/ Language: Русский / Genre:prose_rus_classic,

Раковый Корпус

Александр Солженицын


Солженицын Александр И

Раковый корпус

Александр Солженицын

Раковый корпус

Оглавление

Часть первая

1. Вообще не рак

2. Образование ума не прибавляет

3. Пчглка

4. Тревоги больных

5. Тревоги врачей

6. История анализа

7. Право лечить

8. Чем люди живы

9. Tumor cordis

10. Дети

11. Рак бергзы

12. Все страсти возвращаются

13. И тени тоже

14. Правосудие

15. Каждому свог

16. Несуразности

17. Иссык-кульский корень

18. "И пусть у гробового входа..."

19. Скорость, близкая свету

20. Воспоминание о Прекрасном

21. Тени расходятся

Часть вторая

22. Река, впадающая в пески

23. Зачем жить плохо

24. Переливая кровь

25. Вега

26. Хорошее начинание

27. Что кому интересно

28. Всюду нечет

29. Слово жгсткое, слово мягкое

30. Старый доктор

31. Идолы рынка

32. С оборота

33. Счастливый конец

34. Потяжелей немного

35. Первый день творения

36. И последний день

{5}

1

Раковый корпус носил и номер тринадцать. Павел Николаевич Русанов никогда не был и не мог быть суеверен, но что-то опустилось в нгм, когда в направлении ему написали: "тринадцатый корпус". Вот уж ума не хватило назвать тринадцатым какой-нибудь протечный или кишечный.

Однако во всей республике сейчас не могли ему помочь нигде, кроме этой клиники.

- Но ведь у меня - не рак, доктор? У меня ведь - не рак? - с надеждой спрашивал Павел Николаевич, слегка потрагивая на правой стороне шеи свою злую опухоль, растущую почти по дням, а снаружи всг так же обтянутую безобидной белой кожей.

- Да нет же, нет, конечно,- в десятый раз успокоила его доктор Донцова, размашистым почерком исписывая страницы в истории болезни. Когда она писала, она надевала очки - скруглгнные четыргхугольные, как только прекращала писать - снимала их. Она была уже немолода, и вид у нег был бледный, очень усталый.

Это было ещг на амбулаторном пригме, несколько дней назад. Назначенные в раковый даже на амбулаторный пригм, больные уже не спали ночь. А Павлу Николаевичу Донцова определила лечь и как можно быстрей.

Не сама только болезнь, не предусмотренная, не подготовленная, налетевшая как шквал за две недели на беспечного счастливого человека,- но не меньше болезни угнетало теперь Павла Николаевича то, что приходилось ложиться в эту клинику на общих основаниях, как он лечился уже не помнил когда. Стали звонить - Евгению Семгновичу, и Шендяпину, и Ульмасбаеву, а те в спою очередь звонили, выясняли возможности, и нет ли в этой клинике спецпалаты или нельзя хоть временно организовать маленькую комнату как спецпалату. Но по здешней тесноте не вышло ничего.

И единственное, о чем удалось договориться через главного врача - что можно будет миновать пригмный покой, общую баню и переодевалку.

И на их голубеньком "москвичике" Юра подвгз отца и мать к самым ступенькам Тринадцатого корпуса.

Несмотря на морозец, две женщины в застиранных бумазейных халатах стояли на открытом каменном крыльце - гжились, а стояли. {6}

Начиная с этих неопрятных халатов всг было здесь для Павла Николаевича неприятно: слишком истгртый ногами цементный пол крыльца; тусклые ручки двери, захватанные руками больных; вестибюль ожидающих с облезлой краской пола, высокой оливковой панелью стен (оливковый цвет так и казался грязным) и большими рейчатыми скамьями, на которых не помещались и сидели на полу приехавшие издалека больные - узбеки в стгганых ватных халатах, старые узбечки в белых платках, а молодые - в лиловых, красно-зелгных, и все в сапогах и в галошах. Один русский парень лежал, занимая целую скамейку, в расстггнутом, до полу свешенном пальто, сам истощавший, а с животом опухшим и непрерывно кричал от боли. И эти его вопли оглушили Павла Николаевича и так задели, будто парень кричал не о себе, а о нгм.

Павел Николаевич побледнел до губ, остановился и прошептал:

- Капа! Я здесь умру. Не надо. Вернгмся.

Капитолина Матвеевна взяла его за руку твердо и сжала:

- Пашенька! Куда же мы вернгмся?.. И что дальше?

- Ну, может быть, с Москвой ещг как-нибудь устроится... Капитолина Матвеевна обратилась к мужу всей своей широкой головой, ещг уширенной пышными медными стрижеными кудрями:

- Пашенька! Москва - это, может быть, ещг две недели, может быть не удастся. Как можно ждать? Ведь каждое утро она больше!

Жена крепко сжимала его у кисти, передавая бодрость. В делах гражданских и служебных Павел Николаевич был неуклонен и сам,- тем приятней и спокойней было ему в делах семейных всегда полагаться на жену: всг важное она решала быстро и верно.

А парень на скамейке раздирался-кричал!

- Может, врачи домой согласятся... Заплатим...- неуверенно отпирался Павел Николаевич.

- Пасик! - внушала жена, страдая вместе с мужем,- ты знаешь, я сама первая всегда за это: позвать человека и заплатить. Но мы же выяснили: эти врачи не ходят, денег не берут. И у них аппаратура. Нельзя...

Павел Николаевич и сам понимал, что нельзя. Это он говорил только на всякий случай.

По уговору с главврачом онкологического диспансера их должна была ожидать старшая сестра в два часа дня вот здесь, у низа лестницы, по которой сейчас осторожно спускался больной на костылях. Но, конечно, старшей сестры на месте не было, и каморка ег под лестницей была на замочке.

- Ни с кем нельзя договориться! - вспыхнула Капитолина Матвеевна.За что им только зарплату платят!

Как была, объятая по плечам двумя чернобурками, Капитолина Матвеевна пошла по коридору, где написано было: "В верхней одежде вход воспрещгн". {7}

Павел Николаевич остался стоять в вестибюле. Боязливо, лггким наклоном головы направо, он ощупывал свою опухоль между ключицей и челюстью. Такое было впечатление, что за полчаса - с тех пор, как он дома в последний раз посмотрел на нег в зеркало, окутывая кашне,- за эти полчаса она будто ещг выросла. Павел Николаевич ощущал слабость и хотел бы сесть. Но скамьи казались грязными и ещг надо было просить подвинуться какую-то бабу в платке с сальным мешком на полу между ног. Даже издали как бы не достигал до Павла Николаевича смрадный запах от этого мешка.

И когда только научится наше население ездить с чистыми аккуратными чемоданами! (Впрочем, теперь, при опухоли, это уже было всг равно.)

Страдая от криков того парня и от всего, что видели глаза, и от всего, что входило через нос, Русанов стоял, чуть прислонясь к выступу стены. Снаружи вошгл какой-то мужик, перед собой неся поллитровую банку с наклейкой, почти полную жглтой жидкостью. Банку он нгс не пряча, а гордо приподняв, как кружку с пивом, выстоянную в очереди. Перед самым Павлом Николаевичем, чуть не протягивая ему эту банку, мужик остановился, хотел спросить, но посмотрел на котиковую шапку и отвернулся, ища дальше, к больному на костылях:

- Милай! Куда это несть, а?

Безногий показал ему на дверь лаборатории.

Павла Николаевича просто тошнило.

Раскрылась опять наружная дверь - ив одном белом халате вошла сестра, не миловидная, слишком долголицая. Она сразу заметила Павла Николаевича и догадалась, и подошла к нему.

- Простите,- сказала она через запышку, румяная до цвета накрашенных губ, так спешила.- Простите пожалуйста! Вы давно меня ждгте? Там лекарства привезли, я принимаю.

Павел Николаевич хотел ответить едко, но сдержался. Уж он рад был, что ожидание кончилось. Подошгл, неся чемодан и сумку с продуктами, Юра - в одном костюме, без шапки, как правил машиной - очень спокойный, с покачивающимся высоким светлым чубом.

- Пойдгмте! - вела старшая сестра к своей кладовке под лестницей.- Я знаю, Низамутдин Бахрамович мне говорил, вы будете в свогм белье и привезли свою пижаму, только ещг не ношенную, правда?

- Из магазина.

- Это обязательно, иначе ведь нужна дезинфекция, вы понимаете? Вот здесь вы переоденетесь.

Она отворила фанерную дверь и зажгла свет. В каморке со скошенным потолком не было окна, а висело много графиков цветными карандашами.

Юра молча зангс туда чемодан, вышел, а Павел Николаевич вошгл переодеваться. Старшая сестра рванулась куда-то ещг за это время сходить, но тут подошла Капитолина Матвеевна: {8}

- Девушка, вы что, так торопитесь?

- Да н-немножко...

- Как вас зовут?

- Мита.

- Странное какое имя. Вы не русская?

- Немка...

- Вы нас ждать заставили.

- Простите пожалуйста. Я сейчас там принимаю...

- Так вот слушайте, Мита, я хочу, чтоб вы знали. Мой муж заслуженный человек, очень ценный работник. Его зовут Павел Николаевич.

- Павел Николаевич, хорошо, я запомню.

- Понимаете, он и вообще привык к уходу, а сейчас у него такая серьгзная болезнь. Нельзя ли около него устроить дежурство постоянной сестры?

Озабоченное неспокойное лицо Миты ещг озаботилось. Она покачала головой:

- У нас кроме операционных на шестьдесят человек три дежурных сестры днгм. А ночью две.

- Ну вот, видите! Тут умирать будешь, кричать - не подойдут.

- Почему вы так думаете? Ко всем подходят.

Ко "всем"!.. Если она говорила "ко всем", то что ей объяснять?

- К тому ж ваши сестры меняются?

- Да, по двенадцать часов.

- Ужасно это обезличенное лечение!.. Я бы сама с дочерью сидела посменно! Я бы постоянную сиделку за свой счгт пригласила,-мне говорят-и это нельзя..?

- Я думаю, это невозможно. Так никто ещг не делал. Да там в палате и стула негде поставить.

- Боже мой, воображаю, что это за палата! Ещг надо посмотреть эту палату! Сколько ж там коек?

- Девять. Да это хорошо, что сразу в палату. У нас новенькие лежат на лестницах, в коридорах.

- Девушка, я буду всг-таки просить, вы знаете своих людей, вам легче организовать. Договоритесь с сестрой или с санитаркой, чтобы к Павлу Николаевичу было внимание не казгнное...- она уже расщглкнула большой чгрный ридикюль и вытянула оттуда три пятидесятки.

Недалеко стоявший молчаливый сын отвернулся.

Мита отвела обе руки за спину.

- Нет, нет. Таких поручений...

- Но я же не вам даю! - совала ей в грудь растопыренные бумажки Капитолина Матвеевна.- Но раз нельзя это сделать в законном порядке... Я плачу за работу! А вас прошу только о любезности передать!

- Нет-нет,- холодела сестра.- У нас так не делают. Со скрипом двери из каморки вышел Павел Николаевич в новенькой зелено-коричневой пижаме и тгплых комнатных туфлях с меховой оторочкой. На его почти безволосой голове была новенькая {9} малиновая тюбетейка. Теперь, без зимнего воротника и кашне, особенно грозно выглядела его опухоль в кулак на боку шеи. Он и голову уже не держал ровно, а чуть набок.

Сын пошгл собрать в чемодан всг снятое. Спрятав деньги в ридикюль, жена с тревогой смотрела на мужа:

- Не замгрзнешь ли ты?.. Надо было тгплый халат тебе взять. Привезу. Да, здесь же шарфик,- она вынула из его кармана.- Обмотай, чтоб не простудить! - В чернобурках и в шубе она казалась втрое мощнее мужа.Теперь иди в палату, устраивайся. Разложи продукты, осмотрись, продумай, что тебе нужно, я буду сидеть ждать. Спустишься, скажешь - к вечеру всг привезу.

Она не теряла головы, она всегда всг предусматривала. Она была настоящий товарищ по жизни. Павел Николаевич с благодарностью и страданием посмотрел на нег, потом на сына.

- Ну, так значит едешь, Юра?

- Вечером поезд, папа,- подошгл Юра. Он держался с отцом почтительно, но, как всегда, порыва у него не было никакого, сейчас вот - порыва разлуки с отцом, оставляемым в больнице. Он всг воспринимал погашение.

- Так, сынок. Значит, это первая серьгзная командировка. Возьми сразу правильный тон. Никакого благодушия! Тебя благодушие губит! Всегда помни, что ты - не Юра Русанов, не частное лицо, ты - представитель за-ко-на, понимаешь?

Понимал Юра или нет, но Павлу Николаевичу трудно было сейчас найти более точные слова. Мита мялась и рвалась идти.

- Так я же подожду с мамой,- улыбался Юра.- Ты не прощайся, иди пока, пап.

- Вы дойдгте сами?-спросила Мита.

- Боже мой, человек еле стоит, неужели вы не можете довести его до койки? Сумку донести!

Павел Николаевич сиротливо посмотрел на своих, отклонил поддерживающую руку Миты и, крепко взявшись за перила, стал всходить. Сердце его забилось, и ещг не от подъгма совсем. Он всходил по ступенькам, как всходят на этот, на как его... ну, вроде трибуны, чтобы там, наверху, отдать голову.

Старшая сестра, опережая, взбежала вверх с его сумкой, там что-то крикнула Марии и ещг прежде, чем Павел Николаевич прошгл первый марш, уже сбегала по лестнице другою стороной и из корпуса вон, показывая Капитолине Матвеевне, какая тут ждгт ег мужа чуткость.

А Павел Николаевич медленно взошгл на лестничную площадку - широкую и глубокую - какие могут быть только в старинных зданиях. На этой серединной площадке, ничуть не мешая движению, стояли две кровати с больными и ещг тумбочки при них. Один больной был плох, изнургн и сосал кислородную подушку.

Стараясь не смотреть на его безнадгжное лицо, Русанов повернул и пошгл выше, глядя вверх. Но и в конце второго марша его не ждало ободрение. Там стояла сестра Мария. Ни улыбки, ни {10} привета не излучало ег смуглое иконописное лицо. Высокая, худая и плоская, она ждала его, как солдат, и сразу же пошла верхним вестибюлем, показывая, куда. Отсюда было несколько дверей, и только их не загораживая, ещг стояли кровати с больными. В безоконном завороте под постоянно горящей настольной лампой стоял письменный столик сестры, ег же процедурный столик, а рядом висел настенный шкаф, с матовым стеклом и красным крестом. Мимо этих столиков, ещг мимо кровати, и Мария указала длинной сухой рукой:

- Вторая от окна.

И уже торопилась уйти - неприятная черта общей больницы, не постоит, не поговорит.

Створки двери в палату были постоянно распахнуты, и всг же, переходя порог, Павел Николаевич ощутил влажно-спгртый смешанный, отчасти лекарственный запах - мучительный при его чуткости к запахам.

Койки стояли попергк стен тесно, с узкими проходами по ширине тумбочек, и средний проход вдоль комнаты тоже был двоим разминуться.

В этом проходе стоял коренастый широкоплечий больной в розовополосчатой пижаме. Толсто и туго была обмотана бинтами вся его шея - высоко, почти под мочки ушей. Белое сжимающее кольцо бинтов не оставляло ему свободы двигать тяжглой тупой головой, буро заросшей.

Этот больной хрипло рассказывал другим, слушавшим с коек. При входе Русанова он повернулся к нему всем корпусом, с которым наглухо сливалась голова, посмотрел без участия и сказал:

- А вот - ещг один рачок.

Павел Николаевич не счгл нужным ответить на эту фамильярность. Он чувствовал, что и вся комната сейчас смотрит на него, но ему не хотелось ответно оглядывать этих случайных людей и даже здороваться с ними. Он лишь отодвигающим движением повгл рукой в воздухе, указывая бурому больному посторониться. Тот пропустил Павла Николаевича и опять так же всем корпусом с приклгпанной головой повернулся вослед.

- Слышь, браток, у тебя рак - чего? - спросил он нечистым голосом.

Павла Николаевича, уже дошедшего до своей койки, как заскоблило от этого вопроса. Он поднял глаза на нахала, стараясь не выйти из себя (но всг-таки плечи его дгрнулись), и сказал с достоинством:

- Ни чего. У меня вообще не рак.

Бурый просопел и присудил на всю комнату:

- Ну, и дурак! Если б не рак - разве б сюда положили?

{11}

2

В этот первый же вечер в палате за несколько часов Павлу Николаевичу стало жутко.

Твгрдый комок опухоли - неожиданной, ненужной, бессмысленной, никому не полезной, притащил его сюда, как крючок тащит рыбу, и бросил на эту железную койку - узкую, жалкую, со скрипящей сеткой, со скудным матрасиком. Стоило только переодеться под лестницей, проститься с родными и подняться в эту палату - как захлопнулась вся прежняя жизнь, а здесь выперла такая мерзкая, что от нег ещг жутче стало, чем от самой опухоли. Уже не выбрать было приятного, успокаивающего, на что смотреть, а надо было смотреть на восемь пришибленных существ, теперь ему как бы равных,- восемь больных в бело-розовых, сильно уже слинявших и поношенных пижамках, где залатанных, где надорванных, почти всем не по мерке. И уже не выбрать было, что слушать, а надо было слушать нудные разговоры этих сбродных людей, совсем не касавшиеся Павла Николаевича и не интересные ему. Он охотно приказал бы им замолчать, и особенно этому надоедному буроволосому с бинтовым охватом по шее и защемлгнной головой - его просто Ефремом все звали, хотя был он не молод.

Но Ефрем никак не усмирялся, не ложился и из палаты никуда не уходил, а неспокойно похаживал средним проходом вдоль комнаты. Иногда он взмарщивался, перекашивался лицом, как от укола, брался за голову. Потом опять ходил. И, походив так, останавливался именно у кровати Русанова, переклонялся к нему через спинку всей своей негнущейся верхней половиной, выставлял широкое конопатое хмурое лицо и внушал:

- Теперь всг, профессор. Домой не вернгшься, понятно? В палате было очень тепло, Павел Николаевич лежал сверх одеяла в пижаме и тюбетейке. Он поправил очки с золочгным ободочком, посмотрел на Ефрема строго, как умел смотреть, и ответил:

- Я не понимаю, товарищ, чего вы от меня хотите? И зачем вы меня запугиваете? Я ведь вам вопросов не задаю. Ефрем только фыркнул злобно:

- Да уж задавай-не задавай, а домой не вернгшься. Очки вон ,можешь вернуть. Пижаму новую.

Сказав такую грубость, он выпрямил неповоротливое туловище и опять зашагал по проходу, нелггкая его несла.

Павел Николаевич мог, конечно, оборвать его и поставить на место, но для этого он не находил в себе обычной воли: она упала и от слов обмотанного чгрта ещг опускалась. Нужна была поддержка, а его в яму сталкивали. В несколько часов Русанов как потерял всг положение свог, заслуги, планы на будущее - и стал семью десятками килограммов тгплого белого тела, не знающего своего завтра.

Наверно, тоска отразилась на его лице, потому что в одну из следующих проходок Ефрем, став напротив, сказал уже миролюбно: {12}

- Если и попадгшь домой - не надолго, а-апять сюда. Рак людей любит. Кого рак клешнгй схватит - то уж до смерти.

Не было сил Павла Николаевича возражать - и Ефрем опять занялся ходить. Да и кому было в комнате его осадить! - все лежали какие-то прибитые или нерусские. По той стене, где из-за печного выступа помещалось только четыре койки, одна койка - прямо против русановской, ноги к ногам через проход, была Ефремова, а на тргх остальных совсем были юнцы: простоватый смуглявый хлопец у печки, молодой узбек с костылгм, а у окна худой, как глист, и скрюченный на своей койке пожелтевший стонущий парень. В этом же ряду, где был Павел Николаевич, налево лежали два нацмена, потом у двери русский пацан, рослый, стриженный под машинку, сидел читал,- а по другую руку на последней приоконной койке тоже сидел будто русский, но не обрадуешься такому соседству: морда у него была бандитская. Так он выглядел, наверно, от шрама (начинался шрам близ угла рта и переходил по низу левой щеки почти на шею); а может быть от непричгсанных дыбливых чгрных волос, торчавших и вверх и вбок; а может вообще от грубого жгсткого выражения. Бандюга этот туда же тянулся к культуре - дочитывал книгу.

Уже горел свет - две ярких лампы с потолка. За окнами стемнело. Ждали ужина.

- Вот тут старик есть один,- не унимался Ефрем,- он внизу лежит, операция ему завтра. Так ему ещг в сорок втором году рачок маленький вырезали и сказали - пустяки, иди гуляй. Понял? - Ефрем говорил будто бойко, а голос был такой, как самого бы резали.- Тринадцать лет прошло, он и забыл про этот диспансер, водку пил, баб трепал - нотный старик, увидишь. А сейчас рачище у него та-кой вырос! - Ефрем даже чмокнул от удовольствия,- прямо со стола да как бы не в морг.

- Ну хорошо, довольно этих мрачных предсказаний! - отмахнулся и отвернулся Павел Николаевич и не узнал своего голоса: так неавторитетно, так жалобно он прозвучал.

А все молчали. Ещг нудьги нагонял этот исхудалый, всг вертящийся парень у окна в том ряду. Он сидел - не сидел, лежал - не лежал, скрючился, подобрав коленки к груди и, никак не находя удобнее, перевалился головой уже не к подушке, а к изножью кровати. Он тихо-тихо стонал, гримасами и подгргиваниями выражая, как ему больно.

Павел Николаевич отвернулся и от него, спустил ноги в шлгпанцы и стал бессмысленно инспектировать свою тумбочку, открывая и закрывая то дверцу, где были густо сложены у него продукты, то верхний ящичек, где легли туалетные принадлежности и электробритва.

А Ефрем всг ходил, сложив руки в замок перед грудью, иногда вздрагивал от уколов, и гудел свог как припев, как по покойнику:

- Так что - сикиверное наше дело... очень сикиверное...

Лггкий хлопок раздался за спиной Павла Николаевича. Он обернулся туда осторожно, потому что каждое шевеление шеи {13} отдавалось болью, и увидел, что это его сосед, полубандит, хлопнул коркой прочтгнной книги и вертел ег в своих больших шершавых руках. Наискось по тгмно-синему переплгту и такая же по корешку шла тиснгнная золотом и уже потускневшая роспись писателя. Чья это роспись, Павел Николаевич не разобрал, а спрашивать у такого типа не хотелось. Он придумал соседу прозвище - Оглоед. Очень подходило.

Оглоед угрюмыми глазищами смотрел на книгу и объявил беззастенчиво громко на всю комнату:

- Если б не Дгмка эту книгу в шкафу выбирал, так поверить бы нельзя, что нам ег не подкинули.

- Чего - Дгмка? Какую книгу? - отозвался пацан от двери, читая свог.

- По всему городу шарь - пожалуй, нарочно такой не найдгшь.- Оглоед смотрел в широкий тупой затылок Ефрема (давно не стриженные от неудобства его волосы налезали на повязку), потом в напряжгнное лицо.- Ефрем! Хватит скулить. Возьми-ка вот книжку почитай.

Ефрем остановился как бык, посмотрел мутно.

- А зачем - читать? Зачем, как все подохнем скоро? Оглоед шевельнул шрамом:

- Вот потому и торопись, что скоро подохнем. На, на. Он уже протягивал книгу Ефрему, но тот не шагнул:

- Много тут читать. Не хочу.

- Да ты неграмотный, что ли? - не очень-то и уговаривал Оглоед.

- Я - даже очень грамотный. Где мне нужно - я очень грамотный.

Оглоед пошарил за карандашом на подоконнике, открыл книгу сзади и, просматривая, кое-где поставил точки.

- Не бойсь,- бормотнул он,- тут рассказишки маленькие. Вот эти несколько - попробуй. Да надоел больно, скулишь. Почитай.

- А Ефрем ничего не боется! - Он взял книгу и перешвырнул к себе на койку.

На одном костыле прохромал из двери молодой узбек Ахма-джан - один весглый в комнате. Объявил:

- Ложки к бою!

И смуглявый у печки оживился:

- Вечерю несут, хлопцы!

Показалась раздатчица в белом халате, держа поднос выше плеча. Она перевела его перед себя и стала обходить койки. Все, кроме измученного парня у окна, зашевелились и разбирали тарелки. На каждого в палате приходилась тумбочка, и только у пацана Демки не было своей, а пополам с ширококостым казахом, у которого распух над губою неперебинтованный безобразный темно-бурый струп.

Не говоря о том, что Павлу Николаевичу и вообще сейчас было не до еды, даже до своей домашней, но один вид этого ужина - {14} прямоугольной резиновой манной бабки с желейным жглтым соусом и этой нечистой серой алюминиевой ложки с дважды перекрученным стеблом,-только ещг раз горько напомнил ему, куда он попал и какую, может быть, сделал ошибку, согласясь на эту клинику.

А все, кроме стонущего парня, дружно принялись есть. Павел Николаевич не взял тарелку в руки, а постучал ноготком по ег ребру, оглядываясь кому б ег отдать. Одни сидели к нему боком, другие спиной, а тот хлопец у двери как раз видел его.

- Тебя как зовут? - спросил Павел Николаевич, не напрягая голоса (тот должен был сам услышать).

Стучали ложки, но хлопец понял, что обращаются к нему, и ответил готовно:

- Прошка... той, э-э-э... Прокофий Семгныч.

- Возьми.

- Та що ж, можно...- Прошка подошгл, взял тарелку, кивнул благодарно.

А Павел Николаевич, ощущая жгсткий комок опухоли под челюстью, вдруг сообразил, что ведь он здесь был не из лггких. Изо всех девяти только один был перевязан - Ефрем, и в таком месте как раз, где могли порезать и Павла Николаевича. И только у одного были сильные боли. И только у того здорового казаха через койку - темно-багровый струп. И вот - костыль у молодого узбека, да и то он лишь чуть на него приступал. А у остальных вовсе не было заметно снаружи никакой опухоли, никакого безобразия, они выглядели как здоровые люди. Особенно - Прошка, он был румян, как будто в доме отдыха, а не в больнице, и с большим аппетитом вылизывал сейчас тарелку. У Оглоеда хоть была серизна в лице, но двигался он свободно, разговаривал развязно, а на бабку так накинулся, что мелькнуло у Павла Николаевича - не симулянт ли он, пристроился на государственных харчах, благо в нашей стране больных кормят бесплатно.

А у Павла Николаевича сгусток опухоли поддавливал под голову, мешал поворачиваться, рос по часам - но врачи здесь не считали часов: от самого обеда и до ужина никто не смотрел Русанова и никакое лечение не было применено. А ведь доктор Донцова заманила его сюда именно экстренным лечением. Значит, она совершенно безответственна и преступно-халатна. Русанов же поверил ей и терял золотое время в этой тесной затхлой нечистой палате вместо того, чтобы созваниваться с Москвой и лететь туда.

И это сознание делаемой ошибки, обидного промедления, наложенное на его тоску от опухоли, так защемило сердце Павла Николаевича, что непереносимо было ему слышать что-нибудь, начиная с этого стука ложек по тарелкам, и видеть эти железные кровати, грубые одеяла, стены, лампы, людей. Ощущение было, что он попал в западню и до утра нельзя сделать никакого решительного шага.

Глубоко несчастный, он лгг и своим домашним полотенцем закрыл глаза от света и ото всего. Чтоб отвлечься, он стал перебирать {15} дом, семью, чем они там могут сейчас заниматься. Юра уже в поезде. Его первая практическая инспекция. Очень важно правильно себя показать. Но Юра - не напористый, растяпа он, как бы не опозорился. Авиета - в Москве, на каникулах. Немножко развлечься, по театрам побегать, а главное - с целью деловой: присмотреться, как и что, может быть завязать связи, ведь пятый курс, надо правильно сориентироваться в жизни. Авиета будет толковая журналистка, очень деловая и, конечно, ей надо перебираться в Москву, здесь ей будет тесно. Она такая умница и такая талантливая, как никто в семье - опыта у нег недостаточно, но как же она всг налету схватывает! Лаврик - немножко шалопай. учится так себе, но в спорте - просто талант, уже ездил на соревнования в Ригу, там жил в гостинице, как взрослый. Он уже и машину гоняет. Теперь при Досаафе занимается на получение прав. Во второй четверти схватил две двойки, надо выправлять. А Майка сейчас уже наверное дома, на пианино играет (до нег в семье никто не играл). А в коридоре лежит Джульбарс на коврике. Последний год Павел Николаевич пристрастился сам его по утрам выводить, это и себе полезно. Теперь будет Лаврик выводить. Он любит притравит немножко на прохожего, а потом: вы не пугайтесь, я его держу!

Но вся дружная образцовая семья Русановых, вся их налаженная жизнь, безупречная квартира - всг это за несколько дней отделилось от него и оказалось пао атау асатаоараоанау опухоли. Они живут и будут жить, как бы ни кончилось с отцом. Как бы они теперь ни волновались, ни заботились, ни плакали - опухоль задвигала его как стена, и по эту сторону оставался он один.

Мысли о доме не помогли, и Павел Николаевич постарался отвлечься государственными мыслями. В субботу должна открыться сессия Верховного Совета Союза. Ничего крупного как будто не ожидается, утвердят бюджет. Когда сегодня он уезжал из дому в больницу, начали передавать по радио большой доклад о тяжглой промышленности. А здесь, в палате, даже радио нет, и в коридоре нет, хорошенькое дело! Надо хоть обеспечить "Правду" без перебоя. Сегодня - о тяжглой промышленности, а вчера - постановление об увеличении производства продуктов животноводства. Да! Очень энергично развивается экономическая жизнь и предстоят, конечно, крупные преобразования разных государственных и хозяйственных организаций.

И Павлу Николаевичу стало представляться, какие именно могут произойти реорганизации в масштабах республики и области. Эти реорганизации всегда празднично волновали, на время отвлекали от будней работы, работники созванивались, встречались и обсуждали возможности. И в какую бы сторону реорганизации ни происходили, иногда в противоположные, никого никогда, в том числе и Павла Николаевича, не понижали, а только всегда повышали.

Но и этими мыслями не отвлгкся он и не оживился. Кольнуло под шеей - и опухоль, глухая, бесчувственная, вдвинулась и {16} заслонила весь мир. И опять: бюджет, тяжглая промышленность, животноводство и реорганизации - всг это осталось по т у сторону опухоли. А по эту - Павел Николаевич Русанов. Один.

В палате раздался приятный женский голосок. Хотя сегодня ничто не могло быть приятно Павлу Николаевичу, но этот голосок был просто лакомый:

- Температурку померим! - будто она обещала раздавать конфеты.

Русанов стянул полотенце с лица, чуть приподнялся и надел очки. Счастье какое! - это была уже не та унылая чгрная Мария, а плотненькая подобранная и не в косынке углом, а в шапочке на золотистых волосах, как носили доктора.

- Азовкин! А, Азовкин! - весело окликала она молодого человека у окна, стоя над его койкой. Он лежал ещг странней прежнего - наискось кровати, ничком, с подушкой под животом, упершись подбородком в матрас, как кладгт голову собака, и смотрел в прутья кровати, отчего получался как в клетке. По его обтянутому лицу переходили тени внутренних болей. Рука свисала до полу.

- Ну, подберитесь! - стыдила сестра.- Силы у вас есть. Возьмите термометр сами.

Он еле поднял руку от пола, как ведро из колодца, взял термометр. Так был он обессилен и так углубился в боль, что нельзя было поверить, что ему лет семнадцать, не больше.

- Зоя! - попросил он стонуще.- Дайте мне грелку.

- Вы - враг сам себе,- строго сказала Зоя.- Вам давали грелку, но вы ее клали не на укол, а на живот.

- Но мне так легчает,- страдальчески настаивал он.

- Вы себе опухоль так отращиваете, вам объясняли. В онкологическом вообще грелки не положены, для вас специально доставали.

- Ну, я тогда колоть не дам.

Но Зоя уже не слушала и, постукивая пальчиком по пустой кровати Оглоеда, спросила:

- А где Костоглотов?

(Ну надо же! - как Павел Николаевич верно схватил! Костог-глод Оглоед - точно!)

- Курить пошгл,- отозвался Дгмка от двери. Он всг читал.

- Он у меня докурится! - проворчала Зоя.

Какие же славные бывают девушки! Павел Николаевич с удовольствием смотрел на ег тугую затянутую кругловатость и чуть на выкате глаза смотрел с бескорыстным уже любованием и чувствовал, что смягчается. Улыбаясь, она протянула ему термометр. Она стояла как раз со стороны опухоли, но ни бровью не дала ронять, что ужасается или не видела таких никогда.

- А мне никакого лечения не прописано? - спросил Русанов.

- Пока нет,- извинилась она улыбкой.

- Но почему же? Где врачи?

- У них рабочий день кончился. {17}

На Зою нельзя было сердиться, но кто-то же был виноват, что Русанова не лечили! И надо было действовать! Русанов презирал бездействие и слякотные характеры. И когда Зоя пришла отбирать термометры, он спросил:

- А где у вас городской телефон? Как мне пройти? В конце концов можно было сейчас решиться и позвонить товарищу Остапенко! Простая мысль о телефоне вернула Павлу Николаевичу его привычный мир. И мужество. И он почувствовал себя снова борцом.

- Тридцать семь,- сказала Зоя с улыбкой и на новой температурной карточке, повешенной в изножье его кровати, поставила первую точку графика.- Телефон - в регистратуре. Но вы сейчас туда не пройдгте. Это с другого парадного.

- Позвольте, девушка! - Павел Николаевич приподнялся и построжел.Как может в клинике не быть телефона? Ну, а если сейчас что-нибудь случится? Вот со мной, например.

- Побежим - позвоним,- не испугалась Зоя.

- Ну, а если буран, дождь проливной? Зоя уже перешла к соседу, старому узбеку, и продолжала его график.

- Днгм и прямо ходим, а сейчас заперто.

Приятная-приятная, а дерзкая: не дослушав, уже перешла к казаху. Невольно повышая голос ей вослед, Павел Николаевич воскликнул:

- Так должен быть другой телефон! Не может быть, чтоб не было!

- Он есть,- ответила Зоя из присядки у кровати казаха.- Но в кабинете главврача.

- Ну, так в чгм дело?

- Дгма... Тридцать шесть и восемь... А кабинет заперт, Низамутдин Бахрамович не любит...

И ушла.

В этом была логика. Конечно, неприятно, чтобы без тебя ходили в твой кабинет. Но в больнице как-то же надо придумать...

На мгновение болтнулся проводок к миру внешнему - и оборвался. И опять весь мир закрыла опухоль величиной с кулак, подставленный под челюсть.

Павел Николаевич достал зеркальце и посмотрел. Ух, как же ег разносило! Посторонними глазами и то страшно на нег взглянуть - а своими?! Ведь такого не бывает! Вот кругом ни у кого же нет! Да за сорок пять лет жизни Павел Николаевич ни у кого не видел такого уродства!..

Не стал уж он определять - ещг выросла или нет, спрятал зеркало да из тумбочки немного достал-пожевал.

Двух самых грубых - Ефрема и Оглоеда, в палате не было, ушли. Азовкин у окна ещг по-новому извернулся, но не стонал. Остальные вели себя тихо, слышалось перелистывание страниц, некоторые легли спать. Оставалось и Русанову заснуть. Скоротать ночь, не думать - а уж утром дать взбучку врачам. {18}

И он разделся, лгг под одеяло, накрыл голову полотенцем и попробовал заснуть.

Но в тишине особенно стало слышно и раздражало, как где-то шепчут и шепчут - и даже прямо в ухо Павлу Николаевичу. Он не выдержал, сорвал полотенце с лица, приподнялся, стараясь не сделать больно шее, и обнаружил, что это шепчет его сосед узбек - высохший, худенький, почти коричневый старик с клинышком маленькой чгрной бородки и в коричневой же потгртой тюбетейке.

Он лежал на спине, заложив руки за голову, смотрел в потолок и шептал - молитвы, что ли, старый дурак?

- Э! аксакал! - погрозил ему пальцем Русанов.- Перестань! Мешаешь!

Аксакал смолк. Опять Русанов лгг и накрылся полотенцем. Но уснуть всг равно не мог. Теперь он понял, что успокоиться ему мешает режущий свет двух подпотолочных ламп - не матовых и плохо закрытых абажурами. Даже через полотенце ощущался этот свет. Павел Николаевич крякнул, опять на руках приподнялся от подушки, ладя, чтоб не кольнула опухоль.

Прошка стоял у своей кровати близ выключателя и начинал раздеваться.

- Молодой человек! Потушите-ка свет! - распорядился Павел Николаевич.

- Та ще... лекарства нэ принэсли...- замялся Прошка, но приподнял руку к выключателю.

- Что значит - "потушите"? - зарычал сзади Русанова Оглоед.Укоротитесь, вы тут не один.

Павел Николаевич сел как следует, надел очки и, поберегая опухоль, визжа сеткой, обернулся:

- А вы паоаваеажалаиаваеай можете разговаривать?

Грубиян скорчил кривоватую рожу и ответил низким голосом:

- Не оттягивайте, я не у вас в аппарате. Павел Николаевич метнул в него сжигающим взглядом, но на Оглоеда это не подействовало ничуть.

- Хорошо, а зачем нужен свет? - вступил Русанов в мирные переговоры.

- В заднем проходе ковырять,- сгрубил Костоглотов. Павлу Николаевичу стало трудно дышать, хотя, кажется, уж он обдышался в палате. Этого нахала надо было в двадцать минут выписать из больницы и отправить на работу! Но в руках не было никаких конкретных мер воздействия.

- Так если почитать или что другое - можно выйти в коридор,справедливо указал Павел Николаевич.- Почему вы присваиваете себе право решать за всех? Тут - разные больные, и надо делать различия...

- Сделают,- оклычился тот.- Вам некролог напишут, член с такого-то года, а нас - ногами впергд.

Такого необузданного неподчинения, такого неконтролируемого своеволия Павел Николаевич никогда не встречал, не помнил. {19}

И он даже терялся - что можно противопоставить? Не жаловаться же этой девчгнке. Приходилось пока самым достойным образом прекратить разговор. Павел Николаевич снял очки, осторожно лгг и накрылся полотенцем.

Его разрывало от негодования и тоски, что он поддался и лгг в эту клинику. Но не поздно будет завтра же и выписаться.

На часах его было начало девятого. Что ж, он решил теперь всг терпеть. Когда-нибудь же они успокоятся.

Но опять началась ходьба и тряска между кроватями - это, конечно, Ефрем вернулся. Старые половицы комнаты отзывались на его шаги и передавались Русанову через койку и подушку. Но уж решил Павел Николаевич замечания ему не делать, терпеть.

Сколько ещг в нашем населении неискоренгнного хамства! И как его с этим грузом вести в новое общество!

Бесконечно тянулся вечер! Начала приходить сестра - один раз, второй, третий, четвгртый, одному несла микстуру, другому порошок, третьего и четвгртого колола. Азовкин вскрикивал при уколе, опять клянчил грелку, чтоб рассасывалось. Ефрем продолжал топать туда-сюда, не находил покоя. Ахмаджан разговаривал с Прошкой, и каждый со своей кровати. Как будто все только сейчас и оживали по-настоящему, как будто ничто их не заботило и нечего было лечить. Даже Дгмка не ложился спать, а пришгл и сел на койку Костоглотова, и тут, над самым ухом Павла Николаевича, они бубнили.

- Побольше стараюсь читать,- говорил Дгмка,- пока время есть. В университет поступить охота.

- Это хорошо. Только учти: образование ума не прибавляет. (Чему учит ребгнка, Оглоед!)

- Как не прибавляет?!

- Так вот.

- А что ж прибавляет?

- Ж-жизнь.

Дгмка помолчал, ответил:

- Я не согласен.

- У нас в части комиссар такой был, Пашкин, он всегда говорил: образование ума не прибавляет. И звание - не прибавляет. Иному добавят звгздочку, он думает - и ума добавилось. Нет.

- Так что ж тогда - учиться не надо? Я не согласен.

- Почему не надо? Учись. Только для себя помни, что ум - не в этом.

- А в чгм же ум?

- В чгм ум? Глазам своим верь, а ушам не верь. На какой же ты факультет хочешь?

- Да вот не решил. На исторический хочется, и на литературный хочется.

- А на технический?

- Не-а.

- Странно. Это в наше время так было. А сейчас ребята все технику любят. А ты - нет? {20}

- Меня... общественная жизнь очень разжигает.

- Общественная?.. Ох, Дгмка, с техникой - спокойней жить. Учись лучше пригмники собирать.

- А чего мне - покойней!.. Сейчас вот если месяца два тут полежу надо за девятый класс подогнать, за второе полугодие.

- А учебники?

- Да два у меня есть. Стереометрия очень трудная.

- Стереометрия?! А ну, тащи сюда! Слышно было, как пацан пошгл и вернулся.

- Так, так, так... Стереометрия Киселгва, старушка... Та же самая... Прямая и плоскость, параллельные между собой... Если прямая параллельна какой-нибудь прямой, расположенной в плоскости, то она параллельна и самой плоскости... Чгрт возьми, вот книжечка, Дгмка! Вот так бы все писали! Толщины никакой, да? А сколько тут напихано!

- Полтора года по ней учат.

- И я по ней учился. Здорово знал!

- А когда?

- Сейчас тебе скажу. Тоже вот так девятый класс, со второго полугодия... значит, в тридцать седьмом и в тридцать восьмом. Чудно в руках держать. Я геометрию больше всего любил.

- А потом?

- Что потом?

- После школы.

- После школы я на замечательное отделение поступил - геофизическое.

- Это где?

- Там же, в Ленинграде.

- И что?

- Первый курс кончил, а в сентябре тридцать девятого вышел указ брать в армию с девятнадцати, и меня загребли.

- А потом?

- Потом действительную служил.

- А потом?

- А потом - не знаешь, что было? Война?

- Вы-офицер были?

- Не, сержант.

- А почему?

- А потому что если все в генералы пойдут, некому будет войну выигрывать... Если плоскость проходит через прямую, параллельную другой плоскости, и пересекает эту плоскость, то линия пересечения... Слушай, Дгмка! Давай я с тобой каждый день буду стереометрией заниматься? Ох, двинем! Хочешь?

- Хочу.

(Этого ещг не хватало, над ухом.)

- Буду уроки тебе задавать.

- Задавай.

- А то, правда, время пропадает. Прямо сейчас и начнгм. Разбергм вот эти три аксиомы. Аксиомы эти, учти, на вид простенькие, {21} но они потом в каждой теореме скрытно будут содержаться, и ты должен видеть - где. Вот первая: если две точки прямой принадлежат плоскости, то и каждая точка этой прямой принадлежит ей. В чгм тут смысл? Вот пусть эта книжка будет плоскость, а карандаш - прямая, так? Теперь попробуй расположить...

Заладили и долго ещг гудели об аксиомах и следствиях. Но Павел Николаевич решил терпеть, демонстративно повгрнутый к ним спиной. Наконец, замолчали и разошлись. С двойным снотворным заснул и умолк Азовкин. Так тут начал кашлять аксакал, к которому Павел Николаевич повернут был лицом. И свет уже потушили, а он, проклятый, кашлял и кашлял, да так противно, подолгу, со свистом, что, казалось, задохнгтся.

Повернулся Павел Николаевич спиной и к нему. Он снял полотенце с головы, но настоящей темноты всг равно не было: падал свет из коридора, там слышался шум, хождение, гремели плевательницами и вгдрами.

Не спалось. Давила опухоль. Такая счастливая, такая полезная жизнь была на обрыве. Было очень жалко себя. Одного маленького толчка не хватало, чтоб выступили слезы.

И толчок этот не упустил добавить Ефрем. Он и в темноте не унялся и рассказывал Ахмаджану по соседству идиотскую сказку:

- А зачем человеку жить сто лет? И не надо. Это дело было вот как. Раздавал, ну, Аллах жизнь и всем зверям давал по пятьдесят лет, хватит. А человек пришгл последний, и у Аллаха осталось только двадцать пять.

- Четвертная, значит? - спросил Ахмаджан.

- Ну да. И стал обижаться человек: мало! Аллах говорит: хватит. А человек: мало! Ну, тогда, мол, пойди сам спроси, может у кого лишнее, отдаст. Пошгл человек, встречает лошадь. "Слушай,- говорит,- мне жизни мало. Уступи от себя." - "Ну, на, возьми двадцать пять." Пошгл дальше, навстречу собака. "Слушай, собака, уступи жизни!" "Да возьми двадцать пять!" Пошгл дальше. Обезьяна. Выпросил и у нег двадцать пять. Вернулся к Аллаху. Тот и говорит: "Как хочешь, сам ты решил. Первые двадцать пять лет будешь жить как человек. Вторые двадцать пять будешь работать как лошадь. Третьи двадцать пять будешь гавкать как собака. И ещг двадцать пять над тобой, как над обезьяной, смеяться будут..."

3

Хотя Зоя была толкова, проворна и очень быстро сновала по своему этажу от стола к кроватям и снова к столу, она увидела, что не успевает выполнить к отбою всех назначений. Тогда она подогнала, чтоб кончить и погасить в мужской палате и в малой женской. В большой же женской - огромной, где стояло больше тридцати коек, женщины никогда не угоманивались вовремя, гаси им свет или не гаси. Многие там лежали подолгу, утомились от {22} больницы, сон у них был плох, душно, постоянно шгл спор - держать ли балконную дверь открытой или закрытой. А было и несколько изощргнных любительниц поговорить из угла в угол. До полуночи и до часу ночи тут всг обсуждали то цены, то продукты, то мебель, то детей, то мужей, то соседок - и до самых бесстыжих разговоров.

А сегодня там ещг мыла пол санитарка Нэлля - крутозадая горластая девка с большими бровями и большими губами. Она давно уже начала, но никак не могла кончить, встревая в каждый разговор. Между тем ждал своей ванночки Сибгатов, чья кровать стояла в вестибюле перед входом в мужскую палату. Из-за этих вечерних ванночек, а также стесняясь дурного запаха от своей спины, Сибгатов добровольно оставался лежать в вестибюле, хотя он был здесь издавнее всех старожилов - уж будто и не больной, а на постоянной службе.

Быстро мелькая по женской палате, Зоя сделала Нэлле одно замечание и второе, но Нэлля только огрызнулась, а подвигалась медленно. Она была не моложе Зои и считала обидой подчиняться девчгнке. Зоя пришла сегодня на работу в праздничном настроении, но это сопротивление санитарки раздражало ег. Вообще Зоя считала, что всякий человек имеет право на свою долю свободы и, приходя на работу, тоже не обязательно должен выложиться до изнемоги, но где-то была разумная мера, а тем более находясь при больных.

Наконец, и Зоя всг раздала и кончила, и Нэлля дотгрла пол, потушили свет у женщин, потушили и в вестибюле верхний, был уже двенадцатый час, когда Нэлля развела тгплый раствор на первом этаже и оттуда принесла Сибгатову в его постоянном тазике.

- О-о-ой, уморилась,- громко зевнула она.- Закачусь я минуток на триста. Слушай, больной, ты ведь целый час будешь сидеть, тебя не дождгшься. Ты потом сам снеси тазик вниз, вылей, а?

(В этом крепком старом здании с просторными вестибюлями не было наверху слива.)

Каким Шараф Сибгатов был раньше - уж теперь нельзя было догадаться, не по чему судить: страдание его было такое долгое, что от прежней жизни уже как бы ничего и не осталось. Но после тргх лет непрерывной гнетучей болезни этот молодой татарин был самый кроткий, самый вежливый человек во всей клинике. Он часто слабо-слабо улыбался, как бы извиняясь за долгие хлопоты с собой. За свои четыргх- и шестимесячные лежанья он тут знал всех врачей, сестгр и санитарок как своих, и они его знали. А Нэлля была новенькая, несколько недель.

- Мне тяжело будет,- тихо возразил Сибгатов.- Если куда отлить, я бы по частям отнгс.

Но Зоин стол был близко, она слышала, и прискочила:

- Как тебе не стыдно! Ему спину искривлять нельзя, так он тебе таз понесгт, да?

Она это всг как бы выкрикнула, но полушгпотом, никому кроме {23} них троих не слышно. А Нэлля спокойно отозвалась, но на весь второй этаж:

- А чего стыдно? Я тоже как сучка затомилась.

- Ты на дежурстве! Тебе деньги платят! - ещг приглушгнней возмущалась Зоя.

- Хой! Платят! Разве эт деньги? Я на текстильном и то больше заработаю.

- Тш-ш! Тише ты можешь?

- 0-о-ой,- вздохнула-простонала на весь вестибюль широ-кокудрая Нэлля.- Милая подружка подушка! Спать-то как хо-чется-а... Ту ночь с шоферянами прогуляла... Ну ладно, больной, ты тазик потом подсунь под кровать, я утром вынесу.

Глубоко-затяжно зевнув, не покрывая рта, в конце зевка сказала Зое:

- Тут я, в заседаниях буду, на диванчике.

И, не дожидаясь разрешения, пошла к угловой двери - там была с мягкой мебелью комната врачебных заседаний и пятиминуток.

Она оставляла ещг многую недоделанную работу, невычищенные плевательницы, и в вестибюле можно было помыть пол, но Зоя посмотрела ей в широкую спину и сдержалась. Не так давно и сама она работала, но начинала понимать этот досадный принцип: кто не тянет, с того и не спросишь, а кто тянет - и за двоих потянет. Завтра с утра заступит Елизавета Анатольевна, она вычистит и вымоет за Нэллю и за себя.

Теперь, когда Сибгатова оставили одного, он обнажил крестец, в неудобном положении опустился в тазик на полу около кровати - и так сидел, очень тихо. Ото всякого неосторожного движения ему было больно в кости, но ещг бывало паляще больно и от касания к поврежденному месту, даже от постоянного касания бельгм. Что там у него сзади, он не видел никогда, только иногда нащупывал пальцами. В позапрошлом году в эту клинику его внесли на носилках - он не мог вставать и ногами двигать. Его смотрели тогда многие доктора, но лечила всг время Людмила Афанасьевна. И за четыре месяца боль совсем прошла! - он свободно ходил, наклонялся и ни на что не жаловался. При выписке он руки целовал Людмиле Афанасьевне, а она его только предупреждала: "Будь осторожен, Шараф! Не прыгай, не ударяйся!" Но на такую работу его не взяли, а пришлось опять экспедитором. Экспедитору - как не прыгать из кузова на землю? Как не помочь грузчику и шофгру? Но всг было ничего до одного случая - покатилась с машины бочка и ударила Шарафа как раз в больное место. И на месте удара загноилась рана. Она не заживала. И с тех пор Сибгатов стал как цепью прикован к раковому диспансеру.

С непроходящим чувством досады Зоя села за стол и ещг раз проверяла, все ли процедуры исполнила, дочгркивая расплывающимися чернильными чгрточками по дурной бумаге уже расплывшиеся чернильные строки. Писать рапорт было бесполезно. Да и не в натуре Зои. Надо бы самой справиться, но именно с Нэллей она справиться не умела. Поспать - ничего плохого нет. При хорошей санитарке Зоя и сама бы полночи поспала. А теперь надо сидеть. {24}

Она смотрела в свою бумажку, но слышала, как подошгл мужчина и стал рядом. Зоя подняла голову. Стоял Костоглотов - неукладистый, с недочгсанной угольной головой, большие руки почти не влезали в боковые маленькие карманчики больничной куртки.

- Давно пора спать,- вменила Зоя.- Что расхаживаете?

- Добрый вечер, Зоенька,- выговорил Костоглотов, как мог мягче, даже нарастяг.

- Спокойной ночи,- летуче улыбнулась она.- Добрый вечер был, когда я за вами с термометром бегала.

- То на службе было, не укоряйте. А сейчас я к вам в гости пришгл.

- Вот как? - (Это уж там само получалось, что подбрасывались ресницы или широко открывались глаза, она этого не обдумывала.) - Почему вы думаете, что я принимаю гостей?

- А потому что по ночным дежурствам вы всегда зубрили, а сегодня учебников не вижу. Сдали последний?

- Наблюдательны. Сдала.

- И что получили? Впрочем, это неважно.

- Впрочем, всг-таки четвгрку. А почему неважно?

- Я подумал: может быть тройку, и вам неприятно говорить. И теперь каникулы?

Она мигнула с весглым выражением лггкости. Мигнула - и прониклась: чего она, в самом деле, расстроилась? Две недели каникул, блаженство! Кроме клиники - больше никуда! Сколько свободного времени! И на дежурствах можно книжечку почитать, можно вот поболтать.

- Значит, я правильно пришгл в гости?

- Ну, садитесь.

- Скажите, Зоя, но ведь каникулы, если я не забыл, раньше начинались 25-го января.

- Так мы осенью на хлопке были. Это каждый год.

- И сколько ж вам лет осталось учиться?

- Полтора.

- А куда вас могут назначить? Она пожала кругленькими плечами.

- Родина необъятна.

Глаза ег с выкатком, даже когда она смотрела спокойно, как будто под веками не помещались, просились наружу.

- Но здесь не оставят?

- Не-ет, конечно.

- И как же вы семью бросите?

- Какую семью? У меня бабушка одна. Бабушку - с собой.

- А папа-мама? Зоя вздохнула.

- Мама моя умерла.

Костоглотов посмотрел на нег и об отце не спросил.

- А вообще, вы - здешняя?

- Нет, из Смоленска. {25}

-Во-о! И давно оттуда?

- В эвакуацию, когда ж.

- Это вам было... лет девять?

- Ага. Два класса там кончила... А потом здесь с бабушкой застряли.

Зоя потянулась к большой хозяйственной ярко-оранжевой сумке на полу у стены, достала оттуда зеркальце, сняла врачебную шапочку, чуть всклочила стянутые шапочкой волосы и начесала из них редкую, лггкой дугой подстриженную золотенькую чглку.

Золотой отблик отразился и на жгсткое лицо Костоглотова. Он смягчился и следил за ней с удовольствием.

- А ваша где бабушка?-пошутила Зоя, кончая с зеркальцем.

- Моя бабушка,- вполне серьгзно принял Костоглотов,- и мама моя... умерли в блокаду.

- Ленинградскую?

- У-гм. И сестргнку снарядом убило. Тоже была медсестрой. Козявка ещг.

- Да-а,- вздохнула Зоя.- Сколько погибло в блокаду! Проклятый Гитлер!

Костоглотов усмехнулся:

- Что Гитлер - проклятый, это не требует повторных доказательств. Но всг же ленинградскую блокаду я на него одного не списываю.

- Как?! Почему?

- Ну, как! Гитлер и шгл нас уничтожать. Неужели ждали, что он приотворит калиточку и предложит блокадным: выходите по одному, не толпитесь? Он воевал, он враг. А в блокаде виноват некто другой.

- Кто же?? - прошептала поражгнная Зоя. Ничего подобного она не слышала и не предполагала. Костоглотов собрал чгрные брови.

- Ну, скажем, тот или те, кто были готовы к войне, даже если бы с Гитлером объединились Англия, Франция и Америка. Кто получал зарплату десятки лет и предусмотрел угловое положение Ленинграда и его оборону. Кто оценил степень будущих бомбардировок и догадался спрятать продовольственные склады под землю. Они-то и задушили мою мать - вместе с Гитлером.

Просто это было, но как-то очень уж ново.

Сибгатов тихо сидел в своей ванночке позади них, в углу.

- Но тогда..? тогда их надо... судить? - шгпотом предположила Зоя.

- Не знаю.- Костоглотов скривил губы, и без того угловатые.- Не знаю.

Зоя не надевала больше шапочки. Верхняя пуговица ег халата была расстггнута, и виднелся ворот платья иззолота-серый.

- Зоенька. А ведь я к вам отчасти и по делу.

- Ах, вот как! - прыгнули ег ресницы.- Тогда, пожалуйста, в дневное дежурство. А сейчас - спать! Вы просились - в гости? {26}

- Я - и в гости. Но пока вы ещг не испортились, не стали окончательным врачом - протяните мне человеческую руку.

- А врачи не протягивают?

- Ну, у них и рука не такая... Да и не протягивают. Зоенька, я всю жизнь отличался тем, что не любил быть мартышкой. Меня здесь лечат, но ничего не объясняют. Я так не могу. Я у вас видел книгу - "Патологическая анатомия". Так ведь?

- Так.

- Это и есть об опухолях, да?

- Да.

- Так вот будьте человеком - принесите мне ег! Я должен ег полистать и кое-что сообразить. Для себя. Зоя скруглила губы и покачала головой:

- Но больным читать медицинские книги противопоказано. Даже вот когда мы, студенты, изучаем какую-нибудь болезнь, нам всегда кажется...

- Это кому-нибудь другому противопоказано, но не мне! - прихлопнул Костоглотов по столу большой лапой.- Я уже в жизни пуган-перепуган и отпугался. Мне в областной больнице хирург-кореец, который диагноз ставил, вот под Новый год, тоже объяснять не хотел, а я ему - "говорите!" "У нас, мол, так не положено!" "Говорите, я отвечаю! Я семейными делами должен распорядиться!" Ну, и он мне лепанул: "Три недели проживгте, больше не ручаюсь!"

- Какое ж он имел право!..

- Молодец! Человек! Я ему руку пожал. Я знать должен! Да если я полгода до этого мучился, а последний месяц не мог уже ни лежать, ни сидеть, ни стоять, чтобы не болело, в сутки спал несколько минут - так я уже что-то ведь передумал! За эту осень я на себе узнал, что человек может переступить черту смерти, ещг когда тело его не умерло. Ещг что-то там в тебе кровообращается или пищеварится - а ты уже, психологически, прошгл всю подготовку к смерти. И пережил саму смерть. Всг, что видишь вокруг, видишь уже как бы из гроба, бесстрастно. Хотя ты не причислял себя к христианам и даже иногда напротив, а тут вдруг замечаешь, что ты-таки уже простил всем обижавшим тебя и не имеешь зла к гнавшим тебя. Тебе уже просто всг и все безразличны, ничего не порываешься исправить, ничего не жаль. Я бы даже сказал: очень равновесное состояние, естественное. Теперь меня вывели из него, но я не знаю - радоваться ли. Вернутся все страсти - и плохие, и хорошие.

- Да уж чего задагтесь! Ещг бы не радоваться! Когда вы сюда поступили... Сколько это дней?..

- Двенадцать.

- И вот тут, в вестибюле, на диванчике крутились - на вас смотреть было страшно, лицо покойницкое, не ели ничего, температура тридцать восемь и утром, и вечером,- а сейчас? Ходите в гости... Это же чудо - чтоб человек за двенадцать дней так ожил! У нас так редко бывает. {27}

В самом деле - тогда на лице его были как зубилом прорублены глубокие, серые, частые морщины от постоянного напряжения. А сейчас их стало куда меньше, и они посветлели.

- Всг счастье в том, что оказалось - я хорошо переношу ренген.

- Это далеко не часто! Это удача! - с тгплым сердцем сказала Зоя.

Костоглотов усмехнулся:

- Жизнь моя так была бедна удачами, что в этой рентгеновской есть своя справедливость. Мне и сны сейчас стали сниться какие-то расплывчато-приятные. Я думаю - это признак выздоровления.

- Вполне допускаю.

- Так тем более мне надо понять и разобраться! Я хочу понять, в чгм состоит метод лечения, какие перспективы, какие осложнения. Мне настолько полегчало, что, может, нужно лечение остановить? Это надо понять. Ни Людмила Афанасьевна, ни Вера Корнильевна мне ничего не объясняют, лечат, как обезьяну. Принесите книжечку, Зоя, прошу вас! Я вас не продам. Он говорил так настоятельно, что оживился. Зоя в колебании взялась за ручку ящика в столе.

- Она у вас здесь? - догадался Костоглотов.- Зоенька, дайте! - И уже руку вытянул.- Когда вы следующий раз дежурите?

- В воскресенье днгм.

- И я вам отдам! Всг! Договорились!

Какая она славная была, незаносчивая, с этой чглкой золотенькой, с этими чуть выкаченными глазками.

Он только себя не видел, как во всех направлениях были закручены угловатые вихры на его собственной голове, отлгжанные так на подушке, а из-под курточки, недостггнутой до шеи, с больничною простотой высовывался уголок казгнной бязевой сорочки.

- Так-так-так,- листал он книгу и лез в оглавление.- Очень хорошо. Тут я всг найду. Вот спасибо. А то чгрт его знает, ещг может перелечат. Им ведь только графу заполнить. Я ещг, может, оторвусь. И хорошая аптека убавит века.

- Ну вот! - всплеснула Зоя ладонями.- Стоило вам давать! А ну-ка назад!

И она потянула книгу одной рукой, потом двумя. Но он легко удерживал.

- Порвгм библиотечную! Отдайте!

Круглые плотные плечи ег и круглые плотные небольшие руки были как облитые в натянувшемся халате. Шея была ни худа, ни толста, ни коротка, ни вытянута, очень соразмерна.

Перетягивая книгу, они сблизились и смотрели в упор. Его нескладное лицо распустилось в улыбке. И шрам уже не казался таким страшным, да он и был-то побледневший, давний. Свободной рукой мягко отнимая ег пальцы от книги, Костоглотов шгпотом уговаривал:

- Зоенька. Ну вы же не за невежество, вы же за просвещение. {28}

Как можно мешать людям развиваться? Я пошутил, я никуда не оторвусь.

Напористым шгпотом отвечала и она:

- Да вы уж потому недостойны читать, что - как вы себя запустили? Почему вы не приехали раньше? Почему надо было приезжать уже мертвецом?

- Э-э-эх,- вздохнул Костоглотов уже полувслух.- Транспорта не было.

- Да что это за место такое - транспорта не было? Ну, самолгтом! Да почему надо было допускать до последнего? Почему заранее не переехать в более культурное место? Какой-нибудь врач, фельдшер у вас там был?

Она сняла пальцы с книги.

- Врач есть, гинеколог. Даже два...

- Два гинеколога!? - подавилась Зоя.- Так у вас там одни женщины?

- Наоборот, женщин не хватает. Гинеколога два, а других врачей нет. И лаборатории нет. Крови не могли взять на исследование. У меня РОЭ был, оказывается - шестьдесят, и никто не знал.

- Кошмар! И опять бергтесь решать - лечиться или нет? Себя не жалеете - хоть бы близких своих пожалели, детей!

- Детей? - будто очнулся Костоглотов, будто вся эта весглая возня с книгой была во сне, а вот опять он возвращается в свог жгсткое лицо и медленную речь.- У меня никаких детей нет.

- А жена - не человек? Он стал ещг медленней.

- И жены нет.

- Мужчины всегда, что - нет. А какие ж вы семейные дела собирались улаживать? Корейцу что говорили?

- Так я ему соврал.

- А может мне - сейчас?

- Нет, правда нет.- Лицо Костоглотова тяжелело.- Я переборчив очень.

- Она не выдержала вашего характера?-сочувственно кивнула Зоя.

Костоглотов совсем медленно покачал головой.

- И не было никогда.

Зоя недоумгнно оценивала, сколько ж ему лет. Она шевельнула губами раз-и отложила вопрос. И ещг шевельнула-и ещг отложила.

Зоя к Сибгатову сидела спиной, а Костоглотов лицом, и ему было видно, как тот преосторожно поднялся из ванночки, обеими руками держась за поясницу, и просыхал. Вид его был обстрадавшийся: от крайнего горя он уже отстал, а к радости не вызывало его ничто.

Костоглотов вздохнул и выдохнул, как будто это работа была - дышать.

- Ох, закурить хочется! Здесь никак нельзя? {29}

- Никак. И для вас курить - это смерть.

- Ни за что просто?

- Просто ни за что. Особенно при мне. Но улыбалась.

- А может одну всг-таки?

- Больные спят, как можно!

Он всг же вытащил пустой длинный наборный мундштук ручной работы и стал его сосать.

- Знаете, как говорят: молодому жениться рано, а старому поздно.Двумя руками облокотился о ег стол и пальцы с мундштуком запустил в волосы.- Чуть-чуть я не женился после войны, хотя: я - студент, она студентка. Поженились бы всг равно, да пошло кувырком.

Зоя рассматривала малодружелюбное, но сильное лицо Костоглотова. Костлявые плечи, руки - но это от болезни.

- Не сладилось?

- Она... как это называется... погибла.- Один глаз он закрыл в кривой пожимке, а одним смотрел.- Погибла, но вообще - жива. В прошлом году мы обменялись с ней несколькими письмами.

Он расщурился. Увидел в пальцах мундштук и положил его в карманчик назад.

- И знаете, по некоторым фразам в этих письмах я вдруг задумался: а на самом-то деле тогда, прежде, она была ли таким совершенством, как виделась мне? Может и не была?.. Что мы понимаем в двадцать пять лет?..

Он смотрел в упор на Зою тгмно-коричневыми глазищами:

- Вот вы, например - что сейчас понимаете в мужчинах? Ни-чер-та!

Зоя засмеялась:

- А может быть как раз понимаю?

- Никак этого не может быть,- продиктовал Костоглотов.- То, что вы под пониманием думаете - это не понимание. И выйдете замуж о-бя-за-тельно ошибгтесь.

- Перспективка! - покрутила Зоя головой, и из той же большой оранжевой сумки достала и развернула вышивание: небольшой кусочек, натянутый на пяльцы, на нгм уже вышитый зелгный журавль, а лиса и кувшин только нарисованы.

Костоглотов смотрел, как на диво:

- Вышиваете??

- Чему вы удивляетесь?

- Не представлял, что сейчас и студентка мединститута - может вынуть рукоделие.

- Вы не видели, как девушки вышивают?

- Кроме, может быть, самого раннего детства. В двадцатые годы. И то уже считалось буржуазным. За это б вас на комсомольском собрании выхлестали.

- Сейчас это очень распространено. А вы не видели? Он покрутил головой. {30}

И осуждаете?

- Что вы! Это так мило, уютно. Я любуюсь.

Она клала стежок к стежку, давая ему полюбоваться. Она смотрела в вышивание, а он - на нег. В жглтом свете лампы отсвечивали призолотой ег ресницы. И отзолачивал открытый уголок платья.

- Вы - пчглка с чглкой,- прошептал он.

- Как? - она исподлобья взбросила бровки. Он повторил.

- Да? - Зоя будто ожидала похвалы и побольше.- А там, где вы живгте, если никто не вышивает, так может быть свободно продаются мулинэ?

- Как-как?

- Му-ли-нэ. Вот эти нитки - зелгные, синие, красные, жглтые. У нас очень трудно купить.

- Мулинэ. Запомню и спрошу. Если есть - обязательно пришлю. А если у нас окажутся неограниченные запасы мулинэ - так, может быть, вам проще переехать самой к нам туда?

- А куда это, всг-таки,- к вам?

- Да можно сказать - на целину.

- Так вы - на целине? Вы - целинник?

- То есть, когда я туда приехал, никто не думал, что целина. А теперь выяснилось, что - целина, и к нам приезжают целинники. Вот будут распределять - проситесь к нам! Наверняка не откажут. К нам - не откажут.

- Неужели у вас так плохо?

- Ничуть. Просто у людей перевгрнуты представления - что хорошо и что плохо. Жить в пятиэтажной клетке, чтоб над твоей головой стучали и ходили, и радио со всех сторон - это считается хорошо. А жить трудолюбивым земледельцем в глинобитной хатке на краю степи - это считается крайняя неудача.

Он говорил ничуть не в шутку, с той утомлгнной убеждгнностью, когда не хочется даже силой голоса укрепить доводы.

- Но степь или пустыня?

- Степь. Барханов нет. Всг же травка кой-какая. Растгт жан-так верблюжья колючка, не знаете? Это - колючка, но в июле на ней розоватые цветы и даже очень тонкий запах. Казахи делают из нег сто лекарств.

- Так это в Казахстане?

- У-гм.

- Как же называется?

- Уш-Тергк.

- Это - аул?

- Да хотите - аул, а хотите - и районный центр. Больница. Только врачей не хватает. Приезжайте. Он сощурился.

- И больше ничего не растгт?

- Нет, почему же, есть поливное земледелие. Сахарная свгкла, кукуруза. На огородах вообще всг, что угодно. Только трудиться {31} надо много. С кетменгм. На базаре у греков всегда молоко, у курдов баранина, у немцев свинина. А какие живописные базары, вы бы видели! Все в национальных костюмах, приезжают на верблюдах.

- Вы - агроном?

- Нет. Землеустроитель.

- А вообще зачем вы там живгте? Костоглотов почесал нос:

- Мне там климат очень нравится.

- И нет транспорта?

- Да почему, хо-одят машины, сколько хотите.

- Но зачем всг-таки туда поеду я? Она смотрела искоса. За то время, что они болтали, лицо Костоглотова подобрело и помягчело.

- Вы? - Он поднял кожу со лба, как бы придумывая тост.- А откуда вы знаете, Зоенька, в какой точке земли вы будете счастливы, в какой несчастливы? Кто скажет, что знает это о себе?

4

Хирургическим больным, то есть тем, чью опухоль намечено было пресекать операцией, не хватало места в палатах нижнего этажа, и их клали также наверху, вперемежку с "лучевыми", кому назначалось облучение или химия. Поэтому наверху каждое утро шло два обхода: лучевики смотрели своих больных, хирурги - своих.

Но четвгртого февраля была пятница, операционный день, и хирурги обхода не делали. Доктор же Вера Корнильевна Гангарт, лечащий врач лучевых, после пятиминутки тоже не пошла сразу обходить, а лишь, поравнявшись с дверью мужской палаты, заглянула туда.

Доктор Гангарт была невысока и очень стройна - казалось очень стройной оттого, что у нег подчгркнуто узко сходилось в поясном перехвате. Волосы ег, немодно положенные узлом на затылок, были светлее чгрных, но и темней тгмно-русых - те, при которых нам предлагают невразумительное слово "шатенка", а сказать бы: чгрнорусые - между чгрными и русыми.

Ег заметил Ахмаджан и закивал радостно. И Костоглотов успел поднять голову от большой книги и поклониться издали. И она обоим им улыбнулась и подняла палец, как предупреждают детей, чтоб сидели без нег тихо. И тут же, уклоняясь от дверного прогма, ушла.

Сегодня она должна была обходить палаты не одна, а с заведующей лучевым отделением Людмилой Афанасьевной Донцовой, но Людмилу Афанасьевну вызвал и задерживал Низамутдин Бахрамович, главврач.

Только в эти дни своих обходов, раз в неделю, Донцова жертвовала рентгено-диагностикой. Обычно же два первых лучших {32} утренних часа, когда острей всего глаз и яснее ум, она сидела со своим очередным ординатором перед экраном. Она считала это самой сложной частью своей работы и более чем за двадцать лет ег поняла, как дорого обходятся ошибки именно в диагнозе. У нег в отделении было три врача, все молодые женщины, и чтобы опыт каждой из них был равномерен, и ни одна не отставала бы от диагностики, Донцова кругообразно сменяла их, держа по три месяца на первичном амбулаторном пригме, в рентгенодиагностическом кабинете и лечащим врачом в клинике.

У доктора Гангарт шгл сейчас этот третий период. Самым главным, опасным и наименее исследованным здесь было - следить за верною дозировкой облучения. Не было такой формулы, по которой можно было бы рассчитать интенсивности и дозы облучений, самые смертоносные для каждой опухоли, самые безвредные для остального тела. Формулы не было, а был - некий опыт, некое чутьг и возможность сверяться с состоянием больного. Это тоже была операция - но лучом, вслепую и растянутая во времени. Невозможно было не ранить и не губить здоровых клеток.

Остальные обязанности лечащего врача требовали только методичности: вовремя назначать анализы, проверять их и делать записи в тридесяти историях болезни. Никакой врач не любит исписывать разграфлгнные бланки, но Вера Корнильевна примирялась с ними за то, что эти три месяца у нег были свои больные - не бледное сплетение светов и теней на экране, а свои живые постоянные люди, которые верили ей, ждали ег голоса и взгляда. И когда ей приходилось передавать обязанности лечащего врача, ей всегда было жалко расставаться с теми, кого она не долечила.

Дежурная медсестра, Олимпиада Владиславовна, пожилая, седоватая, очень осанистая женщина, с виду солиднее иных врачей, объявила по палатам, чтобы лучевые не расходились. Но в большой женской палате только как будто и ждали этого объявления - сейчас же одна за другой женщины в однообразных серых халатах потянулись на лестницу и куда-то вниз: посмотреть, не пришгл ли сметанный дед; и не пришла ли та бабка с молоком; заглядывать с крыльца клиники в окна операционных (поверх забеленной нижней части видны были шапочки хирургов и сестгр, и яркие верхние лампы); и вымыть банку над раковиной; и кого-то навестить.

Не только их операционная судьба, но ещг эти серые бумазейные обтрепавшиеся палаты, неопрятные на вид, даже когда они были вполне чисты, Отъединяли, отрывали женщин от их женской доли и женского обаяния. Покрой халатов был никакой: они были асе просторны так, чтобы любая толстая женщина могла в любой запахнуться, и рукава шли бесформенными широкими трубами. Бело-розовые полосатые курточки мужчин были гораздо аккуратнее, женщинам же не выдавали платья, а только - эти халаты, лишгнные петель и пуговиц. Одни подшивали их, другие-удлиняли, все однообразно затягивали бумазейные пояса, чтоб не обнажать сорочек и так же однообразно стягивали рукою полы на груди. Угнетгнная болезнью и убогая в таком халате, женщина не могла обрадовать ничьего взгляда и понимала это. {33}

А в мужской палате все, кроме Русанова, ждали обхода спокойно, малоподвижно.

Старый узбек, колхозный сторож Мурсалимов, лежал вытянувшись на спине поверх застеленной постели, как всегда в своей вытертой-перевытертой тюбетейке. Он уж тому, должно быть, рад был, что кашель его не рвал. Он сложил руки на задышливой груди и смотрел в одну точку потолка. Его темно-бронзовая кожа обтягивала почти череп: видны были реберки носовой кости, скулы, острая подбородочная кость за клинышком бородки. Уши его утончились и были совсем плоские хрящики. Ему уже немного оставалось досохнуть и дотемнеть до мумии.

Рядом с ним средолетний казах чабан Егенбердиев на своей кровати не лежал, а сидел, поджав ноги накрест, будто дома у себя на кошме. Ладонями больших сильных рук он держался за круглые большие колени - и так жгстко сцеплено было его тугое ядргное тело, что если он и чуть покачивался иногда в своей неподвижности, то лишь как заводская труба или башня. Его плечи и спина распирали курточку, и манжеты ег едва не рвались на мускулистых предлокотьях. Небольшая язвочка на губе, с которой он приехал в эту больницу, здесь под трубками обратилась в большой темно-багровый струп, который заслонял ему рот и мешал есть и пить. Но он не метался, не суетился, не кричал, а мерно и дочиста выедал из тарелок и вот так спокойно часами мог сидеть, смотря никуда.

Дальше, на придверной койке, шестнадцатилетний Дгма вытянул больную ногу по кровати и всг время чуть поглаживал, массировал грызущее место голени ладонью. А другую ногу он поджал, как котгнок, и читал, ничего не замечая. Он вообще читал всг то время, что не спал и не проходил процедур. В лаборатории, где делались все анализы, у старшей лаборантки был шкаф с книгами, и уже Дгма туда был допущен и менял себе книги сам, не дожидаясь, пока обменят всей палате. Сейчас он читал журнал в синеватой обложке, но не новый, а потргпанный и выгоревший на солнце - новых не было в шкафу лаборантки.

И Прошка, добросовестно, без морщин и ямок застлав свою койку, сидел чинно, терпеливо, спустив ноги на пол, как вполне здоровый человек. Он и был вполне здоров - в палате ни на что не жаловался, не имел никакого наружного поражения, щгки были налиты здоровою смуглостью, а по лбу - выложен гладкий чубчик. Парень он был хоть куда, хоть на танцы.

Рядом с ним Ахмаджан, не найдя с кем играть, положил на одеяло шашечную доску углом и играл сам с собой в уголки.

Ефрем в своей бинтовой как броневой обмотке, с некрутящейся головой, не топал по проходу, не нагонял тоски, а подмостясь двумя подушками повыше, без отрыву читал книгу, навязанную ему вчера Костоглотовым. Правда, страницы он переворачивал так редко, что можно было подумать - дремлет с книгой.

А Азовкин всг так же мучился, как и вчера. Он может быть и совсем не спал. По подоконнику и тумбочке были разбросаны его {34} вещи, постель вся сбита. Лоб и виски его пробивала испарина, по жглтому лицу переходили все те искорчины болей, которые он ощущал внутри. То он становился на пол, локтями упирался в кровать и стоял так, согнутый. То брался обеими руками за живот и складывался в животе. Он уже много дней в комнате не отвечал на вопросы, ничего о себе не говорил. Речь он тратил только на выпрашивание лишних лекарств у сестгр и врачей. И когда приходили к нему на свидание домашние, он посылал их покупать ещг этих лекарств, какие видел здесь.

За окном был пасмурный, безветренный, бесцветный день. Костоглотов, вернувшись с утреннего рентгена и не спросясь Павла Николаевича, отворил над собой форточку, и оттуда тянуло сыроватым, правда не холодным.

Опасаясь простудить опухоль, Павел Николаевич обмотал шею и отсел к стене. Какие-то тупые все, покорные, полубргвна! Кроме Азовкина здесь, видимо, никто не страдает по-настоящему. Как сказал, кажется, Горький, только тот достоин свободы, кто за нег идгт на бой. Так - и выздоровления. Павел-то Николаевич уже предпринял утром решительные шаги. Едва открылась регистратура, он пошгл позвонить домой и сообщил жене ночное решение: через все каналы добиваться направления в Москву, а здесь не рисковать, себя не губить. Капа - пробивная, она уже действует. Конечно, это было малодушие: испугаться опухоли и лечь сюда. Ведь это только кому сказать - с тргх часов вчерашнего дня никто даже не пришгл пощупать - растгт ли его опухоль. Никто не дал лекарства. Повесили температурный листок для дураков. Не-ет, лечебные учреждения у нас ещг надо подтягивать и подтягивать.

Наконец, появились врачи,- но опять не вошли в комнату: остановились там, за дверью, и изрядно постояли около Сибгатова. Он открывал спину и показывал им. (Тем временем Костоглотов спрятал свою книгу под матрас.)

Но вот вошли и в палату - доктор Донцова, доктор Гангарт и осанистая седая сестра с блокнотом в руках и полотенцем на локте. Вход нескольких сразу белых халатов вызывает всегда прилив внимания, страха и надежды - и тем сильней все три чувства, чем белее халаты и шапочки, чем строже лица. Тут строже и торжественней всех держалась сестра, Олимпиада Владиславовна: для нег обход был как для дьякона богослужение. Это была та сестра, для которой врачи - выше простых людей, которая знает, что врачи всг понимают, никогда не ошибаются, не дают неверных назначений. И всякое назначение она вписывает в свой блокнот с ощущением почти счастья, как молодые сестры уже не делают.

Однако, и войдя в палату, врачи не поспешили к койке Русанова! Людмила Афанасьевна - крупная женщина с простыми крупными чертами лица, с уже пепелистыми, но стрижеными и подвитыми волосами, сказала общее негромкое "здравствуйте", и у первой же койки, около Дгмы, остановилась, изучающе глядя на него.

- Что читаешь, Дгма? {35}

(Не могла найти вопроса поумней! В служебное время!) По привычке многих, Дгма не назвал, а вывернул и показал голубоватую поблекшую обложку журнала. Донцова сощурилась.

- Ой, старый какой, позапрошлого года. Зачем?

- Здесь-статья интересная,-значительно сказал Дгма.

- О чгм же?

- Об иасакараеананаоасатаи! - ещг выразительней ответил он.- О том, что литература без искренности...

Он спускал больную ногу на пол, но Людмила Афанасьевна быстро его предупредила:

- Не надо! Закати.

Он закатил штанину, она присела на его кровать и осторожно издали, несколькими пальцами стала прощупывать ногу.

Вера Корнильевна, позади нег опершись о кроватную спинку и глядя ей через плечо, сказала негромко:

- Пятнадцать сеансов, три тысячи "эр".

- Здесь больно?

- Больно.

- А здесь?

- Ещг и дальше больно.

- А почему ж молчишь? Герой какой! Ты мне говори, откуда больно.

Она медленно выщупывала границы.

- А само болит? Ночью?

На чистом Дгмином лице ещг не росло ни волоска. Но постоянно-напряжгнное выражение очень взрослило его.

- И день и ночь грызгт.

Людмила Афанасьевна переглянулась с Гангарт.

- Ну всг-таки, как ты замечаешь - за это время стало сильней грызть или слабей?

- Не знаю. Может, немного полегче. А может - кажется.

- Кровь,- попросила Людмила Афанасьевна, и Гангарт уже протягивала ей историю болезни. Людмила Афанасьевна почитала, посмотрела на мальчика.

- Аппетит есть?

- Я всю жизнь ем с удовольствием,- ответил Дгма с важностью.

- Он стал у нас получать дополнительное,- голосом няни нараспев ласково вставила Вера Корнильевна и улыбнулась Дгме. И он ей.- Трансфузия? - тут же тихо отрывисто спросила Гангарт у Донцовой, беря назад историю болезни.

- Да. Так что ж, Дгма? - Людмила Афанасьевна изучающе смотрела на него опять.- Рентген продолжим?

- Конечно, продолжим! - осветился мальчик.

И благодарно смотрел на нег.

Он так понимал, что это - вместо операции. И ему казалось, что Донцова тоже так понимает. (А Донцова-то понимала, что прежде чем оперировать саркому кости, надо подавить ег активность рентгеном и тем предотвратить метастазы.) {36}

Егенбердиев уже давно приготовился, насторожился и, как только Людмила Афанасьевна встала с соседней койки, поднялся в рост в проходе, выпятил грудь и стоял по-солдатски.

Донцова улыбнулась ему, приблизилась к его губе и рассматривала струп. Гангарт тихо читала ей цифры.

- Ну! Очень хорошо! - громче, чем надо, как всегда говорят с иноязычными, ободряла Людмила Афанасьевна.- Всг идгт хорошо, Егенбердиев! Скоро домой пойдгшь!

Ахмаджан, уже зная свои обязанности, перевгл по-узбекски (они с Егенбердиевым понимали друг друга, хотя каждому язык другого казался искажгнным).

Егенбердиев с надеждой, с доверием и даже восторженно уставился в Людмилу Афанасьевну - с тем восторгом, с которым эти простые души относятся к подлинно образованным и подлинно полезным людям. Но всг же провгл рукой около своего струпа и спросил.

- А стало - больше? раздулось? - перевгл Ахмаджан.

- Это всг отвалится! Так быть должно! - усиленно громко вговаривала ему Донцова.- Всг отвалится! Отдохнгшь три месяца дома - и опять к нам!

Она перешла к старику Мурсалимову. Он уже сидел, спустив ноги, и сделал попытку встать навстречу ей, но она удержала его и села рядом. С той же верой в ег всемогущество смотрел на нег и этот высохший бронзовый старик. Она через Ахмаджана спрашивала его о кашле и велела закатить рубашку, подавливала грудь, где ему больно, и выстукивала рукою через другую руку, тут же слушала Веру Корнильевну о числе сеансов, крови, уколах, и молча сама смотрела в историю болезни. Когда-то было всг нужное, всг на месте в здоровом теле, а сейчас всг было лишнее и выпирало - какие-то узлы, углы...

Донцова назначила ему ещг другие уколы и попросила показать из тумбочки таблетки, какие он пьгт.

Мурсалимов вынул пустой флакон из-под поливитаминов. "Когда купил?" спрашивала Донцова. Ахмаджан перевгл: третьего дня.- "А где же таблетки?" - Выпил.

- Как выпил?? - изумилась Донцова.- Сразу все?

- Нет, за два раза,- перевгл Ахмаджан.

Расхохотались врачи, сестра, русские больные, Ахмаджан, и сам Мурсалимов приоткрыл зубы, ещг не понимая.

И только Павла Николаевича их бессмысленный, несвоевременный смех наполнял негодованием. Ну, сейчас он их отрезвит! Он выбирал позу, как лучше встретить врачей, и решил, что полулгжа больше подчеркнгт.

- Ничего, ничего! - одобрила Донцова Мурсалимова. И назначив ему ещг витамин "С", обтерев руки о полотенце, истово подставленное сестрой, с озабоченностью повернулась перейти к следующей койке. Теперь, обращгнная к окну и близко к нему, она сама выказывала нездоровый сероватый цвет лица и глубоко-усталое, едва ли не больное выражение. {37}

Лысый, в тюбетейке и в очках, строго сидящий в постели, Павел Николаевич почему-то напоминал учителя, да не какого-нибудь, а заслуженного, вырастившего сотни учеников. Он дождался, когда Людмила Афанасьевна подошла к его кровати, поправил очки и объявил:

- Так, товарищ Донцова. Я вынужден буду говорить в Минздраве о порядках в этой клинике. И звонить товарищу Остапенко.

Она не вздрогнула, не побледнела, может быть землистее стал цвет ег лица. Она сделала странное одновременное движение плечами - круговое, будто плечи устали от лямок и нельзя было дать им свободу.

- Если вы имеете лггкий доступ в Минздрав,- сразу согласилась она,и даже можете звонить товарищу Остапенко, я добавлю вам материала, хотите?

- Да уж добавлять некуда! Такое равнодушие, как у вас, ни в какие ворота не лезет! Я ваоасаеаманааадацааатаь часов здесь! - а меня никто не лечит! А между тем я...

(Не мог он ей больше высказать! Сама должна была понимать!)

Все в комнате молчали и смотрели на Русанова. Кто принял удар, так это не Донцова, а Гангарт - она сжала губы в ниточку и схмурилась, и лоб стянула, как будто непоправимое видела и не могла остановить.

А Донцова, нависая над сидящим Русановым, крупная, не дала себе воли даже нахмуриться, только плечами ещг раз кругоподобно провела и сказала уступчиво, тихо:

- Вот я пришла вас лечить.

- Нет, уж теперь поздно! - обрезал Павел Николаевич.- Я насмотрелся здешних порядков - и ухожу отсюда. Никто не интересуется, никто диагноза не ставит!

Его голос непредусмотренно дрогнул. Потому что действительно было обидно.

- Диагноз вам поставлен,- размеренно сказала Донцова, обеими руками держась за спинку его кровати.- И вам некуда идти больше, с этой болезнью в нашей республике вас нигде больше не возьмутся лечить.

- Но ведь вы сказали - у меня не рак?!.. Тогда объявите диагноз!

- Вообще мы не обязаны называть больным их болезнь. Но если это облегчит ваше состояние, извольте: лимфогранулематоз.

- Так значит, не рак!!

- Конечно, нет.- Даже естественного озлобления от спора не было в ег лице и голосе. Ведь она видела его опухоль в кулак под челюстью. На кого ж было сердиться? - на опухоль? - Вас никто не неволил ложиться к нам. Вы можете выписаться хоть сейчас. Но помните...- Она поколебалась. Она примирительно предупредила его: - Умирают ведь не только от рака.

- Вы что - запугать меня хотите?! - вскрикнул Павел Николаевич.Зачем вы меня пугаете? Это не методически! - ещг бойко резал он, но при слове "умирают" всг охолодело у него внутри. {38}

Уже мягче он спросил: - Вы что, хотите сказать, что со мной так опасно?

- Если вы будете переезжать из клиники в клинику - конечно. Снимите-ка шарфик. Встаньте, пожалуйста.

Он снял шарфик и стал на пол. Донцова начала бережно ощупывать его опухоль, потом и здоровую половину шеи, сравнивая. Попросила его сколько можно запрокинуть голову назад (не так-то далеко она и запрокинулась, сразу потянула опухоль), сколько можно наклонить впергд, повернуть налево и направо.

Вот оно как! - голова его, оказывается, уже почти не имела свободы движения - той лггкой изумительной свободы, которую мы не замечаем, обладая ею.

- Куртку снимите, пожалуйста.

Куртка его зелено-коричневой пижамы расстггивалась крупными пуговицами и не была тесна, и кажется бы не трудно было ег снять, но при вытягивании рук отдалось в шее, и Павел Николаевич простонал. О, как далеко зашло дело!

Седая осанистая сестра помогла ему выпутаться из рукавов.

- Под мышками вам не больно? - спрашивала Донцова.- Ничто не мешает?

- А что, и там может заболеть? - голос Русанова совсем упал и был ещг тише теперь, чем у Людмилы Афанасьевны.

- Поднимите руки в стороны! - и сосредоточенно, остро давя, щупала у него под мышками.

- А в чгм будет лечение? - спросил Павел Николаевич.

- Я вам говорила: в уколах.

- Куда? Прямо в опухоль?

- Нет, внутривенно.

- И часто?

- Три раза в неделю. Одевайтесь.

- А операция - невозможна?

(Он спрашивал - "невозможна?", но больше всего боялся именно лечь на стол. Как всякий больной, он предпочитал любое другое долгое лечение.)

- Операция бессмысленна.- Она вытирала руки о подставленное полотенце.

И хорошо, что бессмысленна! Павел Николаевич соображал. Всг-таки надо посоветоваться с Капой. Обходные хлопоты тоже не просты. Влияния-то нет у него такого, как хотелось бы, как он здесь держался. И позвонить товарищу Остапенко совсем не было просто.

- Ну хорошо, я подумаю. Тогда завтра решим?

- Нет,- неумолимо приговорила Донцова.- Только сегодня. Завтра мы укола делать не можем, завтра суббота.

Опять правила! Как будто не для того пишутся правила, чтоб их ломать!

- Почему это вдруг в субботу нельзя?

- А потому что за вашей реакцией надо хорошо следить - в день укола и в следующий. А в воскресенье это невозможно. {39}

- Так что, такой серьгзный укол?.. Людмила Афанасьевна не отвечала. Она уже перешла к Костоглотову.

- Ну, а если до понедельника?..

- Товарищ Русанов! Вы упрекнули, что восемнадцать часов вас не лечат. Как же вы соглашаетесь на семьдесят два? - (Она уже победила, уже давила его колгсами, и он ничего не мог!..) - Мы или бергм вас на лечение или не бергм. Если да, то сегодня в одиннадцать часов дня вы получите первый укол. Если нет - вы распишетесь, что отказываетесь от нашего лечения, и сегодня же я вас выпишу. А три дня ждать в бездействии мы не имеем права. Пока я кончу обход в этой комнате - продумайте и скажите.

Русанов закрыл лицо руками.

Гангарт, глухо затянутая халатом почти под горло, беззвучно миновала его. И Олимпиада Владиславовна проплыла мимо, как корабль.

Донцова устала от спора и надеялась у следующей кровати порадоваться. И она и Гангарт уже заранее чуть улыбались.

- Ну, Костоглотов, а что скажете вы? Костоглотов, немного пригладивший вихры, ответил громко, уверенно, голосом здорового человека:

- Великолепно, Людмила Афанасьевна! Лучше не надо! Врачи переглянулись. У Веры Корнильевны губы лишь чуть улыбались, а зато глаза просто смеялись от радости.

- Ну всг-таки,- Донцова присела на его кровать.- Опишите словами что вы чувствуете? Что за это время изменилось?

- Пожалуйста! - охотно взялся Костоглотов.- Боли у меня ослабились после второго сеанса, совсем исчезли после четвгртого. Тогда же упала и температура. Сплю я сейчас великолепно, по десять часов, в любом положении - и не болит. А раньше я такого положения найти не мог. На еду я смотреть не хотел, а сейчас всг подбираю и ещг добавки прошу. И не болит.

- И не болит? - рассмеялась Гангарт.

- А - дают? - смеялась Донцова.

- Иногда. Да вообще о чгм говорить? - у меня просто изменилось мироощущение. Я приехал вполне мертвец, а сейчас я живой.

- И тошноты не бывает?

- Нет.

Донцова и Гангарт смотрели на Костоглотова и сияли - так, как смотрит учитель на выдающегося отличника: больше гордясь его великолепным ответом, чем собственными знаниями и опытом. Такой ученик вызывает к себе привязанность.

- А опухоль ощущаете?

- Она мне уже теперь не мешает.

- Но ощущаете?

- Ну, когда вот ложусь - чувствую лишнюю тяжесть, вроде бы даже перекатывается. Но не мешает! - настаивал Костоглотов.

- Ну, лягте.

Костоглотов привычным движением (его опухоль за последний {40} месяц щупали в разных больницах многие врачи и даже практиканты, и звали из соседних кабинетов щупать, и все удивлялись) поднял ноги на койку, подтянул колени, лгг без подушки на спину и обнажил живот. Он сразу почувствовал, как эта внутренняя жаба, спутница его жизни, прилегла там где-то глубоко и подавливала.

Людмила Афанасьевна сидела рядом и мягкими круговыми приближениями подбиралась к опухоли.

- Не напрягайтесь, не напрягайтесь,- напоминала она, хотя и сам он знал, но непроизвольно напрягался в защиту и мешал щупать. Наконец, добившись мягкого доверчивого живота, она ясно ощутила в глубине, за желудком, край его опухоли и пошла по всему контуру сперва мягко, второй раз жгстче, третий - ещг жгстче.

Гангарт смотрела через ег плечо. И Костоглотов смотрел на Гангарт. Она очень располагала. Она хотела быть строгой - и не могла: быстро привыкала к больным. Она хотела быть взрослой и тоже не получалось: что-то было в ней девчгночье.

- Отчгтливо пальпируется по-прежнему,-установила Людмила Афанасьевна.- Стала площе, это безусловно. Отошла вглубь, освободила желудок, и вот ему не больно. Помягчела. Но контур - почти тот же. Вы посмотрите?

- Да нет, я каждый день, надо с перерывами. РОЭ - двадцать пять, лейкоцитов - пять восемьсот, сегментных... Ну, посмотрите сами...

Русанов поднял голову из рук и шгпотом спросил у сестры:

- А - уколы? Очень болезненно? Костоглотов тоже дознавался:

- Людмила Афанасьевна! А сколько мне ещг сеансов?

- Этого сейчас нельзя посчитать.

- Ну, всг-таки. Когда примерно вы меня выпишете?

- Что??? - Она подняла голову от истории болезни.- О чгм вы меня спросили??

- Когда вы меня выпишете?-так же уверенно повторил Костоглотов. Он обнял колени руками и имел независимый вид.

Никакого любования отличником не осталось во взгляде Донцовой. Был трудный пациент с закоренело-упрямым выражением лица.

- Я вас только начинаю лечить! - осадила она его.- Начинаю с завтрашнего дня. А это всг была лггкая пристрелка. Но Костоглотов не пригнулся.

- Людмила Афанасьевна, я хотел бы немного объясниться. Я понимаю, что я ещг не излечен, но я не претендую на полное излечение.

Ну, выдались больные! - один лучше другого. Людмила Афанасьевна насупилась, вот когда она сердилась:

- Что вообще вы говорите? Вы - нормальный человек или нет?

- Людмила Афанасьевна,-спокойно отвгл Костоглотов большой рукой,-дискуссия о нормальности и ненормальности {41} современного человека завела бы нас очень далеко... Я сердечно вам благодарен, что вы меня привели в такое приятное состояние. Теперь я хочу в нгм немножечко пожить. А что будет от дальнейшего лечения - я не знаю.- По мере того, как он это говорил, у Людмилы Афанасьевны выворачивалась в нетерпении и возмущении нижняя губа. У Гангарт задгргались брови, глаза ег переходили с одного на другую, ей хотелось вмешаться и смягчить. Олимпиада Владиславовна смотрела на бунтаря надменно.- Одним словом, я не хотел бы платить слишком большую цену сейчас за надежду пожить когда-нибудь. Я хочу положиться на защитные силы организма...

- Вы со своими защитными силами организма к нам в клинику на четвереньках приползли! - резко отповедала Донцова и поднялась с его кровати.- Вы даже не понимаете, чем вы играете! Я с вами и разговаривать не буду!

Она взмахнула рукой по-мужски и отвернулась к Азовкину, но Костоглотов с подтянутыми по одеялу коленями смотрел непримиримо, как чгрный пгс:

- А я, Людмила Афанасьевна, прошу вас поговорить! Вас, может быть, интересует эксперимент, чем это кончится, а мне хочется пожить покойно. Хоть годик. Вот и всг.

- Хорошо,- бросила Донцова через плечо.- Вас вызовут. Раздосадованная, она смотрела на Азовкина, ещг никак не переключаясь на новый голос и новое лицо.

Азовкин не вставал. Он сидел, держась за живот. Он поднял только голову навстречу врачам. Его губы не были сведены в один рот, а каждая губа выражала свог отдельное страдание. В его глазах не было никакого чувства, кроме мольбы - мольбы к глухим о помощи.

- Ну, что, Коля? Ну как? - Людмила Афанасьевна обняла его с плеча на плечо.

- Пло-хо,- ответил он тихо, одним ртом, стараясь не выталкивать грудью воздух, потому что всякий толчок лггкими сразу же отдавался к животу на опухоль.

Полгода назад он шгл с лопатой через плечо во главе комсомольского воскресника и пел во всю глотку - а сейчас даже о боли своей не мог рассказать громче шгпота.

- Ну, давай, Коля, вместе подумаем,- так же тихо говорила Донцова.Может быть, ты устал от лечения? Может быть, тебе больничная обстановка надоела? Надоела?

- Да...

- Ты ведь здешний. Может, дома отдохнгшь? Хочешь?.. Выпишем тебя на месяц-на полтора?

- А потом... примете?..

- Ну, конечно, примем. Ты ж теперь наш. Отдохнгшь от уколов. Вместо этого купишь в аптеке лекарство и будешь класть под язык три раза в день.

- Синэстрол?..

- Да.

Донцова и Гангарт не знали: все эти месяцы Азовкин фанатично {42} вымаливал у каждой заступающей сестры, у каждого ночного дежурного врача лишнее снотворное, лишнее болеутоляющее, всякий лишний порошок и таблетку кроме тех, которыми его кормили и кололи по назначению. Этим запасом лекарств, набитой матерчатой сумочкой, Азовкин готовил себе спасение вот на этот день, когда врачи откажутся от него.

- Отдохнуть тебе надо, Коленька... Отдохнуть... Было очень тихо в палате, и тем слышней, как Русанов вздохнул, выдвинул голову из рук и объявил:

- Я уступаю, доктор. Колите!

5

Как это называется? - расстроена? угнетена? - какой-то невидимый, но плотный тяжглый туман входит в грудь, а всг наше облегает и сдавливает к середине. И мы чувствуем только это сжатие, эту муть, не сразу даже понимаем, что именно нас так утеснило.

Вот это чувствовала Вера Корнильевна, кончая обход и спускаясь вместе с Донцовой по лестнице. Ей было очень нехорошо.

В таких случаях помогает вслушаться и разобраться: отчего это всг? И выставить что-то в заслон.

Вот что было: была боязнь за мааамау - так звали между собой Людмилу Афанасьевну три ег ординатора-лучевика. Мамой она приходилась им и по возрасту - им всем близ тридцати, а ей под пятьдесят; и по тому особенному рвению, с которым натаскивала их на работу: она сама была старательна до въедливости и хотела, чтоб ту же старательность и въедливость усвоили все три "дочери"; она была из последних, ещг охватывающих и рентгенодиагностику и рентгенотерапию, и вопреки направлению времени и дроблению знаний, добивалась, чтоб ег ординаторы тоже удержали обе. Не было секрета, который она таила бы для себя и не поделилась. И когда Вера Гангарт то в одном, то в другом оказывалась живей и острей ег, то "мама" только радовалась. Вера работала у нег уже восемь лет, от самого института - и вся сила, которую она в себе теперь чувствовала, сила вытягивать умоляющих людей из запахнувшей их смерти,- вся произошла от Людмилы Афанасьевны.

Этот Русанов мог причинить "маме" тягучие неприятности. Мудрено голову приставить, а срубить немудрено.

Да если бы только один Русанов! Это мог сделать любой больной с ожесточгнным сердцем. Ведь всякая травля, однажды кликнутая,- она не лежит, она бежит. Это - не след по воде, это борозда по памяти. Можно ег потом заглаживать, песочком засыпать,- но крикни опять кто-нибудь хоть спьяну: "бей врачей!" или "бей инженеров!" - и палки уже при руках.

Клочки подозрений остались там и сям, проносятся. Совсем недавно лежал в их клинике по поводу опухоли желудка шофгр {43}

МГБ. Он был хирургический, Вера Корнильевна не имела к нему никакого отношения, но как-то дежурила ночью и делала вечерний обход. Он жаловался на плохой сон. Она назначила ему бромурал, но узнав от сестры, что мелка расфасовка, сказала: "Дайте ему два порошка сразу!" Больной взял, Вера Корнильевна даже не заметила особенного его взгляда. И так бы не узналось, но лаборантка их клиники была этому шофгру соседка по квартире, и навещала его в палате. Она прибежала к Вере Корнильевне взволнованная: шофгр не выпил порошков (почему два сразу?), он не спал ночь, а теперь выспрашивал лаборантку: "Почему ег фамилия Гангарт? Расскажи о ней поподробней. Она отравить меня хотела. Надо ею заняться."

И несколько недель Вера Корнильевна ждала, что ею зааайамауатасая. И все эти недели она должна была неуклонно, неошибочно и даже со вдохновением ставить диагнозы, безупречно отмерять дозы лечения и взглядом и улыбкой подбодрять больных, попавших в этот пресловутый раковый круг, и от каждого ожидать взгляда: "А ты не отравительница?"

Вот ещг что сегодня было особенно тяжело на обходе: что Костоглотов, один из самых успешливых больных и к которому Вера Корнильевна была особенно почему-то добра,- Костоглотов именно так и спросил "маму", подозревая какой-то злой эксперимент над собой.

Шла удручгнная с обхода и Людмила Афанасьевна и тоже вспоминала неприятный случай - с Полиной Заводчиковой, скандальнейшей бабой. Не сама она была больна, но сын ег, а она лежала с ним в клинике. Ему вырезали внутреннюю опухоль - и она напала в коридоре на хирурга, требуя выдать ей кусочек опухоли сына. И не будь это Лев Леонидович, пожалуй бы и получила. А дальше у нег была идея - отнести этот кусочек в другую клинику, там проверить диагноз и если не сойдгтся с первоначальным диагнозом Донцовой, то вымогать деньги или в суд подавать. Не один такой случай был на памяти у каждой из них. Теперь, после обхода, они шли договорить друг с другом то, чего нельзя было при больных, и принять решения.

С помещениями было скудно в Тринадцатом корпусе, и не находилось комнатки для врачей лучевого отделения. Они не помещались ни в операторской "гамма-пушки", ни в операторской длиннофокусных рентгеновских установок на сто двадцать и двести тысяч вольт. Было место в рентгенодиагностическом, но там постоянно темно. И поэтому свой стол, где они разбирались с текущими делами, писали истории болезни и другие бумаги, они держали в лечебном кабинете короткофокусных рентгеновских установок - как будто мало им было за годы и годы их работы тошнотного рентгеновского воздуха с его особенным запахом и разогревом.

Они пришли и сели рядом за большой этот стол без ящиков, грубо остроганный. Вера Корнильевна перекладывала карточки стационара - женские и мужские, разделяя, какие она сама обработает, а о каких надо решить вместе. Людмила Афанасьевна {44} угрюмо смотрела перед собой в стол, чуть выкатив нижнюю губу и постукивая карандашиком.

Вера Корнильевна с участием взглядывала на нег, но не решалась сказать ни о Русанове, ни о Костоглотове, ни об общей врачебной судьбе - потому что понятное повторять ни к чему, а высказаться можно недостаточно тонко, недостаточно осторожно и только задеть, не утешить.

А Людмила Афанасьевна сказала:

- Как же это бесит, что мы бессильны, а?! - (Это могло быть о многих, осмотренных сегодня.) Ещг постучала карандашиком.- Но ведь нигде ошибки не было.- (Это могло быть об Азовкине, о Мурсалимове.) - Мы когда-то шатнулись в диагнозе, но лечили верно. И меньшей дозы мы дать не могли тоже. Нас погубила бочка.

Вот как! - она думала о Сибгатове! Бывают же такие неблагодарные болезни, что тратишь на них утроенную изобретательность, а спасти больного нет сил. Когда Сибгатова впервые принесли на носилках, рентгенограмма показала полное разрушение почти всего крестца. Шатание было в том, что даже с консультацией профессора признали саркому кости, и лишь потом постепенно выявили, что это была гигантоклеточная опухоль, когда в кости появляется жижа, и вся кость заменяется желеподобной тканью. Однако, лечение совпадало.

Крестец нельзя отнять, нельзя выпилить - это камень, положенный во главу угла. Оставалось - рентгенооблучение и обязательно сразу большими дозами - меньшие не могли помочь. И Сибгатов выздоровел! - крестец укрепился. Он выздоровел, но от бычьих доз рентгена все окружающие ткани стали непомерно чувствительны и расположены к образованию новых, злокачественных опухолей. И так от ушиба у него вспыхнула трофическая язва. И сейчас, когда уже кровь его и ткани его отказывались принять рентген,сейчас бушевала новая опухоль, и нечем было ег сбить, ег только держали.

Для врача это было сознание бессилия, несовершенства методов, а для сердца - жалость, самая обыкновенная жалость: вот есть такой кроткий, вежливый, печальный татарин Сибгатов, так способный к благодарности, но всг, что можно для него сделать, это - продлить его страдания.

Сегодня утром Низамутдин Бахрамович вызывал Донцову по специальному этому поводу: ускорить оборачиваемость коек, а для того во всех неопределгнных случаях, когда не обещается решительное улучшение, больных выписывать. И Донцова была согласна с этим: ведь в пригмном вестибюле у них постоянно сидели ожидающие, даже по несколько суток, а из районных онко-пунктов шли просьбы разрешить прислать больного. Она была согласна в принципе, и никто, как Сибгатов, так ясно не подпадал под этот принцип,- а вот выписать его она не могла. Слишком долгая изнурительная борьба велась за этот один человеческий крестец, чтоб уступить теперь простому разумному рассуждению, {45} чтоб отказаться даже от простого повторения ходов с ничтожной надеждой, что ошибгтся всг-таки смерть, а не врач. Из-за Сибгатова у Донцовой даже изменилось направление научных интересов: она углубилась в патологию костей из одного порыва - спасти Сибгатова. Может быть, в пригмной сидели больные с неменьшей нуждой - а вот она не могла отпустить Сибгатова и будет хитрить перед главврачом, сколько сможет.

И ещг настаивал Низамутдин Бахрамович не задерживать обречгнных. Смерть их должна происходить по возможности вне клиники - это тоже увеличит оборачиваемость коек, и меньше угнетения будет оставшимся, и улучшится статистика, потому что они будут выписаны не по причине смерти, а лишь "с ухудшением".

По этому разряду и выписывался сегодня Азовкин. Его история болезни, за месяцы превратившаяся уже в толстую тетрадочку из коричневатых склеенных листиков с грубой выделкой, со встрявшими белесоватыми кусочками древесины, задирающими перо, содержала много фиолетовых и синих цифр и строчек. И оба врача видели сквозь эту подклеенную тетрадочку вспотевшего от страданий городского мальчика, как он сиживал на койке, сложенный в погибель, но читаемые тихим мягким голосом цифры были неумолимее раскатов трибунала, и обжаловать их не мог никто. Тут было двадцать шесть тысяч "эр" облучения, из них двенадцать тысяч в последнюю серию, пятьдесят инъекций синэстрола, семь трансфузий крови, и всг равно лейкоцитов только три тысячи четыреста, эритроцитов... Метастазы рвали оборону как танки, они уже твердели в средостении, появились в лггких, уже воспаляли узлы над ключицами, но организм не давал помощи, чем их остановить.

Врачи переглядывали и дописывали отложенные карточки, а сестра-рентгенолаборант тут же продолжала процедуры для амбулаторных. Вот она ввела четыргхлетнюю девочку в синем платьице, с матерью. У девочки на лице были красные сосудистые опухолгчки, они ещг были малы, они ещг не были злокачественны, но принято было облучать их, чтоб они не росли и не переродились. Сама же девочка мало заботилась, не знала о том, что, может быть, на крохотной губке своей несла уже тяжглую гирю смерти. Она не первый раз была здесь, уже не боялась, щебетала, тянулась к никелированным деталям аппаратов и радовалась блестящему миру. Весь сеанс ей был три минуты, но эти три минуты она никак не хотела посидеть неподвижно под точно направленной на больное место узкой трубкой. Она тут же изворачивалась, отклонялась, и рентгенотехник, нервничая, выключала и снова и снова наводила на нег трубку. -Мать держала игрушку, привлекая внимание девочки, и обещала ей ещг другие подарки, если будет сидеть спокойно. Потом вошла мрачная старуха и долго разматывала платок и снимала кофту. Потом пришла из стационара женщина в сером халате с шариком цветной опухоли на ступне - просто наколола гвоздгм в туфле - и весело разговаривала с сестрой, никак не предполагая, что этот сантиметровый пустячный шарик, который ей не хотят почему-то отрезать, есть королева злокачественных опухолей - меланобластома. {46}

Врачи невольно отвлекались и на этих больных, осматривая их и давая советы сестре, так уже перешло время, когда надо было Вере Корнильевне идти делать эмбихинный укол Русанову,- и тут она положила перед Людмилой Афанасьевной последнюю нарочно ею так задержанную карточку Костоглотова.

- При таком запущенном исходном состоянии - такое блистательное начало,- сказала она.- Только очень уж упрямый. Как бы он правда не отказался.

- Да попробует он только! - пристукнула Людмила Афанасьевна. Болезнь Костоглотова была та самая, что у Азовкина, но так обнадгжливо поворачивалось лечение и ещг б он смел отказаться!

- У вас - да,- согласилась сразу Гангарт.- А я не уверена, что его переупрямлю. Может, прислать его к вам? - Она счищала с ногтя какую-то прилепившуюся соринку.- У меня с ним сложились довольно трудные отношения... Не удагтся категорично с ним говорить. Не знаю, почему.

Их трудные отношения начались ещг с первого знакомства. Был ненастный январский день, лил дождь. Гангарт заступила на ночь дежурным врачом по клинике. Часов около девяти вечера к ней вошла толстая здоровая санитарка первого этажа и пожаловалась:

- Доктор, там больной один безобразит. Я сама не отобьюсь. Что ж это, если меры не приймать, так нам на голову сядут.

Вера Корнильевна вышла и увидела, что прямо на полу около запертой каморки старшей сестры, близ большой лестницы, вытянулся долговязый мужчина в сапогах, изрыжевшей солдатской шинели, а в ушанке - гражданской, тесной ему, однако тоже натянутой на голову. Под голову он подмостил вещмешок и по всему видно, что приготовился спать. Гангарт подошла к нему близко тонконогая, на высоких каблучках (она никогда не одевалась небрежно), посмотрела строго, желая пристыдить взглядом и заставить подняться, но он, хотя видел ег, смотрел вполне равнодушно, не шевельнулся и даже, кажется, прикрыл глаза.

- Кто вы такой? - спросила она.

- Че-ло-век,- негромко, с безразличием ответил он.

- Вы имеете к нам направление?

- Да.

- Когда вы его получили?

- Сегодня.

По отпечаткам на полу под его боками видно было, что шинель его вся мокра, как, впрочем, и сапоги, и вещмешок.

- Но здесь нельзя. Мы... не разрешаем тут. Это и просто неудобно...

- У-добно,- вяло отозвался он.- Я - у себя на родине, кого мне стесняться?

Вера Корнильевна смешалась. Она почувствовала, что не {47} может прикрикнуть на него, велеть ему встать, да он и не послушается.

Она оглянулась в сторону вестибюля, где днгм всегда было полно посетителей и ожидающих, где на тргх садовых скамьях родственники виделись с больными, а по ночам, когда клиника запиралась, тут оставляли и тяжглых приезжих, которым некуда было податься. Сейчас в вестибюле стояло только две скамьи, на одной из них уже лежала старуха, на второй молодая узбечка в цветастом платке положила ребгнка и сидела рядом.

В вестибюле-то можно было разрешить лечь на полу, но пол там нечистый, захоженный.

А сюда входили только в больничной одежде или в белых халатах.

Вера Корнильевна опять посмотрела на этого дикого больного с уже отходящим безразличием остро-исхудалого лица.

- И у вас никого нет в городе?

- Нет.

- А вы не пробовали - в гостиницы?

- Пробовал,- уже устал отвечать он.

- Здесь - пять гостиниц.

- И слушать не хотят,- он закрыл глаза, кончая аудиенцию.

- Если бы раньше! - соображала Гангарт.- Некоторые наши нянечки пускают к себе больных ночевать. Они недорого берут. Он лежал с закрытыми глазами.

- Говорит: хоть неделю буду так лежать! - напала дежурная санитарка.- На дороге! Пока, мол, койку мне не предоставят! Ишь ты, озорник! Вставай, не балуй! Стерильно тут! - подступала санитарка.

- А почему только две скамейки? - удивлялась Гангарт.- Вроде ведь третья была.

- Ту, третью, вон перенесли,- показала санитарка через застеклгнную дверь.

Верно, верно, за эту дверь, в коридор к аппаратным, перенесли одну скамейку для тех ожидающих больных, которые днгм приходили принимать сеансы амбулаторно.

Вера Корнильевна велела санитарке отпереть тот коридор, а больному сказала:

- Я переложу вас удобнее, поднимитесь.

Он посмотрел на нег - не сразу доверчиво. Потом с мученьями и подгргиваньями боли стал подниматься. Видно, каждое движение и поворот туловища давались ему трудно. Поднимаясь, он не прихватил в руки вещмешка, а теперь ему было больно за ним наклониться.

Вера Корнильевна легко наклонилась, белыми пальцами взяла его промокший нечистый вещмешок и подала ему.

- Спасибо,- криво улыбнулся он.- До чего я дожил... Влажное продолговатое пятно осталось на полу там, где он лежал.

- Вы были под дождгм? - вглядывалась она в него со всг {48} большим участием.- Там, в коридоре, тепло, снимите шинель. А вас не знобит? Температуры нет? - Лоб его весь был прикрыт этой нахлобученной чгрной дрянной шапчгнкой со свисающими меховыми ушами, и она приложила пальцы не ко лбу, а к щеке.

И прикосновением можно было понять, что температура есть.

- Вы что-нибудь принимаете?

Он смотрел на нег уже как-то иначе, без этого крайнего отчуждения.

- Анальгин.

- Есть у вас?

- У-гм.

- А снотворное принести?

- Если можно.

- Да! - спохватилась она.- Направление-то ваше покажите! Он не то усмехнулся, не то губы его двигались просто велениями боли.

- А без бумажки - под дождь?

Расстегнул верхние крючки шинели и из кармана открывшейся гимнастгрки вытащил ей направление, действительно выписанное в этот день утром в амбулатории. Она прочла и увидела, что это - ег больной, лучевой. С направлением в руке она повернула за снотворным:

- Я сейчас принесу. Идите ложитесь.

- Подождите, подождите! - оживился он.- Бумажечку верните! Знаем мы эти пригмчики!

- Но чего вы можете бояться? - она обернулась обиженная.- Неужели вы мне не верите?

Он посмотрел в колебании. Буркнул:

- А почему я должен вам верить? Мы с вами из одной миски щей не хлебали...

И пошгл ложиться.

Она рассердилась и сама уже к нему не вернулась, а через санитарку послала снотворное и направление, на котором сверху написала "cito", подчеркнула и поставила восклицательный знак.

Лишь ночью она прошла мимо него. Он спал. Скамья была удобна для этого, не свалишься: изгибистая спинка переходила в изгибистое же сидение полужглобом. Мокрую шинель он снял, но всг равно ею же и накрылся: одну полу тянул на ноги, другую на плечи. Ступни сапог свешивались с краю скамьи. На подмгтках сапог места живого не было - косячками чгрной и красной кожи латали их. На носках были металлические набойки, на каблуках подковки.

Утром Вера Корнильевна ещг сказала старшей сестре, и та положила его на верхней лестничной площадке.

Правда, с того первого дня Костоглотов ей больше не дерзил. Он вежливо разговаривал с ней обычным городским языком, первый здоровался и даже доброжелательно улыбался. Но всегда было ощущение, что он может выкинуть что-нибудь странное.

И действительно, позавчера, когда она вызвала его определить {49} группу крови, и приготовила пустой шприц взять у него из вены, он спустил откаченный уже рукав и твердо сказал:

- Вера Корнильевна, я очень сожалею, но найдите способ обойтись без этой пробы.

- Да почему ж, Костоглотов?

- Из меня уже попили кровушки, не хочу. Пусть дагт, в ком крови много.

- Но как вам не стыдно? Мужчина! - взглянула она с той природной женской насмешкой, которой мужчине перенести невозможно.

- А потом что?

- Будет случай - перельгм вам крови.

- Мне? Переливать? Избавьте! Зачем мне чужая кровь? Чужой не хочу, своей ни капли не дам. Группу крови запишите, я по фронту знаю.

Как она его ни уговаривала - он не уступал, находя новые неожиданные соображения. Он уверен был, что это всг лишнее.

Наконец, она просто обиделась:

- Вы ставите меня в какое-то глупое смешное положение. Я последний раз - прошу вас.

Конечно, это была ошибка и унижение с ег стороны - о чгм, собственно, просить?

Но он сразу оголил руку и протянул:

- Лично для вас - возьмите хоть три кубика, пожалуйста. Из-за того, что она терялась с ним, однажды произошла нескладность. Костоглотов сказал:

- А вы непохожи на немку. У вас, наверно, фамилия по мужу?

- Да,- вырвалось у нег.

Почему она так ответила? В то мгновение показалось обидным сказать иначе.

Он больше ничего не спросил.

А Гангарт - ег фамилия по отцу, по деду. Они обрусевшие немцы.

А как надо было сказать? - я не замужем? я замужем никогда не была?

Невозможно.

6

Прежде всего Людмила Афанасьевна повела Костоглотова в аппаратную, откуда только что вышла больная после сеанса. С восьми утра почти непрерывно работала здесь большая ставосьмидесятитысячевольтная рентгеновская трубка, свисающая со штатива на подвесах, а форточка была закрыта, и весь воздух был наполнен чуть сладковатым, чуть противным рентгеновским теплом.

Этот разогрев, как ощущали его лггкие (а был он не просто разогрев), становился противен больным после полудюжины, после {50} десятка сеансов, Людмила же Афанасьевна привыкла к нему. За двадцать лет работы здесь, когда трубки и совсем никакой защиты не имели (она попадала и под провод высокого напряжения, едва убита не была), Донцова каждый день дышала воздухом рентгеновских кабинетов, и больше часов, чем допустимо, сидела на диагностике. И несмотря на все экраны и перчатки, она получила на себя, наверно, больше "эр", чем самые терпеливые и тяжглые больные, только никто этих "эр" не подсчитывал, не складывал.

Она спешила - но не только, чтоб выйти скорей, а нельзя было лишних минут задерживать рентгеновскую установку. Показала Костоглотову лечь на твгрдый топчан под трубку и открыть живот. Какой-то щекочущей прохладной кисточкой водила ему по коже, что-то очерчивая и как будто выписывая цифры.

И тут же сестре-рентгенотехнику объяснила схему квадрантов и как подводить трубку на каждый квадрант. Потом велела ему перевернуться на живот и мазала ещг на спине. Объявила:

- После сеанса - зайдгте ко мне.

И ушла. А сестра опять велела ему животом вверх и обложила первый квадрант простынями, потом стала носить тяжглые коврики из просвинцованной резины и закрывать ими все смежные места, которые не должны были сейчас получить прямого удара рентгена. Гибкие коврики приятно-тяжело облегали тело.

Ушла и сестра, затворила дверь, и видела его теперь только через окошечко в толстой стене. Раздалось тихое гудение, засветились вспомогательные лампы, раскалилась главная трубка.

И через оставленную клетку кожи живота, а потом через прослойки и органы, которым названия не знал сам обладатель, через туловище жабы-опухоли, через желудок или кишки, через кровь, идущую по артериям и венам, через лимфу, через клетки, через позвоночник и малые кости, и ещг через прослойки, сосуды и кожу там, на спине, потом через настил топчана, четыргхсантиметровые доски пола, через лаги, через засыпку и дальше, дальше, уходя в самый каменный фундамент или в землю,- полились жгсткие рентгеновские лучи, не представимые человеческому уму вздрагивающие векторы электрического и магнитного полей, или более понятные снаряды-кванты, разрывающие и решетящие всг, что попадалось им на пути.

И этот варварский расстрел крупными квантами, происходивший беззвучно и неощутимо для расстреливаемых тканей, за двенадцать сеансов вернул Костоглотову намерение жить, и вкус жизни, и аппетит, и даже весглое настроение. Со второго и третьего прострела освободясь от болей, делавших ему невыносимым существование, он потянулся узнать и понять, как же эти пронизывающие снарядики могут бомбить опухоль и не трогать остального тела. Костоглотов не мог вполне поддаться лечению, пока для себя не понял его идеи и не поверил в нег.

И он постарался выведать идею рентгенотерапии от Веры Корнильевны, этой милой женщины, обезоружившей его предвзятость и настороженность с первой встречи под лестницей, когда {51} он решил, что пусть хоть пожарниками и милицией его вытаскивают, а доброй волей он не уйдгт.

- Вы не бойтесь, объясните,- успокаивал ег.- Я как тот сознательный боец, который должен понимать боевую задачу, иначе он не воюет. Как это может быть, чтобы рентген разрушал опухоль, а остальных тканей не трогал?

Все чувства Веры Корнильевны ещг прежде глаз выражались в ег отзывчивых лггких губах. И колебание выразилось в них же.

(Что она могла ему рассказать об этой слепой артиллерии, с тем же удовольствием лупцующей по своим, как и по чужим?)

- Ох, не полагается... Ну, хорошо. Рентген, конечно, разрушает всг подряд. Только нормальные ткани быстро восстанавливаются, а опухолевые нет.

Правду ли, неправду ли сказала, но Костоглотову это понравилось.

- О! На таких условиях я играю. Спасибо. Теперь буду выздоравливать!

И, действительно, выздоравливал. Охотно ложился под рентген и во время сеанса ещг особо внушал клеткам опухоли, что они - разрушаются, что им хааанаа.

А то и вовсе думал под рентгеном о чгм попало, даже дремал.

Сейчас вот он обошгл глазами многие висящие шланги и провода и хотел для себя объяснить, зачем их столько, и если есть тут охлаждение, то водяное или масляное. Но мысль его на этом не задержалась и ничего он себе не объяснил.

Он думал, оказывается, о Вере Гангарт. Он думал, что вот такая милая женщина никогда не появится у них в Уш-Тереке. И все такие женщины обязательно замужем. Впрочем, помня этого мужа в скобках, он думал о ней вне этого мужа. Он думал, как приятно было бы поболтать с ней не мельком, а долго-долго, хоть бы вот походить по двору клиники. Иногда напугать ег резкостью суждения - она забавно теряется. Милость ег всякий раз светит в улыбке как солнышко, когда она только попадгтся в коридоре навстречу или войдгт в палату. Она не по профессии добра, она просто добра. И - губы...

Трубка зудела с лггким призвоном.

Он думал о Вере Гангарт, но думал и о Зое. Оказалось, что самое сильное впечатление от вчерашнего вечера, выплывшее и с утра, было от ег дружно подобранных грудей, составлявших как бы полочку, почти горизонтальную. Во время вчерашней болтовни лежала на столе около них большая и довольно тяжглая линейка для расчерчивания ведомостей - не фанерная линейка, а из струга ной досочки. И весь вечер у Костоглотова был соблазн - взять эту линейку и положить на полочку ег грудей - проверить: соскользнгт или не соскользнгт. Ему казалось, что - не соскользнгт.

Ещг он с благодарностью думал о том тяжглом просвинцован-ном коврике, который кладут ему ниже живота. Этот коврик давил на него и радостно подтверждал: "Защищу, не бойся!" {52}

А может быть, нет? А может, он недостаточно толст? А может, его не совсем аккуратно кладут?

Впрочем, за эти двенадцать дней Костоглотов не просто вернулся к жизни - к еде, движению и весглому настроению. За эти двенадцать дней он вернулся и к ощущению, самому красному в жизни, но которое за последние месяцы в болях совсем потерял. И, значит, свинец держал оборону!

А всг-таки надо было выскакивать из клиники, пока цел.

Он и не заметил, как прекратилось жужжание, и стали остывать розовые нити. Вошла сестра, стала снимать с него щитки и простыни. Он спустил ноги с топчана и тут хорошо увидел на свогм животе фиолетовые клетки и цифры.

- А как же мыться?

- Только с разрешения врачей.

- Удобненькое устройство. Так это что мне - на месяц заготовили?

Он пошгл к Донцовой. Та сидела в комнате короткофокусных аппаратов и смотрела на просвет большие рентгеновские плгнки. Оба аппарата были выключены, обе форточки открыты, и больше не было никого.

- Садитесь,- сказала Донцова сухо.

Он сел.

Она ещг продолжала сравнивать две рентгенограммы.

Хотя Костоглотов с ней и спорил, но всг это была его оборона против излишеств медицины, разработанных в инструкции. А сама Людмила Афанасьевна вызывала у него доверие - не только мужской решительностью, чгткими командами в темноте у экрана, и возрастом, и безусловной преданностью работе одной, но больше всего тем, как она с первого дня уверенно щупала контур опухоли и шла точно-точно по нему. О правильности прощупа ему говорила сама опухоль, которая тоже что-то чувствовала. Только больной может оценить, верно ли врач понимает опухоль пальцами. Донцова так щупала его опухоль, что ей и рентген был не нужен.

Отложив рентгенограммы и сняв очки, она сказала:

- Костоглотов. В вашей истории болезни существенный пробел. Нам нужна точная уверенность в природе вашей первичной опухоли.- Когда Донцова переходила на медицинскую речь, ег манера говорить очень убыстрялась: длинные фразы и термины проскакивали одним дыханием.- То, что вы рассказываете об операции в позапрошлом году, и положение нынешнего метастаза сходятся к нашему диагнозу. Но всг-таки не исключаются и другие возможности. А это нам затрудняет лечение. Взять пробу сейчас из вашего метастаза, как вы понимаете, невозможно.

- Слава Богу. Я бы и не дал.

- Я всг-таки не понимаю - почему мы не можем получить стгкол с первичным препаратом. Вы-то сами вполне уверены, что гистологический анализ был?

- Да, уверен.

- Но почему в таком случае вам не объявили результата? - {53} строчила она скороговоркой делового человека. О некоторых словах надо было догадываться.

А вот Костоглотов торопиться отвык:

- Результата? Такие у нас были бурные события, Людмила Афанасьевна, такая обстановочка, что, честное слово... Просто стыдно было о моей биопсии спрашивать. Тут головы летели. Да я и не понимал, зачем биопсия.Костоглотов любил, разговаривая с врачами, употреблять их термины.

- Вы не понимали, конечно. Но врачи-то должны были понять, что этим не играют.

- Вра-чи?

Он посмотрел на сединку, которую она не прятала и не закрашивала, охватил собранное деловое выражение ег несколько скуластого лица.

Как идгт жизнь, что вот сидит перед ним его соотечественница, современница и доброжелатель - и на общем их родном русском языке он не может объяснить ей самых простых вещей. Слишком издалека начинать надо, что ли. Или слишком рано оборвать.

- И врачи, Людмила Афанасьевна, ничего поделать не могли. Первый хирург, украинец, который назначил мне операцию и подготовил меня к ней, был взят на этап в самую ночь под операцию.

- И что же?

- Как что? Увезли.

- Но позвольте, когда его предупредили, он мог... Костоглотов рассмеялся откровеннее.

- Об этапе никто не предупреждает, Людмила Афанасьевна. В том-то и смысл, чтобы выдернуть человека внезапно.

Донцова нахмурилась крупным лбом. Костоглотов говорил какую-то несообразицу.

- Но если у него был операционный больной?..

- Ха! Там принесли ещг почище меня. Один литовец проглотил алюминиевую ложку, столовую.

- Как это может быть?!

- Нарочно. Чтоб уйти из одиночки. Он же не знал, что хирурга увозят.

- Ну, а... потом? Ведь ваша опухоль быстро росла?

- Да, прямо-таки от утра до вечера, серьгзно... Потом дней через пять привезли с другого лагпункта другого хирурга, немца, Карла Фгдоровича. Во-от... Ну, он осмотрелся на новом месте и ещг через денгк сделал мне операцию. Но никаких этих слов: "злокачественная опухоль", "метастазы" никто мне не говорил. Я их и не знал.

- Но биопсию он послал?

- Я тогда ничего не знал, никакой биопсии. Я лежал после операции, на мне - мешочки с песком. К концу недели стал учиться спускать ногу с кровати, стоять - вдруг собирают из лагеря ещг этап, человек семьсот, называется "бунтарей". И в этот этап попадает мой смирнейший Карл Фгдорович. Его взяли из жилою барака, не дали обойти больных последний раз. {54}

- Дикость какая!

- Да это ещг не дикость.- Костоглотов оживился больше обычного.Прибежал мой дружок, шепнул, что я тоже в списке на тот этап, начальница санчасти мадам Дубинская дала согласие. Дала согласие, зная, что я ходить не могу, что у меня швы не сняты, вот сволочь!.. Простите... Ну, я твердо решил: ехать в телячьих вагонах с неснятыми швами - загноится, это смерть. Сейчас за мной придут, скажу: стреляйте тут, на койке, никуда не поеду. Твердо! Но за мной не пришли. Не потому, что смиловалась мадам Дубинская, она ещг удивлялась, что меня не отправили. А разобрались в учгтно-распределительной части: сроку мне оставалось меньше года. Но я отвлгкся... Так вот я подошгл к окну и смотрю. За штакетником больницы линейка, метров двадцать от меня, и на нег уже готовых с вещами сгоняют на этап. Оттуда Карл Фгдорыч меня в окне увидал и кричит: "Костоглотов! Откройте форточку!" Ему надзор: "Замолчи, падло!" А он: "Костоглотов! Запомните! Это очень важно! Срез вашей опухоли я направил на гистологический анализ в Омск, на кафедру патанатомии, запомните!" Ну и... угнали их. Вот мои врачи, ваши предшественники. В чгм они виноваты?

Костоглотов откинулся в стуле. Он разволновался. Его охватило воздухом той больницы, не этой.

Отбирая нужное от лишнего (в рассказах больных всегда много лишнего), Донцова вела свог:

- Ну, и что ж ответ из Омска? Был? Вам объявили? Костоглотов пожал остроуглыми плечами.

- Никто ничего не объявлял. Я и не понимал, зачем мне это Карл Фгдорович крикнул. Только вот прошлой осенью, в ссылке, когда меня уж очень забрало, один старичок-гинеколог, мой друг, стал настаивать, чтоб я запросил. Я написал в свой лагерь. Ответа не было. Тогда написал жалобу в лагерное управление. Месяца через два ответ пришгл такой: "При тщательной проверке вашего архивного дела установить анализа не представляется возможности." Мне так тошно уже становилось от опухоли, что переписку эту я бы бросил, но поскольку всг равно и лечиться меня комендатура не выпускала,- я написал наугад и в Омск, на кафедру патанатомии. И оттуда быстро, за несколько дней, пришгл ответ - вот уже в январе, перед тем, как меня выпустили сюда.

- Ну вот, вот! Этот ответ! Где он?!

- Людмила Афанасьевна, я сюда уезжал - у меня... Безразлично всг. Да и бумажка без печати, без штампа, это просто письмо от лаборанта кафедры. Она любезно пишет, что именно от той даты, которую я называю, именно из того посглка поступил препарат, и анализ был сделан и подтвердил вот... подозреваемый вами вид опухоли. И что тогда же ответ был послан запрашивающей больнице, то есть нашей лагерной. И вот это очень похоже на тамошние порядки, я вполне верю: ответ пришгл, никому не был нужен, и мадам Дубинская...

Нет, Донцова решительно не понимала такой логики! Руки ег {55} были скрещены, и она нетерпеливо прихлопнула горстями повыше локтей.

- Да ведь из такого ответа следовало, что вам немедленно нужна рентгенотерапия!

- Ко-го? - Костоглотов шутливо прижмурился и посмотрел на Людмилу Афанасьевну.- Рентгенотерапия?

Ну вот, он четверть часа рассказывал ей - и что же рассказал? Она снова ничего не понимала.

- Людмила Афанасьевна! - воззвал он.- Нет, чтоб тамошний мир вообразить... Ну, о нгм совсем не распространено представление! Какая рентгенотерапия! Ещг боль у меня не прошла на месте операции, вот как сейчас у Ахмаджана, а я уже был на общих работах и бетон заливал. И не думал, что могу быть чем-то недоволен. Вы не знаете, сколько весит глубокий ящик с жидким бетоном, если его вдвогм поднимать?

Она опустила голову.

- Ну пусть. Но вот теперь этот ответ с кафедры патанатомии - почему же он без печати? Почему он - частное письмо?

- Ещг спасибо, что хоть частное письмо! - уговаривал Костоглотов.Попался добрый человек. Всг-таки добрых людей среди женщин больше, чем среди мужчин, я замечаю... А частное письмо - из-за нашей треклятой секретности! Она и пишет дальше: однако препарат опухоли был прислан к нам безымянно, без указания фамилии больного. Поэтому мы не можем дать вам официальной справки и стгкла препарата тоже не можем выслать.- Костоглотов начал раздражаться. Это выражение быстрее других завладевало его лицом.- Великая государственная тайна! Идиоты! Трясутся, что на какой-то там кафедре узнают, что в каком-то лагере томится некий узник Костоглотов. Брат Людовика! Теперь анонимка будет там лежать, а вы будете голову ломать, как меня лечить. Зато тайна!

Донцова смотрела твердо и ясно. Она не уходила от своего.

- Что ж, и это письмо я должна включить в историю болезни.

- Хорошо. Вернусь в свой аул - и сейчас же вам его вышлю.

- Нет, надо быстрей. Этот ваш гинеколог не найдгт, не вышлет?

- Да найти-то найдгт... А сам я когда поеду? - Костоглотов смотрел исподлобья.

- Вы поедете тогда,- с большим значением отвесила Донцова,- когда я сочту нужным прервать ваше лечение. И то на время.

Этого мига и ждал Костоглотов в разговоре! Его-то и нельзя было пропускать без боя!

- Людмила Афанасьевна! Как бы нам установить не этот тон взрослого с ребгнком, а - взрослого со взрослым? Серьгзно. Я вам сегодня на обходе...

- Вы мне сегодня на обходе,- погрознело крупное лицо Донцовой,устроили позорную сцену. Что вы хотите? - будоражить больных? Что вы им в голову вколачиваете?

- Что я хотел? - Он говорил не горячась, тоже со значением, {56} и стул занимал прочно, спиной о спинку.- Я хотел только напомнить вам о свогм праве распоряжаться своей жизнью. Человек - может распоряжаться своей жизнью, нет? Вы признагте за мной такое право?

Донцова смотрела на его бесцветный извилистый шрам и молчала. Костоглотов развивал:

- Вы сразу исходите из неверного положения: раз больной к вам поступил, дальше за него думаете вы. Дальше за него думают ваши инструкции, ваши пятиминутки, программа, план и честь вашего лечебного учреждения. И опять я - песчинка, как в лагере, опять от меня ничего не зависит.

- Клиника бергт с больных письменное согласие перед операцией,напомнила Донцова.

(К чему это она об операции?.. Вот уж на операцию он ни за что!)

- Спасибо! За это - спасибо, хотя она так делает для собственной безопасности. Но кроме операции - ведь вы ни о чгм не спрашиваете больного, ничего ему не поясняете! Ведь чего стоит один рентген!

- О рентгене - где это вы набрались слухов? - догадывалась Донцова.- Не от Рабиновича ли?

- Никакого Рабиновича я не знаю! - уверенно мотнул головой Костоглотов.- Я говорю о принципе.

(Да, именно от Рабиновича он слышал эти мрачные рассказы о последствиях рентгена, но обещал его не выдавать. Рабинович был амбулаторный больной, уже получивший двести с чем-то сеансов, тяжело переносивший их и с каждым десятком приближавшийся, как он ощущал, не к выздоровлению, а к смерти. Там, где жил он - в квартире, в доме, в городе, никто его не понимал: здоровые люди, они с утра до вечера бегали и думали о каких-то удачах и неудачах, казавшихся им очень значительными. Даже своя семья уже устала от него. Только тут, на крылечке противоракового диспансера, больные часами слушали его и сочувствовали. Они понимали, что это значит, когда окостенел подвижный треугольник "дужки" и сгустились рентгеновские рубцы по всем местам облучения.)

Скажите, он говорил о принципе!.. Только и не хватало Донцовой и ег ординаторам проводить дни в собеседованиях с больными о принципах лечения! Когда б тогда и лечить!

Но такой дотошный любознательный упрямец, как этот, или как Рабинович, изводивший ег выяснениями о ходе болезни, попадались на пятьдесят больных один, и не миновать было тяжкого жребия иногда с ними объясняться. Случай же с Костоглотовым был особый и медицински: особый в том небрежном, как будто заговорно-злобном ведении болезни до нег, когда он был допущен, дотолкнут до самой смертной черты - и особый же в том крутом исключительно-быстром оживлении, которое под рентгеном у него началось.

- Костоглотов! За двенадцать сеансов рентген сделал вас живым {57} человеком из мертвеца - и как же вы смеете руку заносить на рентген? Вы жалуетесь, что вас в лагере и ссылке не лечили, вами пренебрегали - и тут же вы жалуетесь, что вас лечат и о вас беспокоятся. Где логика?

- Получается, логики нет,- потряс чгрными кудлами Костоглотов.- Но может быть, ег и не должно быть, Людмила Афанасьевна? Ведь человек же очень сложное существо, почему он должен быть объяснгн логикой? или там экономикой? или физиологией? Да, я приехал к вам мертвецом, и просился к вам, и лежал на полу около лестницы - и вот вы делаете логический вывод, что я приехал к вам спасаться лаюабаоай ацаеанаоай. А я не хочу - любой ценой!! Такого и на свете нет ничего, за что б я согласился платить любую цену! - Он стал спешить, как не любил, но Донцова клонилась его перебить, а ещг тут много было высказать.- Я приехал к вам за облегчением страданий! Я говорил: мне очень больно, помогите! И вы помогли! И вот мне не больно. Спасибо! Спасибо! Я - ваш благодарный должник. Только теперь - отпустите меня! Дайте мне, как собаке, убраться к себе в конуру и там отлежаться и отлизаться.

- А когда вас снова подопргт - вы опять приползгте к нам?

- Может быть. Может быть, опять приползу.

- И мы должны будем вас принять?

- Да!! И в этом я вижу ваше милосердие! А вас беспокоит что? процент выздоровления? отчгтность? Как вы запишете, что отпустили меня после пятнадцати сеансов, если Академия медицинских наук рекомендует не меньше шестидесяти?

Такой сбивчивой ерунды она ещг никогда не слышала. Как раз с точки зрения отчгтности очень выгодно было сейчас его выписать с "резким улучшением", а через пятьдесят сеансов этого не будет.

А он всг толок свог:

- С меня довольно, что вы опухоль попятили. И остановили. Она - в обороне. И я в обороне. Прекрасно. Солдату лучше всего живгтся в обороне. А вылечить "до конца" вы всг равно не сможете, потому что никакого конца у ракового лечения не бывает. Да и вообще все процессы природы характеризуются асимптотическим насыщением, когда большие усилия приводят уже к малым результатам. Вначале моя опухоль разрушалась быстро, теперь пойдгт медленно - так отпустите меня с остатками моей крови.

- Где вы этих сведений набрались, интересно? - сощурилась Донцова.

- А я, знаете, с детства любил подчитывать медицинские книги.

- Но чего именно вы боитесь в нашем лечении?

- Чего мне бояться - я не знаю, Людмила Афанасьевна, я не врач. Это, может быть, знаете вы, да не хотите мне объяснить. Вот например. Вера Корнильевна хочет назначить мне колоть глюкозу...

- Обязательно. {58}

- А я - не хочу.

- Да почему же?

- Во-первых, это неестественно. Если мне уж очень нужен виноградный сахар - так давайте мне его в рот! Что это придумали в двадцатом веке: каждое лекарство - уколом? Где это видано в природе? у животных? Пройдгт сто лет - над нами как над дикарями будут смеяться. А потом - как колют? Одна сестра попадгт сразу, а другая истычет весь этот вот... локтевой сгиб. Не хочу! Потом я вижу, что вы подбираетесь к переливанию мне крови...

- Вы радоваться должны! Кто-то отдагт вам свою кровь! Это - здоровье, это - жизнь!

- А я не хочу! Одному чечену тут при мне перелили, его потом на койке подбрасывало три часа, говорят: "неполное совмещение". А кому-то ввели кровь мимо вены, у него шишка на руке вскочила. Теперь компрессы и парят целый месяц. А я не хочу.

- Но без переливания крови нельзя давать много рентгена.

- Так не давайте!! Почему вообще вы бергте себе право решать за другого человека? Ведь это - страшное право, оно редко ведгт к добру. Бойтесь его! Оно не дано и врачу.

- Оно именно дано врачу! В первую очередь - ему! - убеждгнно вскрикнула Донцова, уже сильно рассерженная.- А без этого права не было б и медицины никакой!

- А к чему это ведгт? Вот скоро вы будете делать доклад о лучевой болезни, так?

- Откуда вы знаете? - изумилась Людмила Афанасьевна.

- Да это легко предположить...

(Просто лежала на столе толстая папка с машинописными листами. Надпись на папке приходилась Костоглотову вверх ногами, но за время разговора он прочгл ег и обдумал.)

- ... легко догадаться. Потому что появилось новое название и, значит, надо делать доклады. Но ведь и двадцать лет назад вы облучали какого-нибудь такого Костоглотова, который отбивался, что боится лечения, а вы уверяли, что всг в порядке, потому что ещг не знали лучевой болезни. Так и я теперь: ещг не знаю, чего мне надо бояться, но - отпустите меня! Я хочу выздоравливать собственными силами. Вдруг да мне станет лучше, а?

Есть истина у врачей: больного надо не пугать, больного надо подбодрять. Но такого назойного больного, как Костоглотов, надо было, напротив, ошеломить.

- Лучше? Нае асатааанаеат! Могу вас заверить,- она прихлопнула четырьмя пальцами по столу как хлопушкой муху,- не станет! Вы - она ещг соразмеряла удар, - уамарагатае!

И смотрела, как он вздрогнет. Но он только затих.

- У вас будет судьба Азовкина. Видели, да? Ведь у вас с ним одна болезнь и запущенность почти одинаковая. Ахмаджана мы спасаем - потому что его стали облучать сразу после операции. А у вас потеряно два года, вы думайте об этом! И нужно было сразу делать вторую операцию - ближнего по ходу следования лимфоузла, а вам пропустили, учтите. И метастазы потекли! Ваша опухоль {59}

- из самых опасных видов рака! Она опасна тем, что скоротечна и резко-злокачественна, то есть очень быстро дагт метастазы. Ег смертность совсем недавно составляла девяносто пять процентов, вас устраивает? Вот, я вам покажу...

Она вытащила папку из груды и начала рыться в ней. Костоглотов молчал. Потом заговорил, но тихо, совсем не так уверенно, как раньше:

- Откровенно говоря, я за жизнь не очень-то держусь. Не только впереди у меня ег нет, но и сзади не было. И если проглянуло мне пожить полгодика надо их и прожить. А на десять-двадцать лет планировать не хочу. Лишнее лечение - лишнее мучение. Начнгтся рентгеновская тошнота, рвоты - зачем?..

- Нашла! Вот! Это наша статистика.- И она повернула к нему двойной тетрадный листик. Через весь развгрнутый лист шло название его опухоли, а потом над левой стороной: "Уже умерли", над правой: "Ещг живы". И в три колонки писались фамилии - в разное время, карандашами, чернилами. В левой стороне помарок не было, а в правой - вычгркивания, вычгркивания, вычгркивания...- Так вот. При выписке мы записываем каждого в правый список, а потом переносим в левый. Но всг-таки есть счастливцы, которые остаются в правом, видите?

Она дала ему ещг посмотреть список и подумать.

- Вам кажется, что вы выздоровели! - опять приступила энергично.- Вы - больны, как и были. Каким пришли к нам, такой и остались. Единственное, что выяснилось - что с вашей опухолью можно бороться! Что не всг ещг погибло. И в этот момент вы заявляете, что уйдгте? Ну, уходите! Уходите! Выписывайтесь хоть сегодня! Я сейчас дам распоряжение... А сама занесу вас вот в этот список. Ещг не умерших.

Он молчал.

- А? Решайте!

- Людмила Афанасьевна,-примирительно выдвинул Костоглотов.- Ну, если нужно какое-то разумное количество сеансов - пять, десять...

- Не пять и не десять! Ни одного! Или - столько, сколько нужно! Например, с сегодняшнего дня - по два сеанса, а не по одному. И все виды лечения, какие понадобятся! И курить бросите! И ещг обязательное условие: переносить лечение не только с верой, но и с рааадаоасатаьаю! С радостью! Вот только тогда вы вылечитесь!

Он опустил голову. Отчасти-то сегодня он торговался с запросом. Он опасался, как бы ему не предложили операцию - но вот и не предлагали. А облучиться ещг можно, ничего. В запасе у Костоглотова было секретное лекарство - иссык-кульский корень, и он рассчитывал уехать к себе в глушь не просто, а полечиться корнем. Имея корень, он вообще-то приезжал в этот раковый диспансер только для пробы.

А доктор Донцова, видя, что победила, сказала великодушно:

- Хорошо, глюкозы давать вам не буду. Вместо нег - другой укол, внутримышечный. {60}

Костоглотов улыбнулся:

- Ну, это я вам уступаю.

- И пожалуйста: ускорьте пересылку омского письма. Он шгл от нег и думал, что идгт между двумя вечностями. С одной стороны - список обречгнных умереть. С другой стороны ваеачанааая ссылка. Вечная, как звгзды. Как галактики.

7

А вот начни б он допытываться, что это за укол, какая цель его и нужен ли он действительно и оправдан ли морально; если б Людмиле Афанасьевне пришлось объяснять Костоглотову смысл и возможные последствия этого нового лечения,- очень может быть, что он бы и окончательно взбунтовался.

Но именно тут, исчерпав свои блестящие доводы, он сдал.

А она нарочно схитрила, сказала, как о пустяке, потому что устала уже от этих объяснений, а знала твердо, что именно теперь, когда проверено было на больном воздействие рентгена в чистом виде, пришла пора нанести опухоли ещг новый удар, очень рекомендуемый для данного вида рака современными руководствами. Прозревая нерядовую удачу в лечении Костоглотова, она не могла послабить его упрямству и не обрушить на него всех средств, в которые верила. Правда, не было стгкол с первичным препаратом, но вся интуиция ег, наблюдательность и память подсказывали, что опухоль - та самая, именно та, не тератома и не саркома.

По этому самому типу опухолей с этим именно движением метастазов, доктор Донцова писала кандидатскую диссертацию. То есть, не то чтобы писала постоянно, а когда-то начинала, бросала, опять писала, и друзья убеждали, что всг отлично получится, но, заставленная и задавленная обстоятельствами, она уже не предвидела когда-нибудь ег защитить. Не потому, что у нег не хватало опыта или материала, но слишком много было того и другого, и повседневно они звали ег то к экрану, то в лабораторию, то к койке, а заниматься подбором и описанием рентгеноснимков, и формулировками, и систематизацией, да ещг сдачей кандидатского минимума - не было сил человеческих. Можно было получить научный отпуск на полгода,- но никогда не было в клинике таких благополучных больных и того первого дня, с которого можно было прекратить консультации тргх молодых ординаторов и уйти на полгода.

Людмила Афанасьевна слышала, будто бы Лев Толстой сказал про своего брата: он имел все способности писателя, но не имел недостатков, делающих писателем. Наверное, и она не имела тех недостатков, которые делают людей кандидатами наук. Ей, в общем, не было надо слышать шгпот позади: "она не просто врач, она кандидат медицинских наук". Или чтобы перед статьгй ег (второй десяток их уже печатался, маленьких, но всг по делу) шли эти дополнительные, {61} мелкие, но такие весомые буквочки. Правда, деньги лишние - никогда не лишние. Но уж раз не получилось, так не получилось.

Тою, что называется научно-общественная работа, полно было и без диссертации. В их диспансере бывали клинико-анатомические конференции с разбором ошибок в диагностике и лечении, с докладами о новых методах-обязательно было их посещать и обязательно активно участвовать (правда, лучевики и хирурги и без того каждый день советовались, и разбирались в ошибках, и применяли новые методы,-но конференции были сами собой). А ещг было городское научное общество рентгенологов - с докладами и демонстрациями. А ещг недавно образовалось и научное общество онкологов, где Донцова была не только участник, но и секретарь, и где, как со всяким новым делом, суета была повышенная. А ещг был Институт усовершенствования врачей. А ещг была переписка с рентгенологическим Вестником, и онкологическим Вестником, и Академией меднаук, и информационным центром,- и получалось, что хотя Большая Наука была как будто вся в Москве и в Ленинграде, а они тут как будто просто лечили, но дня не проходило, чтоб досталось только лечить, а о науке не хлопотать.

Так и сегодня. Ей надо было звонить председателю общества рентгенологов насчгт своего близкого доклада. И надо было срочно просмотреть две маленькие журнальные статьи. И ответить на одно письмо в Москву. И на одно письмо в глухой онкопункт, откуда спрашивали разъяснения.

А скоро старший хирург, закончив операционный день, должна была, по уговору, показать Донцовой для консультации одну свою гинекологическую больную. А ещг надо было к концу амбулаторного пригма пойти посмотреть с одной из своих ординаторов этого больного из Ташауза с подозрением на опухоль тонкого кишечника. И сама же она на сегодня назначила разобраться с рентгенолаборантами, как им уплотнить работу установок, чтобы больше пропускать больных. И эмбихинный укол Русанову не надо было упустить из памяти, подняться проведать; таких больных они лишь недавно стали лечить сами, до сих пор отсылали в Москву.

А она потеряла время на вздорное препирательство с упрямцем Костоглотовым! - методическое баловство. Ещг во время их разговора два раза заглядывали в дверь мастера, которые вели дополнительный монтаж на гамма-установке. Они хотели доказать Донцовой необходимость каких-то работ, не предусмотренных сметой, и чтоб она подписала им на эти работы акт и убедила главврача. Теперь они ег потащили туда, но прежде в коридоре сестра передала ей телеграмму. Телеграмма была из Новочеркасска - от Анны Зацырко. Пятнадцать лет они уже не виделись и не переписывались, но это была ег хорошая старая подруга, с которой они вместе были в акушерской школе в Саратове, ещг до мединститута, в 1924 году. Анна телеграфировала, что старший сын ег Вадим поступит сегодня или завтра в клинику к Люсе из геологической экспедиции, и просит она о дружеском внимании к нему, и ей честно написать, что с ним. Людмила Афанасьевна взволновалась, {62} покинула мастеров и пошла просить старшую сестру задержать до конца дня место Азовкина для Вадима Зацырко. Старшая сестра Мита, как всегда, бегала по клинике, и не так легко ег было найти. Когда же она нашлась и обещала место для Вадима, она озадачила Людмилу Афанасьевну тем, что лучшую сестру их лучевого отделения Олимпиаду Владиславовну требуют на десять дней на городской семинар профказначеев - и десять дней ег надо кем-то заменять. Это было настолько недопустимо и невозможно, что вместе с Митой Донцова тут же решительным шагом пошла через много комнат в регистратуру - звонить в райком союза и отбивать. Но был занят телефон сперва с этой стороны, потом с той, потом перешвырнули их звонить в обком союза, а оттуда удивлялись их политической беспечности и неужели они предполагают, что профсоюзная касса может быть оставлена на произвол. Ни райкомовцев, ни обкомовцев, ни самих, ни родных - никого ещг, видно, не укусила опухоль и, как думали они, не укусит. Заодно позвонив в общество рентгенологов, Людмила Афанасьевна, рванулась просить о заступничестве главврача, но тот сидел с какими-то посторонними людьми и обсуждал намеченный ремонт одного крыла их здания. Так всг осталось неопределгнно, и она пошла к себе через рентгено-диагностический, где сегодня не работала. Тут был перерыв, записывались при красном фонаре результаты, и тут же доложили Людмиле Афанасьевне, что подсчитали запасы плгнки и при нынешнем расходе ег хватит не больше, как на три недели, а это значит - уже авария, потому что меньше месяца заявки на плгнки не выполняют. Отсюда ясно стало Донцовой, что надо сегодня же или завтра свести аптекаря и главврача, а это нелегко, и заставить их послать заявку.

Затем ей путь перегородили мастера гамма-установки, и она подписала им акт. Кстати было зайти и к рентгенолаборантам. Тут она села, и стали подсчитывать. По исконным техническим условиям аппарат должен работать один час, а полчаса отдыхать, но это давно было забыто и заброшено, а работали все аппараты девять часов без перерыва, то есть полторы рентгеновские смены. Однако и при такой загрузке и при том, что проворные лаборанты быстро сменяли больных под аппаратами, всг равно не умещались дать столько сеансов, сколько хотели. Надо было успевать пропускать амбулаторных по разу в день, а клинических некоторых - и по два (как с сегодняшнего дня назначено было Костоглотову) - чтоб усилить удар по опухоли, да и ускорить оборачиваемость коек. Для этого тайком от технического надзора перешли на ток в двадцать миллиампер вместо десяти: получалось вдвое быстрее, хотя трубки, очевидно, изнашивались тоже быстрей. А всг равно не умещались! И сегодня Людмила Афанасьевна пришла разметить в списках, каким больным и на сколько сеансов она разрешает не ставить (это тоже укорачивало сеанс вдвое) миллиметрового медного фильтра, оберегающего кожу, а каким ставить фильтр полумиллиметровый.

Тут она поднялась на второй этаж посмотреть, как ведгт себя {63} после укола Русанов. Затем пошла в кабинет короткофокусных аппаратов, где снова уже шло облучение больных и хотела приняться за свои статьи и письма, как постучала вежливо Елизавета Анатольевна и попросила разрешения обратиться.

Елизавета Анатольевна была просто "нянечкой" лучевого отделения, однако ни у кого язык не поворачивался звать ег на "ты", Лизой или тгтей Лизой, как зовут даже старых санитарок даже молодые врачи. Это была хорошо воспитанная женщина, в свободные часы ночных дежурств она сидела с книжками на французском языке,- а вот почему-то работала санитаркой в онкодиспансере, и очень исполнительно. Правда, она имела тут полторы ставки, и некоторое время здесь платили ещг пятьдесят процентов за рентгеновскую вредность, но вот надбавку нянечкам свели до пятнадцати процентов, а Елизавета Анатольевна не уходила.

- Людмила Афанасьевна! - сказала она, чуть изгибаясь в извинение, как это бывает у повышенно вежливых людей.- Мне очень неловко беспокоить вас по мелкому поводу, но ведь просто бергт отчаяние! - ведь нет же тряпок, совсем нет! Чем убирать?

Да, вот это ещг была забота! Министерство предусматривало снабжение онкодиспансера радиевыми иголками, гамма-пушкой, аппаратами "Стабиливольт", новейшими приборами для переливания крови, последними синтетическими лекарствами,- но для простых тряпок и простых щгток в таком высоком списке не могло быть места. Низамутдин же Бахрамович отвечал: если министерство не предусмотрело - неужели я вам буду на свои деньги покупать? Одно время рвали на тряпки изветшавшее бельг - но хозорганы спохватились и запретили это, заподозрив тут расхищение нового белья. Теперь требовали изветшавшее свозить и сдавать в определгнное место, где авторитетная комиссия актировала его и потом рвала.

- Я думаю,- говорила Елизавета Анатольевна,- может быть, мы все, сотрудники лучевого отделения, обяжемся принести из дому по одной тряпке и так выйдем из положения, а?

- Да что ж,- вздохнула Донцова,- наверное, ничего и не остагтся. Я согласна. Вы это, пожалуйста, предложите Олимпиаде Владиславовне...

Да! Саму-то Олимпиаду Владиславовну надо было идти выручать. Ведь просто же нелепость - лучшую опытную сестру выключить из работы на десять дней.

И она пошла звонить. И ничего не добилась опять. Тут сразу же пошла она смотреть больного из Ташауза. Сперва сидела в темноте, приучая глаза. Потом смотрела бариевую взвесь в тонком кишечнике больного - то стоя, то опуская защитный экран как стол и кладя больного на один бок и на другой для фотографирования. Проминая в резиновых перчатках живот больного и совмещая с его криками "больно" слепые расплывчатые зашифрованные оттенки пятен и теней, Людмила Афанасьевна перевела их в диагноз.

Где-то за всеми этими делами миновал и ег обеденный перерыв, {64} только она никогда его не отмечала, не выходила с бутербродиком в сквер даже летом.

Сразу же пришли ег звать на консультацию в перевязочную. Там старший хирург сперва предварила Людмилу Афанасьевну об истории болезни, затем вызвали больную и смотрели ег. Донцова пришла к выводу: спасение возможно только одно - путгм кастрации. Больная, всего лишь лет сорока, заплакала. Дали ей поплакать несколько минут. "Да ведь это конец жизни!.. Да ведь меня муж бросит..."

- А вы мужу и не говорите, что за операция! - втолковывала ей Людмила Афанасьевна.- Как он узнает? Он никогда и не узнает. В ваших силах это скрыть.

Поставленная спасать жизнь, именно жизнь - и в их клинике почти всегда шло о жизни, о меньшем не шло,-Людмила Афанасьевна непреклонно считала, что всякий ущерб оправдан, если спасается жизнь.

Но сегодня, как ни кружилась она по клинике, что-то мешало весь день ег уверенности, ответственности и властности.

Была ли это ясно ощущаемая боль в области желудка у нег самой? Некоторые дни она не чувствовала ег, некоторые дни слабей, сегодня сильней. Если б она не была онкологом, она бы не придала значения этой боли или, напротив, бесстрашно пошла бы на исследования. Но слишком хорошо она знала эту ниточку, чтобы отмотать первый виток: сказать родным, сказать товарищам по работе. Сама-то для себя она пробавлялась русским авосем: а может обойдгтся? а может только нервное ощущение?

Нет, не это, ещг другое мешало ей весь день, как будто она занозилась. Это было смутно, но настойчиво. Наконец теперь, придя в свой уголок к столу и коснувшись этой папки "Лучевая болезнь", подмеченной доглядчивым Костоглотовым, она поняла, что весь день не только взволнована, но уязвлена спором с ним о праве лечить.

Она ещг слышала его фразу: лет двадцать назад вы облучали какого-нибудь Костоглотова, который умолял вас не облучать, но вы же не знали о лучевой болезни!

Она действительно должна была скоро делать сообщение в обществе рентгенологов на тему: "О поздних лучевых изменениях". Почти то самое, в чгм упрекал ег Костоглотов.

Лишь совсем недавно, год-два, как у нег и у других рентгенологовздесь, и в Москве, и в Баку-стали появляться эти случаи, не сразу понятые. Возникло подозрение. Потом догадка. Об этом стали писать друг другу письма, говорили - пока не в докладах, а в перерывах между докладами. Тут кто-то прочгл реферат по американским журналам - назревало что-то похожее и у американцев. А случаи нарастали, ещг и ещг приходили больные с жалобами - и вдруг это всг получило одно название: "Поздние лучевые изменения", и настало время говорить о них с кафедр и что-то решать.

Смысл был тот, что рентгеновские лечения, благополучно, успешно или даже блистательно закончившиеся десять и пятнадцать {65} лет тому назад дачею крупных доз облучения,- выявлялись теперь в облучгнных местах неожиданными разрушениями и искажениями.

Не обидно было, или во всяком случае оправдано, если те давние облучения проводились по поводу злокачественных опухолей. Тут не было выхода даже и с сегодняшней точки зрения: больного спасали единственным образом от неминуемой смерти и только большими дозами, потому что малые помочь не могли. И, приходя теперь с увечьем, он должен был понять, что это плата за уже прожитые добавленные ему годы и ещг за те, которые оставались впереди.

Но тогда, десять, и пятнадцать, и восемнадцать лет назад, когда не было и названия "лучевая болезнь", рентгеновское облучение представлялось способом таким прямым, надгжным и абсолютным, таким великолепным достижением современной медицинской техники, что считалось отсталостью мышления и чуть ли не саботажем в лечении трудящихся - отказываться от него и искать другие, параллельные или окольные, пути. Боялись только острых ранних поражений тканей и костей, но их тогда же научились и избегать. И облучали! облучали с увлечением! Даже доброкачественные опухоли. Даже у маленьких детей.

А теперь эти дети, ставшие взрослыми, юноши и девушки, иногда и замужние, приходили с необратимыми увечьями в тех местах, которые так ретиво облучались.

Минувшей осенью пришгл - не сюда, не в раковый корпус, а в хирургический, но Людмила Афанасьевна узнала и тоже добилась его посмотреть - пятнадцатилетний мальчик, у которого рука и нога одной стороны отставали в росте от другой, и так же - кости черепа, отчего он снизу и доверху казался дугообразно искажгнным, как карикатура. И, сравнив архивы, Людмила Афанасьевна отождествила с ним того двух с половиной летнего мальчика, которого мать принесла в клинику медгородка со множественным поражением костей неизвестного никому происхождения, но совсем не опухолевой природы, с глубоким поражением обмена веществ,- и тогда же хирурги послали его к Донцовой - наудачу, авось да поможет рентген. И Донцова взялась, и рентген помог! - да как хорошо, мать плакала от радости, говорила, что никогда не забудет спасительницы.

А теперь он пришгл один - матери не было уже в живых, и никто ничем не мог ему помочь, никто не мог взять назад из его костей прежнего облучения.

А совсем недавно, вот уже в конце января, пришла молодая мать с жалобой, что грудь не дагт молока. Она пришла не сюда, но ег слали из корпуса в корпус, и она достигла онкологического. Донцова не помнила ег, но так как в их клинике карточки на больных хранятся вечно, пошли в сарайчик, рылись там и нашли ег карточку девятьсот сорок первого года, откуда подтвердилось, что девочкой она приходила и доверчиво ложилась под рентгеновские трубки - с доброкачественной опухолью, от которой теперь никто б ег рентгеном лечить не стал. {66}

Оставалось Донцовой лишь продолжить старую карточку, записать, что стали атрофичны мягкие ткани и что по всей видимости это есть позднее лучевое изменение.

Ни этому перекособоченному юноше, ни этой обделгнной матери никто не объяснил, конечно, что их лечили в детстве не так: объяснять это было бы в личном отношении бесполезно, а в общем отношении - вредило бы санитарной пропаганде среди населения.

Но у самой Людмилы Афанасьевны эти случаи вызвали потрясение, ноющее чувство неискупимой и неисправимой вины - и туда-то, в эту точку, попал сегодня Костоглотов.

Она сложила руки накрест и прошлась по комнате от двери к окну, от окна к двери, по свободной полоске пола между двумя уже выключенными аппаратами.

Но можно ли так? - ставить вопрос о праве врача лечить? Если думать так, если сомневаться в каждом научно-принятом сегодня методе, не будет ли он позже опорочен или отвергнут,- тогда можно чгрт знает до чего дойти! Ведь смертные случаи описаны даже от аспирина: принял человек свой первый в жизни аспирин и умер!.. Тогда лечить вообще нельзя! Тогда вообще нельзя приносить повседневных благ.

Этот закон, вероятно, имеет и всеобщий характер: всякий делающий всегда порождает и то, и другое - и благо, и зло. Один только - больше блага, другой - больше зла.

Но как бы она себя ни успокаивала, и как бы ни знала она отлично, что эти несчастные случаи вместе со случаями неверных диагнозов, поздно принятых или неверно принятых мер, может быть не составят и двух процентов всей ег деятельности,- а излеченные ею, а возвращгнные к жизни, а спасгнные, а исцелгнные ею молодые и старые, женщины и мужчины, ходят по пашне, по траве, по асфальту, летают по воздуху, лазят по столбам, убирают хлопок, метут улицы, стоят за прилавками, сидят в кабинетах или в чайханах, служат в армии и во флоте, и их тысячи, и не все они забыли ег и не все забудут,- она знала также, что сама она скорее забудет их всех, свои лучшие случаи, свои труднейшие победы, а до могилы будет помнить тех нескольких, тех немногих горемык, которые попали под колгса.

Такова была особенность ег памяти.

Нет, готовиться к сообщению сегодня она уже не сможет, да и день к концу. (Разве взять папку домой? Наверняка провозишь зря, хоть сотни раз она так брала и возила.)

А что надо успеть сделать - вот "Медицинскую радиологию" освободить, статейки дочесть. И ответить этому фельдшеру в Тахта-Купыр на его вопрос.

Плохой становился свет из пасмурного окна, она зажгла настольную лампу и уселась. Заглянула одна из ординаторок, уже без халата: "Вы не идгте, Людмила Афанасьевна?" И Вера Гангарт зашла: "Вы не идгте?" - А как Русанов? {67}

- Спит. Рвоты не было. Температурка есть.- Вера Корнильевна сняла глухой халат и осталась в серо-зеленоватом тафтяном платьи, слишком хорошем для работы.

- Не жалеете таскать? - кивнула Донцова.

- А зачем беречь?.. Для чего беречь?.. - хотела улыбнуться Гангарт, но получилось жалостно.

- Ладно, Верочка, если так, следующий раз введгм ему полную, десять миллиграмм,- в своей убыстргнной манере, когда слова только время отнимают, протолкнула Людмила Афанасьевна и писала письмо фельдшеру.

- А Костоглотов? - тихо спросила Гангарт уже от двери.

- Был бой, но он разбит и покорился! - усмехнулась Людмила Афанасьевна и опять почувствовала от выпыха усмешки, как резнуло ег около желудка. Она даже захотела сейчас и пожаловаться Вере, ей первой, подняла на нег прищуренные глаза, но в полутгмной глубине комнаты увидела ег как собравшуюся в театр - в выходном платьи, на высоких каблуках.

И решила - до другого раза.

Все ушли, а она сидела. Совсем было ей неполезно и полчаса лишних проводить в этих помещениях, ежедневно облучаемых, но вот так всг цеплялось. Всякий раз к отпуску она была бледно-сера, а лейкоциты ег, монотонно падающие весь год, снижались до двух тысяч, как преступно было бы довести какого-нибудь больного. Три желудка в день полагалось смотреть рентгенологу по нормам, а она ведь смотрела по десять в день, а в войну и по двадцать пять. И перед отпуском ей самой было в пору переливать кровь. И за отпуск не восстанавливалось утерянное за год.

Но повелительная инерция работы не легко отпускала ег. К концу каждого дня она с досадой видела, что опять не успела. И сейчас между делами она снова задумалась о жестоком случае Сибгатова и записала, о чгм посоветоваться при встрече на обществе с доктором Орещенковым. Как она ввела в работу своих ординаторов, так и ег когда-то до войны вводил за руку, осторожно направлял и передал ей вкус кругозора доктор Орещенков."Никогда, Людочка, не специализируйтесь до сушгной воблы! - предупреждал он.- Пусть весь мир течгт к специализации, а вы держитесь за свог - одной рукой за рентгенодиагностику, другой за рентгенотерапию! Будьте хоть последней такой - но такой!" И он всг ещг был жив, и тут же в городе.

Уже лампу потушив, она от двери вернулась и записала дело на завтра. Уже надев свог синее не новое пальто, она ещг свернула к кабинету главврача - но он был заперт.

Наконец, она сошла со ступенек между тополями, шла по аллейкам медицинского городка, но в мыслях оставалась вся в работе и даже не пыталась и не хотела выйти из них. Погода была никакая - она не заметила, какая. А ещг не сумерки. На аллейках встречались многие незнакомые лица, но в Людмиле Афанасьевне и здесь не пробудилось естественное женское внимание - кто из встречных во что одет, что на голове, что на ногах. Она шла с присобранными {68} бровями и на всех этих людей остро поглядывала, как бы прозревая локализацию тех возможных опухолей, которые в людях этих ещг сегодня не дают себе знать, но могут выявиться завтра.

Так она шла, и миновала внутреннюю чайхану медгородка и мальчика-узбечгнка, постоянно торгующего здесь газетными фунтиками миндаля - и достигла главных ворот.

Кажется, проходя эти главные ворота, из которых неусыпная бранчивая толстуха-сторожиха выпускала только здоровых свободных людей, а больных заворачивала громкими окриками - кажется, ворота эти проходя, должна ж была она перейти из рабочей части своей жизни в домашнюю, семейную. Но нет, не равно делились время и силы ег между работой и домом. Внутри медицинского городка она проводила свежую и лучшую половину своего бодрствования, и рабочие мысли ещг вились вокруг ег головы, как пчглы, долго спустя ворота, а утром - задолго до них.

Она опустила письмо в Тахта-Купыр. Перешла улицу к трамвайному кругу. Позванивая, развернулся нужный номер. Стали густо садиться и в передние и в задние двери. Людмила Афанасьевна поспешила захватить место - и это была первая внешняя мелкая мысль, начинавшая превращать ег из оракула человеческих судеб в простого трамвайного пассажира, которого толкали запросто.

Но ещг и под дребезжание трамвая по старой однопутной колее и на долгих разминных остановках Людмила Афанасьевна смотрела в окно неосмысленно, всг додумывая то о лггочных метастазах у Мурсалимова, то о возможном влиянии уколов на Русанова. Его обидная наставительность и угрозы, с которыми он выступил сегодня на обходе, затгртые с утра другими впечатлениями, сейчас, после конца дня, проступили угнетающим осадком: на вечер и на ночь.

Многие женщины в трамвае, как и Людмила Афанасьевна, были не с малогмкими дамскими сумочками, а с сумками-баулами, куда можно затолкать живого поросгнка или четыре буханки хлеба. С каждой пройденной остановкой и с каждым магазином, промелькнувшим за окном, Людмилой Афанасьевной завладевали мысли о хозяйстве и о доме. Всг это было - на ней и только на ней, потому что какой спрос с мужчин? И муж и сын у нег были такие, что когда она уезжала на конференцию в Москву - они и посуды не мыли неделю: не потому, что хотели приберечь это для нег, а - не видели в этой повторительной, вечно возобновляемой работе смысла.

Была и дочь у Людмилы Афанасьевны - уже замужняя, с маленьким на руках, и даже уже почти не замужняя, потому что шло к разводу. В первый раз за день вспомнив сейчас о дочери, Людмила Афанасьевна не повеселела.

Сегодня была пятница. В это воскресенье Людмила Афанасьевна непременно должна была совершить большую стирку, уж набралось. Значит, обед на первую половину недели (она готовила его дважды в неделю) надо было во что бы то ни стало варить в субботу вечером. А замочить бельг - сегодня бы тоже, когда б ни лечь. И в {69} общем сейчас и только сейчас, хоть и поздно, ехать на главный рынок - там и до вечера кого-нибудь застанешь.

Она сошла, где надо было пересаживаться на другой, трамвай, но посмотрела на соседний зеркальный "Гастроном" и решила в него заглянуть. В мясном отделе было пусто, и продавец даже ушгл. В рыбном нечего было брать - селгдка, солгная камбала, консервы. Пройдя живописные многоцветные пирамиды винных бутылок и коричневые - совсем под колбасу - сырные круглые стержни, она наметила в бакалейном взять две бутылки подсолнечного масла (перед тем было только хлопковое) и ячневый концентрат. Так она и сделала пересекла мирный магазин, заплатила в кассу, вернулась в бакалейный.

Но пока она тут стояла за двумя человеками - какой-то оживлгнный шум поднялся в магазине, повалил с улицы народ, и все выстраивались в гастрономический и в кассу. Людмила Афанасьевна дрогнула и, не дождавшись получить в бакалейном, ускоренным шагом пошла тоже занимать и к продавцу и в кассу. Ещг ничего не было за изогнутым оргстеклом прилавка, но теснившиеся женщины точно сказали, что будут давать ветчинно-рубленную по килограмму в руки.

Так удачно она попала, что был смысл чуть позже занять и вторую очередь.

8

Если б не этот охват рака по шее, Ефрем Поддуев был бы мужчина в расцвете. Ему ещг не сравнялось полуста, и был он крепок в плечах, твгрд в ногах и здрав умом. Он не то, что был двужильный, но двухребетный, и после восьми часов мог ещг восемь отработать как первую смену. В молодости на Каме таскал он шестипудовые мешки, и из силы той не много убыло, он и сейчас не отрекался выкатить с рабочими бетономешалку на помост. Перебывал он во многих краях, переделал пропасть разной работы, там ломал, там копал, там снабжал, а здесь строил, не унижался считать ниже червонца, от полулитра не шатался, за вторым литром не тянулся - и так он чувствовал себя и вокруг себя, что ни предела, ни рубежа не поставлено Ефрему Поддуеву, а всегда он будет такой. Несмотря на силищу, на фронте он не бывал - бронировали его спецстроительства, не отведал он ни ран, ни госпиталей. И ничем никогда не болел - ни тяжглым, ни гриппом, ни в эпидемию, ни даже зубами.

И только в запрошлом году первый раз заболел - и сразу вот этим.

Раком.

Это сейчас он так с размаху лепил: "раком", а долго-долго перед собой притворялся, что нет ничего, пустяки, и сколько терпежу было - оттягивал, не шгл к врачам. И когда уже пошгл, и от {70} диспансера к диспансеру дослали его в раковый, а здесь всем до одного больным говорили, что у них не рак,- Ефрем не захотел смекнуть, что у него, не поверил своему природному уму, а поверил своему хотению: не рак у него и обойдгтся.

А заболел у Ефрема - язык, поворотливый, ладный, незаметный, в глаза никогда не видный и такой полезный в жизни язык. За полета лет много он этим языком поупражнялся. Этим языком он себе выговаривал плату там, где не заработал. Клялся в том, чего не делал. Распинался, чему не верил. И кричал на начальство. И обкладывал рабочих. И укрючливо матюгался, подцепляя, что там святей да дороже, и наслаждался коленами многими, как соловей. И анекдоты выкладывал жирнозадые, только всегда без политики. И волжские песни пел. И многим бабам, рассеянным по всей земле, врал, что не женат, что детей нет, что вернгтся через неделю и будут дом строить. "Ах, чтоб твой язык отсох!" - проклинала одна такая временная тгща. Но язык только в шибко пьяном виде отказывал Ефрему.

И вдруг - стал наращиваться. Цепляться о зубы. Не помещаться в сочном мягком зеве.

А Ефрем всг отряхивался, всг скалился перед товарищами:

- Поддуев? Ничего на свете не богтся! И те говорили:

- Да-а, вот у Поддуева - сила воли.

А это была не сила воли, а - упятергнный страх. Не из силы воли - из страха он держался и держался за работу, как только мог откладывая операцию. Всей жизнью своей Поддуев был подготовлен к жизни, а не к умиранию. Этот переход был ему свыше сил, он не знал путей этого перехода - и отгонял его от себя тем, что был на ногах и каждый день, как ни в чгм не бывало, шгл на работу и слышал похвалы своей воле.

Не дался он операции, и лечение начали иголками: впускали в язык иголки, как грешнику в аду, и по нескольку суток держали. Так хотелось Ефрему этим и обойтись, так он надеялся! - нет. Распухал язык. И уже не найдя в себе той силы воли, быковатую голову опустив на белый амбулаторный стол, Ефрем согласился.

Операцию делал Лев Леонидович - и замечательно сделал! Как обещал: укоротился язык, сузился, но быстро привыкал обращаться снова и всг то же говорить, что и раньше, только может не так чисто. Ещг покололи иголками, отпустили, вызвали, и Лев Леонидович сказал: "А теперь через три месяца приезжай и ещг одну операцию сделаем - на шее. Эта - лггкая будет."

Но таких "легких" на шее Поддуев тут уже насмотрелся и не явился в срок. Ему присылали по почте вызовы - он на них не отвечал. Он вообще привык на одном месте долго не жить и шутя мог сейчас заявиться хоть на Колыму, хоть в Хакассию. Нигде его не держало ни имущество, ни квартира, ни семья - только любил он вольную жизнь да деньги в кармане. А из клиники писали: сами не явитесь, приведгм через милицию. Вот какая власть была у ракового диспансера даже над теми, у кого вовсе не рак. {71}

Он поехал. Он мог, конечно, ещг не дать согласия, но Лев Леонидович щупал его шею и крепко ругал за задержку. И Ефрема порезали справа и слева по шее, как режутся ножами блатари, и долго он тут лежал в обмоте, а выпустили, качая головами.

Но уже в вольной жизни не нашгл он прежнего вкуса: разонравилась ему и работа и гулянки, и питьг и курье. На шее у него не мягчело, а брякло, и потягивало, и покалывало, и постреливало, даже и в голову. Болезнь поднималась по шее едва не к ушам.

И когда месячишко назад он вернулся опять всг к тому же старому зданию из серого кирпича с добротной открытой расшивкой швов, и взошгл на то же полированное тысячами ног крылечко меж тополей, и хирурги тотчас за него схватились, как за родного, и опять он был в полосатом больничном и в той же палате близ операционной с окнами, упгртыми в задний забор, и ожидал операцию, по бедной шее вторую, а общим счгтом третью,- Ефрем Поддуев больше не мог себе врать и не врал. Он сознался, что у него - рак.

И теперь, порываясь к равенству, он стал и всех соседей убеждать, что рак и у них. Что никому отсюда не вырваться. Что всем сюда вернуться. Не то, чтоб он находил удовольствие давить и слушать, как похрущивают, а пусть не врут, пусть правду думают.

Ему сделали третью операцию, больней и глубже. Но после нег на перевязках доктора что-то не веселели, а буркали друг другу не по-русски и обматывали всг плотней и выше, сращивая бинтами голову с туловищем. И в голову ему стреляло всг сильней, всг чаще, почти уже и подряд.

Итак, что ж было прикидываться? За раком надо было принять и дальше то, от чего он жмурился и отворачивался два года: что пора Ефрему подыхать. Так, со злорадством, оно даже легче получалось: не умирать - подыхать.

Но это можно было только выговорить, а ни умом вообразить, ни сердцем представить: как же так может с ним, с Ефремом? Как же это будет? И что надо делать?

От чего он прятался за работой и между людей,- то подошло теперь один на один и душило повязкой по шее.

И ничего он не мог услышать в помощь от соседей - ни в палатах, ни в коридорах, ни на нижнем этаже, ни на верхнем. Всг было переговорено - а всг не то.

Вот тут его и замотало от окна к двери и обратно, по пять часов в день и по шесть. Это он бежал искать помощи.

Сколько жил Ефрем и где ни бывал (а не бывал он только в главных городах, окраины все прочесал) - и ему и другим всегда было ясно, что от человека требуется. От человека требуется или хорошая специальность или хорошая хватка в жизни. От того и другого идут деньги. И когда люди знакомятся, то за как зовут, сразу идгт: кем работаешь, сколько получаешь. И если человек не успел в заработках, значит - или глупой, или несчастный, а в общем так себе человечишко.

И такую вполне понятную жизнь видел Поддуев все эти годы {72} и на Воркуте, и на Енисее, и на Дальнем Востоке, и в Средней Азии. Люди зарабатывали большие деньги, а потом их тратили - хоть по субботам, хоть в отпуск разом все.

И было это складно, это годилось, пока не заболевали люди раком или другим смертельным. Когда ж заболевали, то становилось ничто и их специальность, и хватка, и должность, и зарплата. И по оказавшейся их тут беспомощности и по желанию врать себе до последнего, что у них не рак, выходило, что все они - слабаки и что-то в жизни упустили.

Но что же?

Смолоду слышал Ефрем да и знал про себя и про товарищей, что они, молодые, росли умней своих стариков. Старики и до города за весь век не доезжали, боялись, а Ефрем в тринадцать лет уже скакал, из нагана стрелял, а к пятидесяти всю страну как бабу перещупал. Но вот сейчас, ходя по палате, он вспоминал, как умирали те старые в их местности на Каме - хоть русские, хоть татары, хоть вотяки. Не пыжились они, не отбивались, не хвастали, что не умрут,- все они принимали смерть спокойно. Не только не оттягивали расчгт, а готовились потихоньку и загодя, назначали, кому кобыла, кому жеребгнок, кому зипун, кому сапоги. И отходили облегчгнно, будто просто перебирались в другую избу. И никого из них нельзя было бы напугать раком. Да и рака-то ни у кого не было.

А здесь, в клинике, уж кислородную подушку сосгт, уж глазами еле ворочает, а языком всг доказывает: не умру! у меня не рак!

Будто куры. Ведь каждую ждгт нож по глотке, а они всг кудахчут, всг за кормом роются. Унесут одну резать, а остальные роются.

Так день за днгм вышагивал Поддуев по старому полу, качая половицами, но ничуть ему не становилось ясней, чем же надо встречать смерть. Придумать этого было - нельзя. Услышать было - не от кого. И уж меньше всего ожидал бы он найти это в какой-нибудь книге.

Когда-то он четыре класса кончил, когда-то и строительные курсы, но собственной тяги читать у него не было: заместо газет шло радио, а книги представлялись ему совсем лишними в обиходе, да в тех диковатых дальних местах, где протаскался он жизнь за то, что там платили много, он и не густо видал книгочеев. Поддуев читал по нужде - брошюры по обмену опытом, описания подъгмных механизмов, служебные инструкции, приказы и "Краткий Курс" до Четвгртой главы. Тратить деньги на книги или в библиотеку за ними переться - находил он просто смешным. Когда же в дальней дороге или в ожидании ему попадалась какая - прочитывал он страниц двадцать-тридцать, но всегда бросал, ничего не найдя в ней по умному направлению жизни.

И здесь, в больнице, лежали на тумбочках и на окнах - он до них не дотрагивался. И эту синенькую с золотой росписью тоже бы не стал читать, да всучил ег Костоглотов в самый пустой тошный {73} вечер. Подложил Ефрем две подушки под спину и стал просматривать. И тут ещг он бы не стал читать, если б это был роман. Но это были рассказики маленькие, которых суть выяснялась в пяти-шести страницах, а иногда в одной. В оглавлении их было насыпано, как гравия. Стал читать Поддуев названия и повеяло на него сразу, что идгт как бы о деле. "Труд, смерть и болезнь". "Главный закон". "Источник". "Упустишь огонь - не потушишь". "Три старца". "Ходите в свете, пока есть свет".

Ефрем раскрыл, какой поменьше. Прочгл его. Захотелось подумать. Он подумал. Захотелось этот же рассказик ещг раз перечесть. Перечгл. Опять захотелось подумать. Опять подумал.

Так же вышло и со вторым.

Тут погасили свет. Чтобы книгу не упгрли и утром не искать, Ефрем сунул ег к себе под матрас. В темноте он ещг рассказывал Ахмаджану старую басню, как делил Аллах лета жизни и что много ненужных лет досталось человеку (впрочем, сам он не верил в это, никакие лета не представились бы ему ненужными, если бы здоровье). А перед сном ещг думал о прочтгнном.

Только в голову шибко стреляло и мешало думать.

Утро в пятницу было пасмурное и, как всякое больничное утро,- тяжглое. Каждое утро в этой палате начиналось с мрачных речей Ефрема. Если кто высказывал какую надежду или желание, Ефрем тут же его охолаживал и давил. Но сегодня ему была нехоть смертная открывать рот, а приудобился он читать эту тихую спокойную книгу. Умываться ему было почти лишнее, потому что даже защгчья его были подбинтованы; завтрак можно было съесть в постели; а обхода хирургических сегодня не было. И медленно переворачивая шершавую толстоватую бумагу этой книги, Ефрем помалкивал, почитывал да подумывал.

Прошгл обход лучевых, погавкал на врача этот золотоочкастый, потом струсил, его укололи; качал права Костоглотов, уходил, приходил; выписался Азовкин, попрощался, ушгл согнутый, держась за живот; вызывали других - на рентген, на вливания. А Поддуев так и не вылез топтать дорожку меж кроватей, читал себе и молчал. С ним разговаривала книга, не похожая ни на кого, занятно.

Целую жизнь он прожил, а такая серьгзная книга ему не попадалась.

Хотя вряд ли бы он стал ег читать не на этой койке и не с этой шеей, стреляющей в голову. Рассказиками этими едва ли можно было прошибить здорового.

Ещг вчера заметил Ефрем такое название: "Чем люди живы?" До того это название было вылеплено, будто сам же Ефрем его и составил. Топча больничные полы и думая, не назвав,- об этом самом он ведь и думал последние недели: чем люди живы?

Рассказ был немаленький, но с первых же слов читался легко, ложился на сердце мягко и просто:

"Жил сапожник с женой и детьми у мужика на квартере. Ни дома своего, ни земли у него не было, и кормился он с семьгю {74} сапожной работой. Хлеб был дорогой, а работа дешгвая, и что заработает, то и проест. Была у сапожника одна шуба с женой, да и та износилась в лохмотья."

Понятно это было всг и дальше очень понятно: сам Семгн поджарый и подмастерье Михаила худощавый, а барин: "как с другого света человек: морда красная, налитая, шея как у быка, весь как из чугуна вылит... С житья такого как им гладким не быть, этакого заклепа и смерть не возьмгт".

Повидал таких Ефрем довольно: Каращук, начальник угле треста, такой был, и Антонов такой, и Чечев, и Кухтиков. Да и сам Ефрем не начинал ли на такого вытягивать?

Медленно, как по слогам разбирая, Поддуев прочгл весь рассказ до конца.

Это уж было к обеду.

Не хотелось Ефрему ни ходить, ни говорить. Как будто что в него вошло и повернуло там. И где раньше были глаза - теперь глаз не было. И где раньше рот приходился - теперь не стало рта.

Первую-то, грубую, стружку с Ефрема сняла больница. А теперь - только строгай.

Всг так же, подмостясь подушками и подтянув колена, а при коленах держа закрытую книгу, Ефрем смотрел на пустую белую стенку. День наружный был без просвета.

На койке против Ефрема с самого укола спал этот белорылый курортник. Накрыли его потяжелей от озноба.

На соседней койке Ахмаджан играл с Сибгатовым в шашки. Языки их мало сходились, и разговаривали они друг с другом по-русски. Сибгатов сидел так, чтоб не кривить и не гнуть больную спину. Он ещг был молодой, но на темени волосы прореженные-прореженные.

А у Ефрема ни волосинки ещг не упало, буйных бурых - чаща, не продергшься. И до сих была при нгм вся сила на баб. А как бы уже - ни к чему.

Сколько Ефрем этих баб охобачивал - представить себе нельзя. Ещг вначале вгл им счгт, жгнам - особо, потом не утруждался. Первая его жена была - Амина, белолицая татарка из Елабуги, чувствительная очень: кожа на лице такая тонкая, едва костяшками ег тронь - и кровь. И ещг непокорчивая - сама ж с девчгнкой и ушла. С тех пор Ефрем позора не допускал и покидал баб всегда первый. Жизнь он вгл перелгтную, свободную, то вербовка, то договор, и семью за собой таскать было б ему несручно. Хозяйку он на всяком новом месте находил. А у других, встречных-поперечных, вольных и невольных, и имена не всегда спрашивал, а только расплачивался по уговору. И смешались теперь в его памяти лица, повадки и обстоятельства, и запоминалось только, если как-нибудь особенно. Так запомнил он Евдошку, инженерову жену, как во время войны на перроне станции Алма-Ата-1 стояла она под его окном, задом виляла и просилась. Их ехал целый штат в Или, открывать новый участок, и провожали их многие из треста. Тут же и муж Евдошки, затруханный, невдалеке стоял, кому-то что-то доказывал. {75}

А паровоз первый раз дгрнул. "Ну! - крикнул Ефрем и вытянул руки.Если любишь - полезай сюда, поехали!" И она уцепилась, вскарабкалась к нему в окно вагона на виду у треста и у мужа - и поехала пожить с ним две недельки. Вот это он запомнил - как втаскивал Евдошку в вагон.

И так, что увидел Ефрем в бабах за всю жизнь, это привязчивость. Добыть бабу - легко, а вот с рук скачать - трудно. Хоть везде говорилось "равенство", и Ефрем не возражал, но нутром никогда он женщин за полных людей не считал - кроме первой своей жгнки Амины. И удивился бы он, если б другой мужик стал ему серьгзно доказывать, что плохо он поступает с бабами.

А вот по этой чудной книге так получалось, что Ефрем же во всгм и виноват.

Зажгли прежде времени свет.

Проснулся этот чистюля с желвью под челюстью, вылез лысой головгнкой из-под одеяла и поскорей напялил очки, в которых выглядел профессором. Сразу всем объявил о радости: что укол перенгс он ничего, думал хуже будет. И нырнул в тумбочку за курятиной.

Этим хилякам, Ефрем замечал, только курятину подавай. На барашку и ту они говорят: "тяжглое мясо".

На кого-нибудь другого хотел бы посмотреть Ефрем, но для того надо было всем корпусом поворачиваться. А прямо смотреть - он видел только этого поносника, как тот глодает курячью косточку.

Поддуев закряхтел и осторожно повернул себя направо.

- Вот,- объявил и он громко.- Тут рассказ есть. Называется: "Чем люди живы".- И усмехнулся.- Такой вопрос, кто ответит? - чем люди живы?

Сибгатов и Ахмаджан подняли головы от шашек. Ахмаджан ответил уверенно, весело, он выздоравливал:

- Довольствием. Продуктовым и вещевым.

До армии он жил только в ауле и говорил по-узбекски. Все русские слова и понятия, всю дисциплину и всю развязность он прингс из армии.

- Ну, ещг кто? - хрипло спрашивал Поддуев. Загадка книги, неожиданная для него, была-таки и для всех нелггкая.- Кто ещг? Чем люди живы?

Старый Мурсалимов по-русски не понимал, хоть, может, ответил бы тут лучше всех. Но пришгл делать ему укол медбрат Тургун, студент, и ответил:

- Зарплатой, чем!

Прошка чернявый из угла навострился, как в магазинную витрину, даже рот приоткрыл, а ничего не высказывал.

- Ну, ну! - требовал Ефрем.

Дгмка отложил свою книгу и хмурился над вопросом. Ту, что была у Ефрема, тоже в палату Дгмка прингс, но читать ег у него не получилось: она говорила совсем не о том, как глухой собеседник отвечает тебе не на вопрос. Она расслабляла и всг запутывала, когда нужен был совет к действию. Поэтому он не прочгл "Чем {76} люди живы" и не знал ответа, ожидаемого Ефремом. Он готовил свой.

- Ну, пацан! - подбодрял Ефрем.

- Так, по-моему,- медленно выговаривал Дгмка, как учителю у доски, чтоб не ошибиться, и ещг между словами додумывая.- Раньше всего воздухом. Потом - водой. Потом - едой.

Так бы и Ефрем ответил прежде, если б его спросили. Ещг б только добавил - спиртом. Но книга совсем не в ту сторону тянула.

Он чмокнул.

- Ну, ещг кто? Прошка решился:

- Квалификацией.

Опять-таки верно, всю жизнь так думал и Ефрем.

А Сибгатов вздохнул и сказал, стесняясь:

- Родиной.

- Как это? - удивился Ефрем.

- Ну, родными местами... Чтоб жить, где родился.

- А-а-а... Ну, это не обязательно. Я с Камы молодым уехал и нипочгм мне, есть она там, нет. Река и река, не всг ль равно?

- В родных местах,- тихо упорствовал Сибгатов,- и болезнь не привяжется. В родных местах всг легче.

- Ладно. Ещг кто?

- А что? А что? - отозвался приободренный Русанов.- Какой там вопрос?

Ефрем, кряхтя, повернул себя налево. У окон были койки пусты и оставался один только курортник. Он объедал куриную ножку, двумя руками держа ег за концы.

Так и сидели они друг против друга, будто чгрт их назло посадил. Прищурился Ефрем.

- Вот так, профессор: чем люди живы? Ничуть не затруднился Павел Николаевич, даже и от курицы почти не оторвался:

- А в этом и сомнения быть не может. Запомните. Люди живут: идейностью и общественным благом.

И выкусил самый тот сладкий хрящик в суставе. После чего кроме грубой кожи у лапы и висящих жилок ничего на костях не осталось. И он положил их поверх бумажки на тумбочку.

Ефрем не ответил. Ему досадно стало, что хиляк вывернулся ловко. Уж где идейность - тут заткнись.

И раскрыв книгу, уставился опять. Сам для себя он хотел понять - как же ответить правильно.

- А про что книга? Что пишут? - спросил Сибгатов, останавливаясь в шашках.

- Да вот...- Поддуев прочгл первые строки.- "Жил сапожник с женой и детьми у мужика на квартере. Ни дома своего, ни земли у него не было..."

Но читать вслух было трудно и длинно, и подмощгнный подушками он стал перелагать Сибгатову своими словами, сам стараясь ещг раз охватить: {77}

- В общем сапожник запивал. Вот шгл он пьяненький и подобрал замерзающего, Михаилу. Жена ругалась - куда, мол, ещг дармоеда. А Михаила стал работать без разгиба и научился шить лучше сапожника. Раз, по зиме, приезжает к ним барин, дорогую кожу привозит и такой заказ: чтоб сапоги носились, не кривились, не поролись. А если кожу сапожник загубит - с себя отдаст. А Михайла странно как-то улыбался: там, за барином, в углу видел что-то. Не успел барин уехать, Михаила эту кожу раскроил и испортил: уже не сапоги вытяжные на ранту могли получиться, а только вроде тапочек. Сапожник за голову схватился: ты ж, мол, зарезал меня, что ты делаешь? А Михаила говорит: припасает себе человек на год, а не знает, что не будет жив до вечера. И верно: ещг в дороге барин окачурился. И барыня дослала к сапожнику пацана: мол, сапог шить не надо, а поскорей давайте тапочки. На мгртвого.

- Ч-чгрт его знает, чушь какая! - отозвался Русанов, с шипением и возмущением выговаривая "ч".- Неужели другую пластинку завести нельзя? За километр несгт, что мораль не наша. И чем же там - люди живы?

Ефрем перестал рассказывать и перевгл набрякшие глаза на лысого. Ему то и досаждало, что лысый едва ли не угадал. В книге написано было, что живы люди не заботой о себе, а любовью к другим. Хиляк же сказал: общественным благом.

Оно как-то сходилось.

- Живы чем? - Даже и вслух это не выговаривалось. Неприлично вроде.Мол, любовью...

- Лю-бо-вью!?.. Не-ет, это не наша мораль! - потешались золотые очки.- Слушай, а кто это всг написал?

- Чего? - промычал Поддуев. Угибали его куда-то от сути в сторону.

- Ну, написал это всг - кто? Автор?.. Ну, там, вверху на первой странице посмотри.

А что было в фамилии? Что она имела к сути - к их болезням? к их жизни или смерти? Ефрем не имел привычки читать на книгах эту верхнюю фамилию, а если читал, то забывал тут же.

Теперь он всг же отлистнул первую страницу и прочгл вслух:

- Толстой.

- Н-не может быть! - запротестовал Русанов.- Учтите:

Толстой писал только оптимистические и патриотические вещи, иначе б его не печатали. "Хлеб". "Пгтр Первый". Он - трижды лауреат сталинской премии, да будет вам известно!

- Так это - не тот Толстой! - отозвался Дгмка из угла.- Это у нас - Лев Толстой.

- Ах, не то-от? - растянул Русанов с облегчением отчасти, а отчасти кривясь.- Ах, это другой... Это который - зеркало русской революции, рисовые котлетки?.. Так сю-сюкалка ваш Толстой! Он во многом, оч-чень во многом не разбирался. А злу надо противиться, паренгк, со злом надо бороться!

- И я так думаю,- глухо ответил Дгмка. {78}

9

У Евгении Устиновны, старшего хирурга, не было почти ни одного обязательного хирургического признака - ни того волевого взгляда, ни той решительной складки лба, ни того железного зажима челюстей, которые столько описаны. На шестом десятке лет, если волосы она все убирала во врачебную шапочку, видевшие ег в спину часто окликали: "Девушка, скажите, а...?" Однако она оборачивала лицо усталое, с негладкой излишней кожей, с подглазными мешками. Она выравнивала это постоянно яркими окрашенными губами, но краску приходилось накладывать в день не раз, потому что всю ег она истирала о папиросы.

Всякую минуту, когда она была не в операционной, не в перевязочной и не в палате - она курила. Оттуда же она улучала выбежать и набрасывалась на папиросу так, будто хотела ег съесть. Во время обхода она иногда поднимала указательный и средний пальцы к губам и потом можно было спорить, не курила ли она и на обходе.

Вместе с главным хирургом Львом Леонидовичем, действительно рослым мужчиной с длинными руками, эта узенькая постаревшая женщина делала все операции, за какие бралась их клиника - пилила конечности, вставляла трахеотомические трубки в стенку горла, удаляла желудки, добиралась до всякого места кишечника, разбойничала в лоне тазового пояса, а к концу операционного дня ей доставалось, как работа уже несложная и виртуозно освоенная, удалить одну-две молочные железы, поражгнные раком. Не было такого вторника и не было такой пятницы, чтобы Евгения Устиновна не вырезала женских грудей, и санитарке, убиравшей операционную, она говорила как-то, куря ослабевшими губами, что если бы все эти груди, удалгнные ею, собрать вместе, получился бы холм.

Евгения Устиновна была всю жизнь только хирург, никто вне хирургии, а всг же помнила и понимала слова толстовского казака Ерошки о европейских врачах: "только резать и умеют. Стало, дураки. А вот в горах дохтура настоящие. Травы знают." "Только резать"? Нет, не так понимала Евгения Устиновна хирургию! Когда-то им, ещг студентикам, с кафедры объявил прославленный хирург: "Хирургия должна быть благодеянием, а не жестокостью! Не причинять боль, а освобождать от боли! Латинская пословица говорит: успокаивать боли - удел божественный!"

Но даже первый шаг против боли - обезболивание, тоже есть боль.

Не радикальность, не дерзость, не новизна привлекали Евгению Устиновну в операциях, а наоборот - как можно большая незаметность, даже нежность, как можно большая внутренняя разумность - и только. И счастливыми считала она те свои предоперационные ночи, когда в полусонный мозг ег вдруг подавался, как на лифте, откуда-то неожиданный новый план операции, не тот, который она записала на карточке, а мягче. С проясневшей головой {79} она вскакивала, записывала - а утром рисковала в последний час сменить. И часто это бывали лучшие ег операции.

И если бы завтра лучевая, химическая, травная терапия или какая-нибудь световая, цветовая, телепатическая смогли бы спасать ег больных помимо ножа, и хирургии грозило бы исчезнуть из практики человечества,- Евгения Устиновна не защищала б ег ни дня.

Потому что самые-то, самые-то лучшие операции были те, от которых она вообще сумела отказаться! самые-то благодеянные для больного - те, которые она догадалась и сумела заменить, обойти, отсрочить. И в этом был прав Ерошка! И этот поиск в себе она больше всего хотела бы не потерять.

Но теряла... За тридцать пять лет работы с ножом она привыкала к страданиям. И грубела. И уставала. Уже не вспыхивало этих ночей со сменой планов. Всг меньше виделась особенность каждой операции, всг больше - их конвейерная однообразность.

Одна из утомительных необходимостей человечества - та, что люди не могут освежить себя в середине жизни, круто сменив род занятий.

На обход они приходили обычно втрогм-вчетвером: Лев Леонидович, она и ординаторы. Но несколько дней назад Лев Леонидович уехал в Москву на семинар по операциям грудной клетки. Она же в субботу вошла в мужскую верхнюю палату почему-то совсем одна - без лечащего и даже без сестры.

Даже не вошла, а тихо стала в дверном прогме и прикачнулась к косяку. Это было движение девичье. Совсем молодая девушка может так прислониться, зная, что это мило выглядит, что это лучше, чем стоять с ровной спиной, ровными плечами, прямой головой.

Она стала так и задумчиво наблюдала за Дгминой игрой. Дгма, вытянув по кровати больную ногу, а здоровую калачиком подвернув,- на нег, как на столик, положил книгу, а над книгой строил что-то из четыргх длинных карандашей, держа их обеими руками. Он рассматривал эту фигуру и долго б так, но его окликнули. Он поднял голову и свгл растопыренные карандаши.

- Что это ты, Дгма, строишь? - печально спросила Евгения Устиновна.

- Теорему! - бодро ответил он, громче нужного. Так они сказали, но внимательно смотрели друг на друга, и ясно было, что не в этих словах дело.

- Ведь время уходит,- пояснил Дгма, но не так бодро и не так громко.

Она кивнула.

Помолчала, всг так же прислонгнная к косяку - нет, не по-девичьи, а от усталости.

- А дай-ка я тебя посмотрю.

Всегда рассудительный, Дгма возразил оживлгнней обычного:

- Вчера Людмила Афанасьевна смотрела! Сказала - ещг будем облучать!

Евгения Устиновна кивала. Какое-то печальное изящество было в ней. {80}

- Вот и хорошо. А я всг-таки посмотрю.

Дгма нахмурился. Он отложил стереометрию, подтянулся по кровати, давая место, и оголил больную ногу до колена.

Евгения Устиновна присела рядом. Она без усилий вскинула рукава халата и платья почти до локтей. Тонкие гибкие руки ег стали двигаться по Дгминой ноге как два живых существа.

- Больно? Больно? - только спрашивала она.

- Есть. Есть,- подтверждал он, всг сильнее хмурясь.

- Ночью чувствуешь ногу?

- Да... Но Людмила Афанасьевна-Евгения Устиновна ещг покивала понимающей головой и потрепала по плечу.

- Хорошо, дружок. Облучайся.

И ещг они посмотрели в глаза друг другу.

В палате стало совсем тихо, и каждое их слово слышно.

А Евгения Устиновна поднялась и обернулась. Там, у печи, должен был лежать Прошка, но он вчера вечером перелгг к окну (хотя и была примета, что не надо ложиться на койку того, кто ушгл умирать). А кровать у печи теперь занимал невысокий тихий белобрысый Генрих Федерау, не совсем новичок для палаты, потому что уже три дня он лежал на лестнице. Сейчас он встал, опустил руки по швам и смотрел на Евгению Устиновну приветливо и почтительно. Ростом он был ниже ег.

Он был совсем здоров! У него нигде ничего не болело! Первой операцией его вполне излечили. И если он явился опять в раковый корпус, то не с жалобой, а из аккуратности: написано было в справке - прибыть на проверку 1-го февраля 1955 года. И издалека, с трудными дорогами и пересадками, он явился не 31-го января и не 2-го февраля, а с той точностью, с какой луна является на назначенные ей затмения.

Его же опять положили зачем-то в стационар.

Сегодня он очень надеялся, что его отпустят.

Подошла высокая сухая Мария с изгасшими глазами. Она несла полотенце. Евгения Устиновна протгрла руки, подняла их, всг так же открытые до локтей, и в такой же полной тишине долго делала накатывающие движения пальцами на шее у Федерау, и, велев расстегнуться, ещг во впадинах у ключиц и ещг под мышками. Наконец сказала:

- Всг хорошо, Федерау. Всг у вас очень хорошо. Он осветился, как награждгнный.

- Всг хорошо,- тянула она ласково, и опять накатывала у него под нижней челюстью.- Ещг маленькую операцию сделаем - и всг.

- Как? - осунулся Федерау.- Зачем же, если всг хорошо, Евгения Устиновна?

- А чтоб ещг было лучше,- бледно улыбнулась она.

- Здесь? - показал он режущим движением ладони по шее наискосок. Выражение его мягкого лица стало просительное. У него были бледно-белесые реденькие волосы, белесые брови. {81}

- Здесь. Да не беспокойтесь, у вас ничего не запущено. Давайте готовить вас на этот вторник.- (Мария записала.) -А к концу февраля поедете домой и чтоб уж к нам не возвращаться.

- И опять будет "проверка"? - пробовал улыбнуться Федерау, но не получилось.

- Ну разве что проверка,- улыбнулась в извинение она. Чем она могла подкрепить его, кроме своей утомлгнной улыбки?

И оставив его стоять, а потом сесть и думать, она пошла дальше по комнате. По пути ещг чуть улыбнулась Ахмаджану (она его резала в паху три недели назад) - и остановилась у Ефрема.

Он уже ждал ег, книжку синюю сбросив рядом. С широкой головой, с непомерно утолщгнной, обинтованной шеей и в плечах широкий, а с ногами поджатыми, он полусидел в кровати каким-то неправдоподобным коротышкой. Он смотрел на нег исподлобья, ожидая удара.

Она облокотилась о спинку его кровати и два пальца держала у губ, как бы курила.

- Ну, как настроение, Поддуев?

Только и было болтать, что о настроении! Ей поговорить и уйти, ей номер отбыть.

- Резать - надоело,- высказал Ефрем. Она подняла бровь, будто удивилась, что резать - может надоесть.

Ничего не говорила.

И он уже сказал довольно.

Они молчали, как в размолвке. Как перед разлукой.

- Ведь опять же по тому месту? - даже не спросил, а сам сказал Ефрем.

(Он хотел выразить: как же вы раньше резали? Что ж вы думали? Но никогда не щадивший никаких начальников, всем лепивший в лицо, Евгению Устиновну он побергг. Пусть сама догадается.)

- Рядышком,- отличила она.

(Что ж говорить тебе, горемыка, что рак языка - это не рак нижней губы? Подчелюстные узлы убергшь, а вдруг оказывается, что затронуты глубинные лимфопути. Этого нельзя было резать раньше.)

Крякнул Ефрем, как потянувши не в силу.

- Не надо. Ничего не надо. Да она что-то и не уговаривала.

- Не хочу резать. Ничего больше не хочу. Она смотрела и молчала.

- Выписывайте!

Смотрела она в его рыжие глаза, после многого страха перешагнувшие в бесстрашие, и тоже думала: зачем? Зачем его мучить, если нож не успевал за метастазами?

- В понедельник, Поддуев, размотаем - посмотрим. Хорошо? (Он требовал выписывать, но как ещг надеялся, что она скажет: - "Ты с ума сошгл, Поддуев? Что значит выписывать? Мы {82} тебя лечить будем! Мы вылечим тебя!.." А она - соглашалась. Значит, мертвяк.)

Он сделал движение всем туловищем, означавшее кивок. Ведь головой отдельно он не мог кивнуть.

И она прошла к Прошке. Тот встал ей навстречу и улыбался. Ничуть его не осматривая, она спросила:

- Ну, как вы себя чувствуете?

- Та гарно,- ещг шире улыбнулся Прошка.- О ци таблетки мэни допомоглы.

Он показал флакончик с поливитаминами. Он уж не знал, как ег лучше удобрить? Как уговорить ег, чтоб она не задумала резать!

Она кивнула таблеткам. Протянула руку к левой стороне его груди:

- А тут? Покалывает?

- Та трохи е. Она ещг кивнула:

- Сегодня выписываем вас.

Вот когда обрадовался Прошка! Так и полезли в гору чгрные брови:

- Та шо вы?! А операции - нэ будэ, ни?

Она качала головой, бледно улыбаясь.

Неделю его щупали, загоняли в рентген четыре раза, то сажали, то клали, то поднимали, водили к каким-то старикам в белых халатах - уж он ожидал себе лихой хворобы - и вдруг отпускали без операции!

- Так я здоров?!

- Не совсем.

- О ци таблетки дуже гарны, га? - Чгрные глаза его сверкали пониманием и благодарностью. Ему приятно было, что своим лггким исходом он радует и ег.

- Такие таблетки будете сами в аптеках покупать. А я вам ещг пропишу, тоже попьгте.- И повернула голову к сестре: - Аскорбиновую.

Мария строго наклонила голову и записала в тетрадь.

- Только точно три раза в день, точно! Это важно! - внушала Евгения Устиновна. (Внушение было важней самого лекарства.) - И придгтся вам поберечься! Вам не надо быстро ходить. Не надо поднимать тяжглого. Если наклоняться - то осторожно.

Прошка рассмеялся, довольный, что и она не всг на свете понимает.

- Як то - важкого нэ подымать? Я - тракторист.

- А вы сейчас пока работать не будете.

- А чого ж? По бюлетню?

- Нет. Вы сейчас по нашей справке получите инвалидность.

- Инвалидность? - Прошка диковато на нег посмотрел.- Та на якэ мини лыхо инвалидность? Як я на ии жить буду? Я ще молодый, я робыть хочу.

Он выставил свои здоровые с грубоватыми пальцами руки, просящиеся в работу. {83}

Но это не убедило Евгению Устиновну.

- Вы в перевязочную спуститесь через полчаса. Будет готова справка, и я вам объясню.

Она вышла, и негнущаяся худая Мария вышла за ней.

И сразу в палате заговорили в несколько глоток. Прошка - об этой инвалидности, на кой она, обговорить с хлопцами, но другие толковали о Федерау. Это разительно было для всех: вот чистая, белая, ровная шея, ничего не болит - и операция!

Поддуев в кровати повернулся на руках корпусом с поджатыми ногами (это вышло-как поворачивается безногий) и закричал сердито, даже покраснел:

- Не давайся, Генрих! Не будь дурак! Начнут резать - зарежут, как меня.

Но и Ахмаджан мог судить:

- Надо резать, Федерау! Они даром не скажут.

- Зачем же резать, если не болит? - возмущался Дгма.

- Да ты что, браток? - басил Костоглотов.- С ума сойти, здоровую шею резать.

Русанов морщился от этих криков, но не стал никому делать замечаний. Вчера после укола он очень повеселел, что легко его перенгс. Однако по-прежнему опухоль под шеей всю ночь и утро и мешала ему двигать головой, и сегодня он чувствовал себя вполне несчастным, что ведь она не уменьшается.

Правда, приходила доктор Гангарт. Она очень подробно расспросила Павла Николаевича о каждом оттенке его самочувствия вчера и ночью, и сегодня, и о степени слабости, и объяснила, что опухоль не обязательно должна податься после первого укола, даже это вполне нормально, что не подалась. Отчасти она его успокоила. Он присмотрелся к Гангарт - у нег неглупое лицо. В конце концов в этой клинике тоже не самые последние врачи, опыт у них есть, надо уметь с них потребовать.

Но успокоения его хватало не надолго. Врач ушла, а опухоль торчала под челюстью и давила, а больные несли свог, а вот предлагали человеку резать совсем здоровую шею. У Русанова же какая бубуля - и не режут! и не предлагают. Неужели так плохо?

Позавчера, войдя в палату, Павел Николаевич не мог бы себе представить, что так быстро почувствует себя в чгм-то соедингнным с этими людьми.

Ведь о шее шла речь. У троих у них - о шее.

Генрих Якобович очень расстроился. Слушал всг, что ему советовали, и улыбался растерянно. Все уверенно говорили, как ему поступить, только сам он свог дело видел смутно. (Как они смутно видели свог собственное.) И резать было опасно, и не резать было опасно. Он уже насмотрелся и повыспрашивал здесь, в клинике, ещг прошлый раз, когда ему лечили рентгеном нижнюю губу, как вот сейчас Егенбердиеву. С тех пор струп на губе и раздулся, и высох, и отвалился, но он понимал, зачем режут шейные железы: чтоб не дать продвигаться раку дальше.

Однако вот Поддуеву два раза резали - и что помогло?.. {84}

А если рак никуда и не думает ползти? Если его уже нет?

Во всяком случае надо было посоветоваться с женой, а особенно с дочерью Генриеттой, самой образованной и решительной у них в семье. Но он занимает здесь койку, и клиника не станет ждать оборота писем (а ещг от станции к ним, в глубь степи, почту возят два раза в неделю и то лишь по хорошей дороге). Выписываться же и ехать на совет домой - очень трудно, трудней, чем это понимают врачи и те больные, которые ему так легко советуют. Для этого надо закрыть в здешней городской комендатуре отпускное свидетельство, только что выхлопотанное с трудом, сняться с временного учгта и ехать; сперва в лггком пальтеце и полуботинках, как он сейчас, ехать поездом до маленькой станции, там надевать полушубок и валенки, оставленные на хранение у незнакомых добрых людей,- потому что там погода нездешняя, там ещг лютые ветры и зима,- и сто пятьдесят километров трястись-качаться до своей МТС, может быть не в кабине, а в кузове; и тотчас же, приехав домой, писать заявление в областную комендатуру и две-три-четыре недели ждать разрешения на новый выезд; и когда оно придгт - опять отпрашиваться с работы, а как раз потает снег, развезгт дорогу и машины станут; и потом на маленькой станции, где останавливаются два поезда в сутки, каждый по минуте, мотаться отчаянно от кондуктора к кондуктору, который бы посадил; и приехав сюда, в здешней комендатуре опять становиться на временный учгт и потом ещг сколько-то дней ждать очереди на место в клинике.

Тем временем обсуждали дела Прошки. Вот и верь дурным приметам! - лгг на плохую койку! Его поздравляли и советовали подчиниться инвалидности, пока дают. Дают - бери! Дают - значит, надо. Дают, а потом отнимут. Но Прошка возражал, что хочет работать. Да ещг, мол, наработаешься, дурак, жизнь длинная!

Пошгл Прошка за справками. Стало в палате стихать.

Ефрем опять открыл свою книгу, но читал строки, не понимая, и скоро заметил это.

Он не понимал их, потому что дгргался, волновался, смотрел, что делается в комнате и в коридоре. Чтоб их понимать, надо было ему вспомнить, что сам он уже никуда не успеет. Ничего не изменит. Никого не убедит. Что самому ему остались считанные дни разобраться в себе самом.

И только тогда открывались строки этой книги. Они были напечатаны обычными чгрными буквочками по белой бумаге. Но мало было простой грамоты, чтоб их прочесть.

Когда Прошка уже со справками радостно поднялся по лестнице, в верхнем вестибюле он встретил Костоглотова и показал ему:

- И печати круглэньки, ось воно!

Одна справка была на вокзал с просьбой без очереди дать билет больному такому-то, перенесшему операцию. (Если не написать об операции, на вокзале больных слали в общий хвост, и они могли не уехать два дня и три.)

А в другой справке - для медицинского учреждения по месту жительства, было написано: {85}

tumor coris? casus inoperabilis.

- Нэ зрозумию,- тыкал туда Прошка пальцем.- Що такэ написано, га?

- Сейчас подумаю,- щурился Костоглотов с недовольным лицом.

Прошка пошгл собираться.

А Костоглотов облггся о перила и свесил чуб над пролгтом.

Никакой латыни он путгм не знал, как и вообще никакого иностранного языка, как и вообще ни одной науки полностью, кроме топографии, да и то военной, в объгме сержантских курсов. Но хотя всегда и везде он зло высмеивал образование, он ни глазом, ни ухом не пропускал нигде ни крохи, чтоб свог образование расширить. Ему достался один курс геофизического в 1938 году да неполный один курс геодезического с 46-го на 47-й год, между ними была армия и война, мало приспособленные для успеха в науках. Но всегда Костоглотов помнил пословицу своего любимого деда: дурак любит учить, а умный любит учиться - и даже в армейские годы всегда вбирал, что было полезно знать, и приклонял ухо к разумной речи, рассказывал ли что офицер из чужого полка или солдат его взвода. Правда, он так ухо приклонял, чтобы гордости не ущербнуть - слушал вбирчиво, а вроде не очень ему это и нужно. Но зато при знакомстве с человеком никогда не спешил Костоглотов представить себя и порисоваться, а сразу доведывался, кто его знакомец, чей, откуда и каков. Это много помогало ему услышать и узнать. А уж где пришлось набраться вдосыть - это в переполненных послевоенных бутырских камерах. Там каждый вечер читались у них лекции профессорами, кандидатами и просто знающими людьми - по атомной физике, западной архитектуре, по генетике, поэтике, пчеловодству - и Костоглотов был первый слушатель всех этих лекций. Ещг под нарами Красной Пресни и на нетгсаных нарах теплушек, и когда в этапах сажали задницей на землю, и в лагерном строю - всюду он по той же дедушкиной пословице старался добрать, чего не удалось ему в институтских аудиториях.

Так и в лагере он расспросил медстатистика - пожилого робкого человечка, который в санчасти писал бумажки, а то и слали его за кипятком сбегать, и оказался тот преподавателем классической филологии и античных литератур ленинградского университета. Костоглотов придумал брать у него уроки латинского языка. Для этого пришлось ходить в мороз по зоне туда-сюда, ни карандаша, ни бумаги при том не было, а медстатистик иногда снимал рукавичку и пальцем по снегу что-нибудь писал. (Медстатистик давал те уроки совершенно бескорыстно: он просто чувствовал себя на короткий час человеком. Да Костоглотову и платить было бы нечем. Но едва они не поплатились у опера: он порознь вызывал их и допрашивал, подозревая, что готовят побег и на снегу чертят план местности. В латынь он так и не поверил. Уроки прекратились.)

От тех уроков и сохранилось у Костоглотова, что casus - это "случай", in - приставка отрицательная. И cor, cordis он оттуда знал, а если б и не знал, то не было большой догадкой сообразить, {86} что кардиограмма - от того же корня. А слово tumor встречалось ему на каждой странице "Патологической анатомии", взятой у Зои. Так без труда он понял сейчас диагноз Прошки:

Опухоль сердца, случай, не поддающийся операции. Не только операции, но и никакому лечению, если ему прописывали аскорбинку.

Так что, наклонясь над лестницей, Костоглотов думал не о переводе с латыни, а о принципе свогм, который он вчера выставлял Людмиле Афанасьевне - что больной должен всг знать. Но то был принцип для таких видалых, как он.

- А - Прошке?

Прошка ничего почти и в руках не нгс - не было у него имущества. Его провожали Сибгатов, Дгмка, Ахмаджан. Все трое шли осторожно: один бергг спину, другой - ногу, третий всг-таки с костыльком. А Прошка шгл весело, и белые зубы его сверкали.

Вот так вот, когда приходилось изредка, провожали и на волю.

И - сказать, что сейчас, за воротами его арестуют опять?..

- Так шо там написано? - беспечно спросил Прошка, забирая справку.

- Ч-чгрт его знает,- скривил рот Костоглотов, и шрам его скривился тоже.- Такие хитрые врачи стали, не прочтгшь.

- Ну, выздоравливайтэ! И вы уси выздоравливайтэ, хлопцы! Та до хаты! Та до жинки! - Прошка всем им пожал руки и ещг с лестницы весело оборачиваясь, весело оборачиваясь, помахивал им.

И уверенно спускался.

К смерти.

10

Только обошла она пальцами Дгмкину опухоль, да приобняла за плечи - и пошла дальше. Но тем случилось что-то роковое, Дгмка почувствовал.

Он не сразу это почувствовал - сперва были в палате обсуждения и проводы Прошки, потом он примерялся перебраться на его уже теперь счастливую койку к, окну - там светлей читать и близко с Костоглотовым заниматься стереометрией, а тут вошгл новенький.

Это был темно-загоревший молодой человек со смоляными опрятными волосами, чуть завойчатыми. Лет ему было, наверно, уже двадцать со многим. Он тащил под левой мышкой три книги и под правой мышкой три книги.

- Привет, друзья! - объявил он с порога, и очень понравился Дгмке, так просто держался и смотрел искренно.- Куда мне? А сам почему-то оглядел не койки, а стены.

- Вы - много читать будете? - спросил Дгмка.

- Всг время! {87}

Подумал Дгмка.

- По делу или так?

- По делу!

- Ну, ложитесь вон около окна, ладно. Сейчас вам постелят. А книги у вас о чгм?

- Геология, браток,- ответил новенький. И Дгмка прочгл на одной: "Геохимические поиски рудных месторождений".

- Ложитесь к окну, ладно. А болит что?

- Нога.

- И у меня нога.

Да, ногу одну новичок бережно переставлял, а фигура была - хоть на льду танцевать.

Новенькому постелили, и он, верно, как будто за тем и приехал: тут же разложил пять книг по подоконнику, а в шестую уткнулся. Почитал часок, ничего не спрашивая, никому не рассказывая, и его вызвали к врачам.

Дгмка тоже старался читать. Сперва стереометрию и строить фигуры из карандашей. Но теоремы ему в голову не шли. А чертежи - отсечгнные отрезки прямых, зазубристо обломанные плоскости - напоминали и намекали Дгмке всг на то же.

Тогда он взял книжку полегче, "Живая вода", получила сталинскую премию. Книг очень много издавалось, прочесть их все никто не мог бы успеть. А какую прочтгшь - так вроде мог бы и не читать. Но по крайней мере положил Дгмка прочитывать все книги, получившие сталинскую премию. Таких было в год до сорока, их тоже Дгмка не успевал. В Дгмкиной голове путались даже названия. И понятия тоже путались. Только-только он усвоил, что разбирать объективно - значит видеть вещи, как они есть в жизни, и тут же читал, как ругали писательницу, что она "стала на зыбкую засасывающую почву объективизма". Читал Дгмка "Живую воду" и не мог разобрать, чего у него на душе такая нудь и муть.

В нгм нарастало давление ущерба, тоска. Хотелось ему то ли посоветоваться? то ли пожаловаться? А то просто человечески поговорить, чтоб даже его немножко пожалели.

Конечно, он читал и слышал, что жалость - чувство унижающее: и того унижающее, кто жалеет, и того, кого жалеют.

А всг-таки хотелось, чтобы пожалели.

Здесь, в палате, было интересно послушать и поговорить, но не о том и не так, как хотелось сейчас. С мужчинами надо держать себя как мужчина.

Женщин в клинике было много, очень много, но Дгма не решился бы переступить порог их большой шумной палаты. Если бы столько было собрано там здоровых женщин - занятно было бы, идя мимо, ненароком туда заглянуть и что-нибудь увидеть. Но перед таким гнездилищем больных женщин он отводил глаза, боясь увидеть что-нибудь. Болезнь их была завесой запрета, более сильного, чем простой стыд. Некоторые из этих женщин, встречавшиеся Дгме на лестнице и в вестибюлях, были так опущены, подавлены, что {88} плохо запахивали халаты, и ему приходилось видеть их нижние сорочки то на груди, то ниже пояса. Однако эти случаи вызывали в нгм ощущение боли.

И так всегда он опускал глаза перед ними. И вовсе не просто было здесь познакомиться.

Только тгтя Стгфа сама его заметила, стала расспрашивать, и он с ней подружился. Тгтя Стгфа была уже и мать, и бабушка, и с этими общими чертами бабушек - морщинками и улыбкой, снисходящей к слабостям, только голос мужской. Становились они с тгтей Стгфой где-нибудь около верха лестницы и говорили подолгу. Никто никогда не слушал Дгму с таким участием, будто ей и ближе не было никого, как он. И ему легко было рассказывать ей о себе и даже о матери такое, чего б он не открыл никому.

Двух лет был Дгмка, когда убили отца на войне. Потом был отчим, хоть не ласковый, однако справедливый, с ним вполне можно было бы жить, но мать тгте Стгфе он этого слова не выговаривал, а для себя давно и твердо заключил - скурвилась. Отчим бросил ег и правильно сделал. С тех пор мать приводила мужиков в единственную с Дгмой комнату, тут они выпивали обязательно (и Дгме навязывали пить, да он не принимал), и мужики оставались у нег разно: кто до полуночи, кто до утра. И разгородки в комнате не было никакой, и темноты не было, потому что засвечивали с улицы фонари. И так это Дгмке опостыло, что пойлом свиным казалось ему то, о чгм его сверстники думали с задрогом.

Прошгл так пятый класс и шестой, а в седьмом Дгмка ушгл жить к школьному сторожу, старику. Два раза в день школа кормила Дгмку. Мать и не старалась его вернуть - сдыхалась и рада была.

Дема говорил о матери зло, не мог спокойно. Тгтя Стгфа выслушивала, головой кивала, а заключала странно:

- На белом свете все живут. Белый свет всем один.

С прошлого года Дгма переехал в заводской посглок, где была вечерняя школа, ему дали общежитие. Работал Дгма учеником токаря, потом получил второй разряд. Не очень хорошо у него работа шла, но наперекор материному шалопутству он водки не пил, песен не орал, а занимался. Хорошо кончил восьмой класс и одно полугодие девятого.

И только в футбол - в футбол он изредка бегал с ребятами. И за это одно маленькое удовольствие судьба его наказала: кто-то в суматохе с мячом не нарочно стукнул Дгмку бутсой по голени, Дгмка и внимания не придал, похромал, потом прошло. А осенью нога разбаливалась и разбаливалась, он ещг долго не показывал врачам, потом ногу грели, стало хуже, послали по врачебной эстафете, в областной город и потом сюда.

И почему же, спрашивал теперь Дгмка тгтю Стгфу, почему такая несправедливость и в самой судьбе? Ведь есть же люди, которым так и выстилает гладенько всю жизнь, а другим - всг перекромсано. И говорят - от человека самого зависит его судьба. Ничего не от него.

- От Бога зависит,- знала тгтя Стгфа.- Богу всг видно. Надо покориться, Дгмуша. {89}

- Так тем более, если от Бога, если ему всг видно - зачем же тогда на одного валить? Ведь надо ж распределять как-то...

Но что покориться надо - против этого спорить не приходилось. А если не покориться - так что другое делать?

Тгтя Стгфа была здешняя, ег дочери, сыновья и невестки часто приходили проведать ег и передать гостинца. Гостинцы эти у тгти Стгфы не задерживались, она угощала соседок и санитарок, а вызвав Дгму из палаты, и ему совала яичко или пирожок.

Дгма был всегда не сыт, он недоедал всю жизнь. Из-за постоянных настороженных мыслей о еде голод казался ему больше, чем был на самом деле. Но всг же обирать тгтю Стгфу он стеснялся, и если яичко брал, то пирожок пытался отвергнуть.

- Бери, бери! - махала она.- Пирожок-то с мясом. Пота и есть его, пока мясоед.

- А что, потом не будет?

- Конечно, неужли не знаешь?

- И что ж после мясоеда?

- Масленица, что!

- Так ещг лучше, тгтя Стгфа! Масленица-то ещг лучше?!

- Каждое своим хорошо. Лучше, хуже - а мяса нельзя.

- Ну, а масленица-то хоть не кончится?

- Как не кончится! В неделю пролетит.

- И что ж потом будем делать? - весело спрашивал Дгма, уже уминая домашний пахучий пирожок, каких в его доме никогда не пекли.

- Вот нехристи растут, ничего не знают. А потом - великий пост.

- А зачем он сдался, великий пост? Пост, да ещг великий!

- А потому, Дгмуша, что брюхо натолочишь - сильно к земле клонит. Не всегда так, просветы тоже нужны.

- На кой они, просветы? - Дгма одни только просветы и знал.

- На то и просветы, чтобы просветляться. Натощак-то свежей, не замечал разве?

- Нет, тгтя Стгфа, никогда не замечал.

С самого первого класса, ещг и читать-писать не умел, а уже научен был Дгма, и знал твердо и понимал ясно, что религия есть дурман, трижды реакционное учение, выгодное только мошенникам. Из-за религии кое-где трудящиеся и не могут ещг освободиться от эксплуатации. А как с религией рассчитаются - так и оружие в руки, так и свобода.

И сама тгтя Стгфа с ег смешным календаргм, с ег Богом на каждом слове, с ег незаботной улыбкой даже в этой мрачной клинике и вот с этим пирожком была фигурой как бы не реакционной.

И тем не менее сейчас, в субботу после обеда, когда разошлись врачи, оставив каждому больному свою думку, когда хмурый денгк ещг давал кой-какой свет в палаты, а в вестибюлях и коридорах уже горели лампы, Дгма ходил, прихрамывая, и всюду искал именно тгтю Стгфу, которая и посоветовать-то ему ничего дельно не могла, кроме как смириться. {90}

А как бы не отняли. Как бы не отрезали. Как бы не пришлось отдать.

Отдать? - не отдать? Отдать? - не отдать?..

Хотя от этой грызучей боли, пожалуй, и отдать легче.

Но тгти Стгфы нигде на обычных местах не было. Зато в нижнем коридоре, где он расширялся, образуя маленький вестибюльчик, который считался в клинике красным уголком, хотя там же стоял и стол нижней дежурной медсестры и ег шкаф с медикаментами, Дгма увидел девушку, даже девчгнку - в таком же застиранном сером халате, а сама - как из кинофильма: с жглтыми волосами, каких не бывает, и ещг из этих волос было что-то состроено лггкое шевелящееся.

Дгма ещг вчера ег видел мельком первый раз, и от этой жглтой клумбы волос даже моргнул. Девушка показалась ему такой красивой, что задержаться на ней взглядом он не посмел - отвгл и прошгл. Хотя по возрасту изо всей клиники она была ему ближе всех (ещг-Сурхан с отрезанной ногой),-но такие девушки вообще были ему недостижимы.

А сегодня утром он ег ещг разок видел в спину. Даже в больничном халате она была как осочка, сразу узнаешь. И подрагивал снопик жглтых волос.

Наверняка Дгма ег сейчас не искал, потому что не мог бы решиться с ней знакомиться: он знал, что рот ему свяжет как тестом, будет мычать что-нибудь неразборчивое и глупое. Но он увидел ег - ив груди гкнуло. И стараясь не хромать, стараясь ровней пройти, он свернул в красный уголок и стал перелистывать подшивку республиканской "Правды", прореженную больными на обгртку и другие нужды.

Половину того стола, застеленного кумачом, занимал бронзированный бюст Сталина - крупней головой и плечами, чем обычный человек. А рядом со Сталиным стояла нянечка, тоже дородная, широкогубая. По-субботнему не ожидая себе никакой гонки, она перед собой на столе расстелила газету, высыпала туда семячек и сочно лускала их на ту же газету, сплевывая без помощи рук. Она, может, и подошла-то на минутку, но никак не могла отстать от семячек.

Репродуктор со стены хрипленько давал танцевальную музыку. Ещг за столиком двое больных играли в шашки.

А девушка, как Дгма видел уголком глаза, сидела на стуле у стенки просто так, ничего не делая, но сидела пряменькая, и одной рукой стягивала халат у шеи, где никогда не бывало застгжек, если женщины сами не пришивали. Сидел желтоволосый тающий ангел, руками нельзя прикоснуться. А как славно было бы потолковать о чгм-нибудь!.. Да и о ноге.

Сам на себя сердясь, Дгмка просматривал газеты. Ещг спохватился он сейчас, что бережа время, никакого не делал зачгса на лбу, просто стригся под машинку сплошь. И теперь выглядел перед ней как болван.

И вдруг ангел сам сказал: {91}

- Что ты робкий такой? Второй день ходишь - не подойдгшь. Дгма взрогнул, окинулся. Да! - кому ж ещг? Это ему говорили! Хохолок или султанчик, как на цветке, качался на голове.

- Ты что - пуганый, да? Бери стул, волоки сюда, познакомимся.

- Я - не пуганый.- Но в голосе подвернулось что-то и помешало ему сказать звонко.

- Ну так тащи, мостись.

Он взял стул и, вдвое стараясь не хромать, понгс его к ней в одной руке, поставил у стенки рядом. И руку протянул:

- Дгма.

- Ася,- вложила та свою мягонькую и вынула. Он сел, и оказалось совсем смешно - ровно рядышком сидят, как жених и невеста. Да и смотреть на нег плохо. Приподнялся, переставил стул вольней.

- Ты что ж сидишь, ничего не делаешь? - спросил Дгма.

- А зачем делать? Я делаю.

- А что ты делаешь?

- Музыку слушаю. Танцую мысленно. А ты, небось, не умеешь?

- Мысленно?

- Да хоть ногами!

Дгмка чмокнул отрицательно.

- Я сразу вижу, не протгртый. Мы б с тобой тут покрутились,огляделась Ася,- да негде. Да и что это за танцы? Просто так слушаю, потому что молчание меня всегда угнетает.

- А какие танцы хорошие? - с удовольствием разговаривал Дгмка.Танго? Ася вздохнула:

- Какое танго, это бабушки танцевали! Настоящий танец сейчас рок-н-ролл. У нас его ещг не танцуют. В Москве, и то мастера.

Дгма не все слова ег улавливал, а просто приятно было разговаривать и прямо на нег иметь право смотреть. Глаза у нег были странные - с призеленью. Но ведь глаза не покрасишь, какие есть. А всг равно приятные.

- Тот ещг танец! - прищглкнула Ася.- Только точно не могу показать, сама не видела. А как же ты время проводишь? Песни погшь?

- Да не. Песен не пою.

- Отчего, мы - погм. Когда молчание угнетает. Что ж ты делаешь? На аккордеоне?

- Не...- застыживался Дгмка. Никуда он против нег не годился.

Не мог же он ей так прямо ляпнуть, что его разжигает общественная жизнь!..

Ася просто-таки недоумевала: вот интересный попался тип!

- Ты, может, в атлетике работаешь? Я, между прочим, в пятиборьи неплохо работаю. Я сто сорок сантимертов делаю и тринадцать две десятых делаю. {92}

- Я - не...- Горько было Дгмке сознавать, какой он перед ней ничтожный. Вот умеют же люди создавать себе развязную жизнь! А Дгмка никогда не сумеет...- В футбол немножко...

И то доигрался.

- Ну, хоть куришь? Пьгшь? - ещг с надеждой спрашивала Ася.- Или пиво одно?

- Пиво,- вздохнул Дгмка. (Он и пива в рот не брал, но нельзя ж было до конца позориться.)

- О-о-ох! - простонала Ася, будто ей в подвздошье ударили.- Какие вы все ещг, ядргна палка, маменькины сынки! Никакой спортивной чести! Вот и в школе у нас такие. Нас в сентябре в мужскую перевели - так директор себе одних прибитых оставил да отличников. А всех лучших ребят в женскую спихнул.

Она не унизить его хотела, а жалела, но всг ж он за прибитых обиделся.

- А ты в каком классе? - спросил он.

- В десятом.

- И кто ж вам такие причгски разрешает?

- Где разрешают! Бо-о-орются!.. Ну, и мы боремся! Нет, она простодушно говорила. Да хоть бы зубоскалила, хоть бы она Дгмку кулаками колоти, а хорошо, что разговорились.

Танцевальная музыка кончилась, и стал диктор выступать о борьбе народов против позорных парижских соглашений, опасных для Франции тем, что отдавали ег во власть Германии, но и для Германии невыносимых тем, что отдавали ег во власть Франции.

- А что ты вообще делаешь? - допытывалась Ася свог.

- Вообще - токарем работаю,- небрежно-достойно сказал Дгмка.

Но и токарь не поразил Асю.

- А сколько получаешь?

Дгмка очень уважал свою зарплату, потому что она была кровная и первая. Но сейчас почувствовал, что - не выговорит, сколько.

- Да чепуху, конечно,- выдавил он.

- Это всг ерунда! - заявила Ася с твгрдым знанием.- Ты бы спортсменом лучше стал! Данные у тебя есть.

- Это уметь надо...

- Чего уметь?! Да каждый может стать спортсменом! Только тренироваться много! А спорт как высоко оплачивается! - везут бесплатно, кормят на тридцать рублей в день, гостиницы! А ещг премии! А сколько городов повидаешь!

- Ну, ты где была?

- В Ленинграде была, в Воронеже...

- Ленинград понравился?

- Ой, что ты! Пассаж! Гостиный двор! А специализированные - по чулкам отдельно! по сумочкам отдельно!..

Ничего этого Дгмка не представлял, и стало ему завидно. Потому что, правда, может быть всг именно и было хорошо, о чгм так смело судила эта девчгнка, а захолустно было - во что так упирался он. {93}

Нянечка, как монумент, всг так же стояла над столом, рядом со Сталиным, и сплгвывала семячки на газету не наклоняясь.

- Как же ты - спортсменка, а сюда попала? Он не решился бы спросить, где именно у нег болит. Это могло быть стыдно.

- Да я - на три дня, только на исследование,- отмахнулась Ася. Одной рукой ей приходилось постоянно придерживать или поправлять расходившийся ворот.- Халат напялили чгрт-те какой, стыдно надеть! Тут если неделю лежать - так с ума сойдгшь... Ну, а ты за что попал?

- Я?.. - Дгмка чмокнул. О ноге-то он и хотел поговорить, да рассудительно, а наскок его смущал.- У меня - на ноге...

До сих пор "у меня - на ноге" были для него слова с большим и горьким значением. Но при Асиной лггкости он уж начал сомневаться, так ли уж всг это весит. Уже и о ноге он сказал почти как о зарплате, стесняясь.

- И что говорят?

- Да вот видишь... Говорить - не говорят... А хотят - отрезать...

Сказал - и с отемнгнным лицом смотрел на светлое Асино.

- Да ты что!! - Ася хлопнула его по плечу, как старого товарища.Как это - ногу отрезать? Да они с ума сошли? Лечить не хотят! Ни за что не давайся! Лучше умереть, чем без ноги жить, что ты? Какая жизнь у калеки, что ты! Жизнь дана для счастья!

Да, конечно, она опять была права! Какая жизнь с костылгм? Вот сейчас бы он сидел рядом с ней - а где б костыль держал? А как бы - культю?.. Да он и стула бы сам не поднгс, это б она ему подносила. Нет, без ноги - не жизнь.

Жизнь дана для счастья.

- И давно ты здесь?

- Да уж сколько? - Дгма соображал.- Недели три.

- Ужас какой! - Ася перевела плечами.- Вот скучища! Ни радио, ни аккордеона! И что там за разговорчики в палате, воображаю!

И опять не захотелось Дгмке признаться, что он целыми днями занимается, учится. Все его ценности не выстаивали против быстрого воздуха из Асиных губ, казались сейчас преувеличенными и даже картонными.

Усмехнувшись (а про себя он над этим ничуть не усмехался), Дгмка сказал:

- Вот обсуждали, например - чем люди живы?

- Как это?

- Ну,- зачем живут, что ли?

- Хо! - У Аси на всг был ответ.- Нам тоже такое сочинение давали: "для чего живгт человек?" И план дагт: о хлопкоробах, о доярках, о героях гражданской войны, подвиг Павла Корчагина и как ты к нему относишься, подвиг Матросова и как ты к нему относишься...

- А как относишься? {94}

- Ну - как? Значит: повторил бы сам или нет. Обязательно требует. Мы пишем все - повторил бы, зачем портить отношения перед экзаменами? А Сашка Громов спрашивает: а можно я напишу всг не так, а как я думаю? Я тебе дам, говорит, "как я думаю"! Я тебе такой кол закачу!.. Одна девчгнка написала, вот потеха: "Я ещг не знаю, люблю ли я свою родину, или нет". Та как заквакает: "Это - страшная мысль! Как ты можешь не любить?" "Да наверно и люблю, но не знаю. Проверить надо." - "Нечего и проверять! Ты с молоком матери должна была всосать и любовь к Родине! К следующему уроку всг заново перепиши!" Вообще, мы ег Жабой зовгм. Входит в класс - никогда не улыбнгтся. Ну, да понятно: старая дева, личная жизнь не удалась, на нас вымещает. Особенно не любит хорошеньких.

Ася обронила это, уверенно зная, какая мордочка чего стоит. Она, видно, не прошла никакой стадии болезни, болей, вымучивания, потери аппетита и сна, она ещг не потеряла свежести, румянца, она просто прибежала из своих спортивных залов, со своих танцевальных площадок на три дня на исследование.

- А хорошие преподаватели - есть? - спросил Дгмка, чтоб только она не замолкала, говорила что-нибудь, а ему на нег посматривать.

- Не, нету! Индюки надутые! Да вообще - школа!.. говорить не хочется!

Ег весглое здоровье перехлгстывалось и к Дгмке. Он сидел, благодарный ей за болтовню, уже совсем не стеснгнный, разнятый. Ему ни в чгм не хотелось с ней спорить, во всгм хотелось соглашаться, вопреки своим убеждениям: и что жизнь - для счастья, и что ноги - не отдавать. Если б нога не грызла и не напоминала, что он увязил ег и ещг сколько вытащит - полголени? по колено? или полбедра? А из-за ноги и вопрос "чем люди живы?" оставался для него из главных. И он спросил:

- Ну, а правда, как ты думаешь? Для чего... человек живгт? Нет, этой девчгнке всг было ясно! Она посмотрела на Дгмку зеленоватыми глазами, как бы не веря, что это он не разыгрывает, это он серьгзно спрашивает.

- Как для чего? Для любви, конечно!

Для любви!.. "Для любви" и Толстой говорил, да в каком смысле? И учительница вон от них требовала "для любви" - да в каком смысле? Дгмка всг-таки привык до точности доходить и своей головой обрабатывать.

- Но ведь...- с захрипом сказал он (просто-то стало просто, а выговорить всг же неудобно),-любовь-это ж... Это ж не вся жизнь. Это ж... иногда. С какого-то возраста. И до какого-то...

- Ас какого? А с какого? - сердито допрашивала Ася, будто он ег оскорбил.- В нашем возрасте вся и сладость, а когда ж ещг? А что в жизни ещг есть, кроме любви?

В поднятых бровках так была она уверена, что ничего возразить нельзя Дгмка ничего и не возражал. Да ему послушать-то надо было, а не возражать. {95}

Она довернулась к нему, наклонилась и, ни одной руки не протянув, будто обе протягивала через развалины всех стен на земле:

- Это-наше всегда! и это-сегодня! А кто что языками мелет - этого не наслушаешься, то ли будет, то ли нет. Любовь!! - и всг!!

Она с ним до того была проста, будто они уже сто вечеров толковали, толковали, толковали... И кажется, если б не было тут этой санитарки с семячками, медсестры, двух шашистов да шаркающих по коридору больных,- то хоть сейчас, тут, в этом закоулке, в их самом лучшем возрасте она готова была помочь ему понять, чем люди живы.

И постоянно, даже во сне грызущая, только что грызшая Дгмкина нога забылась, и не было у него больной ноги. Дгмка смотрел в распахнувшийся Асин ворот, и рот его приоткрылся. То, что вызывало такое отвращение, когда делала мать,- в первый раз представилось ему ни перед кем на свете не виноватым, ничем не испачканным - достойным перевесом всего дурного на земле.

- А ты - что?.. - полушгпотом спросила Ася, готовая рассмеяться, но с сочувствием.- А ты до сих пор не..? Лопушок, ты ещг не..?

Ударило Дгмку горячим в уши, в лицо, в лоб, будто его захватили на краже. За двадцать минут этой девчгнкой сбитый со всего, в чгм он укреплялся годами, с пересохшим горлом он, как пощаду выпрашивая, спросил:

- А ты?..

Как под халатом была у нег только сорочка, да грудь, да душа, так и под словами она ничего от него не скрывала, она не видела, зачем прятать:

- Фу, да у нас - половина девчгнок!.. А одна ещг в восьмом забеременела! А одну на квартире поймали, где... за деньги, понимаешь? У нег уже своя сберкнижка была! А как открылось? - в дневнике забыла, а учительница нашла. Да чем раньше, тем интересней!.. И чего откладывать? атомный век!..

11

Всг-таки субботний вечер с его незримым облегчением как-то чувствовался и в палатах ракового корпуса, хотя неизвестно почему: ведь от болезней своих больные не освобождались на воскресенье, ни тем более от размышлений о них. Освобождались они от разговоров с врачами и от главной части лечения - и вот этому-то, очевидно, и рада была какая-то вечно-детская струнка в человеке.

Когда после разговора с Асей Дгмка, осторожно ступая на ногу, занывающую всг сильней, одолел лестницу и вошгл в свою палату, тут было оживлгнно, как никогда.

Не только свои все и Сибгатов были в сборе, но ещг и гости {96} с первого этажа, среди них знакомые, как старый кореец Ни, отпущенный из радиологической палаты (пока в языке у него стояли радиевые иголки, его держали под замком, как банковую ценность), и совсем новенькие. Один новичок - русский, очень представительный мужчина с высоким серым зачгсом, с поражгнным горлом - только шгпотом он говорил, сидел как раз на Демкиной койке. И все слушали - даже Мурсалимов и Егенбердиев, кто и по-русски не понимал.

А речь держал Костоглотов. Он сидел не на койке, а выше, на свогм подоконнике, и этим тоже выражал значительность момента. (При строгих сестрах ему б так не дали рассиживаться, но дежурил медбрат Тургун, свойский парень, который правильно понимал, что от этого медицина не перевернгтся.) Одну ногу в носке Костоглотов поставил на свою койку, а вторую, согнув в колене, положил на колено первой, как гитару, и, чуть покачиваясь, возбуждгнный, громко на всю палату рассуждал:

- Вот был такой философ Декарт. Он говорил: всг подвергай сомнению!

- Но это не относится к нашей действительности! - напомнил Русанов, поднимая палец.

- Нет, конечно, нет,- даже удивился возражению Костоглотов.- Я только хочу сказать, что мы не должны как кролики доверяться врачам. Вот пожалуйста, я читаю книгу,- он приподнял с подоконника раскрытую книгу большого формата,- Абрикосов и Струков, Патологическая анатомия, учебник для вузов. И тут говорится, что связь хода опухоли с центральной нервной деятельностью ещг очень слабо изучена. А связь удивительная! Даже прямо написано,- он нашгл строчку,- редко, но бывают случаи сааамаоапараоаиазаваоалаьанаоагао аиасацаеалаеанаиая! Вы чувствуете, как написано? Не излечения, а иасацаеалаеанаиая! А?

Движение прошло по палате. Как будто из распахнутой большой книги выпорхнуло осязаемой радужной бабочкой самопроизвольное исцеление, и каждый подставлял лоб и щгки, чтоб оно благодетельно коснулось его налету.

- Самопроизвольное! - отложив книгу, тряс Костоглотов растопыренными руками, а ногу по-прежнему держал как гитару.- Это значит вот вдруг по необъяснимой причине опухоль трогается в обратном направлении! Она уменьшается, рассасывается и наконец ег нет! А?

Все молчали, рты приоткрывши сказке. Чтобы опухоль, его опухоль, вот эта губительная, всю его жизнь перековеркавшая опухоль - и вдруг бы сама изошла, истекла, иссякла, кончилась?..

Все молчали, подставляя бабочке лицо, только угрюмый Поддуев заскрипел кроватью и, безнадгжно набычившись, прохрипел:

- Для этого надо, наверно... чистую совесть.

Не все даже поняли: это он - сюда, к разговору, или свог что-то.

Павел Николаевич, который на этот раз не только со вниманием, а даже отчасти с симпатией слушал соседа-Оглоеда, отмахнулся: {97}

- При чгм тут совесть? Стыдитесь, товарищ Поддуев! Но Костоглотов принял на ходу:

- Это ты здорово рубанул, Ефрем! Здорово! Всг может быть, ни хрена мы не знаем. Вот например, после войны читал я журнал, так там интереснейшую вещь... Оказывается у человека на переходе к голове есть какой-то кровемозговой барьер, и те вещества или там микробы, которые убивают человека, пока они не пройдут через этот барьер в мозг - человек жив. Так отчего ж это зависит?..

Молодой геолог, который придя в палату, не покидал книг и сейчас сидел с книгой на койке, у другого окна, близ Костоглотова, иногда поднимал голову на спор. Поднял и сейчас. Слушали гости, слушали и свои. А Федерау у печки с ещг чистой белой, но уже обречгнной шеей, комочком лежал на боку и слушал с подушки.

- ...А зависит, оказывается, в этом барьере от соотношения солей калия и натрия. Какие-то из этих солей, не помню, допустим натрия, если перевешивают, то ничто человека не бергт, через барьер не проходит и он не умирает. А перевешивают, наоборот, соли калия - барьер уже не защищает, и человек умирает. А от чего зависят натрий и калий? Вот это - самое интересное! Их соотношение зависит-от настроения человека!! Понимаете? Значит, если человек бодр, если он духовно стоек - в барьере перевешивает натрий, и никакая болезнь не доведгт его до смерти! Но достаточно ему упасть духом - и сразу перевесит калий, и можно заказывать гроб.

Геолог слушал со спокойным оценивающим выражением, как сильный студент, который примерно догадывается, что будет на доске в следующей строчке. Он одобрил:

- Физиология оптимизма. По идее хорошо. И будто упуская время, окунулся опять в книгу. Тут и Павел Николаевич ничего не возразил. Оглоед рассуждал вполне научно.

- Так я не удивлюсь,- развивал Костоглотов,- что лет через сто откроют, что ещг какая-нибудь цезиевая соль выделяется по нашему организму при спокойной совести и не выделяется при отягощгнной. И от этой цезиевой соли зависит, будут ли клетки расти в опухоль или опухоль рассосгтся.

Ефрем хрипло вздохнул:

- Я - баб много разорил. С детьми бросал... Плакали... У меня не рассосгтся.

- Да при чгм тут?! - вышел из себя Павел Николаевич.- Да это же махровая поповщина, так думать! Начитались вы всякой слякоти, товарищ Поддуев, и разоружились идеологически! И будете нам тут про всякое моральное усовершенствование талдыкать...

- А что вы так прицепились к нравственному усовершенствованию? огрызнулся Костоглотов.- Почему нравственное усовершенствование вызывает у вас такую изжогу? Кого оно может обижать? Только нравственных уродов! {98}

- Вы... не забывайтесь! - блеснул очками и оправою Павел Николаевич и в этот момент так строго, так ровно держал голову, будто никакая опухоль не подпирала ег справа под челюсть.- Есть вопросы, по которым установилось определгнное мнение! И вы уже не можете рассуждать!

- А почему это не могу? - тгмными глазищами упгрся Костоглотов в Русанова.

- Да ладно! - зашумели больные, примиряя их.

- Слушайте, товарищ,- шептал безголосый с Дгмкиной кровати,- вы начали насчгт бергзового гриба...

Но ни Русанов, ни Костоглотов не хотели уступить. Ничего они друг о друге не знали, а смотрели взаимно с ожесточением.

- А если хотите высказаться, так будьте же хоть грамотны! вылепливая каждое слово по звукам, осадил своего оппонента Павел Николаевич.- О нравственном усовершенствовании Льва Толстого и компании раз и навсегда написал Ленин! И товарищ Сталин! И Горький!

- Простите! - напряжгнно сдерживаясь и вытягивая руку навстречу, ответил Костоглотов.- Раааз аи анааавасаеагадаа никто на земле ничего сказать не может. Потому что тогда остановилась бы жизнь. И всем последующим поколениям нечего было бы говорить.

Павел Николаевич опешил. У него покраснели верхние кончики его чутких белых ушей и на щеках кое-где выступили красные круглые пятна.

(Тут не возражать, не спорить надо было по субботнему, а надо было проверить, что это за человек, откуда он, из чьих,- и его вопиюще-неверные взгляды не вредят ли занимаемой им должности.)

- Я не говорю,- спешил высказать Костоглотов,- что я грамотен в социальных науках, мне мало пришлось их изучать. Но своим умишком я понимаю так, что Ленин упрекал Льва Толстого за нравственное усовершенствование тогда, когда оно отводило общество от борьбы с произволом, от зреющей революции. Так. Но зачем же вы затыкаете рот человеку,- он обеими крупными кистями указал на Поддуева,- который задумался о смысле жизни, находясь на грани ег со смертью? Почему вас так раздражает, что он при этом читает Толстого? Кому от этого худо? Или, может быть, Толстого надо сжечь на костре? Может быть, правительствующий Синод не довгл дело до конца? - Не изучав социальных наук, спутал святейший с правительствующим.

Теперь оба уха Павла Николаевича налились в полный красный налив. Этот уже прямой выпад против правительственного учреждения (он не расслышал, правда,- какого именно) да ещг при случайной аудитории, усугублял ситуацию настолько, что надо было тактично прекратить спор, а Костоглотова при первом же случае проверить. И поэтому, не поднимая пока дела на принципиальную высоту, Павел Николаевич сказал в сторону Поддуева:

- Пусть Островского читает. Больше будет пользы. {99}

Но Костоглотов не оценил тактичности Павла Николаевича, а нгс свог перед неподготовленной аудиторией:

- Почему мешать человеку задуматься? В конце концов, к чему сводится наша философия жизни? - "Ах, как хороша жизнь!.. Люблю тебя, жизнь! Жизнь дана для счастья!" Что за глубина! Но это может и без нас сказать любое животное - курица, кошка, собака.

- Я прошу вас! Я прошу вас! - уже не по гражданской обязанности, а по-человечески предостергг Павел Николаевич.- Не будем говорить о смерти! Не будем о ней даже вспоминать!

- И просить меня нечего! - отмахивался Костоглотов рукой-лопатой.Если здесь о смерти не поговорить, где ж о ней поговорить? "Ах, мы будем жить вечно!"

- Так что? Что? - взывал Павел Николаевич.- Что вы предлагаете? Говорить и думать всг время о смерти! Чтоб эта калиевая соль брала верх?

- Не всг время,- немного стих Костоглотов, поняв, что попадает в противоречие.- Не всг время, но хотя бы иногда. Это полезно. А то ведь, что мы всю жизнь твердим человеку? - ты член коллектива! ты член коллектива! Но это - пока он жив. А когда придгт час умирать - мы отпустим его из коллектива. Член-то он член, а умирать ему одному. А опухоль сядет на него одного, не на весь коллектив. Вот вы! - грубо совал он палец в сторону Русанова.- Ну-ка скажите, чего вы сейчас больше всего боитесь на свете? Умереть!! А о чгм больше всего боитесь говорить? О смерти! Как это называется?

Павел Николаевич перестал слушать, потерял интерес спорить с ним. Он забылся, сделал неосторожное движение, и так больно отдалось ему от опухоли в шею и в голову, что померк весь интерес просвещать этих балбесов и рассеивать их бредни. В конце концов он попал в эту клинику случайно и такие важные минуты болезни не с ними он должен был переживать. А главное и страшное было то, что опухоль ничуть не опала и ничуть не размягчилась от вчерашнего укола. И при мысли об этом холодело в животе. Оглоеду хорошо рассуждать о смерти, когда он выздоравливает.

Дгмкин гость, безголосый дородный мужчина, придерживая гортань от боли, несколько раз пытался вступить, сказать что-то свог, то прервать неприятный спор, напоминал им, что они сейчас все - не субъекты истории, а ег объекты, но шгпота его не слышали, а сказать громче он был бессилен и только накладывал два пальца на гортань, чтобы ослабить боль и помочь звуку. Болезни языка и горла, неспособность к речи, как-то особенно угнетают нас, всг лицо становится лишь отпечатком этой угнетгнности. Он пробовал остановить спорящих широкими взмахами рук, а теперь и по проходу выдвинулся.

- Товарищи! Товарищи! - сипел он, и вчуже становилось больно за его горло.- Не надо этой мрачности! Мы и так убиты нашими болезнями! Вот вы, товарищ! - он шгл по проходу и {100} почти умоляюще протягивал одну руку (вторая была на горле) к возвышенно сидевшему растргпанному Костоглотову, как к божеству.- Вы так интересно начали о бергзовом грибе. Продолжайте, пожалуйста!

- Давай, Олег, о бергзовом! Что ты начал? - просил Сибгатов.

И бронзовый Ни, с тяжестью ворочая языком, от которого часть отвалилась в прежнем лечении, а остальное теперь распухло, неразборчиво просил о том же.

И другие просили.

Костоглотов ощущал недобрую лггкость. Столько лет он привык перед вольными помалкивать, руки держать назад, а голову опущенной, что это вошло в него как природный признак, как сутулость от рождения, от чего он не вовсе отстал и за год жизни в ссылке. А руки его на прогулке по аллеям медгородка и сейчас легче и проще всего складывались позади. Но вот вольные, которым столько лет запрещалось разговаривать с ним как с равным, вообще всерьгз обсуждать с ним что-нибудь, как с человеческим существом, а горше того пожать ему руку или принять от него письмо,- эти вольные теперь, ничего не подозревая, сидели перед ним, развязно умостившимся на подоконнике,- и ждали опоры своим надеждам. И за собой замечал теперь Олег, что тоже не противопоставлял себя им, как привык, а в общей беде соединял себя с ними.

Особенно он отвык от выступления сразу перед многими, как вообще от всяких собраний, заседаний, митингов. И вдруг стал оратором. Это было Костоглотову дико, в забавном сне. Но как по льду с разгону уже нельзя остановиться, а летишь - что будет, так и он с весглого разгона своего выздоровления, нечаянного, но кажется выздоровления, продолжал нестись.

- Друзья! Это удивительная история. Мне рассказал ег один больной, приходивший на проверку, когда я ещг ждал пригма сюда. И я тогда же, ничем не рискуя, написал открытку с обратным адресом диспансера. И вот сегодня уже пришгл ответ! Двенадцать дней прошло - и ответ. И доктор Масленников ещг извиняется передо мной за задержку, потому что, оказывается, отвечает в среднем на десять писем в день. А меньше, чем за полчаса, толкового письма ведь не напишешь. Так он пять часов в день одни письма пишет! И ничего за это не получает!

- Наоборот, на марки четыре рубля в день тратит,- вставил Дгма.

- Да. Это в день - четыре рубля. А в месяц, значит, сто двадцать! И это не его обязанность, не служба его, это просто его доброе дело. Или как надо сказать? - Костоглотов обернулся к Русанову.- Гуманное, да?

Но Павел Николаевич дочитывал бюджетный доклад в газете и притворился, что не слышит.

- И штатов у него никаких, помощников, секретарей. Это всг - во внеслужебное время. И славы - тоже ему за это никакой! Ведь нам, больным, врач - как паромщик: нужен на час, {101} а там не знай нас. И кого он вылечит - тот письмо выбросит. В конце письма он жалуется, что больные, особенно кому помогло, перестают ему писать. Не пишут о принятых дозах, о результатах. И ещг он же меня просит - просит, чтоб я ему ответил аккуратно! Когда мы должны ему в ноги поклониться!

- Но ты по порядку, Олег! - просил Сибгатов со слабой улыбкой надежды.

Как ему хотелось вылечиться! - вопреки удручающему, многомесячному, многолетнему и уже явно безнадгжному лечению - вдруг вылечиться внезапно и окончательно! Заживить спину, выпрямиться, пойти твгрдым шагом, чувствуя себя мужчиной-молодцом! Здравствуйте, Людмила Афанасьевна! А я - здоров!

Как всем им хотелось узнать о таком враче-чудодее, о таком лекарстве, не известном здешним врачам! Они могли признаваться, что верят, или отрицать, но все они до одного в глубине души верили, что такой врач, или такой травник, или такая старуха-бабка где-то живгт, и только надо узнать где, получить это лекарство - и они спасены.

Да не могла же, не могла же их жизнь быть уже обречгнной!

Как ни смеялись бы мы над чудесами, пока сильны, здоровы и благоденствуем, но если жизнь так заклинится, так сплющится, что только чудо может нас спасти, мы в это единственное, исключительное чудо - верим!

И Костоглотов, сливаясь с жадной настороженностью, с которой товарищи слушали его, стал говорить распалгнно, даже более веря своим словам сейчас, чем верил письму, когда читал его про себя.

- Если с самого начала, Шараф, то вот. Про доктора Масленникова тот прежний больной рассказал мне, что это старый земский врач Александровского уезда, под Москвой. Что он десятки лет - так раньше это было принято, лечил в одной и той же больнице. И вот заметил, что хотя в медицинской литературе всг больше пишут о раке, у него среди больных крестьян рака не бывает. Отчего б это?..

(Да, отчего б это?! Кто из нас с детства не вздрагивал от Таинственного? - от прикосновения к этой непроницаемой, но податливой стене, через которую всг же нет-нет да проступит то как будто чьг-то плечо, то как будто чьг-то бедро. И в нашей каждодневной, открытой, рассудочной жизни, где нет ничему таинственному места, оно вдруг да блеснгт нам: я здесь! не забывай!)

- ...Стал он исследовать, стал он исследовать,- повторял Костоглотов с удовольствием,- и обнаружил такую вещь: что, экономя деньги на чай, мужики во всей этой местности заваривали не чай, а чагу, иначе называется бергзовый гриб...

- Так подбергзовик? - перебил Поддуев. Даже сквозь то отчаяние, с которым он себя согласил и в котором замкнулся последние дни, просветило ему такое простое доступное средство.

Тут все кругом были люди южные и не то, что подбергзовика, {102} но и бергзы самой иные в жизни не видали, тем более вообразить не могли, о чгм толковал Костоглотов.

- Нет, Ефрем, не подбергзовик. Вообще это даже не бергзовый гриб, а бергзовый рак. Если ты помнишь, бывают на старых бергзах такие... уродливые такие наросты - хребтовидные, сверху чгрные, а внутри - тгмно-коричневые.

- Так трутовица? - добивался Ефрем.- На нег огонь высекали раньше?

- Ну, может быть. Так вот Сергею Никитичу Масленникову и пришло в голову: не этой ли самой чагой русские мужики уже несколько веков лечатся от рака, сами того не зная?

- То-есть, совершают профилактику? - кивнул молодой геолог. Не давали ему весь вечер читать, однако разговор того стоил.

- Но догадаться было мало, вы понимаете? Надо было всг проверить. Надо было многие-многие годы ещг наблюдать за теми, кто этот самодельный чай пьгт и кто не пьгт. И ещг - поить тех, у кого появляются опухоли, а ведь это взять на себя не лечить их другими средствами. И угадать, при какой температуре заваривать и в какой дозе, кипятить или не кипятить, и по скольку стаканов пить, и не будет ли вредных последствий, и какой опухоли помогает больше, а какой меньше. На всг это ушли...

- Ну, а теперь? Теперь? - волновался Сибгатов. А Дгма думал: неужели и от ноги может помочь? Ногу - неужели спасгт?

- А теперь? - вот он на письма отвечает. Вот пишет мне, как лечиться.

- И у вас есть адрес? - жадно спросил безголосый, всг придерживая рукой сипящее горло, и уже. вытягивал из кармана курточки блокнот с авторучкой.- И написан способ употребления? А от опухоли гортани помогает, он не пишет?

Как ни хотел Павел Николаевич выдержать характер и наказать соседа полным презрением, но упустить такой рассказ было нельзя. Уже не мог он вникать дальше в смысл и цифры проекта государственного бюджета на 1955 год, представленный сессии Верховного Совета, уже явно опустил газету, и постепенно повернулся к Оглоеду лицом, не скрывая и своей надежды, что это простое народное средство вылечит и его. Безо всякой уже враждебности, чтобы не раздражать Оглоеда, но и напоминая всг же, Павел Николаевич спросил:

- А - официально этот способ признан? Он - апробирован в какой-нибудь инстанции?

Костоглотов сверху, со своего подоконника, усмехнулся.

- Вот насчгт инстанции не знаю. Письмо,- он потрепал в воздухе маленьким желтоватым листиком, исписанным зелгными чернилами,- письмо деловое: как толочь, как разводить. Но думаю, что если б это прошло инстанции, так нам бы уже сестры разносили такой напиток. На лестнице бы бочка стояла. Не надо было бы и писать в Александров. {103}

- Александров,- уже записал безголосый.- А какое почтовое отделение? Улица? - Он быстро управлялся.

Ахмаджан тоже слушал с интересом, ещг успевая тихо переводить самое главное Мурсалимову и Егенбердиеву. Самому-то Ахмаджану этот бергзовый гриб не был нужен, потому что он выздоравливал. Но вот чего он не понимал:

- Если такой гриб хороший - почему врачи на вооружение не берут? Почему не вносят в свой устав?

- Это долгий путь, Ахмаджан. Одни люди не верят, другие не хотят переучиваться и поэтому мешают, третьи мешают, чтоб свог средство продвинуть. А нам - выбирать не приходится.

Костоглотов ответил Русанову, ответил Ахмаджану, а безголосому не ответил - не дал ему адреса. Он это сделал незаметно, будто недослышал, не успел, а на самом деле не хотел. Привязчивое было что-то в этом безголосом, хотя и очень почтенном - с фигурой и головой директора банка, а для маленькой южноамериканской страны даже и премьер-министра. И было жаль Олегу честного старого Масленникова, не досыпающего над письмами незнакомых людей,- закидает его безголосый вопросами. А с другой стороны нельзя было не сжалиться над этим сипящим горлом, потерявшим человеческую звонкость, которою совсем мы не дорожим, имея. А ещг с третьей стороны, сумел же Костоглотов болеть как специалист, быть больным как преданный своей болезни, и вот уже патологическую анатомию почитал, и на всякий вопрос добился разъяснений от Гангарт и Донцовой, и вот уже от Масленникова получил ответ. Почему же он, столько лет лишгнный всяких прав, должен был учить этих свободных людей изворачиваться под навалившейся глыбой? Там, где складывался его характер, закон был: нашгл - не сказывай, облупишь - не показывай. Если все кинутcя Масленникову писать, то уж Костоглотову второй раз ответа не дождаться.

А всг это было - не размышление, лишь один поворот подбородка со шрамом от Русанова к Ахмаджану мимо безголосого.

- А способ употребления он пишет? - спросил геолог. Карандаш и бумага без того были перед ним, так читал он книгу.

- Способ употребления - пожалуйста, запасайтесь карандашами, диктую,-объявил Костоглотов.

Засуетились, спрашивали друг у друга карандаш и листик бумажки. У Павла Николаевича не оказалось ничего (да дома-то у него была авторучка со скрытым пером, нового фасона), и ему дал карандаш Дгмка. И Сибгатов, и Федерау, и Ефрем, и Ни захотели писать. И когда собрались, Костоглотов медленно стал диктовать из письма, ещг разъясняя: как чагу высушивать не до конца, как тереть, какой водой заваривать, как настаивать, отцеживать и по скольку пить.

Выводили строчки кто быстрые, кто неумелые, просили повторить - и стало особенно тепло и дружно в палате. С такой нелюбовью они иногда отвечали друг другу - а что было им делать? Один у них был враг - смерть, и что может разделить на {104} земле человеческие существа, если против всех них единожды уставлена смерть?

Окончив записывать, Дгма сказал грубоватым голосом и медленно, как, не по возрасту, он говорил:

- Да... Но откуда ж бергзу брать, когда ег нет?.. Вздохнули. Перед ними, давно уехавшими из России (кто - и добровольно) или даже никогда не бывавшими там, прошло видение этой непритязательной, умеренной, не прожаренной солнцем страны, то в занеси лггкого грибного дождика, то в весенних половодьях и увязистых полевых и лесных дорогах, тихой стороны, где простое лесное дерево так служит и так нужно человеку. Люди, живущие в той стороне, не всегда понимают свою родину, им хочется ярко-синего моря и бананов, а вон оно, что нужно человеку: чгрный уродливый нарост на беленькой бергзе, ег болезнь, ег опухоль.

Только Мурсалимов с Егенбердиевым понимали про себя так, что и здесь в степи и в горах, обязательно есть то, что нужно им, потому что в каждом месте земли всг предусмотрено для человека, лишь надо знать и уметь.

- Кого-то надо просить - собрать, прислать,- ответил Дгмке геолог. Кажется, ему приглянулась эта чага.

Самому Костоглотову, который им всг это нашгл и расписал,- однако, некого было просить в России искать гриб. Одни уже умерли, другие рассеяны, к третьим неловко обратиться, четвгртые - горожане куцые, ни той бергзы не найдут, ни тем более чаги на ней. Он сам не знал бы сейчас радости большей: как собака уходит спасаться, искать неведомую траву, так пойти на целые месяцы в леса, ломать эту чагу, крошить, у костров заваривать, пить и выздороветь подобно животному. Целые месяцы ходить по лесу и не знать другой заботы, как выздоравливать.

Но запрещгн ему был путь в Россию.

А другие тут, кому он был доступен, не научены были мудрости жизненных жертв - уменью всг стряхнуть с себя, кроме главного. Им виделись препятствия, где их не было: как получить бюллетень или отпуск для таких поисков? как нарушить уклад жизни и расстаться с семьгй? где денег достать? как одеться для такого путешествия и что взять с собой? на какой станции сойти и где потом дальше узнать всг?

Прихлопывая письмом, Костоглотов ещг сказал:

- Он упоминает здесь, что есть так называемые заготовители, просто предприимчивые люди, которые собирают чагу, подсушивают и высылают наложенным платежом. Но только дорого берут - пятнадцать рублей за -килограмм, а в месяц надо шесть килограмм.

- Да какое ж они имеют право?! - возмутился Павел Николаевич, и лицо его стало таким начальственно-строгим, что любой заготовитель струхнул бы.Какую ж они имеют совесть драть такие деньги за то, что от природы достагтся даром?

- Не кричи! - шикнул на него Ефрем. (Он особенно противно {105} коверкал слова - не то нарочно, не то язык так выговаривал.) - Думаешь подошгл да взял? Это по лесу с мешком да с топором надо ходить. Зимой - на лыжах.

- Но не пятнадцать же рублей килограмм, спекулянты проклятые! - никак не мог уступить Русанов, и снова проявились на его лице красные пятна.

Вопрос был слишком принципиальный. С годами у Русанова всг определгнней и неколебимей складывалось, что все наши недочгты, недоработки, недоделки, недоборы - все они проистекают от спекуляции. От мелкой спекуляции, как продажа какими-то непроверенными личностями на улицах зелгного лука и цветов, какими-то бабами на базаре молока и яиц, на станциях - ряженки, шерстяных носков и даже жареной рыбы. И от крупной спекуляции, когда с государственных складов гнали куда-то "по левой" целые грузовики. И если обе эти спекуляции вырвать с корнем,- всг быстро у нас выправится, и успехи будут ещг более поразительными. Не было ничего дурного, если человек укреплял свог материальное положение при помощи высокой государственной зарплаты и высокой пенсии. (Павел Николаевич и сам-то мечтал о персональной.) В этом случае и автомобиль, и дача были трудовыми. Но той же самой заводской марки автомобиль и того же стандартного проекта дача приобретали совсем другое, преступное, содержание, если были куплены за счгт спекуляции. И Павел Николаевич мечтал, именно мечтал о введении публичных казней для спекулянтов. Публичные казни могли бы быстро и уже до конца оздоровить наше общество.

- Ну, хорошо,- рассердился и Ефрем.- Не кирчи, а сам поезжай и организуй там заготовку. Хочешь, государственную. Хочешь, кооперативную. А дорого пятнадцать рублей - не заказывай.

Это-то слабое место Русанов понимал. Он ненавидел спекулянтов, но сейчас, пока это новое лекарство будет апробировано Академией Медицинских Наук и пока кооперация среднерусских областей организует бесперебойную заготовку - опухоль Павла Николаевича не ждала.

Безголосый новичок с блокнотом, как корреспондент влиятельной газеты, почти лез на койку Костоглотова и сиплым шгпотом добивался:

- А адресов заготовителей?.. адресов заготовителей в письме нет?

И Павел Николаевич тоже приготовился записать адреса.

Но Костоглотов почему-то не отвечал. Был в письме хоть один адрес или не было,- только он не отвечал, а слез с подоконника и стал шарить под кроватью за сапогами. Вопреки всем больничным запретам он утаил их и держал для прогулок.

А Дгма спрятал в тумбочку рецепт и, ничего больше не добиваясь, укладывал свою ногу на койку поосторожнее. Таких больших денег у него не было и быть не могло.

Помогала бергза, да не всем. {106}

Русанову было просто неудобно, что после стычки с Оглоедом - уже не первой стычки за три дня, он теперь так явно заинтересован рассказом и вот зависел от адреса. И чтоб как-то умаслить Оглоеда, что ли, не умышленно, а невольно выдвигая то, что объединяло их, Павел Николаевич сказал вполне искренне:

- Да! Что может быть на свете хуже...- (рака? но у него был не рак) -...этих... онкологических... и вообще рака!

Но Костоглотова ничуть не тронула эта доверительность старшего и по возрасту, и по положению, и по опыту человека. Обматывая ногу рыжей портянкой, сохнувшей у него в обвой голенища, и натягивая отвратительный истргпанный кирзовый сапог с грубыми латками на сгибах, он ляпнул:

- Что хуже рака? Проказа!

Тяжглое грозное слово своими сильными звуками прозвучало в комнате как залп.

Павел Николаевич миролюбиво поморщился:

- Ну, как сказать? А почему, собственно, хуже? Процесс идгт медленней.

Костоглотов уставился тгмным недоброжелательным взглядом в светлые очки и светлые глаза Павла Николаевича.

- Хуже тем, что вас ещг живого исключают из мира. Отрывают от родных, сажают за проволоку. Вы думаете, это легче, чем опухоль?

Павлу Николаевичу не по себе стало в такой незащищгнной близости от темно-горящего взгляда этого неотгсанного неприличного человека.

- Ну, я хочу сказать - вообще эти проклятые болезни... Любой культурный человек тут понял бы, что надо же сделать шаг навстречу. Но Оглоед ничего этого понять не мог. Он не оценил тактичности Павла Николаевича. Уже вставши во всю свою долговязость и надев грязно-серый бумазеевый просторный бабий халат, который почти спускался до сапог и был ему пальто для прогулок, он с самодовольством объявил, думая, что у него получается учгно:

- Один философ сказал: если бы человек не болел, он не знал бы себе границ.

Из кармана халата он вынул свгрнутый армейский пояс в четыре пальца толщиной с пятиконечной звездой-пряжкой, опоясал им запахнутый халат, остерегаясь только перетянуть место опухоли. И, разминая жалкую дешгвую папироску-гвоздик из тех, что гаснут, не догорев, пошгл к выходу.

Безголосый отступал перед Костоглотовым по проходу между койками и несмотря на всю свою банковско-министерскую наружность так умоляюще спрашивал, будто Костоглотов был прославленное светило онкологии, но навсегда уходил из этого здания:

- А скажите, примерно в скольких случаях из ста опухоль горла оказывается раком?

- В тридцати четыргх,- улыбнулся ему Костоглотов, *постооняя. {107}

На крыльце за дверью не было никого.

Олег счастливо вздохнул сырым холодным неподвижным воздухом и, не успевая им прочиститься, тут же зажгг и папироску, без которой всг равно не хватало до полного счастья (хотя теперь уже не только Донцова, но и Масленников нашгл в письме место упомянуть, что курить надо бросить).

Было совсем безветренно и неморозно. В одном оконном отсвете видна была близкая лужа, вода в ней чернела безо льда. Было только пятое февраля - а уже весна, непривычно. Туман - не туман, лггкая мглица висела в воздухе настолько лггкая, что не застилала, а лишь смягчала, делала не такими резкими дальние светы фонарей и окон.

Слева от Олега тесно уходили в высоту, выше крыши, четыре пирамидальных тополя, как четыре брата. С другой стороны стоял тополь одинокий, но раскидистый и в рост этим четыргм. За ним сразу густели другие деревья, шгл клин парка.

Неограждгнное каменное крыльцо Тринадцатого Корпуса спускалось несколькими ступеньками к покатой асфальтовой аллее, отграниченной с боков кустами живой изгороди невпродгр. Всг это было без листьев сейчас, но густотой заявляющее о жизни.

Олег вышел гулять - ходить по аллеям парка, ощущая с каждым наступом и размином ноги ег радость твердо идти, ег радость быть живой ногой неумершего человека. Но вид с крыльца остановил его, и он докуривал тут.

Мягко светились нечастые фонари и окна противоположных корпусов. Уже никто почти не ходил по аллеям. И когда не было грохота сзади от близкой тут железной дороги, сюда достигал ровный шумок реки, быстрой горной реки, которая билась и пенилась внизу, за следующими корпусами, под обрывом.

А ещг дальше, через обрыв, через реку, был другой парк, городской, и из того ли парка (хотя ведь холодно) или из открытых окон клуба доносилась танцевальная музыка духового оркестра. Была суббота - и вот танцевали... Кто-то с кем-то танцевал...

Олег был возбуждгн - тем, что так много говорил, и его слушали. Его перехватило и обвило ощущение внезапно вернувшейся жизни - жизни, с которой ещг две недели назад он считал себя разочтгнным навсегда. Правда, жизнь эта не обещала ему ничего того, что называли хорошим и о чгм колотились люди этого большого города: ни квартиры, ни имущества, ни общественного успеха, ни денег, но - другие самосущие радости, которых он не разучился ценить: право переступать по земле, не ожидая команды; право побыть одному; право смотреть на звгзды, не заслеплгнные фонарями зоны; право тушить на ночь свет и спать в темноте; право бросать письма в почтовый ящик; право отдыхать в воскресенье; право купаться в реке. Да много, много ещг было таких прав.

Право разговаривать с женщинами.

Все эти чудесные неисчислимые права возвращало ему выздоровление! {108}

И он стоял, курил и наслаждался.

Доносилась эта музыка из парка, Олег слышал ег - но и не ег, а как будто Четвгртую симфонию Чайковского, звучавшую в нгм самом,- неспокойное трудное начало этой симфонии, одну удивительную мелодию из этого начала. Ту мелодию (Олег истолковывал ег так), где герой, то ли вернувшись к жизни, то ли быв слепым и вот прозревающий,- как будто нащупывает, скользит рукою по предметам или по дорогому лицу - ощупывает и боится верить своему счастью: что предметы эти вправду есть, что глаза его начинают видеть.

12

Утром в воскресенье, торопливо одеваясь на работу, Зоя вспомнила, что Костоглотов просил непременно на следующее дежурство надеть то же самое серо-золотенькое платье, ворот которого за халатом он видел вечером, а хотел "взглянуть при дневном свете". Бескорыстные просьбы бывает приятно исполнить. Это платье подходило ей сегодня, потому что было полупраздничное, а она днгм надеялась побездельничать, да и ждала, что Костоглотов придгт ег развлекать.

И на спеху переменив, она надела заказанное платье, несколькими ударами ладони надушила его, начесала чглку, но время уже было последнее, она натягивала пальто в дверях, и бабушка еле успела сунуть ей завтрак в карман.

Было прохладное, но совсем уже не зимнее, сыроватое утро. В России в такую погоду выходят в плащах. Здесь же, на юге, другие представления о том, что холодно и жарко: в жару ещг ходят в шерстяных костюмах, пальто стараются раньше надеть и позже снять, а у кого есть шуба - ждут не дождутся хоть нескольких морозных дней.

Из ворот Зоя сразу увидела свой трамвай, квартал бежала за ним, вскочила последняя и, с задышкою, красная, осталась на задней площадке, где обвевало. Трамваи в городе все были медленные, громкие, на поворотах надрывно визжали о рельсы.

И задышка и даже колотьг в груди были приятны в молодом теле, потому что они проходили сразу - и ещг полней чувствовалось здоровье и праздничное настроение.

Пока в институте каникулы, одна клиника - три с половиной дежурства в неделю - совсем ей казалось легко, отдых. Конечно, ещг легче было бы без дежурств, но Зоя уже привыкла к двойной тяжести: второй год она и училась и работала. Практика в клинике была небогатая, работала Зоя не из-за практики, а из-за денег: бабушкиной пенсии и на один хлеб не хватало, Зоина стипендия пролетала враз, отец не присылал никогда ничего, и Зоя не просила. У такого отца она не хотела одолжаться.

Эти первые два дня каникул, после прошлого ночного дежурства, {109}

Зоя не лежебочила, она с детства не привыкла. Прежде всего она села шить себе к весне блузку из крепжоржета, купленного ещг в декабрьскую получку (бабушка всегда говорила: готовь сани летом, а телегу зимой,- и по той же пословице в магазинах лучшие летние товары можно было купить только зимой). Шила она на старом бабушкином "Зингере" (дотащили из Смоленска), а пригмы шитья шли первые тоже от бабушки, но они были старомодны, и Зоя, что могла, быстрым глазом перехватывала у соседок, у знакомых, у тех, кто учился на курсах кройки и шитья, на которые у самой Зои времени не было никак. Блузку она в эти два дня не дошила, но зато обошла несколько мастерских химчистки и пристроила свог старое летнее пальто. Ещг она ездила на рынок за картофелем и овощами, торговалась там, как жмот, и привезла в двух руках две тяжглые сумки (очереди в магазинах выстаивала бабушка, но тяжглого носить она не могла). И ещг сходила в баню. И только просто полежать-почитать у нег времени не осталось. А вчера вечером с однокурсницей Ритой они ходили в дом культуры на танцы.

Зое хотелось бы чего-нибудь поздоровей и посвежей, чем эти клубы. Но не было таких обычаев, домов, вечеров, где можно было б ещг знакомиться с молодыми людьми, кроме клубов. На их курсе и на факультете девчгнок было много русских, а мальчики почти одни узбеки. И потому на институтские вечера не тянуло.

Этот дом культуры, куда они пошли с Ритой, был просторный, чистый, хорошо натопленный, мраморные колонны и лестница, высоченные зеркала с бронзовыми обкладками - видишь себя издали-издали, когда идгшь или танцуешь, и очень дорогие удобные кресла (только их держали под чехлами и запрещали в них садиться). Однако, с новогоднего вечера Зоя там не была, ег обидели там очень. Был бал-маскарад с премиями за лучшие костюмы, и Зоя сама себе сшила костюм обезьяны с великолепным хвостом. Всг у нег было продумано - и причгска, и лггкий грим, и соотношение цветов, всг это было и смешно, и красиво, и почти верная была первая премия, хотя много конкуренток. Но перед самой раздачей призов какие-то грубые парни ножом отсекли ег хвост и из рук в руки. передали и спрятали. И Зоя заплакала - не от тупости этих парней, а от того, что все вокруг стали смеяться, найдя выходку остроумной. Без хвоста костюм много потерял, да Зоя ещг и раскисла - и никакой премии не получила.

И вчера, ещг сердясь на клуб, она вошла в него с оскорблгнным чувством. Но никто и ничто не напомнили ей случая с обезьяной. Народ был сборный - и студенты разных институтов, и заводские. Зое и Рите не дали ни танца протанцевать друг с другом, разбили сейчас же, и три часа подряд они славно вертелись, качались и топтались под духовой оркестр. Тело просило этой разрядки, этих поворотов и движений, телу было хорошо. А говорили все кавалеры очень мало; если шутили, то, на Зоин вкус, глуповато. Потом Коля, конструктор-техник, пошгл ег провожать. {110}

По дороге разговаривали об индийских кинофильмах, о плаваньи; о чгм-нибудь серьгзном показалось бы смешно. Добрались до парадного, где потемней, и там целовались, а больше всего досталось Зоиным грудям, никому никогда не дающим покоя. Уж как он их обминал! и пробовал другие пути подобраться, Зое было томно, но вместе с тем возникло холодноватое ощущение, что она немножко теряет время, что в воскресенье рано вставать - и она отправила его, и быстренько по старой лестнице взбежала наверх.

Среди Зоиных подруг, а медичек особенно, была распространена та точка зрения, что от жизни надо спешить брать, и как можно раньше, и как можно полней. При таком общем потоке убеждгнности оставаться на первом, на втором, наконец на третьем курсе чем-то вроде старой девы, с отличным знанием одной лишь теории, было совершенно невозможно. И Зоя - прошла, прошла несколько раз с разными ребятами все эти степени приближения, когда разрешаешь больше и больше, и захват, и власть, и те пронозливые минуты, когда хоть дом бомби, нельзя было бы изменить положения; и те успокоенные вялые, когда подбираются с пола и со стульев разбросанные вещи одежды, которые никак нельзя было бы видеть им обоим вместе, а сейчас ничуть не удивительно, и ты деловито одеваешься при нгм.

К третьему курсу Зоя миновала разряд старых дев,- а всг-таки оказалось это не тем. Не хватало во всгм этом какого-то существенного продолжения, дающего устояние в жизни и саму жизнь.

Зое было только двадцать три года, однако она уже порядочно видела и запомнила: долгую умоисступлгнную эвакуацию из Смоленска сперва теплушками, потом баржей, потом опять теплушками; и почему-то особенно соседа по теплушке, который вергвочкой отмерял полоску каждому на нарах и доказывал, что Зоина семья заняла два лишних сантиметра; голодную напряжгнную жизнь здесь в годы войны, когда только и было разговоров, что о карточках и о ценах на чгрном рынке; когда дядя Федя тайком воровал из тумбочки ег, Зоину, дольку хлеба; а теперь, в клинике,- эти злонавязчивые раковые страдания, гиблые жизни, унылые рассказы больных и слезы.

И перед всем этим прижимания, обнимания и дальше - были только сладкими капельками в солгном море жизни. До конца напиться ими было нельзя.

Значило ли это, что надо непременно выходить замуж? что счастье - в замужестве? Молодые люди, с которыми она знакомилась, танцевала и гуляла, все как один выявляли намерение погреться и унести ноги. Между собой они так говорили: - "Я бы женился, да за один-за два вечера всегда могу найти. Зачем жениться?"

Как при большом привозе на базар невозможно просить втрое - невозможно становилось быть неприступной, когда все вокруг уступали. {111}

Не помогала тут и регистрация, этому учил опыт Зоиной сменщицы медсестры украинки Марии: Мария доверилась регистрации, но через неделю муж всг равно ег бросил, уехал и канул. И она семь лет воспитывала ребгнка одна, да ещг считалась замужней.

Потому на вечеринках с вином, если дни у нег подходили опасные, Зоя держалась с оглядкой, как сапгр между зарытых мин.

И ближе был у Зои пример, чем Мария: Зоя видела дурную жизнь собственных отца и матери, как они то ссорились, то мирились, то разъезжались в разные города, то опять съезжались - и так всю жизнь мучили друг друга. Повторить ошибку матери было для Зои всг равно, что выпить серной кислоты.

Это тоже был тот случай, когда не помогала никакая регистрация.

В свогм теле, в соотношении его частей, и в свогм характере тоже, и в свогм понимании всей жизни целиком, Зоя ощущала равновесие и гармонию. И только в духе этой гармонии могло состояться всякое расширение ег жизни.

И тот, кто в паузах между проползанием рук по ег телу говорил ей неумные, пошлые вещи или почти повторял из кинофильмов, как вчерашний Коля, уже сразу разрушал гармонию и не мог ей по-настоящему нравиться.

Так, потряхиваемая трамваем, на задней площадке, где кондукторша громко обличала какого-то молодого человека, не купившего билет (а он слушал и не покупал), Зоя достояла до конца. Трамвай начал делать круг, по другую сторону круга уже толпились, его ожидая. Соскочил на ходу стыдимый молодой человек. Соскочил пацангнок. И Зоя тоже ловко соскочила на ходу, потому что отсюда было короче.

И была уже одна минута девятого, и Зоя припустила бежать по извилистой асфальтовой дорожке медгородка. Как сестре, бежать ей было нельзя, но как студентке - вполне простительно.

Пока она добежала до ракового корпуса, пальто сняла, халат надела и поднялась наверх - было уже десять минут девятого, и не сдобровать бы ей, если б дежурство сдавала Олимпиада Владиславовна; Мария б тоже ей с недобрым выражением выговорила за десять минут как за полсмены. Но к счастью дежурил перед ней студент же Тургун, кара-калпак, который и вообще был снисходителен, а к ней особенно. Он хотел в наказание хлопнуть ег пониже спины, но она не далась, оба смеялись, и она же ещг сама подтолкнула его по лестнице.

Студент-студент, но как национальный кадр, он уже получил назначение главврачом сельской больницы, и так несолидно мог вести себя только последние вольные месяцы.

Осталась Зое от Тургуна тетрадь назначений да ещг особое задание от старшей сестры Миты. В воскресенье не было обходов, сокращались процедуры, не было больных после трансфузии, добавлялась, правда, забота, чтобы родственники не лезли в палаты без разрешения дежурного врача,- и вот Мита перекладывала {112} на дежурящих днгм в воскресенье часть своей бесконечной статистической работы, которую она не могла успеть сделать.

Сегодня это была обработка толстой пачки больничных карт за декабрь минувшего 1954 года. Вытянув кругло губы, как бы для свиста, Зоя со щглком пропускала пальцем по углам этих карточек, соображая, сколько ж их тут штук и останется ли время ей повышивать,- как почувствовала рядом высокую тень. Зоя неудивлгнно повернула голову и увидела Костоглотова. Он был чисто выбрит, почти причгсан, и только шрам на подбородке, как всегда, напоминал о разбойном происхождении.

- Доброе утро, Зоенька,- сказал он совсем по-джентльменски.

- Доброе утро,- качнула она головой, будто чем-то недовольная или в чгм-то сомневаясь, а на самом деле - просто так. Он смотрел на нег темно-карими глазищами.

- Но я не вижу - выполнили вы мою просьбу или нет?

- Какую просьбу? - с удивлением нахмурилась Зоя (это у нег всегда хорошо получалось).

- Вы не помните? А я на эту просьбу - загадал.

- Вы брали у меня патанатомию - вот это я хорошо помню.

- И я вам ег сейчас верну. Спасибо.

- Разобрались?

- Мне кажется, что нужно - всг понял.

- Я принесла вам вред? - без игры спросила Зоя.- Я раскаивалась.

- Нет-нет, Зоенька! - в виде возражения он чуть коснулся ег руки.Наоборот, эта книга меня подбодрила. Вы просто золотце, что дали. Но...- он смотрел на ег шею,-...верхнюю пуговичку халата - расстегните пожалуйста.

- За-чем?? - сильно удивилась Зоя (это у нег тоже очень хорошо получалось).- Мне не жарко!

- Наоборот, вы - вся красная.

- Да, в самом деле,- рассмеялась она добродушно, ей и действительно хотелось отложить халат, она ещг не отпыхалась от бега и возни с Тургуном. И она отложила.

Засветились золотинки в сером.

Костоглотов посмотрел увеличенными глазами и сказал почти без голоса:

- Вот хорошо. Спасибо. Потом покажете больше?

- Смотря что вы загадали.

- Я скажу, только позже, ладно? Мы же сегодня побудем вместе?

Зоя обвела глазами кругообразно, как кукла.

- Только если вы придгте мне помогать. Я потому и запарилась, что у меня сегодня много работы.

- Если колоть живых людей иглами - я не помощник.

- А если заниматься медстатистикой? Наводить тень на плетень?

- Статистику я уважаю. Когда она не засекречена. {113}

- Так приходите после завтрака,- улыбнулась ему Зоя авансом за помощь.

Уже разносили по палатам завтрак.

Ещг в пятницу утром, сменяясь с дежурства, заинтересованная ночным разговором, Зоя пошла и посмотрела карточку Костоглотова в регистратуре.

Оказалось, что звали его Олег Филимонович (тяжеловесное отчество было под стать неприятной фамилии, а имя смягчало). Он был рождения 1920 года и при своих полных тридцати четыргх годах действительно не женат, что довольно-таки невероятно, и действительно жил в каком-то Уш-Тереке. Родственников у него не было никаких (в онкодиспансере обязательно записывали адреса родственников). По специальности он был топограф, а работал землеустроителем.

От всего этого не яснее стало, а только темней.

Сегодня же в тетради назначений она прочла, что с пятницы ему стали делать ежедневно инъекции синэстрола по два кубика внутримышечно.

Это должен был делать вечерний дежурный, значит сегодня - не она. Но Зоя покрутила вытянутыми круглыми губами, как рыльцем.

После завтрака Костоглотов прингс учебник патанатомии и пришгл помогать, но теперь Зоя бегала по палатам и разносила лекарства, которые надо было пить и глотать три и четыре раза в день.

Наконец, они сели за ег столик. Зоя достала большой лист для черновой разграфки, куда надо было палочками переносить все сведения, стала объяснять (она и сама уже подзабыла, как тут надо) и графить, прикладывая большую тяжеловатую линейку.

Вообще-то Зоя знала цену таким "помощникам" - молодым людям и холостым мужчинам (да и женатым тоже): всякая такая помощь превращалась в зубоскальство, шуточки, ухаживание и ошибки в ведомости. Но Зоя шла на эти ошибки, потому что самое неизобретательное ухаживание всг-таки интереснее самой глубокомысленной ведомости. Зоя не против была продолжить сегодня игру, украшающую часы дежурства.

Тем более ег изумило, что Костоглотов сразу оставил всякие особые поглядывания, и особый тон, быстро понял, что и как надо, и даже ей возвратно объяснил,- и углубился в карточки, стал вычитывать нужное, а она ставила палочки в графы большой ведомости. "Невробластома...- диктовал он,-...гипернефрома... саркома полости носа... опухоль спинного мозга..." И что ему было непонятно - спрашивал.

Надо было подсчитать, сколько за это время прошло каждого типа опухоли - отдельно у мужчин, отдельно у женщин, отдельно по возрастным десятилетиям. Так же надо было обработать типы применгнных лечений и объгмы их. И опять-таки по всем разделам надо было провести пять возможных исходов: выздоровление, улучшение, без изменения, ухудшение и смерть. За этими пятью {114} исходами Зоин помощник стал следить особенно внимательно. Сразу замечалось, что почти нет полных выздоровлений, но и смертей тоже немного.

- Я вижу, здесь умирать не дают, выписывают вовремя,- сказал Костоглотов.

- Ну, а как же быть, Олег, посудите сами.- ("Олегом" она звала его в награду за работу. Он заметил, сразу взглянул.) - Если видно, что помочь ему нельзя, и ему осталось только дожить последние недели или месяцы,зачем держать за ним койку? На койки очередь, ждут те, кого можно вылечить. И потом инкурабельные больные...

- Ин-какие?

- Неизлечимые... Очень плохо действуют своим видом и разговорами на тех, кого можно вылечить.

Вот Олег сел за столик сестры - и как бы шагнул в общественном положении и в осознании мира. Уже тот "он", которому нельзя помочь, тот "он", за которым не следует держать койку, те инкурабельные больные - всг это был не он, Костоглотов. А с ним, Костоглотовым, уже так разговаривали, будто он не мог умереть, будто он был вполне курабельный. Этот прыжок из состояния в состояние, совершаемый так незаслуженно, по капризу внезапных обстоятельств, смутно напомнил ему что-то, но он сейчас не додумывал.

- Да, это всг логично. Но вот списали Азовкина. А вчера при мне выписали tomorbcordis, ничего ему не объяснив, ничего не сказав,- и было ощущение, что я тоже участвую в обмане.

Он сидел к Зое сейчас не той стороной, где шрам, и лицо его выглядело совсем не жестоким.

Слаженно, в тех же дружеских отношениях, они работали дальше и прежде обеда кончили всг.

Ещг, правда, оставила Мита и вторую работу: переписывать лабораторные анализы на температурные листы больных, чтоб меньше было листов и легче подклеивать к истории болезни. Но жирно было бы ей это всг в одно воскресенье. И Зоя сказала:

- Ну, большое вам, большое спасибо, Олег Филимонович.

- Нет уж! Как начали, пожалуйста: Олег!

- Теперь после обеда вы отдохнгте...

- Я никогда не отдыхаю.

- Но ведь вы же больной.

- Вот странно, Зоенька, вы только по лестнице поднимаетесь на дежурство, и я уже совершенно здоров!

- Ну, хорошо,- уступила Зоя без труда.- На этот раз приму вас в гостиной.

И кивнула на комнату врачебных заседаний.

Однако после обеда она опять разносила лекарства, и были срочные дела в большой женской. По противоположности с ущербностью и болезнями, окружавшими здесь ег, Зоя вслушивалась в себя, как сама она была чиста и здорова до последнего ноготочка и кожной клеточки. С особенной радостью она ощущала {115} свои дружные тугоподхваченные груди и как они наливались тяжестью, когда она наклонялась над койками больных, и как они подрагивали, когда она быстро шла.

Наконец, дела проредились. Зоя велела санитарке сидеть тут у стола, не пускать посещающих в палаты и позвать ег, если что. Она прихватила вышивание, и Олег пошгл за ней в комнату врачей.

Это была светлая угловая комната с тремя окнами. Не то чтоб она была обставлена со свободным вкусом - и рука бухгалтера и рука главного врача ясно чувствовались: два стоявших тут дивана были не какие-нибудь откидные, а совершенно официальные - с высокими отвесными спинками, ломавшими шею, и зеркалами в спинках, куда можно было посмотреться разве только жирафе. И столы стояли по удручающему учрежденческому уставу: председательский массивный письменный стол, покрытый толстым органическим стеклом, и попергк ему, обязательной буквой Т - длинный стол для заседающих. Но этот последний был застелен, как бы на самаркандский вкус, небесно-голубой плюшевой скатертью - и небесный цвет этой скатерти сразу овеселял комнату. И ещг удобные креслица, не попавшие к столу, стояли прихотливой группкой, и это тоже делало комнату приятной.

Ничто не напоминало тут больницу, кроме стенной газеты "Онколог", выпущенной к седьмому ноября.

Зоя и Олег сели в удобные мягкие кресла в самой светлой части комнаты, где на подставках стояли вазоны с агавами, а за цельным большим стеклом главного окна ветвился и тянулся ещг выше дуб.

Олег не просто сел - он всем телом испытывал удобство этого кресла, как хорошо выгибается в нгм спина и как плавно шея и голова ещг могут быть откинуты дальше.

- Что за роскошь! - сказал он.- Я не попирал такой роскоши... наверное, лет пятнадцать.

(Если уж ему так нравится кресло, почему он себе такого не купил?)

- Итак - что вы загадали? - спросила Зоя с тем поворотом головы и тем выражением глаз, которые для этого подходили.

Сейчас, когда они уединились в этой комнате и сели в эти кресла с единственной целью разговаривать,- от одного слова, от тона, от взгляда зависело, пойдгт ли разговор порхающий или тот, который взрезывает суть. Зоя вполне была готова к первому, но пришла она сюда, предчувствуя второй.

И Олег не обманул. Со спинки кресла, не отрывая головы, он сказал торжественно - в окно, выше нег:

- Я загадал... Поедет ли одна девушка с золотой чглкой... к нам на целину.

И лишь теперь посмотрел на нег. Зоя выдержала взгляд:

- Но что там ждгт эту девушку? Олег вздохнул: {116}

- Да я вам уже рассказывал. Веселого мало. Водопровода нет. Утюг на древесном огне. Лампа керосиновая. Пока мокро - грязь, как подсохнет пыль. Хорошего никогда ничего не наденешь.

Он не упускал перечислять дурного - будто для того, чтобы не дать ей возможности пообещать! Если нельзя никогда хорошо одеться, то действительно - что это за жизнь? Но, как ни удобно жить в большом городе, знала Зоя, то жить - не с городом. И хотелось ей прежде не тот поселок представить, а этого человека понять.

- Я не пойму - что вааас там держит?

Олег рассмеялся:

- Министерство внутренних дел! - что!

Он все так же лежал головой на спинке, наслаждаясь.

Зоя насторожилась.

- Я так и заподозрила. Но, позвольте, вы же.... русский?

- Да стопроцентный русак! Могу я иметь черные волосы?

И поправил их.

Зоя пожала плечами:

- Но тогда - почему же вас?..

Олег вздохнул:

- Эх, до чего же несведующая растет молодежь! Мы росли - понятия не имели об уголовном кодексе, и что там есть за статьи, пункты, и как их можно трактовать рааасашаиараиатаеалаьанао. А вы живете здесь, в центре этого всего края, и даже не знаете элементарного различия между ссыльно-поселенцем и административно-ссылным.

- А какая же?...

- Я - административно-ссыльный. Я сослан не по националному признаку, а - лаиачанао, как Олег Филимонович Костоглотов, понимаете? - Он рассмеялся. - "Личный почетный гражданин", которому не место среди честных граждан.

И блестнул на нее темными глазами.

Но она не испугалась. То есть испугалась, но как-то поправимо.

- И... на сколько же вы сосланы? - тихо спросила она.

- Наааваеачанао! - громыхнул он.

У нее даже в ушах зазвенело.

- Пожизненно? - переспросила она полушепотом.

- Нет, именно наааваеачанао! - настаивал Костоглотов. - В бумаге было написано наааваеачанао. Если пожизненно - так хоть гроб можно оттуда потом вывезти, а уж навечно - наверно, и гроб нельзя. Солнце потухнет всг равно нельзя, вечность-то - длинней.

Вот теперь действительно сердце ее сжалось. Все неспроста - и шрам этот, и вид у него бывает жестокий. Он может быть убийца, страшный человек, он может быть тут ее и задушит, недорого возмет...

Но Зоя не повернула кресла, чтобы легче бежать. Она толко отложила вышивание (еще к нему не притронулась). И глядя {117} смело на Костоглотова, который не напрягся, не разволновался, а по-прежнему удобно устроен был в кресле, спросила, волнуясь сама:

- Если вам тяжело - то вы не говорите мне. А если можете - скажите: такой ужасный приговор - за что?..

Но Костоглотов не только не был удручгн сознанием преступления, а с совершенно беззаботной улыбкой ответил:

- Никакого приговора, Зоенька, не было. Вечную ссылку я получил - по наряду.

- По... наряду??

- Да, так называется. Что-то вроде фактуры. Как с базы на склад выписывают: мешков столько-то, бочгнков столько-то... Использованная тара...

Зоя взялась за голову:

- Подождите... Не понимаю. Это - может быть?.. Это - вас так?.. Это - всех так?..

- Нет, нельзя сказать, чтобы всех. Чистый десятый пункт - не посылают, а десятый с одиннадцатым - уже посылают.

- А что такое одиннадцатый?

- Одиннадцатый? - Костоглотов подумал.- Зоенька, я вам что-то много рассказываю, вы с этим матерьяльцем дальше поосторожней, а то можете подзаработать тоже. У меня был основной приговор - по десятому пункту, семь лет. Уж кому давали меньше восьми лет - поверьте, это значит - совсем ничего не было, просто из воздуха дело сплетено. Но был и одиннадцатый, а одиннадцатый значит - групповое дело. Сам по себе одиннадцатый пункт срока как бы не увеличивает - но раз была нас группа, вот и разослали по вечным ссылкам. Чтобы мы на старом месте никогда опять не собрались. Теперь понятно?

Нет, ей было ещг не понятно.

- Так это была...- она смягчила,- ну, как говорится - шайка?

И вдруг Костоглотов звонко расхохотался. И оборвал и насупился также вдруг.

- А здорово получилось. Как и моего следователя, вас не удовлетворило слово "группа". Он тоже любил называть нас - шайка. Да, нас была шайка шайка студентов и студенток первого курса.- Он грозно посмотрел.- Я понимаю, что здесь курить нельзя, преступно, но всг-таки закурю, ладно? Мы собирались, ухаживали за девочками, танцевали, а мальчики ещг разговаривали о политике. И о... Самом. Нас, понимаете ли, кое-что не устраивало. Мы, так сказать, не были в восторге. Двое из нас воевали и как-то ожидали после войны кое-чего другого. В мае перед экзаменами - всех нас загребли, и девчгнок тоже.

Зоя ощущала смятение... Она опять взяла в руки вышиванье. С одной стороны он говорил опасные вещи, которые не только не следовало никому повторять, но даже слушать, но даже держать открытыми ушные раковины. А с другой стороны было огромное облегчение, что они никого не заманивали в тгмные переулки, не убивали. {118}

Она глотнула.

- Я не понимаю... вы всг-таки - даеалааалаиа-атао что?

- Как что? - он затягивался и выпускал дым. Какой он был большой, такая маленькая была папироска.- Я ж вам говорю: учились. Пили вино, если позволяла стипендия. Ходили на вечеринки. И вот девчгнок замели вместе с нами. И дали им по пять лет...- Он посмотрел на нег пристально.- Вы - на себе это вообразите. Вот вас берут перед экзаменами второго семестра - и в мешок.

Зоя отложила вышиванье.

Всг страшное, что она предчувствовала услышать от него - оказалось каким-то детским.

- Ну, а вам, мальчикам - зачем это всг нужно было?

- Что? - не понял Олег.

- Ну вот это... быть недовольными... Чего-то там ожидать...

- Ах, в самом деле! Ну да, в самом деле! - покорно рассмеялся Олег.Мне это в голову не приходило. Вы опять сошлись с моим следователем, Зоенька. Он говорил то же самое. Креслице вот хорошее! На койке так не посидишь.

Олег опять устроился со всем удобством и покуривая смотрел, прищурившись, в большое окно с цельным стеклом.

Хотя шло к вечеру, но пасмурный ровный денгк не темнел, а светлел. Всг растягивался и редел облачный слой на западе, куда и выходила как раз эта комната углом.

Вот только теперь Зоя по-серьгзному взялась вышивать - и с удовольствием делала стежки. И они молчали. Олег не хвалил ег за вышивание, как прошлый раз.

- И что ж... ваша девушка? Тоже была там? - спросила Зоя, не поднимая головы от работы.

- Д-да...- сказал Олег, не сразу пройдя это "д", не то думая о другом.

- А где ж она теперь?

- Теперь? На Енисее.

- Так вы просто не можете с ней соединиться?

- И не пытаюсь,- безучастно говорил он. Зоя смотрела на него, а он в окно. Но почему ж он тогда не женится здесь, у себя?

- А что, это очень трудно - соединиться? - придумала она спросить.

- Для нерегистрированных - почти невозможно,- рассеянно сказал он.Но дело в том, что - незачем.

- А у вас карточки ег нет с собой?

- Карточки? - удивился он.- Заключгнным карточек иметь не положено. Рвут.

- Ну, а какая она была из себя? Олег улыбнулся, прижмурился:

- Спускались волосы до плеч, а на концах - р-раз, и заворачивались кверху. В глазах, вот как в ваших всегда насмешечка, {119} а у нег всегда немножко грусть. Неужели уж человек так предчувствует свою судьбу, а?

- Вы в лагере вместе были?

- Не-ет.

- Так когда же вы с ней расстались?

- За пять минут до моего ареста... Ну, то есть, май ведь был, мы долго у нег сидели в садике. Уже во втором часу ночи я с ней простился и вышел и через квартал меня взяли. Прямо, машина на углу стояла.

- А ег?!

- Через ночь.

- И больше никогда не виделись?

- Ещг один раз виделись. На очной ставке. Я уже острижен был. Ждали, что мы будем давать друг на друга показания. Мы - не дали.

Он вертел окурок, не зная, куда его деть.

- Да вон туда,- показала она на сверкающую чистую пепельницу председательского места.

А облачка на западе всг растягивало, и уже нежно-жглтое солнышко почти распеленилось. И даже закоренело-упрямое лицо Олега смягчилось в нгм.

- Но почему же вы теперь-то?! - сочувствовала Зоя.

- Зоя! - сказал Олег твердо, но остановился подумать.- Вы сколько-нибудь представляете - что ждгт в лагере девушку, если она хороша собой? Если ег где-нибудь по дороге в воронке не изнасилуют блатные впрочем, они всегда успеют это сделать и в лагере,- в первый же вечер лагерные дармоеды, какие-нибудь кобели нарядчики, пайкодатчики подстроят так, что ег поведут голую в баню мимо них. И тут же она будет назначена кому. И уже со следующего утра ей будет предложено: жить с таким-то и иметь работу в чистом тгплом месте. Ну, а если откажется - ег постараются так загнать и припечь, чтоб она сама приползла проситься.- Он закрыл глаза.Она осталась в живых, благополучно кончила срок. Я ег не виню, я понимаю. Но и... всг. И она понимает.

Молчали. Солнце проступило в полную ясность, и весь мир сразу повеселел и осветился. Чгрными и ясными проступили деревья сквера, а здесь, в комнате, вспыхнула голубая скатерть и зазолотились волосы Зои.

- ...Одна из наших девушек кончила с собой... Ещг одна жива... Тргх ребят уже нет... Про двоих не знаю...

Он свесился с кресла на бок, покачался и прочгл:

Тот ураган прошгл... Нас мало уцелело... На перекличке дружбы многих нет...

И сидел так, вывернутый, глядя в пол. В какую только сторону не торчали и не закручивались волосы у него на темени! их надо было два раза в день мочить и приглаживать, мочить и приглаживать. {120}

Он молчал, но все, что Зоя хотела слышать - она уже слышала. Он был прикован к своей ссылке - но не за убийство; он не был женат - но не из-за пороков; через столько лет он нежно говорил ей о бывшей невесте - и видимо был способен к настоящему чувству.

Он молчал и она молчала, поглядывая то на вышивание, то на него. Ничего в нем не было хоть сколько-нибудь красивого, но и безобразного сейчас она не находила. К шраму можно привыкнуть. Как говорит бабушка: "тебе не красивого надо, тебе хорошего надо". Устойчивость и силу после всего перенесенного вот это Зоя ясно ощущала в нем, силу проверенную, которую она не встречала в своих мальчишках.

Она делала стежки и почувствовала его рассматривающий взгляд.

Исподлобя глянула навстречу.

Он стал говорит очень выразительно, все время втягивая ее взглядом:

Кого позвать мне?... С кем мне поделиться

Той грустной радостью, что я остался жив?

- Но вот вы уже поделились! - шепотом сказала она, улыбаясь ему глазами и губами.

Губы у нее были не розовые, но как будто и не накрашенные. Они были между алым и оранжевым - огневатые, цвета светлого огня.

Нежное желтое предвечернее солнце оживляло нездоровый цвет и его худого больного лица. В этом темном свете казалось, что он не умрет, что он выживет.

Олег тряхнул головой, как после печальной песни гитарист переходит на веселую.

- Эх, Зоенька! Устройте уж мне праздник до конца! Надоели мне эти белые халаты. Покажите мне не медсестру, а городскую красивую девушку! Ведь в Уш-Тереке мне такой не повидать.

- Но откуда же я вам возьму красивую девушку? - плутовала Зоя.

- Только снимите халат на минутку. И - пройдитесь!

И он отъехал на кресле, показывая, где ей пройтись.

- Но я же на работе, - еще возражала она. - Я же не имею пра...

То ли они слишком долго проговорили о мрачном, то ли закатное солнце так весело трещало лучами в комнате, - но Зоя почувствовала тот толчек, тот прилив, что это сделать можно и выйдет хорошо.

Она откинула вышиванье, вспрыгнула с кресла, как девчгнка, и уже расстегивала пуговицы, чуть наклоняясь вперед, торопясь, будто собираясь не пройтись, а пробежаться.

- Да тяните же! - броила она ему одну руку, как не свою. Он потянул - и рукав стащился. - Вторую! - танцевалным движением через спину обернулась она, и он стащил другой рукав, {121} халат остался у него на коленях, а она - пошла по комнате. Она пошла как манекенщица - в меру изгибаясь и в меру прямо, то поводя руками на ходу, то приподнимая их.

Так она прошла несколько шагов, оттуда обернулась и замерла - с отведенными руками.

Олег держал халат Зои у груди, как обнял, смотрел же на нег распяленными глазами.

- Браво! - прогудел он.- Великолепно.

Что-то было даже в свечении голубой скатерти - этой узбекской невычерпаемой голубизны, вспыхнувшей от солнца - что продолжало в нгм вчерашнюю мелодию узнавания, прозревания. К нему возвращались все непутгвые, запутанные, невозвышенные желания. И радость мягкой мебели, и радость уютной комнаты - после тысячи лет неустроенного, ободранного, бесприклонного житья. И радость смотреть на Зою, не просто любоваться ею, но умноженная радость, что он любуется не безучастно, а посягательно. Он, умиравший полмесяца назад!

Зоя победно шевельнула огневатыми губами и с лукаво-важным выражением, будто зная ещг какую-то тайну,- прошла ту же дорожку в обратную сторону до окна. И ещг раз обернувшись к нему, стала так.

Он не поднялся, сидел, но снизу вверх чгрною метглкою головы тянулся к ней.

По каким-то признакам,- их воспринимаешь, а не назовгшь, в Зое чувствовалась сила - не та, которая нужна, чтобы перетаскивать шкафы, но другая, требующая встречной силы же. И Олег радовался, что кажется он может этот вызов принять, кажется он способен померяться с ней.

Все страсти жизни возвращались в выздоравливающее тело! Все!

- Зо-я! - нараспев сказал Олег,- Зо-я! А как вы понимаете свог имя?

- Зоя - это жизнь! - ответила она чгтко, как лозунг. Она любила это объяснять. Она стояла, заложив руки к подоконнику, за спину - и вся чуть набок, перенеся тяжесть на одну ногу. Он улыбался счастливо. Он вомлел в нег глазами.

- А к зо-о? К зо-о-предкам вы не чувствуете иногда своей близости?

Она рассмеялась в тон ему:

- Все мы немножечко им близки. Добываем пищу, кормим детгнышей. Разве это так плохо?

И тут бы, наверно, ей остановиться! Она же, возбуждгнная таким неотрывным, таким поглощающим восхищением, какого не встречала от городских молодых людей, каждую субботу без труда обнимающих девушек хоть на танцах,она ещг выбросила обе руки, и прищглкивая обеими, всем корпусом завиляла, как это полагалось при исполнении модной песенки из индийского фильма:

- А-ва-рай-я-а-а! А-ва-рай-я-а-а! {122}

Но Олег вдруг помрачнел и попросил:

- Не надо! Этой песни - не надо, Зоя.

Мгновенно она приняла благопристойный вид, будто не пела и не извивалась только что.

- Это - из "Бродяги",- сказала она.- Вы не видели?

- Видел.

- Замечательный фильм! Я два раза была! - (Она была четыре раза, но постеснялась почему-то выговорить.) - А вам не нравится? Ведь у Бродяги ваша судьба.

- Только не моя,- морщился Олег. Он не возвратился к прежнему светлому выражению, и уже жглтое солнце не теплило его, и видно было, как же он всг-таки болен.

- Но он тоже вернулся из тюрьмы. И вся жизнь разрушена.

- Это всг - фокусы. Он - типичный блатарь. Урка.

Зоя протянула руку за халатом.

Олег встал, расправил халат и подал ей надеть.

- А вы их не любите? - Она поблагодарила кивком и теперь застггивалась.

- Я их ненавижу.- Он смотрел мимо нег, жестоко, и челюсть у него чуть-чуть сдвинулась в каком-то неприятном движении.- Это хищные твари, паразиты, живущие только за счгт других. У нас тридцать лет звонили, что они перековываются, что они "социально-близкие", а у них принцип: тебя не... тут у них ругательные слова, и очень хлгстко звучит, примерно: тебя не бьют сиди смирно, жди очереди; раздевают соседей, не тебя - сиди смирно, жди очереди. Они охотно топчут того, кто уже лежит, и тут же нагло рядятся в романтические плащи, а мы помогаем им создавать легенды, а песни их даже вот на экране.

- Какие ж легенды? - смотрела, будто провинилась в чгм-то.

- Это - сто лет рассказывать. Ну, одну легенду, если хотите.- Они рядом теперь стояли у окна. Олег без всякой связи со своими словами повелительно взял ег за локти и говорил как младшенькой.- Выдавая себя за благородных разбойников, блатные всегда гордятся, что не грабят нищих, не трогают у арестантов святого костыля - то есть не отбирают последней тюремной пайки, а воруют лишь всг остальное. Но в сорок седьмом году на красноярской пересылке в нашей камере не было ни одного бобра - то есть, не у кого было ничего отнять. Блатных было чуть не полкамеры. Они проголодались - и весь сахар, и весь хлеб стали забирать себе. А состав камеры был довольно оригинальный: полкамеры урок, полкамеры японцев, а русских нас двое политических, я и ещг один полярный лгтчик известный, его именем так и продолжал называться остров в Ледовитом океане, а сам он сидел. Так урки бессовестно брали у японцев и у нас всг дочиста дня три. И вот японцы, ведь их не поймгшь, договорились, ночью бесшумно поднялись, сорвали доски с нар и с криком "банзай!" бросились гвоздить урок! Как они их замечательно били! Это надо было посмотреть!

- И вас? {123}

- Нас-то за что? Мы ж у них хлеба не отбирали. Мы в ту ночь были нейтральны, но переживали во славу японского оружия. И на утро восстановился порядок: и хлеб, и сахар мы стали получать сполна. Но вот что сделала администрация тюрьмы: она половину японцев от нас забрала, а в нашу камеру к битым уркам подсадила ещг небитых. И теперь урки бросились бить японцев - с перевесом в числе, да ведь ещг у них и ножи, у них всг есть. Били они их бесчеловечно, насмерть - и вот тут мы с лгтчиком не выдержали и ввязались за японцев.

- Против русских?

Олег отпустил ег локти и стал выпрямленный. Чуть повгл челюстью с боку на бок:

- Блатарей - я не считаю за русских. Он поднял руку и провгл пальцем по шраму, будто протирая его - от подбородка по низу щеки и на шею:

- Вот там меня и резанули.

13

Нисколько не опала и не размягчилась опухоль Павла Николаевича и с субботы на воскресенье. Он понял это, ещг не поднявшись из постели. Разбудил его рано старый узбек, под утро и всг утро противно кашлявший над ухом.

За окном пробелился пасмурный неподвижный день, как вчера, как позавчера, ещг больше нагнетая тоску. Казах-чабан с утра пораньше сел с подкрещенными ногами на кровати и бессмысленно сидел, как пень. Сегодня не ожидались врачи, никого не должны были звать на рентген или на перевязки, и он, пожалуй, до вечера мог так высидеть. Зловещий Ефрем опять упгрся в заупокойного своего Толстого; иногда он поднимался топтать проход, тряся кровати, но уже хорошо, что к Павлу Николаевичу больше не цеплялся, и ни к кому вообще.

Оглоед как ушгл, так целый день его в палате и не было. Геолог, приятный, воспитанный молодой человек, читал свою геологию, никому не мешал. И остальные в палате держали себя тихо.

Подбадривало Павла Николаевича, что приедет жена. Конечно, ничем реальным она не могла ему помочь, но сколько значило излиться ей: как ему плохо; как ничуть не помог укол; какие противные люди в палате. Посочувствует - и то легче. И попросить ег принести какую-нибудь книжку бодрую, современную. И авторучку - чтобы не попадать так смешно, как вчера, у пацана карандаш одолжал записывать рецепт. Да, и главное же - наказать о грибе, о бергзовом грибе.

В конце концов - не всг потеряно: лекарства не помогут - есть вот разные средства. Самое главное - быть оптимистом.

Понемногу-понемногу, а приживался Павел Николаевич и {124} здесь. После завтрака он дочитывал во вчерашней газете бюджетный доклад Зверева. А тут без задержки принесли и сегодняшнюю. Принял ег Дгмка, но Павел Николаевич велел передать себе и сразу же с удовлетворением прочгл о падении правительства Мендес-Франса (не строй козней! не навязывай парижских соглашений!), в запасе заметил себе большую статью Эренбурга и погрузился в статью о претворении в жизнь решения январского Пленума о крутом увеличении производства продуктов животноводства.

Так Павел Николаевич коротал день, пока объявила санитарка, что к Русанову пришла жена. Вообще, к лежачим больным родственников допускали в палату, но у Павла Николаевича не было сейчас сил идти доказывать, что он лежачий, да и самому вольготнее было уйти в вестибюль от этих унылых, упавших духом людей. И, обмотав тгплым шарфиком шею, Русанов пошгл вниз.

Не всякому за год до серебряной свадьбы остагтся так мила жена, как была Капа Павлу Николаевичу. Ему действительно за всю жизнь не было человека ближе, ни с кем ему не было так хорошо порадоваться успехам и обдумать беду. Капа была верный друг, очень энергичная женщина и умная ("у нег сельсовет работает." - всегда хвастался Павел Николаевич друзьям). Павел Николаевич никогда не испытывал потребности ей изменять, и она ему не изменяла. Это неправда, что переходя выше в общественном положении муж начинает стыдиться подруги своей молодости. Далеко они поднялись с того уровня, на котором женились (она была работница на той самой макаронной фабрике, где в тестомесильном цехе сперва работал и он, но ещг до женитьбы поднялся в фабзавком, и работал по технике безопасности, и по комсомольской линии был брошен на укрепление аппарата совторгслужащих, и ещг год был директором фабрично-заводской девятилетки) - но не расщепились за это время интересы супругов, и от заносчивости не раздуло их. И на праздниках, немного выпив, если публика за столом была простая, Русановы любили вспомнить свог фабричное прошлое, любили громко попеть "Волочаевские дни" и "Мы красная кавалерия - и - про - нас".

Сейчас в вестибюле Капа своей широкой фигурой, со сдвоенной чернобуркой, ридикюлем величиной с портфель и хозяйственной сумкой с продуктами заняла добрых три места на скамье в самом тгплом углу. Она встала поцеловать мужа тгплыми мягкими губами и посадила его на отвгрнутую полу своей шубы, чтоб ему было теплей.

- Тут письмо есть,- сказала она, подгргивая углом губы, и по этому знакомому подгргиванию Павел Николаевич сразу заключил, что письмо неприятное. Во всгм человек хладнокровный и рассудительный, вот с этой только бабьей манерой Капа никогда не могла расстаться: если что новое хорошее ли, плохое, обязательно ляпнуть с порога.

- Ну хорошо,- обиделся Павел Николаевич,- добивай меня, добивай! Если это важней - добивай. {125}

Но, ляпнув, Капа уже разрядилась и могла теперь разговаривать, как человек.

- Да нет же, нет, ерунда! - раскаивалась она.- Ну, как ты? Ну, как ты, Пасик? Об уколе я всг знаю, я ведь и в пятницу звонила старшей сестре, и вчера утром. Если б что было плохое - я б сразу примчалась. Но мне сказали - очень хорошо прошгл, да?

- Укол прошгл очень хорошо,- довольный своей стойкостью, подтвердил Павел Николаевич.- Но обстановочка. Капелька... Обстановочка! - И сразу всг здешнее, обидное и горькое, начиная с Ефрема и Оглоеда, представилось ему разом, и не умея выбрать первую жалобу, он сказал с болью: - Хоть бы уборной пользоваться отдельной от людей! Какая здесь уборная! Кабины не отгорожены! Всг на виду.

(По месту службы Русанов ходил на другой этаж, но в уборную не общего доступа.)

Понимая, как тяжело он попал и что ему надо выговориться, Капа не прерывала его жалоб, а наводила на новые, и так постепенно он их все высказывал до самой безответной и безвыходной - "за что врачам деньги платят?" Она подробно расспросила его о самочувствии во время укола и после укола, об ощущении опухоли и, раскрыв шарфик, смотрела на опухоль и даже сказала, что по ег мнению опухоль чуть-чуть-чуть стала меньше.

Она не стала меньше, Павел Николаевич знал, но всг же отрадно ему было услышать, что может быть - и меньше.

- Во всяком случае не больше, а?

- Нет, только не больше! Конечно, не больше! - уверена была Капа.

- Хоть расти бы перестала! - сказал, как попросил, Павел Николаевич, и голос его был на слезе.- Хоть бы расти перестала! А то если б неделю ещг так поросла - и что же?.. и...

Нет, выговорить это слово, заглянуть туда, в чгрную пропасть, он не мог. Но до чего ж он был несчастен и до чего это было всг опасно!

- Теперь укол завтра. Потом в среду. Ну, а если не поможет? Что ж делать?

- Тогда в Москву! - решительно говорила Капа.- Давай так: если ещг два укола не помогут, то - на самолгт и в Москву. Ты ведь в пятницу позвонил, а потом сам отменил, а я уже звонила Шендяпиным и ездила к Алымовым, и Алымов сам звонил в Москву, и оказывается до недавнего времени твою болезнь только в Москве и лечили, всех отправляли туда, а это они, видишь ли, в порядке роста местных кадров взялись лечить тут. Вообще, всг-таки врачи - отвратительная публика! Какое они имеют право рассуждать о производственных достижениях, когда у них в обработке находится живой человек? Ненавижу я врачей, как хочешь!

- Да, да! - с горечью согласился Павел Николаевич.- Да! Я уж это им тут высказал! {126}

- И учителей ещг ненавижу! Сколько я с ними намучилась из-за Майки! А из-за Лаврика? Павел Николаевич протгр очки:

- Ещг понятно было в мог время, когда я был директором. Тогда педагоги были все враждебны, все не наши, и прямая задача стояла - обуздать их. Но сейчас-то, сейчас мы можем с них потребовать?

- Да, так слушай! Поэтому большой сложности отправить тебя в Москву нет, дорожка ещг не забыта, можно найти основания. К тому же Алымов договорился, что там договорятся - и тебя поместят в очень неплохое место. А?.. Подождгм третьего укола?

Так определгнно они спланировали - и Павлу Николаевичу полегчало на сердце. Только не покорное ожидание гибели в этой затхлой дыре! Русановы были всю жизнь - люди действия, люди инициативы, и только в инициативе наступало их душевное равновесие.

Торопиться сегодня им было некуда, и счастье Павла Николаевича состояло в том, чтобы дольше сидеть здесь с женой, а не идти в палату. Он зяб немного, потому что часто отворялась наружная дверь, и Капитолина Матвеевна вытянула с плеч своих из-под пальто шаль, и окутала его. И соседи по скамье у них попались тоже культурные чистые люди. И так можно было посидеть подольше.

Медленным перебором они обсуждали разные вопросы жизни, прерванные болезнью Павла Николаевича. Лишь того главного избегали они, что над ними висело: худого исхода болезни. Против этого исхода они не могли выдвинуть никаких планов, никаких действий, никаких объяснений. К этому исходу они никак не были готовы - и уж по тому одному невозможен был такой исход. (Правда, у жены мелькали иногда кое-какие мысли, имущественные и квартирные предположения на случай смерти мужа, но оба они настолько были воспитаны в духе оптимизма, что лучше было все эти дела оставить в запутанном состоянии, чем угнетать себя предварительным их разбором или каким-нибудь упадочническим завещанием.)

Они говорили о звонках, вопросах и пожеланиях сотрудников из Промышленного Управления, куда Павел Николаевич перешгл из заводской спецчасти в позапрошлом году. (Не сам он, конечно, вгл промышленные вопросы, потому что у него не было такого узкого уклона, их согласовывали инженера и экономисты, а уже за ними самими осуществлял спецконтроль Русанов.) Работники все его любили, и теперь лестно было узнать, как о нгм беспокоятся.

Говорили и о его расчгтах на пенсию. Как-то получалось, что несмотря на долгую безупречную службу на довольно ответственных местах, он, очевидно, не мог получить мечту своей жизни - персональную пенсию. И даже выгодной ведомственной пенсии - льготной по сумме и по начальным срокам, он тоже мог не получить,- {127} из-за того, что в 1939 не решился, хотя его звали, надеть чекистскую форму. Жаль, а может быть, по неустойчивой обстановке двух последних лет, и не жаль. Может быть, покой дороже.

Они коснулись и общего желания людей жить лучше, всг ясней проявляющегося в последние годы - ив одежде, и в обстановке, и в отделке квартир. И тут Капитолина Матвеевна высказала, что если лечение мужа будет успешное, но растянется, как их предупредили, месяца на полтора-два, то было бы удобно за это время произвести в их квартире некоторый ремонт. Одну трубу в ванной давно нужно было передвинуть, а в кухне перенести раковину, а в уборной надо стены обложить плиткой, в столовой же и в комнате Павла Николаевича необходимо освежить покраской стены: колер сменить (уж она смотрела колера) и обязательно сделать золотой накат, это теперь модно. Против всего этого Павел Николаевич не возражал, но сразу же встал досадный вопрос о том, что хотя рабочие будут присланы по государственному наряду и по нему получат зарплату, но обязательно будут вымогать - не просить, а именно вымогать - доплату от "хозяев". Не то что денег было жалко (впрочем, было жалко и их!), но гораздо важней и обидней высилась перед Павлом Николаевичем принципиальная сторона: за что? Почему сам он получал законную зарплату и премии, и никаких больше чаевых и добавочных не просил? А эти бессовестные хотели получить деньги сверх денег? Уступка здесь была принципиальная, недопустимая уступка всему миру стихийного и мелкобуржуазного. Павел Николаевич волновался всякий раз, когда заходило об этом:

- Скажи, Капа, но почему они так небрежны к рабочей чести? Почему мы, когда работали на макаронной фабрике, не выставляли никаких условий и никакой "лапы" не требовали с мастера? Да могло ли нам это в голову придти?.. Так ни за что мы не должны их развращать! Чем это не взятка?

Капа вполне была с ним согласна, но тут же привела соображение, что если им не заплатить, не "выставить" в начале и в середине, то они обязательно отомстят, сделают что-нибудь плохо и потом сам раскаешься.

- Один полковник в отставке, мне рассказывали, твердо стоял, сказал не доплачу ни копейки! Так рабочие заложили ему в сток ванной дохлую крысу - и вода плохо сходила, и вонью несло.

Так ничего они с ремонтом и не договорились. Сложна жизнь, очень уж сложна, до чего ни тронься.

Говорили о Юре. Он вырос слишком тиховат, нет в нгм руса-новской жизненной хватки. Ведь вот хорошая юридическая специальность, и хорошо устроили после института, но надо признаться, он не для этой работы. Ни положения своего утвердить, ни завести хороших знакомств - ничего он этого не умеет. Вероятно сейчас, в командировке, наделает ошибок. Павел Николаевич очень беспокоился. А Капитолина Матвеевна беспокоилась {128} насчгт его женитьбы. Машину водить навязал ему папа, квартиру отдельную добиваться тоже будет папа - но как доглядеть и подправить с его женитьбой, чтоб он не ошибся? Ведь он такой бесхитростный, его охмурит какая-нибудь ткачиха с комбината, ну положим с ткачихой ему негде встретиться, в таких местах он не бывает, но вот теперь в командировке? А этот лггкий шаг безрассудного регистрирования - ведь он губит жизнь не одного молодого человека, но усилия всей семьи! Как Шендяпиных дочка в пединституте чуть не вышла за своего однокурсника, а он - из деревни, мать его - простая колхозница, и надо себе представить квартиру Шендяпиных, их обстановку, и какие ответственные люди у них бывают в гостях - и вдруг бы за столом эта старушка в белом платочке - свекровь! Чгрт его знает... Спасибо, удалось опорочить жениха по общественной линии, спасли дочь.

Другое дело - Авиета, Алла. Авиета - жемчужина русановской семьи. Отец и мать не припоминают, когда она доставляла им огорчения или заботы, ну, кроме школьного озорничанья. И красавица, и разумница, и энергичная, очень правильно понимает и бергт жизнь. Можно не проверять ег, не беспокоиться - она не сделает ошибочного шага ни в малом, ни в большом. Только вот за имя обижается на родителей: не надо, мол, было фокусничать, называйте теперь просто Аллой. Но в паспорте - Авиета Павловна. Да ведь и красиво. Каникулы кончаются, в среду она прилетает из Москвы и примчится в больницу обязательно.

С именами - горе: требования жизни меняются, а имена остаются навсегда. Вот уже и Лаврик обижается на имя. Сейчас-то в школе Лаврик и Лаврик, никто над ним не зубоскалит, но в этом году получать паспорт, и что ж там будет написано? Лаврентий Павлович. Когда-то с умыслом так и рассчитали родители: пусть носит имя министра, несгибаемого сталинского соратника, и во всгм походит на него. Но вот уже второй год, как сказать "Лаврентий Павлыч" вслух пожалуй поостережгшься. Одно выручает - что Лаврик рвгтся в военное училище, а в армии по имени-отчеству звать не будут.

А так, если шепотком спросить: зачем это всг делалось? Среди Шендяпиных тоже думают, но чужим не высказывают: даже если предположить, что Берия оказался двурушник и буржуазный националист, и стремился к власти - ну хорошо, ну судите его, ну расстреляйте закрытым порядком, но зачем же объявлять об этом простому народу? Зачем колебать его веру? Зачем вызывать сомнения? В конце концов можно было бы спустить до определгнного уровня закрытое письмо, там всг объяснить, а по газетам пусть считается, что умер от инфаркта. И похоронить с почгтом.

И о Майке, самой младшей, говорили. В этом году полиняли все Майкины пятгрки, и не только она уже не отличница, и с дочки почгта сняли, но даже и четвгрок у нег немного. А всг из-за перехода в пятый класс. В начальных классах была у нег всг время одна учительница, знала ег, и родителей знала - и {129}

Майя училась великолепно. А в этом году у нег двадцать учителей-предметников, придгт на один урок в неделю, он их и в лицо не знает, жмгт свой учебный план, а о том, какая травма наносится ребгнку, как калечится его характер - разве об этом он думает? Но Капитолина Матвеевна не пожалеет сил, а через родительский комитет наведгт в этой школе порядок.

Так говорили они обо всгм-обо всгм, не один час, но - вяло шли их языки, и разговоры эти, скрывая от другого, каждый ощущал как не деловое. Всг опущено было в Павле Николаевиче внутри, не верилось в реальность людей и событий, которые они обсуждали, и делать ничего не хотелось, и даже лучше всего сейчас было бы лечь, опухоль приложить к подушке и укрыться.

А Капитолина Матвеевна весь разговор вела через силу потому, что ридикюль прожигало ей письмо, полученное сегодня утром из К* от брата Миная. В К* Русановы жили до войны, там прошла их молодость, там они женились, и все дети родились там. Но во время войны они эвакуировались сюда, в К* не вернулись, квартиру же сумели передать брату Капы.

Она понимала, что мужу сейчас не до таких известий, но и известие-то было такое, что им не поделишься просто с хорошей знакомой. Во всгм городе у них не было ни одного человека, кому б это можно было рассказать с объяснением всего смысла. Наконец, во всгм утешая мужа, и сама ж она нуждалась в поддержке! Она не могла жить дома одна с этим неразделгнным известием. Из детей только, может быть Авиете можно было всг рассказать и объяснить. Юре - ни за что. Но и для этого надо было посоветоваться с мужем.

А он, чем больше сидел с нею здесь, тем больше томел, и всг невозможнее казалось поговорить с ним именно о главном.

Подходило время ей так и так уезжать, и из хозяйственной сумки она стала вынимать и показывать мужу, что привезла ему кушать. Рукава ег шубы так уширены были манжетами из чернобурки, что едва входили в раззявленную пасть сумки.

И тут-то, увидев продукты (которых и в тумбочке у него ещг оставалось довольно), Павел Николаевич вспомнил другое, что было ему важнее всякой еды и питья, и с чего сегодня и надо было начинать - вспомнил чагу, бергзовый гриб! И, оживясь, он стал рассказывать жене об этом чуде, об этом письме, об этом докторе (может - и шарлатане) и о том, что надо сейчас придумать, кому написать, кто набергт им в России этого гриба.

- Ведь там у нас, вокруг К*,- бергзы сколько угодно. Что стоит Минаю мне это организовать?! Напиши Минаю сейчас же! Да и ещг кому-нибудь, есть же старые друзья, пусть позаботятся! Пусть все знают, в каком я положении!

Ну, он сам заговорил о Минае и о К*! И теперь, лишь письма самого не доставая, потому что брат писал в каких-то мрачных выражениях, а только отгибая и отпуская щглкающий капканом замок ридикюля, Капа сказала:

- Ты знаешь, Паша, трезвонить ли о себе в К* - это надо {130} подумать... Минька пишет... Ну, может это ещг неправда... Что появился у них в городе... Родичев... И будто бы ре-а-би-ли-ти-ро-ван... Может это быть, а?

Пока она выговаривала это мерзкое длинное слово "ре-а-би-ли-ти-рован" и смотрела на замок ридикюля, уже склоняясь достать и письмо,- она пропустила то мгновение, что Паша стал белей белья.

- Что ты?? - вскрикнула она, пугаясь больше, чем была напугана этим письмом сама.- Что ты?!

Он был откинут к спинке и женским движением стягивал на себе ег шаль.

- Да ещг может нет! - она подхватилась сильными руками взять его за плечи, в одной руке так и держа ридикюль, будто стараясь навесить ему на плечо.- Ещг может нет! Минька сам его не видел. Но - люди говорят...

Бледность Павла Николаевича постепенно сходила, но он весь ослабел - в поясе, в плечах, и ослабели его руки, а голову так и выворачивала на бок опухоль.

- Зачем ты мне сказала? - несчастным, очень слабым голосом произнгс он.- Неужели у меня мало горя? Неужели у меня мало горя?..- И он дважды произвгл без слез плачущее вздрагивание грудью и головой.

- Ну, прости меня, Пашенька! Ну, прости меня, Пасик! - она держала его за плечи, а сама тоже трясла и трясла своей завитой львиной причгской медного цвета.- Но ведь и я теряю голову! И неужели он теперь может отнять у Миная комнату? Нет, вообще, к чему это идгт? Ты помнишь, мы уже слышали два таких случая?

- Да при чгм тут комната, будь она проклята, пусть забирает,плачущим шгпотом ответил он ей.

- Ну как проклята? А каково сейчас Минаю стесниться?

- Да ты о муже думай! Ты думай - я как?.. А про Гузуна он не пишет?

- Про Гузуна нет... А если они все теперь начнут возвращаться - что ж это будет?

- Откуда я знаю! - придушенным голосом отвечал муж.- Какое ж они право имеют теперь их выпускать?.. Как же можно так безжалостно травмировать людей?

14

Так ждал Русанов хоть на этом свидании приободриться, а получилось во много тошней, лучше бы Капа совсем и не приезжала. Он поднимался по лестнице шатаясь, вцепясь в перила, чувствуя, как всг больше его разбирает озноб. Капа не могла провожать его наверх одетая - бездельница-санитарка специально стояла и не пускала, так ег Капа и погнала проводить Павла {131}

Николаевича до палаты и отнести сумку с продуктами. За дежурным столиком лупоглазая эта сестра Зоя, которая почему-то понравилась Русанову в первый вечер, теперь, загородясь ведомостями, сидела и кокетничала с неотгсанным Оглоедом, мало думая о больных. Русанов попросил у нег аспирин, она тут же заученно-бойко ответила, что аспирин только вечером. Но всг ж дала померить температуру. И потом что-то ему принесла.

Сами собой поменялись продукты. Павел Николаевич лгг, как мечтал: опухоль - в подушку (ещг удивительно, что здесь были мягкие подушки, не пришлось везти из дому свою), и накрылся с головой.

В нгм так замотались, заколотились, огнгм налились мысли, что всг остальное тело стало бесчувственным, как от наркоза, и он уже не слышал глупых комнатных разговоров и, потрясываясь вместе с половицами от ходьбы Ефрема, не чувствовал этой ходьбы. И не видел он, что день разгулялся, перед заходом где-то проглянуло солнце, только не с их стороны здания. И полгта часов он не замечал. Он засыпал, может быть от лекарства, и просыпался. Как-то проснулся уже при электрическом свете, и опять заснул. И опять проснулся среди ночи, в темноте и тишине.

И почувствовал, что сна больше нет, отпала его благодетельная пелена. А страх - весь тут, вцепился в нижнюю середину груди и сжимал.

И разные-разные-разные мысли стали напирать и раскручиваться: в голове Русанова, в комнате и дальше, во всей просторной темноте.

Даже никакие не мысли, а просто - он боялся. Просто - боялся. Боялся, что Родичев вдруг вот завтра утром прорвгтся через сестгр, через санитарок, бросится сюда и начнгт его бить. Не правосудия, не суда общественности, не позора боялся Русанов, а просто, что его будут бить. Его били всего один раз в жизни - в школе, в его последнем шестом классе: поджидали вечером у выхода, и ножей ни у кого не было, но на всю жизнь осталось это ужасное ощущение со всех сторон тебя встречающих костистых жестоких кулаков.

Как покойник представляется нам потом долгие годы таким, каким мы последний раз видели его юношей, если даже за это время он должен был стать стариком, так и Родичев, который через восемнадцать лет должен бы был вернуться инвалидом, может быть глухим, может быть скрюченным,- сейчас виделся Русанову тем прежним загорелым здоровяком, с гантелями и гирей, на их общем длинном балконе в его последнее перед арестом воскресенье. Голый до пояса, он подозвал:

- Пашка! Иди сюда! На-ка пощупай бицепсы. Да не брезгуй, жми! Понял теперь, что значит инженер новой формации? Мы не рахитики, какие-нибудь там Эдуарды Христофоровичи, мы - люди гармонические. А ты вот хиловатый стал, засыхаешь за кожаной дверью. Иди к нам на завод, в цех устрою, а? Не хочешь?.. Ха-га!.. {132}

Захохотал и пошгл мыться, напевая:

Мы - кузнецы, и дух наш молод.

Вот этого-то здоровяка Русанов и представил сейчас врывающимся сюда, в палату, с кулаками. И не мог стряхнуть с себя ложный образ.

С Родичевым они были когда-то друзья, в одной комсомольской ячейке, эту квартиру получали вместе от фабрики. Потом Родичев пошгл по линии рабфака и института, а Русанов - по линии профсоюза и по анкетному хозяйству. Сперва начали не ладить жгны, потом и сами они, Родичев часто разговаривал с Русановым в оскорбительном тоне, да и вообще держался слишком безответственно, противопоставлял себя коллективу. Бок о бок с ним жить стало невыносимо и тесно. Ну, да всг сошлось, и погорячились, конечно, и дал на него Павел Николаевич такой материал: что в частном разговоре с ним Родичев одобрительно высказывался о деятельности разгромленной Промпартии и намеревался у себя на заводе сколотить группу вредителей. (Прямо так он не говорил, но по своему поведению мог говорить и мог намереваться.)

Только Русанов очень просил, чтоб имя его нигде не фигурировало в деле, и чтобы не было очной ставки. Но следователь гарантировал, что по закону и не требуется открывать Русанова, и не обязательна очная ставка - достаточно будет признания самого обвиняемого. Даже первоначальное русановское заявление можно не подшивать в том следственного дела, так что обвиняемый, подписывая 206-ю статью, нигде не встретит фамилию своего соседа по квартире.

И так бы всг гладко прошло, если б не Гузун - секретарь заводского парткома. Ему из органов пришла выписка, что Родичев - враг народа, на предмет исключения его из партии первичной ячейкой. Но Гузун упгрся и стал шуметь, что Родичев - наш парень, и пусть ему дадут подробные материалы. На свою голову и нашумел, через два дня в ночь арестовали и его, а на третье утро благополучно исключили и Родичева, и Гузуна - как членов одной контрреволюционной подпольной организации.

Но Русанова теперь прокололо то, что за эти два дня, пока Гузуна уламывали, ему всг-таки вынуждены были сказать, что материал поступил от Русанова. Значит, встретившись с Родичевым там (а раз они пошли по одному делу, так могли в конце концов и встретиться), Гузун скажет Родичеву - и вот почему Русанов так опасался теперь этого зловещего возврата, этого воскрешения из мгртвых, которого никогда нельзя было вообразить.

Хотя, конечно, и жена Родичева могла догадаться, только жива ли она? Капа так намечала: как только Родичева арестуют, так Катьку Родичеву сейчас же выселить, и захватить всю квартиру, и балкон тогда будет весь их. (Теперь смешно, что комната в четырнадцать метров в квартире без газа могла иметь такое {133} значение. Ну, да ведь и дети росли.) Операция эта с комнатой была уже вся согласована, и пришли Катьку выселять, но она выкинула номер заявила, что беременна. Настояли проверить - принесла справку. А по закону беременную выселять нельзя. И только к следующей зиме ег выселили, а длинные месяцы пришлось терпеть, и жить с ней обок - пока она носила, пока родила и ещг до конца декретного. Ну, правда, теперь ей Капа пикнуть не давала на кухне, и Аве уже шгл пятый год, она очень смешно ег дразнила.

Сейчас, лгжа на спине, в темноте посапывающей и похрапывающей палаты (лишь лггкий отсвет настольной лампы сестры из вестибюля достигал сюда через стеклянную матовую дверь) Русанов бессонным ясным умом пытался разобраться, почему его так взбалмошили тени Родичева и Гузуна и испугался ли бы он, если б вернулся кто-то из других, чью виновность он тоже мог установить: тот же Эдуард Христофорович, инженер буржуазного воспитания, назвавший Павла при рабочих дураком (а сам потом признался, что мечтал реставрировать капитализм); та стенографистка, которая оказалась виновна в искажении речи важного начальника, покровителя Павла Николаевича, а начальник в речи эти слова совсем не так говорил; тот неподатливый бухгалтер (ещг к тому ж оказался и сыном священника, и скрутили его в одну минуту); жена и муж Ельчанские; да мало ли..?

Ведь никого ж из них Павел Николаевич не боялся, он всг смелее и открытое помогал устанавливать вину, даже два раза ходил на очные ставки, там повышал голос и изобличал. Да тогда и не считалось вовсе, что идейной непримиримости надо стыдиться! В то прекрасное честное время, в тридцать седьмом-тридать восьмом году, заметно очищалась общественная атмосфера, так легко стало дышаться! Все лгуны, клеветники, слишком смелые любители самокритики или слишком заумные интеллигентики - исчезли, заткнулись, притаились, а люди принципиальные, устойчивые, преданные, друзья Русанова и сам он, ходили с достойно поднятой головой.

И вот теперь какое-то новое, мутное, нездоровое время, что этих прежних своих лучших гражданских поступков надо стыдиться? Или даже за себя бояться?

Какая чушь. Да всю свою жизнь перебирая, Русанов не мог упрекнуть себя в трусости. Ему не приходилось бояться! Может быть он не был какой-нибудь особо-храбрый человек, но и случая такого не припоминалось, чтобы проявил трусость. Нет оснований предполагать, что он испугался бы на фронте просто на фронт его не взяли как ценного, опытного работника. Нельзя утверждать, что он растерялся бы под бомбгжкой или в пожаре - но из К* они уехали до бомбгжек, и в пожар он не попадал никогда. Так же никогда он не боялся правосудия и закона, потому что закона он не нарушал, и правосудие всегда защищало его и поддерживало. И не боялся он разоблачений общественности - потому что общественность тоже была всегда за него. И в областной газете {134} не могла бы появиться неприличная заметка против Русанова, потому что или Александр Михалыч или Нил Прокофьич всегда б ег остановили. А центральная газета не могла бы до Русанова опуститься. Так и прессы он тоже никогда не боялся.

И пересекая Чгрное море на пароходе, он нисколько не боялся морской глубины. А боялся ли он высоты - нельзя сказать, потому что не был он так пустоголов, чтобы лазить на горы или на скалы, а по роду своей работы не монтировал мостов.

Род работы Русанова в течении уже многих лет, едва ли не двадцати, был - анкетное хозяйство. Должность эта в разных учреждениях называлась по-разному, но суть была всегда одна. Только неучи да несведущие посторонние люди не знают, какая это ажурная тонкая работа. Каждый человек на жизненном пути заполняет немалое число анкет, и в каждой анкете - известное число вопросов. Ответ одного человека на один вопрос одной анкеты - это уже ниточка, навсегда протянувшаяся от человека в местный центр анкетного хозяйства. От каждого человека протянуты таким образом сотни ниточек, а всего их сходятся многие миллионы, и если б ниточки эти стали видимы, то всг небо оказалось бы в паутине, а если б они стали материально-упруги, то и автобусы, и трамваи, и сами люди потеряли бы возможность двигаться, и ветер не мог бы вдоль улицы пронести клочков газеты или осенних листьев. Но они не видимы и не материальны, а однако чувствуются человеком постоянно. Дело в том, что так называемые кристальные анкеты - это как абсолютная истина, как идеал, они почти не достижимы. На каждого живого человека всегда можно записать что-нибудь отрицательное или подозрительное, каждый человек в чгм-нибудь виноват или что-нибудь утаивает, если разобраться дотошно.

Из этого постоянного ощущения незримых ниточек естественно рождается у людей и уважение к тем лицам, кто эти ниточки вытягивает, кто ведгт это сложнейшее анкетное хозяйство. Авторитет таких лиц.

Пользуясь ещг одним сравнением, уже музыкальным, Русанов, благодаря своему особому положению, обладал как бы набором дощечек ксилофона и мог по выбору, по желанию, по соображениям необходимости ударять по любой из дощечек. Хотя все они были равно деревянные, но голос был у каждой свой.

Были дощечки, то есть пригмы, самого нежного, осторожного действия. Например, желая какому-нибудь товарищу передать, что он им недоволен, или просто предупредить, немного поставить на место, Русанов умел особыми ладами здороваться. Когда тот человек здоровался (разумеется, первый), Павел Николаевич мог ответить деловито, но не улыбнуться; а мог, сдвинув брови (это он отрабатывал в рабочем кабинете перед зеркалом), чуть-чуть замедлить ответ - как будто он сомневался, надо ли, собственно, с этим человеком здороваться, достоин ли тот - и уж после этого поздороваться (опять же: или с полным поворотом головы, или с неполным, или вовсе не поворачивая). Такая маленькая {135} задержка всегда имеет, однако, значительный эффект. В голове работника, который был приветствован с такой заминкой или холодком, начинались деятельные поиски тех грехов, в которых этот работник мог быть виноват. И, поселив сомнение, заминка удерживала его, может быть, от неверного поступка, на грани которого работник уже был, но Павел Николаевич лишь с опозданием получил бы об этом сведения.

Более сильным средством было, встретив человека (или позвонив ему по телефону, или даже специально вызвав его), сказать: "Зайдите, пожалуйста, ко мне завтра в десять часов утра".- "А сейчас нельзя?" - обязательно спросит человек, потому что ему хочется скорее выяснить, зачем его вызывают, и скорее исчерпать разговор.- "Нет, сейчас нельзя",- мягко, но строго скажет Русанов. Он не скажет, что занят другим делом или идгт на совещание, нет, он ни за что не даст ясной простой причины, чтоб успокоить вызванного (в том-то и состоит пригм), он так выговорит это "сейчас нельзя", чтобы сюда поместилось много серьгзных значений - и не все из них благоприятные.- "А по какому вопросу?" - может быть осмелится спросить или по крайней неопытности спросит работник.- "Завтра и узнаете",- бархатисто обойдгт этот нетактичный вопрос Павел Николаевич. Но до десяти часов завтрашнего дня - сколько времени! сколько событий! Работнику надо ещг кончить рабочий день, ехать домой, разговаривать с семьгй, может быть идти в кино или на родительское собрание в школу, и ещг потом спать (кто заснгт, а кто и нет), и ещг потом утром давиться завтраком-и всг время будет сверлить и грызть работника этот вопрос: "А зачем он меня вызывает?" За эти долгие часы работник во многом раскается, во многом опасгтся и даст себе зарок не задирать на собраниях начальство. А уж когда он придгт - может и дела никакого не окажется, надо проверить дату рождения или номер диплома.

Так, подобно дощечкам ксилофона, способы нарастали по своему деревянному голосу и наконец самым сухим и резким было: "Сергей Сергеич (это директор всего предприятия, местный Хозяин) просил вас к такому-то числу заполнить вот эту анкету." И работнику протягивалась анкета - но не просто анкета, а из всех анкет и форм, хранящихся в шкафу Русанова, самая полная и самая неприятная - ну, например та, которая для засекречивания. Работник-то, может быть, совсем и не засекречивается, и Сергей Сергеич вовсе о том не знает, но кто ж пойдгт проверять, когда Сергея Сергеевича самого боятся как огня? Работник бергт анкету и ещг делает бодрый вид, а на самом деле, если что-нибудь он только скрывал от анкетного центра - уже всг внутри у него скребгт. Потому что в этой анкете ничего не укрыть. Это отличная анкета. Это - лучшая из анкет.

Именно с помощью такой анкеты Русанову удалось добиться разводов нескольких женщин, мужья которых находились в заключении по 58-й статье. Уж как эти женщины заметали следы, {136} посылали посылки не от своего имени, не из этого города или вовсе не посылали - в этой анкете слишком строго стоял частокол вопросов, и лгать дальше было нельзя. И один только был пропуск в частоколе: окончательный развод перед законом. К тому же, его процедура была облегчена: суд не спрашивал от заключгнных согласия на развод и даже не извещал их о совершгнном разводе. Русанову важно было, чтобы развод совершился, чтобы грязные лапы преступника не стягивали ещг не погибшую женщину с общей гражданской дороги. А анкеты эти никуда и не шли. И Сергею Сергеевичу показывались только разве в виде анекдота.

Обособленное, загадочное, полупотустороннее положение Русанова в общем ходе производства давало ему и удовлетворяло его глубоким знанием истинных процессов жизни. Жизнь, которая была видна всем,- производство, совещания, многотиражка, месткомовские объявления на вахте, заявления на получение, столовая, клуб,- не была настоящая, а только казалась такой непосвящгнным. Истинное же направление жизни решалось без крикливости, спокойно, в тихих кабинетах между двумя-тремя понимающими друг друга людьми или телефонным ласковым звонком. Ещг струилась истинная жизнь в тайных бумагах, в глуби портфелей Русанова и его сотрудников, и долго молча могла ходить за человеком - и только внезапно на мгновение обнажалась, высовывала пасть, рыгала в жертву огнгм - и опять скрывалась, неизвестно куда. И на поверхности оставалось всг то же: клуб, столовая, заявления на получение, многотиражка, производство. И только не хватало среди проходивших вахту уволенного, отчисленного, изъятого.

Соответственно роду работы бывало оборудовано и рабочее место Русанова. Это всегда была уедингнная комната с дверью, сперва обитой кожей и блестящими обойными гвоздями, а потом, по мере того как богатело общество, ещг и ограждгнная входным предохранительным ящиком, тгмным тамбуром. Этот тамбур - как будто и простое изобретение, совсем нехитрая штука: не больше метра в глубину, и лишь секунду-две мешкает посетитель, закрывая за собой первую дверь и ещг не открыв вторую. Но в эти секунды перед решающим разговором он как бы попадает в короткое заключение: нет ему света, и воздуха нет, и он чувствует всг свог ничтожество перед тем, к кому сейчас входит. И если была у него дерзость, своемудрие - то здесь, в тамбуре, он расстанется с ними.

Естественно, что и по нескольку человек сразу к Павлу Николаевичу не вваливались, а только впускались поодиночке, кто был вызван или получил по телефону разрешение прийти.

Такое оборудование рабочего места и такой порядок допуска очень способствовал вдумчивому и регулярному выполнению обязанностей в русановском отделе. Без предохранительного тамбура Павел Николаевич бы страдал.

Разумеется, по диалектической взаимосвязи всех явлений действительности, образ поведения Павла Николаевича на работе {137} не мог остаться без влияния на его образ жизни вообще. Постепенно, с годами, ему и Капитолине Матвеевне стали несносны на железных дорогах не только общие, но и плацкартные вагоны, куда пгрлись и в полушубках, и с вгдрами, и с мешками. Русановы стали ездить только в купированных и в мягких. Разумеется, и в гостиницах для Русанова всегда бронировался номер, чтоб ему не очутиться в общей комнате. Разумеется, и в санатории Русановы ездили не во всякие, а в такие, где человека знают, уважают и создают ему условия, где и пляж и аллеи отдыха отгорожены от общей публики. И когда Капитолине Матвеевне врачи назначили больше ходить, то ей абсолютно негде было ходить, кроме как в таком санатории среди равных.

Русановы любили народ - свой великий народ, и служили этому народу, и готовы были жизнь отдать за народ.

Но с годами они всг больше терпеть не могли - населения. Этого строптивого, вечно уклоняющегося, упирающегося да ещг чего-то требующего себе населения.

У Русановых стал вызывать отвращение трамвай, троллейбус, автобус, где всегда толкали, особенно при посадке, куда лезли строительные и другие рабочие в грязных спецовках и могли обтереть о твог пальто этот мазут или эту извгстку, а главное - укоренилась противная панибратская манера хлопать по плечу - просить передать на билет или сдачу, и нужно было услуживать и передавать без конца. Ходить же по городу пешком было и далеко, и слишком простецки, не по занимаемой должности. И если служебные автомобили бывали в разгоне или в ремонте, Павел Николаевич часами не мог попасть домой обедать, а сидел на работе и ждал, пока подадут машину. А что оставалось делать? С пешеходами всегда можно напороться на неожиданность, среди них бывают дерзкие, плохо одетые, а иногда и подвыпившие люди. Плохо одетый человек всегда опасен, потому что он плохо чувствует свою ответственность, да вероятно ему и мало что терять, иначе он был бы одет хорошо. Конечно, милиция и закон защищают Русанова от плохо одетого человека, но эта защита придгт неизбежно с опозданием, она придгт, чтобы наказать негодяя уже потом.

И вот, ничего на свете не боясь, Русанов стал испытывать вполне нормальную оправданную боязнь перед распущенными полупьяными людьми, а точнее - перед прямым ударом кулака в лицо.

Потому так взволновало его сперва и известие о возврате Родичева. Не то чтобы он или Гузун стали бы действовать по закону: по закону они к Русанову никаких претензий иметь не должны. Но что, если они сохранились здоровыми мужиками и захотят избить?

Однако, если трезво разобраться,- конечно зряшен был первый невольный испуг Павла Николаевича. Ещг, может быть, никакого Родичева нет, и дай бог, чтоб он не вернулся. Все эти разговорчики о ваоазаварааатааах вполне могут быть легендами, {138} потому что в ходе своей работы Павел Николаевич пока не ощущал тех признаков, которые могли бы предвещать новый характер жизни.

Потом, если даже Родичев действительно вернулся, то в К*, а не сюда. И ему сейчас не до того, чтобы искать Русанова, а самому надо оглядываться, как бы его из К* не выперли снова.

А если он и начнгт искать, то не сразу же найдгт ниточку сюда. И сюда поезд идгт трое суток через восемь областей. И, даже доехав сюда, он во всяком случае явится домой, а не в больницу. А в больнице Павел Николаевич как раз в полной безопасности.

В безопасности!.. Смешно... С этой опухолью - и в безопасности...

Да уж если такое неустойчивое время наступит - так лучше и умереть. Лучше умереть, чем бояться каждого возврата. Какое это безумие! возвращать их! Зачем? Они там привыкли, они там смирились - зачем же пускать их сюда, баламутить людям жизнь?..

Кажется, всг-таки, Павел Николаевич перегорел и готов был ко сну. Надо было постараться заснуть.

Но ему требовалось выйти - самая неприятная процедура в клинике.

Осторожно поворачиваясь, осторожно двигаясь - а опухоль железным кулаком сидела у него на шее и давила - он выбрался из закатистой кровати, надел пижаму, шлгпанцы, очки, и пошгл, тихо шаркая.

За столом бодрствовала строгая чгрная Мария и чутко повернулась на его шарканье.

У начала лестницы в кровати какой-то новичок, дюжий длиннорукий длинноногий грек, терзался и стонал. Лежать он не мог, сидел, как бы не помещаясь в постели, и бессонными глазами ужаса проводил Павла Николаевича.

На средней площадке маленький, ещг причгсанный, жглтый-прежглтый, полусидел высоко подмощенный и дышал из кислородной подушки, плащ-палаточного материала. У него на тумбочке лежали апельсины, печенье, рахат-лукум, стоял кефир, но всг это было ему безразлично - простой бесплатный чистый воздух не входил в его лггкие, сколько нужно.

В нижнем коридоре стояли ещг койки с больными. Одни спали. Старуха восточного вида с растрепавшимися космами раскидалась в муке по подушке.

Потом он миновал маленькую каморку, где на один и тот же короткий нечистый диванчик клали всех, не разбирая, для клизм.

И наконец, набрав воздуха и стараясь его удерживать, Павел Николаевич вступил в уборную. В этой уборной, без кабин и даже без унитазов, он особенно чувствовал себя неотгороженным, приниженным к праху. Санитарки убирали здесь много раз в день, но не успевали, и всегда были свежие следы или рвоты, или крови, или пакости. Ведь этой уборной пользовались дикари, {139} не привыкшие к удобствам, и больные, доведенные до края. Надо бы попасть к главному врачу и добиться для себя разрешения ходить во врачебную уборную.

Но эту деловую мысль Павел Николаевич сформулировал как-то вяло.

Он опять пошгл мимо клизменной кабинки, мимо растргпанной казашки, мимо спящих в коридоре.

Мимо обречгнного с кислородной подушкой.

А наверху грек прохрипел ему страшным шгпотом:

- Слушай, браток! А тут - всех вылечивают? Или умирают тоже?

Русанов дико посмотрел на него - и при этом движении остро почувствовал, что уже не может отдельно поворачивать головой, что должен, как Ефрем, поворачиваться всем корпусом. Страшная прилепина на шее давила ему вверх на челюсть и вниз на ключицу.

Он поспешил к себе.

О чгм он ещг думал?! Кого он ещг боялся!.. На кого надеялся?..

Тут, между челюстью и ключицей, была судьба его.

Его правосудие.

И перед этим правосудием он не знал знакомств, заслуг, защиты.

{139}

15

- А тебе сколько лет?

- Двадцать шесть.

- Ох, порядочно!

- А тебе?

- Мне шестнадцать... Ну как в шестнадцать лет ногу отдавать, ты подумай?

- А по какое место хотят?

- Да по колено - точно, они меньше не берут, уж я тут видел. А чаще - с запасом. Вот так... Будет культя болтаться...

- Протез сделаешь. Ты чем вообще заниматься собираешься?

- Да я мечтаю в Университет.

- На какой факультет?

- Да или филологический, или исторический.

- А конкурс пройдгшь?

- Думаю, что да. Я - никогда не волнуюсь. Спокойный очень.

- Ну, и хорошо. И чем же тебе протез будет мешать? И учиться будешь, и работать. Даже ещг усидчивей. В науке больше сделаешь.

- А вообще жизнь?

- А кроме науки - что вообще?

- Ну, там...

- Жениться?

- Да хотя бы... {140}

- Найдг-ошь! На всякое дерево птичка садится. ...А какая альтернатива?

- Что?

- Или нога или жизнь?

- Да на авось. А может само пройдгт!

- Нет, Дгма, на авось мостов не строят. От авося только авоська осталась. Рассчитывать на такую удачу в рамках разумного нельзя. Тебе опухоль называют как-нибудь?

- Да вроде - "Эс-а".

- Эс-а? Тогда надо оперировать.

- А что, знаешь?

- Знаю. Мне бы вот сейчас сказали отдать ногу - и то б я отдал. Хотя моей жизни весь смысл - только в движении, пешком и на коне, а автомобили там не ходят.

- А что? Уже не предлагают?

- Нет.

- Пропустил?

- Да как тебе сказать... Не то, чтобы пропустил. Ну, отчасти и пропустил. В поле завертелся. Надо было месяца три назад приехать, а я работы бросить не хотел. А от ходьбы, от езды хуже натиралось, мокло, гной прорывался. А прорвгтся - легче, опять работать хочется. Думаю - ещг подожду. Мне и сейчас так тргт, что лучше бы брючину одну отрезать или голым сидеть.

- А не перевязывают?

- Нет.

- А покажи, можно?

- Посмотри.

- У-у-у-у-у, какая... Да тгмная...

- Она от природы тгмная. Здесь у меня от рождения было большое родимое пятно. Вот оно и переродилось.

- А это что... такие?

- А это вот три свища остались от тргх прорывов... В общем, Дгмка, у меня опухоль совсем другая, чем у тебя. У меня - меланобластома. Эта сволочь не щадит. Как правило: восемь месяцев - и с копыт.

- А откуда ты знаешь?

- Ещг досюда книжку прочгл. Прочгл - тогда и схватился. Но дело в том, что если б я и раньше приехал - всг равно б они оперировать не взялись. Меланобластома такая гадина, что только тронь ножом - и сейчас же дагт метастазы. Она тоже жить хочет, по-своему, понимаешь? Что я за эти месяцы пропустил - в паху появилось.

- А что Людмила Афанасьевна говорит?

- А вот она говорит, что надо попробовать достать такое коллоидное золото. Если его достать, то в паху, может быть, остановят, а на ноге приглушат рентгеном - и так оттянут...

- Вылечат?

- Нет, Дгмка, вылечить меня уже нельзя. От меланобластомы {141} вообще не вылечиваются. Таких выздоровевших нет. А мне? Отнять ногу - мало, а выше - где ж резать? Сейчас идгт вопрос - как оттянуть? И сколько я выиграю: месяцы или годы?

- То есть... что же? Ты значит..?

- Да. Я - значит. Я уже, Дгмка, это принял. Но не тот живгт больше, кто живгт дольше. Для меня весь вопрос сейчас - что я успею сделать. Надо же что-то успеть сделать на земле! Мне нужно три года! Если бы мне дали три года, ничего больше не прошу! Но эти три года мне не в клинике надо лежать, а быть в поле.

Они тихо совсем разговаривали на койке Вадима Зацырко у окна. Весь разговор их слышать мог бы по соседству только Ефрем, но он с утра лежал бесчувственным чурбаном и глаз не сводил с одного потолка. Ещг Русанов наверно слышал, он несколько раз с симпатией взглянул на Зацырко.

- А что ж ты можешь успеть сделать? - хмурился Дгмка.

- Ну, попробуй понять. Я проверяю сейчас новую очень спорную идею большие учгные в центре в нег почти не верят: что залежи полиметаллических руд можно обнаружить по радиоактивным водам. "Радиоактивные" - знаешь, что такое?.. Тут тысяча аргументов, но на бумаге можно всг что угодно и защитить и отвергнуть. А я - чувствую, вот чувствую, что могу доказать это всг на деле. Но для этого надо всг время быть в поле, и конкретно найти руды по водам, больше ни по чему. И желательно - с повторением. А работа есть работа, на что силы не уходят? Вот, например, вакуум-насоса нет, а центробежный, чтоб запустить, надо воздух вытянуть. Чем? Ртом! И нахлебался радиоактивной воды. Да и запросто мы ег пьгм. Киргизы-рабочие говорят: наши отцы тут не пили, и мы пить не будем. А мы, русские, пьгм. Да имея меланобластому - что мне бояться радиоактивности? Как раз мне-то и работать.

- Ну и дурак! - приговорил Ефрем, не поворачиваясь, невыразительным скрипучим голосом. Он, значит, всг слышал.- Умирать будешь - зачем тебе геология? Она тебе не поможет. Задумался бы лучше - чем люди живы?

У Вадима неподвижно хранилась нога, но свободная голова его легко повернулась на гибкой свободной шее. Он готовно блеснул чгрными живыми глазами, чуть дрогнули его мягкие губы, и он ответил, не обидившись нисколько:

- А я как раз знаю. Творчеством! И очень помогает. Ни пить, ни есть не надо.

И мелко постучал грангным пластмассовым автокарандашом между зубами, следя, насколько он понят.

- Ты вот эту книжицу прочти, удивишься! - всг так же не ворочая корпуса и не видя Зацырко, постучал Поддуев корявым ногтем по синенькой.

- А я уже смотрел,- с большой быстротой успевал отвечать Вадим.- Не для нашего века. Слишком бесформенно, неэнергично. А по-нашему: работайте больше! И не в свой карман. {142}

Вот и всг.

Русанов встрепенулся, приветливо сверкнул очками и громко спросил:

- Скажите, молодой человек, вы - коммунист? С той же готовностью и простотой Вадим перевгл глаза на Русанова.

- Да,- мягко сказал он.

- Я был уверен! - торжествующе воскликнул Русанов и поднял палец.

Он очень был похож на преподавателя. Вадим шлгпнул Дгмку по плечу:

- Ну, иди к себе. Работать надо.

И наклонился над "Геохимическими методами", где лежал у него небольшой листик с мелкими выписками и крупными восклицательными и вопросительными знаками.

Он читал, а грангный чгрный автокарандаш в его пальцах чуть двигался.

Он весь читал, и уже как бы его здесь не было, но, ободренный его поддержкой, Павел Николаевич хотел ещг больше подбодриться перед вторым уколом и решил теперь доломать Ефрема, чтоб тот не нагонял здесь и дальше тоски. И от стены к стене глядя на него прямо, он стал ему договаривать:

- Товарищ дагт вам хороший урок, товарищ Поддуев. Нельзя так поддаваться болезни. И нельзя поддаваться первой поповской книжечке. Вы практически играете на руку...- Он хотел сказать "врагам", в обычной жизни всегда можно было указать врагов, но здесь, на больничных койках, кто ж был их враг?..- Надо уметь видеть глубину жизни. И прежде всего природу подвига. А что движет людьми в производственном подвиге? Или в подвигах Отечественной войны? Или например Гражданской? Голодные, необутые, неодетые, безоружные...

Странно неподвижен был сегодня Ефрем: он не только не вылезал топать по проходу, но он как бы совсем утратил многие из своих обычных движений. Прежде он бергг только шею и неохотно поворачивал туловищем при голове, сегодня же он ни ногой не пошевельнул, ни рукой, лишь вот по книжке постучал пальцем. Его уговаривали позавтракать, он ответил: "Не наелся - не налижешься." Он до завтрака и после завтрака лежал так неподвижно, что если б иногда не моргал, можно было подумать, что его взяло окостенение.

А глаза были открыты.

Глаза были открыты, и как раз чтобы видеть Русанова, ему не надо было ничуть поворачиваться. Его-то, белорылого, одного он и видел кроме потолка и стены.

И он слышал, что разъяснял ему Русанов. И губы его шевельнулись, раздался всг тот же недоброжелательный голос, только ещг менее внятно разделяя слова:

- А что - Гражданская? Ты воевал, что ль, в Гражданскую? Павел Николаевич вздохнул: {143}

- Мы с вами, товарищ Поддуев, ещг по возрасту не могли тогда воевать.

Ефрем потянул носом.

- Не знаю, чего ты не воевал. Я воевал.

- Как же это могло быть?

- Очень просто,- медленно говорил Ефрем, отдыхая между фразами.Наган взял и воевал. Забавно. Не я один.

- Где ж это вы так воевали?

- Под Ижевском. Учредилку били. Я ижевских сам семерых застрелил. И сейчас помню.

Да, он кажется всех семерых, взрослых, мог вспомнить сейчас, где и кого уложил, пацан, на улицах мятежного города.

Что-то ещг ему очкарик объяснял, но у Ефрема сегодня будто уши залегали, и он не надолго выныривал что-нибудь слышать.

Как он открыл по рассвету глаза и увидел над собой кусок голого белого потолка, так вступил в него толчком, вошгл с неприкрытостью, а без всякого повода, один давний ничтожный и совсем забытый случай.

Был день в ноябре, уже после войны. Шгл снег и тут же подтаивал, а на выброшенной из траншеи более тгплой земле таял начисто. Копали под газопровод, и проектная глубина была метр восемьдесят. Поддуев прошгл там мимо и видел, что глубины нужной ещг нет. Но явился бригадир и нагло уверял, что по всей длине уже полный профиль. "Что, мерить пойдгм? Тебе ж хуже будет!" Поддуев взял мерный шест, где у него через каждые десять сантиметров была выжжена поперечная чгрная полоска, каждая пятая длинней, и они пошли мерить, увязая в размокшей, раскисшей глине, он - сапогами, бригадир ботинками. В одном месте померили - метр семьдесят. Пошли дальше. Тут копали трое: один длинный тощий мужик, черно заросший по лицу; один бывший военный, ещг в фуражке, хоть и звгздочка была с нег давно содрана, и лакированный ободок, и лакированный козыргк, а околыш был весь в извгстке и глине; третий же, молоденький, был в кепочке и городском пальтишке (в те годы с обмундированием было трудно, и им казгнного не выдали), да ещг сшитом на него, наверно, когда он был школьником, коротком, тесном, изношенном. (Это его пальтишко Ефрем, кажется, только сейчас в первый раз так ясно увидел.) Первые два ещг ковырялись, взмахивали наверх лопатами, хотя размокшая глина не отлипала от железа, а этот третий, птенец, стоял, грудью опершись о лопату, как будто проткнутый ею, свисая с нег как чучело, белое от снега, и руки собрав в рукавишки. На руки им ничего не выдали, на ногах же у военного были сапоги, а те двое - в чунях из автомобильных покрышек. "Чего стоишь, раззепай? - крикнул на малого бригадир.- За штрафным пайком? Будет!" Малой только вздохнул и опал, и ещг будто глубже вошгл ему черенок в грудь. Бригадир тогда съездил его по шее, тот отряхнулся, взялся тыкать лопатой.

Стали мерить. Земля была набросана с двух сторон вплоть {144} к траншее, и чтоб верхнюю зарубку верно заметить на глаз, надо было наклониться туда сильно. Военный стал будто помогать, а на самом деле клонил рейку вбок, выгадывая лишних десять сантиметров. Поддуев матюгнулся на него, поставил рейку ровно, и явно получилось метр шестьдесят пять.

- Слушай, гражданин начальник,- попросил тогда военный тихо.- Эти последние сантиметры ты нам прости. Нам их не взять. Курсак пустой, сил нет. И погода - видишь...

- А я за вас на скамью, да? Ещг чего придумали! Есть проект. И чтоб откосы ровные были, а не желобком дно.

Пока Поддуев разогнулся, выбрал наверх рейку и вытянул ноги из глины, они все трое задрали к нему лица - одно чернобородое, другое как у загнанной борзой, третье в пушке, никогда не бритое, и падал снег на их лица как неживые, а они смотрели на него вверх. И малой разорвал губы, сказал:

- Ничего. И ты будешь умирать, десятник!

А Поддуев не писал записку посадить их в карцер - только оформил точно, что они заработали, чтоб не брать себе на шею их лихо. И уж если вспоминать, так были случаи покрутей. И с тех пор прошло десять лет, Поддуев уже не работал в лагерях, бригадир тот освободился, тот газопровод клали временно, и может он уже газу не подагт, и трубы пошли на другое,- а вот осталось, вынырнуло сегодня и первым звуком дня вступило в ухо:

- И ты будешь умирать, десятник!

И ничем таким, что весит, Ефрем не мог от этого загородиться. Что он ещг жить хочет? И малой хотел. Что у Ефрема сильная воля? Что он понял новое что-то и хотел бы иначе жить? Болезнь этого не слушает, у болезни свой проект.

Вот эта книжечка синяя с золотым росчерком, четвгртую ночь ночевавшая у Ефрема под матрасом, напевала что-то про индусов, как они верят, что умираем мы не целиком, а душа наша переселяется в животных или других людей. Такой проект нравился сейчас Поддуеву: хоть что-нибудь свог бы вынести, не дать ему накрыться. Хоть что-нибудь свог пронести бы через смерть.

Только не верил он в это переселение душ ни на поросячий нос.

Стреляло ему от шеи в голову, стреляло не переставая, да как-то ровно стало бить, на четыре удара. И четыре удара втола - кивали ему: Умер.Ефрем.- Поддуев.- Точка. Умер - Ефрем - Поддуев - Точка.

И так без конца. И сам про себя он стал эти слова повторять. И чем больше повторял, тем как будто сам отделялся от Ефрема Поддуева, обречгнного умереть. И привыкал к его смерти, как к смерти соседа. А то, что в нгм размышляло о смерти Ефрема Поддуева, соседа,- вот это, вроде, умереть бы было не должно.

А Поддуеву, соседу? Ему спасенья, как будто, и не оставалось. Разве только если бы бергзовую трутовицу пить? Но написано в письме, что пить ег надо год, не прерываясь. Для этого надо высушенной трутовицы пуда два, а мокрой - четыре. А посылок это будет, значит, восемь. И ещг, чтоб трутовица не залгживалась, {145} была бы недавно с дерева. Так не чохом все посылки, а в разрядочку, в месяц раз. Кто ж эти посылки будет ему собирать ко времени да присылать? Оттуда, из России?

Это надо, чтоб свой человек, родной.

Много-много людей перешло через Ефрема за жизнь, и ни один из них не зацепился как родной.

Это бы первая жгнка его Амина могла бы собирать-присылать. Туда, за Урал, некому и написать, кроме как только ей. А она напишет: "Подыхай под забором, старый кобель!" И будет права.

Права по тому, как это принято. А вот по этой синей книжечке неправа. По книжечке выходит, что Амина должна его пожалеть, и даже любить - не как мужа, но как просто страдающего человека. И посылки с трутовицей - слать.

Книга-то получалась очень правильная, если б все сразу стали по ней жить...

Тут наплыло Ефрему в отлеглые уши, как геолог говорил, что живгт для работы. Ефрем ему по книжечке ногтем и постукал.

А потом опять, не видя и не слыша, он погрузился в свог. И опять ему стрелило в голову.

И только донимала его эта стрельба, а то легче и приятней всего ему было бы сейчас не двигаться, не лечиться, не есть, не разговаривать, не слышать, не видеть.

Просто - перестать быть.

Но трясли его за ногу и за локоть, это Ахмаджан помогал, а девка из хирургической оказывается давно над ним стояла и звала на перевязку.

И вот Ефрему надо было за чем-то ненужным подниматься. Шести пудам своего тела надо было передать эту волю - встать: напрячься ногам, рукам, спине, и из покоя, куда стали погружаться кости, оброщенные мясом, заставить их сочленения работать, их тяжесть - подняться, составить столб, облачить его в курточку и понести столб коридорами и лестницей для бесполезного мучения - для размотки и потом замотки десятков метров бинтов.

Это было всг долго, больно и в каком-то сером шумке. Кроме Евгении Устиновны были ещг два хирурга, которые сами операций никогда не делали, и она им что-то толковала, показывала, и Ефрему говорила, а он ей не отвечал.

Он чувствовал так, что говорить им уже не о чем. Безразличный серый шумок обволакивал все речи.

Его обмотали белым обручем мощнее прежнего, и так он вернулся в палату. То, что его обматывало, уже было больше его головы - и только верх настоящей головы высовывался из обруча.

Тут ему встретился Костоглотов. Он шгл, достав кисет с махоркой.

- Ну, что решили?

Ефрем подумал: а что, правда, решили? И хотя в перевязочной {146} он как будто ни во что не вникал, но сейчас понял и ответил ясно:

- Удавись где хочешь, только не в нашем дворе.

Федерау со страхом смотрел на чудовищную шею, которая, может, ждала и его, и спросил:

- Выписывают?

И только этот вопрос объяснил Ефрему, что нельзя ему опять ложиться в постель, как он хотел, а надо собираться к выписке.

А потом, когда и наклониться нельзя,- переодеваться в свои обычные вещи.

А потом через силу передвигать столб тела по улицам города.

И ему нестерпимо представилось, что ещг это всг он должен напрягаться делать, неизвестно зачем и для кого.

Костоглотов смотрел на него не с жалостью, нет, а - с солдатским сочувствием: эта пуля твоя оказалась, а следующая, может, моя. Он не знал прошлой жизни Ефрема, не дружил с ним и в палате, а прямота его ему нравилась, и это был далеко не самый плохой человек из встречавшихся Олегу в жизни.

- Ну, держи, Ефрем! - размахнулся он рукой. Ефрем, приняв пожатие, оскалился:

- Родится - вертится, растгт - бесится, помргт - туда дорога.

Олег повернулся идти курить, но в дверь вошла лаборантка, разносившая газеты, и по близости протянула ему. Костоглотов принял, развернул, но доглядел Русанов и громко, с обидой, выговорил лаборантке, ещг не успевшей ушмыгнуть:

- Послушайте! Послушайте! Но ведь я же ясно просил давать газету первому мне!

Настоящая боль была в его голосе, но Костоглотов не пожалел его, а только отгавкнулся:

- А почему это вам первому?

- Ну, как почему? Как почему? - вслух страдал Павел Николаевич, страдал от неоспоримости, ясной видимости своего права, но невозможности защитить его словами.

Он испытывал не что иное как ревность, если кто-нибудь другой до него непосвящгнными пальцами разворачивал свежую газету. Никто из них тут не мог бы понять в газете того, что понимал Павел Николаевич. Он понимал газету как открыто распространяемую, а на самом деле зашифрованную инструкцию, где нельзя было высказать всего прямо, но где знающему умелому человеку можно было по разным мелким признакам, по расположению статей, по тому, что не указано и опущено,- составить верное понятие о новейшем направлении. И именно поэтому Русанов должен был читать газету первый.

Но высказать-то это здесь было нельзя! И Павел Николаевич только пожаловался:

- Мне ведь укол сейчас будут делать. Я до укола хочу посмотреть.

- Укол? - Оглоед смягчился.- Се-час...

Он досматривал газету впробежь, материалы сессии и оттеснгнные {147} ими другие сообщения. Он и шгл-то курить. Он уже зашуршал было газетой, чтоб ег отдать - и вдруг заметил что-то, влез в газету - и почти сразу стал настороженным голосом выговаривать одно и то же длинное слово, будто протирая его между языком и нгбом:

- Ин-те-рес-нень-ко... Ин-те-рес-нень-ко...

Четыре глухих бетховенских удара судьбы громыхнули у него над головой - но никто не слышал в палате, может и не услышит - и что другое он мог выразить вслух?

- Да что такое? - взволновался Русанов вовсе.- Да дайте же сюда газету!

Костоглотов не потянулся никому ничего показывать. И Русанову ничего не ответил. Он соединил газетные листы, ещг сложил газету вдвое и вчетверо, как она была, но со своими шестью страницами она не легла точно в прежние сгибы, а пузырилась. И сделав шаг к Русанову (а тот к нему), передал газету. И тут же, не выходя, растянул свой шглковый кисет и стал дрожащими руками сворачивать махорочную газетную цыгарку.

И дрожащими руками разворачивал газету Павел Николаевич. Это "интересненько" Костоглотова пришлось ему как нож между ргбрами. Что это могло быть Оглоеду "интересненько"?

Умело и делово, он быстро проходил глазами по заголовкам, по материалам сессии и вдруг, и вдруг... Как? Как?..

Совсем не крупно набранный, совсем незначительный для тех, кто не понимает, со страницы кричал! кричал! небывалый! невозможный указ! - о полной смене Верховного Суда! Верховного Суда Союза!

Как?! Матулевич, заместитель Ульриха?! Детистов? Павленко? Клопов? И Клопов!! - сколько стоит Верховный Суд, столько был в нгм и Клопов! И Клопова - сняли!.. Да кто же будет беречь кадры?.. Совершенно новые какие-то имена... Всех, кто вершил правосудие четверть столетия - одним ударом! - всех!?

Это не могла быть случайность!

Это был шаг истории...

Испарина выступила у Павла Николаевича. Только сегодня к утру он успокоил себя, что все страхи - пусты, и вот...

- Вам укол.

- Что?? - безумно вскинулся он.

Доктор Гангарт стояла перед ним со шприцем.

- Обнажите руку, Русанов. Вам укол.

16

Он полз. Он полз какой-то бетонной трубой - не трубой, а тоннелем, что ли, где из боков торчала, незаделанная арматура, и за нег он цеплялся иногда и как раз правой стороной шеи, больной. Он полз на груди и больше всего ощущал тяжесть тела, прижимающего {148} его к земле. Эта тяжесть была гораздо больше, чем вес его тела, он не привык к такой тяжести, его просто плющило. Он думал сперва, что это бетон сверху придавливает - нет, это такое тяжглое было его тело. Он ощущал его и тащил его как мешок железного лома. Он подумал, что с такой тяжестью и на ноги пожалуй не встанет, но главное бы - выползти из этого прохода, хоть вздохнуть, хоть на свет посмотреть. А проход не кончался, не кончался, не кончался.

Тут чей-то голос - но без голоса, а передавая одни мысли, скомандовал ему ползти вбок. Как же я туда поползу, если там стена? - подумал он. Но с той тяжестью, с какой плющилось его тело, ему была и неотвратимая команда ползти влево. Он закряхтел и пополз - и правда, так же и полз, как и раньше прямо. Всг было одинаково тяжело, а ни света, ни конца не проглядывало. Только он приноровился сюда - тот же внятный голос велел ему заворачивать вправо, да побыстрей. Он заработал локтями и ступнями, и хотя справа была непроницаемая стена - а полз, и как будто получалось. Всг время он цеплялся шеей, а в голову отдавалось. Так тяжело он ещг никогда не попадал в жизни, и обидней всего будет, если он так и умргт тут, не доползя.

Но вдруг полегчали его ноги - стали лггкие, как будто их воздухом надули, и стали ноги подниматься, а грудью и головой он был по-прежнему прижат к земле. Он прислушался - команды ему никакой не было. И тогда он придумал, что вот так можно и выбраться: пусть ноги поднимутся из трубы, а он за ними назад поползгт, и вылезет. И действительно, он стал пятиться и, выжимаясь на руках,- откуда сила взялась? - стал лезть вслед за ногами назад, через дыру. Дыра была узкая, но главное - вся кровь прилила в голову, и он думал, что тут и умргт, голова разорвгтся. Но ещг немножко руками оттолкнулся от стенок - обдирало его со всех сторон - и вылез.

И оказался на трубе, среди какого-то строительства, только безлюдного, очевидно рабочий день кончился. Вокруг была грязная топкая земля. Он сел на трубе передохнуть - и увидел, что рядом сидит девушка в рабочей испачканной одежде, а с головой непокрытой, соломенные волосы распущены, и ни одного гребня, ни шпильки. Девушка не смотрела на него, просто так сидела, но ждала от него вопроса, он знал. Он сперва испугался, а потом понял, что она его боится ещг больше. Ему совсем было не до разговоров, но она так ждала вопроса, что он спросил:

- Девушка, а где твоя мать?

- Не знаю,- ответила девушка, смотрела себе под ноги и ногти кусала.

- Ну, как не знаешь? - он начинал сердиться.- Ты должна знать. И ты должна откровенно сказать. И написать всг, как есть... Что ты молчишь? Я ещг раз спрашиваю - где твоя мать?

- А я у вас хочу спросить,- взглянула девушка. Она взглянула - и глаза ег были водянистые. И его сразу {149} пробрало, и он несколько раз догадался, но не одно за другим, а сразу все несколько раз. Он догадался, что это - дочь прессовщицы Груши, посаженной за болтовню против Вождя Народов. И что эта дочь принесла ему неправильную анкету, скрыла, а он вызывал ег и грозил судить за неправильную анкету, и тогда она отравилась. Она отравилась, но сейчас-то по волосам и глазам он догадался, что она утопилась. И ещг он догадался, что она догадалась, кто он. И ещг догадался, что если она утопилась, а он сидит с ней рядом - так он тоже умер. И его всего пробило потом. Он вытер пот, а ей сказал:

- Ну, и жарища! А где б воды выпить, ты не знаешь?

- Вон,- кивнула девушка.

Она показала ему на какое-то корыто или ящик, наполненный застоявшейся дождевой водой вперемешку с зеленоватой глиной. И тут он ещг раз догадался, что вот этой-то воды она тогда и наглоталась, а теперь хочет, чтоб и он захлебнулся. Но если так она хочет, значит, он ещг жив?

- Вот что,- схитрил он, чтоб от нег отделаться.- Ты сходи и позови мне сюда прораба. И пусть он для меня сапоги захватит, а то как же я пойду?

Девушка кивнула, соскочила с трубы и похлюпала по лужам такой же простоволосой неряхой, а в комбинезоне и в сапогах, как ходят девушки на строительствах.

Ему же так пить хотелось, что он решил выпить и из этого корыта. Если немножко выпить, так ничего. Он слез и с удивлением заметил, что по грязи ничуть не скользит. Земля под ногами была какая-то неопределгнная. И всг вокруг было неопределгнное, не было ничего видно вдаль. Он мог бы так и идти, но вдруг испугался, что потерял важную бумагу. Проверил карманы - все сразу карманы, и ещг быстрей, чем управлялись руки, понял, что - да, потерял.

Он испугался сразу, очень испугался, потому что по теперешним временам таких бумаг людям читать не надо. Могут быть большие для него неприятности. И сразу он понял, где потерял - когда вылезал из трубы. И он быстро пошгл назад. Но не находил этого места. Совсем он не узнавал места. И трубы никакой не было. Зато ходили туда-сюда рабочие. И это было хуже всего -они могли найти!

Рабочие были все незнакомые, молодые. Какой-то парень в брезентовой куртке сварщика, с крылышками на плечах, остановился и смотрел на него. Зачем он так смотрел? Может, он нашгл?

- Слушай, парень, у тебя спичек нет? - спросил Русанов.

- Ты ж не куришь,- ответил сварщик. (Всг знают! Откуда знают?)

- Мне для другого спички нужны.

- А для чего для другого? - присматривался сварщик. И действительно, как глупо он ответил! Это же типичный ответ диверсанта. Могут его задержать - а тем временем найдгтся {150} бумага. А спички ему вот для чего - чтобы сжечь ту бумагу. А парень ближе, ближе к нему подходил - Русанов очень перепугался, предчувствуя. Парень заглянул глазами в глаза и сказал чгтко, раздельно:

- Судя по тому, что Ельчанская как бы завещала мне свою дочь, я заключаю, что она чувствует себя виноватой и ждгт ареста. Русанов задрожал в перезнобе:

- А вы откуда знаете?

(Это он так спросил, а понятно было, что парень только что прочгл его бумагу: слово в слово было оттуда!)

Но сварщик ничего не ответил и пошгл своей дорогой. И Русанов заметался! Ясно было, что где-то тут близко лежит его заявление, и надо найти скорей, скорей!

И он кидался между какими-то стенами, заворачивал за углы, сердце выскакивало впергд, а ноги не успевали, ноги совсем медленно двигались, отчаяние! Но вот уже он увидел бумажку! Он так сразу и подумал, что это она. Он хотел бежать к ней, но ноги совсем не шли. Тогда он опустился на четвереньки и, главные толчки давая руками, пошгл к бумаге. Только бы кто-нибудь не захватил раньше! Только б не опередили, не выхватили! Ближе, ближе... И наконец, он схватил бумагу! Она!! Но даже в пальцах уже не было сил рвать, и он лгг ничком отдохнуть, а ег поджал под себя.

И тут кто-то тронул его за плечо. Он решил не оборачиваться и не выпускать из-под себя бумаги. Но его трогали мягко, это женская была рука, и Русанов догадался, что это была сама Ельчанская.

- Друг мой! - мягко спросила она, наверно наклоняясь к самому его уху.- А, друг мой! Скажите, где моя дочь? Куда вы ег дели?

- Она в хорошем месте, Елена Фгдоровна, не беспокойтесь! - ответил Русанов, но головы к ней не повернул.

- А в каком месте?

- В детпригмнике.

- А в каком детпригмнике? - Она не допрашивала, ег голос звучал печально.

- Вот, не скажу, право.- Уж он искренне хотел ей ответить, но сам не знал: не он сдавал, а из того места могли переслать.

- А - под моей фамилией? - почти нежно звучали ег вопросы за плечом.

- Нет,- посочувствовал Русанов.- Такой уж порядок: фамилию меняют. Я не при чгм, такой порядок.

Он лежал и вспоминал, что Ельчанских обоих он почти даже любил. Он никакого не имел против них зла. И если пришлось написать на старика, то лишь потому, что просил Чухненко, которому Ельчанский мешал работать. И после посадки мужа, Русанов искренне заботился о жене и дочери, и тогда, ожидая ареста, она поручила ему дочь. Но как вышло, что он и на нег написал,- он не мог вспомнить. {151}

Теперь он обернулся с земли посмотреть на нег, но ег не было, совсем не было (да ведь она же и умерла, как она могла быть?), а вместо этого сильно кольнуло в шее, в правой стороне. И он выровнял голову и продолжал лежать. Ему надо было отдохнуть - он так устал, как никогда не уставал! Всг тело ему ломало.

Это был какой-то шахтный проход, где он лежал, штольня, но глаза его привыкли к темноте, и он заметил рядом с собой, на земле, засыпанной мелким антрацитом, телефонный аппарат. Вот это его очень удивило - откуда здесь мог взяться городской аппарат? и неужели он подключгн? Тогда можно позвонить, чтобы принесли ему попить. И вообще бы взяли его в больницу.

Он снял трубку, но вместо гудка услышал бодрый деловой голос:

- Товарищ Русанов?

- Да, да,- живо подобрался Русанов (как-то сразу чувствовалось, что этот голос - сверху, а не снизу).

- Зайдите в Верховный Суд.

- В Верховный Суд? Есть! Сейчас! Хорошо! - И уже клал трубку, но опомнился: - Да, простите, а какой Верховный Суд - старый или новый?

- Новый,- ответили ему холодно.- Поторопитесь.- И положили трубку.

И он всг вспомнил о смене Суда! - и проклял себя, что сам первый взял трубку. Матулевича не было... Клопова не было... Да, и Берии ж не было! ну, времена!

Однако, надо было идти. Сам бы он не имел сил встать, но потому что вызывали - надо было подняться. Он напрягался четырьмя конечностями, привставал и падал, как телгнок, ещг не научившийся ходить. Правда, ему не назначили точного времени, но сказали: "Поторопитесь!" Наконец, держась за стенку, он встал на ноги. И так побргл на расслабленных, неуверенных ногах, всг время держась за стенку. Почему-то и шея болела справа.

Он шгл и думал: неужели его будут судить? Неужели возможна такая жестокость: по прошествии стольких лет его судить? Ах, эта смена Суда! Ах, не к добру!

Ну что ж, при всгм его уважении к Высшей Судебной Инстанции ему ничего не остагтся, как защищаться и там. Он осмелится защищаться!

Вот что он им скажет: не я осуждал! и следствия вгл тоже не я! Я только сигнализировал с подозрениях. Если в коммунальной уборной я нахожу клочок газеты с разорванным портретом Вождя - моя обязанность этот клочок принести и сигнализировать. А следствие на то и поставлено, чтобы проверить! Может быть это случайность, может быть это не так. Следствие для того и поставлено, чтобы выяснить истину! А я только исполнял простой гражданский долг.

Вот что он им скажет: все эти годы важно было оздоровить общество! морально оздоровить! А это невозможно без чистки {152} общества. А чистка невозможна без тех, кто не брезгует совком. Чем больше в нгм разворачивались аргументы, тем больше он накалялся, как он им сейчас выскажет. Он даже хотел теперь скорей дойти, чтоб его скорей вызвали, и он им просто выкрикнет:

- Не я один это делал! Почему вы судите именно меня? А катао этого не делал? А как бы он на посту удержался, если бы не паоамаоагааал?! Гузун? Так и сам сел!

Он напрягся, будто уже кричал - но заметил, что не кричит совсем, а только надулось горло. И болело.

Он шгл уже будто не по штольне, а просто по коридору, а сзади его окликнули:

- Пашка! Ты что - больной? Чего это еле тащишься? Он подбодрился и, кажется, пошгл как здоровый. Обернулся, кто ж его окликал - это был Звейнек, в юнгштурме, с портупеей.

- А ты куда, Ян? - спросил Павел и удивился, почему тот такой молодой. То есть, он и был молодой, но сколько ж с тех пор прошло?

- Как куда? Куда и ты, на комиссию.

На какую ж комиссию? - стал соображать Павел. Ведь он был вызван в какое-то другое место, но уже не мог вспомнить - в какое.

И он подтянулся к шагу Звейнека и пошгл с ним бодро, быстро, молодо. И почувствовал, что ему ещг нет двадцати, что он холостой парень.

Они стали проходить большое служебное помещение, где за многими канцелярскими столами сидела интеллигенция - старые бухгалтеры с бородами, как у попов, и с галстуками; инженеры с молоточками в петлицах; пожилые дамы, как барыни; и машинистки молоденькие накрашенные в юбках выше колен. Как только они со Звейнеком вошли, чгтко выстукивая в четыре сапога, так все эти человек тридцать обернулись к ним, некоторые привставали, другие кланялись сидя,- и все вращали головами за ними, пока они шли, и на лицах у всех был испуг, а Павлу с Яном это льстило.

Они зашли в следующую комнату и здоровались с другими членами комиссии и рассаживались за столом, папки на красную скатерть.

- Ну, запускайте! - распорядился Венька, председатель. Запустили. Первая вошла тгтя Груша из прессового цеха.

- Тгтя Груша, а ты чего? - удивился Венька.- Ведь мы - аппарат чистим, а ты чего? Ты в аппарат, что ли, пролезла? И все рассмеялись.

- Да нет, видишь,- не робела тгтя Груша.- У меня дочка подрастает, надо бы дочку в садик устроить, а?

- Хорошо, тгтя Груша! - крикнул Павел.- Пиши заявление, устроим. Дочку - устроим! А сейчас не мешай, мы интеллигенцию чистить будем!

И потянулся налить себе воды из графина - но графин оказался пустой. Тогда он кивнул соседу, чтобы передали ему графин с того конца стола. Передали, но и он был пустой. . {153}

А пить хотелось так, что всг горло жгло.

- Пить! - попросил он.- Пить!

- Сейчас,- сказала доктор Гангарт,- сейчас принесут воды. Русанов открыл глаза. Она сидела около него на постели.

- У меня в тумбочке - компот,- слабо произнгс Павел Николаевич. Его знобило, ломало, а в голове стукало тяжело.

- Ну, компота вам нальгм,- улыбнулась Гангарт тоненькими губами. Она сама открыла тумбочку, доставая бутылку компота и стакан.

В окнах угадывался вечерний солнечный свет.

Павел Николаевич покосился, как Гангарт наливает ему компот. Чтоб чего-нибудь не подсыпала.

Кисло-сладкий компот был пронизывающе приятный. Павел Николаевич с подушки из рук Гангарт выцедил весь стакан.

- Сегодня плохо мне было,- пожаловался он.

- Нет, вы ничего перенесли,- не согласилась Гангарт.- Просто сегодня мы увеличили вам дозу. Новое подозрение кольнуло Русанова.

- И что, каждый раз будете увеличивать?

- Теперь всг время будет такая. Вы привыкнете, вам будет легче.

А опухоль-жаба сидела под челюстью, как и сидела.

- А Верховный...? - начал он и подрезался. Он уже путал, о чгм в бреду, о чгм наяву.

17

Вера Корнильевна беспокоилась, как Русанов перенесгт полную дозу, за день наведывалась несколько раз и задержалась после конца работы. Она могла бы так часто не приходить, если бы дежурила Олимпиада Владиславовна, как было по графику, но ее таки взяли на курсы профказначеев, вместо нег сегодня днгм дежурил Тургун, а он был слишком беспечен.

Русанов перенгс укол тяжеловато, однако в допустимых пределах. Вслед за уколом он получил снотворное и не просыпался, но беспокойно ворочался, дгргался, стонал. Всякий раз Вера Корнильевна оставалась понаблюдать за ним и слушала его пульс. Он корчился и снова вытягивал ноги. Лицо его покраснело, взмокло. Без очков да ещг на подушке голова его не имела начальственного вида. Редкие белые волосики, уцелевшие от облысения, были разлизаны по темени.

Но столько раз ходя в палату, Вера Корнильевна заодно делала и другие дела. Выписывался Поддуев, который считался старостой палаты, и хотя должность эта существовала ни для чего, однако полагалась. И от койки Русанова перейдя по соседству к следующей, Вера Корнильевна объявила:

- Костоглотов. С сегодняшнего дня вы назначаетесь старостой палаты. {154}

Костоглотов лежал поверх одеяла одетый и читал газету (уж второй раз Гангарт приходила, а он всг читал газету). Всегда ожидая от него какого-нибудь выпада, Гангарт сопроводила свою фр