй и ты, Павел Анатольевич, – усмехнулась Ольга. – Отчего же не разрешить? Разрешу! Присаживайся…

Судоплатов устроился на сидении рядом с Ольгой, потом похлопал шофёра по плечу.

– Иди, погуляй!

Шофёр безропотно вышел из машины.

Ольга проводила его взглядом, после чего обратила его к Судоплатову.

– Теперь говори, чего тебе из-под меня надо?

– Узнаю «Маму-Олю», – улыбнулся Судоплатов. – Мы ведь вас так меж собой называли. То по шёрстке погладит, то супротив неё причешет!

– Ладно врать-то, – добродушно усмехнулась Ольга. – Никогда вы меня так не звали. Меня никто, кроме как «Ведьмой», за глаза и не кликал. Переходи уж к делу, Лис (Лис – курсантская кличка Судоплатова).

– К делу, так к делу, – согласился Судоплатов. – А дела у нас, Ольга Владимировна, прямо скажу, аховые. Покалеченный вами офицер грозится рапорт по инстанции подать.

– Чего?! – взвилась Ольга. – Он на меня?! Да это я на него рапорт подаю, сгниёт, паскудник, в тюрьме!

– Разве что в соседней камере, – заметил Судоплатов.

– Как? – не сразу поняла Ольга, а когда до неё дошло, страшно удивилась. – Ты это серьёзно?

– В определённом смысле, – вильнул лисьим хвостом Судоплатов. – Ваш проступок вполне могут квалифицировать, как превышение допустимой самообороны, я уж не говорю о превышении служебных полномочий.

Пока Ольга не находила слов от возмущения, Судоплатов этим скоренько воспользовался:

– Если бы вы, Ольга Владимировна, Шарабарина просто повязали на месте преступления, то, может, оно и вышло бы по-вашему…

– Может?! – возмутилась Ольга. – Ты сказал, «может»?!

– Я поговорил с майором, – глядя перед собой и как бы не замечая её возмущения, произнёс Судоплатов, – и он утверждает, что Жехорская была с ним по доброй воле. Погодите, Ольга Владимировна! – чуть ли не прикрикнул Судоплатов на вновь трепыхнувшуюся Ольгу. Потом уже спокойным тоном продолжил: – Лучше подумайте, что будет, если начнётся служебное расследование. Тем более, майор утверждает, что тому, я имею в виду якобы добрую волю Жехорской, есть свидетели. Такое вам надо? А если к этому добавить, чей Шарабарин племянник…

– Так вот откуда ветер дует! – саркастически усмехнулась Ольга.

– И оттуда тоже.

Взглянув на насупившуюся Ольгу, Судоплатов перешёл к заключительной части беседы:

– В общем, есть мнение разойтись вам миром, пока история не получила широкой огласки. На данный момент в неё посвящены шесть человек. Я, вы, Жехорская, Шарабарин, и два моих офицера, которых я выделил по вашей просьбе (о Сталине ни гу-гу). Эти двое, выполняя мои инструкции, сразу поместили майора в отдельное помещение, где, сменяя друг друга, его и охраняют. Так что пока всё, можно сказать, шито-крыто.

– А я, мама-Оля, согласна, что так будет лучше, – сказала Машаня, выслушав Абрамову. – Жаль только, что этот мерзавец, как ни в чём не бывало, останется преподавать в спецшколе.

– Что ты такое говоришь, дочка? – удивилась Абрамова. – Как это останется преподавать? Отправят его в какую-нибудь глухомань, это мне Судоплатов твёрдо обещал. Правда, – вздохнула Ольга, – звёздочку на погоны ему тоже добавят. Так положено! – пресекла она удивлённый взгляд Машани. – Ладно, ну его, этого Шарабарина, расскажи-ка лучше, как ты вообще в этой спецшколе оказалась?..

Как, как… Характер надо меньше показывать – если коротко. А если длинно…

Спортсменка, молодогвардейка («Молодая гвардия» – молодёжная организация партии эсеров), наконец, просто красавица! Добавьте к этому квартиру в центре Питера и отца Секретаря Госсовета СССР, и что мы имеем в сухом остатке?..

Майор Шарабарин закрыл папку с делом, и мечтательно прищурился, что твой кот на крынку со сметаной. Нет, любезный дядюшка, мы и без твоей помощи до таких вершин дойдём, какие тебе и не снились!

Нелюбовь к родственнику Виталий Шарабарин впитал с молоком матери, его (дяди) родной, на минутку, сестры. Чёрная кошка пробежала между родственниками ещё в приснопамятном 1917, когда пламенная большевичка Лиза окончательно расплевалась со своим мягкотелым братом-меньшевиком Иннокентием, который позже осел под крылышком у Плеханова в РСДП (Российская социал-демократическая партия). А Лизавета на пару с мужем Аристархом Шарабариным пустилась в далеко не безопасное для неискушённых душ путешествие по коридорам власти, где они, в конце концов, и заблудились. Или, если выражаться более конкретно, приблудились к троцкистам, каким-то боком участвовали в мятеже 1920 года, серьёзным репрессиям не подверглись, но карьеру загубили. Отсюда прогрессирующее недовольство жизнью, властью, и друг другом. Тяжко взрослеть промеж нытья и брюзжания – не оттого ли Виталик вырос сволочью и приспособленцем? А может, всё-таки гены?.. Родителей, правда, молодой Шарабарин любил, зато всех остальных считал не более чем компостом на грядке, где взрастало его будущее благополучие.

Дядю Иннокентия в семье не вспоминали ровно до того момента, как о его существовании напомнили газеты. По мере того, как крепла социал-демократия в развитых странах, увеличивался вес обеих входящих в Социнтерн союзных партий: эсеров и эсдеков. Но если входящих в правящую коалицию эсеров на Западе считали чисто российским продуктом, то эсдеков относили к партии западноевропейского толка. Держать такую партию среди жёсткой оппозиции становилось всё более не комильфо. Было принято решение предложить эсдекам несколько серьёзных постов, в том числе два в союзных комитетах. Один из постов в Комитете по иностранным делам СССР занял как раз Иннокентий Исаков. У старших Шарабариных это назначение вызвало бурю негодования. Виталий, к тому времени капитан спецслужб, попытался деликатно объяснить родителям, что коли поблизости образовалась такая внушительная куча компоста, то неча изливать по поводу её появления потоки жёлчи, лучше с ней задружиться и начать потихоньку перетаскивать на свою грядку, но куда там. Родаки упёрлись – это, мол, принципиально! Чертыхнувшись (про себя, разумеется), Виталий оставил стариков в покое. Стариков, но не затею извлечь из дядиного возвышения пользу!

Обладая средним умом, но большой мужской харизмой – если кто понимает, что это такое, – Виталий просочился-таки в дядин дом, однако закрепиться на достигнутом рубеже не сумел. Молодая дядина жена, которую Виталий определил как жертву для своей харизмы, на грани грехопадения покаялась перед мужем, и «паршивцу» было отказано в доме. Впрочем, до того, в управлении, где служил Виталий, укоренилось мнение, что у капитана Шарабарина где-то наверху есть мохнатая лапа. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы очередная звёздочка не пролетела мимо погон. А вслед за ней прилетела настоящая полноценная удача. Случилось майору Шарабарину в порядке надзора проверять работу «смотрящего» от ГБ за Петроградским госуниверситетом. Просматривая дела студентов, определённых в кандидаты для вербовки, майор наткнулся на дело Анны-Марии Жехорской.

«Это самая свежая, – похвастался «смотрящий», – совсем недавно перевелась к нам из Москвы».

Вперив в коллегу ужасающий взгляд, медленно поднимался из-за стола Шарабарин, опираясь на кулаки. По мере того как сам он рос «смотрящий» в ужасе вжимался в стул становясь все ниже и ниже. «Ты что, охренел?! – зловещим шёпотом поинтересовался Шарабарин. – Ты каким местом думал, когда намечал к вербовке дочь Секретаря Госсовета СССР? Ты что, не понимаешь своей тупой башкой: за неё не только тебя, всех нас порвут на британский флаг!» – «Я… – проблеял гебист» – «Ты – головка от ДВС! – вскричал майор. – И больше ты никто! Твоё счастье, что я первым увидел ЭТО, – майор ткнул пальцем в дело. – В общем, так. Я эту папку изымаю, чтобы уничтожить, тебе я столь ответственное дело поручить не могу. На твою же долю остаётся грамотно промолчать о содеянном, ты понимаешь, вошь тифозная?!» – «Так точно», – заикаясь через букву, пролепетал «смотрящий». – «Надеюсь, что «так», – кивнул Шарабарин. – А ещё больше надеюсь, что «точно»!»

Папку майор сжёг сразу после того, как определился с местом на своей грядке, которое уготовил для Анны-Марии Жехорской.

* * *

Размолвка с отцом, глупая ссора с Глебом… Машаня убегала от чёрных мыслей, погрузившись с головой в учёбу. Вот и теперь она, не разбирая дороги, мчалась с кучей книг в библиотеку. Столкновение с неожиданно возникшим препятствием было разрушительным. Книги полетели на пол, а самой Машане не дали повторить их путь лишь подхватившие её сильные руки. Красавец в штатском, в котором Машаня без труда различила военного, смотрел на неё с обезоруживающей улыбкой. Не на ту напал!

– Пустите меня! – Машаня сердито вырвалась из чужих рук, присела на корточки, стала собирать книги.

Мужчина присел рядом, подавал книги.

– Спасибо! – Машаня выпрямилась, голос девушки звучал сердито.

– Анна-Мария Жехорская?

«А голос у него ничего, приятный» – Да.

– Майор государственной безопасности Шарабарин. – Перед носом изумлённой Машани возникли раскрытые корочки, в которые она и не пыталась вглядеться. – Мне нужно с вами поговорить.

«Интересно, он в курсе, с кем разговаривает?» – Хорошо. Только я сначала отнесу книги в библиотеку, потом у меня ещё две пары, ну а затем я вся ваша!

– Хорошо, – кивнул майор. – Я подожду.

«Видимо, всё-таки знает. Тогда ещё интереснее…»

* * *

«Да он меня вербует! – поняла, наконец, Машаня. Он. Меня. Офигеть!»

– Довольно! – голос девушки звучал твёрдо и в какой-то мере властно. – Разговор мы продолжим в кабинете председателя КГБ!

Ни тени испуга на лице майора. Лишь обида и разочарование:

– Воля ваша, Анна Михайловна! Только зачем вы так? Я думал поговорить с преданной нашему общему делу молодогвардейкой, а вы включили папину дочку…

Ушат холодной воды произвёл бы на Машаню меньшее впечатление. Она невольно схватилась за щёки, чувствуя, как они краснеют.

– Очень жаль, что наша беседа прервалась таким образом, – продолжил майор. – Буду ждать продолжения в кабинете Николая Ивановича. Честь имею!

Майор чётко повернулся и пошёл прочь.

– Подождите!

Майор остановился.

– Вернитесь.

Он вернулся. В его взгляде читалось, кажется, сочувствие.

– Я вас слушаю.

– Извините меня, товарищ…

– Шарабарин.

– Товарищ Шарабарин. Я повела себя неправильно. Только и вы поймите, я совсем не подхожу для вербовки…

Машаня замялась, не зная как закончить. Майор пришёл ей на помощь:

– Не подходите для вербовки столь малозначительной фигурой, как я. Это я понял. Простите.

– Это вы меня простите, – Машаня прижала руки к груди. – Если я чем-то могу…

– Можете, – улыбнулся майор, – если согласитесь, чтобы я вас угостил мороженым.

Машаня хотела отказаться, но побоялась вновь быть непонятой, и согласилась.

* * *

Чего-то Шарабарин в этой девушке определённо не понимал. Девка не баба, так просто не даст – это понятно. Но и до простого поцелуя дело никак не доходит. А ведь он ей интересен, но, видно, как-то не так, раз она его даже по мелочам динамит. Всё, придётся рисковать. Ломать целку, а там будь что будет! Главное – обставить дело так, будто всё случилось по обоюдному согласию.

Зачем она согласилась на эту поездку? Машаня много раз задавала потом себе этот вопрос, и пришла к выводу, что Шарабарин взял её на жалость. К тому роковому моменту она уже чётко определилась: любовь – это не про них. И майор, как ей показалось, прочёл этот приговор в её глазах, потому как его собственные глаза сделались точь-в-точь как у собаки, попавшей у хозяина в немилость. Тем не менее он предложил: «Поедем на нашу базу. Там завтра выходной, почти все курсанты будут в увольнении. Отдохнём без помех, заодним посмотришь, от чего в своё время отказалась». И она уступила, считая, что делает это в последний раз.

Генерал-инспектор Абрамова искала Машаню. Дома дочи не оказалось, может, в университете? Там ей сказали что, да, занятия в группе Жехорской идут, но Анна-Мария на них отсутствует, и добавили: это для неё не характерно.

К застывшей в задумчивости Ольге подошёл человек, в котором она сразу опознала гебиста.

– Вам чего? – не очень дружелюбно осведомилась Абрамова.

Тот представился тутошним куратором от ГБ, и кратко изложил историю своей неудачной попытки вербовать Машаню. Ольга выслушала исповедь, молча думая себе: «Неужели он не понимает, что этим признанием ставит крест на своей служебной карьере? Да нет, должен понимать. Он, конечно, дурак, но не до такой же степени? Значит, есть причина, которая толкает его на столь рисковый поступок». Об этой причине она его в лоб и спросила…

Выяснить, где теперь майор Шарабарин, оказалось не так уж и сложно. А узнав ещё и с кем, Ольга заторопилась к машине. Но прежде она позвонила Судоплатову, с которым вместе прибыла в командировку, и попросила прислать к учебной базе машину с двумя толковыми сотрудниками.

«Что-то случилось, Ольга Владимировна? – спросил Судоплатов. «Пока ничего, но есть нехорошее предчувствие, что вот-вот случится», – сказала Ольга. «Всё сделаю!» – тут же ответил Судоплатов.

Узнав на КПП, в каком помещении находится майор Шарабарин, Ольга, прихватив людей Судоплатова, устремилась туда. Как мы уже знаем – не опоздала…

Через несколько дней в Петроград наведался Николай Ежов, в том числе и для того, чтобы встретиться с Машаней…

Разведёнка (игра разведок)

Сдав успешно ГОСы и получив диплом юриста, Анна-Мария получила назначение в Главную военную прокуратуру СФРР.

Оставшееся до начала трудовой деятельности время девушка решила провести в Москве, имея твёрдое намерение помириться с отцом и Евгенией. Рождение племянника она сочла вполне подходящим поводом, чтобы навестить отцовский дом, не потеряв при этом лицо. В отношении отца её планы осуществились просто: Михаил Макарович тяготился размолвкой и легко принял блудную дочь в отцовские объятия. К тому же он не был посвящён в историю с Шарабариным. Не была посвящена в неё, как казалось, и Евгения, но с ней дело к прочному миру как-то не шло. Впрочем, отец был рад и установившемуся между женой и дочерью перемирию, а вот Машаня сдерживалась с трудом. В первую очередь её раздражало то, как легко эта почти её ровесница вписалась в роль жены отца и хозяйки дома, уверенно потеснив с этой позиции саму Машаню. Конечно, рождение наследника было ей в помощь, но как же быстро она оправилась после родов!

Нетерпимость со стороны Машани, которая нет-нет да и прорывалась напоказ, Евгения переносила стоически, с видом умудрённой опытом женщины, что ещё больше раздражало падчерицу. Когда отец укатил в краткосрочную загранкомандировку, Машаня решила: хватит, сегодня же вечером выскажу этой лицемерке прямо в лицо всё, что про неё думаю!

А вот фигушки, ничего не вышло. Вечером, придя с работы, Евгения с виноватым выражением лица объявила о том, что у неё тоже образовалась срочная командировка в Киев. «Поезд рано утром, – объяснила она и попросила: – Ты меня не отвезёшь на вокзал?» – «Конечно!» – это всё, что сказала, глядя прямо в лицо Евгении, Машаня.

* * *

Поблёскивая в лучах восходящего солнца массивным хромированным бампером, уверенно вписывалась в повороты пустынных в этот ранний час московских улиц престижная «Москва Премиум» (Хотя любой разбирающийся в технике житель Североамериканских Соединённых Штатов съел бы шляпу за то, что никакая это не «Москва», а самый что ни на есть «Buick Century», настолько эти два автомобиля схожи). За рулём авто сидела сильно раздражённая Анна-Мария. Источник её раздражения находился (вернее, находилась) на заднем сидении и усиленно подливала масла в огонь.

– Ну как же так, Анюточка, ты теперь совсем взрослая, а продолжаешь выплёскивать на меня свои детские обиды, да ещё при отце. Его-то хоть пощади!

– Хорошо, «мамочка», – сквозь зубы ответила Анна-Мария, – его я, так и быть, пощажу!

– А мне, стало быть, пощады от тебя ждать не приходится, – вздохнула Евгения. – И прекрати называть меня «мамочка», мне это не нравится.

– А мне не нравится, когда меня называют Анюточка, – парировала Анна-Мария. – И что?

– Ладно, буду звать тебя иначе, – согласилась Евгения. – Скажи, как?

– Да никак! – взорвалась Анна-Мария. – Неужели ты до сих пор не поняла: единственное, чего я действительно хочу, так это чтобы ты не обращалась ко мне никогда, и ни по какому вопросу!

Анна-Мария повернула голову в сторону заднего сидения, чтобы выплеснуть последнюю фразу прямо в лицо побледневшей Евгении. Именно в этот момент автомобиль ударился обо что-то левой стороной и вильнул. Анна-Мария, удержав рвущийся из рук руль, одновременно вдавила до отказа педаль тормоза. Машина, обиженно визжа тормозами, как собака, которой любимый хозяин ненароком прищемил хвост, проскользнула ещё несколько метров и остановилась. Поскольку установленную скорость движения Анна-Мария не превышала, то и удар грудью о руль получился несильный, но дыхание на несколько секунд перехватило.

Придя в себя, Анна-Мария повернула голову назад. В том же направлении смотрела и Евгения, которая, судя по всему, от резкого торможения пострадала ещё меньше.

От увиденного Анне-Марии едва не сделалось дурно. На асфальте неподвижно лежал человек, которого – о чём нетрудно догадаться – она только что сбила машиной.

Евгения открыла дверцу салона и выбиралась из автомобиля. Анна-Мария попыталась сделать то же самое, но тело отказалось повиноваться. Девушка тупо следила за тем, как Евгения подбежала к телу, наклонилась над ним, потом выпрямилась и устремилась назад, к машине. Открыв дверцу, Евгения распорядилась:

– Выходи!

Анна-Мария повиновалась. Покинув салон, она сделала шаг в сторону тела, но Евгения схватила её за плечи.

– Куда! Ему помощь уже не нужна.

Она обвела покорно переступающую ногами Анну-Марию вокруг машины и усадила на переднее пассажирское сидение. Сама проделала обратный путь и заняла водительское место. Когда завёлся мотор, Анна-Мария пришла в себя.

– Что ты собираешься делать? – спросила она.

Не отвечая, Евгения тронула автомобиль с места.

– Нельзя! – воскликнула Анна-Мария! – Надо дождаться милицию.

Она попыталась вырвать из рук Евгении руль, но та, одной рукой удерживая баранку, другой рукой выхватила короткий шприц и воткнула иглу в плечо Анны-Марии. Через секунду та впала в беспамятство…

Не успела «Москва» исчезнуть за ближайшим поворотом, как к лежащему на асфальте мужчине подбежали два человека и помогли подняться. Мужчина был жив, и, кажется, не сильно пострадал. С помощью одного из напарников мнимый покойник поспешил покинуть место происшествия, устремившись в ближайший переулок, где наготове стоял автомобиль, тогда как другой напарник внимательно осматривал асфальт на предмет обнаружения каких-либо улик. Ничего не найдя, он сел в подъехавший автомобиль, после чего и эта машина, так же как «Москва», поспешила покинуть место происшествия, которого, впрочем, кажется, и не было?

– Прекрасная работа, агент Флора! – Резидент абвера в Москве выглядел довольным. – Как говорится, лиха беда начало. Теперь вам предстоит выполнить основную, самую трудную часть работы…

– Не думаю…

– Простите… – растерялся резидент. – Я вас не понимаю…

– Не думаю, что вторая часть работы будет труднее первой, – самодовольно улыбаясь, пояснила Евгения.

– Вот как? – резидент внимательно посмотрел ей в глаза. – И на чём, позвольте спросить, основана такая уверенность?

– Пусть это останется моей маленькой женской тайной, – не без доли кокетства ответила Евгения. – Для вас ведь важен результат, а не метод его достижения, не так ли?

– Пожалуй… – с некоторой долей сомнения согласился резидент. – Хорошо, агент Флора, буду ждать от вас результата. Да поможет вам бог!

Непривычная сухость во рту и голова словно в ватном коконе.

– Пить… – это она сказала?

– Сейчас, доченька!

Какой знакомый голос. Машаня открыла глаза. Она находится в своей комнате и, что характерно, лежит на своей же кровати. Мама-Оля сидит у изголовья со стаканом в руке. Помогает поднять голову. Подносит стакан к губам.

– Пей, доченька…

Какая вкусная вода… И тут же накатили воспоминания. Машаня закрыла глаза и со стоном откинулась на подушку.

– Тебе плохо, доченька?

– Мама-Оля, я этого не хотела…

– Так ты об этом… – Почему она облегчённо вздохнула? – Успокойся, доченька, ты ведь ничего и не сделала.

Машаня резко открыла глаза:

– Что ты говоришь, мама-Оля? Я сбила человека, насмерть.

– Да нет же, говорю тебе, никого ты не сбивала, это всё подстроено.

Огромное облегчение и невероятная жажда новых знаний:

– Как?.. Кто?.. Зачем?..

– А вот это он тебе расскажет, – Ольга Абрамова кивнула на вошедшего в комнату Николая Ежова, – а я пойду. Второй раз такое слушать мне не по силам…

– Она знает? – Машаня кивнула в сторону закрывшейся двери.

– Ну и вопрос, – улыбнулся Ежов. – Списываю его на твоё ещё не до конца прояснённое сознание. Конечно, она что-то знает, раз оказалась у твоей кровати. И в первую очередь то, что дорожное происшествие с твоим участием подстроено. Кем конкретно и уж тем более зачем – в это мы её не посвящали, да она и не спрашивала. И уж точно не знает, что ты секретный агент Второго главного управления КГБ СССР, работающий в Главной военной прокуратуре под прикрытием. Про это в твоём ближнем окружении, кроме меня, знает только один человек…

– Папа?

– Нет, не он. Не гадай. Придёт время – узнаешь. А пока слушай, что на самом деле произошло на дороге…

– Значит, подставу на дороге организовала германская разведка… – задумчиво произнесла Машаня, после того, как Ежов закончил рассказ. – И что дальше, дядя Коля, вербовка?

– А сама-то как думаешь?

– Так и думаю, – кивнула Машаня. – Вот только крючок они для меня придумали какой-то хилый, даже обидно.

– Это только кажется, пока ты не знаешь личности того, кто станет тебя вербовать, – сказал Ежов.

– Личность, которая усилит эффект вербовки… – нахмурила лоб Машаня. – Евгения?!

– Точно, – подтвердил Ежов.

– Господи… – Машаня прикрыла глаза. – Бедный папка…

– А я вовсе не считаю твоего отца бедным… Привет, болящая!

Машаня открыла глаза и уставилась на Евгению. Её интересовало даже не когда та успела войти, а в качестве кого?

– Машаня, знакомься, – сказал Ежов. – Твой новый напарник по работе, секретный агент Второго главного управления КГБ СССР, Евгения Жехорская!

Машаня вновь прикрыла глаза и с грустной улыбкой покатала головой по подушке:

– Ну, это уж не контрразведка – оперетта какая-то!

Николай Ежов встал и направился к двери; Евгения хотела выйти вместе с ним, но он жестом предложил ей остаться. Теперь она сидела возле постели Анны-Марии, и не знала, что ей делать: «больная» лежала, закрыв глаза, и желания к разговору не выказывала.

– А почему ты не спрашиваешь, – решилась начать первой Евгения, – по какой причине тебя не предупредили о предстоящей подставе?

– А зачем? – не открывая глаз, ответила Анна-Мария. – Разве это не очевидно? Вы побоялись, что с этой ролью я не справлюсь, нет?

– Да, – подтвердила Евгения. – То есть…

– Ну что «то есть»? – открыла глаза Анна-Мария. – Откуда, милая «матушка», такая в вас неуверенность? Ты ведь сама сказала, – легко перескочив с «вы» на «ты», продолжила Анна-Мария, – что за нами следили. Ты по приказу своего немецкого начальника даже писала наш разговор в машине, а на месте происшествия нас снимали ещё и на камеру, верно?

– Да, – кивнула Евгения. – И не только немцы, но и наши.

– Вот видишь! – воскликнула Анна-Мария. – Знай я о съёмках одновременно в двух фильмах: отечественном и иностранном, у меня бы точно от волнения «в зобу дыхание спёрло». Каркать бы я, конечно, не стала, но напортачить могла. Так что всё правильно…

Евгения не ответила, взглянула на прядку седых волос, что образовалась у виска Анны-Марии, и в который раз подумала: насчёт «правильно» она сильно сомневается.

– Ты мне лучше скажи, партнёрша, – Анна-Мария посмотрела на Евгению, – нас во время вербовки тоже на камеру снимать будут?

– Нет, – быстро ответила Евгения, – только разговор на диктофон.

– Ну, это легче, – как бы успокоилась Анна-Мария, – но всё равно надо репетировать.

– Обязательно, – обрадовалась Евгения перемене в настроении Анны-Марии, – сегодня вечером и репетнём!

– Фи, – усмехнулась Анна-Мария, – откуда ты откапала это словечко «репетнём», надеюсь, не в Государственном комитете по Экономике и Финансам, где ты трудишься, верно, тоже под прикрытием?

Что ответила её Евгения нам с вами, в общем-то, понятно, верно? Так может, лучше послушать, о чём в соседней комнате ведут негромкий разговор Николай и Ольга?

– Ты седую прядь у Машани заметил? – спросила Ольга.

– Точно! – кивнул Николай. – Надо Евгении напомнить, чтобы они её до приезда Шефа закрасили.

– Не пыли! – поморщилась Ольга. – Это они и без твоей подсказки сделают. Я не про то.

– А про что? – удивился Николай.

– А про то, Ёшкин каравай, что коли пошла такая пьянка, коли девчонкам вместе в шпиёнов играть выпадает – я ведь не полная дура: о чём не ведаю – докумекаю! – то пришла пора мирить их всерьёз. И кто, как не я, должна это сделать?

– И каким же это макаром? – полюбопытствовал Николай.

– А двойным! – хлопнула себя по коленке Ольга. – И перед Юлей повинюсь, и девчонок через это помирю!

– Так ты и вправду её узнала… – Николай покачал головой. – Евгения давно тебя в этом подозревала.

– Тем паче нечего мне более таиться! – воскликнула Ольга.

– Да тише ты, – урезонил подругу Николай. – А как с Павликом поступишь?

– С внучком? – уточнила Ольга. – Никак. У него уже есть два отца: названый и приёмный – третьему тут делать нечего! И запомни: никого более в эту тайну посвящать не надо!

– Да я-то могила, – заверил Николай. – А вот девчонки…

– Так они, чай, себе не врагини? – усмехнулась Ольга. – Им резону молчать есть больше, чем тебе.

– Евгении – Юлии понятно, – согласился Николай. – А Машане?

– А ей тем более, – хлопнула его по плечу Ольга. – Уж ты мне поверь!

Не откладывая дела в долгий ящик, Ольга, проводив Николая, извлекла на свет божий бутылку красного вина, чем сразу дала понять девушкам, что виды на вечер (в плане прорепетировать) придётся коренным образом менять. Нет лучшего лекарства против глубоких душевных ран, как обильно полить их слезами. Ох, и наплакались они в тот вечер. И бутылки вина под те слёзы, конечно, не хватило. Благо, в доме не очень-то и пьющих, но запасливых Жехорских достойное продолжение для банкета нашлось.

Когда Ольгино признание дополнила своим рассказом Евгения, и всем всё стало ясно, души их очистились от скверны, и, обильно политые помимо слёз ещё и вином, раны уже не так отчаянно саднили, Машаня, воспользовавшись тем, что Ольга на время вышла из комнаты, спросила у Евгении:

– Ответь, только честно: ты хотела, чтобы Глеб узнал про ребёнка?

– Зачем? – горько улыбнулась Евгения. – Мне, как Евгении, этого не надо. Юлия умерла, забрав любовь к Глебу с собой в могилу. Что касается Павлика, то у него есть заботливый отец, любящая сестра и младший брат, вряд ли моё признание сделает кого-то из них двоих (Глеба или Павлика) счастливее.

– Обещаешь, что так и будет?

Евгения посмотрела в глаза Машани, что-то там увидела, но без колебаний ответила твёрдо:

– Обещаю!

«Нет, нет и нет! Я немедленно отправляюсь в милицию!» – «И что ты там скажешь? – голос Евгении звучал рассудительно. – Что сбежала с места происшествия, бросив сбитого тобой мужчину умирать на дороге?» – «Ты ведь тогда сказала, что он уже мёртв…» – «Мёртв, жив, откуда мне знать? Я ведь не врач…» – «То есть… – Анна-Мария замолкла на полуслове, потом заявила: – Ты меня подставила! Как я сразу не догадалась? Ты специально увезла меня с места происшествия, чтобы сделать кругом виноватой. И об этом я тоже расскажу в милиции!» – «А кто подтвердит, что я вообще была в машине?» – «То есть как?..» По интонации чувствовалось, что Анна-Мария находится в замешательстве. «А вот так: не было меня тогда в машине, и всё! Свидетелей, что я в неё садилась, нет!» – «А я буду настаивать на обратном!» – «Да на здоровье! – фыркнула Евгения. – Себе только хуже и сделаешь. Ты ведь не будешь отрицать, что была за рулём, принципы не позволят. А при таком раскладе твои слова о том, что в машине ты была не одна, и что тебя чуть ли не силой увезли с места происшествия – учитывая, что я это буду отрицать – вряд ли произведут на следствие благоприятное впечатление» – «Ах ты!..» Дальше на плёнке пошли звуки, напоминающие шум борьбы.

– Она что, на вас накинулась? – спросил резидент.

– Попыталась, – усмехнулась Евгения, – но я её быстро утихомирила!

В подтверждение её слов шум борьбы вскоре сменился на всхлипы. Потом раздался голос Евгении, спокойный, рассудительный, даже участливый: «Зря ты так. Твоё признание не вернёт тому человеку жизнь, а тебе испортит точно. И не только тебе. Подумай об отце. Его запросто могут спровадить на пенсию, а ты сядешь. Теперь прикинь: тебе это надо?» – «Но ведь меня всё равно вычислят…» Голос Анны-Марии звучал теперь тускло и обречённо. «Верно, – подтвердила Евгения. – Верно в том плане, что уже вычислили…» – «Вот видишь!» – зарыдала Анна-Мария. «Прекрати реветь! – в голос Евгении вкрались нотки брезгливости. – К счастью – я ведь именно с этого пыталась начать, но ты меня не захотела слушать – твоё дело оказалось в руках людей, которые готовы помочь, при условии, что и ты им поможешь, если в этом возникнет необходимость…» В разговоре вновь возникла пауза. Потом Анна-Мария тихо спросила: «Кто эти люди?» – «Не бойся, не шпионы. – Было слышно, как Евгения усмехнулась. – Просто люди, занимающее определённое положение в различных властных структурах, которые создали нечто вроде кассы взаимопомощи. Только и взносы и ссуды в этой кассе принимаются и выдаются не в виде денег, а в виде различного рода услуг. Впрочем, деньги там тоже в ходу, но только очень большие деньги…»

Резидент выключил диктофон:

– В итоге, она согласилась… И опять-таки хорошая работа, агент Флора! А про шпионов и кассу взаимопомощи сказано просто великолепно! Домашняя заготовка?

– Нет, – улыбнулась Евгения. – Пришло в голову по ходу разговора.

– Отлично! Пусть Жехорская лучше думает, что связалась с нечистоплотными чиновниками, чем будет знать, что работает на вражескую разведку. Нам её целесообразнее использовать втёмную, по крайне мере, пока…

19-Август-40. Не пыли, пехота…

– И когда по сигналу ракет
Распрямятся стрелковые роты,
Их прикроют разящим огнём
Боевые машины пехоты!

– Лихо идут, хорошо поют! – Полковник Ратников ободряюще взглянул на подполковника Галина. – Кто у них командиром?

– Лейтенант Ежов, – ответил комполка и, поймав удивлённый взгляд, поспешил пояснить:

– Лейтенант исполняет обязанности командира роты, пока капитан Сотников в отпуске.

– Понятно, – кивнул полковник. – Ежов, говоришь? Тот самый?

– Не понимаю, о чём вы, товарищ полковник, – нахмурился Галин.

– Брось, Павел Михайлович, всё ты понял, – добродушно усмехнулся полковник. – Ведь это у него отец маршал и председатель КГБ?

– Так точно! – не переставая хмуриться, отчеканил подполковник.

– А говоришь: «не понимаю», – хохотнул Ратников. Потом решил сменить тему. – Скажи, Павел Михайлович, а что они за песню поют? Я раньше не слышал.

– Марш мотопехоты, – пояснил Галин и, поколебавшись, добавил: – Музыку и слова Ежов написал сам.

– Иди ты? – не поверил Сотников. Потом завистливо вздохнул: – Повезло тебе, Павел Михайлович. И стихи пишет, и музыку сочиняет, и командир лихой, и папа – маршал. Не зять – мечта!

Лицо подполковника враз налилось кровью. Он набычился и проговорил сквозь зубы:

– Вам бы в штабе дивизии только языками чесать, как бабы, ей-богу!

– Товарищ подполковник! – взревел представитель штаба дивизии. – С ума сошли?! Что вы себе позволяете?! – Он замолк, ожидая положенного в таких случаях «Виноват!», но подполковник стоял молча, лишь принял строевую стойку.

– Тьфу ты! – в сердцах сплюнул полковник. – Ну и характер у тебя. Вот из-за него ты до сих пор в подполковниках и ходишь! Ладно, что там дальше по плану?

* * *

Что там было по плану у старших командиров, то нам знать ни к чему. И не потому, что секретно, а потому что скучно. Давайте-ка лучше сунем нос в личные дела лейтенанта Петра Ежова: куда это он торопится после службы?

Летний вечер. По времени, считай, ночь. Солнце скатилось в закат, но сумерки ещё не сгустились. На берегу тиховодной речки молодая пара. Оттуда, где они стоят, реки не видно, мешают кусты. Зато слышно, как за густой зеленью лениво перешёптываются неторопливые струи. А ещё от воды тянет холодком, потому плечи девушки заботливо прикрыты офицерским кителем. А руки офицера уже под ним, под кителем. Вернее, пока только правая рука, которая медленно скользит по платью вниз по спине. Проведя ладонью чуть ниже лопаток, офицер с удовлетворением отмечает отсутствие на девичьем теле бюстгальтера.

К чести девушки отметим: подобная вольность позволена Петру Ежову впервые за время знакомства. Кто-то, может, поправит: и к чести юноши, мол, тоже. Соглашусь, но лишь отчасти. В бытность курсантом Пётр не был обделён вниманием питерских красавиц, а уж те позволяли симпатичному юноше много больше. Так что, будь его воля… Но таковая дана ему только теперь, в первый вечер после помолвки, и для того, чтобы понять, насколько далеко простираются новые полномочия, рука продолжала движение вдоль гибкого стана. На несколько секунд задержалась на талии и решительно скользнула ниже.

Вскоре мозг принял рапорт: трусов тоже нет! Девушка, чья прелестная белокурая головка покоилась на офицерском плече, пока не предпринимала никаких попыток приструнить распоясавшегося кавалера, что позволило ввести в действие дополнительные резервы. Оставив правую руку на достигнутых рубежах, Пётр ввёл в действие руку левую. Протиснувшись между прижатыми друг к дружке телами где-то в районе пояса, левая рука начала осторожное движение вверх пока не наткнулась на серьёзное препятствие в виде упругой девичьей груди. Светлана – вот и познакомились! – лишь легонько вздохнула и чуть-чуть отстранилась, чтобы молодому командиру было сподручнее занимать новый плацдарм.

Вскоре дыхание Пётра заметно участилось, правая рука резко переместилась вдоль линии фронта норовя проникнуть на последний рубеж обороны. Рука Светланы перехватила агрессора, голова оторвалась от плеча, взгляд был строг, как и слетевшие с губ слова:

– А вот это уже лишнее, товарищ лейтенант! Давайте всё остальное на после свадьбы оставим!

Петру бы отступить, глядишь, и потискал бы ещё вожделенную плоть. Но молодой человек слушал теперь не голос разума, а мятежные призывы возбудившейся плоти. Светлана, стойко держа оборону, какое-то время слушала невразумительный лепет типа «мы же почти муж и жена…» или «никто ничего не узнает…», потом решительно отстранилась, сделав шаг в сторону.

– Вот что, товарищ лейтенант! – тоном, не допускающим возражений, произнесла девушка. – Вы тут постойте, охолонитесь, заодно покараульте, пока я искупаюсь. Да смотрите, сами не подглядывайте!

Девушка исчезла в кустах, а Пётр остался стоять на месте, туго соображая: «Куда это она? Сказала, купаться… Но ведь она же сегодня без купальника? Так потому и покараулить попросила. Не подглядывай, говорит…» Тут ясность ума и вернулась. «И чего же я жду?»

Пётр стал осторожно пробираться через кусты. На стволе склонившегося над речушкой дерева аккуратно разложено платье, в светлых сумерках в воде плескалась наяда. Пётр не сводил восхищённого взгляда, с трудом осознавая: совсем скоро всё это будет доступно безо всякого подглядывания, и много больше. Впрочем, почему скоро? Многое уже доступно! Ведь это она для него спектакль с купанием разыграла, чтобы не обижался. Подтверждением тому стала финальная сцена. Светлана выходила из воды неторопливо, словно приглашая: любуйся! Когда, наконец, на тело вспорхнуло платье, Пётр поспешил вернуться на пост. Светлана вышла из кустов, нарочито подозрительно оглядела «часового».

– Подсматривал?

– Никак нет! – не моргнув глазом, соврал Пётр.

– Ну и дурак! – Светлана, развернулась и, подводя под игрой черту, со смехом побежала прочь, а Пётр остался стоять, совсем себя дураком не чувствуя. Потом неторопливо побрёл в сторону посёлка.

Путь лежал мимо клуба, где к последнему сеансу собирался народ.

– Доброго здоровичка, Пётр Николаевич!

Насмешливый девичий голос показался знакомым. Пётр посмотрел в сторону тусовавшейся возле клуба молодёжи, однако обладательницу голоса впотьмах не разглядел, на всякий случай приветственно махнул рукой, подходить не стал, шёл как шёл. Но голос это нисколько не смутило.

– Тут давеча Светка-училка пробегала, – как бы доложила Пётру насмешница. – Так мы и подумали: чего это она без кавалера-то? А тут и вы нарисовались! Вот я и смекаю: али меж вами какая непонятка приключалась, коли вы со свиданки порознь телепаете? Небось вы у Светки чего попросили, а она вашу просьбу оставила без удовлетворения. Угадала?

Громкий хохот был насмешнице наградой. Пётр тоже улыбнулся, однако в сгустившихся сумерках улыбку вряд ли кто увидел. Да и сам он не заметил в темноте будущего тестя, так и ушёл, не поздоровавшись.

Люди степенные ожидали начала сеанса в стороне от молодёжи, разбившись на небольшие группы. Одну из таких групп составляли начальник штаба полка с женой и Павел Михайлович Галин, который в кино вовсе не собирался, просто проходил мимо и остановился перекинуться парой слов с майором Поповым, аккурат перед тем, как возле клуба появится лейтенанту Ежову. То, что засим последовало, радости командиру полка не доставило, а стоящие рядом с ним и вовсе испытали неловкость.

– Вот ведь балаболка! – в сердцах сплюнула в сторону молодёжи жена начальника штаба. – Ты, Павел Михайлович её не слушай, – обратилась она к командиру полка. – Это она от зависти. Всё у твоей Светланы с Петром хорошо. Она, когда давеча пробегала, с нами поздоровалась. Так, я заприметила, вся от счастья светилась!

– А я, Зоя, никого и не слушаю, – ответил Галин. – Тем более что дело уже, считай, сделано: сегодня состоялась помолвка Петра и Светы!

– Да ну! – всплеснула руками женщина. – Вот счастье-то!

Муж её поспешил протянуть командиру руку:

– Поздравляю, Паша! Душевно рад!

– А как мы-то с Ольгой Матвеевной рады, – улыбнулся Галин, пожимая дружескую руку. – Одна ведь у нас дочка.

– Свадьбу тут играть будете? – поинтересовался майор. – Или?..

– Никаких или! – нахмурился подполковник. – Тут. Это я твёрдо сказал!

– А жениха-то родители на свадьбу приедут, али как? – встряла майорша, за что удостоилась от супруга укоризненного взгляда.

– Пока не знаю, – пожал плечами Галин. – Пётр только сегодня телеграмму отправил. А ежели хотите знать: по мне, так пусть и не приезжают, невелика потеря будет! – Сказал, повернулся и зашагал прочь.

– Чего это он? – повернулась майорша к мужу.

– А то ты Михалыча не знаешь? – усмехнулся тот. – Он ведь у нас начальство не шибко жалует.

– Как и оно его, – тут же добавила майорша.

– Зоя! – прикрикнул майор.

– Ладно, молчу, молчу. И то правда, не моё дело. Лишь бы ты при таком командире в майорах не засиделся.

– Ох, и язык у тебя! – в сердцах воскликнул начштаба.

– А чё сразу язык-то? – обиделась майорша. – Я же промеж нас, не для всех.

– Ещё бы ты такое при всех ляпнула, – остывая, произнёс майор. – Ладно, пошли в клуб. Скоро начнут.

19-сентябрь-40. Москва. Начало Бабьего лета…

«Я иду по ковру, ты идёшь пока врёшь, мы идём пока врём, они идут пока врут…» Старый школьный анекдот определённо навеяло от ковровых дорожек, к которым равномерно прикасались подошвы до блеска начищенных полуботинок. А ещё от хорошего настроения. Почему бы ему (хорошему настроению) не быть в первый день после отпуска, большая часть которого прошла под ласковым крымским солнышком? Была, правда, ещё меньшая часть, откровенно сказать, менее приятная, и вовсе не потому, что прошла за многие тысячи километров от Москвы, равно как и от Крыма, в дальнем сибирском гарнизоне. И как он позволил уговорить себя на ту поездку? «Ты же знаешь, я не могу» (Ёрш, отец жениха). «Давай, отпускник, отдувайся за троих!» (Шеф, зараза!) «Глеб, ты же крёстный. Если не Коля, то кто, как не ты?» (Наташа Ежова, мать жениха). «А чё, отец, давай заскочим на пару дней? Крым подождёт!» (Лёля, жёнушка ненаглядная!). И вот ведь согласился, старый дурак! И ещё условие поставил такое же дурацкое: чтобы никого из посторонних в эту историю не посвящать. Вот с чего бы? Ну, ведь глупо же! И как потом аукнулось.

Началось, правда, всё вроде бы неплохо. Переоформление билетов (в Крым через Сибирь) Шеф поручил своим людям в обход Генштаба. В том, что они с этим справились блестяще, Глеб убедился по прибытии в Омск – ни тебе торжественной встречи, ни даже одного журналиста в аэропорту.

На самой свадьбе так зашифроваться, разумеется, не удалось. Трудно это, когда твои портреты по штабам и казармам развешаны – не гримироваться же, в самом деле? Да и о практически родственных связях начальника Генштаба с семьёй жениха принимающей стороне наверняка известно. И пусть они только-только поспели к началу свадебной церемонии, пусть на нём был цивильный костюм, узнали его сразу. И побежал среди гостей шёпоток, и скрестились на нём любопытные взгляды, да так потом и не отпускали ни после первой, ни после второй, ни после последующих рюмок – всяк норовил перекинуться с ним хоть одним словечком. А ему самому и не то чтобы нравилось оставаться в центре внимания, скорее счёл он правильным терпеть, не обижать этих простых людей.

Глупо он тогда мыслил, не след играть несвойственную твоему характеру роль, и смотрелся он со стороны, наверное, тоже глупо. Увлёкся до такой степени, что долго не замечал сердитых взглядов жены. Пришлось Ольге оттащить его в сторону. Недоумённо спросил: «Ты чего?» – «Нет, это ты чего?!» – прошипела не на шутку обозлённая супружница. От выпитого в голове стоял изрядный шум, и из последующих объяснений Глеб уяснил одно: он чем-то обидел хозяина дома.

Огляделся по сторонам. Отца невесты среди гостей действительно не наблюдалось. Пообещав Ольге «утрясти вопрос», пошёл искать. Нашёл подполковника в доме – а гуляли по случаю хорошей погоды на улице, – в компании какого-то майора, их знакомили, но Глеб не запомнил имени, кажется, начштаба полка, которым командовал Галин.

Не обращая внимания на насупленного хозяина дома, Глеб попросил майора покинуть помещение, ему-де надо поговорить с товарищем подполковником тет-а-тет. Вежливо попросил, и тот уже бросился исполнять, когда Галин неожиданно взвился. Типа: в моём доме командовать моими гостями?! Честно говоря, в деталях Глеб ссоры не помнил. Но наговорили они тогда друг другу много чего, хорошо, до драки не дошло.

Запомнился финал этой безобразной сцены. Галина буквально держат майор и жена подполковника, тоже, кстати, Ольга, а он объясняет Лёле, что совершенно спокоен. Слышали ли что остальные гости? Чего не слышали, так додумали. Тут речь не об них. Могло ведь всё кончиться и хорошо.

Когда Галина уложили спать, был короткий разговор меж ним и обеими Ольгами. Вроде во всём разобрались. Он уверил хозяйку дома, что на мужа её не сердится, и даже сам повинился перед ней. Решили наутро собраться всем вместе и поставить в этой истории жирную точку (в хорошем, понятно, смысле). Но раньше на крыше штаба полка взвыла тревожная сирена…

Двумя неделями раньше, где-то под Омском…

Последние гости разбрелись со свадьбы во втором часу ночи. А без четверти четыре вблизи от КПП мотострелкового полка, которым командовал подполковник Галин, подкравшись на одних подфарниках, притормозил военный командирский внедорожник (хотите, называйте его джипом). Сидевший рядом с водителем офицер повернулся в сторону заднего сидения:

– Прибыли, товарищ генерал-лейтенант!

– Вижу! – по обыкновению резко ответил Жуков. – Это что за двухэтажное здание, штаб?

– Так точно! – подтвердил офицер.

Жуков не ответил, твёрдо сжал губы и, скрестив на груди руки, поудобнее устроился на сидении.

Поза офицера осталась напряжённой. Он то и дело поглядывал на наручные командирские часы с фосфоресцирующим циферблатом. Через некоторое время доложил:

– Без одной минуты четыре!

– Хорошо! – Жуков сменил позу и достал из кармана секундомер. – Ровно в четыре дашь отсечку!

По команде с переднего сидения «Время!» Жуков включил секундомер. Комментировал вслух:

– Только что в штаб армии курьер доставил приказ… Оперативный дежурный вскрыл пакет и начинает действовать в соответствии с предписанием… Сейчас на столе у дежурного по полку должен зазвонить телефон…

Когда на крыше штаба полка взвыла сирена, Жуков сделал контрольную засечку, удовлетворённо кивнул.

– Неплохо! Штаб армии сработал оперативно. Посмотрим, как сработают в полку… – Чуть помедлив, добавил: – После вчерашнего… – Тут же кинул взгляд на переднее сидение. Салон автомобиля освещён только светом приборов на передней панели, многого не разглядишь, но вроде офицер воздержался от улыбки, хотя прекрасно понял, что московское начальство имело в виду.

Глядя, как офицеры полка проскакивают КПП, Жуков одобрительно кивал: «Как и не пили, сукины дети!»

А дежурные по КПП уже открывали ворота части. Когда из ворот показалась голова колонны с командирской машиной впереди, Жуков выключил секундомер. Посмотрел на деление, возле которого замерла стрелка. «Лихо! Пять минут против норматива!» Хотел улыбнуться, но вместо этого нахмурился. Командирская машина, едва миновав КПП, замерла, а за ней встала и вся колонна.

«Какого хрена!» Жуков решительно покинул машину и крупным шагом направился к головной автомашине, свита, состоящая из двух офицеров, едва за ним поспевала. Из головной машины выскочил офицер и устремился навстречу Жукову. Глянул на погоны, вытянулся и доложил:

– Товарищ генерал-лейтенант, 541-й мотострелковый полк следует к месту назначения! Начальник штаба майор Попов!

– Я начальник Главного оперативного управления Генерального штаба генерал-лейтенант Жуков! Говорите, следуете? А по мне так стоите, майор! Где командир полка?

– Подполковник Галин находится в краткосрочном отпуске, товарищ генерал-лейтенант!

– А кто остался на хозяйстве вместо него?

– Я, товарищ генерал лейтенант?

– Ты? – недобро усмехнулся Жуков. – А чож так хреново командуешь, майор? Чего стоишь, время теряешь?!

– Разрешите обратиться, товарищ генерал-лейтенант?!

Жуков резко повернулся на голос:

– Обращайся, коли такой рисковый!

– Командир 541-го мотострелкового полка подполковник Галин! Прибыл из краткосрочного отпуска.

Жуков присмотрелся к подполковнику. Сказал почти сочувственно:

– Эк тебя… Не поторопился с прибытием? Командовать сможешь?

– Не поторопился, смогу! – твёрдо ответил Галин.

– Ну, тогда командуй. И время, время!

Когда садились в машину, запыхавшийся Попов шепнул Галину:

– Вовремя ты прибыл. Я думал: он меня порвёт!

– Бог не выдаст – свинья не съест! – так же тихо проворчал Галин. И тут же скомандовал:

– Вперёд!

* * *

– Это что, тревога?

– А то ты не слышишь, – проворчал Глеб.

– А чё тогда лежишь?

Глеб поморщился:

– Если меня касается, доложат…

– Понятно.

Ольга дёрнулась встать с кровати, но Глеб её удержал.

– Не суетись. Не стоит сейчас путаться у них под ногами.

Ольга вздохнула, но послушалась. За стенкой слышался приглушённый разговор. Выделялся командирский голос Галина. Отдельные фразы можно разобрать. «Дежурный? Что произошло? – это Галин говорил по телефону. – Ясно. Без меня не выступать!» Почти сразу же: «Встал? Молодец! Одевайся по-шустрому!» Это, скорее всего, Петру. И где-то через минуту: «Да не знаю я, что случилось! Утром у московского гостя спросите, он, верно, в курсе. Всё, мы побежали!» Когда хлопнула входная дверь, Ольга спросила:

– Вставать будем?

– Зачем? – удивился Глеб.

Ольга не ответила, но, поворочавшись, встала-таки с кровати.

– Неймётся? – проворчал Глеб.

– Я что, уже и пописать не могу? – возмутилась Ольга и вышла из комнаты. За стеной вновь возник приглушённый разговор. Глеб понял, что «пописать», это надолго. Повернулся набок и быстренько заснул.

Утром Глеб застал женщин в расстроенных чувствах, на него они старались не смотреть, на приветствия отвечали однословно. Чтобы разобрать в причинах, Глеб поймал за локоток пытавшуюся прошмыгнуть мимо Машаню:

– Колись, что за траур?

– Ночью полк подняли по тревоге! – выпалила Машаня.

– Это я в курсе. И что?

– И отправили на учения.

– Всё равно ничего не понимаю, – нахмурился Глеб. – Учения для военных людей – дело привычное.

– Так все думают, что это ты нарочно подстроил, дядя Глеб, – дерзко взглянула ему в глаза Машаня.

– Понятно, – вздохнул Глеб. – А если я тебе скажу, что этого не делал, ты мне поверишь?

– Поверю! – обрадовалась Машаня, повисла на шее и поцеловала в щёку.

– Будем надеяться, что и остальных мне удастся убедить с таким же результатом, – улыбнулся Глеб.

И опять сентябрь, Москва, начало Бабьего лета…

Теперь в коридорах Генерального штаба Глеб снова улыбнулся, вспоминая тот разговор. Убедить женщин в своей непричастности к ночной тревоге ему тогда удалось, хотя поцелуев он больше ни от одной не дождался.

Но вот улыбка скатилась в уголки губ, лицо начальника Генштаба стало сосредоточенным. Женщин он тогда убедил, да, а вот сам стал сомневаться и сомневается до сих пор. А знал ли о его поездке в Сибирь Жуков? По идее, не должен был знать. Так то по идее! А если знал? Получается, специально так его подставил? Паранойя! Чушь, он не параноик. Если кто и параноик, так это новоявленный ершов родственник, Галин. Что-то себе надумал и чуть драку не учинил. Было бы смеху: подполковник с маршалом подрался! Хотя участникам сего конфуза было точно не до смеху. Пришлось бы маршалу подполковника от трибунала спасать. А так – обошлось. Вовремя он Ерша через Наташу упредил. Тот звонил в Ялту, докладывал, что хотя попытка дать делу ход и была – всё-таки была! – предпринята, но они со Сталиным погасили огонь в зародыше. Кстати, при чём тут Сталин? По телефону он об этом спрашивать не стал. Но, видно, по-другому не получилось.

Глеб решительно толкнул дверь приёмной. Адъютант вскочил и подал команду:

– Товарищи офицеры!

Коротко поздоровавшись с находящимися в приёмной офицерами, Глеб прошёл в свой кабинет и тут же вызвал адъютанта. Отпуск кончился, началась работа…

* * *

– Глеб Васильевич, – прозвучал в трубке знакомый голос, – ты на месте? Хочу заглянуть в гости.

– Буду на месте, Иосиф Виссарионович, – ответил Глеб.

– Тогда жди, – Сталин положил трубку.

* * *

… – Извини, что пришлось вмешиваться в ваши семейные дела, – голос Сталина звучал мягко, по-дружески, – но ведь ты сам через Наташу попросил Николая взять дело под личный контроль?

Глеб кивнул.

– А он, – продолжил Сталин, – поразмыслив, пришёл с этим ко мне. Я думаю, он поступил правильно. Вдвоём мы одновременно могли контролировать и военное ведомство, и службу безопасности без привлечения лишних людей. Вот и Михаила задействовать не стали, посчитав это излишним. С другой стороны, учитывая количество «доброжелателей» в указанных силовых структурах, пускать дело на самотёк было опасно, что вскоре и подтвердилось. Пошёл слушок о том, что некий подполковник якобы «начистил морду» – извини, это не моя формулировка, а всего лишь цитата – самому маршалу, а маршал ты у нас пока на всю армию один. Чуешь, куда метили, паршивцы?

Глеб вновь кивнул.

– И тебя бы дерьмом измазали, и через свата достали Николая. Но только мы с ним этот слушок придушили в самом зародыше, но дело с контроля пока не сняли, мало ли что.

Проводив председателя ГКО, Глеб в который раз подумал о том, что с товарищем Сталиным лучше быть в одной команде.

* * *

В своём кабинете начальник Главного оперативного управления готовился к назначенной аудиенции у начальника Генерального штаба, когда на столе зазвонил телефон.

– Жуков у аппарата!

– Здравствуй, Георгий, – послышался в трубке знакомый голос, – давно вернулся?

– Здравствуй, Костя, – ответил Жуков, – вернулся сегодня утром.

– Надо поговорить, – сказал Рокоссовский.

– Сейчас вряд ли получится, – засомневался Жуков, – на 16–00 вызван к Абрамову, а мне ещё надо подготовиться. Может вечером?

– Нет, – в голосе Рокоссовского настойчивость смешалась с тревогой, – поговорить надо обязательно до твоего визита к Абрамову.

Жуков нахмурил брови:

– Хорошо. Полчаса нам хватит?

– Постараюсь уложиться, – заверил Рокоссовский и назвал место встречи.

– Почему в парке? – спросил Жуков, пожимая Рокоссовскому руку, – Что, всё настолько серьёзно?

– Достаточно серьёзно, Георгий.

– Слушаю тебя, – поджал губы Жуков.

…– Таким образом, у Абрамова могло сложиться мнение, что ты специально отдал приказ начать учения, в то время как маршал гулял на свадьбе Петра Ежова, чтобы его подставить.

– Мнение, говоришь… – лицо Жукова было мрачным. – Я так понимаю, Костя, что подобное мнение имеет место быть у многих моих сослуживцев, как прошлых, так и нынешних. Может, и ты считаешь, что я нарочно подставил маршала?

– Я не знаю, Георгий, – честно ответил Рокоссовский, – и скажу прямо: знать не хочу. Я тебя предупредил, как друг.

– Ну, спасибо и на том, друг, – криво усмехнулся Жуков.

* * *

– По итогам внезапной проверки 5-я армия получила оценку «хорошо».

В конце доклада Жуков достал из папки и положил на стол перед Абрамовым лист бумаги.

– Представление на особо отличившихся офицеров 5-й арами о присвоении очередных воинских званий.

– Вы хотели сказать «о досрочном присвоении очередных званий»? – уточнил Абрамов, пододвигая к себе лист.

– Так бы оно и было, товарищ генерал армии, – согласился начальник ГОУ ГШ СССР, – если бы не одна фамилия…

– Что за фамилия? – удивился Абрамов.

– Подполковник Галин переходил в прежнем звании два года, – пояснил Жуков.

– Так может, мы его, того… сразу к генералу представим? – пошутил Абрамов.

– Я возражать не буду, – на полном серьёзе откликнулся Жуков. – Толковый офицер. Командир тамошней бригады похлипче будет.

– Ладно, оставим пока, как есть, – сказал Абрамов, подписывая бумагу. – А кто в 5-й армии чего стоит, я думаю, выясним в ближайшие месяцы. Так, Георгий Константинович?

– Так точно!

– У вас всё?

– Никак нет! – Жуков поспешно поднялся и принял строевую стойку. – Товарищ маршал, мне необходимо с вами объясниться!

Жизнь разом перестала быть пресной. Абрамов с интересом посмотрел на вытянувшегося перед столом генерала:

– Слушаю вас.

– Товарищ маршал, я хочу принести извинения за те неудобства, которые доставил вам в Сибири!

«О как! Сразу в лобешник, безо всякой подготовки. Смело. Что ж, я тоже, пожалуй, обойдусь без предварительных ласк!»

– Вы что, знали о моём тогдашнем местонахождении?

– Никак нет, не знал! – Взгляд Жукова буравил стенку где-то поверх головы Абрамова.

– Тогда о каком извинении может идти речь? Насколько мне известно, вы действовали согласно утверждённому плану, нет?

– Так точно! То есть… Сроки начала учений утверждены вашим заместителем, исполняющим обязанности начальника Генерального штаба в ваше отсутствие.

– Тогда повторюсь: о каком извинении идёт речь?

– Я должен был предусмотреть подобный вариант…

Ещё интереснее! Абрамов поднялся и встал напротив Жукова:

– Каким это образом?

– Мне было известно о свадьбе.

Это действительно меняло дело. Абрамов нахмурился:

– Откуда?

Жуков промолчал. Только плотнее сжал губы.

«Не скажет. Да и чёрт с ним!»

– Ладно, спрошу о другом. То есть вы знали о свадьбе, и специально подгадали с объявлением тревоги в самый, так сказать, неподходящий момент?

– Так точно!

«Вот ведь сука!» Глебу с трудом удалось сохранить внешнее спокойствие.

– О причинах такого решения не спрашиваю. Они понятны, хотя лично я их и не одобряю.

Жуков дёрнулся.

– Вы что-то хотите возразить? – холодно поинтересовался Абрамов.

– Никак нет. Хочу повторить сказанное ранее в докладе. В сложнейших условиях, в которые я их поставил, офицеры полка во главе с командиром проявили завидную выучку и твёрдость характера!

– Это я уяснил, повторяться необязательно. А извинения, как я понимаю, касаются моего присутствия в районе расположения полка, поскольку тамошние офицеры вполне могли подумать, что идея поднять их по тревоге с бодуна принадлежит мне?

– Так точно, – нехотя подтвердил Жуков.

– В таком случае ваши извинения принимаются. Если это всё, то можете быть свободны!

* * *

– Лёля, у тебя, случайно, нет номера домашнего телефона Галиных?

Ольга подняла глаза на мужа.

– Где-то был. А тебе зачем?

– Да Галину наконец-то полковника присвоили, хотел лично поздравить.

Ольга протянула Глебу записную книжку.

– Вот. Будешь поздравлять, от меня привет передавай, и Ольге Матвеевне тоже!

– Непременно, – пообещал Абрамов, набирая номер.

* * *

Ольга Галина расстроена была донельзя: её любимый Павлик опять сорвался. Вспыльчивым характером, который особенно ярко проявлялся при злоупотреблении спиртным, Павел Галин обладал, сколько она его помнила. А тому уже минуло, почитай, годков двадцать…

Каким ветром занесло юную курсистку Олечку Громовицкую из столицы на край географии в пыльный городок Троицкосавск (с недавних пор Кяхта), что приткнулся к монгольской границе, мы рассказывать не станем. Сама Ольга Матвеева вспоминать об этом не любит, а мы без спросу в чужом гардеробе, тем более дамском, рыться не станем. Тут важно другое. Осталась тогда молоденькая девчонка с глазу на глаз с суровой действительностью, вдали от близких и друзей, без какой-либо опоры и жизненного опыта. О горькой судьбе таких вот отчаянных барышень во всём мире написаны сотни женских романов и тысячи полицейских протоколов. Скорее всего, пропала бы и эта тёмно-русая головушка, кабы не лейтенант от инфантерии Павел Галин. Сначала молодой офицер заступился за неё как за землячку (оба оказались питерскими), не перед кем-то конкретно заступился – перед судьбой, а там и сердцем прикипел…

Отец Павла держал в Питере небольшую мастерскую по ремонту швейных машинок. Старший Галин возлагал на единственного сына большие надежды, в плане того, что тот со временем продолжит семейный бизнес, и был «убит» наповал, когда Павел, едва отметив восемнадцатый день рождения, ушёл добровольцем на фронт. Последний раз Павел слышал отца, когда тот сыпал проклятьями вслед уходящему без оглядки сыну, стоя на пороге своей мастерской. На дворе тогда вьюжил февраль 1916 года…

На счастье вновь испечённого защитника Отечества, ура-патриотическая романтика выветрилась из его головы раньше, чем в неё попала германская пуля. Революцию он встретил в окопах без единой нашивки за ранение, но с одним «Георгием». Не сказать, что шибко ей (революции) обрадовался, отнёсся сторожко, не спеша выказывать предпочтение какой-либо из сторон. За что прослыл среди товарищей по оружию человеком рассудительным и немного себе на уме. Во время начавшейся в 1918 году армейской реформы Павлу, как человеку достаточно образованному, было предложено пройти обучение в одном из центров по подготовке младшего командного состава. Поскольку к тому времени пулемёт Максима стал для него роднее любой швейной машинки, он это предложение без долгих колебаний и принял. Добивал «германца» Павел, командуя сначала отделением, а потом и взводом.

В конце 1920 года только-только сменивший после окончания офицерских курсов старшинские погоны на лейтенантские Павел Галин в составе экспедиционного корпуса Слащёва отбыл в «турне» по транссибирской магистрали, конечной точкой которого стал Троицкосавск. Там он вскоре встретил Ольгу, там родилась дочь Светлана…

Ольга вздохнула. И кто это так придумал? Почему столь необходимый в молодости житейский опыт ты приобретаешь лишь с годами и то в обмен на растраченные душевные и физические силы? Теперь-то она умеет утихомирить разбушевавшегося после очередной попойки супруга, не заливая по ночам подушку слезами. А тогда в Кяхте она сильно испугалась, увидев едва стоящего на ногах Павлика. И тогда же впервые узнала, каким он бывает чужим и страшным, когда перепьёт. Ударить, правда, не ударит, но толкнуть может, а уж оскорбить дурным словом, гадостей наговорить – всенепременно! Нет, то, что Павлик пьёт, она, конечно, знала. Но так непьющих офицеров в их полку и не было. Как не было, верно, ни в одном отдалённом гарнизоне, затерянном на просторах необъятной страны, а, может, и во всей армии – не было.

Впрочем, справедливости ради надо сказать: непьющие офицерские жёны Ольге по жизни тоже не попадались. Другой разговор, в армейской среде не принято, чтобы женщины пили больше мужиков. Если такие и встречались – к ним быстро прилипало прозвище «шалава». Нормальная жена в компании должна быть весела, пить в меру, следить за тем, как пьёт муж, чтобы вовремя увести домой, дабы не попал в какую-нибудь неприятную историю, а утром опохмелить и отправить на службу в более-менее надлежащем виде.

Так до поры и было, пока не случилось в полку знаковое событие: пришёл приказ о присвоении очередных воинских званий. В числе других офицеров упала очередная (четвёртая по счёту) звёздочка и на погон Павла Галина. Старшим лейтенантом и командиром роты он стал ещё когда за Ольгой ухаживал. А теперь капитан Галин вместе с приобретением очередного воинского звания утратил приставку «исполняющий обязанности» перед словами «командир батальона».

Ну а если учесть, что очередное воинское звание получил и командир полка майор Прошкин, став подполковником Прошкиным, то стоит ли удивляться, что отмечали событие в гарнизонном клубе с большим по здешним меркам размахом. Начали, как обычно, с ловли звёздочек зубами, процеживая через них (зубы) стакан с водкой. Ольга всегда с замирание сердца следила за этой жутко по её мнению опасной процедурой, но и на этот раз, к счастью, обошлось. А потом пошёл пир горой с песнями, танцами и безмерным потреблением той же водки.

В какой-то момент Ольге стало душно, и она поспешила на свежий воздух. Неспешно идя по дорожке в сторону от клуба, она услышала за спиной торопливые шаги. Хотела обернуться, но не успела. Из-за спины пахнуло перегаром, и кто-то чужой – она поняла сразу – стиснул тело в могучих объятиях.

Надеясь, что это чья-то пошлая шутка, Ольга попыталась вывернуться, но не тут-то было. Объятия стали теснее, а две огромные ладони, без труда преодолев сопротивление слабых женских рук, разом сжали под платьем обе груди. Ольге стало и больно и страшно. Она, елозя в объятиях, и с ужасом понимая, что доставляет этим лишнее удовольствие насильнику, сдавленно произнесла (кричать поостереглась): «Пусти!» – «А как не пущу?» – произнёс над ухом знакомый голос. Ольга никак не ожидала, что в этот момент её лапает сам командир полка, и от растерянности почти прекратила сопротивление.

Прошкин расценил это по-своему. Развернул Ольгу лицом к себе, продолжая крепко держать за плечи. В его глазах не было участия – одна звериная похоть и уверенность в правоте того, что он делает.

«Вот и умница, – произнёс новоиспечённый подполковник. – Правильно делаешь. Со мной лучше дружить. А от твоего Паши не убудет, я ведь тебя не замуж зову, – довольно хохотнул Прошкин. – А вот если сумеешь мне угодить, так ему ещё и прибудет – сделаю его майором, скоро сделаю!» И Прошкин впился в её губы своими слюнявыми. То ли отвращение вернуло силы, но Ольга яростно забилась, отбиваясь одновременно и руками и коленками.

На своё счастье, попала куда надо. Насильник взвыл и выпустил жертву. Ольга отпрянула от скорчившегося Прошкина, повернулась и побежала к клубу, оставляя за спиной сдавленное «Суука!» Перед самым крыльцом перешла на шаг, быстро привела себя в порядок, но что делать с мыслями – не знала. Так и вошла в клуб со слегка взъерошенным лицом. Это не осталось незамеченным. За спиной послышались шепотки, затылок защекотали любопытные взгляды.

Кончилось тем, что перед ней встал Павел. Таким разъярённым она его никогда не видела. «Иди домой!» – процедил супруг сквозь зубы. «А ты?» – растерялась Ольга. «Иди! – повторил Павел. – Пока я тебя при всех не ударил!» Чувствуя, как краснеет лицо, Ольга опрометью вылетела из клуба. Едва добежав до квартиры, рухнула на кровать лицом в подушку и разрыдалась от обиды и унижения.

Оказалось, это были ещё цветочки. Павел заявился только под утро, совсем никакой. Прежде чем отрубиться, успел вволю поизгаляться над женой. Столь мерзких слов Ольге в жизни никто не говорил. До утра проревела на кухне под храп спящего мужа. Потом умылась, села и задумалась. Вот тут-то и раздался стук в дверь. На пороге стояла Тамара Сергеевна Прошкина – Царица Тамара, как за глаза называли её гарнизонные кумушки. До этой минуты Прошкина не перекинулась с Ольгой и парой слов, лишь величаво кивала при встрече. Теперь это была совсем другая женщина. Нет, величие осталось – видно, выдрессировала себя до уровня инстинкта, – но гонора явно поубавилось.

«Позволишь? – Прошкина прошла в квартиру мимо посторонившейся Ольги. Кивнула на дверь, за которой слышался храп. – Как твой? – Ольга неопределённо пожала плечами. – Вот и мой так же, – усмехнулась Прошкина. – Хорошо, сегодня воскресенье, и на службу идти не надо. Пусть проспятся, а мы с тобой пока потолкуем, что нам с ними и с собой теперь делать».

Уже без спросу Царица Тамара прошла на кухню, достала из пакета, который принесла в руке, початую бутылку коньяка, пару яблок и шоколад:

«Рюмки в доме есть?»

Ольга молча достала рюмку и поставила на стол перед Прошкиной. Сама садиться не стала, осталась стоять со скрещёнными на груди руками.

Прошкина осуждающе покачала головой:

«Зря ерепенишься, девка. Думаешь, мне без тебя выпить не с кем? Ошибаешься! Думаешь, я к тебе в подруги набиваться пришла? И опять мимо! Нам подругами никогда не быть. А вот товарками по несчастью мы на время стали. Ты в курсе, что наши мужики этой ночью друг по другу пальбу устроили?»

«Как?!» – воскликнула Ольга, с которой вся её суровость слетела разом.

«Ответила бы тебе шутейно, да шутковать нам с тобой теперь не время. Ты вот что, бросай столбом стоять, бери рюмку и присаживайся».

Ольга достала ещё одну рюмку и села напротив Прошкиной. Та быстро наполнила тару из принесённой бутылки. Молча чокнулись, и Прошкина опрокинула в себя всё содержимое, тогда как Ольга лишь пригубила коньяк.

«Зря, – отреагировала на поступок Ольги Тамара. – Я тебя не спаивать пришла и сама напиваться не собираюсь. Только дело наше нам на совсем уж трезвую голову никак не решить, помяни моё слово!»

Ольга поколебалась, но коньяк допила.

«Молодец! – констатировала Тамара. – Теперь слушай. Не знаю, что тебе Павел рассказал, когда домой заявился. Судя, как ты меня встретила, не рассказал ничего. А я из своего, прежде чем ему уснуть, поганцу, выудила всю нужную информацию. Не делай удивлённое лицо, со временем и ты такому научишься. Короче, знаю я и про то, как мой кобель к тебе лез, и как ты его по яйцам коленкой саданула – спасибо, совсем не отбила – и как вашу совместную отлучку наши кумушки твоему Павлу обрисовали. Не ему конкретно, ну, да ты понимаешь. И кто бы знал, что он у тебя с таким гонором окажется? Раньше за ним этого не замечали. Другой бы только на жене отыгрался, а этот решил ещё и с начальством разобраться. Ладно, ума хватило не при людях разборки устраивать. В общем, разговор меж твоим Павлом и моим Игорем вышел круче некуда. Кончилось всё тем, что эти два пьяных идиота по старой офицерской традиции решили утрясти свои разногласия на дуэли. Это в наши-то дни! Пошли в офицерский тир, бросили жребий: кому первому заместо мишени становиться. И выпало первым лоб под пулю подставлять моему кретину. И вот тут Павел твой совершил поступок, который делает его в моих глазах человеком хоть и недалёким, но уважения заслуживающим. А что ты так смотришь? Выстрели он по Игорю, и я, клянусь, сделала бы всё, чтобы он попал в тюрьму, и надолго. Да ты и сама должна знать, что бывает, когда младший офицер поднимает руку на старшего. Но что теперь об этом говорить – Павел поступил иначе: выстрелил в воздух. И через этот поступок он в моих глаза перестал быть виноватым».

«А ваш муж?» – спросила Ольга.

«Что, мой муж?» – сделала вид, что не поняла вопроса Тамара.

«Ваш муж, он тоже в воздух выстрелил?»

«Нет, мой муж выстрелил в Павла, к счастью, промазал, – без особой охоты ответила Тамара. – И это является основной причиной, по которой я здесь. Смотри, что у нас получается. За дуэль, если случай придать огласке, по головке никого не погладят. Про военную карьеру придётся забыть обоим, а Павла ждёт, скорее всего, ещё и трибунал»

«Только его одного? – возмутилась Ольга. – А если я расскажу, как ваш муж ко мне приставал?»

«А чем докажешь? – усмехнулась Тамара. – Ладно, пустое это. Я ведь к тебе не собачиться пришла, а договариваться. Давай между собой всё разложим по-честному. Мой мужик к тебе приставал, а ты ему не дала: наша вина есть – вашей нет. Мой мужик по твоему пальнул, а твой по моему нет: опять-таки счёт в вашу пользу. И хочу я теперь предложить, как нам должок вам вернуть, чтобы при этом никто не пострадал. Во-первых, никто к тебе не приставал. Погоди – дослушай! Никто к тебе не приставал, мало ли что нашим кумушкам почудилось. Во-вторых, никакой дуэли не было. И кого колышет, что часовой слышал выстрелы? Просто поспорили сослуживцы по пьяни: кто из них лучший стрелок, вот и пошли в тир, где оба стреляли исключительно по мишеням. От нас четверых требуется придерживаться обеих версий неукоснительно – вот и всё! В благодарность я обещаю не мешать карьере Павла. Сильно помогать, правда, тоже не обещаю»

«Можно подумать у вас есть такая возможность!» – саркастически усмехнулась Ольга.

«Ой, не скажи, девонька, – чуть загадочно улыбнулась Тамара. – Так и быть, поделюсь с тобой одним секретом. У меня там, – она возвела очи горе – очень хорошие связи. Так что в подполковниках ходить Игорю недолго, как и жить нам в этой глухомани. Хватит, выказали преданность Отечеству, службой на дальних рубежах! Скоро отзовут Павла в Петроград, а там академия и генеральский чин, мне это уже твёрдо обещано. Так что не сомневайся, есть мне перед кем за твоего Павла словечко замолвить. Генерала не обещаю, но если сам не напортачит, в полковниках будет ходить точно! Тебе же дам совет: роди скорее ребёночка. Мужик, особенно военный, детей пуще жён и любовниц любит. Если Павел из таких, а это ты быстро поймёшь, когда родишь, лучшего поводка для мужа тебе и не пожелаю. А теперь прощай!»

К чести Царицы Тамары, слово своё она сдержала. Когда подошёл срок, Павла приняли в академию, правда, заочно. К учёбе Павел Галин особого рвения не проявил, постоянно ссылаясь на занятость по службе. Ольга молчала. Понимала: теория не его конёк.

А насчёт ребёнка Прошкина попала в точку. Правда, проявилось это не сразу. После рождения Светланы Павел поначалу вроде и не переменился. Пелёнки и прочие прелести игнорировал начисто, и до четырёх лет дочку особо не баловал. Ольга с отчаяния рожала чуть ли не каждый год, и быстро добавила к дочке ещё двух сыновей. Но с ними приключилась та же история.

Всё переменилось одним январским вечером, когда Павел в очередной раз явился домой сильно навеселе. Ольга, замотанная заботой о трёх малышах, что-то не так ответила, и разгорелся скандал. Кончилось тем, что Павел стал гонять её по квартире. Ольга попыталась запереться в детской, но Павел успел навалиться на дверь.

От шума дети проснулись. Мальчики плакали, а Светлана нет. Она стояла в кроватке и остановившимися от ужаса глазами смотрела, как отец заносит руку над мамой. В этот момент их взгляды, видимо, пересеклись: маленькой девочки и распоясавшегося отца. Что там Павел увидел? Но внезапно остыл, опустил руку, повернулся и вышел из комнаты.

На следующее утро между мужем и женой состоялся тяжёлый разговор, который закончился примирением. Павел клятвенно пообещал больше никогда не поднимать на Ольгу руку, и слово своё держит до сих пор, хотя время от времени напивается, как теперь. Что касается Светланы, то то ли чувство вины пробудил тогда в душе Павла её взгляд, то ли проснулись в нём по-настоящему отцовские чувства – кто знает? Только балует он её с тех пор, в отличие от парней, которым иногда – но всегда поделом! – достаётся от крепкой отцовской руки.

* * *

Телефонный звонок вывел Ольгу из задумчивости. Она поспешила в комнату, но уже на пороге поняла, что опоздала. Всклокоченный, неопохмелённый, злой, в одних трусах с трубкой в руке стоял Павел.

Ольга не сразу поняла, с кем он так грубо разговаривает? А когда поняла, ахнула и попыталась отнять трубку, но Павел, сдвинув к переносице густые чёрные брови, не грубо, но решительно отодвинул жену в сторону.

– И вот что я тебе напоследок скажу, – крикнул он в трубку: – Сука ты, маршал! – Положил трубку и вышел из комнаты. Ольга тут же принялась набирать номер.

В Москве маршал Абрамов, положив трубку, обратился к глядевшей на него с тревогой Ольге:

– Представляешь, – с растерянной улыбкой произнёс Глеб, – он меня сукой обозвал…

– Слава богу! – изображая вздох облегчения, произнесла Ольга. – А то я уже чёрт-те что подумала! Хотя… – она лукаво посмотрела на мужа. – Если каждый полковник начнёт у нас маршала сукой называть…

– Во-первых, он не каждый, – чуть раздражённо ответил Абрамов. – А во-вторых, кончай меня подначивать, скажи лучше, что у нас нынче на завтрак, а то у меня после разговора с этим алкашом что-то аппетит разыгрался.

– Так Павел что, был пьян? – уточнила Ольга, накрывая на стол.

– А что у них там сейчас, почти обед? Да нет, пожалуй, рановато. Скорее не отошёл ещё от вчерашнего. И это его счастье. Скажи он мне такое по трезвяни, я бы не посмотрел, что почти родственник… – Не закончив фразу, Глеб приступил к трапезе.

Отчаянно зазвонил телефон. Ольга сняла трубку. Повернулась к Глебу:

– Это Ольга Галина, тебя просит…

Глеб помотал головой.

– Сама поговори. У тебя это сейчас лучше получится.

– Нет, он не подойдёт… – произнесла Ольга в трубку. – А сама как думаешь?.. Нет, такого не будет, свои люди, сочтёмся по-иному… – Да, конечно. Но только ты Павлу передай, пусть за разговором-то следит, особенно по телефону…

* * *

В далёкой Сибири дежурный «слухач» снял наушники и срочно позвонил начальнику технического отдела при контрразведке 5-й армии. Недавно вступивший в должность начальника ТО майор Доброхотов прибыл незамедлительно:

– Что тут у вас?

Дежурный протянул ему наушники со словами:

– Послушайте сами, товарищ майор! – и включил запись.

Майор слушал запись с каменеющим лицом, а когда она кончилась, снял наушники и обратился к дежурному:

– Разговор вёлся со служебного телефона командира полка?

– Никак нет, с домашнего!

– Что?! Как такое могло произойти? Вы что, не в курсе: прослушивание частных телефонных линий разрешается исключительно в судебном порядке. Вам что, под трибунал захотелось?!

– Никак нет. Только эта линия как бы не совсем частная. Она замкнута на военный коммутатор.

– Вот как? – удивился майор. – Почему?

– Дом комсостава находится в непосредственной близости от воинской части, в некотором отдалении от посёлка. Вот, чтобы не тянуть отдельную линию, когда-то и решили…

– Неправильно решили. Но это не ваша печаль. Это я буду решать в другом месте, а пока ответьте-ка вот на какой вопрос: – Вы что, постоянно прослушиваете и пишете разговоры с этой линии?

– Так точно! Ваш предшественник, майор Грачкин взял это под свой личный контроль.

– Вот оно как… – протянул майор. – Ладно. Вам известно, где хранятся записи?

– Так точно!

– Доставьте их сюда!

Когда дежурный вернулся с коробкой, майор спросил:

– Здесь всё?

– Сейчас сверю с описью… Всё!

– Добавьте сюда сегодняшнюю запись и следуете за мной!

Дошли до котельной. Майор велел кочегару открыть крышку топки, потом приказал дежурному:

– Кидайте всё в топку!

– Но, товарищ майор…

– Кидайте, это приказ!

Начальник контрразведки 5-й армии, выслушав доклад майора, в первую очередь, уточнил:

– Вы уверены, что все записи уничтожены?

– Я могу поручиться только за те, которые хранились в техотделе, товарищ полковник!

– Намекаешь на то, что могли быть и копии, майор? Ай да Грачкин, ай да сукин сын! Ну, я ему устрою повышение по службе! А ты, майор, молодец! Представляешь, если бы запись беседы полковника с маршалом, где первый кроет последнего по матушке, не дай бог, кто-нибудь услышал?!

– Да, Галину бы не поздоровилось…

– При чём тут Галин? Он теперь свояк самого Ежова! Тот бы его всяко отмазал. А вот нам с тобой бошки бы посносил, да ещё за незаконную прослушку… Ты вот что, эту линию слушать запрети!

– Уже запретил.

– Молодец. А я немедленно договорюсь, чтобы наши связисты протянули отдельную линию от этого дома к гражданскому коммутатору, а то их самих долго ждать придётся…

………………………………………………………………….

Наиболее значимые события союзного масштаба за 1940 год по версии ТАСС.

По решению Госсовета, которое поддержано союзным парламентом, все средства финрезерва, а также часть средств, предназначенных для союзных строек, переданы в распоряжение ГКО. Из компетентных источников стало известно, что дополнительные средства потрачены на увеличение темпов строительства так называемого Прусского вала и на укрупнение оборонзаказа.

………………………………………………………………….

19-март-41. Разведёнка (игра разведок)

«Уважаемый фрайхерр фон Браун! Считая вас истинным патриотом Германии, имею честь предложить вам место ведущего инженера в возглавляемом мной ракетном исследовательском центре. В случае положительного решения вам также будет предоставлен грант на исследования от департамента артиллерийского вооружения.

Искренне ваш, Дорнбергер».

Мир стал иным. И никогда уже для него он не станет прежним. Вернер посмотрел на человека, от которого только что получил это послание, которого привык считать своим другом, и о котором думал, что всё про него понимает. Оказалось…

– Кто вы, Ханс?

– Ханс Улссон, аккредитованный в Петрограде журналист популярного в Швеции журнала и ваш, между прочим, приятель, – на лице визави Вернера мелькнула саркастическая усмешка. – Что с вами, Вернер? Или содержимое письма, в которое я, кстати, не заглядывал, так подействовало на вашу психику, что вы потеряли память?

– Моя память при мне, – без улыбки ответил Вернер, – но шведский журналист Ханс Улссон, выражаясь вашим языком, своей аккредитации в ней только что лишился. А я не привык общаться с тенью. Потому повторяю вопрос: кто вы?

Улыбка на лице собеседника Вернера потускнела, но совсем его (лица) не покинула.

– Ну, хорошо, – произнёс он. – Идя на поводу у вашей привычки я, так и быть, слегка выйду из тени. Да, я не швед, а, как и вы, немец, и не журналист, а офицер разведки, точнее, абвера. Удовлетворены?

– Частично…

– Вы об имени? – догадался псевдожурналист. – Но его я вам назвать никак не могу. И это истинная правда! Может, памятуя о нашей дружбе, я останусь для вас по-прежнему Хансом?

– Хорошо, – слегка улыбнулся Вернер. – Однако, дорогой Ханс, вы сегодня сильно рисковали.

– Да ничуть! – широко улыбнулся Ханс. – Я, дорогой Вернер, за время нашего знакомства успел изучить вас достаточно, чтобы не опасаться того, что вы, прочитав письмо Дорнберга, тут же побежите в КГБ.

– И откуда же такая уверенность? – полюбопытствовал Вернер. – Разве я когда-нибудь отзывался плохо о России?

– Нет, нет, – поспешил успокоить друга Ханс. – Я склонен думать, что к России, как и к СССР в целом, вы относитесь вполне лояльно, а Петроград вам даже нравится.

– Так в чём же дело?

– А в том, дорогой Вернер, что вы терпеть не можете нынешнее прусское правительство.

Улыбка сошла с лица фон Брауна:

– Это не совсем так. Правительство «товарища» Тельмана я как раз терплю, правда, и не более того. Так что в этом вы, пожалуй, правы. Но, – Вернер посмотрел на Ханса, – правление господина Гитлера я не приемлю всё же немного больше.

– Дался вам этот ефрейтор! – воскликнул Ханс. – Выскочка, позёр, проходная фигура! Поверьте, Вернер, его время на исходе. А Германия вечна! И вам решать, с кем вам по пути: с ней или с коммунистической Пруссией, которая вот-вот выскочит замуж за Союз!

Глядя на хмурое лицо Вернера, Ханс, пустив в голос слезу, произнёс:

– Ваш талант инженера и учёного нужен Фатерлянду!

* * *

… – То есть, если я, конечно, правильно вас понял, товарищ генерал-майор, шведский журналист Ханс Улссон на самом деле является работающим под прикрытием агентом абвера?

Нотка недоверия в голосе председателя КГБ была едва различима, но начальник Второго Главного управления Захаров её, «нотку», уловил, только ответил без тени сомнения:

– Так точно!

Однако! Ежов внимательно посмотрел на вытянувшегося перед ним генерала.

– Откуда такая уверенность? Ведь у вас нет тому ни одной прямой улики!

– Прямых улик действительно нет, – кивнул Захаров, – зато косвенных вполне достаточно, чтобы сделать однозначный вывод: Улссон – агент абвера, засланный на нашу территорию с одной определённой целью!

– Какой? – поинтересовался Ежов.

– Вывезти на территорию Германии руководителя КБ-2 ГИКиРТ («Государственного института Космической и ракетной техники») Вернера фон Брауна! – отчеканил Захаров.

– О, как! – воскликнул Ежов, сопроводив слова нервным смешком. Однако маршал тут же опомнился и постарался замять возникшую неловкость: – Простите, Трифон Игнатьевич, вырвалось от неожиданности. Пожалуйста, продолжайте!

По мере того, как Захаров шаг за шагом выкладывал перед ним собранную по Улссону за последние месяцы оперативную информацию, лицо Ежова становилось всё более сосредоточенным. В конце доклада Захаров положил на стол стенограмму известного нам разговора между Брауном и Улссоном. Ознакомившись с документом, Ежов заметил:

– Жаль, не удалось узнать, что конкретно говорил на встрече Улссон.

– Хитёр оказался, собака, не подставился, – вздохнул Захаров. – Зато слова, произнесённые Брауном, наш специалист читки по губам записал один в один. И, согласитесь, этого достаточно, чтобы понять содержание беседы и подтвердить подозрения в отношении Улссона.

– Соглашусь, тут вы молодцы, – одобрил действия контрразведчиков Ежов. – А что за письмо передал лжежурналист Брауну, удалось выяснить?

– Так точно! Когда Улссон забирал у Брауна бумагу, чтобы скомкать, бросить в пепельницу и сжечь, он на секунду придержал листок за уголок, этого хватило, чтобы сделать снимок.

– За долю секунды? – не поверил Ежов. – На таком расстоянии?

– Спасибо нашим инженерам и учёным, – улыбнулся Захаров. – Буквально на днях снабдили нас новой техникой!

– Вовремя! – одобрил Ежов, читая письмо Дорнбергера. – Спасибо им за изобретение, и вам за прекрасную работу, передайте мою личную благодарность всем участникам операции, особо отличившихся наградим, подготовьте список!

– Слушаюсь!

– После этого, – Ежов тряхнул в воздухе письмом Дорнбергера, – сомнений, пожалуй, не остаётся: немцам мало просто завербовать Брауна, они хотят вывезти его в Рейх, тем более что с вербовкой у них могут быть проблемы.

– Вы так считаете? – спросил Захаров.

– А вы – нет? – удивился Ежов. – Судя по стенограмме…

– Извините, товарищ маршал, – решительно прервал Ежова Захаров, – но помимо этой стенограммы есть много данных, подтверждающих нелояльность к властям Вернера фон Брауна!

– Много – это сколько? – чуть насмешливо спросил Ежов.

Захаров молча достал из портфеля увесистую папку и показал маршалу.

– Однако, – крякнул Ежов. – Хорошо. Оставьте. Я посмотрю.

19-апрель-41

В уютном кафе, расположенном недалеко от здания Главной военной прокуратуры, лейтенант юстиции Жехорская обедала, когда хоть и добротная, но довольно однообразная столовская еда набивала оскомину. Или когда её вызывал на встречу куратор от ГБ…

Эта встреча была необычна уже тем, что Анна-Мария впервые оказалась за одним столом с куратором. До сих пор, несмотря на то, что оба являлись завсегдатаями кафе, их встречи были коротки и для чужих глаз незаметны: в гардеробе, на лестнице, в дверях, в зале – всегда на ходу, обмен записками или парой коротких фраз.

Сегодня куратор подсел к столику, за которым уже обедала Анна-Мария:

– Не помешаю?

– Неа, – помотала головой Анна-Мария, даже не взглянув на задавшего риторический вопрос мужчину.

– Вам, видимо, тоже нравится здешняя кухня. – Анна-Мария видела только руки, которые брали столовые приборы, тщательно протирали их салфеткой и вновь клали на место. – Я часто вас здесь вижу.

Вот теперь Анна-Мария взгляд подняла, внимательно осмотрела сидящего напротив мужчину, словно пыталась что-то вспомнить, потом улыбнулась:

– Да, припоминаю, я вас тоже пару раз видела.

– Гораздо чаще, – произнёс мужчина.

– Возможно, – беззаботно пожала плечами Анна-Мария. – А насчёт здешней кухни, да, она мне нравится.

Разговор между двумя случайными сотрапезниками наладился, стал набирать силу, но то, ради чего он и был затеян, произошло лишь к концу обеда.

– Вы бывали в Кёнигсберге?

– Нет, – ответила Анна-Мария. – А вы, догадываюсь, бывали?

– Бывал, – довольно кивнул визави. – Очень интересный город. При случае рекомендую! Кстати, у меня сохранился проспект. Где же он… Вот! – мужчина достал из портфеля книжечку в мягкой обложке и протянул Анне-Марии. Та взяла, как бы с неохотой, скорее из вежливости, поблагодарила:

– Спасибо! Обязательно почитаю – вдруг и вправду пригодится!

Мужчина довольно улыбнулся, расплатился с официантом, вежливо попрощался и ушёл. Через пару минут встала из-за столика и Анна-Мария. Перед уходом посетила туалет. Запершись в кабинке, просмотрела буклет. Достала фотографию мужчины и записку. Внимательно изучила и то и другое, потом сожгла в унитазе и спустила воду.

У Анны-Марии накопилось несколько отгулов, их она и использовала для поездки в Кёнигсберг…

* * *

– Эта ночь для меня вне закона…

– Ты уверен, что цитируешь Высоцкого к месту? – вкрадчиво поинтересовался Жехорский.

– Совсем не уверен, – рассмеялся Ежов. – Кстати, ты не в курсе, он уже родился? С какого он года?

– Высоцкий? – уточнил Михаил. – Всяко старше нас с тобой. Так что в ТОМ времени он бы уже точно родился, а в ЭТОМ, честное слово, не знаю.

– Странный у нас разговор получается, тебе не кажется? – хохотнул Николай. – Ладно, общаемся по закрытой линии, а «писали» бы нас, назавтра в дурку бы свезли?

– Не свезли бы, – серьёзно ответил Жехорский. – Завтра всем будет не до этакой ерунды.

– Это точно, – подтвердил Ежов. – Всё-таки и в ЭТОМ мире мы от войны не ушли. В четыре утра попрут.

– Да, – согласился Михаил, – но ты ведь понимаешь, нам всяко в эту войну пришлось бы ввязаться. Хорошо, год другой, масштабы иные – не по всей западной границе нас фрицы атакуют, – да и мы готовы не в пример ТОМУ времени, а значит, и потери будут во много раз меньше.

– Но будут, – тихо сказал Ежов.

На это Жехорский ничего не ответил, посопел в трубку, потом спросил:

– Ты спать-то сегодня собираешься?

– Да вроде нет… – немного удивился неожиданному вопросу Николай.

– А вот это зря, – назидательно сказал Жехорский. – Я как минимум пару часов постараюсь вздремнуть, и тебе советую.

Добрым советом не грех и воспользоваться. Ежов вызвал адъютанта, приказал не будить до двух часов ночи, если не будет ничего срочного, и прилёг на диван прямо в кабинете.

Едва рука адъютанта коснулась плеча, Ежов открыл глаза.

– В приёмной генерал Захаров. Говорит, что у него срочное дело.

– Зови! – приказал Ежов, а сам направился в примыкающую к кабинету ванную комнату, лицо со сна ополоснуть. По дороге кинул взгляд на часы. Час ночи. Что ж, как и прописал «доктор» Жехорский, два часа он Морфею посвятил.

– Николай Иванович, у нас ЧП! – доложил Захаров.

– Умеешь ты, Трифон Игнатьевич, начальству угодить, – пробурчал Ежов. Потом взглянул на вытянувшееся лицо подчинённого, вспомнил, что чувством юмора того природа обделила, и коротко вздохнул: – Ладно, выкладывай, какая печаль приключилась?

– Помните, после моего доклада об организованной германской разведкой охоте на конструктора фон Брауна, обо всех происшествиях с сотрудниками института «Космической и ракетной техники» вы приказали докладывать вам лично, – начал Захаров.

От нехорошего предчувствия у Ежова засосало под ложечкой.

– Пропал самолёт, выполнявший регулярный пассажирский рейс Кёнигсберг-Петроград. Вскоре после вылета с самолётом была потеряна связь, а потом он не прибыл в пункт назначения. На борту среди прочих пассажиров находился руководитель КБ-2 ГИКиРТ Вернер фон Браун.

Новость действительно из ряда вон выходящая. За три часа до начала войны ему докладывают о пропаже ведущего конструктора, имеющего доступ к самым секретным военным разработкам!

– К поискам пропавшего самолёта приступили? – спросил Ежов.

– Сразу, как стало известно, что борт не прибыл к месту назначения.

– Почему не после того, как с самолётом была потеряна связь? Чего глаза опустил? Отвечать!

– Потеря связи – обычное явление, товарищ маршал, – глядя в стол, сказал Захаров, – Подумали, может, обойдётся…

– И потеряли больше часа времени! – жёстко сказал Ежов. – Такие «подумки» наказуемы, ты не находишь?

– Уже, товарищ маршал! – вскинул глаза Захаров.

– Что «уже»? – не понял Ежов.

– Я уже отдал распоряжение выявить виновных и наказать по всей строгости!

– Это ты правильно сделал, – одобрил Ежов. – О самолёте, как я понимаю, известий пока нет? Можешь не отвечать, по твоему виду всё понятно. На борту были наши люди?

– Так точно! Два сотрудника сопровождали рейс и один лично фон Брауна!

– Ну, хоть что-то, – слегка подобрел Ежов. – Сотрудники опытные, смогут действовать по обстоятельствам?

– Опытные. Смогут, – односложно ответил Захаров.

– Сейчас ночь, – кивнул на окно Ежов. – Поиски, небось, отложили до утра?

– Никак нет! Поисковые группы продолжают утюжить маршрут на всём протяжении при свете фонарей и автомобильных фар.

– Это правильно, – одобрил Ежов. – Сейчас каждая минута на вес золота. Как думаешь, пропажа самолёта – случайность?

– Я так не думаю, – ответил Захаров. – Дело в том, что на борту вместе с фон Брауном находился и Ханс Улссон…

– Этот германский агент? – перебил Ежов. – Тогда это точно не случайность! Идите, Трифон Игнатьевич, и найдите фон Брауна. К фашистам он попасть не должен! – Заметив, что Захаров медлит, спросил: – Что-то ещё?

– Да… Среди наших людей на борту самолёта была спецагент Анюта…

Вслух стонать Ежов всё-таки не стал, хотя прекрасно помнил, что позывной Анюта в ведомстве Захарова был у Анны-Марии Жехорской.

За час до начала войны донесения сыпались как из рога изобилия. Все спешили доложить о готовности. Но Захарова Ежов принял без очереди. По расстроенному виду генерала понял: хороших новостей нет.

– Выяснились новые обстоятельства, касающиеся пропавшего самолёта… – начал Захаров.

– Давай без прелюдий, – прервал его Ежов. – Докладывай только самую суть!

– Слушаюсь… Перед вылетом на самолёте была испорчена рация, навигационная аппаратура и повреждён топливопровод.

– Это могло привести к гибели самолёта? – ужаснулся Ежов.

– Нет. Самолёт должен был сбиться с курса, а потом у него мог отказать один из двигателей. Всё для того, чтобы вынудить лётчиков совершить вынужденную посадку в заданном квадрате. Что, по-видимому, и случилось.

– Что за квадрат, выяснили?

– Да… Вы позволите? – Захаров кивнул в сторону стены, часть которой была закрыта занавесом.

– Разумеется. – Ежов сам отдёрнул занавес, за которым скрывалась карта Союза и прилегающих территорий. Давай, показывай!

– Вот тут…

Следя за указкой в руке Захарова, Ежов не удержался от восклицания:

– Но ведь это совсем рядом с границей!

– Примерно в сорока – пятидесяти километрах, – подтвердил Захаров.

– И прямо на направлении возможного удара немцев. Всё ясно! Они хотят захватить Брауна!

– Несомненно, – кивнул Захаров. – Наши «друзья» из абвера задумали именно это. Непонятна пока во всём этом роль самого Брауна.

– Это мы выясним позже, когда вернём Брауна в Петроград живым. Вы поняли, генерал? Непременно живым! Ладно, это всё лирика, – остановил сам себя Ежов. – Давай займёмся делом. Набросаем план первичных мероприятий. Что у нас здесь? – Ежов указал на точку в квадрате, который очертил Захаров.

– Станция Узловая, – ответил тот.

– Свяжись с Генштабом, пусть отдадут распоряжение войскам, дислоцированным в этом районе, немедленно подключиться к поиску самолёта. И вообще. Все наши части, которые есть вблизи этого квадрата, необходимо подключить к поиску!

* * *

Командир спецназовцев принял крайний рапорт, повернулся к начальнику заставы:

– Товарищ старший лейтенант, вам пора!

Пограничник взял под козырёк, но исполнять команду не спешил, топчась на месте. Капитан прекрасно его понимал и не торопил. Пяток минут у них в запасе был.

Начальник заставы поёжился и не столько от пробравшегося под гимнастёрку холодка. Теперь в предутреннем сумраке строения заставы стали едва различимы. Но старший лейтенант помнил здесь каждую доску, каждый камень, потому что они прибиты и выложены его руками, его и его солдат, руками жён и детей комсостава. Дети… Всех загодя отправили подальше от границы, и они теперь отдыхали в лучших детских здравницах Союза. Два часа назад автобусы увезли жён. Теперь пришёл черёд мужчин.

Это было настолько противоестественно, что в голове помещаться никак не хотело. Когда-то он поклялся защищать этот рубеж пусть даже ценой собственной жизни, и клятве оставался верен даже сейчас, когда полученный приказ его, казалось, от неё освободил. Потому и не спешил старший лейтенант перекладывать ношу, которую давно привык считать своей, на чужие плечи.

– Может, никакого наступления не будет…

Старший лейтенант прекрасно понимал, что говорит ерунду, потому не придал словам вопросительной интонации. Понимал это и спецназовец: на пустой вопрос не ответил, просто дружески ткнул пограничника в плечо:

– Поспешай, старлей, теперь действительно пора!

Командир заставы сделал шаг, потом обернулся:

– Меня зовут Олесь, Олесь Гончар.

– Маргелов, Василий, – ответил капитан. – Бывай, Олесь, даст бог, свидимся!

* * *

«Идём на вынужденную посадку!» Сообщая эту новость пассажирам, стюардесса мужественно пыталась выглядеть невозмутимой, слова прозвучали чётко, хотя губы девушки заметно тряслись.

Заметив, как побледнел фон Браун, занимающий соседнее сидение Улссон, наклонившись к самому его уху, прошептал:

– Не стоит беспокоиться. Неисправность самолёта не столь велика. Экипаж справится.

– Откуда тебе известно? – Браун подозрительно покосился на соседа. – Или… это твоих рук дело?!

– Тише, – попросил Улссон. – Ты привлечёшь к нам ненужное внимание, а это преждевременно.

– Что значит «преждевременно»? – столь же нервозно, но уже значительно тише спросил Браун. – Не хочешь ли ты сказать, что в скором времени станет своевременно? Да? Я угадал? Нет, это точно твоих рук дело!

– Да успокойся ты, – продолжил урезонивать Брауна Улссон. – Моих рук дело… Как видишь, мои руки при мне, а те, которые это сделали, остались в Кёнигсберге и теперь, вероятно, сжимают винтовку…

Этот диалог не привлёк внимания других пассажиров, их в данный момент интересовала собственная безопасность. Но было одно исключение. Девушка, сидящая сзади Брауна и Улссона, вслушивалась в их разговор с большим вниманием, не упуская ни слова.

Тем временем самолёт соприкоснулся шасси с землёй и, подпрыгивая, покатил по какой-то не очень ровной поверхности, пока не остановился. По салону прокатился вздох облегчения. Кто-то прильнул к иллюминаторам, пытаясь рассмотреть, что за бортом, кто-то стал вставать с места.

Стюардесса, губы которой перестали дрожать, требовала от пассажиров не покидать места, пока их не пригласят к выходу.

Наконец двери открыли. Один из членов экипажа спрыгнул на землю, и вскоре выкидной трап прилёг к борту самолёта, всех пригласили на выход.

Очутившись на твёрдой почве, пассажиры первым делом осматривали то, на что они приземлились. Рассмотрев, реагировали примерно одинаково: женщины охали и ахали, мужчины качали головами. Молоденький лейтенант (на борту было несколько военных) аж фуражку на затылок сдвинул.

– Ни себе фига! – удивлённо-восторженно воскликнул он. – Дамы, пардон! Мы это что ж, на просёлочную дорогу сели?! Ай да пилоты! А ведь вполне могли гробануться!

– Ну что, – зло прошипел Браун стоящему рядом Улссону. – Ты и теперь будешь утверждать, что опасность была не столь велика?

– Так ведь сели же? – ответил тот, но было видно, что и ему стало не по себе. – Я считал, что в Союзе неплохие дороги, не автобаны, но всё же…

– Неплохие, – ответил Браун, – возле Москвы и Петрограда, ну, и ещё кое-где. А вот куда нас занесло по твоей милости…

– В Западную Белоруссию, – сказал Улссон. – Километрах в сорока должна быть граница…

– Что?! – воскликнул Браун и сразу перешёл опять на шёпот: – Какого черта мы здесь делаем?

– Сейчас около полуночи, – посмотрел на часы Улссон. – Ровно в четыре часа наши части атакуют союзную границу как раз в этом районе. Думаю, часам к десяти мы будем в расположении наших войск.

– Ради того, чтобы вывезти меня в Германию, вы решились на военную операцию? – изумился Браун. – Да вы с ума сошли?!

– Остынь, приятель, – усмехнулся Улссон. – Ты всего лишь побочная цель операции, основная – Пруссия. Пора вернуть её в материнское лоно!

– Ну да, конечно, – горько усмехнулся Браун, – эк меня занесло. А, кстати, разве я давал согласие на возвращение в Германию?

– Давал, не давал, какая теперь разница? – пожал плечами Улссон. – Раз ты меня не выдал гебистам, то, значит, не был против, вполне, на мой взгляд, достаточно.

– На твой взгляд? – презрительно прищурился Браун.

– Извини, – проглотил обиду Улссон, – ты совершенно прав. Мой взгляд тут совершенно ни при чём. Но такого же взгляда придерживается и мой шеф, адмирал Канарис, и… – Улссон сделал многозначительную паузу, – сам фюрер!

Браун поёжился, то ли от того, что при нём помянули Гитлера, то ли от утреннего холодка, шмыгнувшего за воротник – поди, пойми?

– А с чего ты решил, что нас не найдут до того, как здесь будут германские войска, и не отправят в тыл? – Голос Браун стал тусклым, похоже, он почти смирился со складывающимися против его воли обстоятельствами.

– Тому есть две причины, – поспешил закрепить намечающийся успех Улссон. – Во-первых, из-за несправных навигационных приборов самолёт приземлился далеко от тех мест, где его будут искать в первую очередь. А во-вторых, где-то неподалёку должна находиться наша диверсионная группа, загодя заброшенная на союзную территорию. Осталось подать условный сигнал, и вскоре она будет здесь.

– Какой сигнал, и кто его подаст? – полюбопытствовал Браун.

– Терпение, мой друг, – назидательно произнёс Улссон, – очень скоро ты получишь исчерпывающий ответ на оба интересующих тебя вопроса…

До темноты разобраться, где приземлился самолёт, так и не смогли. Решили отложить этот вопрос до рассвета, а пока заняться ужином и ночлегом. Ночь выдалась тёплая, и под этим предлогом многие отказались ночевать в салоне самолёта, предпочтя духоте свежий воздух, пусть и в ущерб комфорту. Стали разбиваться на кучки, на пары, таскали сено, выхватывая охапки из стоящих неподалёку стогов. Сено годилось и на постель, и на топливо для костров. Теперь вблизи самолёта их горело сразу несколько, небольших костерков.

Браун привык ложиться рано, потому от ужина отказался, завернулся в выданное стюардессой одеяло, повернулся спиной к огню, возле которого сидел Улссон, и задремал.

Разбудили его сразу несколько выкриков:

– Смотрите!

– Смотрите!

– Ракеты!

Браун высунул голову из-под одеяла. В небе догорали три сигнальные ракеты: две красные и зелёная. Улссон у костра не наблюдался. Через некоторое время со стороны, откуда взлетели ракеты, послышались пистолетные выстрелы: два подряд и через небольшой интервал ещё один. В импровизированном биваке это вызвало небольшой переполох. Сразу несколько человек с оружием в руках кинулись в сторону, где произошла стрельба, освещая путь светом ручных фонариков. А ещё через пару минут из темноты бесшумно возник Улссон. Быстро улёгся рядом с Брауном, предупредил:

– Если что, я находился тут всё время.

– Это и был ваш сигнал? – спросил Браун.

Улссон не ответил, отвернулся от Брауна и накрылся с головой одеялом.

Один из гебистов, что сопровождали самолёт, полулёжа на земле, держал в одной руке пистолет, а другой с помощью носового платка зажимал кровоточащую рану в боку. Навстречу выступившей из темноты фигуре направил ствол:

– Стой! Кто идёт?

– Ромашка!

Гебист облегчённо опустил руку с пистолетом. Этот пароль им с напарником дали перед вылетом, предупредив, что на борту есть свой человек. Фигура присела рядом. Девушка.

– Я – специальный агент Анюта, вы можете говорить? Что тут произошло?

– Говорить могу, – сдерживая стон, ответил гебист. – Когда взлетели ракеты, мы с напарником побежали глянуть, кто это балует? И напоролись на засаду. Первым выстрелом был убит напарник, я ответил, попал не попал, не знаю, но следующей пулей был ранен сам, а вражина, похоже, ушёл.

– Сейчас проверим. – Девушка нырнула в темноту, когда вернулась, подтвердила: – Ушёл. И следов крови нет. Видно, вы промахнулись.

– Жаль… – вздохнул гебист.

Анюта навела фонарик, чтобы осмотреть рану, но тут в отдалении послышался шум. К ним приближались сразу несколько человек.

– Извините, но никто, кроме вас, не должен знать, кто я такая, – произнесла девушка и исчезла в темноте.

Специальный агент Анюта, она же Анна-Мария Жехорская, сладко посапывала под одеялом, когда вернулась экспедиция, принеся на руках раненного гебиста и его менее удачливого напарника.

* * *

Выпущенные Улссоном сигнальные ракеты засекли одновременно на двух наблюдательных постах. Один НП, который смело можно назвать стационарным, был оборудован на высокой сосне, растущей внутри военной базы «Заячий остров», хотя можно сказать «растущей из военной базы «Заячий остров», поскольку база располагалась где-то на уровне корней деревьев. Наблюдатель, комфортно обосновавшийся на дощатом помосте, видел далеко, бдил, как устав велит, ракеты засек, расстояние и направление прикинул, после чего доложил о происшествии по команде и продолжил нести службу.

– Товарищ подполковник, старший лейтенант Гончар по вашему приказанию прибыл!

– Вижу, – кивнул начальник военной базы «Заячий остров» подполковник Шарабарин. – Личный состав заставы разместил, жён офицерских, нареканий нет?

– Никак нет! Вернее, так точно! Все размещены, накормлены и готовятся отойти ко сну!

– Ко сну – это хорошо. Хотя, сам понимаешь, спать сегодня долго не придётся.

– Понимаю, товарищ подполковник…

Шарабарин внимательно посмотрел на понурого офицера:

– О чём задумался, старшой? Если о том, что не ты врага на границе встретишь, так тому радоваться надо: целее будешь. И не смотри на меня так. Я дело говорю. Останьтесь вы на заставе, положили бы вас всех в первые полчаса, а так послужите ещё, и на своей же заставе. Её, правда, как пить дать, заново отстраивать придётся, но с этим ничего не поделаешь. Вижу, не согласен ты с моими словами, а зря. Те ребята, что вместо тебя первый бой примут, подготовлены, может, и не лучше твоих пограничников, но, как бы это объяснить… по-другому подготовлены, как раз для такого случая. Потому им и карты в руки. А мы с тобой сейчас другую карту рассматривать будем. Смотри сюда, старшой. Полчаса назад в этом квадрате, – подполковник обвёл тупым концом карандаша участок на карте, – наш наблюдатель засек сигнальные ракеты: две красные и одну зелёную. По оперативным данным, наших частей в данном квадрате нет. Строго говоря, там вообще никого не должно быть. В этих местах находятся дальние покосы одного из сельскохозяйственных кооперативов, но мирное население, как тебе известно, отсюда экстренно эвакуируется, да и набор цветов скорее напоминает сигнал, чем случайный выстрел. Так что надо проверить, кто это там в канун войны в небо ракетами швыряется. Потому, товарищ старший лейтенант, слушай боевой приказ. Назначаю тебя командиром конной группы, в состав которой войдут твои пограничники – отберёшь десяток самых лучших – и тройка бойцов из моего резерва. Все из местных, будут заместо проводников. Наведаешься в тот квадрат, выяснишь что и как. Задача ясна?

– Так точно! Разрешите выполнять!

– Не разрешаю. – Шарабарин наслаждался растерянностью Гончара. – Прыткий ты больно, старший лейтенант. Нет, чтобы поинтересоваться: когда выступать, а то сразу «разрешите выполнять!»

– Я думал, что всё тут ясно, – пожал плечами Гончар, – выступать немедленно, тем более война вот-вот начнётся.

– Ну, во-первых, не «вот-вот», а в четыре часа утра, то есть через два часа десять минут. В темноте по местным лесам конному пробираться трудно, придётся до свитанка вести лошадей в поводу. К чему такие муки? Выступишь с рассветом, считай, одновременно с немцами, или даже чуть раньше, небо нынче вроде ясное. Сразу на рысях, всяко в тех местах раньше немца будете. А вот теперь ступай!

Второй НП, с которого засекли ракеты, выпущенные Улссоном, располагался также на сосне, километрах в десяти на северо-северо-запад от военной базы «Заячий остров», и никак особо оборудован не был. Наблюдатель просто сидел на толстой ветке и сканировал нужное направление с помощью бинокля. Увидев ракеты, быстро спустился на землю.

Кроме наблюдателя, из состава разведывательно-диверсионной группы Абвер-Восток бодрствовали ещё двое дозорных, остальные отдыхали. Наблюдатель легонько дотронулся до плеча командира, тот сразу открыл глаза.

– Ракеты, господин гауптман, – доложил наблюдатель.

Офицер быстро накрыл себя и наблюдателя плащ-палаткой, включил фонарик, достал карту, приказал: – Показывай!

– Вот здесь, господин гауптман!

Командир разведгруппы недовольно поморщился.

– Километров пятнадцать. Я рассчитывал, что они сядут немного ближе. Ещё это чёртово болото на пути… Но делать нечего. Фельдфебель, поднимайте людей!

Через пару минут строй из десяти диверсантов замер перед командиром. Все облачены в союзную форму.

– Приступаем к выполнению основного задания, – сказал гауптман. – С этой минуты все разговоры ведутся только на русском языке!

На русском языке велись разговоры и в конной группе старшего лейтенанта Гончара. Разве что проводники добавляли в неё белорусского колорита. Говорили, правда, мало. В основном насупленно молчали. Пограничники то и дело поглядывали в сторону, где уже час полыхала граница. В числе прочих там горела и их родная застава.

Конная группа хотя и вышла позже немецких диверсантов, двигалась гораздо быстрее, но всё же к месту аварийной посадки борта Кёнигсберг-Петроград пришла второй…

* * *

Вот что значит военная косточка!

Подполковник юстиции Васильков происходил из семьи потомственных военных. Когда пришла пора поступать в военное училище, судьба поставила подножку. У спортсмена и отличника Кости Василькова медкомиссия выявила плоскостопие. «Трагедию» тяжело переживала вся семья. Хотя мама Кости в глубине души была даже рада. Дочь и жена офицера она уже положила судьбу одного сына на алтарь семейной традиции (старший брат Кости тогда учился в военном училище). Видеть хотя бы одного мужчину в семье без погон на плечах было её тайной мечтой. Сначала она возлагала надежду на зятя, но послушная воле отца дочь вышла замуж за офицера. И вот теперь судьба дала ей, прямо скажем, неожиданный шанс. Впрочем, её тихое счастье было недолгим, ровно те пять лет, что Костя учился в МГУ на юридическом факультете. Потом всё стало на свои места. При содействии влиятельных приятелей отца Костя поступил на службу в военную прокуратуру, и штатский костюм стал надевать не чаще отца и брата.

В Кёнигсберге Васильков находился в служебной командировке. В отличие от вальяжного Петрограда, столица Пруссии жила предчувствием скорой войны. Для Василькова это выражалось хотя бы в том, что по вечерам город почти вымирал – и это при отсутствии комендантского часа!

В отличие от большинства коллег, командировки Васильков любил. А ведь был он человек семейный. Ага, скажете вы, видать, этот прокурорский большой любитель гулять «налево», отсюда его нездоровое увлечение командировками? Мимо, господа-товарищи, мимо. Просто подполковник юстиции Васильков был, как бы точнее выразиться, завзятый службист, что ли. Связями на стороне откровенно брезговал, к семье (жене и двум дочкам) относился ровно, а вот работу боготворил. Командировки добавляли к предмету его обожания новые краски и ощущения. Странный, короче, тип, таково о нём моё мнение.

Редкие минуты, когда он находился вне службы и которые приходились исключительно на вечер, странный тип Васильков любил посвящать пешим прогулкам по городам пребывания, с одинаковым любопытством глазея как на урбанистические изыски, так и градостроительные ляпы. В Кёнигсберге Васильков был впервые и, казалось, свезло ему невероятно – я имею в виду почти полное отсутствие в вечернее время горожан на улицах. Действительно, никто у тебя под ногами не путается, ничего от любопытного взора не загораживает – гуляй, любуйся!

И так бы оно и было, кабы не патрули: милицейские и военные, их, в отличие от граждан, по вечерам на улицах Кёнигсберга попадалось предостаточно. Как-то раз, устав дёргать служебное удостоверение из кармана, чтобы предъявить корочки очередному патрулю, Васильков вопреки обыкновению решил скоротать время в кабачке, что вывеской под старину заманивал посетителей в полуподвал старинного особняка.

«Вот зашёл так зашёл! – изумился Васильков, спускаясь по винтовой лестнице в зал. – Не кабак, а филиал буфета Дома офицеров. Одни погоны кругом, и почти нет штатских».

За столиками места не нашлось, пришлось довольствоваться вертлявым стулом у барной стойки. Заказал что-то горячительное, чем-то непонятным закусил, расплатился и ушёл, решив, что лучше подольше почитает перед сном. Вот такой он есть, этот Васильков.

Утром, прибыв на службу по месту командировки, Васильков был поставлен в известность, что, оказывается, он уже с 6-00 находится в состоянии повышенной боевой готовности. В числе прочих военнослужащих, разумеется. Сие могло означать только одно: война стоит на пороге.

После обеда Васильков зашёл отметить командировку. Возвращая проштампованное удостоверении, майор из кадров порекомендовал спуститься в подвал и получить у коменданта запасные обоймы к табельному пистолету.

Теперь, глядя на дальние пожары там, у границы, Васильков помянул майора добрым словом.

Если во время вынужденной посадки Васильков, как и всякий нормальный человек, испытывал неприятные ощущения, но не опасения – всякое бывает! – то вскоре после приземления к нему пришло понимание: что-то здесь не так! Масла в огонь подлили пилоты аварийного самолёта, которые после того, как Васильков предъявил удостоверение работника прокуратуры, охотно перед ним исповедовались. Вышедшая из строя рация, а следом и отказ одного из двигателей наводили на мысль о предумышленной диверсии. История с сигнальными ракетами и последовавшей перестрелкой в этой мысли его лишь утвердила. Рейс сопровождали сразу два сотрудника КГБ, зачем? Выживший гебист от прямого ответа ушёл, а давить на него Васильков права не имел.

Оставалось довольствоваться догадками. Скорее всего, на борту имеется ценный груз, или ценный пассажир, а может и то и другое вместе. Как это проверить? Пилоты, даже если и в курсе, на такой вопрос точно не ответят, и копаться в грузовом отсеке не разрешат. Что касается пассажиров, то их вместе с ним семнадцать человек (рейс выполнялся с недобором): три женщины, остальные мужчины, из которых пятеро военных. Кто из них? А какая, собственно, разница? Сейчас надо думать о другом. Их наверняка ищут. Пилоты утверждают, что от курса практически не отклонились. Значит, найдут скоро. Но только кто? Свои или те, кто организовал диверсию? Этих неизвестных Васильков без раздумий причислил к чужим. В этой ситуации следует проявить бдительность. Сколько у них стволов? Три у пилотов, два у сопровождавших самолёт гебистов – оба теперь у выжившего, пять у офицеров. Итого: десять. Есть ли оружие у гражданских? Поди, проверь. А что? Может, ссылаясь на историю с ракетами, провести опрос, а потом и обыск? Нет, не годится. Попахивает превышением власти. Тем более что никто его тут командовать не уполномочивал, он сам собирается узурпировать власть, как старший по званию. Впрочем, это как раз и оправданно и законно!

Васильков собрал офицеров, пригласил пилотов. Совет провели около раненого гебиста, чтобы тоже был в курсе. Договорились о бдительности и распределили ночные дежурства. Васильков взял себе время с четырёх утра – самый сон. Но разбудил его не дежурный. Васильков проснулся от того, что под ним дрогнула земля. Подполковник открыл глаза. Дежурный стоял рядом, видимо, шёл будить, но не дошёл, стоял и смотрел в ту сторону, где вчера село солнце.

Васильков приподнялся, чтобы посмотреть: что он там такого узрел? Увидел и тут же вскочил на ноги. На западе полыхали зарницы. Но вместе с дрожью земли и долетевшим до ушей отдалённым гулом было понятно: это не природное явление, это артобстрел. Кто-то из штатских тоже проснулся, стали задавать вопросы. Васильков поспешил всех успокоить басней про зарницы. После того, как штатские утихли, быстро собрал военный совет.

– Вот что, товарищи! Не мне вам объяснять, что творится на западе. Вполне очевидно, что это враг атакует наши границы. А если там сухопутная граница, то сели мы не в Прибалтике, как считали, а Белоруссии! Видимо, – Васильков посмотрел на пилотов, – вы всё-таки сбились с курса. Вернее, вас с него сбили. Этим, кстати, объясняется и тот факт, что нас до сих пор не обнаружили ни самолёты, ни поисковые отряды. Скажу больше: вполне вероятно, что враг может нас найти раньше, чем придёт помощь! Прошу это учесть, и также помнить о том, что враг может нарядиться в нашу форму!

– И как мы их, врагов, в этом случае отличим? – задал вопрос молоденький лейтенант.

– Как-нибудь да отличим, – ответил единственное, что пришло в голову, Васильков. – Главное – будьте бдительны, товарищи!

– Товарищ подполковник, разрешите обратиться!

Васильков посмотрел на вытянувшегося перед ним командира экипажа:

– Обращайтесь!

– Где прикажете разместить пулемёт?

– Какой пулемёт? – изумлению Василькова не было предела.

– Ручной. Выдали перед вылетом. Зачем – не объяснили. Теперь, кажись, понятно.

– Так что ж вы раньше… – начал Васильков и осёкся: пустяшная получалась фраза и договаривать не стоит. Решил спросить про другое: – Обращаться-то с пулемётом умеете?

– Да так… – замялся лётчик.

– Понятно… Товарищи офицеры! – окликнул Васильков расходившихся военных. Те сразу потянулись к нему.

– Нужен хороший пулемётчик, – пояснил Васильков.

* * *

Гауптман уже четверть часа наблюдал в бинокль за людьми возле самолёта. Его не беспокоили ни выставленные часовые, ни то, что импровизированный лагерь начал просыпаться. Он опасался засады. По-хорошему следовало отправить разведчиков, чтобы более тщательно обследовать местность вокруг самолёта, но время, время! Гауптман решительно приказал лежавшему рядом фельдфебелю: – Поднимайте людей, будем выходить из леса!

Глядя на приближающееся воинское подразделение, Васильков отдал приказ:

– Отведите гражданских за самолёт!

Наблюдая на ходу за приготовлениями русских, гауптман выругался (про себя, по-немецки), но с шага не сбился. С горсткой вооружённых одними пистолетами разношёрстных вояк его хорошо подготовленные спецназовцы справятся шутя.

– Стой, кто идёт! – крикнул стоявший впереди других офицер.

– Свои! – как можно беззаботнее ответил гауптман, продолжая идти на сближение с противником.

– Стой, стрелять буду! – крикнул офицер и навёл на него пистолет.

Гауптман остановился и поднял руку, давая команду остановиться своим людям.

– Товарищ подполковник! – обиженно крикнул он. – Разве ж это дело? Мы к вам на выручку спешим, а вы нас так неласково встречаете.

– Кто вы? – требовательно спросил подполковник.

– Я ж говорю, – с досадой в голосе пояснил гауптман, – комендантский взвод Брестской комендатуры, отправлены на ваши поиски!

– Где мы, а где Брест, – усомнился подполковник, – Что-то вы далеко забрались, товарищ капитан.

– Так мы полночи на машине проехали, и только совсем недавно, разбившись на группы, стали прочёсывать местность.

– А что там за война началась? – неожиданно спросил подполковник, показывая рукой на запад.

– Война? – изобразил удивление гауптман и повернул голову в направлении дальнего пожара. – Ах, это… – как бы с облегчением произнёс он. – Так учения же начались, вы разве не в курсе?

– «Врёт, сволочь!» – возмутился старший лейтенант Гончар, который наблюдал за происходящим возле самолёта из кустов на опушке леса, куда совсем недавно прибыл вместе со своим конным отрядом. То, что подошедший к самолёту отряд – ряженый враг, у него сомнений больше не оставалось.

Хорошо, что к тому же выводу пришёл и подполковник. Он резко поднял руку, и все офицеры, что находились возле самолёта, попадали на землю, а из открытого люка крылатой машины хищно высунулся ствол пулемёта.

– Приказываю сложить оружие и поднять руки! – уже из травы приказал подполковник.

Гауптман застыл, заворожённо глядя на пулемёт. Наличие этого незамысловатого аппарата для истребления людей у экипажа самолёта в корне меняло дело. «Гранатой не достать, далековато!» – прикинул гауптман, тем не менее делая за спиной знак рукой «По команде – вперёд!», крикнул зло и обиженно: – Да вы там что, белены объелись? – и бросился в атаку.

Первые пистолетные пули, как он и надеялся, пролетели мимо. Обогнавший его диверсант сделал замах рукой и повалился, скошенный пулемётной очередью. Граната выпала у него из руки и отлетела чуть ли не под ноги гауптману. Тот резко оттолкнулся от земли, стараясь отпрыгнуть подальше, ещё в воздухе почувствовал, что шальная пуля его всё-таки достала, потом был взрыв и затмение сознания.

Как его людей атаковали вылетевшие из леса всадники, он уже не видел, как не видел мотоциклиста, который на большой скорости промелькнул на дальнем плане. Впрочем, мотоциклист остался незамеченным, кажется, и для других участников схватки…

* * *

Как и большинство спрятавшихся за самолётом, пассажиров Браун напряжённо следил за тем, как развиваются события по ту сторону фюзеляжа. Отчаянная попытка германских диверсантов (Браун быстро сообразил, кем были люди, атаковавшие их временный лагерь), пресечённая разящим пулемётным огнём, появление на поле боя русской конницы, довершившей разгром – и вот уже суперпупер засекреченный конструктор утвердился в мысли: поступление на службу в ведомство генерала Дорнберга откладывается на неопределённое время. И от этой мысли ему стало почему-то весело. Но всё опять испортил Улссон, про существование которого Браун на время забыл. Но нет, вот он, лежит рядом и зло шипит в ухо:

– Поторапливайтесь, Вернер! Пока все отвлечены зрелищем, нам самое время убраться отсюда подальше.

– Убраться? – повернул голову Браун. – Куда? Зачем?

– Я же сказал: подальше. Отсидимся в каком-нибудь укромном месте до подхода наших войск. А они будут здесь очень скоро, поверьте мне!

Вот ещё! Он даже не уверен, хочет ли, чтобы его везли в Берлин и далее по назначению, а уж бежать, стирая ноги – избави Боже! Все эти мысли, по-видимому, отразились на лице Брауна, на что Улссон тут же привёл последний аргумент: достал пистолет и больно ткнул стволом в бок инженера.

– Быстро!

«Выстрелит», – понял Браун и подчинился насилию.

Пригнувшись, они побежали прочь от самолёта, хотя могли это делать и в полный рост: на их побег никто не обратил внимания. За исключением спецагента Маруси, которая незамедлительно устремилась следом за беглецами.

– Пятеро пленных, включая командира группы, остальные диверсанты уничтожены. А с нашей стороны, не считая четверых раненых, никаких потерь! Неплохой итог, а, товарищ подполковник?

– Пожалуй, – согласился Васильков, с улыбкой глядя на довольную физиономию Гончара. – Главное, все пассажиры живы!

– Это да, – кивнул пограничник.

– Кстати, – напомнил Васильков, – вы так и не рассказали: как вы здесь оказались?

Гончар, не артачась, изложил вкратце и своими словами историю, которая нам уже известна, завершив повествование словами:

– Перед самым выходом из Петрограда пришла радиограмма о вашем самолёте, и о том, что немцы его тоже ищут.

– Не только ищут, – перебил Гончара Васильков, – но, как видите, и нашли.

– Да, – согласился Гончар. – Но ваша бдительность, и то, что мы вовремя подоспели, свели их временный успех к нулю. Однако, – огляделся пограничник, – где сопровождавшие самолёт представители органов?

Васильков кивнул в сторону лежащего неподалёку гебиста.

– Где девушка? – спросил его Гончар, когда оказался рядом, но тот лишь пожал плечами.

– Да вот тут она лежала, – показала рукой пожилая пассажирка, – а куда делась – не знаю…

– А вот тут были ещё двое мужчин, – сказал гражданин в шляпе, – теперь они тоже исчезли…

– Ясно! – Гончар быстро определил возможное направление побега. – Лукашенко, Янукович, Медведев, по коням!

Браун был неплохим спортсменом, но бегать привык по ровной поверхности.

– И как тебя угораздило?

Улссон склонился над побелевшим Брауном. С повреждённой ноги осторожно сняли ботинок, потом носок. Щиколотка на глазах распухала и наливалась багрянцем.

«Вряд ли это вывих, – подумал Улссон, – но попробовать стоит», – и дёрнул за ногу. Браун вскрикнул и потерял сознание. «Ладно, отсидимся здесь», – решил Улссон, но шум приближающейся погони потребовал принятия другого решения. «Извини, Вернер, но у меня приказ: если не нам, то никому!» Улссон навёл на лежащего без сознания инженера пистолет.

В нескольких метрах от них выскочила из засады спецагент Анюта, в её вытянутой руке была зажата авторучка. Улссон не успел перенаправить ствол, как почувствовал удар в плечо. Кисть самопроизвольно разжалась, и оружие упало на землю. Морщась от боли, Улссон потянулся к оружию здоровой рукой, но девушка в высоком прыжке нанесла ему удар ногой в голову и агент абвера отключился.

Анюта спрятала авторучку, подняла пистолет Улссона, и встала в киношную позу, держа поверженного врага на прицеле. Такой и увидели картинку подоспевшие пограничники…

Служили два товарища, ага…

– Товарищ подполковник, капитан Грачкин, представляюсь по случаю прибытия к новому месту службы!..

Вечером комендант военной базы «Заячий остров» подполковник Шарабарин и его новый заместитель вдвоём потребляли привезённый Грачкиным коньяк.

– Только мы тут с тобой настоящие чекисты! – пьяно тряс головой Шарабарин. – И нечего нам добро, – он указал пальцем на бутылку коньяка, – на всякую мутотень переводить.

Грачкин согласно кивал, хотя в душе был с товарищем подполковником не согласен, он рассчитывал на более представительную компанию, но спорить с начальством всё одно, что ссать против ветра, а Грачкин на своей шкуре испытал, каково это, иначе не угодил бы в эту ссылку…

– … Вот вы мне скажите, товарищ подполковник, – канючил Грачкин.

– Не «товарищ подполковник», а Виталий Аристархович, – поправил его Шарабарин, – мы же условились: без чинов.

– Виноват, товарищ… Виталий Аристархович. Вот вы мне скажите: должен был я выполнить просьбу старшего по званию, или нет?

– Нет, не должен, – мотнул головой Шарабарин, и, насладившись растерянностью на лице Грачкина, воздел палец к потолку: – Обязан!

– Вот и я так думаю, – вновь воспрянул духом Грачкин, – а они меня за это вместо обещанного повышения в звании понизили, и в эту дыру запихали! Ой, простите…

– Бог простит, – отмахнулся Шарабарин. – Я тебе, брат Грачкин, больше скажу: у этой дыры есть более конкретное имя – жопа! Чё ты на меня вылупился, как баран на новые ворота? Да, меня, в отличие от тебя, сюда на повышение прислали, и даже звание очередное присвоили досрочно, а всё равно как наказали. И всё из-за какой-то сучки… – В этом месте Шарабарин опомнился и строго погрозил Грачкину пальцем. – Я последних слов не говорил, а ты их не слышал, понял?!

– Так точно, – кивнул Грачкин, – Я – могила!

– Это если будешь языком трепать, тогда да: ты – могила, – зловеще пообещал Шарабарин, и тут же лицо его расплылось в улыбке: – А пока язык за зубами держишь – живи, брат Грачкин! Скажу больше: держись меня. Станем вместе из этой задницы выбираться!

Три ступеньки вниз. За массивной деревянной дверью хозблок. Справа просторная вешалка, слева вход в умывальник. Там же, возле умывальника, дверь нужника. Ещё одна дверь, за ней недлинный коридор, с каждой стороны по четыре двери, за ними крохотные комнатушки. Офицерское общежитие номер два, так на канцелярском языке именовалось это отдельно расположенное сооружение. Именно сооружение, и именно отдельно расположенное. Назвать его отдельно стоящим зданием язык не поворачивался, поскольку оно врыто в землю почти по самую крышу. По этой причине все окна в эту самую крышу и вмонтированы. Потолки низкие. По такому же принципу построен и остальной военный городок, который в донесениях именовался «Турбаза «Заячий остров».

Таких зарытых по самые уши в землю гарнизонов построено вдоль наших западных рубежей за месяц, предшествующий германскому вторжению, где-то с десяток. В случае продвижения противника вглубь союзной территории их предполагалось использовать в качестве опорных пунктов для разведывательно-диверсионной деятельности в тылу врага спецподразделений союзных войск.

Как на посту коменданта одного из таких гарнизонов оказался шкодливый майор, а теперь уже и подполковник Шарабарин, и уже тем более как к нему в помощники затесался любитель подслушивать чужие разговоры бывший майор, а ныне капитан Грачкин, следовало спросить у неизвестного крючкотвора из кадрового управления КГБ. Впрочем, он бы ответил: а что? Мне приказали отправить в дыру, я и отправил. И, поди, купи его за рупь за двадцать…

Не пыли, пехота…

Курьерский из Петрограда останавливался редко, но на этой станции тормозил явно на стоянку. Сосед по купе, ухватив со стола пачку папирос, устремился в коридор. Вскоре стал слышен его разговор с проводницей:

– Хозяйка, что за станция, сколько стоим?

– Красноуфимск, стоим две минуты. Из вагона никого выпускать не буду!

– Да я только возле подножки подымлю…

Голоса стихли. Пётр, который собирался предложить Светлане размять ноги, разочарованно вздохнул:

– Только две минуты…

Добавить к сказанному нечего: и так понятно, что променад придётся отложить, скорее всего, до Екатеринбурга. Поезд, лязгнув напоследок буферами, замер у перрона.

Пётр машинально засёк время и вышел в коридор. Ничего примечательного за окошком не наблюдалось. Тёмно-серый после недавнего дождя перрон, кирпичное здание вокзала, к которому от поезда направлялось несколько человек с вещами. «Прибыли люди» – констатировал Пётр.

– Долгонько, однако…

Пётр взглянул на вышедшего из соседнего купе мужчину.

– Долго стоим, говорю, – пояснил тот. – Две минуты давно прошли.

Пётр посмотрел на часы и согласно кивнул.

– Действительно, – подтвердил он, – уже пошла шестая минута.

– Дойду до проводницы, узнаю, что стряслось, – сказал мужчина и стал протискиваться мимо Петра.

В это время за окном купе по соседнему пути загрохотал встречный поезд. И почти сразу позвала Светлана:

– Петя, посмотри!

Пётр вернулся в купе. Светлана смотрела в окно, за которым проходил грузовой состав. Это на него она предлагала посмотреть? Пётр присмотрелся и быстро понял, что привлекло его боевую подругу. За окном проходил не просто грузовой состав. По соседнему пути шёл воинский эшелон. Пассажирские вагоны чередовались с платформами; на них стояла прикрытая брезентом бронетехника, среди которой Пётр без труда отличил БМП. Перехватив взгляд жены, пожал плечами:

– Мало ли…

В дверях возник сосед по купе.

– Творится что-то странное, – возвестил он. – Проводница сказала, начальник поезда предупредил, что стоять будем долго, но сколько долго – неизвестно. И по какой причине – тоже. Так что можете пойти погулять.

– Вот здорово! – обрадовалась Светлана и засобиралась на выход.

Пётр восторгов жены по поводу непредвиденной задержки курьерского поезда никак не разделял, поскольку понимал: подобная задержка может быть вызвана только особыми обстоятельствами; тем не менее встал и было собрался выйти вслед за Светой, как по пути, соседнему с тем, по которому только что проследовал поезд, застучал на стыках ещё один состав. И это снова был воинский эшелон.

– Ты идёшь? – поторопила из коридора Светлана.

– Иди пока одна, – откликнулся Пётр, – я догоню…

– Так вы остаётесь? – обрадовался сосед. – Тогда я ещё разок курну, ладно? – и, не дожидаясь ответа, затопал по коридору вслед за Светланой.

По мере того, как по соседним путям один за другим проносились воинские эшелоны, всё тревожнее становилось на душе у Петра.

Вернулся сосед. Решительно сел на полку. Посоветовал:

– Идите. А то ваша супруга всё время на дверь вагона поглядывает.

На перроне встревоженная Светлана сразу спросила:

– Там, – кивнула в сторону, где невидимый за пассажирским поездом грохотал очередной состав, – проходят одни воинские эшелоны?

Пётр коротко кивнул, успокаивающе придержал жену за плечи, сказал:

– Я сейчас, – и направился в сторону группы людей, кучковавшейся вокруг высокого военного. Подойдя вплотную, козырнул:

– Лейтенант Ежов! Товарищ капитан, разрешите вас на пару слов?

Капитан кивнул, они отошли в сторону от остальных мужчин, среди которых, как заметил Пётр, был их поездной начальник.

– Слушаю вас, товарищ лейтенант. – Взгляд капитана был цепким, оценивающим.

– Вы военный комендант станции? – спросил Пётр.

Во взгляде капитана промелькнуло удивление:

– Точно так. Как определили, спрашивать не буду, спрошу: чего вы, товарищ лейтенант, хотите?

– Хочу знать, что происходит, – ответил Пётр.

– Ваши документы, – потребовал капитан.

Внимательно изучив предъявленные бумаги, вернул их владельцу. Спросил:

– А что сами успели заметить?

– Во-первых, – начал перечислять Пётр, – задержан курьерский поезд. Не под обгон, поскольку нас никто не обгонял, и, вообще, следом за нами никто не прибывал. Станция небольшая, я бы заметил. Во-вторых, все встречные поезда являются воинскими эшелонами. Идут они слишком плотно и, поскольку участок здесь двухпутный, смею предположить: идут по обоим путям одновременно.

Пётр замолк, а в глазах коменданта, казалось, промелькнуло уважение.

– Это всё, что успели заметить? – уточнил он.

– Всё, – подтвердил Пётр. – Мало?

– Нет, – покачал головой капитан, – вполне достаточно. Настолько достаточно, что прибавить мне к вашим наблюдениям нечего.

Капитан собрался было вернуться к группе ожидавших его людей, но Пётр его придержал:

– Товарищ капитан, вы видели мои документы. Скажите, может, мне сойти с поезда?

По взгляду капитана Пётр понял, что угадал. Но взгляд к делу не пришпилишь. Ответил же капитан следующее:

– Следуйте, товарищ лейтенант, к месту назначения. Это всё, что я могу вам посоветовать. – И заметив, как огорчился Пётр, негромко добавил: – Эшелоны здесь всё одно останавливаться не будут.

Пройдя мимо ожидавшей его жены, Пётр молча полез в вагон. Встревоженная Светлана устремилась следом. Оказавшись вдвоём в купе, Пётр закрыл дверь, и лишь после этого взволнованно сказал:

– Светка, это наши!

«Подъезжаем к станции Екатеринбург, стоянка поезда двадцать минут!» Выдав это сообщение, поездное радио вернулось на музыкальную волну.

«Всё стало вокруг голубым и зелёным,
В ручьях забурлила, запела вода»…

Пётр решительно встал перед женой.

– Светка, я выхожу!

И тут же получил столь же решительный ответ:

– Я с тобой!

… «Любовь от себя никого не отпустит»…

Пётр ожидал уговоров, даже слёз, к этому он был готов. Но такое… Эх, плохо он ещё знал свою жену!

– Светик, это неправильно. Я, если повезёт, сразу уеду в действующую армию – ты ведь понимаешь, что это война? – и ты останешься одна в чужом городе. Будет гораздо лучше, если ты доедешь до станции назначения, ведь оттуда рукой подать до нашего посёлка, там твоя мама, которой наверняка нужна сейчас поддержка…

У Пётра кончались аргументы, а Светлана, после сказанных ей слов, больше никак не реагировала, только смотрела на него распахнутыми настежь глазами. От этого взгляда по спине бежали мурашки, хотелось сказать: «Конечно, давай выйдем вместе!» Но говорить надо было другое, а все нужные слова закончились.

– Вот и товарищ… – Пётр от отчаяния решил почему-то призвать на помощь соседа по купе, то ли рассчитывая, что у того словарный запас больше, то ли ещё по какой причине. Только тот, придавленный до того к полке словами о войне, вдруг разом обрёл подвижность, вскочил и, бормоча под нос какую-то околёсицу, ужом выскользнул в коридор.

Пока Пётр растерянно смотрел ему вслед, Света встала, закрыла дверь купе и обняла мужа за шею.

– Дурачок, – ласково сказала она. – Я ведь дочь командира, если ты не забыл. Мне с детства внушали, как следует себя вести в подобном случае. Я не буду на тебе виснуть и источать ручьями влагу. На фронт, так на фронт! В конце концов, на то ты и солдат! Но проводить мужа до эшелона долг каждой офицерской жены, и ты не должен лишать меня моего права! Давай собираться!

* * *

Дорогой читатель! Мы с тобой перелистнули уже не одну сотню страниц, и каждый раз ты тщательно обшаривал кусты в поисках спрятанного там рояля. В этот раз не буду оправдываться. Нет, всё-таки одно оправдание я себе позволю: жизнь – штука интересная и непредсказуемая, иногда она творит такие чуднЫе вещи, которые ни одной рояльной фабрике не снились!

На одном из дальних путей станции Екатеринбург, возле замершего на техническую стоянку воинского эшелона отец обнимал дочь.

– Папка, – шептала Светлана, по щекам которой вопреки обещанию текли слёзы. – То, что мы здесь встретились, такое только в кино бывает…

Полковник Галин погладил дочь по волосам:

– Я тоже этому рад, но только с одной стороны. А с другой – лучше бы вы проехали мимо!

– Не понимаю… – вскинула глаза Светлана.

– Я ведь не хотел, чтобы Пётр поехал на эту войну. По крайней мере, не сейчас. Хотел, чтобы вы подольше побыли вместе, да и мать возле вас душой отдыхала. На него в штабе округа уже и приказ о новом назначении заготовили. Э, да что там говорить! – Полковник в сердцах махнул рукой.

– Папка, папка, – покачала головой Светлана. – Ты хоть Петру и командир, а характер его знаешь, выходит, плохо. Не стал бы он в тылу отсиживаться, когда вы воюете, добился бы отмены приказа и припустил за вами. Так что всё сегодня случилось правильно. Ты ведь с приказом о его новом назначении вопрос решишь?

– Решу. За это не волнуйся!

– А ты за нас не волнуйся. Особенно за маму. Ей скоро будет на что отвлечься…

– Ты это про что? – Галин внимательно посмотрел на скромно потупившую глаза дочь. – Да ладно… Быстро вы, однако, управились!

– А чего тянуть? – улыбнулась Светлана. – Или я не понимаю, какая теперь в мире обстановка?

– Пётр знает?

– Сейчас узнает.

– Это правильно. Так ему воевать легче будет. А вот и он!

Раскрасневшийся от быстрого бега Пётр замер возле них.

– Устроился? – спросил Галин.

– Так точно!

– Вот и ладно. Вы тут прощайтесь, скоро отправляемся, а я пойду.

Галин поцеловал дочь и упругой походкой пошёл вдоль эшелона.

Сколько они так простояли, обнявшись – никто время не засекал. О чём говорили – никто не записывал. Только когда паровоз дал гудок, следом за которым лязгнули буфера вагонов, Пётр окатил на жену таким взглядом потерявшегося щенка, что она невольно улыбнулась сквозь слёзы:

– Целуй и беги! Обязательно возвращайся, а мы тебя ждать будем: я и твой сын!

В глазах Петра вспыхнула безумная радость. Он стал быстро-быстро целовать мокрое от слёз лицо Светланы на глазах у гладящих из окон проплывающего мимо состава солдат.

– Беги, а то не успеешь! – Светлана вырвалась из объятий. Пётр метнулся к ближайшему вагону, где его подхватили крепкие руки товарищей и втащили на подножку. Он стоял на ней и махал пилоткой, пока поезд не увёз его за поворот…

* * *

Военный совет был прерван на полуслове вошедшим в комнату адъютантом. Присутствующие с напряжением – понимали: без веской причины такого бы не случилось! – следили за тем, как подтянутый подполковник подошёл к командующему фронтом и о чём-то негромко стал докладывать. Брови командующего Западным фронтом генерал-полковника Рокоссовского взлетели вверх.

– Что, так и говорят: не терпит отлагательства? – во всеуслышание переспросил он.

– Так точно! – в той же тональности ответил адъютант.

– Ну, коли так… – Рокоссовский пожал плечами и посмотрел на собравшихся офицеров: – Командарм 5-й Сибирской!

С места вскочил немолодой уже генерал-лейтенант.

– Пройдите на узел связи, – недовольно морщась, приказал Рокоссовский. – Вас срочно требуют из штаба армии! А мы, – он оглядел остальных, – тем временем продолжим…

Генерал-лейтенант в сопровождении адъютанта командующего проследовал на узел связи и чуть ли не вырвал из руки связиста телефонную трубку.

– Прошкин у аппарата! – прорычал он.

Принятое сообщение вызвало сильный прилив крови к лицу и шее генерала.

– Да вы там что, вконец охренели! – прокричал он в трубку. На том конце что-то, видимо, пытались объяснить, но генерал слушать не стал, прокричав: – Да пошёл ты!..

Связист едва успел перехватить трубку, которой генерал собирался шмякнуть об аппарат, тем самым предотвратив порчу казённого имущества.

– Что-то серьёзное? – полюбопытствовал подполковник, но генерал лишь зыркнул в его сторону налитым кровью глазом, потом как-то обречённо махнул рукой, сказал «Ээх!» и, расстёгивая на ходу ворот кителя, поплёлся к комнате, где шло совещание. Перед дверью всё же опомнился. Привёл себя в порядок, застегнул верхнюю пуговицу и лишь после этого вошёл.

Сообщение командующего 5-й армией вызвало за столом лёгкий переполох. Рокоссовскому же показалось, что он ослышался, и Константин Константинович переспросил:

– Повторите, товарищ генерал-лейтенант, что случилось с командиром 54-й бригады?

– Генерал-майор Волохин госпитализирован с подозрением на язву желудка! – испытывая крайнюю неловкость, повторил злосчастный Прошкин.

– Вы понимаете, что вы говорите?! – вскричал Рокоссовский. – Через несколько часов германские войска с высокой степенью вероятности атакуют наши границы, а у вас выбывает из строя командир одной из мотострелковых бригад! Это же ЧП! Вы это понимаете, товарищ генерал-лейтенант?!

– Так точно, понимаю! – глядя в стол, ответил Прошкин.

Сидящий по правую руку от командующего представитель ГКО, начальник Оперативного отдела Генерального штаба генерал-лейтенант Жуков спросил, обращаясь к Прошкину:

– Так какого чёрта ты его с собой на войну поволок, коли он такой больной?!

– Так сроду не было у Волохина никакой язвы! – в сердцах воскликнул Прошкин и тут же поправился: – Во всяком случае, я об этом слышу впервые!

– Хватит! – пристукнул по столу Рокоссовский. – С этим разберёмся позже. А теперь отвечайте, товарищ генерал-лейтенант: есть у вас в армии подходящая кандидатура на должность комбрига, или этим заняться штабу армии?

– Так сходу и не отвечу, товарищ генерал-полковник, – замялся Прошкин. – Разрешите доложить свои соображения через час?

– Час – это много! – поднимаясь с места, жёстко сказал Жуков. – Разрешите, товарищ генерал-полковник? – обратился он к Рокоссовскому.

– Говорите, Георгий Константинович, – кивнул тот.

– Некоторое время назад я по поручению ГКО и Генштаба проводило внезапную проверку 5-й Сибирской ударной армии. В 54-й мотострелковой бригаде присутствовал лично. В самом начале учений дал вводную: командир бригады условно убит…

– Вот и накаркал… – явственно произнёс кто-то за столом.

Рокоссовский строго постучал карандашом по столу, прерывая раздавшиеся смешки.

– С шутником поговорю отдельно, – пообещал он, – остальных предупреждаю о недопустимости подобного рода замечаний! Продолжайте, Георгий Константинович!

– Так вот, по моему приказу до конца учений бригадой командовал командир 541-го мотострелкового полка полковник Галин. И командовал отлично! В сложившейся обстановке считаю его кандидатуру наиболее подходящей!

– А вы что на это скажете? – спросил Рокоссовский у Прошкина.

– Ну, раз такое дело… – Было видно, что пустые фразы помогают Прошкину что-то там себе сообразить. – Коли Генеральный штаб… – Видно, досоображал, потому что резко прекратил бубнить и чётко резюмировал: – Я поддерживаю кандид