/ Language: Русский / Genre:det_irony / Series: Киллер из шкафа

Козырной стрелок

Андрей Ильин

Ему дьявольски повезло! Случайно оставленные отпечатки пальцев на оружии, из которого убиты несколько человек, принесли ему славу крутого мочилы. Его `подвиги` привлекают всесильную `контору`, и она раскручивает его, преследуя свои цели. На его счету десяток новых трупов и титул козырного стрелка. Его слава перевалила за бугор, и вот уже ЦРУ предлагает ему совершить убийство международного масштаба… А на самом деле он маленький и безобидный человечек, не обидевший в своей жизни даже мухи…

Андрей Ильин

Козырной стрелок

Глава 1

Вначале была темнота. Которая почему-то пахла пылью и ношеной обувью. «Почему темнота пахнет обувью? — подумал Иван Иванович. — По идее темнота должна пахнуть космосом. Или... Ах, ну да. Еще совершенно темно бывает в гробу. Который засыпан двухметровым слоем земли».

«Так, может, я лежу в гробу? — предположил Иван Иванович. — В земле. На двухметровой глубине».

Вообще-то похоже. Совершенные темнота, тишина и странно затекшее, как будто не принадлежащее ему тело. Как будто умершее тело.

«Так вот, значит, как чувствуют себя покойники?» — подумал Иван Иванович. И сам для себя отметил, что совершенно не испугался этой мысли.

Почему ему не страшно того, что он лежит в гробу? Может быть, потому что самое ужасное уже позади? А дальше... А что, собственно, дальше? Ему об этом никто не рассказывал. Это та информация, которую каждый узнает лично сам.

Все-таки очень интересно, что дальше. После смерти...

Готовясь увидеть продолжение, Иван Иванович решил устроиться в гробу поудобней. Но не смог. Его гроб был очень неудачной формы. Или был не гроб. Потому что он в нем не лежал, скрестив руки на груди, а полусидел.

Иван Иванович попытался вытянуть ноги, но они уперлись в препятствие. Он попытался пощупать окружающее пространство руками, но наткнулся на какие-то тряпки.

Что за чушь? Зачем в гробу тряпки? Если это гроб.

А если не гроб, тогда что?

Мысль вернулась к началу. К происхождению темноты. Мысль зашла в тупик.

Иван Иванович вздохнул и закрыл глаза. Темней не стало. Но стало слышней. Где-то в темноте или за темнотой послышались неясные звуки.

Иван Иванович еще сильнее зажмурил глаза и закрутил во все стороны головой.

Нет, не показалось. Голоса. И еще стук подошв обуви по полу. И снова голоса. Близкий мужской. И более далекий женский.

В могилах мужчины с женщинами не разговаривают и подошвами о пол не стучат. В могилах пола нет.

Значит, он не умер.

И не лежит в гробу.

А где же он?

Иван Иванович вновь и вновь мучительно пытался понять, где он находится, вспомнить, что было до этой темноты, вспомнить, кто он такой и как попал туда, куда никак не может понять.

Ни вспомнить, ни понять он ничего не успел. Потому что услышал громкий голос, сказавший: «Сейчас» — и почувствовал, как его убежище ощутимо тряхнуло.

Вместе с голосом пришли свежий воздух и свет. И пришли первые воспоминания...

— Кто это? — спросил голос...

Вспомнился, как ни странно, трамвай. Полупустой салон.

Темнота за окнами.

— Что это за мужик?.

— ...Какой?..

— ...Который в шкафу...

Иван Иванович изо всех сил пытался удержать в памяти ускользающие, путающиеся друг с другом воспоминания, в которые вклинивались и которые разрушали чужие голоса.

— Ты что, с ума сошел?

— Да, трамвай. Он едет в трамвае. Его кто-то посадил в трамвай и сказал — ехать. Или он сам сел?

Поездка в трамвае. Это самое последнее его воспоминание. И самое последнее событие его жизни.

Куда он едет? Зачем?

Додумать эту мысль Иван Иванович не успел. Незнакомый мужчина схватил его в охапку, приподнял и сильно встряхнул.

— Ты кто? — спросил он.

— Я? Я Иванов.

— Кто?!

— Иванов. Иван Иванович, — признался Иван Иванович.

И обрадовался, поняв, что вдруг вспомнил свое имя.

— Ты здесь как оказался?

— На остановке сел, — честно ответил Иван Иванович. Потому что в последнем и единственном пока воспоминании он действительно сел в трамвай. А очнулся здесь.

«Так, может, этот мужчина контролер? Тогда понятно, почему он так сердится. И почему хватается за грудки».

— У меня проездной, — миролюбиво сказал Иван Иванович, вытягивая из кармана картонный прямоугольник единого проездного.

Мужчина посмотрел на него как на сумасшедшего.

«Наверное, я делаю что-то не то, — запоздало подумал Иван Иванович. — Наверное, этот мужчина не контролер».

Но избавиться от трамвайного воспоминания не смог.

— Мужик, ты хоть знаешь, где ты находишься? — как-то даже сочувственно спросил незнакомый мужчина, который, наверное, не контролер.

— Конечно, знаю, — уверенно заявил Иван Иванович.

— Где?

— В трамвае. Еду...

Мужчина безумно-веселыми глазами посмотрел на Ивана Ивановича, потом куда-то в сторону, потом снова на Ивана Ивановича и дико захохотал.

— Так, значит, это трамвай?.. — обвел он глазами вокруг. — Ты, — ткнул пальцем, — пассажир?!. А я, — развернул палец на себя, — получается, вагоновожатый? А все вместе мы сумасшедший дом? Так, да?

— Перестань хохотать! — взвизгнул со стороны женский голос. И рядом с мужчиной возникла женщина. Голая.

«Нет, это не может быть трамваем! В трамваях голые женщины не ездят!» — окончательно утвердился в своих подозрениях Иван Иванович. И сунул обратно в карман ненужный проездной билет.

— Кто это? — испуганно спросила женщина, прижимаясь к своему любовнику.

— Иванов. Иван Иванович, — саркастически ответил мужчина.

— 3-здрасьте, — поздоровался Иван Иванович и попытался привстать.

— А-а! — заорала женщина. — Что он здесь делает?!

— Я же говорю — в трамвае едет...

— Он сумасшедший?

— Мы все здесь сумасшедшие. Особенно я. Если поверю, что через твою спальню проложили маршрут городского трамвая.

— Но, Мусик!

— Вы меня, наверное, неправильно поняли, — попытался оправдаться Иван Иванович.

— Кто он?! — рявкнул мужчина, схватив обнаруженного им в шкафу незнакомца за горло.

— Откуда я знаю!

— Что он делает в твоем шкафу?!

— Я не знаю, что он делает в моем шкафу! Может, он просто зашел... Или, может быть, он вор!

— Вор?..

— Я не вор! — запротестовал Иван Иванович. Мужчина споро вывернул все его карманы.

— Что же это за вор, который ничего не взял?

— А проездной? — показала женщина на проездной.

— Это мой проездной! — возмутился Иван Иванович.

— Это его проездной! — злорадно повторил мужчина. И второй рукой схватил за горло женщину.

— Но, Мусик! Что ты делаешь, Мусик!

— Э... Вы это... Гражданин. Гражданин Мусик! Не надо... — хрипел в чужих жестких пальцах Иван Иванович.

— Нет, я не буду вас убивать, — злорадно сообщил неудачливый любовник. — Нет! Не дождетесь! Чтобы я за вас срок тянул. Никогда! Я лучше сюда твоего мужа вызову. И еще милицию. И журналистов. Всех! Пусть они разбираются, кто здесь вор, кто любовник, а кто рогоносец.

— Но, Мусик!..

Ситуация оборачивалась банальным семейным скандалом с рогатым мужем, обманутым любовником и еще одним любовником, извлеченным из шкафа. Ситуация превращалась в фарс.

Но не могла превратиться в фарс. Потому что в доме, кроме изменницы жены, ее постоянного любовника и еще одного, по мнению первого более удачливого любовника, были и другие люди. Они стояли в нишах, за провисающими до пола шторами, удерживая в руках рации и короткоствольные пистолеты. Эти, остающиеся в тени люди лучше, чем кто-либо другой, знали, откуда и каким образом попал в чужой одежный шкаф гражданин Иванов. Потому знали, что не далее, чем полтора часа тому назад, взяли его в «коробочку» в предварительно очищенном от пассажиров трамвае, обездвижили, пережав сонную артерию, затем для большей уверенности оглушили и доставили в багажнике автомобиля сюда, на дачу своего непосредственного начальника генерала Сми... вернее сказать, Петра Семеновича. А у этого Петра Семеновича оказалась не особо нравственная жена, которая именно теперь, ни позже ни раньше, надумала заявиться сюда со своим любовником. Который, в свою очередь, вместо того, чтобы заниматься делом, полез в шкаф. Чтоб им всем...

— Отпусти меня! — вначале просила, потом требовала, потом грозила женщина.

— Отпустите ее. И меня, — поддакивал Иван Иванович...

— Ситуация выходит из-под контроля, — тихо, одними губами докладывал по рации боец, занявший позицию в спальне, перед окном, за опущенной шторой, и наблюдающий за происходящим через щелку в ткани.

— Доложите обстановку точнее.

— "Объект-второй" держит «объект-один» и «объект-три» за глотки и грозит вызвать мужа и милицию...

«Мужа бы, черт с ним! Муж, генерал Петр Семенович, здесь бы не помешал. Было бы кому командование на себя принять. И, значит, ответственность, — сожалел командир затаившейся в доме группы капитан Борец. — Очень был бы кстати генерал! Но он вовремя и предусмотрительно смылся, переложив ответственность принятия решения на своих подчиненных. Совсем точнее, на него, капитана Борца».

И что теперь ему, капитану Борцу, с этой истеричной женой, ее любовником и «объектом», который они сюда притащили, делать?

Ждать, когда все само собой успокоится?

А если не успокоится? Если он действительно вызовет милицию? Которая найдет здесь жену, двух выясняющих отношения любовников и заодно его, вооруженных до зубов, бойцов. И его самого...

Нет, милицию сюда допускать нельзя. И надеяться на благополучный исход дела тоже нельзя. Так что же делать? Разве только уточнять обстановку.

— Второй.

— Я Второй.

— Уточните обстановку.

— Первый, Первый, как слышите меня? Обстановка без изменений. «Объект-второй» держит правой рукой за горло «объект-один» и левой рукой тоже за горло «объект-три»

— Просто держит? Или душит?

— Никак нет, не душит. Держит. И трясет. И обещает вызвать милицию. Первый, как поняли меня?

Ох, уж эти армейские привычки и обороты речи.

— Вас понял.

— Первый. Какие будут приказания?

— Никаких приказаний. Ничего не предпринимать. Себя не обнаруживать. Действовать по обстановке.

— Вас понял, Первый. Отбой.

— У тебя что, магнитофон включен? — вдруг на мгновенье ослабив хватку, спросил у своей полюбовницы мужчина.

— Какой магнитофон?

— Тот, что на подоконнике, за шторой, стоит.

— Нет у меня никакого приемника!

— Как так нет? Я же слышу... Ах ты проститутка! Отбросив свои, рухнувшие на пол жертвы, мужчина рванулся к окну. И, схватившись за край, резко отдернул штору. За шторой, прижавшись спиной к стене, стоял человек.

Мужчина. Высокий, молодой, хорошо накачанный мужчина с радиостанцией в руках.

— Этот тоже в трамвае едет? Или трамвай ждет? — язвительно спросил обиженный в лучших чувствах законный любовник.

— Я его в первый раз вижу! — искренне заявила женщина.

— И того тоже? — кивнул в сторону шкафа любовник.

— И того! Побожиться могу.

— Может, ты и меня в первый раз видишь?

— Нет. Тебя нет...

— Ну ты даешь! — восхитился любовник. — Трех кобелей в одну будку! Это ж надо! Ну ты, оказывается, сучка... — и в отчаянии обхватил голову руками. — Что? Что мне теперь делать?!

— Может, разойдемся по-мирному? — предложил любовник за шторой.

Бойца устраивала роль третьего любовника. Бойца не устраивала драка. У него появился шанс свести все к адюльтеру и по-тихому слинять вместе с охраняемым им «объектом».

— Ну не убивать же в самом деле друг друга из-за какой-то шлюхи.

Все посмотрели на женщину. И потом друг на друга. Иван Иванович на официального любовника и на парня у стены. Парень у стены на Ивана Ивановича и на любовника. Любовник на Ивана Ивановича и парня. Женщина на всех сразу.

— Ну?

— Нет, не разойдемся, — замотал головой смертельно обиженный жених. — Мирно не разойдемся, — и потянулся к телефону.

— Ну как знаешь, — вздохнул парень, поднимая к губам радиостанцию. — Первый. Как слышишь меня? Ситуация вышла из-под контроля...

Через мгновение в проем двери, ведущей в спальню, протиснулось еще несколько одинаковых ростом, лицами и манерами бойцов.

— Да их тут целый взвод! Так ты с целым взводом! — ахнул любовник. — Тебе троих мало?!

— Закрой пасть! — гаркнул капитан Борец, входя и раздвигая плечами своих бойцов.

— Этих всех ты, конечно, тоже не знаешь? По именам, — усмехнулся любовник. — Только по номерам подразделений.

— Я сказал, не базлай, — повторил приказание Борец и не сильно, но хлестко ударил нарушителя дисциплины внешней стороной ладони по рту. Тот схватился за лицо. Между пальцами у него просочилась кровь. — Все понял? — на всякий случай спросил Борец.

— Понял. Все понял, — торопливо закивал обожатель хозяйки дома.

Нет, заполнившие спальню мужчины были не любовники. Они вообще непонятно кем были! Кем угодно были, только не любовниками! Лучше бы они были любовниками...

— Может, вы грабители? — с надеждой в голосе спросила женщина. — Деньги там, в стенке в гостиной. И еще в ванной под кафелем...

Борец даже не удосужил ее взглядом. Деньги ему были не нужны.

— Уберите их. Этого, — кивнул он на любовника, — и эту.

— Совсем убрать? — настороженно переспросили бойцы.

— С глаз долой убрать. Чтобы они не орали, ничего не видели и ничего не слышали. В коридор убрать. Ясно?

— Так точно.

Бойцы подхватили незадачливых любовников под руки и поволокли к двери, срывая и сматывая на руки шнуры со штор и прочие случайные, которые могли пригодиться, веревки. В коридоре, не имеющем окон, они бросили их на пол, завели за спину, связали веревками руки, залепили рты подушками, которые поверх обмотали шторами. Пленники дергались и, наверное, кричали, пытаясь показать, что им трудно дышать, но слышно было только невнятное мычание.

— Ничего. Не помрут. Если дергаться не будут.

— Лапов!

— Я!

— Горшков!

— Я!

— Ко мне.

Бойцы шагнули в спальню.

— Поглядывайте за этим. На всякий случай. Бойцы развернулись «кругом», отступили в глубь комнаты, выбирая наиболее выгодное, с точки зрения возможного боя, положение, вытащили, проверили оружие и, навалившись спинами на стены, замерли, широко расставив ноги. Глаза их вцепились в «объект» охраны и в направление возможной атаки — окна и дверь.

— Вот так-то лучше будет! — удовлетворенно кивнул Борец и, резко пододвинув под себя стул, сел. Так что ножки хрустнули.

— Ну, что? Будем разговаривать? Или будем умирать молча? — спросил он, жестко глядя в зрачки Ивана Ивановича. Иван Иванович тоже сел. Хотя стул пододвинуть не успел. Теперь он вспомнил все. Первый, с которого все началось, шкаф, в котором он, голый, спрятался, когда к его полюбовнице неожиданно заявился ее прежний, служивший в органах безопасности ухажер. Кровавую разборку, случившуюся буквально через пять минут после его прихода. Свое паническое, в костюме покойного соперника, бегство. Таинственные ключи, найденные в кармане чужого пиджака. Дискеты, доллары и пистолет, обнаруженные в сейфе, вскрытом этими ключами.

Зачем он взял эти доллары, пистолет и дискеты?! Особенно дискеты! Зачем попросил просмотреть их своего приятеля, которого, чтобы узнать их содержание, пытали и убили? Что ему, случайному владельцу чужих дискет, до номеров счетов в иностранных банках, которые там хранились? Ему, как до Луны, до них все равно не добраться. А они, эти счета, стоили жизни уже двум десяткам людей, охотящимся за дискетами и безжалостно ради них уничтожающим друг друга. И чуть не стоили жизни ему...

Ну зачем он взял эти треклятые дискеты?! Зачем?!! Теперь Иван Иванович вспомнил все! Но лучше ему от этого не стало. Стало хуже!

Теперь он знал, почему оказался в платяном шкафу в чужой спальне. Знал, во имя чего его похитили и что с него хотят получить.

Дискеты с него хотят получить. Все те же дискеты! Которых у него нет! До того были, а теперь нет! Дискеты с номерами счетов остались в руках бандитов, которые похитили его в гостинице и чуть не убили.

А раз у него ничего нет, значит... Значит, они... Значит, они... Значит, они убьют его...

Они убьют его! Но прежде чем убьют, будут... мучить. Будут пытать! Потому что кто же поверит, что у него нет дискет, которые были и которые им нужны больше жизни. Больше его жизни!

Они убьют его. Но до того будут пытать!.. Иван Иванович не ошибался. Его должны были пытать и должны были убить.

И все же Иван Иванович ошибался, пытать его должны были не из-за дискет. И убить не из-за дискет.

Но пытать и убить должны были в любом случае.

Глава 2

Честно говоря, капитан Борец пребывал в некоторой растерянности. По той простой причине, что не получил от вышестоящего командования точного, однозначно толкуемого приказа по поводу того, что вверенному ему подразделению следует делать дальше. Действовать без четко сформулированного приказа он был неспособен. Не действовать не мог, потому что бездействия ему бы не простили. И еще потому, что приказ он все-таки получил. Невнятный, на ходу — доставить на дачу и допросить, — но все-таки приказ. Генеральский приказ. Который капитанами не обсуждается, а исполняется немедленно, с требуемым должностным рвением.

Первую часть приказа капитан выполнил — отследил «объект» от аэропорта до города и, убедившись, что за ним нет «хвостов», изъял и доставил на дачу. Здесь все прошло как нельзя лучше. Дальше начались накладки в лице жены генерала и ее любовника. Ладно, эта парочка не его ума дело. Что делать с женой и ее полюбовником, решать генералу. А вот с «объектом» придется разбираться самому.

Борец внимательно посмотрел на сидящего на полу у его ног Ивана Ивановича.

На первый взгляд «объект» был хлипкий. Никакой был «объект». Фигура — расплывшаяся, вялая. Не фигура — мешок с прошлогодней картошкой. В глазах вместо злости — животный страх и заискивающее ожидание. Отвисшая нижняя губа мелко подрагивает. На лбу и на щеках блестят бисеринки пота. Пальцы беспрерывно мнут обшлаг пиджака.

На первый взгляд «объект» можно было принять за типичного гражданского лоха, который ни разу в жизни не видел боевого оружия и не обидел ни единой мухи.

И на второй взгляд тоже можно было.

И на третий... Можно было... Если не знать, какие дела числятся за этим «мешком с костями». И какие горы трупов. Если доподлинно не знать, что он умеет стрелять с двух рук одновременно из любого, самого неудобного положения и при этом не промахивается. По крайней мере, так утверждают добытые генералом и самым тщательным образом изученные Борцом милицейские протоколы и акты баллистических экспертиз.

Пять трупов на Агрономической, еще один мертвец на Северной, которому он, перед тем как перерезать горло, спилил до десен зубы напильником, и еще трое и один тяжелораненый опять же на Северной. Причем из всех этих трупов несколько бойцов его, Борца, подразделения...

Капитан с ненавистью посмотрел на сидящего перед ним, и прикидывающегося простаком убийцу. И вновь почувствовал, что начинает сомневаться.

Ну никак не связывались вместе все эта гора трупов и этот вот, сидящий на полу, потеющий и мелко трясущий нижней губой мужик. Этот больше напоминал бомжа, чем убийцу.

Может, он не убивал? Или не он убивал? Может, его подставили? Или его участие в тех трупах объясняется случайностью? Дурным стечением обстоятельств...

Ну как может человек, у которого от одного вида направленного на него оружия ходуном ходят руки, быть профессионалом?! Никак не может!

«Но отпечатки пальцев на пистолетах, пули которых были извлечены из тел убитых? — осадил сам себя капитан. — И еще свидетели, которые видели „объект“ с этим оружием в руках?»

Нет. Доверяться внешнему виду разрабатываемого «объекта» не стоит. Нельзя верить в мешковатый вид и трясущиеся губы и руки, если не хочешь точно так же, как полтора десятка простаков до тебя, заполучить в грудь свинца.

Есть отпечатки пальцев. Есть пули, идеально подходящие рисунком нарезки к пистолетам. Есть свидетели. Которые, в отличие от слюней и соплей, подшиты к делу! Наконец, есть приказ!

А то, что он губой трясет, вполне возможно, доказывает не его непричастность к тем трупам, а, напротив, его профессионализм. Вернее сказать, суперпрофессионализм. Потому что редкий боец способен при виде опасности продолжать играть заданную роль. Подавляющее большинство, в том числе и он, Борец, давно бы схватились за оружие, а при его отсутствии за глотки своих врагов. А этот слюни на пол пускает.

Гад!

И думает, что ему это с рук сойдет!

Борец сдвинулся вперед, схватил сидящего перед ним человека за подбородок и притянул его лицо к себе.

— Как твое имя?

— Мое? Иван Иванович, — с поспешностью ответил Иван Иванович.

— Это я уже слышал. Но меня интересует, не как тебя зовут. Меня интересует, как тебя зовут по-настоящему!

— Но я же говорю — Иван Иванович.

— А фамилия, конечно, Иванов?

— Ну да, Иванов.

Борец резко отбросил ненавистное ему лицо.

Говорить «объект» был не расположен. И уж тем более не был расположен говорить правду. «Объект» был намерен валять ваньку.

Борец, конечно, не был следователем и не был способен строить допрос по хитромудрым правилам милицейского дознания, но языки тем не менее развязывать умел. По законам военного времени умел. Когда, для того чтобы получить о противнике ценную информацию, можно было с тем противником особо не церемониться.

— Я так понимаю, что добром говорить ты не желаешь? — в последний раз спросил Борец, разминая костяшки пальцев на сжатом кулаке.

— Вы меня совершенно не правильно поняли, — зачастил, затараторил Иван Иванович, косясь на кулак. — Я действительно Иванов Иван Иванович. По паспорту. Я показать могу, — и потянулся к внутреннему карману.

— Руки! — заорал капитан.

Бойцы отпрянули от стен и выставили вперед оружие.

— Руки за голову!

Иван Иванович забросил руки за голову.

— Значит, так. Сейчас я буду задавать вопросы, а ты на них отвечать. Честно. Если, конечно, жить хочешь. Хочешь? Иван Иванович лихорадочно закивал головой.

— Фамилия?!

— Иванов...

— Значит, все-таки Иванов.

Быстрый, сильный, хорошо отработанный удар в челюсть.

— Руки! Руки на место!

Иван Иванович вновь сцепил руки на затылке.

— Фамилия?!

— Но я действительно Ива...

Еще один хлесткий удар в лицо. И падение тела на пол.

— За что?!

«Хорошо держится сволочь, — автоматически отметил про себя Борец. — Ни на йоту не отходит от роли. Даже не пытается увернуться от удара». И от того, что его противник не оказывал решительно никакого сопротивления, капитан свирепел все больше.

— Фамилия?!

— За что вы меня?

— Сам знаешь, за что! Например, за своих ребят. Тех, что ты положил на Агрономической! И за тех, что на Северной.

— Я никого не ложил... — в отчаянии заорал Иван Иванович.

Новая серия ударов. Серьезных ударов. От которых лопается и брызжит кровью кожа.

— Не надо! Я прошу вас! Не надо! — молил, ползая и размазывая кровь по полу, Иван Иванович. — Вы не имеете права! Я никого не убивал.

— Крепкий гад, — вслух удивился выдержке противника один из бойцов.

— Ты был на Агрономической? — задал самый главный, более всего интересующий лично его вопрос Борец.

— Я? Нет... Я не был...

Жесткие удары.

— Я был. Был.

— Что ты делал на Агрономической?

— Я у любовницы был.

— Что? У какой любовницы?

— У своей. Моя любовница на Агрономической живет.

— При чем здесь твоя любовница?

— При том, что, когда в дверь позвонили, я подумал, вернее, мы подумали, что это муж вернулся. И я в шкаф спрятался. А это был не муж, а другой любовник, который...

— Он же анекдот рассказывает! — не выдержал, возмутился кто-то из бойцов. — Он же над нами смеется! Издевается, падла!

— Заткись! И делай свое дело! — зло оборвал бойца капитан. Он не любил проигрывать на глазах своих подчиненных. Не любил, когда кто-то подле него оказывался сильнее его.

— Я не анекдот. Я правду... — пытался в последний перед ударом момент оправдаться Иван Иванович. Но, как всегда, не успел.

— А-а! Не надо!!!

— На кого ты работаешь? На Лукина? Говори! Новый угрожающий замах. И неожиданная, а вернее сказать, ожидаемая, «развязка» «языка». Потому что если по законам военного времени, то рано или поздно разговорится даже немой.

— На Лукина...

— Он твой командир?

— Он мой командир.

— Дискеты тебе передал Лукин?

— Лукин.

— Где они теперь?

— Кто?

— Дискеты.

— У этого, у Шустрого.

— У кого, у кого?!

— У Шустрого.

— Это псевдоним?

— Я не знаю. Они его так называли.

— Кто называл?

— Бандиты.

— Какие бандиты?

— Которые меня похитили.

— Бандиты?!

— Бандиты.

— Откуда они узнали про дискеты?

— Не знаю.

— Но если дискеты у них, почему они отпустили тебя? Живым.

— Они не отпустили.

— То есть... То есть ты хочешь сказать, что они... Бойцы и их командир напряженно переглянулись.

— С кем ты был на Агрономической? С Лукиным?

— С Лукиным.

— Каковы были твои функции? Охрана?

— Охрана.

— Значит, все-таки это ты наших ребят?

— Нет! Не я!

Серия разящих ударов.

— Мы же читали протоколы. Мы же знаем, что стрелял ты! Ты?!

— Я.

— Один?

— Один.

— А на Северной?

— Нет! Снова удары.

— И на Северной.

— Гад! Таких парней!..

— Стоять! — рыкнул Борец на своих угрожающе придвинувшихся бойцов. — Как ты наших ребят? Как ты смог?..

Один?

— Я никак! Я...

— Где ты был, когда они... Когда начался бой?

— Я же говорю, я к любовнице пришел, а когда позвонили, я в шкаф...

— Сволочь!!!

Короткий, жесткий апперкот отбросил Ивана Ивановича к стене, в которую он хрустко впечатался затылком и по которой сполз на пол.

Нокаут.

Борец с ненавистью посмотрел на свою лежащую без движения жертву. И на свой разбитый кулак.

Он ненавидел этот, уже почти бездыханный, но все еще ему сопротивляющийся, рассказывающий анекдоты куль дерьма...

— Все! Амба! Похоже, ты его кончил! — тихо сказал один из бойцов.

— Ну и хрен с ним!

— Но генерал. Он же велел дождаться его...

— И с генералом — хрен. Достали все!..

История повторялась вновь. В первый раз гражданина Иванова Ивана Ивановича за попытку рассказать правду, похожую на фарс, смертным боем била братва. А теперь... А теперь черт знает кто. Но все равно до смерти...

Глава 3

— Похоже, они убили его, — доложил боец, проводивший слуховую пеленгацию.

— Как так убили?

— Так и убили! Насмерть.

— Ну-ка дай сюда свою бандуру.

Майор Проскурин потащил из рук бойца «пушку» — длинный, как ствол винтовки, и даже с откидным прикладом и мушкой микрофон, снимавший микроколебания со вздрагивающего от человеческих голосов оконного стекла.

— ...Ну что?

— Ничего. Совсем ничего.

— Но пульс-то есть?

— Вроде есть... А вроде и нет... Не пойму. Крепко ты его... Бубнили в наушниках чужие, не догадывающиеся, что их прослушивают, голоса.

— И что будем делать дальше?

— Не знаю. Надо генералу доложить. И рассредоточиваться отсюда, пока не поздно.

— Ас этим что делать?

— Если все-таки сдох — зароем где-нибудь по дороге. В лесопосадках. Там его ни одна живая душа сто лет не на дет. Туда ему и дорога. В лесопосадки.

— А генерал?

— Что генерал? Генералу самому впору рассредоточиваться.

— Он же приказывал, чтобы до него ничего...

— Скажем, что по своей инициативе помер. Что сердце выдержало.

— Ну разве что сам...

— Тогда так. Слушай мое приказание. Этого, живой он или мертвый, заворачивай в какие-нибудь тряпки, шторы или там ковер и тащи к выходу. В доме все подчисти. И передай личному составу, чтобы были готовы к эвакуации через сорок минут. Приказ ясен?

— Так точно!

— Ну тогда действуй...

Майор досадливо сбросил с ушей наушники.

— Что там? — спросил подхвативший микрофон боец.

— Хреново там. Линять они собираются.

— Куда?

— На все четыре стороны! А ты слушай, слушай. Тебя здесь слушать поставили!

Боец надел наушники. Майор вытащил из внутреннего кармана пиджака мобильный телефон и, отойдя в сторону, набрал номер генерала Трофимова.

— Товарищ... Иван Михайлович.

— Ты где?

— Все там же. Я на даче.

— Понял. Что у тебя? На даче.

— Боюсь, наша помощь запоздала.

— То есть?

— У нашего приятеля, того, что заболел, резко ухудшилось состояние.

— Насколько серьезно?

— Очень серьезно. Боюсь, что больной не выживет.

— А его друзья?

— Друзья с дачи хотят уйти. И его прихватить.

— Когда?

— Минут через сорок.

— Черт! Сколько друзей возле больного?

— Как и прежде, пять. Пять друзей.

— Вы способны оказать помощь... больному своими силами?

— Будет зависеть от обстоятельств. Но дополнительные силы нам бы не помешали.

— Тебя понял. Помощь прибудет. Если успеет. На всякий случай будь готов к самостоятельным действиям. Как там у тебя с медицинским обеспечением?

— С обеспечением более-менее нормально. Расходных материалов маловато. Ну там одноразовых шприцов, бинтов, йода... Если операция затянется, боюсь, их может не хватить.

— Понял тебя. Расходные материалы захвачу. Вплоть до хирургического инструмента и наркоза. Так что жди меня минут через 30-35. Сам в дело не ввязывайся. Если опоздаю — действуй по обстановке...

— Вы сами тоже будете?

— Буду! Жди!

Майор убрал телефон и вызвал «замка».

— Товарищ майор, заместитель командира капитан Свиридов по вашему приказанию...

— Вот что, капитан. Я тут генералу звонил. В общем, готовься к операции. Прикинь, как бы можно было половчее выдернуть тех ребят с дачи. По возможности, без стрельбы и лишних свидетелей. Кстати, как там с соседями?

— С соседями все в порядке. В ближайших, с окнами, выходящими на дачу, домах никого нет. С автострады дача не просматривается. Дорожку, по которой местные ходят в магазин, мы взяли под контроль. Так что вероятность утечки информации сведена к минимуму.

— Все равно желательно без шума.

— Если без шума, то лучше внутри. В доме.

— Ну, значит, в доме. Осмотри подходы, определи пути проникновения, организуй страховку... Ну, в общем, ты лучше меня знаешь, что делать. Справишься?

Капитан в ответ неопределенно пожал плечами.

— Каким временем я располагаю?

— Никаким не располагаешь. О готовности доложишь через пятнадцать минут.

— Но... товарищ майор... Пятнадцать минут...

— Что такое? Что ты там мямлишь?

— Товарищ майор! За пятнадцать минут поставленную задачу выполнить невозможно. Пятнадцать минут мало, — доложил капитан. — На выполнение данной задачи в полном объеме требуются несколько часов и втрое больше личного состава. Данная задача...

— Пятнадцать! И ни секунды больше! Потому что через тридцать пять минут они уходят. А нам еще на исходные выходить. Все! Повторите приказание.

— Есть доложить через пятнадцать минут!

— Ну вот так-то лучше будет.

— Разрешите идти?

— Иди, иди. Слышь, что у тебя нового? — обратился майор к «слухачу». — Что там у них происходит?

— Судя по шумам, какие-то передвижения на втором этаже.

— Какие передвижения?

— Точно сказать не могу. Шорох шагов, шуршание ткани...

— Какой ткани? Каких шагов? Где те шаги ходят?

— Не знаю.

— Ну так узнай! На хрена мне «слухачи», которые ни черта не слышат! Старухи в коммуналке больше слышат. Причем без всяких там «пушек»! Ты мне доложи, кто из них куда перемещается! И где они останавливаются. Скажи, сколько их, в каком помещении располагаются. Если не хочешь, чтобы я тебе голову вместе с наушниками отвинтил! Понял?

— Так точно! Понял.

— Ну так действуй. Личному составу через полчаса на штурм идти, а я не знаю местоположение противника! Я так пол-отделения не за хрен собачий положу! Слушай, «слухач». Слушай. В каждое окно, в каждую щель своими ушами влезь! На тебя теперь вся надежда. Только ты теперь можешь нас от лишних потерь уберечь! Слушай, «слухач»! Слушай...

Глава 4

Иван Иванович очнулся. И снова в темноте. На этот раз темнота пахла пылью и шерстью. И еще эта темнота была очень тесной. Такой, что рукой не пошевелить.

— Подняли! — скомандовал голос. Темнота качнулась, поднялась, оторвала Ивана Ивановича от пола и вознесла его вверх.

— Понесли.

Двое бойцов, вскинув на плечи объемный, плотно скатанный рулон коврового покрытия, двинулись по лестнице вниз.

— Направо.

— Еще направо.

Рулон крутили в узком проеме лестницы, тычась его концами в стены и в перила.

— Опускай.

Рулон уронили и откатили к стене.

— Тяжелый гад.

Лестница была лишь малой частью пути, который предстояло преодолеть на чужих плечах ковровому покрытию.

— Что там на улице? — спросил капитан Борец наблюдателя.

— Все чисто.

— Уверен?

— Так точно. Отсмотрел местность по всем направлениям. Никакого шевеления. Ни машин, ни людей. Вообще никого. Даже собак не видно...

* * *

— Собак нейтрализовали? — спросил майор Проскурин.

— Нейтрализовали.

— Всех?

— Со стороны подходов всех. До одной.

— Трупы собак собрали?

— Да, практически полностью.

— Что значит практически?

— Одна собака лежит вне нашей досягаемости. На хорошо просматриваемом со всех сторон месте. Если мы пойдем за ней сейчас, нас может обнаружить противник. Мы уберем ее после, сразу после завершения операции.

— А остальные?

— Остальные здесь, — боец кивнул куда-то в сторону. Собаки были свалены в небольшую, наспех вырытую яму и прикрыты свежесрубленными ветками. Всех их настигли пули, выпущенные из одной и той же снайперской винтовки с глушителем. Собак надо было убрать. Иначе они в самый неподходящий момент, заметив посторонних людей, могли поднять лай и тем указать противнику направление угрозы. Выдать присутствие выходящих на исходные позиции бойцов. Жизнь собак не перевешивала жизни людей, что и предрешило их участь.

— Только не забудьте убрать трупы, — напомнил майор.

— Уберем. Потом. Когда все закончится.

— Не надо, когда закончится. Надо сейчас. Пока есть время и возможность. Что будет «потом», ни вы, ни я не знаем. А лишний след оставлять негоже. Вам ясно?

— Так точно!

— Шохов. Ко мне.

— По вашему приказанию...

— Возьми мешки, сложи туда собак и отнеси в машину. И кровь землей засыпь.

— Есть.

— Да, не забудь проследить, чтобы потом убрали ту, соседскую, которую не достать. Лично отвечаешь.

— Так точно!

Оставлять собак с похожими друг на друга огнестрельными ранениями и с одинаковыми пулями в телах было опасно. Собак надлежало вывезти в укромное место, пули из тел вырезать, а выпотрошенные тела сжечь.

Пропавшие собаки, в отличие от убитых, никого ни на какие размышления навести не могли.

Майор Проскурин посмотрел на часы.

— Доложите готовность.

«Замок» запросил участвующие в операции подразделения.

— Второй готов.

— Третий на месте.

— Четвертый готов.

Заместитель командира вопросительно посмотрел на майора.

— Второму выдвинуться на исходные позиции, — отдал приказ майор Проскурин. — Ну и... с Богом!

* * *

— Ну что там еще? — раздраженно спросил находящийся на первом этаже Борец. — Что там такое случилось?

— Наблюдаю неизвестных, — доложил с чердака наблюдатель.

— Где?

— В тридцати метрах северней ворот.

— Что они делают?

— Направляются в сторону дачи.

Капитан предупреждающе поднял руку. Собравшиеся возле двери бойцы быстро, но совершенно бесшумно опустили на пол сверток и, на всякий случай прижавшись к стенам, взялись за оружие.

— Сколько их? — спросил Борец.

— Двое.

— Кто?

— Гражданские.

— На машине?

— Нет. Пешком.

— Откуда они взялись?

— Пришли с дороги. Напрямую через кусты.

— Что по остальным направлениям?

— По остальным чисто.

Все это было странно и непонятно. Если Борца с его командой выследили и обложили здесь, на даче, и если решили брать, то зачем «охотникам» себя демаскировать? Зачем посылать к воротам каких-то гражданских, рискуя спугнуть «дичь» в самый последний перед операцией момент? А если их цель не захват, а отслеживание, то тогда светиться тем более глупо. Что им надо, тем, неизвестным? Какие цели они преследуют?

Что в первом, что во втором случае противнику не было никакого резона высовываться раньше времени. Напротив, следовало замереть, дождаться, когда они покинут стены дома, встретить на голом, как футбольное поле, дворе, окружить и предложить сдаться. А при сопротивлении перещелкать по одному с помощью снайперов, залегших на ближних высотках.

Зачем им себя выдавать сейчас, когда бойцы Борца здесь, в доме?!

Нет, ни на слежку, ни на захват все это не походило. Скорее на случайность. Или на какую-то хитрую, суть которой совершенно непонятна, комбинацию. Или на отвлекающий маневр. Или на «нахалку», то есть на прием, когда противник прет на рожон, используя элемент внезапности. Вполне может быть, что отвлекающий маневр. А если предположить, что это отвлекающий маневр, то тогда...

— Они пытаются открыть ворота, — доложил наблюдатель.

— Каким образом открыть? Ломают?

— Нет. Пробуют открыть замок.

— Чем открыть?

— Ключом.

Тогда совсем непонятно!

В любом случае фронтальная опасность была наиболее выраженной. Потому что наиболее приближенной к дверям. Но как оценить степень этой опасности? Как выделить главное направление атаки?

Как?.. "Отсмотреть местность вдоль дороги, откуда они пришли.

Самым внимательным образом отсмотреть. Так, чтобы каждую кочку, каждый кустик... Проверить, не стало ли движение по автостраде менее интенсивным. Если это начало боевой операции, то они наверняка перекроют движение, чтобы гражданских водителей случайной пулей не зацепить..." — мгновенно прикинул возможные контрмеры Борец.

Проверить тылы... Нет, поздно! Поздно осматривать автостраду и проверять тылы. Все поздно. Возможный противник уже пытается вскрывать ворота. От которых ему до крыльца дома шаг шагнуть.

— Вижу группу неизвестных гражданских, — доложил наблюдатель с крыши.

— Где?

— Приближаются со стороны дороги.

— Сколько их?

— Трое.

— Вооружены?

— Нет. Оружия не видно.

— А что видно?

— Гармошку. У одного в руках гармошка.

— Что в руках?!

— Гармошка.

— Зачем гармошка?

— Он на ней играет.

Гармошка. Гармошка... А в гармошке хоть даже гранат.

— Неизвестные приблизились к воротам. Значит, все-таки «нахалка». В расчете на то, что в случайных прохожих обложенные в доме палить не решатся. А когда решатся — будет поздно.

— Всем приготовиться, — скомандовал капитан.

Теперь думать было поздно. Теперь пора было действовать.

— Ты — входная дверь.

— Есть!

— Ты и ты — ближние фасадные окна... — распределил Борец личный состав, прикрывая их телами и их оружием наиболее вероятные пути проникновения в дом.

Мало, катастрофически мало личного состава. А нужно бы еще тылы прикрыть. На случай, если это всего лишь отвлекающая операция.

Дьявол! Какой-то тришкин кафтан. Который как ни штопай, все равно всех дыр не закроешь.

— Приготовиться к бою!

Неизвестные гражданские о чем-то громко разговаривали возле ворот. И еще пели.

«Ма-и-и мысли-и, ма-и-и скаку-ны-ыыыы...»

— Это, что ли, твоя дача?

— Ну!

— А чего ты не открываешь?

— Я открываю.

— А чего так долго?

— Я в замочную скважину попасть не могу.

— Пить надо было меньше.

— Меньше вас?

— Меньше нас.

— Не, я лучше в скважину не попаду...

«Эскадрон мои-их мыслей шальны-ых-х!»

«Как только подойдут к крыльцу — открываем огонь, — прикинул расстояние и суммарную огневую мощь имеющегося в распоряжении его подразделения оружия Борец. — Вот только тылы. Как бы они с тыла не просочились...»

* * *

— Четвертый на месте, — доложили майору Проскурину.

— Добро. Четвертому работать. Второму отходить, — приказал майор.

«Второй» был пятью «пьяными», с гармошкой мужиками.

— Отход, — сказал один из них одними губами и тут же Добавил. Во всю глотку: — А это хоть твоя дача?

— Моя.

— Ты же говорил, что она у тебя из бруса.

— Ну?

— А эта из кирпича.

— Ну и что?

— Как «что»? Эта — из кирпича.

— Ах, из кирпича... Тогда не моя. То-то я думаю, чего ключ не лезет.

— А где тогда твоя?

— А хрен ее знает.

— Тогда пошли.

Гармонист растянул мехи, и вся компания пошла себе прочь.

* * *

— Они уходят! — доложил с крыши наблюдатель.

— Как уходят?

— Медленно. Играют на гармошке, поют и уходят.

— Как далеко они ушли?

— Уже метров сто.

«Сто метров это много. С расстояния в сто метров в атаку не бросишься. Значит... Значит, получается, что это случайность. Все-таки случайность...» Или?..

— Меркулов!

— Я.

— Ну-ка поднимись на второй этаж и отсмотри тылы.

Что-то не нравятся мне эти пьяные компании, которые то приходят, то уходят.

— Есть отсмотреть!

Нет, не зря боялся капитан Борец за тылы. Правильно боялся. Вот только слишком поздно боялся.

* * *

— Четвертый в доме, — доложил майор Проскурин генералу Трофимову.

— Без происшествий?

— Без. Иначе его давно бы взяли в оборот.

Получается, что не зря играли на гармошке и пели песни «пьяные» бойцы. Не зря толклись у ворот, имитируя подготовку к атаке и отвлекая на себя внимание противника.

— Четвертый докладывает готовность.

— Добро. Передай, пускай начинает через минуту сорок пять секунд. Все остальные работают по счету и по команде. Или, в случае возникновения непредвиденных обстоятельств, по нему.

«Пьяные» мужики зашли за поворот дороги, где перестали быть видны, и, быстро отбежав на заросшую кустами обочину, скинули чуждые им гражданские пиджаки. И бросили бесполезную им гармошку.

Из ближнего леска вырулил «уазик» с отстегнутым от бортов тентом и снятыми задними сиденьями.

— Падайте, — кивнул водитель за спину. «Пьяницы», подняв края тента, попрыгали в салон, расселись по бортам, проверили оружие.

— Все в порядке?

— В порядке.

Водитель доложил готовность.

— Второй на исходных...

Радиостанции переключили на общую волну.

— Всем готовность номер один, — объявил генерал. — Начало через тридцать секунд или по дополнительной команде. Не подведите, парни. И не переусердствуйте.

Боец, незаметно проникший несколько минут назад в дом под прикрытием шума, учиненного компанией случайных пьяниц, надел маску. Для подводного плавания. Хотя плавать не собирался. Закусил загубник. И открыл вентиль дыхательного аппарата, запас воздуха в котором был рассчитан на полчаса, при реальной необходимости в три-пять минут.

Этот «на все случаи жизни» акваланг не был разработкой закрытого НИИ. Он был местной выпечки «рацухой», используемой бойцами во время учений с применением боевых отравляющих веществ и слезоточивого газа. Ну чтобы не отравляться и не плакать в третьего срока хранения противогазах.

— Шестьдесят секунд...

Пошел обратный отсчет. Как при запуске космического корабля. Но совершенно для иных целей. Для того, чтобы все Снятые в операции группы вступили в дело одновременно.

Опоздание любой из них даже на десяток секунд могло иметь самые трагические последствия. Сорок секунд.

Тридцать.

«Аквалангист» пододвинул к двери, ведущей в общий коридор, шашку. Слезоточивого действия. Но не известную всем и легко опознаваемую следователями МВД «черемуху», а совсем другую, которая привычных им следов не оставляла. А непривычные они искать не приучены.

Пятнадцать секунд.

Пять.

Ни пуха... Шашка взорвалась легким хлопком, и серый дым густыми клубами повалил в коридор, увлекаемый и развеваемый во все стороны гуляющими по дому сквозняками.

Привезенный генералом «наркоз» пошел в дело.

— Там, в коридоре, звук. Похож на взрыв, — крикнул один из обороняющихся бойцов.

— На дороге машина, — доложил другой. — Движется по направлению к воротам.

— К бою!

Бойцы Борца вскинули пистолеты и взяли на мушку ветровое стекло приближающейся машины, за которым мелькало лицо вцепившегося в баранку водителя. Попасть в него сверху, из окон, стреляя залпом из нескольких пистолетов, труда не составляло. Но выстрелить бойцы не успели.

Серый, просочившийся в комнаты дым ударил их в глаза. Ударил, словно в лицо крутым кипятком плеснули.

— А-а-а, — закричали, схватились они за лица.

— Не сметь! Не сметь тереть, — перекрывая всех, заорал Борец. — Моргайте и плачьте! Плачьте! Слезы вымывают газ.

Плачьте!

Борец был опытным бойцом и знал, что слезоточивый газ в их ситуации далеко не самое страшное зло. Газ — это только прелюдия. За газом должны и неизбежно последуют пули. От которых не плачут. От которых умирают.

Капитан рванул на себе рубаху и одновременно рванул вниз штаны. Оторванную с корнем полу он подставил под струю собственной мочи и, обильно смочив, поднес к лицу. Он обтер себе лицо и обтер глаза. Он выдавливал мочу из тряпки и подставлял под теплую струю лицо и открытые глаза.

Моча, конечно, не Божья роса, чтобы ею умываться, но, когда дело идет о жизни, выбирать не приходится.

— К бою! — еще раз скомандовал, пытаясь разомкнуть и тут же судорожно сжимая веки, Борец. — К бою! Мать вашу!

Но бойцы его не слышали. Бойцы катались по полу, царапая глаза пальцами.

«УАЗ», затормозивший у ворот на одно малое мгновение, пока сбрасывали заранее открытый «пьяницами» замок, въехал во двор.

Борец услышал приблизившийся шум мотора и понял, что сейчас, буквально через секунду последует атака. Атака, которой он не может противопоставить ничего. Его бойцы утратили боеспособность. И значит, пора думать о себе.

На ощупь, по стенам, редко открывая глаза и зажмуривая их от нестерпимой боли, он двигался по коридору к кухне.

— Стоять!

Напротив него, расплываясь и размазываясь в пелене слез, стоял человек. В маске для подводного плавания и с баллоном за спиной.

— Стоять!

От нового приступа боли Борец схватился за глаза и стал падать вперед. Лицом в пол.

Стоящий перед ним боец попытался отступить и снять мешающую ему запотевшую маску. Но Борец оказался проворней. Он ухватил противника за ноги и что есть силы дернул на себя. Тот упал. Не открывая глаз, Борец пополз вперед, беспрерывно и сильно молотя лежащего бойца по чем ни попадя. Он получал ответные удары, но не чувствовал их. Он бил и лез вверх по живому человеку. А когда долез, ударил кулаком в лицо, в маску и в осколки маски, упавшие на лицо и воткнувшиеся в лицо. Он бил, пока боец под ним не перестал шевелиться.

Не вставая, на четвереньках Борец добежал до кухни и на несколько десятков секунд подставил глаза под струю холодной воды. Потом схватил, пододвинул, подставил под ручку кухонной двери стул и с разбегу вывалился в окно. Вскочил на ноги, добежал, перемахнул через невысокий забор и бросился к неблизкому спасительному лесу. В распоряжении у Борца было не больше нескольких минут, необходимых нападающей стороне, чтобы добраться от крыльца до кухонного окна и совместить мушку с прорезью прицела и с бегущей фигурой беглеца.

Шансов добежать Борцу до леса живым практически не было. На длинных, равно как и на коротких, дистанциях в соревновании человека и пули всегда побеждает пуля. Но Бореи бежал, потому что остановиться — значило умереть со стопятидесятипроцентной вероятностью. А если не останавливаться, то только со ста.

Конечно, существовал еще один выход из создавшегося безвыходного положения — сдаться на милость победителей Но вряд ли она у них для Борца отыщется. В тайных войнах пленные большая редкость. В тайных войнах проигравшую сторону зачищают. И даже если на мгновенье предположит! что его пощадят как потенциально опасного свидетеля, то всё равно убьют как палача бойца в маске. И значит, остается только бежать. Бежать, надеясь на чудо!

Бежать!.. Чуда не случилось. Случился размен жизней по курсу один к четырем. Одной жизни командира на четыре жизни его подчиненных. Борец выиграл по чужому лотерейному билету.

Бойцы Борца вступили в игру. Бойцы Борца ввязались в бой.

Четверо полуслепых, с выжженными слезоточивым газом зрачками мужчин бросились врукопашную на здоровых, готовых к бою, превосходящих их численностью врагов. Бросились не для того, чтобы победить, чтобы подороже продать свою жизнь.

Сделка не состоялась. Четверо бойцов погибли, не причинив врагу никакого вреда. Их, следуя приказу о соблюдении тишины, убили бесшумно, костяшками кулаков, носками и каблуками десантных ботинок. Их убили всех, потому что они этого хотели. И потому, что их все равно надо было убить.

Бойцы погибли, сами того не зная, прикрыв отход своего, бежавшего с поля боя командира.

— Где пятый? — спросил командир штурмовой группы, подведя баланс смертей.

Пятого, капитана Борца, не было.

— Он ушел, — сказал один из бойцов. — Ушел через окно в кухне, убив Дроздова. Я видел мертвого Дроздова и видел отпечатки подошв ботинок под стеной.

— Как могло такое случиться? Чтобы он ушел? — спросил командир у бойцов.

— Мы не думали, что кто-нибудь сможет. Там был газ...

— Как вы это допустили? — потребовал ответа майор Проскурин у командира штурмгруппы.

— Он не должен был уйти. Он должен был ослепнуть, по крайней мере, на полчаса, — попытался оправдаться командир.

— Почему же он не ослеп?

— Мы нашли тряпку. Она пахла мочой.

— При чем здесь моча?

— Я предполагаю, что он протер ею глаза. Сразу. Как только почувствовал присутствие газа. И это ослабило его действие...

— Как это произошло? — спросил генерал Трофимов майора Проскурина. — Как так произошло, что вы не перекрыли пути возможного отступления противника?

— На подготовку операции было отпущено слишком мало времени. Я не имел возможности проработать все возможные варианты развития событий. И не мог перекрыть все направления из-за нехватки личного состава. Нам недоставало людей...

— Не финти. И не пытайся обманывать меня, а главное, себя, — прервал майора генерал. — Ты понадеялся на газ?

— Да. На газ. В том числе и на газ. И на прапорщика Дроздова. Я предполагал, что газ выведет личный состав противника из строя. И что прапорщика Дроздова будет довольно...

— А еще, ты знаешь, на что понадеялся? На авось. На то, что кривая вывезет. А она вишь куда завернула.

— Виноват.

— Напишешь на мое имя подробный рапорт. После. А сейчас приложи максимум усилий, чтобы исправить свою ошибку. Разошли подвижные группы для поиска беглеца...

— Уже.

— Что уже?

— Уже разослал.

— Шустрый ты, когда поздно.

— Виноват, — единственное, что нашелся ответить майор.

— Виноват. За что и получишь. По полной программе... Потом. А пока, как можно быстрее, завершай здесь все дела. Негоже нам здесь, рядом с трупами, торчать! Сколько тебе осталось?

— Немного. Зачистка прилегающих территории, двора и дома практически завершена. Через десять-пятнадцать минут...

На прилегающих к даче территориях и во дворе рассредоточившийся и изображающий случайных прохожих личный состав тщательно заметал отпечатки автомобильных протекторов в колее дороги и следы обуви на обочинах. В доме специальными губками стирал со стен, пола и мебели отпечатки пальцев, случайные пятна и грязь.

Шла обычная для таких случаев капитальная приборка, предусмотренная и регламентированная специальными, сугубо для служебного пользования инструкциями, предназначенными для ознакомления младшим и средним командным составом подразделений Второго спецотдела Первого Главного управления безопасности.

Безопасность не могла позволить себе роскошь оставлять на месте преступления следы. Безопасность должна была оставаться вне подозрений.

Бойцы-уборщики трудились на совесть, не пропуская ни единого сантиметра потенциально опасных поверхностей. Потому что знали одно неписаное, но свято исполняемое правило — если следователи МВД отыскали и запротоколировали твой пальчик, значит, ответственность нести придется тоже тебе. Вину на суде брать на себя. И срок тянуть самому.

И это в лучшем случае. Потому что в худшем случае и в особо щекотливых делах виновников утечки информации чистят, зарывая их, занесенные в картотеку МВД пальчики, вместе с хозяевами в землю па глубину не менее трех метров или сжигая в крематории.

— Этого, как его, Иванова, нашли?

— Да. Он был в ковре.

— Вытащили?

— Вытащили.

— Где он?

— В коридоре.

Генерал молча встал и прошел в конец коридора, перешагивая и обходя многочисленные лужи крови.

Гражданин Иванов сидел на полу, привалившись спиной к стене и безвольно уронив руки между ног.

— Здравствуйте, — приветствовал его генерал.

— Зда... — выдохнул воздух Иван Иванович, не поднимая головы.

Гражданин Иванов для выяснения обстоятельств и подробностей его похищения, допроса и освобождения был бесполезен, как шкаф, в котором он недавно сидел.

Недалеко от Иванова лежали завернутые в шторы, не менее бесполезные хозяйка дачи и ее любовник. Один сверток уже не шевелился.

— Живы? — поинтересовался генерал.

Майор наклонился и нащупывал на руке одного из «свертков» пульс. Пульс был очень слабый. Пульса практически не было.

Майор покачал головой.

— Умер, что ли?

— Пока нет. Но почти. А скоро окончательно. Добавлять к военным трупы гражданские было не резон. По мертвым бойцам Петра Семеновича расследование должны будут вести военные следователи. Которые это дело, чтобы сор из избы не выносить, успешно замнут. По гражданским, вполне вероятно, — УВД.

И вообще, кто считает, что спецы не переживают по поводу лишних трупов — очень ошибается. Каждый лишний труп — дополнительное расследование, которое неизвестно куда выведет. Особенно гражданский труп. Родственникам которого не заткнешь рот извещением о «гибели при исполнении служебных обязанностей».

— Слушай, майор, они кого-нибудь из твоих бойцов видели? — поинтересовался генерал.

— Нет. Никого. Как бы они увидели, когда они в мешках...

— Не видели, говоришь? Тогда давай так, тогда пусть он, — кивнул генерал на Иванова, — их освобождает. Его они уже знают, а нам светиться не след. Нас здесь не было.

Ивана Ивановича подхватили под руки, подтащили к пленникам, сказали:

— Развяжешь здесь и здесь. И пойдешь туда, — и быстро Ретировались.

Иван Иванович стоял на коленях на полу и мучительно размышлял о том, что ему нужно делать. Кажется, развязать вот этот узел. И раскрутить эту тряпку.

Иван Иванович зубами распустил узел. И смотал тряпку. На месте тряпки он увидел жадно хватающие воздух синие губы. Женские губы. И женские, наполненные ужасом глаза.

Женщина, в свою очередь, увидела окровавленное, разбитое, с лохмотьями кожи лицо человека, которого неизвестные вооруженные люди извлекли из ее шкафа. И которые потом ее...

— Это вы! — испуганно выдохнула женщина. Человек, стоя на коленях, зубами распускал узел на веревках, стягивающих тело ее любовника.

— Так вы?..

Развязав узлы на теле второго пленника, Иван Иванович вспомнил, что ему надо идти «туда», встал и, пошатываясь, побрел по коридору.

— Так, значит, вы... Так это вам... Спасибо... Спасибо! — крикнула вдогонку освобожденная женщина и зарыдала.

Иван Иванович открыл дверь и шагнул на крыльцо. Его тут же подхватили под руки, приподняли и потащили к лесу. Очень быстро потащили. Так быстро, что переставлять ноги Иван Иванович не успевал, и они волочились по земле.

Иван Иванович не понимал, кто, куда и зачем его тащит. Честно говоря, ему было все равно, куда и зачем его тащат. Иван Иванович висел на чужих руках, ни о чем не думая и ничего не боясь. В это мгновение он ощущал себя бездушной пластмассовой куклой.

Которой на самом деле и являлся.

Глава 5

Генерал Трофимов раскладывал на полу, на огромном листе ватмана пасьянс. Не из карт. Из картонных карточек. На которых были обозначены имена, клички, должности, звания и профессиональная принадлежность десятков людей. Он перекладывал карточки с места на место, соединял, разъединял, смешивал, снова раскладывал и снова соединял линиями взаимного интереса и взаимных связей.

Никто другой, кроме генерала, понять, что написано на карточках, не мог. Только он один знал, что аббревиатура 17/ДВ-4 — это генерал Петр Семенович. 26/ВВ-11 — его заживо сгоревший в собственной даче заместитель майор Сивашов. 26/СВ-4/1, 2, 3 и так далее — личный состав отдела, которым руководил сгоревший по неустановленной, но очень подозрительной причине майор Сивашов. А 26/СТВ-1.1 в нарисованном фломастером кружке — вновь выделившийся фигурант, назначенный на отдел вместо Сивашова капитан Борец. 98/ГА-122 — главарь местной преступной группировки Корольков Илья Григорьевич по кличке Папа. Масса мелких единиц возле него — его разнообразные «шестерки». 64/Ч/Т-ЗЗ — следователь УВД Старков, ведущий дело на Агрономической и на улице Северной. Цифрой 101 и буквами ЗД был обозначен он, генерал Трофимов. Потому что он тоже присутствовал на игровом поле и тоже участвовал в разыгрываемых на нем комбинациях.

Карточек было очень много, может быть, несколько сотен. И за каждой карточкой стоял человек. Однотонные карточки обозначали живых людей. Перечеркнутые крест-накрест черным фломастером — мертвых. При начальном раскладе «мертвых» карточек почти не было. Теперь перечеркнутых прямоугольников было почти столько же, сколько однотонных.

К каждой карточке подходила одна или несколько зеленых фломастерных стрелок, обозначающих состоявшийся контакт. Визуальный, телефонный или иной контакт владельца одной карточки с владельцем другой. И подходило несколько красных стрелок в случае, когда прямого контакта зафиксировано не было, но существовал какой-то взаимный или односторонний интерес одного объекта к другому, другого к первому или того и другого к третьему.

Количество линий определяло место карточки на поле.

На периферию перемещались карточки эпизодических фигурантов. Ближе к центру — тех, кто был замечен в контактах несколько раз. В центре — наиболее активные фигуры.

В самом центре располагалась карточка гражданина Иванова Ивана Ивановича. К ней тянулись линии контактов и интереса практически отовсюду. От мафии, милиции, спецслужб, Петра Семеновича и многих других. Карточка гражданина Иванова была местом средоточия стрелок контактов, но в гораздо большей степени стрелок интереса. Гражданин Иванов Иван Иванович не давал покоя всем!

В разыгрываемой генералом комбинации он, совершенно неожиданно, стал той осью, вокруг которой и возле которой крутились, пересекались, сталкивались, расшибались и перечеркивались из угла в угол крестами все остальные сотни картонных прямоугольников.

Гражданин Иванов был центром всего.

Уж так получилось... Генерал Трофимов еще раз оглядел свой грандиозный по форме, но и по сути пасьянс. И снова, чтобы ничего не упустить, попытался проследить перипетии своего расклада.

Началось все с одной-единственной карточки. С карточки гражданина Иванова Ивана Ивановича, который заявился к своей любовнице в дом по улице Агрономической. Карточкой номер два был отставник Главного разведывательного управления Российской Армии подполковник Лукин, который в то же время заявился в то же место, к той же самой, одной на двоих, любовнице. Туда же по адресу любовницы, для сведения счетов с подполковником, заявились его конкуренты. И чуть позже его союзники. Банальный треугольник перерос в кровавую разборку двух вооруженных автоматическим оружием группировок. Из которой живым вышел один только гражданин Иванов. И то лишь потому, что спрятался в шкафу.

Покидая место боя, гражданин Иванов надел чужой, по всей видимости подполковника Лукина, пиджак, в котором нашел ключи от сейфа. А в сейфе деньги, пистолет и дискеты с номерами и шифрами счетов в иностранных банках. Не исключено, что счетов бывшего ЦК КПСС.

Криминалисты горотдела милиции обнаружили на пистолете, из которого были убиты трое потерпевших и который, убегая, поднял и тут же бросил Иванов, отпечатки его пальцев. Что послужило основанием для подозрения гражданина Иванова в тройном убийстве.

День спустя, и снова на Агрономической, случилась еще одна перестрелка. Возможно, стороны остались недовольны результатами первого выяснения отношений. Или, что более вероятно, одна сторона пыталась отыскать в квартире ключи, которые в кармане чужого пиджака унес гражданин Иванов. А другая хотела им в том воспрепятствовать. Отсюда еще полдесятка трупов.

Затем еще один труп со спиленными зубами. От которого, после жестоких пыток, информацию о дискетах и счетах узнала мафия. Вот она, вновь образовавшаяся стрелка, идущая к Королькову Илье Григорьевичу по кличке Папа.

Милиция опять повесила труп на Иванова. О содержании дискет в это время были осведомлены Иванов, главарь местной преступной группировки но кличке Папа генерал Петр Семенович, те, кто их ему передал, и... И все. Похититель дискет подполковник Лукин, приятель Иванова, отсмотревший их по его просьбе на компьютере, и правая рука Петра Семеновича майор Сивашов из этого списка на тот момент уже выбыли.

Соответственно сами дискеты лежали в подвале дома, где жил убитый друг и куда их на всякий случай спрятал гражданин Иванов.

Поехали дальше.

Желая защитить себя от возможных опасностей, Иванов нанял бригаду телохранителей. В которую он, генерал Трофимов, внедрил своего человека.

В момент изъятия из подвала дома дискет случается очередное выяснение отношений между столкнувшейся лоб в лоб мафией, бойцами генерала Петра Семеновича, нанятыми телохранителями, внедренным агентом генерала Трофимова и ведущим наблюдение за местом преступления. В этом бою разве только тяжелая артиллерия не использовалась.

В итоге еще четыре трупа, повисших на Иванове. По причине того, что следствие установило идентичность пуль, которыми они были убиты, и пули от случайного, в подъезде, выстрела, произведенного Ивановым из пистолета, прихваченного с места происшествия на Агрономической. Отсюда следовало, что гражданин Иванов способен одинаково точно стрелять с двух рук одновременно. И во что все — милиция, Петр Семенович, мафия и прочие, поверили.

Все, как всегда, — куча раненых, четыре трупа и... вновь исчезнувший в неизвестном направлении Иванов.

Для всех исчезнувший. Кроме мафии. Неизвестно, каким образом, но мафия его выслеживает. И похищает из гостиницы, где он пытался отсидеться. В последний момент Иванов Успевает набрать номер его, генерала Трофимова, контактного телефона. Который получил от прикрывавшего его агента-телохранителя, который, по всей видимости, и стрелял из пистолета Иванова.

Этот момент для генерала Трофимова был самый провальный. Здесь он потерял одного из лучших своих агентов, потерял изъятые Корольковым, по кличке Папа, дискеты и на некоторое время потерял из вида Иванова.

Но очень быстро нашел. И ценой многочисленных жертв со стороны бандитов освободил.

Иванова нашел. Дискеты — нет. Дискеты до начала штурма успел увезти Королькову его подручный по кличке Шустрый.

Многочисленные трупы бандитов, чтобы избежать подозрений в участии в этом деле Безопасности, вновь, изобразив из него супермена, пришлось повесить на Иванова. Тем более что ему лишний десяток трупов, учитывая все прежние, повредить уже не мог. А за засвеченные «пальчики» работников Безопасности с него, генерала Трофимова, начальство голову в одно мгновенье бы сняло.

Далее был аэропорт, где пытавшийся сбежать за рубежи Родины генерал Петр Семенович у таможенной стойки увидел супер, по его мнению, киллера Иванова. Отчего за рубежи лететь передумал.

Но успел отдать приказ своим головорезам о похищении помешавшего ему Иванова. Похищение удалось. Равно как его, через несколько часов, освобождение.

Гражданина Иванова освободили. А вот дискеты... Дискеты генерала Петра Семеновича ушли через кухонное окно вместе с капитаном Борцом, который на момент пересечения границы должен был выполнять роль «носильщика». Черт с ними, с дискетами. Но ушел Борец, который был свидетелем чистки его бойцов. Ушел свидетель.

Теперь баланс. Дискеты предположительно находятся: у генерала Петра Семеновича, у капитана Борца и у Папы.

О дискетах знают: Иванов, он, генерал Трофимов, и его доверенный заместитель майор Проскурин, генерал Петр Семенович, капитан Борец, мафия в лице ее главаря Папы и его ближайших помощников и те, кто эти дискеты передавал Петру Семеновичу. В минусе — подполковник Лукин, приятель Иванова, майор Сивашов, «быки» Папы и бойцы генерала Петра Семеновича. Забывших о дискетах больше, чем все еще помнящих.

Теперь плюсы и минусы генерала Трофимова. В отрицательном балансе — погибший при исполнении служебных обязанностей агент-телохранитель и еще один боец, павший в последнем, с боевиками капитана Борца, бою. Затем десяток устных и с занесением в личное дело выговоров вышестоящего начальства по поводу его, генерала, «недостаточно продуманных, порой авантюрных действий и наплевательского отношения к букве закона».

В графе прихода — контакт озабоченного поиском надежных «окон» в границе Королькова Ильи Григорьевича (он же Папа) со вторым помощником атташе по культуре посольства США Джоном Пирксом (он же резидент Центрального разведывательного управления Соединенных Штатов Америки).

ЦРУ.

Этот плюс был в работе генерала Безопасности Трофимова самым главным. Этот плюс перекрывал все минусы. И все возможные в будущем минусы. За отслеживание контактов такого уровня дополнительные звезды на погоны вешают. А прежние выговоры снимают.

Чувствовал он, печенкой чувствовал, когда отслеживал череду странных событий, происходящих вокруг гражданина Иванова, что делает это не зря. Когда такое количество серьезных людей сшибаются лбами, неизбежно высекаются искры, небезынтересные для Службы безопасности. Для него. Так и вышло!

И дело вовсе не в дискетах, не в пресловутом золоте партии, которое хранится или, может быть, не хранится на зарубежных счетах. Золото — чушь. Фата-Моргана. Второстепенный факт, выяснившийся в ходе ведения основного следствия. Вряд ли то золото кому-нибудь достанется, даже если оно есть. Дело не в золоте как таковом.

Дело в золоте, выполняющем роль манка, озвученного голосом небезызвестного гражданина Иванова. Такое золото, бесспорно, в пользу. В первую очередь ему, генералу Безопасности Трофимову. На такой, пахнущий миллионами долларов зов могут сбежаться очень интересные представители теневой фауны. И, грызясь друг с другом, подставить ему свои незащищенные бока. В которые он непременно вцепится.

Уже вцепился.

Теперь ему, генералу, довольно лишь подбрасывать свежие поленья в пламя алчно полыхающих надежд, чтобы таскать из него свои хорошо прожаренные каштаны.

Теперь дело закрутилось...

— Майора Проскурина ко мне!

— Товарищ генерал...

— Проходи, майор. Понял, зачем пригласил? Майор вытянул руки по швам и упер глаза в пол.

— Неправильно понял. То есть за проваленную операцию и гибель бойца спрошу тебя по самые... гланды. Потому что с меня тоже спросят. Но сейчас говорить об этом не стану. Это дело уже вчерашнее. А нам с тобой о завтрашнем дне думать надо. О том, как загладить вину новыми трудовыми победами. Так, кажется, в передовицах пишут?

— Так... точно!

— Ну тогда садись и... докладывай.

— О чем докладывать?

— Ну, к примеру, о деле гражданина Иванова докладывай. Который всем как кость в горле встал. Где он сейчас?

— В госпитале.

— Сильно покалечили?

— Средне. В карточке написано — легкие телесные повреждения.

— Беседовал?

— Пока нет.

— Что дальше с ним делать думаешь?

— Еще не знаю.

— Распоряжений вышестоящего начальства ждешь? Что бы грех на душу не брать?

— Принятие стратегически значимых решений по дальнейшей разработке гражданина Иванова выходит за рамки моей служебной компетенции.

— Эк завернул! А если без протокола?

— Если без протокола, то он слишком много знает, чтобы его можно было безболезненно для интересов дела и без опасения скомпрометировать наше учреждение вывести из игры.

— Предлагаешь решить кардинально? А кошмары потом сниться не будут? Он ведь в наших делах, что тот агнец Божий, которого мы с тобой на жертвенный алтарь не спросясь толкаем.

— Не будет. Он все равно на этом свете не заживется, имея столько врагов. На нем две дюжины неотмщенных покойников и подрасстрельная статья. Его все равно достану!. Не те, так другие. Только прежде чем они его убьют или расстреляют, он много чего интересного им расскажет. Так что он теперь, как несгораемый шкаф, который или первым огня выносить, или... опорожнять.

— А если попробовать продолжить начатую игру в том же русле?

— Не получится. Лимит его возможностей использован на сто процентов. Он чужак в сфере наших интересов. Абсолютный профан. Его провал — вопрос самого ближайшего времени.

— Но ведь до этого дня он проскакивал. Как ты это объяснишь?

— Стечение обстоятельств. И везение. Которые рано или поздно заканчиваются. Мы не можем ставить на везение! Фигурант исчерпал себя. Полностью.

— Значит, предлагаешь выводить?

— Выводить!

— И сворачивать операцию? Прекращать разработку Дяди Сэма?

— Почему?..

— Потому что работать Дядю Сэма можно только через Королькова, а воздействовать в нужном направлении на Королькова только посредством Иванова. Нет у нас других рычагов давления на Папу. Нет!

— Но для того чтобы воздействовать, надо, как минимум, подвести Иванова к Королькову. Убедительно подвести. Чтобы комар носу... А как? Столкнуть лбами на автобусной остановке? Или посадить на соседние кресла в филармонии? Нет, Корольков не дурак. Он ни в случайную встречу, ни в любовь с первого взгляда не поверит. А других точек соприкосновения у них нет!

— Есть!

— ???

— Дискеты есть! С номерами иностранных счетов.

— Дискеты у Королькова. Уже у Королькова! Зачем ему лишившийся их Иванов?

— Но это дискеты Иванова. Понимаешь — Иванова! У него вырвали из глотки принадлежащий ему кусок. Ею кусок! За которым он так долго охотился. Лучшею повода для возобновления знакомства не придумать.

— То есть?..

— Ну конечно же. Когда у людей отбирают дорогие им вещи, они пытаются их найти. И вернуть. Это тебе не кресла в филармонии.

— Может быть... Но Корольков очень тертый калач. В трех зонах тертый. Он может раскусить игру Иванова, и тогда Дядя Сэм закроется совершенно.

— Согласен, риск есть. Но он хоть что-то обещает. А капитуляция не обещает ничего.

— Утраты Дяди Сэма нам не простят.

— Не простят. Но не простят и в том и в другом случае. Завтра — если Иванов провалится. Сегодня — если Дядя Сэм выскользнет из наших рук. Сегодня, вернее, не простят. Потому что сегодняшний день ближе.

— А завтра или эмир сдохнет?..

— Или ишак заговорит. Ну что, убедил?

— Для убежденности мне нужны подробные детали операции.

— Вот ты их и подготовишь. Ты по деталям мастак. Можешь считать это приказом.

— Есть проработать детали!

— Сосредоточь свои усилия на Иванове. Прошлые ляпы сходили ему с рук по недоразумению. Здесь ты прав. Натаскай его в общих чертах по предложенному образу. Ну там биография, привычки, знакомства. Дай железо подержать. Ну и вообще. Постарайся сделать из него человека.

— Человек из него не получится.

— Ну хоть подобие человека. Чехов говорил, что, если зайцу долго по голове стучать, он научится спички зажигать. А тут не заяц. Тут целый Иванов.

— Чехов говорил? — усомнился майор.

— Ну, может, не Чехов. Может, Лев Толстой. Или генерал Трофимов. Довольно тебе генерала Трофимова?

— Более чем.

— Ну тогда все. Иди думай. О смене стиля работы думай. О переходе от кустарного производства к фабричному. Время одиночек в науке прошло. И одиночки Иванова тоже прошло. До сегодняшнего дня он работал, что называется, соло. Теперь его пора поддержать всем музколлективом. Больше ляпов быть не должно! Больше ляпов мы себе позволить не можем!

Глава 6

Братва не любит вспоминать своих, почивших в бозе дружков. И свои, на ниве преступного промысла, поражения. Но не потому, что у них короткая память. Просто почившие дружки и былые поражения напоминают им о перспективах их недалекого будущего.

Братва не любит думать о своем завтрашнем дне, предпочитая активно прожигать жизнь в сегодняшнем.

Папа тоже не любил вспоминать прошлые поражения и прошлых покойников. Но для данного случая он вынужден был сделать исключение. Слишком о многих покойниках шла речь и о слишком сокрушительном поражении. О самом сокрушительном поражении в его жизни. Делать вид, что ничего особенного не произошло, было бы опасно даже для его непререкаемого авторитета.

«Шестерки» уже донесли, что кое-кто из братвы развязал языки. Что кое-кто из братвы считает, что их братаны погибли по его, Папы, вине. И возможно, погибли напрасно...

Подобные настроения следовало гасить незамедлительно, до того, как они распространятся среди всех. Лучше всего такие настроения было гасить с помощью силы и жестокости или... Или — воровской романтики.

Папа выбрал романтику. Потому что в своих силах он был уже не уверен.

Папа решил отметить сорок, уже почти прошедших с памятного ему дня массовой гибели его «быков», дней. Папа решил так справить сорок дней, чтобы живая братва покойникам позавидовала. И не мусолила больше слух о том, что он, Папа, относится к ним как к собакам.

Большой праздник требовал больших денег, и Папе, в нарушение всех законов, пришлось использовать деньги, предназначенные для передачи в «общак». Он рисковал. Но затеянное им дело стоило того. Повернись все как он задумал, и братва принесет ему бабок втрое больше истраченных.

Ну и, значит, решено!

Вначале для поминок Папа решил откупить самый дорогой зал одного из самых престижных в городе ресторанов. Это было бы очень дорого и... очень дешево. Так на его месте поступил бы любой фраер. Фраера, когда хотят пустить пыль в глаза, всегда откупают рестораны и заказывают черную икру. Папа не должен был поступать как пустой фраер.

Папа не стал откупать ресторан. Папа откупил небольшую столовую и небольшой конференц-зал. В административном Здании окружного Управления внутренних дел. В ментовке.

В подписанном сторонами договоре и в предоплатой проплаченных банковских платежках значилось, что конференц-зал, вестибюль и столовая на первом этаже предоставляются для проведения второй Всероссийской конференции палеонтологов.

Больше всех хлопотали по поводу аренды конференц-зала директор, его зам и их вышестоящий начальник, в лице заместителя начальника УВД по воспитательной работе, принятые Всероссийским обществом палеонтологов на временную работу, с выплатой части причитающейся им суммы авансом.

— Но нам разрешено проведение отдельных сторонних мероприятий с целью привлечения средств для ремонта здания и выплат задолженностей но зарплате... Ведь уже были прецеденты... Тем более это палеонтологи. Ученые...

Конференц-зал и столовая УВД были лучше, чем зал самого шикарного ресторана. Для авторитета Папы лучше.

В назначенный день приглашенная на поминки братва собралась в дорогом зале известного в городе ресторана.

— Не поскупился Папа, — одобрительно судачила братва, в общем-целом не очень удивляясь его выбору. Ресторан входил в десятку самых популярных заведений подобного рода в городе, и в нем отмечали свои праздники все — и братва, и милиция, и деятели культуры.

Приглашенные еще не расселись, когда в зал вышел метрдотель. В черном, приличествующем случаю смокинге.

— Господа! — обратился он. Братва оживилась.

— Горячее давай! — крикнул кто-то.

— И водяру!..

— Господа, — повторил метрдотель, не обращая внимание на шум. — У меня небольшое объявление. Этот зал сегодня не обслуживается. Я прошу вас пройти в гардероб и пройти к выходу из ресторана...

— Ты что? С ума съехал?

Кто-то схватил метрдотеля за грудки.

— Я тебя счас урою...

— Не базлайте, — тихо, но так, что его услышали все, сказал появившийся в дверях Папа. — Собирайтесь и выходите. Телеги у порога.

Братва, недовольно ворча, потянулась к выходу.

У крыльца стояла колонна автобусов.

— Чудит Папа, — усмехалась братва, забираясь в «Икарусы».

Автобусы ехали недолго. Но маршрут их был братве непривычен. И ненрияген. Автобусы повернули направо, потом снова направо, чуть продвинулись и въехали в открытые ворота... комплекса зданий окружного Управления внутренних дел.

— Все! Амба! Ссучился Пана! — ахнула братва. — В ментовку сдал! Оптом!

— Выходи по одному! — скомандовали подручные Папы. Прибывшие на поминки гости вышли из автобусов.

— Приветствую участников второго Всероссийского слета палеонтологов! — радостно выкрикнула методист-распорядитель конференц-зала, распахивая входную дверь. И увидела настороженно-хмурую, ощерившуюся злобными ухмылками толпу.

— Ну?!

— Приглашаю... Участников... палеонтологов, — сошла на нет распорядитель и юркнула обратно в дверь.

— Проходите, проходите, — подтолкнули вперед толпу подручные Папы.

— Куда?

— В ментовскую шамовку.

— Так это что значит?..

— Так, значит, это?!

— Ну Папа!.. Чтобы в ментовке и поминки!.. Чтобы под самым боком у Хозяина! В цвет попал Папа. В самый цвет...

Да, такого, чтобы преступный элемент собирал свое толковище в здании, принадлежащем Министерству внутренних дел, еще не было!

Успокоившаяся братва, горланя и вертя глазами во все стороны, повалила внутрь, щупая по дорою дорогую лепнину стен, пепельницы и тяжелые портъеры.

— Во, блин, мусора дают. Нам — голые шконки и парашу, а себе — бархат на стены...

Работники зала испуганно жались к стенам, сходя с пути толпы гомонящих и сметающих все на своем пути «ученых-палеонтологов».

«Странные они какие-то. Вроде как ученые, а на вид, ну, чистые урки», — удивлялись они про себя.

— Кого вы мне сюда привели? — возмутился директор зала — Какие же это палеонтологи? Они на палеонтологов не похожи!

— А на кого, по-вашему мнению, должны быть похожи палеонтологи? — спросил благообразный, потому что еще совсем недавно заведующий кафедрой юридического института, помощник Папы по правовым, финансовым и прочим хитрым вопросам.

— Ну не знаю...

— Они же как геологи — всю жизнь в поле. Всю жизнь что-нибудь копают или рубят в вечной мерзлоте, — успокоил директора юрист. — Естественно, от цивилизации отвыкают. Вы бы тоже отвыкли, если полжизни в командировках.

— Что, такие длинные командировки? — удивился директор.

— От двух до семи лет. В зависимости от темы диссертации и от того, какой научный руководитель попадется. Директор дернулся.

— Ну и, кроме того, вы сами ходатайствовали перед начальством о предоставлении нам вашего зала...

Зал действительно выбивал директор. И, значит, отвечать за все, что в нем происходит, тоже ему. В первую очередь ему! Как минимум, креслом отвечать.

— ...За что вы, согласно нашему, между вами и нами, договору, получили соответствующее материальное вознаграждение, — добавил юрист.

— Если как геологи, то конечно. Геологи, они в тайге сильно дичают, — примирительно согласился директор.

В конце концов, откуда он мог знать, что палеонтологи выглядят именно так, а не иначе. Он вообще ни одного живого палеонтолога в своей жизни не видел! И дай Бог, чтобы больше не увидел...

В конференц-зале окружного УВД, где обычно проходили торжественные заседания и вручения ценных подарков, на обитых красной парчой креслах сидела, грызла ногти, сплевывала сквозь зубы и злобно пялилась на стены разномастная, от «бойцов» до «бригадиров», братва. На стенах были изображены маслом картины из милицейской жизни: мусора, принимающие присягу, мусора с пистолетами, отлавливающие и допрашивающие братву, мусора, принимающие правительственные награды, и мусора, отдыхающие в кругу семьи.

— Тот мордатый, что слева, на моего следака похож. Гада, — сказал один из гостей.

— Они все друг на друга похожи, — ответил другой. — Всех бы их на перо...

— Чего зенки пялите, — усмехнулся Папа, — легавых не видели?

Все обернулись на голос. И мгновенно замолкли. Папа вышел из-за кулис на сцену. И сел в президиум. В котором сто раз до него сиживало самое высокое милицейское начальство. Папа сел не за стол. Папа сел на стол. Сверху. И уперся взглядом в зал. Все затихли и напряглись, ожидая его слова. И Папа начал свою, которая потом передавалась из уст в уста, речь.

— Я собрал вас здесь, чтобы помянуть наших — ваших и моих — братанов. Я не буду говорить много. Много говорят те, кому нечего сказать. Я скажу мало. Но я скажу то, что чувствую.

Я чувствую горечь за наших погибших братьев. И чувствую ненависть к тем, от чьей руки они пали.

Я чувствую ненависть к ментам.

И я буду мстить ментам. За них. За всех, кто был до них. И за всех, кто будет после них.

Я буду мстить за нас.

Месть — лучшее поминание!

Если наши братья видят нас сейчас, они будут довольны тем, что мы собрались здесь вместе. Потому что мы собрались ради них.

Я бы мог сказать много слов, но я предпочитаю словам дела. Дела, в отличие от слов, не обманывают. Вы знаете мои дела.

Теперь я умолкаю. Потому что сказал главное. И значит, я сказал все.

Кто может сказать больше меня — пусть скажет больше. Кто может сделать больше меня — пусть попробует сделать больше...

Я сказал и сделал все, что мог. — Братва с благоговейным восторгом смотрела на Папу.

Сказать больше Папы было можно. Сделать — нельзя.

Папа ни словом не обмолвился о главном. О месте, где собрались приглашенные гости и где этажом ниже их ждали намытые для поминок столы. Папа ни слова не сказал о своей главной, перед мертвой и живой братвой, заслуге. Потому что ней все и так понимали.

Папа сел.

Братва восторженно взревела. Но Папа поднял руку, и рев мгновенно смолк. — Я забыл сказать о пустяках. О нашем последнем долге перед покойными. Пусть о них скажет кто-нибудь другой. Шустрый, правая рука Папы, встал, выдержал минутную паузу, развернул и зачитал список «пустяков».

Первым «пустяком» были надгробные памятники, заказанные скульптору, автору многочисленных памятников матери-Родине и воинам-победителям. Покойные получали роскошные скульптуры в форме плачущей матери с гирляндами и мечом или скорбящего над могилой друга со снятой каской — на выбор.

Вторым «пустяком» — денежные компенсации, выданные женам, детям и престарелым родителям покойных.

Третьим — обязательство каждый год и очень широко отмечать годовщину трагической даты.

Четвертым... Папа сорил деньгами. Папа покупал себе пошатнувшийся было авторитет. Дешево покупал. Потому авторитет стоит много дороже затраченных им «на пыль» денег.

— А теперь прошу всех спуститься в столовую... Часа через полтора поминки приобрели наконец надлежащий им вид. Кто-то пил, кто-то выяснял отношения, кто-то лежал щекой в салате.

— Вот я никак не пойму, — удивлялся гость, приглашенный из провинции, в которой начинал свою трудовую деятельность один из покойников. — Он что, один их всех положил?

— Один, — подтверждал его местный собеседник.

— Без шпалера?

— Без! Голыми руками. И еще ногами.

— Тоже голыми?

— Тоже.

— Так не бывает. Чтобы одними руками.

— Бывает.

— А я говорю, нет!

— Да мы сами видели!

— Ты видел?

— Я не видел. Серый видел.

— Врешь!

— Серый! Он не верит, что тот один — всех!

— Точно! Всех! Один!

— Как же так можно?!

— Можно.

— Расскажи.

— Расскажу. Значит, так. Это он, — рассказчик поставил на стол стакан, — возле наши, — поставил еще три стакана, — дальше опять наши. Ну-ка дай сюда стакан!

— Зачем?

— Дай, говорят! И ты дай. Там наших много было. Со всего стола к рассказчику поползли пустые и наполненные водкой стаканы, вовлекая в действо все новых зрителей.

— Значит, это он, это наши, это тоже наши. И еще двое на улице в машине. Дай еще два стакана. На столе замерла целая гора стаканов.

— Ну! И что дальше? — все больше заинтересовывался ходом минувших событий периферийный гость.

— Дальше кранты. Кровавое месиво. Первого он ухлопал вот этого, — показал рассказчик. — Ударом каблука в кадык, — и, вздохнув, осушил стакан с остатками водки. — Пусть земля ему будет пухом. Второго — носком ботинка в переносицу, — рассказчик осушил и перевернул второй стакан. — И ему пухом. Третьему свернул шею, — третий стакан.

— А что же они не стреляли?

— Не успели.

— Во блин! Даже выстрелить не успели! — то ли удивился, то ли восхитился кто-то из слушателей.

— Остальных он перестрелял из пистолетов, которые были у первых трех. Всех перестрелял! Как в тире! — Рассказчик зло опрокинул все стаканы. Кроме двух.

— А эти два? — показал периферийный слушатель на стаканы.

— Эти приехали позже. Вышли из машины, и их тоже, — последние два стакана упали на стол, и разлитая водка полилась на пол.

— Такого не может быть! Чтобы он всех, а его никто! Не верю!

— Не веришь?

— Не верю! Откуда вы знаете, что это он? Если его никто не видел!

— А если видели?

— Врешь!

— Я вру?

— Ты врешь! Вы все врете. Не может быть так, чтобы один — такую кучу народа замочил.

— А вот я сейчас докажу. А ну Шныря сюда давай! Шныря, говорю, давай!

Быстро отыскавшиеся доброхоты нашли и притащили пьяного в стельку Шныря.

— Он его видел.

— Видел?

— Видел. Как тебя.

— Где ты его видел?

— В доме. Мы на машине приехали, вышли, а тут дверь открылась. Мы глядим, он на полу сидит. И шпалер в руках держит.

— Что же вы не стреляли? Или не убегали?

— А не успели! Он нас троих. Тремя выстрелами. Бах-бах-бах!

Ну откуда было знать перепуганному до смерти Шнырю, что стрелял в него не Иванов, а синхронно снайпер-спец, сидящий в глубине комнаты. И что остальные покойники тоже не его рук и ног дело. Что он вообще в своей жизни мухи не обидел. И что последняя его драка случилась в шестом классе с пятиклассником Петей. И ту он проиграл.

— Ну что, понял! — восторжествовал рассказчик. — За секунду тремя выстрелами троих! Как из автомата!

— Как из автомата, — подтвердил Шнырь и заплакал.

— Ну, значит, мастак! — поразился гость.

— Ха! Я тебе больше скажу. Он до того еще десяток фраеров замочил! И наших тоже! Он такой спец, я тебе скажу, что ему человека грохнуть, что тебе блоху раздавить! И даже еще легче!

— И где он теперь?

— Кто?

— Хмырь этот.

— Откуда я знаю, где? Если бы я знал где, я бы Папе сказал. Папа за него премию назначил.

— Большую?

— Большую.

— Зачем он ему?

— Не знаю. Но думаю, боится Папа.

— Боится? Папа?! Его?!

— Гадом буду — боится! И я бы боялся, — перешел на шепот рассказчик. — Потому что он встречи с Папой не искал. А Папа, выходит, искал. И нашел. Отчего наши пацаны и зажмурились. Так что Папа теперь у него в больших должниках ходит! И мы здесь ему не защита. Все не защита! Ну там прикинь, если он со связанными руками дюжину наших пацанов положил, то скольких может угробить с развязанными? А сейчас у него руки — развязаны! И где он бродит и что у него на уме, ни я, ни ты не знаем. И Папа не знает! И никто не знает! Один он знает!

Глава 7

Иван Иванович лежал на крахмальных простынях, на койке с прикрученным к спинке инвентарным номером, в палате с ослепительно выбеленными стенами и окнами, забранными пуленепробиваемым стеклом. Рядом с койкой, на приставленном к стене стуле, сидел двухметрового роста, с необъятной шеей и квадратным подбородком медбрат.

Стены, инвентарный номер и медбрат были знакомы Ивану Ивановичу. Он уже бывал здесь. И уже лежал на этой кровати. Раньше. Сразу после того, как, попав в лапы мафии, чудом избежал смерти. Но не избежал многочисленных побоев.

В этой палате на одного пациента его лечили. И с ним разговаривали. Люди в белых халатах. Которые просили выполнить мелкие, немедицинского характера услуги. В результате чего он снова оказался в том же месте в том же самом состоянии.

Все вернулось к истокам.

Иван Иванович попробовал пошевелиться. И застонал от боли. Во всем теле.

Медбрат встрепенулся, встал, навис над кроватью и Иваном Ивановичем, заслоняя свет.

— Как вы себя чувствуете?

Иван Иванович неопределенно замычал.

— Вы хотите в туалет? — поинтересовался медбрат.

Иван Иванович кивнул.

— Сейчас.

Медбрат не полез под кровать. Он достал из кармана портативную радиостанцию и, переключившись на передачу произнес:

— Судно!

В дверь мгновенно вошла медсестра. С судном. Она откинула одеяло, подсунула «утку» и ожидающе замерла.

Иван Иванович напряженно скосился на медбрата.

— Может, вы отвернетесь? — предложила тому медсестра.

— Не положено!

Пожав плечами, забрав «утку» и сунув под мышку больного градусник, медсестра ушла.

Медбрат остался. Медбрат сел, застывшим взглядом уставился в пациента и больше не сказал ни слова и ни разу не пошевелился.

Медбрат сидел так, как его учили. Как он сотни часов высиживал в засадах, наблюдая за порученным ему объекгом. То, что в этом конкретном случае его рабочее место располагалось не в дворовых кустах, не в пахнущей мочой подворотне, не на чердаке заброшенного дома, по сути, ничего не меняло. В полупустой, освещенной больничной палате он вел себя точно так же, как в любом другом месте. Он замирал и не сводил глаз с объекта слежки.

Медбрат изменил свое положение только тогда, когда в палату-одиночку зашел очередной медработник. Когда он вошел, медбрат вскочил на ноги, вытянулся во весь рост и, как только дверь оказалась свободна, выскользнул в коридор.

— Вы меня узнаете? — спросил посетитель. Иван Иванович попытался сказать «да», но не смог. Разбитыми, опухшими губами говорить было больно.

— Я беседовал с вами здесь, пять недель назад. Я майор Проскурин.

Иван Иванович кивнул.

— Мы сожалеем, что так получилось, — принес извинения майор.

Иван Иванович сожалел не меньше.

— Мы понимаем ваше нынешнее состояние. Понимаем, что в какой-то степени являемся косвенными виновниками его. Но тем не менее вам придется помочь нам...

Больше майору можно было ничего не говорить. Все остальное Иван Иванович знал и так. Все остальное он хорошо помнил с прошлого раза.

Про то, что следствие, начатое по поводу массовых убийств, имевших место на улице Агрономической и улице Северной, считает главным подозреваемым гражданина Иванова и спит и видит заполучить его для снятия показаний, суда и приведения приговора в исполнение.

Что много вернее следствия, суда и исполнителя его достанут кровники, которые на могилах павших от его рук друзей поклялись заплатить кровью за кровь.

Что деваться ему некуда, потому что, с одной стороны, стенка, с другой — бандитские ножи. И что спасти его может только добровольное, не за страх, а за совесть сотрудничество с этим вот майором. Впрочем, за страх тоже.

И, значит, деваться гражданину некуда...

— Вы все правильно поняли, — подтвердил майор, словно мысли Иванова прочитал. — Добавлю лишь одну маленькую, чтобы окончательно избавить вас от иллюзий, детальку. Пистолет «ТТ», из которого вы стреляли в похитивших вас бандитов, вы, скрываясь с места преступления, по несторожности обронили в нескольких стах метрах от дома. На этом пистолете ваши отпечатки пальцев. И я не исключаю, что этот пистолет могут найти работники правоохранительных органов.

И что они не сверят эти пальчики с теми, которые были обнаружены...

— Что мне надо делать?

— Я рад, что мы и на этот раз нашли общий язык.

Глава 8

Следователь городского отдела Управления внутренних Дел Старков Геннадий Федорович, наверное, в сотый уже раз рассматривал присланные ему спецкурьером документы. На одном столе документы не уместились. Пришлось составлять три. И все равно места не хватало.

На одном столе были разложены протоколы осмотра места происшествия и допросов свидетелей. На другом — заключения патологоанатомических, баллистических и прочих экспертиз. На третьем — фотографии места происшествия.

К фотографиям следователь Старков обращался чаще всего. Фотографий было очень много — здоровенная, толщиной с энциклопедический том пачка. Вначале, когда Старков вытащил фотографии из конверта, он подумал, что курьер ошибся. Что он был направлен на киностудию и по недоразумению попал в милицию. Вначале следователь подумал, что в его руки попали фотографии сцен фильма ужасов. Или даже нескольких фильмов ужасов, если судить по количеству запечатленных там трупов.

Потом решил, что к кинематографу фотографии отношения не имеют, потому что они черно-белые, а сейчас все фильмы снимаются в цвете. Что это за ужасы, если на экране льется черно-серая кровь?

И, наконец, следователь Старков прочел сопроводительные к спецпакету документы. И сел там, где стоял.

Это действительно не была раскадровка сцен фильмов-ужасов. Это были нормальные, казенные фотографии, снятые милицейским фотографом на месте происшествия в пригородном поселке, — следователь вытащил протокол и посмотрел адрес, — в поселке Федоровка.

Именно в поселке Федоровка угрохали больше дюжины здоровых мужиков. Которые вот они, во всей безобразной красе...

Следователь Старков не был мальчиком, он много чего повидал на своем веку. И много каких трупов. В том числе бывших на месте преступления не в единственном числе. Но такого количества, ухлопанного в одном месте! Такого он не припомнит. Просто какое-то батальное полотно — поле боя, усеянное мертвецами, после штыковой контратаки на редуты противника.

Непонятно только, при чем здесь он, следователь Старков? По этому вопросу следовало обратиться не в милицию, а в военно-исторический музей.

А здесь тем не менее написано: в милицию, следователю Старкову, лично в руки. В его то есть руки. Значит, какая-то собака во всем этом должна быть зарыта.

Следователь еще раз внимательно прочел документы.

И прочтя — все понял.

И тогда и сел.

«...Поиск снятых на месте происшествия отпечатков пальцев, проведенный в центральной картотеке МВД, выявил совпадение рядов отпечатков с числящимися в архиве и принадлежащими...»

Здесь все понятно. Во время разборки прихлопали нескольких рецидивистов, которые до того успели наследить при совершении других преступлений и потому удостоились занесения в картотеку.

Но опять-таки, при чем здесь...

«...Несколько отпечатков пальцев были идентифицированы как принадлежащие подозреваемому, проходящему по делу, расследуемому городским отделом внутренних дел...»

Так, так. Это уже горячее. Это уже про них.

«Сравнительный анализ отпечатков пальцев, обнаруженных в поселке Федоровка и на улице Агрономической, позволяет утверждать, что они принадлежат одному и тому же лицу...»

Ну-ка еще раз.

«...Несколько отпечатков пальцев... как принадлежащие подозреваемому, проходящему по делу, расследуемому городским отделом внутренних дел...»

Расследуемому им, следователем Старковым!

Мать моя!

Неужели опять? Неужели опять гражданин Иванов? Который до того уже...

Елки-моталки!

Следователь схватил документы и стал лихорадочно изучать их. Один за другим.

Потерпевший скончался от удара тупого предмета, предположительно носка ботинка в переносицу... удара тупого предмета в кадык... Перелома шейных позвонков... Огнестрельного ранения в область головы... огнестрельного головы... Опять головы... Сердца... Снова сердца... Головы...

«Исследование пуль и найденных на месте происшествия гильз подтвердило, что они были выпущены из одного и того же типа оружия, предположительно пистолета „ТТ“...»

«Сравнение рисунков насечки, оставшихся на пулях после прохождения ими канала ствола и извлеченных из трупов потерпевших, подтверждает, что все они были убиты из двух пистолетов. Присутствие других пуль в трупах не обнаружено...»

«Прочее, найденное на месте происшествия оружие практически не использовалось. Пистолеты, послужившие орудием преступления, на месте происшествия не найдены...»

Ну неужели действительно из двух тэтэшников? Всех. В том числе тех, что нашли свою смерть на улице.

Неужели?..

«Указанные отпечатки пальцев были обнаружены на внутренних стенах, ручке двери, ведущей в комнату, ручке входной двери, стекле окна, выходящего...»

Это все несущественно. Залапать стены и ручки он мог до того, как все это началось. Или после того, как кончилось.

Эти «пальчики» могли быть случайностью.

«А также на пластмассовых деталях одежды потерпевшего, погибшего в результате перелома шейных позвонков».

«На деталях одежды потерпевшего...»

Вот это уже гораздо серьезней. Покойников случайно попавший на место преступления прохожий за пряжки ремней и пуговицы хватать не будет!

Так неужели все-таки?.. Или просто случайно зашел, увидел и... и стал хвататься за что ни попадя, в том числе за недавно погибших потерпевших... Детский лепет!

Следователь почувствовал, что пытается сам себя убедить в том, в чем убедить невозможно. А если не убеждать?

А если не убеждать, то получается?..

То получается, что гражданин Иванов Иван Иванович один или с соучастниками отправил на тот свет еще десять... да нет, не десять, четырнадцать — четырнадцать потерпевших!

Четырнадцать!!! Да и были ли соучастники? Или только один соучастник?

Ведь стреляли только из двух пистолетов. Из одного — он, из другого — Иванов. Ведь пуль, выпущенных из других пистолетов, не обнаружено.

Или того, одного соучастника, тоже не было? Или из тех двух пистолетов стрелял один гражданин Иванов? С двух рук. Как при заварухе на Северной.

Неужели один?

Из двух пистолетов?

Неужели один из двух пистолетов — всех?

О Боже мой!

Старков замычал как от зубной боли. Еще находятся в производстве те первые два дела, а ему того и гляди навяжут третье. Где четырнадцать (!) трупов.

И один и тот же подозреваемый.

Ну за что ему такое? За что?!

Почему другие расследуют банальную бытовуху, где после совместного распития спиртных напитков кто-то кого-то ткнул столовым ножом в бок или задушил с помощью подтяжек?..

Почему они расследуют бытовуху, а он — похождения кровавого маньяка, который ломает позвоночники и переносицы, спиливает напильником зубы, стреляет с двух рук одновременно и попадает в головы? Который убивает людей пачками, как курей на птицефабрике. И ничего при этом не боится. И даже не «ложится на дно», как это делают добропорядочные убийцы, а продолжает множить трупы!

Да что же он за монстр такой?!

Нет, не может быть! Не может, чтобы один человек, пусть даже супермен, даже монстр, положил четырнадцать человек. Это же целое воинское подразделение!

Не может быть!

Следователь Старков стал быстро и методично перерывать протоколы, фотографии, акты экспертиз. Он искал зацепку, которая позволила бы ему разметать построенную не без его помощи пирамиду кошмара. Дала возможность разрушить образ неуловимого убийцы-маньяка, огневой мощью превосходящего средний танк.

Ну не может один человек...

Должен быть еще какой-то дополнительный, который он раньше не заметил, факт. Должен быть...

Он нашел, что искал. Но нашел совершенно не то, что искал.

«...Прочесывание прилегающей к месту преступления местности, проведенное силами...»

Это не важно. Это можно пропустить.

«...был обнаружен пистолет марки „ТТ“, заводской номер 246589, с одним патроном в обойме. Пистолет передан в криминалистическую лабораторию для исследования...»

Дальше, дальше.

«...Сопоставление пуль, извлеченных из тел потерпевших и канала ствола пистолета „ТТ“ номер 246589, позволяют сделать вывод, что пистолет „ТТ“ номер 246589 являлся орудием убийства вышеперечисленных потерпевших...»

Значит, пистолет все-таки нашли. Теперь осталось выяснить, кто из него стрелял.

«...отпечатки пальцев, снятые с накладок рукояти и заборной части пистолета „ТТ“ номер 246589, совпадают с отпечатками пальцев гражданина Иванова Ивана Ивановича проходящего по делу...»

Капкан захлопнулся.

На пистолете, пули которого сидели в головах потерпевших, были отпечатки пальцев гражданина Иванова.

Итого, если подводить общий итог, получается пять трупов на улице Агрономической, один с перерезанным горлом на улице Северная — по первому эпизоду, плюс четверо с огнестрельными на той же улице Северной — по второму эпизоду, плюс, вполне возможно, еще трое, застреленных несколько лет назад из «стечкина», использованного с теми же целями и тем же результатом Ивановым на Северной. И теперь вот еще... четырнадцать трупов!

То есть всего...

Да что же это такое делается?!

Глава 9

— Так винтовку не держат, — сказал инструктор по стрелковому вооружению. — Сколько раз вам можно говорить?

— А как держат?

— Уверенно. Оружие — это не палка, которая стреляет. Как думают многие. Оружие — это продолжение человека. Это часть человека. Которую нужно чувствовать как руку, ногу или любой другой орган. Только тогда оружие становится оружием, а не палкой. Поднимите руку.

Иван Иванович поднял руку.

— Попытайтесь направить указательный палец, ну, хотя бы на ту вон розетку. Только вначале закройте глаза.

Иван Иванович закрыл глаза, поднял руку и упер палец в место, где предположительно должна была находиться розетка.

— Почти точно, — оценил его действия инструктор. — А теперь то же самое попробуйте сделать с этим вот карабином. — Инструктор передал в руки Иванова карабин. Тяжелый карабин. — Закрывайте глаза и...

Карабином попасть в розетку было сложнее. Карабин оттягивал руки вниз. Иван Иванович попытался остановить сползание дула к полу, слегка задрав его вверх, и тут же опустил, чтобы компенсировать чрезмерный подъем.

Где теперь находится розетка, он представлял очень смутно. Все его внимание ушло на борьбу с карабином.

— Ну все? — поторопил его инструктор.

— Сейчас, сейчас.

В розетку Иван Иванович не попал. Правда, в стену, где она располагалась, не промахнулся.

— Мне очень жаль. Но вас снова убили, — подвел итог тренировки инструктор.

— Почему убили?!

— Потому что не убили вы! Тот, кто не убивает, тот умирает! Видите мишень?

— Вижу.

— Это ваш враг. Который через мгновенье выстрелит. В вас. Убейте его!

— Как?

— Просто! Совместите мушку с прорезью прицела и с его головой и нажмите спусковой крючок. Иван Иванович вскинул карабин.

— Снимите карабин с предохранителя!

— Что? Ах, да...

— Стреляйте, наконец! Иван Иванович выстрелил.

— Еще! — сказал инструктор. Еще. Еще...

Иван Иванович отстрелял всю обойму. Инструктор наклонился и взглянул в объектив подзорной трубы. Мишень не имела ни одной дырки.

— Ну что? Попал?

— В белый свет как в копеечку. Впрочем, нет. Один раз все-таки попал. В соседнюю мишень. Все. Перерыв двадцать минут.

Инструктор подхватил карабин и винтовку с оптическим прицелом и вышел из тира.

— Я не могу с ним работать, — доложил он по телефону майору Проскурину.

— Почему?

— Он не обучаем. — Совсем?

— Совсем. То есть из дробовиков он стрелять, конечно, может и, наверное, даже попадать. Из боевого оружия — нет.

— Может, попробовать еще?

— Попробовать можно. Обучить нельзя. Он боится оружия.

— В каком смысле?

— В прямом. Он боится, что оно может выстрелить. И поэтому зажмуривается, когда нажимает на курок.

— Ну хорошо, общие вопросы вы проработать успели?

— Общие — да. Танковый пулемет от охотничьего ружья он отличит. Зарядить винтовку сумеет. На предохранитель поставит. Если не забудет. А дальше... Дальше сомневаюсь.

— Ладно. Через полчаса буду в тире. Расскажешь подробнее, что там у вас за проблемы.

Через полчаса майор Проскурин наблюдал за обучением новоиспеченного курсанта.

— Оружие к бою! — скомандовал инструктор и нажал на кнопку секундомера.

Гражданин Иванов сунул правую руку за борт пиджака, нащупал, ухватил рукоять пистолета, выдернул его из подмышечной кобуры и уставил в инструктора.

— Выстрел!

— Предохранитель сними, — вздохнул инструктор. — И ноги расставь. Сколько раз я тебе говорил.

— Ах, ну да!

Иван Иванович снял предохранитель и расставил ноги.

— Не так широко. А то штаны порвешь.

Инструктор развернул циферблат секундомера в сторону майора и многозначительно посмотрел на него.

— Данное упражнение отрабатывалось на пяти занятиях.

— А как огневая подготовка?

— В заднюю стену тира уже попадает. Майор оценил размеры задней стены.

— Скажите, вы можете поверить, что он собственноручно убил два десятка бойцов?

— Нет. Конечно, нет!

— И я не могу. А надо, чтобы поверили. Все поверили!

— На огневой рубеж!

Иванов отстрелял десять обойм и попал в мишень только один раз.

— Вы в армии служили? — спросил майор.

— Нет. Меня комиссовали. У меня плоскостопие.

— А оружие в руках когда-нибудь держали?

— Да. Пневматическую винтовку. В тире.

— Попадали?

— Нет. Там кругляши маленькие. Инструктор сдержанно хмыкнул.

— Значит, так. Снайпер из него действительно не получится. Но должен получиться стрелок, похожий на снайпера. Вы поняли мою мысль?

— Нет.

— Он может не стрелять, но должен уметь держать винтовку, заряжать ее, прицеливаться и нажимать на спуск, как настоящий снайпер. Как суперснайпер! Он должен уметь держать и заряжать автомат, пистолет, гранатомет, наконец.

— Но я не могу. Я обучаю стрельбе. А здесь... Я не сумею научить изображать снайпера человека, который не умеет стрелять!

— Сможете! Приведите сюда пару-тройку ваших лучших учеников и попросите их разбирать и собирать оружие, снаряжать магазины, занимать боевые позиции, прицеливаться, стрелять. И заставьте его повторять все их движения. С абсолютной точностью! Заставьте повторять его эти движения тысячекратно, пока они не станут рефлексом.

— А как же обучение стрельбе?

— Обучение стрельбе желательно, но необязательно. Стрелять он все равно не научится. Задача ясна?

— Так точно.

Майор повернулся к виновато улыбающемуся Иванову.

— Какие у вас следующие по расписанию занятия?

— Приемы рукопашного боя.

— Тогда идемте.

Когда Иванова увидел инструктор рукопашного боя, он заметно погрустнел.

— Переодевайтесь. И на татами, — приказал тот Иванову.

— Как он? — спросил майор, уже догадываясь об ответе. Полину инструктора догадываясь.

— Нормально. Если не принимать во внимание, что он боится ударов. И боится бить.

— И зажмуривается...

— Да. Зажмуривается. Откуда вы знаете?

— Догадался.

На татами в мешковатом, торчащем во все стороны кимоно вышел Иван Иванович.

— Спарринг.

В течение десяти минут инструктор ронял, переворачивал и возил мордой по татами своего ученика. Отчего тот вскрикивал, подвывал и просил пощады.

— Ну вы сами все видели, — подвел он итоги боя.

— Можно мне попробовать? — попросил майор.

— Валяйте.

Майор Проскурин снял обувь и встал на татами.

— Я ваш противник. Я собираюсь напасть на вас. Но вы должны напасть первым, — дал вводную он. — Начали. Ну!

Иван Иванович стремглав бросился на противника, выставив вперед кулаки. Но промахнулся, раскатившись по полу. Поднялся, снова атаковал, но налетел лицом на неудачно выставленную руку. Снова встал и снова промахнулся, и упал.

Зрелище было плачевное. Иван Иванович боялся ударить.

Потому что боялся получить сдачи.

— Вы с ним жесткие спарринги проводили?

— Проводили.

— Какой результат?

— Море крови, соплей, слез и жалоб. Как в детской драке.

Болевая устойчивость — нулевая. Воля к победе отсутствует. Сила воли — ниже нижних пределов. Несмотря на все наши усилия, его способен одолеть — любой среднестатистический дворовый хулиган.

— Ладно. Понял. К бою!

Иван Иванович угрожающе выставил вперед кулаки. Майор Проскурин подошел к нему и сильно ударил в правую скулу.

— Защищайся и атакуй!

Зашел с другой стороны и ударил в левую скулу.

— Я сказал — защищайся и атакуй.

Перчатка майора впечаталась Ивану Ивановичу в глаз, и кровь из лопнувшей брови густо потекла по лицу неудачливого бойца.

— Брэк, — сказал инструктор.

— Никаких брэков! — осадил его майор.

— У него бровь рассечена! Он тут сейчас мне все кровью зальет.

— Сам зальет. Сам подотрет. К бою! Защищайся и атакуй. Жесткий удар пришелся Ивану Ивановичу в солнечное сплетение. Затем в грудь. В голову. В живот.

— Атакуй, я сказал. Атакуй!

— За что? За что вы меня бьете? — хныкал Иван Иванович, прикрываясь, как мог, от разящих ударов. — Вы же так убьете меня.

— Убью! Или ты научишься защищаться! Новый удар пришелся Ивану Ивановичу в губы.

— Гад! Сволочь! — дико заорал Иван Иванович. — Я прикончу тебя! — И бросился на противника. Он получил удар в челюсть, но не остановился и даже не зажмурил глаза, желая любой ценой дотянуться до ненавистного лица.

Майор позволил себя ударить. И прекратил бой.

— Ну вот, а вы говорите — бить боится. Если раздразнить — не боится.

— Так что же, мне его каждый раз «дразнить»?

— Дразните! И вот что еще, не надо его учить многим приемам. Он их все равно не осилит. Довольно с него нескольких. Двух, может быть, трех. Но очень хорошо поставленных. Каких — сами решите. Только обязательно боевых приемов. По-настоящему боевых. Удар в кадык или пальцами в глаза или что-то вроде этого. Доведите их до автоматизма. До мышечного рефлекса. Чтобы он, если бьет, бил только так. И чтобы он вначале бил, а потом думал.

— Я не уверен...

— Я уверен! Этому даже зайца можно обучить, если долго головой о татами бить! Знаете, кто это сказал?

— Никак нет.

— Антон Павлович это сказал. Чехов. И еще майор Проскурин! Если вам Чехова мало!

Глава 10

Генерал Петр Семенович сидел в своем кабинете. Обхватив голову руками. На столе Петра Семеновича поочередно звонили телефоны, но трубки он не поднимал. Телефоны замолкали и тут же начинали звонить снова.

Петр Семенович не слышал звонков. Петр Семенович ничего не слышал.

В приемной суетливый, с побелевшим лицом капитан то и дело прикладывался ухом к замочной скважине и к щели, идущей вокруг двери.

— Ну что?! — напряженно спрашивали столпившиеся в приемной старшие офицеры. — Что там происходит?

— Тише! Я и так ни черта не слышу! Офицеры затихали, нервно сминая в пальцах незажженные сигареты.

— Слышь, капитан, ты с чего взял, что что-то случилось?

— Да тише вы, в конце концов!

— Нет, ну с чего ты взял-то?..

— С того и взял! Я его таким ни разу не видел. Вообще ни разу! Он как утром зашел, так я и понял, что случилось.

— Что случилось?

— Откуда я знаю.

— Может, сокращение?

— Реорганизация. Они называют сокращение реорганизацией. Они давно грозились.

— Кто грозился?

— Да все грозились! Начальство, демократы эти драные.

— Этим точно неймется. Этим армия поперек кадыков.

— Тихо! — поднял палец капитан. Все замерли.

— Ну что?

— Непонятно. Телефоны звонят, а трубку он не берет...

— Может, тебе к нему зайти?

— Как зайти? Он на ключ закрылся. И сказал, никого к себе не пускать! Пять часов уже сидит.

— Что же... Что же на самом деле происходит? Сокращение? Или, может, его того?

— Кого того?

— Генерала — того. С кресла — того.

— Тогда и нам не усидеть.

— Я же говорю — сокращение...

Генерал тихой суеты, царящей в его приемной, не замечал. Потому что из кабинета не выходил. Путь из кабинета генералу был заказан.

Несколько часов назад Петру Семеновичу с телефона-автомата позвонил капитан Борец. И очень кратко сообщил, что на дачу генерала совершено нападение. Вверенные Борцу бойцы, по всей видимости, погибли. Или попали в плен. Что может еще хуже, чем если бы погибли. Кто напал и по какому поводу, капитан не сказал. Потому что сам не знал. Явиться к генералу на доклад Борец отказался. И вообще вел себя как-то странно. По всей видимости, капитана Борца так же, как его бойцов, можно было списывать со счетов. Капитаны, нe выполняющие приказы генералов, — те же покойники.

Петр Семенович сидел в своем любимом кресле за своим любимым столом, обхватив голову руками. И подводил итоги.

Безрадостные.

На столе, рядом с перекидным календарем, на котором после вчерашнего числа не было записей, лежали так и не пригодившиеся авиационный билет до Брюсселя и заграничный паспорт с открытой визой.

Из Брюсселя генерал должен был выехать в Германию и через нее в Швейцарию. Но не выехал. Потому что на его пути встал загадочный и вездесущий Иванов Иван Иванович.

Возле таможенной стойки встал.

Кто он такой, этот Иванов? Что за издевательский псевдоним у этого Иванова — Иванов. Да еще Иван Иванович! Если судить по результатам его деятельности, его фамилия должна быть не Иванов, а Рэмбо.

Почему он оказался возле стойки?

Как он узнал?

Вопросы, не имеющие ответа. Вопросы, на которые отвечать не имеет смысла. Потому что поздно отвечать.

Не важно, почему. Важно, что возле самой последней черты, в момент посадки генерала в самолет, у таможенной стойки оказался именно Иванов. Он, и никто другой. Других бы генерал, возможно, не испугался. Но Иванова, за которым два десятка трупов...

Недооценил он в свое время Иванова. Очень сильно недооценил. Думал, тот мелкий бандит. А вышло вон как! Вышло, что этот «мелкий бандит» между генералом и партийными миллионами крепче границы встал!

Так встал, что обойти невозможно!

Неужели он действительно считает, что эти деньги принадлежат ему? Неужели таким образом он оберегает их от конкурентов? От всех! Если — да, то от одного конкурента он избавился точно.

От Петра Семеновича избавился.

Совсем избавился...

У генерала не осталось больше сил драться за это легендарное, хранящееся в швейцарских банках золото. И не осталось личного состава, с которым можно было драться за это золото. Весь его личный состав погиб или дезертировал с поля боя. На котором в одиночку не воюют. А если воюют, то никогда не побеждают.

Его игра закончена. Петр Семенович встал, подошел к личному сейфу, открыл его и вытащил свой, о котором почти никто не знал, ноутбук. Он включил компьютер, ввел пароль и нашел интересующий его файл. В содержании которого, кроме него, никто никогда не разобрался бы. Он пролистал десять страниц бессмысленных колонок цифр, пока не нашел известный ему абзац, который ничем не отличался от тех, что были до него и были после него. Абзац, в котором хранилась самая важная для генерала информация. Информация о счетах.

Петр Семенович выделил требуемый ему фрагмент и... нажал клавишу уничтожения информации. Всей выделенной информации. Нажал и вышел из программы.

«Вы хотите сохранить внесенные изменения? — на всякий случай спросила умная машина. — Да? Или нет?»

«Да!» — ответил Петр Семенович. Машина выполнила выбранную человеком команду. Информация о банковских счетах, где хранилось золото партии, была вытерта из памяти компьютера. Необратимо вытерта.

Оставались еще дискеты, которые прихватил с собой исчезнувший в неизвестном направлении Борец. Но они для желающих заполучить чужие деньги были совершенно бесполезны. На них были записаны номера счетов, но совсем других счетов, не тех, где хранились деньги. Или, возможно, даже не счетов. А просто ряды ни о чем не говорящих чисел...

До того как передать дискеты «носильщикам», которые должны были переправить их через границу, Петр Семенович подстраховался. В каждой строке каждой колонки он изменил по нескольку цифр. Он поменял тройки на шестерки, а пятерки на девятки. По прибытии в Швейцарию он намеревался с помощью любого подвернувшегося под руку компьютера вернуть прежние цифры на место и тем восстановить номера счетов в их первоначальном виде.

Придуманная им страховка оказалась бесполезной. Совершенно бесполезной!

Будь прокляты те счета! Будь прокляты бывшие партийные бонзы, посвятившие его в свою тайну!

Будь проклята его, Петра Семеновича, жадность! Генерал бросил на пол ставшим ненужным ноутбук, снова просунул руку в сейф и вытащил именной, подаренный ему, в те времена еще командиру передовой в округе дивизии, пистолет. Обыкновенный «макар», но с гравировкой, которая дорогого стоит. С гравировкой командующего округом, ставшего впоследствии министром обороны. Еще прежним, не девальвированным министром обороны. Министром обороны великой армии, великой страны. Не то что нынешние шавки, у которых все Вооруженные Силы до одного нормального укомплектованного корпуса не дотягивают.

Угробили армию!

Петр Иванович еще раз прочитал дарственную надпись, протер рукавом блестящую золотом пластинку, затем дослал в ствол патрон, взвел курок, захлопнул по привычке дверцу сейфа и шагнул в сторону маленькой, в которой он обычно отдыхал, комнаты. Чтобы уже никогда из нее не выйти...

— Ну что?

— По-моему, дверца сейфа хлопнула.

— Что ему в сейфе понадобилось? Что он там хранит?

— Не знаю. Он меня в свой сейф не допускал...

За двойной генеральской дверью раздался негромкий хлопок. Словно кто-то резко захлопнул толстую книгу. Только это была не книга. Потому что в генеральском кабинете некому было захлопывать книги.

Офицеры быстро переглянулись. Они достаточно в своей жизни провели времени в тирах и на стрельбищах, чтобы понять, что там, за двойными генеральскими дверями, хлопнула не книга.

Хлопнул выстрел. Один. Судя по звуку, произведенный из табельного «Макарова».

Всего один выстрел...

— Все, — тихо сказал капитан. — Похоже, нет генерала.

— Ну, значит, теперь точно — реорганизация...

Петр Семенович полусидел на своей любимой, которую он перетаскивал из кабинета в кабинет, тахте. Рука его безвольно свесилась вниз, на пол. Пистолет, из дула которого медленно подымалась струйка синеватого дыма, лежал рядом с Раскрытой ладонью. Пуля, выпущенная из пистолета, застряла в штукатурке, предварительно пройдя через черепную кость и мозги генерала.

Генерал Петр Семенович покончил жизнь самоубийством.

Или был убит...

Наверное, можно сказать и так, потому что генерал не был маньяком, одержимым желанием свести счеты с жизнью. И не был смертельно больным человеком, который таким образом хотел избавить себя от страданий, а своих близких от их созерцания.

Генерал Петр Семенович умер только потому, что, собираясь выехать за границу и подходя к стойке паспортного и таможенного контроля, заметил стоящего там гражданина Иванова Ивана Ивановича.

И значит, хотя об этом никто никогда не догадается и не предъявит никаких обвинений, гражданин Иванов был прямым виновником случившейся трагедии. Был виновником выстрела, убившего генерала Петра Семеновича...

В голову. Как и во всех предыдущих случаях — снова в голову.

Итого...

Глава 11

В постперестроечное время партийные счета были самой популярной среди журналистов темой. Самой беспроигрышной темой. Угодной и даже рекомендованной для освещения в средствах массовой информации.

Новые правители начинали приучать народ к большим цифрам. Которые не миллионы тонн выплавленной стали или выращенной пшеницы, не миллиарды рублей валового национального дохода, а тоже миллионы, но долларов, лежащих на счетах. Секретных счетах низвергнутой партии.

В свете предстоящей приватизации население должно было привыкнуть к мысли, что деньги, лежащие на иностранных счетах до перестройки, — большие деньги, ворованные деньги и плохие деньги. А после перестройки — вообще не деньги. Так, мелочевка, о которой говорить не приходится.

И лучше не говорить! А гораздо лучше сообща, всем миром искать вывезенное из страны золото. Кошмарно много золота. Которое, если его найти, гарантирует процветание каждому жителю бывшего Советского Союза...

Правители врали. Больше всего золота партия припрятала не за границей, а дома. Причем не в зарытых в землю слитках и кубышках с СКВ, а в домнах, корпусах заводов, накопленных в спецхранилищах запасах стратегического сырья, в разведанных, добытых и переработанных полезных ископаемых, в протянутых через всю страну газо — и нефтепроводах.

Но представить, что домны, запасы, ископаемые и газопроводы можно положить себе в карман и путем нехитрых манипуляций переложить на счета в иностранные банки, — население понять еще способно не было. Не укладывалось в голове у населения, что заводы и пароходы — это тоже деньги, а не только средства производства. Вернее сказать, не просто деньги, а живые деньги! А еще вернее — бабки.

Не понимало это население. Потому что оно стараниями журналистов и сообща с журналистами искало тайные партийные счета...

Правители использовали древний, как само воровство, и известный каждому начинающему вору-карманнику прием: хочешь вытащить у лакшевого фраера его лапотник — найди способ отвлечь его внимание. На что угодно. Хоть даже на поимку вора.

Когда население сообразило, кто лакшевый фраер, а кто, напротив, вытаскивает из его карманов лапотники, было уже поздно. Дележ государственного пирога был завершен.

Соответственно, дискуссии по поводу золота партии пошли на убыль. Сильным мира сего стало невыгодно напоминать о швейцарских банках и зарубежных счетах. Партийное золото превратилось в народную, вроде зарытых Пугачевым кладов, легенду. В прекрасный, но не существующий в действительности мираж.

Меж тем счета не были миражом. И не были легендой.

Счета просто были.

Об этих счетах были прекрасно осведомлены бывшие партийные руководители в ранге секретаря ЦК.

Об этих счетах знали ответственные работники Комитета государственной безопасности — организовавшие перекачку и прикрытие перекачки денег за рубеж.

Об этих счетах догадывались руководители Госбанка, переводившие немалые суммы на счета никому не известных шведских, норвежских, испанских и тому подобных фирм.

Об этих счетах знали или догадывались очень многие. Но °чень мало кто мог назвать адреса, на которые в конечном итоге стекались уходящие из страны деньги.

Всех адресов не знал никто! Даже генеральный секретарь коммунистической партии! Он был осведомлен об общей сумме, направляемой за рубеж, по каналам КГБ, Министерства иностранных дел и прочих, менее известных ведомств но назвать номера конкретных счетов не мог.

Доверенные лица партии, которые направляли и регулировали денежный поток, тоже не могли знать всего! Каналов перевода денег было налажено много, и каждый из них был замкнут на себя. Существуют ли другие пути перевода денег и другие доверенные лица, никто из них сказать не мог.

Даже если бы нашелся кто-нибудь, кто умудрился вычислить один из каналов перекачки денег, он никогда бы не смог установить другие.

Конечно, если бы целью найти и вернуть партийные миллиарды задалось государство, оно смогло бы осуществить задуманное. Сотни следователей засучили бы рукава, подняли архивы ЦК КПСС, Минфина, КГБ, Министерства иностранных дел. Отыскали бы людей, так или иначе причастных к международным валютным операциям. Допросили бы их. Возможно, попугали. Узнали бы еще несколько тысяч фамилий. И тоже допросили. И так, постепенно, добрались бы до более сведущих людей. А от них — до самих счетов.

Но... но, видно, государству это не очень надо. Потому что государство управляется людьми. Для которых партийные деньги — небольшие деньги. По крайней мере в сравнении с теми, которые можно получить за нефть, газ, уран, редкоземельные металлы, бриллианты из Госхрана, за приватизацию и последующую перепродажу предприятий и их акций. А главное — это гораздо более трудные, чем нефтяные и приватизационные деньги. Их еще нужно искать, нужно доставать.

А эти — бери не ленись.

Наверное, поэтому до партийных денег у государства руки не доходили.

Впрочем, отдельные попытки по «легкому срубить» партийные капиталы случались.

Организовывались закрытые комиссии при премьер-министрах. Которые что-то такое искали, но не нашли. Или нашли, но не сказали. Или сказали, что не нашли.

Имела место быть «работа» иностранных резидентур, подчиненных Министерству безопасности, получивших формальный приказ по выяснению наличия подобных счетов в банках стран их присутствия. И были формальные ответы о ждущейся планомерной работе в данном направлении.

Еще было несколько иностранных сыскных фирм, пытавшихся заключить с Россией договор о поиске и возвращении принадлежащих ей средств за проценты с выручки. И кто-то даже пытался что-то искать. Но и это дело заглохло. Может быть, потому, что за заключение договора, обещающего проценты, чиновники требовали свои проценты с тех процентов. Причем не по результатам проведенных работ, а вперед.

К сожалению, подавляющее большинство комиссий, резидентур и сыскных агентств больше изображали бурную деятельность по поиску партийных сокровищ, чем их искали. И очень быстро утрачивали свой, горячий поначалу, интерес.

Много большую активность проявили многочисленные группы неформальных энтузиастов, объединяющихся для возвращения на Родину миллиардов КПСС. Но у этих вечно не хватало денег на то, чтобы сфотографироваться на загранпаспорта.

Не прочь были подзаработать на чужом золоте и представители «теневого» бизнеса. Которые обложили данью полстраны. Эти добыли бы деньги мгновенно, кабы знали, где они находятся. Они, в отличие от всех прочих, были наиболее конкретны. Но они были лишены всякой информации. Были лишены главного — «заказа».

Существовали и другие силы, которые не отказались бы поправить свое материальное положение за счет секретных партийных вливаний.

В общем и целом охотников добыть залежавшиеся в иностранных банках партийные деньги было множество. Не было людей, пытающихся их добыть по-настоящему. Кроме...

Кроме разве самих партийцев. Последние знали, чего они хотят. И примерно знали, где то, что они хотят искать.

Бывшим партийным вожакам не нужны были такие огромные, как новым демократам, деньги. Потому что им надо было строить не виллы на Кипре, а гораздо более дешевые низовые партийные ячейки. И еще надо было раздувать классовую вражду. На которую тоже очень большие деньги не требовались, по причине того, что в этом раздувании коммунистам Усердно помогало каждое новое, приходящее к власти правительство.

Но деньги все же были нужны. А источников дохода, кроме законспирированных партийных счетов, у них не было. Они не могли рассчитывать на дивиденды от продажи нефти урана и тяжелого вооружения. Так как к дележке страны в массе своей не успели. А тех «номенклатурных отщепенцев» что все же смогли торгануть Родиной, «трудные» партийные деньги не интересовали. Им бы ворованные удержать...

Отсюда у бывших идейных коммунистов были наиболее серьезные мотивы для «потрошения» зарубежных счетов. В конце концов, это были их, партийные, деньги, они помещали их в иностранные банки на черный день. Который наступил. Им их было и вызволять. Не чужое вызволять. Свое!

Конечно, всех денег старым коммунистам было не собрать. Слишком по разветвленной и запутанной схеме они уходили из страны. И слишком сильно разошлись дорожки людей, участвовавших в их транспортировке. Всех денег не смог собрать бы никто! Но некоторые — почему бы не попытаться. Тем более что в отличие от других искателей сокровищ они некоторые банки и номера некоторых счетов знали.

А отчего же не забирали, если знали?

Да хотя бы от того, что забирать было некому. Изъятие денег из банков, их охрана, транспортировка, переброс через границу, хранение, развоз по регионам — это целая цепочка мероприятий, требующих на каждом этапе участия специалистов. Которых у партийцев не было. Низовые партийные ячейки, куда входили токари и домработницы, — были. А специалистов — нет.

Специалисты подобного профиля давно были перекуплены демократами, братвой и политическими партиями. А старые, идейные, которых справедливое устройство общества интересовало больше наличных денег, давно «выходили все сроки» и на активные действия были не способны.

Оставалось искать наемников. По возможности, действующих и, значит, обладающих реальной силой и реальными возможностями руководителей силовых ведомств. Таких, как... как, например, генерал Петр Семенович... Или любой другой генерал, который ничем не лучше Петра Семеновича...

* * *

Так, совершенно неожидано, но и совершенно логично, причинно-следственные связи свели вместе старых партийцй с действующим генералом армии, через него с мафией и снова с генералом, но уже Государственной безопасности, закрутив всех и вся в замешенный на патриотизме, чувстве долга, любви к деньгам и нелюбви друг к другу сюжет.

Конечно, можно допустить, что данный конкретный сюжет не более чем отдельный нетипичный союз не всех старых партийцев, с не лучшим генералом и с не самой «крутой» мафией. Что это локальный пример драки за малую и далеко не самую жирную жилу в россыпи партийного золота. Наверное, действительно не самую жирную...

Но только вряд ли на других жилах разыгрывается принципиально иной сюжет.

Вряд ли! Потому что сюжеты дележки денег — везде одинаковы. И везде пахнут кровью. Количество которой впрямую зависит от суммы делимых средств.

В этом случае деньги обещали быть немаленькими.

Глава 12

— Курсант!

— Я!

— К бою!

Иван Иванович принял боевую стоику. Одна рука, сжатая в кулак, прикрывает живот и бок, другая, согнутая в кулаке, — грудь и лицо.

— Ниже левую руку, — сделал замечание инструктор. — Еще ниже. Вот так! А теперь — атака!

Иван Иванович резко отпрыгнул в сторону, слегка пригнулся и, резко выбросив вперед правую руку, ударил в... стену. Сильно ударил.

— А-а! Ой-ей-ее! — заорал он.

— Ну что еще? — возмутился инструктор.

— Больно! — пожаловался Иванов, дыша на разбитый кулак.

— Сколько раз вам можно повторять, что ваша боль вторична! Что вашему противнику гораздо больнее. Стократ болънее. Вы отбиваете кулак, разбивая ему лицо. Ваши повреждения много меньше, чем причиненные ему. Еще раз.

— Что еще раз?

— Повторите упражнение! — Но...

— Тогда спарринг. Курсант Дубов, ко мне.

— Нет! Не надо! Не надо Дубова! Я лучше повторю упражнение.

Одна рука прикрывает живот и бок, другая грудь и лицо.

— Атака! Удар!

— О-ё-ё-й!

— В чем дело?

— Больно-о-о!

— Два шага назад, курсант.

Раз. Два.

— Знаете, почему вам больно?

— Почему? — Потому что вы бьете стену, а не противника. Потому что вы не верите, что это противник, а не стена. Смотрите и представляйте реального бойца, который, если вы не ударите его первый, ударит вас. После чего вам станет гораздо больнее, чем сейчас. Это не стена. Это ваш противник! Вот его лицо, туловище, руки. Видите?

На стене действительно был нарисован человек. С руками, ногами, туловищем и головой. На теле противника были густо налеплены черные, из толстого дерматина точки. В которые нужно было бить.

Ивану Ивановичу не надо было бить во все точки. Ивану Ивановичу довольно было попадать в три точки — в переносицу, горло и пах.

— Удар!

— Ой-е!

— Еще удар!

— Мамочки!

— Еще!

— Айя-яй!

— Два шага назад! Раз. Два.

— Показываю.

Инструктор принял боевую стойку, сделал выпад, коротко и резко ударил. Так, что стену тряхнуло.

— Ясно?

— Да-а.

— К бою.

Удар!

Удар!

Удар...

До синяков. До кровавых ссадин на костяшках пальцев. Синяки и ссадины пройдут. А привычка бить в полную силу, не заботясь о собственных болевых ощущениях, останется. И пригодится.

И еще, если бить часто и долго, рука привыкнет к боли, на костях нарастут специфические, снижающие чувствительность мозоли, и рука уже не будет приостанавливать удар, куда бы он ни был направлен.

Удар!

Удар!

— Отставить.

Иван Иванович стер с кулаков кровь.

— Спарринг с манекеном!

— Ладно...

— Что?!

— Есть!

Манекен был не простой. Манекен был с начинкой. В теле манекена были спрятаны динамометры, которые фиксировали силу удара.

— К бою!

Удар!

Удар!

— Сильнее! Удар...

— Я сказал — сильнее! Как можно сильнее.

— Но я и так...

Удар.

Удар.

— Ой, мамочки. Больно-о-о...

Продемонстрированная сила удара едва дотягивала до второго юношеского разряда по боксу.

— Сильнее можете?

— Нет. Мне больно.

— М-м-м, — застонал инструктор. — Достал ты меня, Иванов! Вконец достал! — и с досады что было сил врезал манекену в челюсть. Стрелка динамометра дернулась вправо до упора. До ограничивающего ее ход штырька.

— Свободен!

— Совсем свободен?

— На двадцать минут свободен.

— А что через двадцать минут?

— Спарринг через двадцать минут. С живым противником спарринг. Со мной спарринг...

Глава 13

Вначале был бег. Сумасшедший бег по сильно пересеченной заборами, огородными грядками и канавами местности. Капитан Борец уходил от возможной погони напролом. Но хоть и напролом, все равно зигзагами. Как заяц, за которым гонится лиса. Прямая траектория была, конечно, короче, но в конце ее беглеца могла ждать засада.

За час бега капитан одолел двенадцать километров. Передохнул пять минут и пробежал еще десять. В общей сложности через двадцать два километра он вышел на дорогу и проголосовал машину.

В городе он был меньше чем через четверть часа. Еще через пятнадцать минут он звонил в дверь одного своего близкого, в смысле географического расположения, приятеля.

— Ты откуда? — сильно удивился тот.

— От верблюда. У тебя деньги есть?

— Что ты! Зарплату опять задержали...

— Я не о зарплате. Я о больших деньгах.

— Откуда у меня большие, если даже маленьких нет.

— Я же не так просто прошу.

— А как?

— Под выгодные тебе проценты. Под пять... Ну ладно, под восемь процентов. В месяц.

— Ну если совсем немного...

— Немного не надо. Надо все, что есть.

— Сколько?

— Я же сказал — все, что есть. Не сомневайся — отдам. Я даже, если не захочу, — отдам. Ты же знаешь, где я работаю. Мне, если ты с жалобой на командование выйдешь, за невыплаченный долг погоны снимут. Ну давай, давай, выручай.

— Ладно. Раз такое дело... Раз такое дело и под десять процентов.

— Под восемь. Я сказал — под восемь.

— Под восемь не могу. Сам под девять взял.

— Жлоб ты, Паша!

— Жлоб тот, кто в трудную минуту другу отказывает. А я нет Я иду ему навстречу. Впрочем, я совершенно не настаиваю...

— Ладно. Под десять, так под десять. Тащи сюда свои бабки. Друг ушел в соседнюю комнату и вернулся буквально через минуту.

— Двадцать тысяч сотенными бумажками. Можешь не пересчитывать. Пиши расписку. И гони какой-нибудь документ.

— А одной расписки мало?

— Мало! С распиской мне за тобой бегать придется. А с документом — тебе за мной. Чувствуешь разницу?

Капитан вытащил красную книжечку пропуска. Который теперь ему был абсолютно не нужен.

— Пропуск сойдет?

— А как же ты на работу?..

— А мне не надо на работу. Я в отпуске. Как раз на месяц. А через месяц мы проведем обратный размен. Идет?

— Ну-ка дай пропуск.

На пропуске была фотография капитана Борца, были печать, штамп и подписи. И было продление до конца следующего года.

— Ладно. Сойдет. Пиши расписку...

Получив столь необходимую ему наличность, капитан залег в берлогу. Ну, или нырнул на дно. Или... Нет, не в смысле, что капитан Борец собирался зарываться в оставленную зверьем нору, чтобы переждать лихое время. Он вообще никуда не собирался зарываться. Житье в охотничьих заимках в далеких сибирских урманах не входило в его планы. Тем более он прекрасно знал, что даже самая большая тайга не спрячет человека надежней самого небольшого города. В тайге человек неизбежно идет к человеку. За хлебом идет, за солью, за боеприпасами. В городе теряется среди народа.

Что и требовалось Борцу.

Ему требовалось исчезнуть из поля зрения людей, которые Должны были его разыскивать. Ненадолго исчезнуть. Пока не уляжется шумиха вокруг происшествия, в котором он принимал непосредственное участие. Вернее сказать, в котором он был одной из ключевых фигур.

Неделя, другая, третья, и у его преследователей неизбежно появятся другие заботы. И тогда он, Борец, сможет выбраться из своего убежища на Божий свет...

Берлога, в которую залег капитан Борец, была достаточно комфортна и состояла из двух комнат, кухни и совмещенных ванной и туалета. И стоила сто баксов. Плюс еще тридцатник за то, что у квартиросъемщика не спросили паспорт, фамилию и род занятий. Просто взяли деньги и дали ключи.

Первое, что сделал капитан, когда залег в двухкомнатную «хрущевку», — отправился спать. Он знал, что разбираться в ситуации по горячим следам — бессмысленно и опасно. «Разбор полетов» не терпит суеты. Вначале надо успокоиться и лишь потом анализировать ситуацию.

Капитан спал десять часов. Но не выспался. Потому что все эти десять часов его мучили кошмары, очень напоминающие недавнюю реальность. Он от кого-то убегал, за ним кто-то гнался. Тот, кто гнался, — догонял. Тот, кто убегал, — никак не мог убежать.

Проснувшись, капитан сходил в ближайший магазин и купил две бутылки водки. Которые одну за другой выпил.

День и следующую ночь капитан спал хорошо. У него болел желудок, его тошнило, несколько раз вырвало, но зато кошмары больше не посещали.

На третий день капитан решил отследить местоположение своего непосредственного начальника Петра Семеновича. Чтобы разузнать, как там сложились дела на даче после его, Борца, первого звонка. Он спустился на улицу и с телефона-автомата набрал прямой, мимо приемной, номер. Телефон молчал. Набрал еще раз. Тот же результат.

Капитан позвонил в приемную. И, изменив голос, спросил:

— Петра Семеновича можно услышать?

Долгая, непонятная пауза. И вместо типичного — «А кто его спрашивает?» нетипичное:

— Его нет.

— А если я позже перезвоню?

— Не перезванивайте. Его не будет. Он умер.

— Что?! Как умер?

— Извините, больше я вам ничего сообщить не могу. Похороны состоятся завтра в двенадцать часов в...

— Погоди про похороны, — сказал Борец своим, хорошо знакомым собеседнику, голосом.

— Кто это?

— Я это. Капитан Борец.

— Ты?!

— Я. Скажи, от чего умер генерал?

— Он застрелился.

— А бойцы? Мои бойцы?

— Погибли при исполнении служебных обязанностей. Похороны завтра в...

Капитан бросил трубку. И пошел в магазин. Брать еще две бутылки водки.

На четвертый день капитан перестал пить и стал думать.

Думать о том, что произошло.

И думать о том, что ему делать дальше.

С прошлым было относительно понятно. Его, теперь уже покойный, начальник генерал Петр Семенович пытался за его, капитана Борца, счет и на его, капитана Борца, хребте въехать в рай. Который, как теперь понятно, размещается в хранилищах швейцарских банков.

Не получилось...

Почему?

По всей видимости, потому, что на его пути встал некто Иванов Иван Иванович. Подозреваемый милицией и через милицию Петром Семеновичем в нескольких, вернее сказать, во множестве убийств. И подозреваемый персонально генералом, что он не просто убийца, а работник ГРУ. В том числе на основании того подозреваемый, что пистолет Стечкина, из которого Иванов застрелил нескольких человек, числился как пропавший несколько лет назад со складов военной разведки.

Короче, что Иванов киллер и бывший или действующий военный разведчик. Суперпрофессионал.

Так это или не так, сказать трудно. Внешний облик Иванова, с которым имел короткое удовольствие познакомиться Борец, свидетельствовал против. Категорически против! Фигура штатского размазни. Лицо — безвольная маска. Но держался хорошо. Очень хорошо! В ответ на вопросы анекдоты рассказывал. Про шкафы и любовниц. И когда по законам военного времени — все равно анекдоты травил. Хотя на вид полный слизняк.

Впрочем, анекдоты — это лирика. Его, Борца, субъективное ощущение. Но есть еще подтверждающие его выдающиеся на ниве киллерства способности, официальные документы. Милицейские документы есть — протоколы, акты экспертиз, допросы свидетелей и прочий фактический материал. Который оспорить трудно. Значит, все-таки профессионал?

В любом случае, кем бы Иванов ни был, он явился главной, если не единственной причиной разворота Петра Семеновича на 180 градусов от таможенной стойки. Иванов просто стоял возле стойки, и этого было достаточно! Что свидетельствует о многом!

Какие силы стоят за этим таинственным Ивановым, тоже загадка. Там, на Агрономической, как он сам признался, — изменник Лукин. А после? В то, что Иванов после гибели командира действует один, на свой страх и риск, Борец никогда не поверит. Стреляет, может быть, сам, но обеспечивают его выстрел, по меньшей мере, несколько человек. Кто-то охраняет, кто-то разведует цель. Что косвенно подтверждается боем на Северной. Там он работал на пару с сообщником. И вместе с ним положил четырех бойцов из подразделения Борца!

А кто, скажите на милость, вытащил Иванова из крепких объятий бойцов Петра Семеновича? И чуть не угрохал его, Борца, когда он бежал с дачи Петра Семеновича? Кто? Покойник Лукин в лице посланных им с небес ангелов-хранителей?

Ни черта непонятно! Кроме единственно того, что Иванов, кем бы он ни был, — на свободе.

Отсюда определяется одно из главных направлений угрозы. Иванов Иван Иванович! Который вряд ли забыл учиненный ему допрос с пристрастием. И постарается найти и покарать своего главного обидчика. Капитана Борца.

Причем одним Ивановым список потенциальных врагов не исчерпывается. Не сможет достать Иванов, дотянутся хозяева Петра Семеновича. Которые дали ему дискеты. Ведь не сам же он их на своем компьютере набил. Где-то взял. У кого-то взял. Рано или поздно эти «кто-то» потянутся за своими дискетами, а дотянутся до его, Борца, глотки.

Ну а если его, по случайности, не найдет Иванов и по недоразумению пропустят владельцы дискет, то непременно разыщет военная прокуратура, чтобы задать несколько вопросов по поводу гибели вверенных ему бойцов.

Ну ты смотри, как все обернулось! Со всех сторон обложили. Куда ни ткнись!

И что из всего этого следует?

Из всего этого следует, что капитану Борцу в этой непростой ситуации разумней и безопасней всего исчезнуть как можно быстрее и как можно дальше. Совсем исчезнуть. Из жизни этой исчезнуть. Уехать куда-нибудь в Тмутаракань, сменить фамилию, устроиться на работу и пожить так несколько, пока о нем все не забудут, лет.

Разумней всего было поступить именно так. И надо было поступить так! Но... мешали лежащие во внутреннем кармане пиджака дискеты. С перечнем иностранных банков и номерами открытых там счетов.

Если ложиться на несколько лет на дно, то дискеты можно смело выбросить в мусорное ведро. Миллионы долларов выбросить! Которые теперь, после панического бегства генерала из аэропорта и после его смерти, по праву прямого наследования принадлежат ему, капитану Борцу.

Впрочем, нет. Не только ему. Есть еще дискеты, похищенные у Петра Семеновича покойным подполковником Лукиным. И переданные Иванову. У которого их, в свою очередь, изъяли какие-то бандиты. Вернее сказать, главный бандит по кличке Шустрый. Если он, конечно, живой бандит, а не блеф Иванова.

А если блеф?

Даже если блеф! Эта информация слишком серьезна, чтобы ее можно было проигнорировать. Дубликат дискет — это потенциальная конкуренция. И вполне возможно — драка на подходах к сейфам. С численно превосходящим Борца противником.

Который то ли есть. То ли нет...

Как можно перепроверить показания Иванова?

Никак...

Впрочем, нет. Можно попытаться. Иванов утверждал, что он выжил потому, что не выжили бандиты. И значит, это происшествие должно фигурировать в милицейских сводках.

По милицейским сводкам исчерпывающую информацию может дать уволившийся в запас и перешедший на работу в органы Шипов. Своему бывшему командиру он, по идее, отказать не должен. Все-таки пять лет в одной лямке.

Капитан Борец быстро собрался, вышел из квартиры и со знакомого телефона-автомата набрал номер бывшего сослуживца.

— Можно мне услышать Шипова?

— И даже увидеть! Здорово, командир!

— Узнал?

— А как же! Как не узнать голос командира, с которым пять лет в одном окопе...

— Слушай, Шипов, у меня к тебе просьба одна.

— Хоть десять.

— Скажи, не было у вас с месяц-полтора назад дела, где бы пострадали несколько, сколько, точно сказать не могу, бандитов?

— Как ни быть — было. Просто бойня какая-то, а не дело. Четырнадцать мертвяков в одном месте.

— Четырнадцать?!

— Ну да. Четырнадцать. Разборка по полной программе. Несколько убиты в рукопашной. Остальные застрелены.

— Так, может, они друг друга...

— В том-то и весь фокус, что нет. Если бы друг друга, то тогда каждый из своего пистолета. А они все — из двух, которых на месте преступления не оказалось.

— А кто убийца?

— Пока не установлено.

— Ну хоть примерно.

— Наши судачат про какого-то киллера-одиночку. Который до того не меньше положил. Только лично я не верю. Это же больше отделения! Это даже по нашим, военным, меркам перебор. Не может один человек ухлопать отделение и остаться живым!

— Спасибо, Шипов.

— Помог?

— Помог.

— Ну тогда звони еще, командир. Этого добра у меня в любое время, в любом количестве. Хоть даже расчлененка. Не интересует расчлененка?

— Нет, расчлененка не нужна. Спасибо.

— Жаль. А то была бы причина встретиться.

— И так как-нибудь. Без расчлененки.

— Ловлю на слове...

Капитан опустил трубку на рычаг.

Значит, не врал Иванов. Значит, это он... И значит, история с исчезновением дискеты не выдумка. И Шустрый не блеф, а реально существующая личность.

А раз так, то он, Борец, не единственный владелец информации по счетам в швейцарских банках. Как минимум, номера счетов знает еще какой-то бандит по кличке Шустрый. И надо либо входить с ним в пай, либо... Либо выводить из пая его.

Здесь входить. И здесь выводить. В границах родного отечества. Потому что там, за границами, это будет крайне затруднительно. Если вообще возможно.

Но до того, как входить в пай или, напротив, не входить, этого Шустрого надо найти.

Как найти?

Где найти?

Где можно найти человека, имеющего вместо фамилии и имени кличку?

Где?..

Да там же и найти! Где информацию из милицейских сводок нашел! И где Шустрого, если он преступник, должны знать как облупленного.

Капитан развернулся и снова подошел к телефону-автомату. И снова набрал знакомый номер.

— Шипов! Еще одна просьба. Узнай, есть ли в городе такой преступник по имени Шустрый?

— Он что, тебя ограбил, что ты его разыскиваешь?

— Вроде того.

— Ну так давай я его найду и растрясу. Я же как-никак теперь милиция.

— Да нет. Не надо. Я сам. Мне бы только узнать, где его можно найти.

— Кто он такой, не знаешь? Блатной, авторитет, «шестерка»? Какая специальность?

— В каком смысле специальность? Гражданская?

— Уголовная. Кто он — щипач, домушник или, не дай Бог, конокрад?

— Не знаю.

— Ничего не знаешь?

— Ничего.

— Ладно. Попробую свериться по нашим архивам. Может, в них что и найдется. А ты перезвони часика так через четыре. Не бойсь, командир, отыщется твой Шустряк.

— Шустрый, — поправил капитан Борец. — Не Шустряк, а Шустрый!

— Ну, значит, Шустрый. Все они шустрые, пока к нам не попадут...

Четыре часа капитан Борец, словно кошка возле миски сметаны, ходил вокруг телефона. Если его бывший однополчанин отыщет координаты бандита Шустрого, то есть шанс... Если нет — то с надеждами на безбедную жизнь можно будет покончить. Дискеты выбросить в первую встретившуюся на пути урну. И уехать куда-нибудь на край земли, хоть даже на Камчатку, для поиска суженой, фамилией которой, взятой при заключении брака, закрыть прежнюю. Короче, вместо Борца стать каким-нибудь Пупкиным. Жить, как Пупкин. Нарожать Пупкиных детей. И лишь через несколько лет решиться высунуть нос из провинции. Вот такая жизнь. Если можно назвать это жизнью. Это еще надо хорошенько подумать, что лучше: сдохнуть Борцом или полжизни мучиться Пупкиным...

Через три часа пятьдесят девять минут капитан набрал номер.

— Ну?

— Что ну?

— Нашел?

— Экий ты нетерпеливый, командир.

— Ну не тяни кота за хвост! Нашел?

— Нашел, нашел. Вот он, файл с твоим Шустрым, передо мной на экране монитора. Родился, женился, сидел, опять сидел... Ну это тебе вряд ли интересно. А что тебе, собственно, интересно? А, командир?

— Его фамилия и имя. Чтобы в адресном бюро место жительства узнать.

— Фамилия его Сушков Александр Михайлович. А что касается адресного бюро, можешь в него не обращаться. Есть у меня его адрес. Зеленый бульвар, 12-47. Прописан он там. Живет или нет — не скажу. А прописан там.

— Кто он такой?

— Он? Не последний в мелкоуголовной иерархии человек. И одновременно «шестерка». Короче, подручный местного Папы. Кто такой в уголовном мире Папа знаешь?

— Догадываюсь.

— Правильно догадываешься. Этот конкретный Папа держит в руках оптовую и розничную торговлю, игорный бизнес кое-что по мелочи. Вплоть до наркотиков и торговли оружием. Твой Шустрый — его правая рука.

— Что же вы их не возьмете, если все знаете?

— А они сами на дело не ходят. Им не по чину. Они на сбор дани своих подручных посылают. Так что у нас на Папу и его ближнее окружение ничего, кроме благодарностей с последних, липовых, мест работ нет. Что тебя еще интересует?

— Еще? Фотографию его можешь мне презентовать?

— Вообще-то не положено, но, учитывая, что ты мой командир...

— Когда?

— Когда угодно. Хоть сейчас.

— Тогда я еду. Скажи адрес.

— Адрес у нас простой. Любой прохожий скажет, если спросишь, где находится городская мусорка...

Глава 14

— Теперь я хочу предоставить слово товарищу... Федору. Следующему приготовиться товарищу Максиму.

Товарищ Федор встал и обвел взглядом присутствующих на собрании соратников. Соратники сидели за тремя составленными в длину столами, накрытыми красной тканью. На столе были часто расставлены пепельницы, заполненные смятыми окурками. Над столом висел низко опущенный розовый абажур, отчего дальние углы комнаты терялись в полумраке, а лица соратников отсвечивали красным. В комнате пахло табачным дымом, потом и типографской краской or стопок разложенных вдоль стен газетных пачек.

— Прошу вас, товарищ Федор.

— Можно вопрос?

— Пожалуйста.

— Сколько минут отводится на сообщение докладчика?

— Я так думаю, согласно порядку ведения собрания, — Сорок минут плюс десять минут на ответы на вопросы. Соратники невнятно загудели. — Ваши предложения?

— Предлагаю не более тридцати минут доклад и пять минут на вопросы.

— Поступило предложение по порядку ведения собрания.

Тридцать минут на доклад и пять на ответы на вопросы. Прошу голосовать именными мандатами. Кто за?

Сидящие за столом люди подняли вверх красные прямоугольные бумажки.

— Кто против? Воздержавшиеся? Принято единогласно.

Согласно принятому собранием решению время доклада сокращается до тридцати минут, время ответов на вопросы до пяти. Прошу занести изменения в регламенте в протокол. Слово для доклада предоставляется товарищу Федору. Прошу вас, товарищ Федор. У вас тридцать пять минут.

Товарищ Федор прошел к торцу стола, встал, положил на красное сукно тезисы доклада, откашлялся.

— Я рад, что сегодня здесь вновь вижу лица своих старых друзей по партии. Вижу испытанных бойцов за дело освобождения рабочего класса и трудового крестьянства от нового ига международного капитала, поработившего нашу с вами страну и наш с вами народ. То, что мы сегодня собрались здесь, вместе, позволяет надеяться, что недалек тот светлый день, когда мы сбросим с народной шеи ярмо лживой буржуазной демократии во имя возрождения светлых идей коммунистического будущего нашей отчизны.

Бурные аплодисменты.

— Тише, товарищи! Тише! — застучал ручкой по графину с водой председатель собрания. — Прошу тишины! Не забывайте, товарищи, в каких условиях проходит наш с вами сегодняшний съезд! Я понимаю и разделяю ваши чувства, но тем не менее прошу соблюдать тишину. Время свободного выражения чувств еще не пришло! Но придет, товарищи, неизбежно! Для демонстрации одобрения наиболее удачных мыслей докладчиков предлагаю имитировать хлопки ладошами.

Участники собрания дружно, но совершенно бесшумно зааплодировали докладчику.

— Прошу продолжать, — попросил председатель.

— Я верю, что идеи коммунизма живы в сердцах наших людей, несмотря на оголтелую пропаганду капиталистического образа жизни, несмотря на разгул безыдейных, буржуазных по своей сути искусства и литературы. Идеи всеобщего коммунистического равенства неискоренимы в душе народных масс. Пока существует классовое разделение общества, особенно в таких извращенных, попирающих человеческое достоинство формах, как у нас, коммунистические идеи не умрут!..

Бурные, бесшумные аплодисменты.

— Выделяя передовые задачи сегодняшнего дня, хочется сконцентрировать внимание присутствующих делегатов на пропаганде и агитации. Только через пропаганду и агитацию мы можем прийти к пониманию широкими массами трудящихся задач текущего момента. Только раздувая и направляя пожар всеобщего недовольства, мы способны уничтожить правящую ныне власть. И правящий ныне класс, разжиревший за счет народа, новой буржуазии. Надо помнить, что наша главная цель — разрушение существующего порядка вещей. Низвержение классов-кровососов. Сегодня, как никогда, актуален и верно звучит лозунг Великой Октябрьской социалистической революции — мир хижинам, война дворцам.

Аплодисменты.

— Определяя наших врагов и наших союзников, хочу сказать, что по одну с нами сторону баррикады — обнищавший русский пролетарий, крестьянство и отдельные, испытывающие материальные трудности представители научной и культурной интеллигенции, а также рядовой сержантский и средний офицерский состав Вооруженных Сил и братские, угнетенные капиталом народы мира. Против нас выступают мировой капитал, поддерживаемая им внутренняя буржуазия, подкармливаемые им государственные чиновники и силовые структуры, генералитет Вооруженных Сил, а также международный сионизм, расизм и национализм. Но всем им, вместе взятым, не сломить станового хребта российского пролетариата. Как бы они этого ни хотели! Я в этом уверен!

Аплодисменты.

— Вторую часть доклада я бы хотел бы посвятить проделанной нами за истекший, с прошлого памятного всем нам, я бы даже сказал судьбоносного съезда, период работе...

— За истекший период было вновь образовано 715 низовых партийных ячеек в Архангельской, Астраханской, Волгоградской, Вологодской и других, согласно приложенному к докладу алфавитному списку, областях. В члены нашей с вами партии принято 5233 человека. Собрано членских взносов на сумму 1240 рублей. Сумма, конечно, небольшая, но надо понимать, что наш потенциальный контингент является наиболее низкооплачиваемым и угнетенным в среднем по России классом. Что взносы им приходится выделять из скудных семейных бюджетов. Так что сумма эта на самом деле свидетельствует о многом.

Кроме того, усилиями центрального аппарата партии в 215 городов сорока субъектов Федерации разосланы листовки и наглядная агитация, объясняющие цели и задачи нашей с вами партии.

Нами налажен тесный контакт с братскими партиями бывших республик СССР и планируется проведение ряда совместных мероприятий.

Более двадцати агитаторов ежедневно направляются в цеха крупнейших в стране фабрик и заводов, а также в воинские части и экипажи Вооруженных Сил и Военно-Морского Флота.

Конечно, наблюдаемая сегодня активность граждан еще недостаточна для коренного перелома в деле борьбы за освобождение рабочего класса. Народ утратил классовое чутье и классовую бескомпромиссность. Я бы даже сказал, слегка обуржуазился в благополучный, с материальной точки зрения, период развитого социализма. Что усложняет задачу наших агитаторов.

Кроме того, активной пропаганде среди широких масс населения препятствует нехватка финансовых средств. С присущей коммунистам прямотой должен признать, что партийная касса пуста. Но должен сказать, что в финансовом вопросе наметилась тенденция к лучшему, и в самое ближайшее время, я надеюсь, ситуация изменится и наша общая касса пополнится деньгами...

Вместе с тем не могу не признать отдельные, имевшие место в нашей работе ошибки и упущения. Центральный аппарат отделен от низовых партийных ячеек. Отдельные руководители оторваны от народных масс и не до конца понимают их насущные проблемы и чаяния. Недостаточно серьезно ведется работа по решению таких больных вопросов, как изготовление печатной продукции и изыскивание новых источников поступления финансовых средств...

Во входную дверь кто-то постучал. Очень настойчиво постучал. И еще раз постучал.

— Там какие-то люди, — доложил прибежавший из коридора охранник.

— Прошу делегатов соблюдать порядок и спокойствие, — шепотом сказал председатель собрания. — В случае тревоги уходить через черный ход пятерками. Там наши ребята, они проведут вас через проходные дворы. Первыми уходят делегаты Самары и Красноярского края. За ними — Урала, Башкирии и Татарии. Спокойно, товарищи! Мы ничего противозаконного не совершили. Мы просто собрались на празднование дня рождения. Только дня рождения...

Делегаты съезда сдернули со столов красную скатерть и поставили на стол вскрытые бутылки водки, стаканы и тарелки с заранее приготовленным салатом.

— Прошу разговаривать, смеяться, рассказывать анекдоты, — попросил председательствующий. — Будьте поестественней. Это все-таки день рождения, а не поминки.

Делегаты разлили водку и выпили. Потом снова налили и снова выпили.

— Петь тоже можно? — спросили делегаты, оживившись.

— Конечно, можно. На дне рождения всегда поют. Откуда-то достали гармошку, растянули мехи и нестройно загорланили:

— Комба-ат ба-а-атяня, ба-а-тяня ко-омба-а-ат... В коридоре о чем-то быстро заговорили голоса. Потом затихли. Хлопнула входная дверь.

В комнату заглянул охранник. Увидел оживленные, раскрасневшиеся лица, самозабвенно орущие: «Ба-а-а-тяня...» Увидел разлитую в стаканы водку и в мгновение ока сметенный салат.

— Все нормально, товарищи. Они просто ошиблись дверью, — успокоил съезд охранник. — Ложная тревога. Но его никто не услышал.

— Товарищи! — застучал вилкой по бутылке водки председательствующий. — Товарищи, внимание! Вернемся к порядку ведения съезда.

Делегаты смяли мехи гормошки, убрали водку, стаканы и пустые тарелки из-под салата и постелили на стол скатерть.

— Можете продолжать, — обратился председатель к докладчику. — Вам согласно регламенту осталось пять минут. — Я прошу дать мне дополнительные десять минут. — Поступило предложение дать докладчику дополнительных десять минут. Другие предложения есть?

— Есть. Предлагаю не давать. И еще предлагаю в связи с поздним временем и нездоровой криминогенной обстановкой прения не проводить. Нам еще домой добираться.

— Голосуем. Кто за то, чтобы оставить регламент без изменений и исключить из повестки съезда прения, прошу поднять мандаты. Единогласно. Прошу докладчика продолжить доклад. В рамках принятого ранее регламента.

— Тогда буквально несколько слов. Я рад, что мы сегодня здесь собрались. Что не оставили нашу страну и наш народ в трудную историческую минуту. То, что мы сегодня здесь собрались, свидетельствует о том, что дни диктатуры демократов сочтены. Заключая свой доклад, хочу повторить известный всем нам лозунг. С которым мы победили фашизм и восстановили разрушенное народное хозяйство и который не утратил своего великого значения и сегодня. Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!

— Ура! — тихо воскликнули делегаты, вставая.

— Предлагаю завершить наш съезд песней «Интернационал», — предложил докладчик. — Только шепотом, товарищи.

Шепотом.

«Вставай проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов... — бесшумно сипели делегаты. — ...До основанья, а затем... Кто был ничем, тот станет всем!»

— Спасибо, товарищи, за ваш гражданский подвиг, — поблагодарил председательствующий. — Расходитесь, товарищи, по одиночке и группами по два-три человека с интервалами в три минуты. О следующем съезде мы известим вас особо.

— А водку можно взять?

— Какую водку?

— Которая осталась?

— Ах, водку? Водку берите. Можете считать ее партийным поощрением. Всю берите. И еще там, на кухне, два ящика...

Когда довольные партийной наградой делегаты разошлись, докладчик и председатель устало сели за пустой, покрытый кумачом стол. И разлили последнюю не унесенную бутылку водки.

— Уже слышал?

— О чем?

— О том, что Петр Семенович застрелился.

— Что? Когда?!

— Четыре дня назад. А узнали мы только сейчас. В день похорон.

— От кого узнали?

— От того, кто с ним общался. От нашего имени. И под нашими именами. Кто для него был ты и я в одном лице. Он собирался с генералом на очередную встречу — и на тебе.

— Почему он застрелился?

— Не знаю. И никто не знает.

— Он же должен был буквально на днях ТУДА лететь.

— Должен был, да не вылетел. В последний момент, буквально в аэропорту, передумал. И вообще вся эта история очень темная.

— Да, дела...

— Дела как сажа!..

— Хуже всего то, что с его смертью оборвалась связь с организациями, которые он курировал на местах...

— Да были ли они, эти организации? Поди, крутил генерал. Головы нам крутил. Ни один запрос, посланный в наши низовые ячейки, не подтвердил его работы на местах. Значит, были только обещания, а не работа.

— А под что же он тогда все данные ему деньги растратил?

— Под то самое, под что все тратят! Не испугался он, видно, суровых разговоров с ним нас с тобой, в не нашем лице.

— Так это получается, что на местах...

— Да ладно ты, с низовыми ячейками. Их мы сами как-нибудь организуем. А вот что с деньгами делать? Ведь все западные деньги были завязаны на него. И все те, что были у нас, были тоже завязаны на него. Были — и сплыли.

— И что теперь?

— Не знаю. Наверное, надо нового человека искать. Чтобы деньги вызволять. Иначе наша партийная касса прикажет Долго жить. И наше движение вместе с ней.

— Так, может, лучше нам самим попробовать? А, Прохор?

— Что самим? Деньги получить самим?

— Ну да, деньги.

— Деньги получить не великая проблема. Только что с ними дальше делать? Как их унести так, чтобы никто не заметил. Как от охотников до чужого золота защитить, если все-таки они о нем прознают? Как через границу такую уйму деньжищ переправить и здесь, в России, от воров уберечь? Ты знаешь как?

— Честно говоря, нет.

— И я не знаю. Я только знаю, где они лежат. И знаю, что они нам нужны. Нет. Без специалиста нам не обойтись. Тем более что мы не знаем, отчего Петр Семенович вдруг от поездки отказался и в тот же день пустил себе пулю в лоб. Какая в том причина? Ничего мы не знаем о той причине! И пока не узнаем — шага в сторону денег делать нельзя! А узнать правду мы без специалиста опять-таки не сможем. Ничего мы без него не сможем. Только разве еще один съезд провести. Не справимся мы без помощника. Нужен нам человек, который мог бы распутать это дело до конца, мог бы добыть деньги и при этом не болтал бы лишнего.

— Где ж такого найти, чтобы и мог, и не болтал? Если Петра Семеновича не без труда отыскали...

— Не знаю где. Но найти надо!

— Может, снова спросить людей, которые рекомендовали нам Петра Семеновича?

— Нам рекомендовал его тот, кто с ним работал! И кто мне обо всем сообщил.

— Ну? Ведь ты его хорошо знаешь. Ваши кабинеты рядом были.

— Знал хорошо.

— Почему знал?

— Потому что, сказав о Петре Семеновиче, он еще сказал, что раз генерала больше нет, то нет и его. Что в игры, пахнущие кровью, он больше не играет. Так что теперь искать, с кем работать, и общаться с тем, кого мы найдем, придется нам лично. Уже без всяких подставных лиц и конспирации.

— Если мы, конечно, найдем...

— Найдем! Потому что если мы никого не найдем, то нашу лавочку придется закрывать. Грош цена партии, которая не может для самой себя найти деньги. Если для себя не может, то как для целой страны, на которую претендует, найдет0 А если не найдет, то чем она для народа той страны лучше тех, кто сейчас ими управляет? Иосиф миллионами людей и миллиардами рублей ворочал. Хрущ деньги, чтобы в космос человека запустить, нашел. Брежнев БАМ построил. А мыс тобой лишней тысячи долларов найти не способны! Тоже мне, генеральные секретари!

Короче, давай все дела побоку и давай искать. Человека искать. Без которого нам не иметь денег и, значит, не иметь власти. Без которого всем нам, как Петру Семеновичу, лучш6 пулю в лоб пустить...

Глава 15

— Ну что, готовы?

— Готовы.

— Тогда не тяните, приступайте. Показывайте нам своего супермена, — поторопил майор Проскурин, поглядывая на часы. — Готов ваш супермен?

— Готов, — не очень уверенно сказал один из инструктора — Насколько это было возможно — готов.

Инструкторы заметно нервничали. Инструкторам предстояло докладывать результаты своих почти четырехнедельных усилий. Которых было не так чтобы очень...

— Ну что вы мнетесь, как барышня перед потенциальным женихом? Скажите хоть что-нибудь, наконец.

— К сожалению, исправить характерные для курсанта дефекты за такое короткое время нам не удалось.

— Какие дефекты?

— Вялую реакцию, почти полное отсутствие мышечной массы, повышенную чувствительность к физической боли...

— Кричит?

— Кричит.

— И глаза зажмуривает?

— Зажмуривает. Конечно, уже меньше, но зажмуривает.

— Он хоть чему-нибудь научился?

— Вообще-то многому научился.

— Тогда показывайте.

— Начинать с шестого упражнения?

— С какого хотите, с такого и начинайте, — махнул рукой майор Проскурин. — Только быстрее начинайте!

Старший инструктор отдал соответствующие команды. В тир в сопровождении инструктора по стрелковому делу вышел Иван Иванович. С большим черным «дипломатом» в руке:

— Упражнение номер шесть! — громко объявил инструктор. — Приступить к исполнению.

Иван Иванович положил «дипломат» на колено, открыл замок, распахнул створки. В «дипломате», в специальных углублениях лежали части винтовки. Иван Иванович вытащил чёрный вороненый ствол, воткнул его в специальный паз, повернул до щелчка, пристегнул приклад, прикрутил оптически прицел...

Движения его были уверенные, быстрые и четкие. Словно он собирал эту винтовку десятки раз. На самом деле он собирал эту винтовку сотни раз. Потому что десятков для него оказалось мало.

— Готово!

— Не готово, а сборку закончил.

— Сборку закончил!

— Сорок пять секунд, — доложил инструктор время.

— Это хорошо или плохо? — спросил майор.

— Для данного типа оружия вполне прилично.

— Дальше, — разрешил майор.

Иван Иванович воткнул в винтовку магазин, мягко передернул затвор, припал глазом к окуляру прицела, очень медленно и плавно обрисовал стволом винтовки справа налево и сверху вниз восьмерку и на несколько секунд замер, уперев оружие в предполагаемого противника. Самым последним жестом Иван Иванович прихлопнул по ложе винтовки ладонью и, подняв руку, показал согнутые кольцом большой и указательный пальцы.

— Упражнение закончил!

— Что это он? — удивился нерегламентированному при изготовке оружия жесту майор.

— Это как бы сказать, — слегка замялся инструктор, — это у нас так всегда старший лейтенант Митрохин делает. Когда заканчивает сборку.

— Зачем делает?

— Да так, выпендривается. Он боевик западный смотрел. Там один снайпер после выстрела...

— А при чем здесь старший лейтенант Митрохин?

— Старший лейтенант Митрохин при обучении курсанта выполнял роль наглядного пособия... Ну, в смысле курсант копировал действия Митрохина, который выполнял упражнение номер шесть.

— И вот это тоже? — показал майор согнутые кольцом пальцы.

— Так получилось...

— Ладно, поехали дальше.

Дальше гражданин Иванов Иван Иванович «срисованными» с других бойцов жестами вытаскивал из заплечной кобуры пистолеты. Разбирал-собирал пистолеты. Взводил пистолеты. Выцеливал предполагаемого противника. Менял обоймы. Убирал пистолеты обратно в кобуру. Затем собирал, разбирал, заряжал, взводил, изготовлял к стрельбе более тяжелое вооружение — карабины, автоматы, пистолеты-пулеметы...

В целом убедительно разбирал и изготовлял к стрельбе. Вот только иногда забывал снять с предохранителя.

— В принципе ничего, — оценил манипуляции курсанта майор. — А со стрельбой как?

— Гораздо лучше, чем раньше, — доложил инструктор. — Но все равно плохо.

— Очень плохо?

— Нет, просто плохо.

«Просто плохо» было значительным, в деле обучения Ивана Ивановича снайперскому делу, прогрессом.

— Покажите.

Ивану Ивановичу передали автоматический пистолет с полностью снаряженным магазином.

— Приготовиться к стрельбе!

Иван Иванович выдвинулся к барьеру, развернулся боком, для большего упора отставил назад ногу, медленно поднял вверх, зафиксировал правую руку, задержал дыхание и плавно, как учили, нажал на спусковой крючок.

— С предохранителя сними! — чуть не плача, напомнил инструктор.

— Ах, ну да...

Выстрел!

Выстрел...

— Есть! — радостно сообщил инструктор. — Есть попадание в мишень!

— Чему вы его еще научили?

— Упражнению номер восемнадцать. Стрельба с двух рук с приближением к объекту.

Это было именно то упражнение, которое так любил и так удачно применял Иванов в реальных боевых условиях.

— Правда, должен предупредить, что упражнение еще недостаточно отработано...

— Не надо предупреждать. Показывайте номер восемнадцать...

Иванову вручили два пистолета, подвели к огневому рубежу и открыли барьер.

— Время!

Выставив вперед пистолеты, прыгая из стороны в сторону, покачиваясь корпусом и стреляя на ходу, Иванов побежал к мишеням. Бежал он очень эффектно. Потону что в точности так, как в этом же тире, сутками напролет, бегали перед ним бойцы спецназа.

Пистолеты клацнули затворами.

— Ну? — спросил майор.

Инструктор, осматривавший результаты стрельбы через подзорную трубу, покачал головой.

— Плохо учите! — недовольно сказал майор.

— Но он...

— Ладно. Пошли дальше. В спортзал пошли. Многочисленные инструкторы, понурив головы, потянулись к выходу из тира.

В спортзале Иванова поставили на татами и выпустили нескольких спарринг-партнеров.

— Упражнения от номера семь до номера девятнадцать. А потом двадцать второе. Начали!

Бойцы в кимоно подбегали к Иванову и, изобразив замах, падали под разящими ударами в переносицу, горло и пах. Согнувшихся от боли противников Иванов «добивал» ударом ребра ладони в основание черепа. Его удары были точны и красивы. Уже через пару минут Иванов был буквально завален телами поверженных им врагов.

Но все же двое недобитых нападавших исхитрились выбраться из кучи, выхватить и направить на Иванова пистолеты.

— Стоять! Руки вверх! — заорали они.

— Стою! — сказал Иванов. И поднял руки. Но когда к нему подошел один из бойцов, резко сдвинулся с траектории выстрела, ударил его в голень, перехватив за дуло, вырвал пистолет и произвел выстрел во второго нападавшего.

— Это было двадцать второе, — похвастался инструктор.

— Эффектно, — оценил майор Проскурин. — Очень эффектно! А как насчет действенности ударов?

— Но вы же приказывали в первую очередь обращать внимание на их техническое исполнение.

— Но он хоть сможет постоять за себя?

— В драке с хулиганами — да. С профессионалами — нет. Мы уже докладывали, что у него недостаточная мышечная масса и повышенная чувствительность к физической боли...

— Это я слышал...

Вечером майор Проскурин докладывал итоги проверки генералу Трофимову.

— В целом результаты неплохие. Можно даже сказать, что результаты превзошли наши худшие ожидания. Иванов достаточно уверенно чувствует себя в обращении с оружием, неплох в спарринге.

— Пистолеты из рук при выстреле больше не роняет? — перебил генерал.

— Не роняет. И вообще, к «железу» более-менее привык. Снаряжает оружие и изготавливается к стрельбе очень профессионально. Даже некоторые специфические жесты перенял.

— Какие?

Майор продемонстрировал собранные в кольцо пальцы.

— Это что, из кино, что ли? — спросил генерал.

— Так точно. Из какого-то западного боевика.

— Супермен значит?

— На первый взгляд — да.

— А на второй? Если вдруг кто-нибудь на него второй раз взглянет? Так сказать, надумает копнуть поглубже.

— Поглубже не рекомендуется.

— Кем не рекомендуется? Тобой?

— В принципе не рекомендуется...

— А ведь копнут. Непременно копнут. Рано или поздно — копнут. И тогда... он у тебя хоть в мишени-то попадает?

— Иногда.

— Что значит «иногда»?

— Иногда — это значит изредка, товарищ генерал. Но ведь задача делать из него снайпера не ставилась...

— Может, его еще поднатаскать? Недели две.

— Инструкторы утверждают, что дело не во времени. Что он не обучаем в принципе. Говорят, есть такие люди, которые не способны к стрельбе. Ну как лишенные слуха — к музыке.

— Не повезло нам с «объектом».

— Так точно!

— Давай так, майор, натаскивать его все-таки пусть продолжают. Как тех зайцев. А ты пока подумай, как можно ему подмочь. Ну чтобы его легенду поддержать. Чтобы ни со второго, ни с третьего взгляда... Понял меня?

— Никак нет. Не вполне. Как можно поддержать его легенду, если он не способен ни к рукопашному бою, ни к стрельбе? Если любой профессионал, когда дойдет до дела...

— Не знаю как! Это твои проблемы — придумать «как» Придумать и доложить начальству. Мне доложить! И как можно скорее доложить! Обязательно доложить. Потому что нам с тобой, Степан Степанович, хода назад нет. Слишком много на этого Иванова завязано. Ну просто все на него завязано! Нельзя нам его потерять! Никак нельзя...

Глава 16

Корольков Илья Григорьевич, известный его окружению не как Корольков, а как Папа, пребывал в раздумьях. Вообще-то он думал редко, так как гораздо чаще, прежде чем думать, — действовал. Но сегодня был другой случай. Особый случай. Сегодня речь шла не о снятии дани с оптового рынка или сети фирменных магазинов. Сегодня речь шла о гораздо большем — о бабках, лежащих в иностранных банках. Тут действовать раньше, чем думать, себе дороже выйдет.

Чьи бабки лежали на счетах в иностранных банках, Папу интересовало меньше всего. Если партии — пусть будут партии. Лишь бы были. И лишь бы достались Папе, а не кому-нибудь другому.

Папа давно бы вытащил эти деньги, если бы не происки Иванова, который, похоже, тоже до бабок не дурак. И если бы не трупы «быков», которых тот «зажмурил» один — четырнадцать. И за которых Папе пришлось отстегивать на памятники, отстегивать родственникам покойников и отстегивать за банкет в конференц-зале УВД. Ну да главное теперь, братва, отобедавшая в ментовке, успокоилась, и можно начинать подтягивать узду, чтобы покрыть случившуюся растрату. Из-за него случившуюся. И из-за Иванова.

Пора возвращать назад деньги и возвращать власть. И лучше всего возвращать власть, возвращая деньги. Это самая удобная, потому что убивающая двух зайцев, схема.

— Шустрого ко мне! — распорядился Папа прислать к нему его помощника. — Через полчаса.

— Через полчаса он не успеет. Он на уик-энде.

— Где?!

— В лесу, шашлыки жарит.

— С девками?

— Не знаю.

— Передайте Шустрому, чтобы через полчаса был здесь. Если больше чем через полчаса, может не приезжать!

Подтягивать братву следовало начинать с бригадиров и тех кто командует бригадирами. Удар по ним множится слухами и вызывает уважение. Разборка с рядовым «бычком» исчерпывается «бычком».

Желающий наказать нашкодившую кошку глупец — наказывает кошку. Желающий наказать кошку умник — наказывает хозяина. А кошка получит свое от хозяина.

— Шустрый. Папа хочет видеть тебя через полчаса. Папа рвет и мечет, — сообщили Шустрому по мобильному телефону — Папа говорит, что если не через полчаса, то уже не надо.

Шустрый убрал телефон и бросился к машине.

— А как же шашлыки? — хором пропела толпа голодных девиц, столпившаяся возле горячего мангала.

Но Шустрый их не слышал. Его на поляне уже не было. Через полчаса, запыхавшийся и взмыленный, Шустрый постучал в заветную дверь.

— Звал, Папа?

— Не звал бы — не пришел. Дело у меня к тебе есть. Шустрый изобразил на лице почтительное внимание.

— Скажи бригадирам, что с сегодняшнего дня расценки меняются. Что налог поднимается вполовину. Всем поднимается — оптовикам, барыгам, фирмовым.

— Вполовину много будет. Папа. Сейчас в торговле застой. Даже барыги плачут. Говорят, концы с концами свести не могут. Хотят тебя просить сбросить с налога четверть. А тут вдруг рост вполовину! Они могут психануть и отказаться платить.

— А ты надави!

— Могут пойти к ментам. Сбросить бы. Папа...

— Я сказал — вполовину. Кто пойдет к ментам — порежьте, чтобы другим неповадно было. У кого живых денег нет — берите товаром.

— Боюсь, Папа, что...

— Не того ты боишься. Ты одного только должен бояться. Моего гнева должен бояться.

— Папа! Ты меня не так понял...

— Хватит базлать! Пойди и скажи, что я велел. А потом пойди и собери первые деньги. Лично сам собери. Чтобы пример показать, как это надо делать...

— Иду, Папа.

— Стой. Я еще не все сказал. Я еще не сказал главного.

— Слушаю, Папа.

— Подбери из своих «бычков» тех, что посмышленей. Которые хотя бы школу закончили. Есть такие?

— Обижаешь, Папа. У нас все со средним образованием Десять с техникумом. Трое с высшим. Пять мастеров спорта.

— У тебя что, олимпийская сборная? Откуда ты их взял?

— На улице подобрал. Возле мебельного магазина.

— Возле мебельного?

— Они шкафы подряжались носить. За копейки. А я другую работу предложил. Высокооплачиваемую. И по их профилю.

— Ладно. Спортсмены так спортсмены. Они или кто-нибудь еще из твоих языки знают?

— Не спрашивал.

— Спроси. Если нет — придется подучить.

— Папа, неужели...

— Прикуси язык. Если не хочешь, чтобы я его вырвал. То, что я знаю и ты знаешь, касается только тебя и меня.

— Но братва тоже...

— Ту братву, что знала, Иванов зажмурил. А остальные за золото не знают.

— Папа, значит, все-таки!..

— Я все сказал. Иди... За деньгами иди. И без денег не возвращайся...

— Через полчаса! Всех! Если опоздают, пусть уже не приходят! — продублировал приказ Папы Шустрый. Но уже для тех, над кем власть имел он.

Через полчаса бригадиры были у него. Кроме одного. Этот один опоздал на пять минут.

— Ты опоздал, — сказал ему Шустрый. — Пойдешь в бригаду Ломового. Возьмешь на себя киоски на Заречном рынке и на «пятачке» возле парка.

— Ты что, Шустрый? Какие киоски?! Я бригадир! — возмутился опоздавший бригадир.

— Уже нет, — покачал головой Шустрый. — Ты опоздал на пять минут.

— Ты что, стал козырным? — с угрозой в голосе спросил опальный бригадир. — Не пускай пыль в глаза! Ты такой же, как мы. Только к Папе ближе. Не тебе решать, кому где быть.

— Не мне. Папе, — тихо сказал Шустрый. — Папа сказал за порядок. Папа сказал, что с бардаком пора кончать. И еще сказал, что дань повышается вполовину. Со всех. И с барыг, и с фирмовых.

Бригадиры напряженно переглянулись.

— Такие бабки они не дадут. Удавятся, а не дадут.

— Смотря как просить.

— Все равно не дадут. Они пустые. Они просили сбросить на четверть.

— Я знаю. Но Папа сказал поднять наполовину. И начинать собирать сегодня. Сейчас. Значит, сейчас и пойдем.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Бригадиры неохотно поднялись и двинулись к выходу, переговариваясь на ходу насчет того, что барыги так просто бабки не сдадут и что будет большая буза и, возможно, придется пускать кому-то кровь.

— Лысый, Дылда, Гундосый, Татарин, остаетесь здесь, — сказал Шустрый.

— Почему остаемся?

— Папа сказал. У вас своя работа будет.

— Какая?

— Французский язык изучать.

— Ха-ха-ха! — заржали в голос бригадиры. — Ну Шустрый, как скажет...

Зря, между прочим, заржали. Потому что Лысому, Дылде, Гундосому и Татарину действительно предстояло изучать французский язык. По ускоренному методу. Причем не сомнительному Илоны Давыдовой, а по очень действенному методу Королькова Ильи Григорьевича. По кличке Папа.

— Сколько вы берете за час занятий? — спросил зам Папы по финансовым и деликатным вопросам найденную по объявлению в газете преподавательницу французского языка.

— Дело в том, что я высококвалифицированный специалист. Я преподавала много лет в вузах. Кроме того, я не могу опускать расценки ниже существующих. Меня не поймут мои коллеги по цеху.

— Сколько?

— Тридцать. За час.

— Долларов?

— Что вы?! Конечно, нет! Конечно, рублей.

— Хорошо, мы будем платить вам сто рублей.

— В час?!

— В час.

— Но это слишком дорого. Я боюсь...

— Дело в том, что у нас трудный контингент. И когда вы с ним столкнетесь, названная сумма не покажется вам большой.

— Трудные ученики?

— Очень трудные.

— Второгодники?

— По-разному. Кто второгодник, а кто и того больше.

— Какова предполагается, интенсивность обучения? То есть я хотела спросить, сколько предполагается часов?..

— Двенадцать.

— В неделю или в месяц?

— В день.

— В день?!

— Да, в день. Это должен быть очень интенсивный курс. Который позволит заговорить вашим ученикам через две-три недели.

— Через две-три недели заговорить невозможно!

— Почему?

— Потому что невозможно заставить ученика заниматься по двенадцать часов в сутки. Он просто-напросто откажется.

— Эти не откажутся. Эти будут заниматься столько, сколько надо.

— И все равно я не возьму на себя ответственность...

— Хорошо. Если вы считаете, что не справитесь, мы найдем другого преподавателя...

— Вы меня неверно поняли. Я могу попробовать, но нет никакой гарантии...

— Если ваши ученики заговорят через две недели, мы удвоим ставку. То есть вы будете получать в час не сто, а двести рублей.

— Когда приступать к занятиям?

— Сегодня. Сейчас.

— Но я... Но учебники, пособия... Наконец, ученики.

— Ученики ожидают вас в соседней комнате. Все учебники, которые вам необходимы, мы привезем через двадцать минут. Что еще?

— Больше ничего.

— Тогда прошу в класс...

— Здравствуйте, — приветствовала своих новых учеников учительница. — Как вас зовут?

— Это Дылда, этот вон Гундосый, тот Татарин, — представил своих «одноклассников» Лысый. — Ну и я — Лысый.

— Как вы сказали? — растерялась учительница.

— Дылда, Гундосый, Татарин и Лысый, — повторил Лысый. — Чего тут еще непонятно?

— Это, так сказать, клички? — переспросила учительница.

— Ну?

— А как ваши имена?

— Чего?

— Имена.

— Нас как зовут? — спросил Лысый.

— Меня Серый. Гундосого Колян. Татарина — Абдула.

— Меня Жора зовут, — поправил Татарин.

— Один хрен — Абдула. И вообще, кончай, ворона, гонять порожняк, пора уже делом заниматься...

Учительница схватилась за лицо и выбежала вон.

— Они, они... — пыталась она сказать хоть слово заму Папы по финансам.

— Ну что еще они?

— Они по кличкам. И назвали меня... назвали вороной.

— И что?

— Но это оскорбление!

— Никакое это не оскорбление. Это на их языке рассеянная женщина. Не кошелка какая-нибудь.

— А что такое кошелка?

— Это не вы.

— Но все равно. Они так странно выражаются. И вообще...

— Я же предупреждал, что контингент будет непростой. И что сто рублей за их обучение немного. Впрочем...

— Нет, я все понимаю. Но нельзя ли...

— Хорошо. Я помогу вам. Больше они выражаться не будут. Когда учительница вернулась в «класс», там было уже пять учеников. Пятый выглядел хуже предыдущих четверых вместе взятых.

— Слышь, училка, меня Юрист прислал, чтобы эти Васи с парашютами тебе мозги не пудрили.

— Вы кто?!

— Я? Я Лось Рваный. Да ты, училка, не дрейфь. Если эти фраера дешевые еще будут базлать и будут лезть на рога, я им уши пообтесываю, а мало будет, очки опишу или вообще вглухую заделаю...

— Что-о-о?

Первый урок пришлось отложить на день. Но только на день...

— Здравствуйте, — опасливо поздоровалась учительница при новой попытке войти в «класс».

— Здравствуйте, Зинаида Ивановна, — нестройно приветствовали ученики свою учительницу, опасливо косясь на сидящего в стороне Рваного Лося.

— Bon jour, — еще раз поздоровалась учительница по-французски. — Asseyez-vous.

— Чего это она? — удивились между собой ученики.

— А ну тихо, малахольные! — прикрикнул Лось.

— Это я по-французски сказала «здравствуйте» и разрешила сесть.

Ученики плюхнулись на стулья.

— Мослы подберите, — предложил Лось. Ученики втянули под стулья ноги.

— Французский язык — это язык великой нации... — начала свое вдохновенное вступление Зинаида Ивановна.

— Какой нации? — перебил ее Гундосый Колян.

— В каком смысле «какой»? — не поняла учительница. — Естественно французской... нации. Если французский язык.

— А-а.

— Тогда давайте начнем сразу с алфавита, — печально сказала учительница. — Во французком алфавите двадцать шесть букв... Повторяйте за мной... Еще раз... Еще... А теперь попытайтесь сами. Еще раз... Еще... Но ведь это так просто! Ведь букв всего двадцать шесть. Ну я прошу вас! Напрягите память. Ну?.. — Нет. Безнадежно! Татарин снова споткнулся на четвертой букве, Лысый и Гундосый — на пятой. Дылда дотянул до шестой.

— Ну неужели это так трудно, запомнить несколько букв? — сокрушалась учительница. — Неужели вам неинтересно изучить один из самых красивых языков мира?

Ученики незаметно переглядывались, перемигивались блудливо усмехались друг другу. Достала их эта училка и её язык.

— Вы че, точно никак не можете запомнить? — участливо спросил Рваный Лось.

— Не-а. Ну падлы будем!

— Папа сказал, что, если вы, фраера драные, не выучите язык за две недели, он вам кишки на вертел намотает.

— Чей папа? — удивилась учительница. — Его папа?

— Их Папа. Их общий Папа.

— Они разве братья? — поразилась учительница внешнему несходству своих учеников.

— Ага. Братья. Вы, Зинаида Ивановна, пока покурите. А я с ними алфавит выучу.

— Вы?!

— Я.

— Вы знаете французский язык?

— Я? Не-а. Но я знаю, как этих фрае... я хотел сказать учеников, учить. Вы идите. А через полчаса приходите...

— Ну я не знаю... — сказала учительница. — Но если вы настаиваете... Тогда я пока схожу пообедаю...

— Идите, идите, Зинаида Ивановна.

Через полчаса Зинаида Ивановна вернулась и была немало удивлена. Алфавит у нерадивых учеников просто отскакивал от оставшихся целыми зубов.

— Как вы смогли?! Так быстро? И почему... почему у них лица такие?.. Такие опухшие...

— Упали они, Зинаида Ивановна.

— Упали мы, Зинаида Ивановна...

— Как упали?.. Так, может, в больницу... А то вдруг...

— Не надо в больничку, — сказал Рваный Лось. — Им некогда в больничку. Они это, заниматься хотят.

— Ага, ага, — согласно закивали головами ученики. — Не надо больницу. Давайте лучше учиться.

— Ну раз вы так... Раз вы так хорошо усвоили французский алфавит, давайте запомним, как звучит по французски слово «мама».

Ученики с великим вниманием выслушали слово «мама» по-французски и с не меньшим энтузиазмом стали его запоминать...

Нет, все-таки методика Папы — это вам не какая-то там Илона Давыдова. По методике Папы язык выучить можно гораздо быстрее и гораздо лучше. Причем даже если очень этого не хочешь...

Глава 17

Человек, который не был собой, а был товарищем Прохором и товарищем Федором и в своем лице, но в их содержании общался с генералом Петром Семеновичем, вгоняя его в холодный пот своим уверенным видом и своими многозначительными речами, — на самом деле был никто. Совсем недавно бывший кем-то.

К его сожалению, пик его карьеры пришелся на начало великих партийных потрясений, и столь удачно начавшаяся партийная карьера мгновенно провалилась в тартарары. Вместе с выслугами, привилегиями, должностными перспективами личным кабинетом, который располагался рядом с кабинете Федора.

Человека, который не был собой, звали Константин Константинович.

Первое время Константин Константинович пытался держаться на плаву, веря в свою удачу и в то, что ему рано или поздно повезет в новом времени. А если не повезет в новом, то тогда непременно вернется старое. Вместе с его, на Старой площади, персональным кабинетом.

Но время уходило вперед и никак не хотело возвращаться и возвращать кабинет. И с новыми перспективами было как-то не очень. Работы находились и тут же терялись. Подработки приходили и мгновенно уходили. Возможно, потому, что Константин Константинович никогда не работал. Ни по одной, которой можно зарабатывать на насущный хлеб, специальности, Его работа была — сидеть. На стуле в своем кабинете, в президиуме областного пленума, в приемной секретаря. Сидеть, сидеть и сидеть...

В наступившие времена за умение просто сидеть не плати Вернее, не платили ему. Тем, кто вовремя успел перетащить свой зад с коммунистического кресла на демократическое платили очень хорошо. То есть много больше, чем раньше.

Но Константин Константинович веяний нового времени не почуял, пересесть не успел, и теперь воронка хронического невезения, в которую он попал, засасывала Константина Константиновича все глубже и глубже. И стало уже казаться, что выхода из все более бедственного положения нет.

Но однажды ему повезло. Совершенно случайно повезло. А может, не случайно. Ему позвонил его старый приятель по ЦК партии, у которого персональный кабинет был рядом с его персональным кабинетом и с которым они тысячи раз встречались в партийном буфете, в партийной столовой и в президиумах. Коллега по партии предложил ему свою помощь и сразу предложил временную работу. Работу, о сути которой никто, кроме них двоих, не должен был знать. Потому что она была связана с возвращением в страну финансовых средств, накопленных на секретных цековских счетах.

Константин Константинович согласился. И как показало скорое будущее — опрометчиво согласился. Не прошло и недели, как он понял, что попал в очень скверную историю. В которую было нетрудно войти, но практически невозможно выйти. Его бывший друг по партии и его друзья были очень серьезными людьми. Людьми, с которыми шутить было невозможно, потому что опасно. Они принадлежали к той ветви партийного аппарата, которые всегда знали, что они хотят. И теперь знали, что хотят.

Теперь они хотели присвоить деньги партии.

Бывшего коллегу по партии звали Юрий Антонович.

Самым первым заданием Константина Константиновича, которое поручил ему Юрий Антонович, было найти еще одного их соседа по цековскому этажу. Потому что он и его идейные соратники по новой партии тоже собирались изъять из швейцарских банков партийное золото. И собирались с его помощью реставрировать в стране развитой социализм.

Самое неприятное, что они откуда-то взяли номера секретных партийных счетов. Вполне возможно, что они их взяли оттуда же, откуда взял совершенно безыдейный бывший партиец, а ныне коммерсант Юрий Антонович.

Интересы бывших соседей по кабинетам пересеклись. На наследстве коммунистической партии Советского Союза.

Идейных коммунистов в их неудержимом стремлении овладеть деньгами партии надо было остановить. Любым путем остановить! Потому что два получателя одной и той же суммы, возле одного и того же окошка кассы — слишком много.

Остановить идейных партийцев поручили Константину Константиновичу.

В виде своего первого партийного взноса он принес новым коммунистам подброшенного ему Юрием Антоновичем генерала Петра Семеновича, который должен был мечты о Деньгах направить в русло конкретного дела. Контакты с генералом были возложены на него обеими сторонами сразу.

Так у Константина Константиновича началась очень непростая и очень утомительная двойная, вернее даже, четверная жизнь. Для себя самого он был одним, для Юрия Антоновича другим, для идейных партийцев третьим, для Петра Семеновича четвертым. И в каждом случае он был разный.

Партийцы считали его своим. И через него считали своим Петра Семеновича. Хотя он и через него Петр Семенович были людьми Юрия Антоновича.

Петр Семенович считал его чуть ли не главным партийцем и боялся до колик. Хотя Константин Константинович не был главным, не был партийцем и лично сам не представлял никакой угрозы.

Юрий Антонович, как подозревал Константин Константинович, считал его абсолютным никем и тоже запугивал до судорог своим уверенно раздающим приказы голосом.

В свою очередь, Петр Семенович тоже был никем. Потом что постоянно находился под колпаком Юрия Антонович! водившего дружбу с одним его начальником. В этом раскладе Петр Семенович был обыкновенным попкой, который раздувал щеки, произносил грозные речи, а на самом деле не мог сделать ни единого неподконтрольного шага. Все его очень серьезно подготавливаемые сборы были смешны и несуразны. Генерал был абсолютно безопасен. До момента, когда в дело вмешался случай. Вмешался подполковник Лукин, в один прекрасный день укравший дискеты с номерами счетов, переданные генералу идейными партийцами.

Само по себе похищение дискет истинных хозяев Константина Константиновича нимало не обеспокоило, потому что эти дискеты были не дискетами партийцев, а подмененными Юрием Антоновичем. И те цифры, что на них были записаны, близко не соответствовали реальным. А вот те, что были на изъятых дискетах идейных коммунистов, абсолютно совпадали!

Обеспокоились хозяева Константина Константиновича совсем другим — возможной утечкой информации о самом существовании дискет, которая рано или поздно могла дойти до ушей спецслужб, правительства и мало ли еще кого.

Юрий Антонович приложил максимум усилий к тому, чтобы изъять эти дискеты в самом начале пути. Но бой, случившийся в квартире по улице Агрономической, заставил его отступить. Далее расползание слухов о дискетах с номерами секретных счетов партии стало неуправляемым и неизбежным.

Липовые дискеты Петра Семеновича попали в руки совершенно неизвестной до того фигуры — некто Иванова Ивана Ивановича. О чем сообщил Константину Константиновичу при личной встрече озабоченный поиском дискет генерал. И о чем Константин незамедлительно сообщил Юрию Антоновичу. Поиск возможных хозяев Иванова ни к чему не привел, хотя стоил гигантских усилий. Кто стоит за Ивановым — осталось загадкой. Но, раз объявившись возле дискет, Иванов их из поля зрения уже не выпускал. Иногда не выпускал ценой жизни многих людей.

Иванов был первым, кто стал платить за дискеты кровью. В том числе кровью каким-то образом узнавших о дискетах уголовников.

Из случайной, всплывшей на улице Агрономической пешки он с каждым новым витком событий стал превращаться во все более тяжелую фигуру.

Последнюю информацию о Иванове, которую он передал как хозяевам, так и партийцам, Константин Константинович узнал от генерала буквально за несколько дней до его смерти. Со смертью генерала он лишился источника информации. В том числе и по Иванову.

В отличие от Юрия Антоновича, который через свои источники в силовых ведомствах самым внимательным образом отслеживал телодвижения Иванова. Которого, после множества оставленных им на улице Агрономической и улице Северной трупов, стал воспринимать очень серьезно. Но более всего серьезно, потому что никак не мог нащупать, на кого он работает. В самодеятельность Иванова Юрий Антонович не верил. И не поверил бы никогда! Интересы слишком многих людей зацепил и задел за живое этот Иванов. И слишком удачно он умудрялся выходить из всех передряг. Везения задарма не бывает. Всякое везение объясняется суммой определенных и чаще всего определяемых людьми факторов. Факторы, руководившие Ивановым, направлявшие Иванова и страховавшие Иванова, оставались абсолютно закрытыми. И от того, что они были неизвестны, они несли наибольшую угрозу.

Ему, Юрию Антоновичу, и его друзьям угрозу.

Новая, случайно или, может быть, не случайно объявившаяся на доске фигура смешала Юрию Антоновичу и его команде все их планы. Очень скоро он намеревался очистить сейфы швейцарских банков от не принадлежащего им золота, чтобы вступить в борьбу за власть в своей, очень сильно интересующей его стране. Но не под знаменами социализма, а совсем под другими знаменами, которые, в отличие от социалистических, обещали ему и его сподвижникам очень крупные дивиденды в виде постоянно капающих в зарубежные банки процентов с одной шестой части суши.

То есть обещали то, что имели узурпировавшие власть и не желающие ни с кем делиться нынешние демократы.

Изъятие денег из сейфов должно было случиться буквально на днях, но теперь откладывалось до лучших времен, сминая и путая всю, далеко распланированную игру.

Начинать подбираться к банковским сейфам до выяснения, кто есть кто и кто из этих кого стоит за спиной Иванова, было нельзя. Потому что опасно. Лучшие времена откладывались на неопределенный срок.

Из-за какого-то никому не известного гражданина Иванова.

Глава 18

Следователь городского отдела Управления внутренних дел Старков Геннадий Федорович сидел на очередном торжественном собрании, посвященном вхождению в должность нового начальника уголовного розыска.

— ...Наконец, хочу со всей ответственностью заявить, что с преступностью в нашем, отдельно взятом городе будет покончено! Пусть преступный элемент зарубит себе это на носу. Пощады не будет никому. Мы должны наконец очистить наши улицы от насильников, убийц, грабителей, наркоманов и проституток. И мы очистим их в самые короткие сроки...

— Откуда его к нам? — спросил Старков сидящего рядом следователя.

— Не знаю. Вроде как переброшен из какой-то администрации как не справившийся с работой. И еще говорят, что он зять... — Следователь наклонился к уху Старкова и что-то прошептал.

— Да ты что?!

— Говорят, он там все, что можно, развалил и теперь переброшен на укрепление к нам.

— Да, такие, да с таким спасательным кругом, не тонут...

— ...Рад сообщить присутствующим, что уже сегодня наметилась устойчивая тенденция к снижению числа нераскрытых особо тяжких преступлений. Заметно пошли вниз кривые таких видов преступлений, как мелкие хищения на промышленных предприятиях...

— Ну конечно, какие могут быть несуны, когда заводы стоят.

— Спекуляция товарами повседневного спроса...

— Ну дает!

— Воровство в коммунальных квартирах. Практически искоренены такие виды преступлений, как...

— ...конокрадство и воровство карет и экипажей, — тихо продолжил сидящий рядом со Старковым опер.

— А с чем он в администрации не справился? — поинтересовался Старков у всезнающего следователя.

— Болтают, что авансом взял крупную взятку за одно, которое обещал протолкнуть, дело. А дело протолкнуть не смог. Короче, не справился. Ну его и заменили.

— Тогда понятно.

— ...Мы будем всячески крепить дисциплину труда среди милиционеров, повышать их профессиональный уровень и увеличивать производительность труда не менее чем на десять-пятнадцать процентов в квартал...

— Интересно, как это он собирается повышать нашу производительность? — удивился кто-то сзади.

— Многостаночным методом. Даст тебе вместо одной ручки — две и вместо одного пистолета — гранатомет...

Следователь Старков встал с места и, извиняясь и стукаясь ногами о чужие колени, пошел вдоль ряда к проходу и по нему к выходу.

В вестибюле курили и трепались следователи, оперы, криминалисты и прочий милицейский люд.

— Что, надоело?

— Так ведь уже третий за полгода. И все говорят одно и то же. «...Мы будем повышать производительность труда путем выдавливания из следователей дополнительных соков с мякотью, будем расширять штат за счет выбивания новых ставок Для близких родственников нового начальника и будем повышать материально-техническую базу, создавая предпосылки Для более качественной работы следователей...»

Дверь, ведущая в зал, приоткрылась, выпуская очередного «бегуна».

— ...для более качественной работы следственного аппарата... — завершил фразу докладчик.

Все стоящие в вестибюле милиционеры дружно грохнули.

— Ну ты даешь!

— А вы что хотите — опыт. Который сын ошибок трудных.

Старков, как и все, вытащил сигареты и закурил.

— Слушай, Генка, тут дело одно есть интересное... — протиснулся к нему один из «важных» следователей.

— У меня своих интересных — ложкой не расхлебать.

— Да я не в этом смысле. Я в смысле, что, может быть, для тебя интересное.

Старков насторожился. И сигарета в его руках стала слегка подрагивать.

— Полтора десяка трупов с огнестрельными ранениями область головы и сердца? — спросил он.

— Да нет. С чего ты взял? Всего лишь четыре. И без огнестрельных.

Следователь Старков с видимым облегчением перевел дух.

— От чего они погибли?

— От ударов тупыми предметами в область головы, шеи туловища. Похоже, здорово их помолотили, прежде чем кончить.

— Кто такие?

— В том-то все и дело. Не уголовники они. И не граждане. Я их как только первый раз увидел, сразу понял, что здесь дело нечисто. Все как на подбор, крепкие, накачанные. Видел бы ты их бицепсы...

— Спортсмены, что ли? Качки?

— Да нет, не качки. Военные. По виду — спецназ. Ну я тебе точно говорю — спецназ. Одного взгляда достаточно, чтобы понять.

— По бицепсам понять.

— Не только. Мы еще документы при них нашли. Пропуска какие-то мудреные. С красными армейскими звездами, как в военном билете. Ну я сразу по изъятым на месте преступления документам запрос в Министерство обороны послал. И знаешь, что они мне ответили?

— Что?

— Что данная категория военнослужащих проходит в архивах под грифом «совершенно секретно» и для получения информации по ним надо иметь особый допуск. Или надо обращаться в Министерство обороны специальным письмом от Министерства внутренних дел на уровне первых заместителей! А на меньшее они не согласны! Чуешь?

— Круто задирают.

— Вот и я говорю. Обычно письма туда-сюда неделями гуляют, а тут ответ пришел чуть не через день. Причем не по почте. Они к нему ноги приделали. Майорские.

— Какие ноги?

— Специального курьера прислали. Майора. С планшетом и пистолетом на боку!

— Ну, значит, ты их крепко зацепил.

— Крепче, чем ты думаешь! Я еще прочитать письмо как следует не успел, как прибыла специальная военная команда с приказом, подписанным замминистра обороны и нашим генералом, и изъяла своих покойников из морга. Там их еще даже распотрошить не успели.

— Да-а!

— Это еще не конец. Сегодня прихожу, а дела нет!

— Ты что? Украли, что ли?

— Изъяли! Но считай, как украли! Даже меня в известность не поставили. Согласно предписанию Министерства внутренних дел и распоряжению моего непосредственного начальства. Короче, дело передано в ведение военной прокуратуры для производства дальнейшего расследования и последующей передачи в военный трибунал.

— Сурово.

— А где их убили, знаешь?

— Где?

— На персональной даче генерала. Тоже совершенно секретного. К которому на кривой козе не подъедешь.

— А если через министерство?

— Я тоже подумал, что через министерство. Только поздно уже через министерство.

— Почему?

— Потому поздно! Потому что того генерала уже нет. Умер он. Причем в тот же самый день, что и прочие секретные военные.

— Отчего умер? Убили?

— Нет. Сам умер. По собственной инициативе. Застрелился в собственном кабинете.

— Откуда ты знаешь?

— У меня свояк в их системе работает. Ему приглашение пришло. На похороны. Того самого генерала. Он мне все подробности и сказал.

— Так получается, ты сейчас не у дел?

— Вообще дел хватает. Но без этого — точно. Забрали и даже ничего не объяснили.

— Не повезло.

— Не повезло... А может, наоборот. Ты знаешь, я иногда думаю — ну и черт с ним. Может, и хорошо, что забрали. А те там такие трупы, что греха не оберешься. Ну их, военных.

— Тоже верно. Только скажи, ты меня зачем искал? Я здесь при чем? Мне-то вся эта история чем должна быть интересна?

— Ах, ну да! Я же тебе самого главного не сказал. Для тебя главного. Дело у меня, как я тебе уже сказал, изъяли. Но не все. Я много куда успел разных бумажек поразослать. И ответы стекаются, естественно, на мой адрес. Ну ты сам понимаешь — маховик следствия я в первые дни подраскрутить успел, и сразу его не остановишь. Так вот, приходит мне ответ из дактилоскопической лаборатории, куда я все «пальчики», обнаруженные на месте преступления, в свое время отсылал.

Следователь Старков почувствовал, как от дурного предчувствия у него выступил и противными холодными каплями пополз по спине пот.

— "Пальчиков" там немного было. Почти и не было совсем. Гражданских бабы с мужиком, которые там были, и еще одни...

— А погибших? — спросил Старков, оттягивая приближающийся страшный момент.

— Военных, как ни странно, не было. Словно они в перчатках там были или протерли все. Или кто другой протер. В общем, их отпечатков не было. Только бабы, мужика и еще одни...

— Чьи?

— В том-то и дело. Понимаешь, их сверили с картотекой... и они... они совпали... с «пальчиками», которые проходили по твоему делу... Вернее, по нескольким делам... Что с тобой, Гена? Что случилось?

Гена привалился спиной к колонне.

— Дальше!

— Что дальше? Дальше ничего. Я все сказал.

— Ты передал результаты военным?

— Конечно, передал. Как я мог не передать, если дело ведут они.

— Что еще?

— Вот я и думаю. Может, тебе с ними задружиться, раз у вас одни и те же «пальчики» по делам проходят? Глядишь, совместными усилиями вы его быстрее скрутите? Да что с тобой в конце концов?

— Что?

— Ты бледный весь. Как покойник.

— Ничего. Пройдет. Душно тут.

— Может, и душно. Народа вон сколько набилось. И все с сигаретами.

— Скажи мне, а те баба с мужиком? Которых отпечатки? Они кто такие?

— А шут их знает. Баба вроде как жена застрелившегося генерала. А он вообще не понять кто. Возможно, ее ухажер. А может, еще кто.

— У тебя их адреса есть?

— Ну есть, конечно. А зачем они тебе?

— Хочу им несколько вопросов задать.

— Ты бы лучше не рисковал. Они теперь не по нашему ведомству проходят. Как бы скандала не вышло.

— Не выйдет. Я тихо. Надо же мне узнать подробности по моему клиенту.

— Ну смотри. Если что...

— Если что, ты мне ничего не говорил, я не слышал. И вообще мы незнакомы.

— Записывай...

Следователь Старков не стал дожидаться конца торжественного, по случаю вступления в должность нового начальника, собрания. Хотя знал, что в конце всех пересчитают по головам и сделают соответствующие оргвыводы.

Следователь Старков набросил на плечи плащ и побежал к воеи машине, сжимая в руке бумажку с адресами. Он не подумал до конца, для чего бежит. И что он будет говорить, когда добежит. Он даже не подумал, стоит ли вообще бежать, рискуя влечь на себя недовольство зеленопогонной прокуратуры и заполучить еще одно безнадежное дело. Но тем не менее остановиться он уже не мог.

Потому что... не мог! Первый адрес он отыскал быстро, так как он находился в центре города, в престижном, отстроенном военными районе.

Вначале отыскал дом, потом подъезд и квартиру.

Дверь открыла бальзаковских лет, но еще симпатичная, в строгом темном платье дама. Именно дама, а не женщина.

Женщины такими не бывают.

— Я вас слушаю.

Старков вытащил и развернул перед собой удостоверение.

— Следователь городского...

— Я вас слушаю.

— Можно войти?

Дама молча отступила в сторону.

— Сюда? — спросил Старков.

— Куда угодно. Можно в комнату.

В комнате, на стене, в черной рамке, в обрамлении траурных лент висел портрет генерала в парадной форме. Под портретом на нескольких табуретах, на специальных бархатных подушечках были разложены правительственные награды.

— Ни черта себе... простите, очень много наград.

— Я вас слушаю, — в третий раз сказала хозяйка дома.

— Я попрошу вас посмотреть одну фотографию.

— Зачем?

— Чтобы узнать или не узнать изображенного там человека. И сказать — узнали вы его или нет.

Вообще-то так, без понятых, протокола и тому подобной узаконенной атрибутики опознание не проводится. И одну фотографию никогда не показывают. Обязательно несколько и среди них нужную. В противном случае, т.е. при нарушении существующей формы, результаты опознания могут быть опротестованы в суде. О чем прекрасно осведомлены адвокаты и многие подозреваемые. Но еще лучше осведомлен следователь Старков. То, что он сейчас собирался сделать, с точки зрения ведения следствия, было бессмысленно. Потому что в помещении свидетеля, один на один, без видеозаписи и ведения протокола...

— Хорошо, показывайте.

— Я прошу вас внимательно посмотреть эту фотографию и вспомнить, не видели ли вы изображенного на ней человека, — казенным тоном изложил следователь свою просьбу. — А если видели, то постарайтесь вспомнить, где и при каких...

— Да показывайте уже... — перебила его женщина. Следователь вытащил и показал фотографию Иванова Ивана Ивановича, предоставленную отделом кадров по месту его постоянной работы и сканированную и размноженную для милицейских ориентировок... Хотя какая, к дьяволу, у него может быть постоянная работа? Знаем мы его работу...

— Я узнаю его! — сказала женщина.

— Точно?

— Точно узнаю!

— Где, при каких обстоятельствах?..

— Я там его видела! То есть на даче видела. Его нашли эти... Которые... Которые потом умерли.

— Где нашли?

— В шкафу нашли. В моем шкафу. Который стоял в спальне.

— Как он туда попал?

— Ну откуда я знаю, как он туда попал? Я не знаю, как он туда попал! Я его туда не засовывала!

— Хорошо. Простите. Они нашли его и?..

— Вытащили. Грубо вытащили. А потом...

— Что потом? Что было потом?

— Потом они... они... Потом они меня, то есть нас... Сейчас. Минуточку. — Хозяйка дома вытащила платок и промокнула глаза. — Простите. Потом они завернули нас в эти... ну не важно. И больше я ничего не видела, что они там с ним делали.

— Вы считаете, что они с ним что-то делали?

— Наверное. Я слышала иногда крики.

— Какие крики? Что он кричал?

— Точно сказать не могу. Внятно слышно не было. Только какие-то приглушенные звуки. Вроде мычания. Я подумала, что они его бьют.

— Бьют?

— Ну конечно, бьют! Смертным боем бьют!

— Простите меня за мою настойчивость, но вы должны меня понять... Почему вы так решили? Решили, что они его били?

— Потому что потом я видела его лицо! На нем живого места не было!

— При каких обстоятельствах вы его видели?

— При счастливых. Он освободил нас.

— Лично освободил?

— Конечно, лично. Как еще можно освободить?

— Ну, например, послать кого-нибудь.

— Не было там больше никого. Только он!

— Вы уверены?

— Совершенно уверена! Он подошел и развязал веревки. Я спросила его — это вы? Он ответил — да.

— Прямо так и ответил?

— Ну, может, немного по-другому. Я не помню точно. Он: развязал нас и тут же ушел. Мы сняли веревки и пошли звонить в милицию. Зашли, а там...

— Что там?

— Там эти... Которых он убил. Четверо. Все в крови...

— Почему вы решили, что это он их убил?

— А кто еще? Они схватили его. И нас... Пытали. Били. У него все лицо — кровавая маска. Смотреть страшно. А потом... Он, наверное, как-то вырвался и всех их... И правильно! Туда им и дорога!

— Как же он мог один — всех?

— Не знаю, как мог. Но смог! И очень хорошо, что смог! Скоты...

— Каким образом он ушел из дома?

— Обыкновенным образом. Через дверь. Прошел по коридору, открыл дверь и ушел.

— Вы раньше его никогда не видели?

— Никогда.

— Уверены?

— Уверена.

— Как вы думаете, кто были те люди, которых он, как вы считаете, убил?

— Я не считаю. Он убил их. И спас нас. Потому что если бы он их не убил, я бы с вами сейчас здесь не разговаривала.

— И все же?

— Я не знаю, кто были эти люди и зачем они пришли ко мне на дачу. Этого довольно?

— Еще один, последний вопрос. Вы никак не связываете этих людей с гибелью вашего мужа?

— Что?!

— Вы никогда не видели их вместе с мужем?

— Мой муж заслуженный человек! Генерал! Он в Афганистане был ранен! А вы... Вы... Уходите отсюда. Немедленно уходите. Или я пожалуюсь вашему начальству. Кто ваше начальство? Дайте мне телефон.

— До свидания...

Следователь Старков вышел из дома, сел в машину, включил двигатель и... никуда не поехал. Он сидел, навалившись руками и уроненной на них головой на баранку, и думал. Так, как учили его в школе милиции, в юридическом институте и на многочисленных курсах повышения квалификации.

Свидетель — вдова застрелившегося в собственном кабинете генерала, бывшая в момент преступления на даче, представленную ей фотографию опознала. Что доказывает, что на даче был именно гражданин Иванов, а не кто либо другой. И что косвенно подтверждается тем, что на стенах и мебели были обнаружены его отпечатки пальцев. Это уже два, взаимно подтверждающих и поддерживающих друг друга факта, против которых не попрешь.

Гражданин Иванов был на даче!

На той же даче прибывший по вызову наряд милиции обнаружил четыре трупа. Скончавшихся в результате многочисленных травм, нанесенных тяжелым, тупым предметом. Не исключено, что носками обуви и кулаками. Впрочем, чтобы нанести такие травмы кулаками, надо быть профессионалом...

А массовое убийство в поселке Федоровка? Там нескольких потерпевших тоже убили тупым и тяжелым предметом. Эксперты не исключают, что кулаками. Иванов убил. Отчего бы ему и здесь...

Стоп! Не надо гнать коней. Надо по порядку. Повторяя и выстраивая в хронологическом порядке факты.

На даче был Иванов, была свидетельница и еще один свидетель-мужчина, которого ему предстоит допросить. И были еще установленные, но не ставшие от этого известными лица. Убитые...

Кем убитые?

Кем? Если больше на даче никого не было?

Конечно, женщина могла не запомнить всех увиденных ею преступников. Слишком быстро она оказалась завернутой в шторы и слишком серьезное нервное потрясение пережила. Но даже если допустить, что там кто-то был, то был, безусловно, свой, пришедший вместе со всеми. А зачем своему убивать своих? Убивать должны были посторонние. Которых нет!

Никаких признаков их нет! Свидетельница никого не видела и ничего подозрительного не слышала. Лишних отпечатков пальцев не нашли. Значит, получается... Все-таки получается...

Конечно, если бы можно было осмотреть место происшествия самому. И допросить свидетелей не здесь, а в кабинете. Но... это дело ведет не он. И наверное, слава Богу, что не он.

И все же, если исходить из имеющихся в распоряжении фактов и известного психологического образа подозреваемого, то можно сделать вывод, что это мог быть... Мог быть...

Иванов Иван Иванович!

Все тот же Иванов Иван Иванович! Который на Агрономической, на Северной, в поселке Федоровка и теперь здесь, на даче генерала...

Только там — неустановленных следствием гражданских лиц и установленный уголовный элемент. А здесь... Здесь были не уголовники. Далеко не уголовники! Здесь были военные. Причем не простые — а совершенно секретные. По уверениям начавшего расследование следователя — бойцы спецназа. Вполне может быть, что спецназа, если судить по реакции на это происшествие Министерства обороны.

Так это что же получается? Это получается, что гражданину Иванову просто гражданских и просто уголовников для своих упражнений показалось мало? Что он решил на спецназовцах свои навыки испробовать. Пусть даже в порядке самообороны.

Так это получается, что гражданин Иванов сам спецназовец. Или даже круче, чем спецназовец, потому что опять один — четверых...

Или...

Или это все лишь обыкновенное, сильно прогрессирующее сумасшествие? Пожалуй, что сумасшествие. Потому что когда один — пятерых, еще одного, еще четверых, еще троих, потом четырнадцать и теперь вот новых четверых — то это шизофрения. Или паранойя. Или еще черт знает что, но тоже со сдвигом.

Похоже, что он, Старков, окончательно свихнулся.

А если не он, то мир вокруг него. Наверное, в том числе и мир. Или в первую очередь мир. Потому что не было раньше такого, чтобы один человек убивал десятки — и это ему сходило с рук. И самое главное, никого не удивляло! Чтобы, узнав о подобном случае, тут же не поднимали по тревоге ради поимки убийцы, расхаживающего по стране с пистолетами и стреляющего с двух рук во все, что шевелится, министра УВД, главу Федеральной службы безопасности, командующих внутренними войсками и погранвойсками и по нисходящей областные управления, отделения ФСБ и части внутренних войск и погранзаставы. Чтобы каждый день не требовали с министров отчета и не снимали стружку до самых костей. А министры, в свою очередь, со своих подчиненных.

Но нет, не поднимают, не ставят соответствующую задачу, не выстраивают на коврах и даже не удивляются. Ну убил и убил. Мало ли кто кого убивает?

Так, может, дело не в Старкове, не в Иванове, а в стране, в которой все они живут? Стране, где убийство стало настолько нормой жизни, что перестало быть сенсацией. Так, может, это страна создает из своих граждан серийных убийц? Тем, что перестало следить за похищенным из военных складов и расползающимся по стране оружием, перестало контролировать уволившихся в запас и действующих «спецов», позволяет спустя рукава расследовать самые жестокие и громкие убийства, амнистирует за взятки опасных преступников, не казнит тех, кто того трижды заслуживает. А главное — поощряет обнищание населения, толкая тем на совершение противоправных действий.

Может, в этом все дело? А Иванов не более чем иллюстрация к царящему в стране беспределу. Рядовой, по нынешним временам, душегуб. Только очень везучий душегуб. Потому что он уже очень многих. А его — никто...

Ведь если бы других таких же Ивановых не находили ножи и пули конкурентов, то и они могли бы мочить людей десятками и даже сотнями. Это пока еще до них дотянется рука правосудия и пока еще государство отсудит в их пользу пулю. Если вообще отсудит. Это же сколько можно успеть дел наворочать, не опасаясь за то ответить! Сколько человек положить!

Нет, правы были преподаватели юрфака, сто раз повторявшие, что останавливает преступника не строгость наказания, а его неотвратимость. Нет сейчас неотвратимости. И даже строгости нет. Оттого и появляются не боящиеся лишних трупов серийные убийцы вроде этого Иванова. И еще будут появляться. И гораздо более жестокие и удачливые, чем Иванов. Потому что смутное время... Ведь был же в двадцатые годы Ленька Пантелеев, которому Иванов в подметки не годился. Потому что Ленька Пантелеев убил не двадцать, не тридцать, а сто пятьдесят человек. И другие были, не лучше Леньки...

Так, может, действительно не Иванов такой, а страна такая? Может, он действительно Ленька Пантелеев нового времени? Начинающий Ленька Пантелеев.

А раз так, раз начинающий, то тогда это не — последнее его дело и не последние его трупы. Потому что до ста пятидесяти жертв ему еще очень и очень далеко...

Следователь Старков сидел в машине с работающим двигателем и никуда не ехал. Так и сидел, уперевшись лбом в ладони и в руль. Некуда ему было ехать. Потому что от себя не уехать. И от этого... гражданина Иванова тоже не уехать!

Никуда не уехать!

Глава 19

Борец третий день вылеживал на чердаке типовой пятиэтажки, напротив слухового окна. За три дня постоянные обитатели чердака к нему привыкли, приняли за своего и совершенно не стеснялись. Кошки ходили буквально по нему и даже не фырчали, когда он сгонял их с ног. Голуби уже не шарахались в стороны, а мирно сидели на балках, гулькая и периодически роняя отходы своей жизнедеятельности Борцу на голову.

— Кыш! — тихо говорил Борец, взмахивая рукой. Но голуби не улетали, а лишь переступали лапками, наклоняли головы и косили вниз бусинками глаз. — Кыш!

Громко Борец кричать не мог, чтобы не раскрыть местоположение своего НП и не завалить все дело.

— Бисовы птицы! — еле слышно ругался он, стирая с куртки светлые капли. — Что б вас всех! — и снова припадал к объективу закрепленного на штативе бинокля.

Из подъезда дома вышла женщина с сумкой. И не торопясь пошла в сторону магазина.

Ей навстречу в подъезд поднялся по ступенькам молодой парень... И вышел через несколько минут, видно, никого не застав.

Вернулась женщина...

Сдохнуть можно со скуки. В боевых и учебных операциях в объективах хотя бы «коробочки» и «карандаши» мелькают. А тут домохозяйки с авоськами.

Опять парень. Но уже другой парень... Еще четверо... Нет, трое. Три парня и одна девушка... Внимание! Один из парней очень похож на того, который был на фотографии из дела Шустрого. Просто очень похож. И волосы. И нос... Так, может, это и есть Шустрый?

Борец подкрутил окуляры, чтобы добиться большей резкости. И стал выжидать, когда незнакомец повернется более удачно.

Точно, он! Не зря, значит, Борец подставлял свои плечи и голову под происки голубей. Дождался все-таки, что Шустрый объявился по месту своей постоянной прописки. Выходит, не на одних только «хазах» и «малинах» обитают уголовнички. Бывает, и домой приходят.

Теперь надо поглядеть, кто идет с ним рядом. Один маленький, мордатый, в сером плаще. Другой высокий, с короткой стрижкой, в кожаной куртке. И совершенно никакая девушка...

Борец не умел по-настоящему разглядывать, составлять словесный портрет и классифицировать «объекты наблюдения». Потому что не был профессиональным шпиком. А был военным диверсантом. Который гораздо лучше, чем лица, различал, опознавал и сортировал бронетехнику, зенитные и ракетные комплексы, самолеты, вертолеты и корабли вооруженных сил и военно-морского флота вероятного противника. Ему достаточно было увидеть лишь часть борта танка или фюзеляжа самолета, чтобы назвать их марку и перечислить тактико-технические характеристики. Он хранил в памяти и мог опознать военную технику практически всех развитых стран и стран, входящих в военные блоки.

Впрочем, и людей тоже, если они были одеты в форму и имели при себе оружие. По лычкам, звездочкам, покрою и Цвету мундиров, форме пряжек и пуговиц он мог абсолютно точно сказать, к какому роду войск, какой страны принадлежит этот военнослужащий. То же самое он мог определить по бывшему при них оружию.

О гражданских он так много сказать не мог, так как они были без лычек и без оружия. Они все были на одно лицо.

Совершенно невыразительное, с точки зрения, военного разведчика, лицо.

Там, где Борец мог выделить лишь несколько отличительных признаков, профессионал-филер перечислил бы несколько сот.

Но Борцу не надо было несколько сот. Ему было довольно трех, чтобы запомнить нужные ему лица. Что, что, а фотографическую память во время бесконечных тренировок по наблюдению за территорией условного противника ему натренировали. Уж коли он запоминал за одно занятие по полусотне номеров условной бронетехники противника, то три лица уж как-нибудь...

Борец перевел бинокль на окна. Вернее, на три окна квартиры, где согласно прописке жил Шустрый. Если он не ошибся, то буквально через три-четыре минуты Шустрый и гости мелькнут в проеме окон.

Точно. Вон он. Прошел из коридора сразу на кухню. На лил в стакан воды и выпил залпом. За ним просеменила девушка. Придвинулась вплотную, потерлась щекой о плечо.

Приятели, похоже, остались в коридоре. Или они спешат или Шустрый их в комнаты просто не пустил. Потому что они «шестерки».

Так, и что дальше?

Шустрый, оттесняя свою даму, прошел в комнату, открыл отделение в «стенке», что-то вытащил, что-то крикнул и передал какой-то небольшой сверток своим, выглянувшим из коридора «шестеркам». После чего сбросил ботинки и в чем есть завалился на диван. Дама нерешительно встала рядом. Но стояла недолго. Шустрый схватил ее за руку и потянул к себе.

Что обозначало, что в ближайшее время уходить из квартиры он не собирался. А вот «шестерки», напротив, торопливо покидали помещение.

Если бы Борец проводил операцию силами своего подразделения, он обязательно отрядил бы за «шестерками» пару бойцов, чтобы они узнали, куда и зачем те пошли. Но Борец был один и раздваиваться не умел. Ему, уж коли тот объявился, надлежало отсматривать более значимый «объект». От-сматривать Шустрого. Глаз от него не отрывая, чем бы тот ни занимался.

Шустрый занимался своей пассией. Занимался недолго, после чего уснул.

Но спал тоже недолго. Часа полтора. Через полтора часа вернулись «шестерки». Они вошли в подъезд, и почти тут же проснувшийся и резко привставший на диване Шустрый, накинув халат, прошел в коридор. Быстро вернувшись, он бросил на стол небольшой пакет. Почти такой же по размеру, как тот, что передавал «шестеркам».

Шустрый развернул пакет и вытащил какие-то прямоугольнички. Красного цвета. Кажется, с каким-то рисунком на одной стороне. Да не с каким-то рисунком, а с гербом. И не прямоугольники это, а паспорта. Заграничные паспорта. А зачем Шустрому заграничные паспорта, если...

Шустрый отошел от стола к дивану. Девушка лениво потянулась и вытащила из-под одеяла руки навстречу своему любимому. Тот подошел, протянул свои руки и резким рывком выдернул девушку из постели. В чем есть.

Та что-то сказала. Шустрый ухмыльнулся и молча бросил в нее ее одежду. Пока девушка, путаясь в рукавах, собиралась, он, недовольно глядя на нее, мял и прикуривал сигарету.

Девушка еще раз оглянулась, словно надеясь, что сейчас все изменится. Но ничего не изменилось. Шустрый подтолкнул ее в сторону двери. Через которую чуть раньше спровадил своих «шестерок». Через мгновенье девушка выскочила из подъезда и не оглядываясь побежала по улице.

Девушка выскочила и побежала, но... но могла вернуться в любое мгновенье. Например, чтобы выяснить отношения. Или, что вернее, что-нибудь, забыв, надеть. Могла вернуться...

А когда люди только что ушли и вдруг в дверь снова раздается звонок, хозяева считают, что гость вернулся, и смело открывают дверь, не рассматривая визитера в глазок. Уход гостя и чей-то приход они связывают в единое событие.

И значит, у Борца появляется шанс. Выпадет ли он еще раз, сложатся ли так удачно обстоятельства — неизвестно.

Сейчас — сложились!

И значит... Значит, их надо использовать. Если успеть за три минуты. Которые еще свяжут звонок с хлопнувшей дверью пассией.

Надо успеть! Потому что там, в комнате. Шустрый рассматривал заграничные паспорта. Возможно, с проставленными визами... И если сейчас не успеть... То можно уже не Успеть!

Борец мгновенно свернул свой НП, сорвав со штатива и бросив в дальний, заваленный случайным мусором угол бинокль. И за ним штатив. И все прочие, не нужные ему сейчас вещи. Потом, после, их можно будет вернуться и забрать.

И заодно после себя прибрать...

Прыгая через пять ступеней, Борец спустился на первый этаж. Там, уже очень спокойно, он открыл дверь во двор, быстрым шагом вышел на улицу, пересек улицу и зашел в подъезд. Подъезд дома Шустрого.

В подъезде, где никого не было, он, снова прыгая через три ступеньки и надевая на ходу перчатки, забежал на нужный этаж и, встав возле нужной двери, позвонил.

Что делать дальше, он до конца не продумал. Он знал только, что надо что-то делать. Немедленно делать. Пока...

— Кто? — спросил из-за двери недовольный голос. — Ты, что ли? — щелкнул замок.

Борец сдвинулся из поля зрения глазка и прижался спиной к стене. Дверь приоткрылась.

— Забыла, что ли, чего?

Капитан мгновенно протиснулся в приоткрывшуюся щель, схватил хозяина дома за потенциально опасные, не исключен но, удерживающие оружие руки, притянул их к земле и сильно ударил лбом в лицо.

Шустрый охнул, обмяк и осел на пол.

Борец втянул его в коридор и, оглянувшись, прикрыл дверь. Минимум минуты две поверженный враг должен был быть безопасен. Но все равно... Капитан вытащил из халат Шустрого пояс и очень крепко, вывернув, стянул ему за спиной кисти рук. Длинную полу халата он, скрутив в плотный кляп, засунул ему в рот.

Клиент был обезврежен и упакован. Как часовой, которых капитану Борцу в его боевой практике приходилось обездвиживать и обезвреживать не один десяток раз. И между прочим, ни один самостоятельно не развязался и не закричал.

Покончив с хозяином, Борец прошел в комнату и первое, что увидел, — иностранные паспорта. Паспорта были новые, только что выданные. Вчерашним числом выданные. Паспорта были выписаны на Шустрого и еще на каких-то людей. Виз в паспортах не было. Но все равно были паспорта, что доказывало, что уголовники готовятся к переходу через границу. А визы... визы можно проставить в любую минуту.

Сволочи!

Борец устало сел в стоящее рядом кресло. Устало не потому, что перетрудился, бегая туда-сюда по лестницам, а потому, что сделал то, что сделал. Спонтанно сделал. И еще неизвестно, хорошо или плохо сделал... В любом случае вот они, паспорта, и вот он, Шустрый. У которого, кроме него, Борца, тоже находятся дискеты со счетами банков. Вот только где находятся?

В коридоре завозился поверженный пленник. «Язык», которого еще нужно было разговорить. Очень быстро разговорить. Ведь положение почти как на фронте — территория даже не нейтральная, а чужая, в любую следующую минуту противник может хватиться своего пропавшего бойца, может начать его искать и может прийти сюда.

Шустрый замычал. И завозился еще активней. Борец вышел в коридор, ухватил его за плечи, проволок по полу и бросил на диван, где он совсем недавно очень неплохо и совсем в другой компании проводил свое время.

— Мты-ы кто-о-о? — промычал Шустрый, испуганно глядя на здорового бугая, который стоял перед ним.

— Кто я? — переспросил Борец.

— Мм-мгы, — закивал головой Шустрый.

— Прохожий я. Шел мимо. Зашел на огонек. Говорить будешь?

Шустрый отчаянно замычал.

— Значит, не будешь? — сделал вывод Борец и резко ударил пленника в челюсть. Профессионально ударил, раскраивая кожу.

— Мм-у-у-у! — замычал Шустрый.

— Ну так будем говорить? Или будем молчать? — еще раз спросил капитан.

Шустрый скосил вниз глаза. И еще раз. И еще. Показывая на торчащий изо рта кляп.

Кляп Борец не вытащил специально. И задавал вопросы, не вытащив кляп, тоже специально. «Языка» надо вначале бить, а потом давать возможность говорить. Когда бьют, не давая возможности ничего сказать, — это страшно. Это значит, что могут убить, и значит, что ты не очень нужен. Прежде чем дать возможность говорить, надо сломить «языку» волю. Во фронтовых условиях это происходит автоматически. Пока «языка» захватывают, обездвиживают и где волоком, где на себе перетаскивают через линию фронта, на нем живого места не останется. Этого перетаскивать было некуда. И значит, следовало давить на психику на месте.

— Значит, хочешь молчать. Хочешь упорствовать. Еще несколько крайне болезненных ударов по корпусу.

— У-уу! Угу! Мммм-м!

— Ах, у тебя кляп? — вспомнил Борец. — Ах ты говорить не можешь?

— Мгы-ы! — закивал Шустрый.

— А кричать не будешь?

— Мммы-мы! — замотал головой Шустрый.

Борец выдернул кляп. С силой выдернул, как пробку из бутылки, не заботясь о целостности зубов «языка». С «языками» вообще лучше не церемониться. Тогда они быстрее начинают говорить.

— Уф-ф-ф! — перевел дух Шустрый.

— Это все, что ты мне хотел сказать? — возмутился Борец и на этот раз ударил ногой по колену, одновременно плотно зажав рот пленника ладонью.

— У-у-ух-ыы! — невнятно закричал Шустрый.

— Ну что? Вспомнил?

— Что? Что, вспомнил? — затараторил пленник, как только ему открыли рот.

— Про дискеты? И про паспорта.

— Про какие паспорта?

— Про эти вот паспорта, — показал Борец. И, выждав короткую паузу, ударил ими пленника наотмашь по разбитым губам. — Вспомнил?

— Что?

— Откуда и зачем эти паспорта?

— Эти? Эти из фирмы. Их нам фирмовые сделали. Когда мы на них наехали.

— Зачем сделали?

— Чтобы ехать. За границу ехать. Потому что по простым нельзя.

— Куда ехать за границу?

— Папа не сказал.

— Какой Папа?

— Ну Папа! Наш Папа! Главный наш. Это он сказал, чтобы мы паспорта...

— А дискеты?

— Какие дискеты?

Сильный, костяшками пальцев удар под правое подреберье. Туда, где располагается печень.

— Ой!

— Где дискеты?

— Какие?

— Ты сам знаешь какие.

— Не знаю. Мамой клянусь!

Еще один удар. Такой же силы и туда же.

— А-а-а-й!

— Ну так где дискеты?

— Ты же убьешь меня!

— Конечно, убью.

— А если я скажу?

— Оставлю жить. Если все скажешь. Особенно про дискеты.

— Про дискеты я не знаю...

Борец вытащил и щелчком открыл большой перочинный нож. Очень большой нож.

— Ну? — еще раз спросил он. И ухватил Шустрого за нос. — Вспомнил?

— Ты что делаешь? Ты что хочешь?!

— Я хочу узнать про дискеты. Или хочу отрезать тебе нос.

— Врешь! Ты не сможешь! Не посмеешь!..

— Смогу! И посмею, — очень спокойно сказал Борец и, резко проведя лезвием ножа слева направо и сверху вниз, отрезал кончик носа, отбросив в сторону кусок мяса.

— А-а-а! — сдавленно, потому что под ладонью, заорал Шустрый, пытаясь увидеть то, что упало на пол.

— Ну что, вспомнил?

Рана была небольшая, пострадал только самый кончик носа, но рана была очень болезненная, очень кровавая и трудно переносимая психологически. Потому что с этим, обрезанным наполовину носом надо было жить дальше.

— Гад, сволочь, гнида, козел! — заорал, заматерился, заплакал Шустрый.

— Ну так вспомнил? — все так же спокойно спросил Борец.

— Убью суку!

Борец опустил руки вниз. Обе руки. В том числе ту, в которой был зажат нож. Которым только что...

— Ты что хочешь делать? — перестав материться, настороженно спросил Шустрый.

— То же самое! — ответил Борец и, откинув полу халата, срезал ножом резинку трусов.

— Ты что удумал? — хотел было дико заорать Шустрый, но тут же получил удар кулаком в губы.

— Тихо!

— Ты что удумал? — напряженным, свистящим шепотом переспросил он.

Борец, брезгливо морщась, ухватил пальцами, облаченными в перчатки, оттянул на себя главную гордость и отличительное достоинство Шустрого и придвинул, притер снизу острое и оттого шершаво цепляющееся за кожу лезвие ножа.

— Не... не... Не на-до! — боясь пошевелиться, попросил Шустрый, заискивающе улыбаясь.

— Тогда скажи, где дискеты.

— У Папы. Дискеты у Папы.

— Как они к нему попали?

— Я отдал.

— А у тебя они откуда?

— Я взял, тогда... Ну не надо. Ну прошу... Ну блин, в натуре...

— У кого взял?

— Я точно не знаю. У него фамилия Иванов.

— Куда он потом делся?

— Кто?

— Иванов!

— Сбежал. Он наших братанов положил. Всех. И сбежал.

— Что на дискете? Ну!

Борец шершаво чиркнул по натянутой коже и почувствовал, как она легко расползлась в стороны, капая на пол кровью.

— А-аааа! Зачем? Не надо! Я все скажу! Там счета. В иностранных банках счета. Где деньги. Очень много денег! Ну не надо...

— Кто собирался туда ехать?

— Мы... Те, кто на паспортах. Но не за деньгами. Просто посмотреть...

— Когда и куда конкретно ехать?

— Папа не сказал. Ой! Ну честно! Он никогда никому ничего не говорит! Только в самый последний момент.

— Не врешь?

— Ой! Ай! Нет! Не вру!

— Это все, что ты знаешь? — Нож еще на миллиметр углубился в живую плоть. Кровь еще гуще закапала на пол. — Ну! А то я тебе его в рот затолкну. Ну!!

— Ничего! Больше совсем ничего! Честно говорю! Ну козлом буду!

— Уже есть! — сказал Борец, отпуская удерживаемый орган и брезгливо отирая перчатки о лицо «языка». — Говори адреса.

— Ты меня убьешь?

— Адреса говори!

— Ты меня...

— Ну!

— Какие адреса? — плача и подскуливая, спросил морально и физически сломленный пленник.

— Папы. И этих, — показал Борец на паспорта. Хлюпая носом и через слово моля о пощаде, Шустрый назвал адреса, сдавая Папу и своих братанов.

— Не перепутал?

— Нет, нет! — уверил Шустрый. — Ты меня не убьешь?

— Я? На хрена ты мне нужен? — сказал Борец. — У тебя пушка и деньги есть?

— Есть, есть, — закивал деморализованный Шустрый. — И деньги, и шпалер. Вон там. Под шкафом. Там тайник. Где половицы...

— Ключи?

— В кармане. В куртке.

Борец нашел ключи, открыл углубленный в пол металлический ящик, вытащил из него «наган» и пачку долларов.

— Больше ничего?

— Ничего. Мамой клянусь...

Борец закрыл тайник и настелил сверху обрезанные половицы.

— Ну тогда я пошел...

— До свидания, — совершенно тупо сказал Шустрый. Борец прошел в коридор, к двери.

Шустрый облегченно обмяк в кресле и заплакал. Но Борец не ушел. Совсем — не ушел. Он на цыпочках вернулся в комнату, встал, навис сзади над креслом, медленно опустил вниз руки и резким рывком, с громким хрустом свернул плачущему Шустрому шею.

Теперь он точно не мог приехать в далекую Швейцарию...

Глава 20

— Ну что, Степан Степанович, не пора ли нам запускать нашего суперагента в дело? Сколько ему можно науки преподавать? Эдак на нем живого места не останется. Как считаешь?

— По-настоящему запускать, конечно, рано. Материал сырой. Но, с другой стороны, тут дело не времени, его сколько ни вари...

— Крутым не станет?

— Не станет. Как был размазней, так и останется размазней. Такие, как Иванов, к нашим наукам изначально не способны. Как лишенные слуха к музыке.

— Не вышло у нас с Ивановым как хотели.

— Не вышло. Хотя, конечно, кое-чему он научился. Оружие держать, удары показывать. Если бы еще недельку-другую...

— Нет у нас недельки. Тем более другой. Больше ждать мы уже не можем. Все сроки вышли, — перешел с дружеского трепа на деловой тон генерал Трофимов. — Сегодня я получил ответ от начальства по поводу использования Иванова в операции по разработке Пиркса. Ответ положительный.

— Значит, все-таки дали «добро»?

— Не дали, а кое-как дали. С боем дали. Практически под мою ответственность. Так что нам теперь в лужу садиться нельзя. А надо все очень хорошо продумать.

— Тогда давайте думать...

Думать пришлось с самого начала. Которое для генерала и майора было начало, а для всех прочих и в первую очередь для Иванова — продолжение. Для генерала и майора точкой отсчета их не зрительского, но профессионального интереса был факт контакта Королькова Ильи Григорьевича по кличке Папа с гражданином США Джоном Пирксом. Он же агент Центрального разведывательного управления США, работающий под крышей второго помощника атташе по культуре посольства США. И вполне вероятной встречи Королькова Ильи Григорьевича с работником швейцарского консульства Густавом Эриксоном, который в момент контакта с Джоном Пирксом в ресторане «Русский двор» находился там же.

Более всего интересен, конечно, контакт с Джоном Пирксом, имевшем в своей биографии несколько громких дел и несколько зафиксированных в его досье официальных выдворений из стран, где тоже служил вторым помощником при каком-нибудь атташе.

Все прочие случившиеся до встречи трех этих фигурантов события, а именно дискеты с номерами партийных счетов, всеобщая охота за дискетами с номерами партийных счетов и трупы, случавшиеся в результате охоты за дискетами с номерами партийных счетов, — были вторичны. Первичным — контакты Королькова с посольскими работниками. Потому что за раскрытие этих контактов генерал и майор получали зарплаты, звания и повышения по службе. А от всего лишь эстетическое удовольствие, как от прочтения мудрено закрученного детектива.

В чем заключался взаимный интерес Королькова Ильи Григорьевича по кличке Папа и работников посольства США и Швейцарии, было неизвестно. Но в общих чертах понятно. Королькову нужна была виза в Швейцарию, чтобы приблизиться к манившим его миллионам долларов партийного золота. Его мотивация была абсолютна ясна.

Более-менее понятно было, что свело с Корольковым работника швейцарского консульства. Тоже скорее всего деньги. Но не миллионы абстрактных долларов, а вполне конкретные несколько сотен или, что более вероятно, несколько тысяч долларов, которые он предполагал положить в карман за полулегальное открытие виз в Швейцарию.

Непонятно откуда в этой паре объявился Джон Пирке? Он визами в Швейцарию не заведует и в этом вопросе помочь Королькову не мог. Или мог? Если мог, то опять-таки через Эриксона. Из чего следует, что Эриксон, как минимум, должен знать и должен иметь с ним какие-то отношения.

Так имеет или нет?

По всей видимости, имеет, что косвенно подтверждается тем, что Джон Пирке присутствовал при встрече, которая касалась лишь двух человек — покупателя виз Королькова и продавца виз Эриксона. При чем здесь третий? Который тем не менее был.

Существует еще один проверочный вопрос, который позволяет выяснить, кто был инициатором знакомства — кто пригласил Пиркса на встречу? Корольков? Нет. Он его до того момента не знал и ведать о нем не ведал. Что подтверждается оперативными данными по Джону Пирксу и изучением биографии Королькова.

Значит, американца на встречу пригласил Эриксон. Что опять-таки подтверждает первоначальный вывод о их близком и не рекламируемом знакомстве. Возможно, о деловом знакомстве.

Отсюда определяется первая линия поиска — Джон Пирке — Густав Эриксон. Что бы их ни объединяло, это очень небезынтересно Службе безопасности страны, где они аккредитованы.

Если это коммерция, то можно попробовать завлечь их в какую-нибудь, сулящую крупные барыши торговую операцию. Или просто купить, если они так сильно любят деньги что готовы, скрывая это от всех, заниматься совместным полуподпольным бизнесом.

Если это не коммерция, а, к примеру, чистая взаимная любовь, то это тоже неплохо, потому что можно получить добротный компрометирующий материал, с помощью которого склонить их к сотрудничеству.

Если это совместная работа спецслужб двух стран, то тогда во имя каких целей? Что тоже крайне интересно узнать.

А если Джон Пирке лишь использует Эриксона в своих корыстных целях, заставляя сводить с нужными ему людьми и, к примеру, расплачиваться с нужными людьми швейцарскими визами, то это тем более интересно, потому что позволяет подцепить на крючок, как минимум, одного из них — швейцарца и через него выйти на Джона Пиркса.

Отсюда можно сделать несколько выводов.

Первый. Из всей этой компании более всех интересен Безопасности второй помощник атташе по культуре Джон Пиркс.

Второй. С Джоном Пирксом имеет какие-то, пока еще не установленные отношения работник консульства Швейцарии Густав Эриксон. В подробностях которых обязательно надо разобраться.

Третье. Джон Пирке вышел на контакт с гражданином России Корольковым Ильей Григорьевичем, известным в уголовных кругах как Папа и имеющим там определенный вес Зачем Джон Пирке вышел на Королькова? Это тоже надо узнать.

Отсюда встает главный на сегодняшний день вопрос как подобраться к Джону Пирксу, который является дипломатом суверенной державы, защищен дипломатическим иммунитетом и совершенно не заинтересован в контактах с Безопасностью?

Как?

— Из всех возможных вариантов прямого знакомства с Джоном Пирксом мы на сегодняшний день реально имеем два. Первый — работник швейцарского консульства Густав Эриксон, — загнул указательный палец генерал Трофимов. — Второй — Корольков Илья Григорьевич, — загнул он второй палец. — Все?

— Все, — ответил майор Проскурин.

— Значит, придется исходить из того, что мы имеем, и использовать то, что мы имеем. А имеем мы Эриксона и Королькова. Имеем дипломата и бандита. Начнем с дипломата.

Майор открыл пронумерованную, прошитую суровой нитью и скрепленную печатью страницу в блокноте для служебных записей.

— Надо установить за Эриксоном постоянное наблюдение. Отсмотреть все его связи, привычки, наклонности. Особенно дурные связи и дурные наклонности. Надо накопить компрометирующий материал. Любой, какой возможно. Нас интересуют любые отклонения от нормы — на службе, в быту, в интимной жизни. Не может быть, чтобы у него не было никаких пороков. Люди, лишенные абсолютно всяких пороков, есть только в одном месте — на кладбище. Нам необходимо найти зацепку для будущего разговора. Вернее сказать, для будущей вербовки. Лучше всего начинать искать компромат на службе. Раз Корольков обратился к нему, значит, он был не первый клиент, нуждающийся в открытии виз. Значит, кто-то был до него и знает за Эриксоном такого рода услуги.

Этого «кого-то» надо найти. Или этого «кого-то» надо ему подсунуть.

Майор зафиксировал все соображения, высказанные генералом, для него бывшие приказом.

— Теперь Корольков. Что думаешь по Королькову?

— Корольков Пиркса не сдаст. При любом подходе он зароет всякую информацию. И никого к нему не подпустит.

— Кроме все того же Иванова... То есть мы приходим к варианту, который сформулировали раньше. Дверь, открывающая доступ к Дяде Сэму — Корольков. Ключ, который может открыть эту дверцу, — Иванов. И пока ключ только один Других вариантов ты мне предложить не можешь?

— Нет. Мы пытались просчитывать другие варианты подвода — ничего не вышло. Корольков очень серьезно защищает себя от сторонних контактов. Быстро подвести к нему человека невозможно. Он будет проверять его и наблюдать за ним много месяцев, если не годы, прежде чем допустит к серьезной информации. Пусть даже это будет его ближайший родственник. Корольков не доверяет никому. Я полагаю, что Иванов единственно возможный вариант быстрого подхода. Но, честно говоря, очень сомнительный вариант.

— Не веришь, что Корольков пойдет с ним на сближение?

— Не верю!

— Но через Иванова он проще и быстрее может выйти на швейцарское золото.

— Ему не нужно золото. Вернее, не настолько нужно, чтобы очертя голову бросаться на сомнительные наживки. У него достаточно денег здесь и достаточно выхода на новые деньги здесь, чтобы торопиться со Швейцарией. Он будет выжидать и будет тянуть время, чтобы взять свое наверняка. Золото для него не лучшая приманка.

— Тогда остается страх. Потому что ничего другого не остается.

Майор пожал плечами.

— Значит, поступим так. Запроси в милиции и еще раз самым тщательным образом изучи все дела Королькова и дела, в которых были замешаны его приятели. Отсмотри к нему и к его людям все подходы. Ну то есть где живут, где бывают, с кем дружбу водят. Но самое главное, продумай и распиши все сценарии форсированного подвода к Королькову Иванова, — сформулировал очередной приказ генерал. — Все продумай и сладкие, и горькие. Продумай и доложи мне. По сценариям доложи послезавтра, в четырнадцать ноль-ноль.

— Но...

— Никаких но... Послезавтра! В четырнадцать ноль-ноль. Потому что послепослезавтра мы должны начать действовать. Закончилось время раскачки. Закончилось, Степан Степанович!

Глава 21

— Когда? — спокойно, но так, что у присутствующих мурашки по спинам побежали, спросил Папа. — Когда?!

— Днем.

— Кто его последним видел?

— Ушастый и Шавка.

— Сюда их.

Требуемых «шестерок» нашли и мгновенно, чуть не волоком, притащили под грозные очи Папы. Которого они, может быть, первый раз в жизни живьем наблюдали.

— Где вы его видели?

— Дома. У него дома.

— Когда?

— Днем...

— Когда днем?

— Три часа назад. Когда паспорта принесли.

— Он был один?

— Нет. Там с ним какая-то баба была.

— Какая?

— Обыкновенная. Шалава. Он сказал, что ее у центрального гастронома снял.

— Отыскать бабу. И все у нее узнать! — коротко распорядился Папа.

Несколько бригадиров тихо вышли из комнаты.

— Кто нашел Шустрого?

— Носатый. Он за деньгами пришел. Долго стучал. А потом дверь открыл.

— У него что, ключ был?

— Нет, ключа не было. Отмычки были. Он отмычкой открыл. Ему ждать надоело, и он открыл. Думал, Шустрого нет и он все сам возьмет. А Шустрый был...

— Носатого сюда.

Привели Носатого.

— Ты его первый увидел?

— Я.

— Рассказывай.

— Что рассказывать?

— То, что увидел! Подробно и по порядку рассказывай.

— Ну я открыл дверь, на всякий случай покричал его, прошёл по коридору в комнату и увидел... Шустрого увидел. Мёртвого.

— Как его убили?

— Не знаю. В него вроде не стреляли и на перо не сажали.

— Почему ты так решил?

— Никаких ран видно не было.

— Он что, был целый?

— Не сказать, чтобы совсем. Побитый был сильно. Да, у него еще... В общем, у него кончик носа был отрезан.

— Носа?!

— Ну да, носа. Отпластан, как бритвой! Присутствующая при допросе братва тихо зашушукалась.

Насчет отрезанного носа.

— А ну тихо!

Все мгновенно замолчали.

— Ты там ничего не трогал?

— Нет. Я сразу ушел. И сразу сказал...

— Ладно, иди.

— Ментов никто не вызывал?

— Нет! Как можно.

— Тогда едем.

— Куда, Папа?

— Туда едем. Теперь едем.

— Но это... это...

— Чего сопли жуете? Ну?

— Это опасно. Могут заметить соседи и потом стукнуть ментам.

— Ничего. Как-нибудь. Поехали!

К самому подъезду на машине Папа не подъезжал. Прошел пешком. Братва заранее проверила дорогу и открыла дверь, так что никаких препятствий в продвижении не возникало.

Папа зашел в услужливо распахнутую дверь.

— Где он?

— Там, Папа.

Бывший близкий подручный Папы расслабленно сидел на кресле, уронив голову набок. В квартире все было чисто и относительно убрано. Шмона, похоже, не было.

— Тайник где? — спросил Папа.

— Здесь тайник. Пустой. Совсем пустой. Может, его кто откурочил, чтобы бабки умыкнуть?

— Может, и откурочил. Только что-то он слишком гладкий. Не видно, чтобы его ломали.

— Так, может, они внутряк отжали? Монтировкой.

— Тогда бы крышка была погнута. Не ломали его. Ключом открыли. Его ключом.

— Откуда бы они его взяли?

— Нашли. Или он дал, — кивнул Папа на покойника.

— Паспортов нет, — сообщил появившийся из соседней комнаты претендент на освобожденное Шустрым место. Новый, почти уже утвержденный подручный по кличке Бурый.

— Внимательно смотрели?

— Все перетряхнули.

— Поди наследили?

— Нет, мы аккуратно. И все на место положили.

— Значит, говоришь, не нашли...

Папа подошел к покойнику и долго смотрел на него, словно надеясь узнать, кто к нему приходил, что искал и кто его убил.

Но Шустрый молчал. И сидел. Первый раз в присутствии Папы он не отвечал на его вопросы и не вставал.

Папа вытащил носовой платок, обернул им пальцы и, взяв покойника за подбородок, медленно повернул голову. Посмотрел и снова опустил обратно. Потом тот же платок он набросил сзади на шею и пощупал выступающие позвонки.

— Ему свернули голову, — сказал он. — Как цыпленку. Все на минуту напряженно замолчали.

— Это он, Папа. Это он грохнул Шустрого, — тихо сказал Бурый. — Нутром чую — он! Это он мочит наших. Одного за другим. Вначале там, в доме, теперь здесь. Он перемочит нас всех. До последнего. Зачем он нас мочит? Чего ему от нас надо?..

— Цыц! — оборвал его Папа. — Уходим. Здесь нам больше Делать нечего...

«Может, и действительно Иванов, — думал Папа, спускаясь по лестнице, идя по улице, садясь в машину и приехав домой. — Может, он действительно оберегает свои бабки и жалит каждого, кто к ним приближается. Смертельно жалит... вполне может быть, что и он. Свернутая шея — его почерк». Очень похоже, что он. Потому что больше некому. Ну кому еще мог быть нужен Шустрый? Кто бы стал ему вдруг ломать шею?

Никто не стал. Никому он больше не был нужен. Только Иванову. Который его убил. Причем не просто убил. А именно тогда, когда тот получил заграничные паспорта. Ни раньше, ни позже. Именно тогда! День в день!

Что он хотел сказать тем, что убил Шустрого именно в этот момент?

Только одно — что со всяким, кто сделает то же самое, кто попытается приблизиться к его золоту, он поступит точно так же. Он сломает ему шею. Или убьет как-то иначе. Но убьет стопроцентно!

Иванов поступал точно так же, как поступил бы на его месте Папа. Или любой другой сильный человек, не желающий, чтобы в его дела совались посторонними носами. Вот он, знак! Вот почему он отрезал нос. Именно нос! А не, к примеру, ухо.

Не суйте нос в чужие дела, иначе лишитесь головы! — вот что хотел сказать он. И вот что он сказал!

Шустрый сунул свой нос в его дела и лишился жизни!

Его смертью и его отрезанным носом Иванов показал, что все видит, все знает и не остановится ни перед чем.

И он действительно все видит, раз выследил Шустрого, все знает, раз нашел и забрал паспорта, и ни перед чем не остановится, раз так демонстративно убил Шустрого.

Он все знает, все видит и не остановится ни перед чем!

Шустрый наверняка не был последним в списке его жертв. Хотя бы потому, что Иванов не получил свои, за которыми он приходил, дискеты. И наверняка он пытал Шустрого именно из-за этого. Из-за того, чтобы узнать, у кого теперь находятся его дискеты. И значит. Шустрый мог ему что-то сказать. Вернее, сказал наверняка.

Шустрый сказал ему о дискетах!

И значит, сказал о нем, о Папе! Наверняка сказал. Не мог не сказать.

А раз так, то его врагом номер один, после Шустрого, стал он, Папа. И следующий его визит должен быть к нему, к Папе, который теперь является единственным владельцем дискет.

А раз так, то дело уже даже не в золоте. Дело совсем в другом. Дело в хрупких шейных позвонках. И в Иванове. Который так легко их ломает. Который так же легко ломает переносицы и кадыки. Который, стреляя, всегда попадает в цель. А самое главное, появляется там, где его не ждут. И, сдел3 дело, уходит незамеченным.

Дело в Иванове!

Пока есть Иванов, денег не будет. Теперь это очевидно. И спокойной жизни не будет! Пока будет Иванов, вообще ничего не будет. Потому что он сила! Потому что от его руки уже погибло два десятка братанов и погиб Шустрый. И почему этот список не продолжить ему, Папе? Ведь его позвоночник тоже не из стали.

Отсюда для него, для Папы, есть только два выхода.

Первый — найти Иванова. И убить его.

Второй — найти Иванова. И договориться с ним.

Но потом все равно убить, дождавшись, когда он подставит ему незащищенную спину.

Но и в том и в другом случае — договориться с ним или убить его — его следовало, как минимум, найти.

Глава 22

— Ты уверен, что он не подведет?

— Совершенно. Я ручаюсь за него. У него хорошее, по настоящему пролетарское происхождение. Я помню его родителей еще по машиностроительному заводу имени Урицкого. А потом по фабрике Клары Цеткин. Отец всю жизнь работал кузнецом, а потом был избран коллективом на должность секретаря партийной организации цеха. Мать работала в тех же цехах, что и он, уборщицей производственных помещений. Он коренной пролетарий.

— Хорошее происхождение, — согласился товарищ Прохор. — Но только сегодня пролетарское происхождение мало чего стоит. Они, — показал он пальцем на работающий телевизор, — тоже из пролетариев. А кое-кто даже из потомственных партийцев. И тем не менее продали завоеванную в борьбе страну рабочего класса и трудового крестьянства.

Я не могу оспаривать классиков марксизма-ленинизма, но сегодня, как мне кажется, классовый подход утратил свои бредовые позиции. Сегодня классовое расслоение не имеет таких резко очерченных граней, как раньше. Я не могу с полной уверенностью отнести к пролетариям человека, работаю-г0 на станке, со своими сыновьями, но в собственной их Терской. Они трудятся по двенадцать часов в день, но на себя, и таких теперь много.

— Таких работников можно признать артелью и причислить к пролетариату, — предложил выход Федор.

— Нельзя. Они не наемный труд. Они собственники своих средств производства. И значит, хозяева. То есть совсем другой, противоположный пролетариату класс.

— Тогда пусть будет отец буржуй, а дети пролетарии.

— Опять нет. Они являются совладельцами средств производства. И наследниками средств производства. Пусть даже в настоящий момент их угнетает хозяин-отец.

— Тогда не знаю.

— Вот я и говорю. Границы, определяющие классовую принадлежность, размылись. Сейчас иной священник более сознателен в отношении к сложившемуся положению дел, чем обуржуазившийся люмпен-пролетарий. Мы не можем теперь ориентироваться на один только классовый подход. Классовый подход устаревает, как форма определения основных движущих сил и их союзников в предстоящей всем нам борьбе.

— Классовый подход никогда не утратит своих позиций, — возразил товарищ Максим. — Классовое сознание всегда будет в наибольшей степени присуще наиболее угнетенным слоям населения — пролетариям и малоимущему крестьянству. Кулаков-фермеров я, естественно, из их числа исключаю. Отметая классовую первооснову нашей борьбы, ты рискуешь обуржуазить и лишить истинно действенных лозунгов наше, по-настоящему классовое движение.

— И все же я не согласен, товарищ Максим. В этом вопросе наши взгляды расходятся диаметрально. Я бы хотел с тобой поспорить, но, к сожалению, сейчас не имею на это возможности.

— Мы можем завершить дискуссию позже, когда закончим дело, для которого здесь собрались. И можем развернуть дискуссию более широко, для чего привлечь к ней наших товарищей. Спорные вопросы теории партия не должна замалчивать, а, напротив, должна выносить в широкие партийные массы.

— Я согласен. И готов к дискуссии. Прохор и Максим пожали друг другу руки.

— Вернемся к нашему вопросу, — призвал Федор.

— Ты сказал, что у кандидата по-настоящему пролетарское происхождение.

— Да. Я знал его отца и мать.

— Какое у него место основной работы?

— Он работает в милиции, в уголовном розыске.

— Рядовой?

— Нет, подполковник.

— Образование?

— Школа милиции, юридический институт и курсы повышения квалификации.

— Отношение к воинской повинности?

— Отслужил срочную службу. Отличник боевой и политической подготовки. Комсомолец. Секретарь первичной ячейки своего стрелкового отделения. Награжден нагрудным знаком «За отличную службу» и поощрениями командования. Пять месяцев служил на погранзаставе на границе с Афганистаном. То есть знает о границе не понаслышке. Уволен из рядов Вооруженных Сил в звании старшего сержанта.

— За границей бывал?

— Да. Раньше по путевке профсоюза — в Болгарии и в Германской Демократической Республике. После в командировках по служебным делам в Австрии и Швейцарии.

— В Швейцарии?.. — оживился Прохор.

— Да. В Швейцарии. Был по обмену опытом три недели.

— Семейное положение? — продолжил выяснение анкетных данных Максим.

— Пять лет как разведен.

— Разведен — это нехорошо...

В привычном перечне вопросов зависла пауза.

— Ну при чем здесь семейное положение? — тихо возмутился Прохор. — Мы не жену ему подбираем. И не в гарем забрасываем.

— При всем при том семейное положение! При том, что если человек предал жену, он способен предать движение.

— Он не будет участвовать в движении. Он будет выполнять строго определенное задание. Между прочим в Швейцарии выполнять, где уже бывал и где имеет определенные связи.

— Этого мы не знаем.

— Если был три недели, то наверняка имеет.

— Хорошо. Кто его еще рекомендовал?

— Мой старый товарищ. Он работал в органах и характеризует его как кристально честного и сочувствующего нашему Делу человека.

— Вторая рекомендация есть?

— Вторая рекомендация моя. Я тоже знаю его с детства. Потому что знаю его родителей и часто бывал у них в семье. Я считаю, что ему можно доверять.

— Ты понимаешь всю степень ответственности, которую ты на себя возлагаешь этим решением?

— Конечно. Я готов отвечать за него партийным билетом.

— Ну что ж. Другие кандидатуры у нас есть? Других кандидатур не было. Вообще не было.

— Голосуем.

Все трое подняли руки.

— Единогласно.

— Ты говорил ему о характере нашей просьбы?

— Да. Но только в самых общих чертах.

— Где он?

— Ждет в соседней комнате.

— Позови его.

Федор ушел и тут же вернулся с крепким, лет сорока подполковником.

— Подполковник милиции Громов Александр Владимирович, — четко представился он.

— Вы знаете, зачем мы вас пригласили?

— Да. Вам нужно вернуть какие-то деньги.

— Не какие-то, а Народные деньги. Которые были заработаны потом и кровью пролетариев нашей страны в период развитого социализма. И которые принадлежат им. И должны быть направлены на дело освобождения их от существующего ига новой буржуазии...

— Погоди, Максим, — перебил его Прохор. — Так мы ничего не сможем объяснить. Разговор идет о деньгах, которые были положены центральным аппаратом Коммунистической партии Советского Союза в ряд иностранных банков в качестве непрекосновенного резерва на случай возникновения нештатных политических и социальных ситуаций. Которые, как вы видите сами, наступили. Я надеюсь, вы разделяете наше негативное отношение к тому, что происходит в стране?

— Да! — коротко ответил Александр Владимирович.

— Я очень рад, что наши взгляды на действительность совпадают. Иначе мы бы просто не могли с вами сотрудничать. Так вот, возвращаясь к деньгам. Сейчас эти деньги нужны не в заграничных банках, а нужны здесь. Нужны на организацию борьбы за освобождение страны от ига лжедемократии.

— Почему вы не получите эти деньги сами? — спросил Александр Владимирович.

— Мы не имеем такой возможности. Получение денег связано с рядом оргмоментов, требующих специальных навыков.

— Вы имеете в виду сопровождение и охрану груза?

— В том числе и это.

— А что еще?

— Еще определенный уровень юридической культуры и связей в силовых структурах или Министерстве иностранных дел.

— Для чего?

— У нас есть некоторые проблемы с доставкой этих средств в страну.

— То есть, если называть все своими именами, вам нужно окно на границе или слепой таможенник?

— Некоторым образом.

— Могу сказать сразу, что окна в границе у меня нет. А вот с таможней я, в силу своих служебных обязанностей, сталкивался. С таможней я, наверное, помочь могу. Но вряд ли на основе голого энтузиазма. Сами понимаете, в какое время мы живем.

— Сколько потребует таможня?

— Если те, кого я знаю, то пять процентов со стоимости провозимого груза, если до ста тысяч долларов, и два с половиной процента, если свыше ста.

— Значит, в нашем случае два с половиной, — заметил Федор.

— Если сумма значительно больше, они могут сделать скидку.

— Ну вот видите, — горячо сказал Федор.

— Это надежный канал?

— Это достаточно надежный канал. К тому же я могу подстраховать прохождение денег со стороны своей работы. В свою очередь, я могу задать вам вопрос?

— Конечно.

— Почему вы выбрали именно меня?

— Вас рекомендовали Федор и еще один человек. Они доверяют вам. Мы доверяем им.

— До меня вы ни с кем не работали?

— Так получилось... Работали. Но остались ими недовольны и были вынуждены отказаться от услуг.

— С кем вы работали? Это не праздный вопрос. Если вы нанимаете меня, я должен знать, кто был до меня. И должен знать о всех событиях, бывших до меня.

— Мы работали с генералом Петром Семеновичем.

— Который застрелился?

— Вы тоже об этом слышали?

— Я об этом не слышал, я об этом знаю! И в связи с вновь открывшимися в нашем деле обстоятельствами, с его самоубийством, я должен знать все. Абсолютно все.

— Хорошо, вы узнаете все, когда мы согласуем оставшиеся вопросы.

— Какие?

— Денежные. Сколько вы потребуете за свои услуги? — задал Максим самый тяжелый для нынешнего финансового положения партии вопрос.

— Столько же, сколько вы заплатите таможне, — сказал Александр Владимирович. — Два с половиной процента. Причем должен заметить, в отличие от таможенников мне придется очень много побегать. Они получат свое только за то, что они есть.

— Но это же... — начал было Максим, но его остановил Прохор.

— Другие варианты наших финансовых взаимоотношений, конечно, невозможны?

— Отчего же? Вполне возможны. Вы можете нанять меня по единовременным ставкам.

— По каким ставкам?

— По существующим в охранных и сыскных предприятиях. Расценки рядового частного сыскного агента — от тридцати до ста долларов в час. Но я буду брать те же деньги за день, причем по самой низкой ставке. То есть тридцать долларов за восемь рабочих часов. И по десять за переработку, не связанную с риском. Это значит, за четырнадцатичасовой день — девяносто долларов. То есть в четыре-четырнадцать раз меньше, чем вам обошелся бы агент-частник или агент охранного предприятия.

Партийцы переглянулись.

— Теперь предусмотренные прейскурантом сыскных агентств доплаты за качество обслуживания. Я продолжаю работать в органах. Значит, еще тридцать. Мое звание подполковник милиции. Это еще пятьдесят. Я буду использовать служебное оружие. Десять. Служебный транспорт. Пять. И служебные источники информации. Эта услуга тянет на сорок долларов. Плюс десять долларов на разные прочие, трудно поддающиеся учету мелочи. Итого двести тридцать пять долларов в сутки. Согласитесь, вполне приемлемая, я бы даже сказал небольшая для подобного рода дела сумма. Правда, здесь есть одно «но». Такая форма взаиморасчетов возможна только при условии месячной предоплаты.

Присутствующие партийцы шумно выдохнули воздух.

— В случае же, когда мне придется работать за конечный результат, я бы хотел иметь достойное за проделанную мной работу вознаграждение. Два с половиной процента от всей суммы.

— А ты говорил, у него истинно пролетарское происхождение, — тихо вздохнул Прохор.

— В любом случае окончательное решение принимать вам. Но должен предупредить, более дешевый вариант вы вряд ли найдете.

— Ну что решим? — упавшим голосом спросил Максим. Федор молча поднял руку. За ним — Прохор. Последним Максим.

— Принято единогласно.

Сдались идейные борцы за освобождение рабочего класса. Капитулировали перед превосходящими силами обрушившихся на них проблем. С первым наемным работником, с Петром Семеновичем, хоть и не напрямую, хоть через посредника, но еще как-то справлялись. Еще держали хорошую мину при все более ухудшающейся игре.

А здесь не смогли. Здесь капитулировали. Сдались на милость затребовавшего и получившего два с половиной процента победителя.

— Тогда будем считать, что наша с вами сделка состоялась, — подвел итог Александр Владимирович. — И чтобы не откладывать дела в долгий ящик и быстрее приблизиться к тому, что вы и я желаем, я бы хотел задать вам несколько вопросов. Вернее, один и самый главный вопрос — кто, кроме вас, осведомлен о партийных счетах?

— Изначально только мы, покойный Петр Семенович и еще один подполковник, который был вместе с ним.

— Фамилия подполковника?

— Лукин. Подполковник Лукин.

— Кто еще, кроме тех, кто, как вы выразились, «изначально» знал о счетах?

— К сожалению, многие.

— Кто конкретно? И как они могли узнать о том, что знали только вы, генерал и подполковник?

— Дело в том, что этот подполковник сбежал. С дискетами сбежал.

— Где он теперь?

— Погиб. То есть я хотел сказать, убит.

— Кем убит?

— Точно неизвестно. Но, может быть, Ивановым.

— Каким Ивановым? Кто такой Иванов?

— Это тоже неизвестно. Но дискеты каким-то образом попали к нему.

— Где попали?

— На улице Агрономической. Где погиб подполковник Лукин. И еще несколько человек.

— Кто их убил?

— По всей видимости, Иванов.

— С чего вы взяли?

— Генерал Петр Семенович знакомился с материалами следствия. И сообщил нам, что следствие установило, что из оружия, которым были они убиты, стрелял Иванов.

— То есть дискеты появились у Иванова после этого?

— Наверное.

— Вы пытались найти его и изъять похищенные дискеты?

— Конечно. Петр Семенович искал его все это время.

— Нашел?

— Нашел. Но взять не смог.

— Почему?

— Его бойцы были убиты.

— Кем?

— Ивановым.

Милицейский подполковник очень внимательно посмотрел на партийцев. Они несли какой-то маниакальный бред. На тему мании всеобщего преследования каким-то Ивановым.

— С чего вы взяли, что это опять был Иванов?

— Мы ничего не брали. Эту информацию нам сообщил Петр Семенович. Он расследовал гибель своих бойцов и знакомился с материалами уголовного дела.

— То есть дискеты опять остались у Иванова?

— У него.

— Кто еще из оставшихся в живых знает о дискетах?

— Мы, Иванов и, возможно, кто-нибудь из подчиненных Петра Семеновича.

— Кто? Кого вы знаете?

— Майора Сивашова и капитана Борца. Он давал нам их фамилии, когда согласовывал тех, кто поедет в Швейцарию.

— Больше никто?

— Кажется, нет.

— Ну что ж. Значит с них, с майора и капитана, и надо начинать. И еще с Иванова. Потому что пока мы не узнаем, где они находятся, мы не можем быть спокойными за свои тылы. И значит, не можем приступать к решению главной, для которой вы меня сюда пригласили, задачи. Начинать надо с них! Есть у вас какие-нибудь их координаты?

— Нет.

— Тогда постарайтесь вспомнить их имена, фамилии, отчества, возраст и любую другую информацию, которая может пригодиться мне для установления их местопребывания...

Глава 23

— Я никак не пойму, зачем мне встречаться с каким-то там Корольковым по кличке Папа? Зачем он мне нужен? — никак не мог уяснить суть поставленной перед ним задачи Иванов.

— Вам — совершенно незачем. Встреча с Папой нужна не вам — нам.

— Тогда зачем вам понадобилось, чтобы с Корольковым встречался я? Если он вам так нужен, встречайтесь с ним вы.

— К сожалению, с нами он на контакт не пойдет.

— А со мной пойдет?

— С вами — пойдет.

— Почему?

— Потому что он вас знает.

— Откуда он меня может знать, если я с ним незнаком и ни разу не видел?

— Он вас знает заочно. А нам бы хотелось, чтобы это знакомство из заочного превратилось в очное.

— Почему обязательно очное? Почему нельзя как-нибудь по-другому? Я готов вам помочь!.. Например, написать ему письмо или даже поговорить с ним по телефону. Я не хочу туда идти, чтобы знакомиться с ним лично. Почему я должен туда идти? Почему вы не можете обойтись без меня?

— Потому что существует своя логика проведения такого рода операций. Я не могу посвящать вас во все детали, но если в общих чертах, то гражданин Корольков имеет выход на агента одной из иностранных спецслужб. Один только он имеет. В силу различных обстоятельств он знает вас. И как мы предполагаем, сможет подвести вас к этому агенту для передачи определенного рода информации, которой снабдим вас мы. Понятно?

— Ни черта не понятно!

— Повторяю — агент иностранной разведки доверяет Королькову, Корольков — доверят вам, вы просите Королькова о встрече с агентом и после знакомства передаете ему полученную от нас информацию. Теперь понятно?

— Нет, непонятно! С чего это вдруг этот Корольков будет меня знакомить с иностранным агентом?

— Потому что вы его об этом попросите.

— Я попрошу?

— Вы попросите. Когда с ним встретитесь.

— Я не хочу с ним встречаться. И потом, он не станет со мной встречаться. С чего это он будет со мной встречаться?..

— Он с вами встретится. Обязательно встретится.

— Почему?

— Потому что он захочет с вами встретиться.

— Встречусь, чтобы они меня убили? — горько усмехнулся Иван Иванович. — Вы этого добиваетесь? Вы добиваетесь, чтобы они меня убили?

— Они вас не убьют.

— Как же не убьют, когда считают, что это я их тогда, в том доме. Когда вы все так подстроили, что это как будто я... Неужели они после этого меня простят?

— Нет, не простят. Конечно, не простят. Но не убьют.

— Почему не убьют, если я буду в их руках?

— Потому что они будут бояться вас больше, чем вы их. Будут бояться, что вы убьете их первыми.

— Это еще ничего не значит.

— Кроме того, место для встречи будет выбрано нами с точки зрения обеспечения возможно более полноценной страховки и будет заранее подготовлено к ней. Мы посадим в специально оборудованные и хорошо замаскированные НП наших наблюдателей и снайперов. Они будут следить за вами не отрывая глаз. Любое неосторожное движение со стороны ваших собеседников будет пресекаться выстрелом.

— А если они промахнутся?

— Они не промахиваются.

— А если меня убьют как-нибудь незаметно? Например, ножом?

— На вас будет надет легкий бронежилет.

— А тяжелый нельзя?

— Тяжелый весит сорок килограммов и заметен на теле. При этом он ненамного надежней легкого. Кроме внешней страховки, мы планируем провести ряд упреждающих мероприятий, призванных повысить мотивацию Королькова на сохранение вам жизни.

— Чего, чего?

— Мы постараемся сделать так, что вы им будете нужны живым больше, чем мертвым.

— Как так можно?

— Например, убедив Королькова, что вы обладаете информацией, которая им необходима. И которую, убив вас, они никогда не получат.

— Какой информацией?

— Любой. Но об этом вы узнаете позже. Подводя итог, скажу, что для обеспечения вашей безопасности предусмотрены, если так можно выразиться, три кольца обороны: ближнее — это бронежилет, личное оружие и ваш имидж, внешнее — несколько снайперов-телохранителей, наблюдающих за встречей из скрытых засад и группа быстрого реагирования, способная оказаться на месте в считанные секунды, и последнее — так сказать меры психологической защиты. Ну что, убедил я вас?

— Ну... Вроде да... Но все же было бы лучше, если кто-нибудь пошел на встречу вместо меня.

— И тем не менее на эту встречу придется пойти именно вам!

— Почему это?

— Потому, что у вас нет другого выхода. Или вы соглашаетесь помогать нам. Или мы перестаем помогать вам! Мы просто перестанем прикрывать вас, и Корольков с компанией рано или поздно встретятся с вами без нашей страховки.! И тогда у вас уже не будет ни бронежилета, ни снайперов, hi группы быстрого реагирования. Тогда они просто...

— Ладно, я понял. Я согласен. Что мне надо делать?

— Пока ничего особенного. Вам надо будет появляться строго определенное время в строго определенных местах.

— Зачем?

— Затем, чтобы повысить заинтересованность Королькова во встрече...

Глава 24

— Доложите готовность, — попросил в микрофон переносной рации майор Проскурин.

— Черный готов.

— Красный готов.

— Желтый занял исходные позиции.

— Синий может работать.

Все были на местах и были готовы исполнить полученный ими приказ.

— Добро. Всем готовность номер один. Начинаем через три минуты.

— Поняли вас, Белый. Начало через три минуты.

— Зеленого подготовили? Как слышите меня?

— Слышу вас. Зеленый готов.

— Нервничает?

— Есть маленько. Но в принципе держится молодцом.

— Подстрахуйте его на всякий случай.

— Есть подстраховать.

Две минуты.

Одна.

Пора!

— Пошли!

Одетого в черный кожаный плащ Иванова вытолкнули из машины, сунули в руку большой «дипломат» и показали направление, в котором ему следовало идти.

В принципе Иванов знал свой путь. Знал каждый поворот и каждую, которую ему предстояло открыть, дверь. Свой путь, отснятый на видеокамеру, он много раз видел на экране телевизора.

Повернуть направо.

Пройти в арку. Повернуть налево. Пройти пятьдесят шагов.

Зайти на крыльцо, открыть дверь и войти внутрь подъезда.

Подняться на верхний этаж.

Сесть на подоконник.

И... сидеть до особого распоряжения...

— Зеленый на месте. Черному работать, — прозвучал голос в наушниках.

Черный упал животом на грязный пол чердака. Повозился телом, уминая мешающую лечь удобно грязь. Выставил вперед обвешанную маскировочными тряпками снайперскую винтовку, припал глазом к резиновому наглазнику и отыскал нужное окно.

В окне в удобном кресле перед телевизором сидел мужчина. И медленно цедил из вскрытой банки пиво.

— Цель вижу, — тихо сказал снайпер в закрепленный возле самых губ микрофон. — Начинаю работать.

— Понял тебя. На подходах чисто. Можешь работать. Снайпер сделал несколько глубоких вдохов, потом один выдох, замер, словно закаменел, подвел перекрестье прицела к руке мужчины, пившего возле телевизора пиво, и плавно вдавил спусковой крючок.

Пуля, мгновенно одолевшая тридцать метров, отделявших ее от цели, пробила оконное стекло и пробила навылет руку и зажатую в ней банку с пивом. Мужчина, пивший пиво, вскричал и упал на пол.

— Работу сделал, — сказал в микрофон Черный. Быстро встал, несколькими движениями разобрал и уложил винтовку в специальный «дипломат». — Я готов, — доложил он.

— Красному уводить Зеленого, — приказал майор Проскурин.

— Вас понял. Уводить Зеленого.

В подъезде открылась дверь, и кто-то громко крикнул:

— Сашка! Ну ты куда делся? Нам уже идти пора... Крик был в точности такой, каким должен был быть. Иван Иванович встал с подоконника, спустился на первый этаж, вышел из подъезда и, как ему велели, не спеша прошел к арке.

Черный прошел чердак по всей длине, вылез на крышу, прошел по ней до соседнего дома, через слуховое окно спустился на чердак, по нему добрался до люка, ведущего в подъезд, и, спустившись по подъездной лестнице, вышел на улицу. Иван Иванович сел в машину, которая не спеша и не нарушая правил дорожного движения слилась с городским транспортным потоком.

— Красному, Желтому, Синему — отбой, — приказал майор Проскурин.

— Есть отбой.

— Есть отбой...

На полу квартиры, расположенной на четвертом этаже, воя, матерясь и плача, катался мужчина, так и не допивший свое пиво. Катался один из ближайших подручных Королькова Ильи Григорьевича по кличке Папа.

— Белый вызывает Розового, — сказал в микрофон майор Проскурин.

— Розовый слушает.

— Как у тебя дела по Фикусу?

— Кактус на месте.

— Понял тебя. К тебе направляется Зеленый. Будет через семь-восемь минут.

— Понял вас. Через семь-восемь минут.

— Сообщай о всех передвижениях по Фикусу.

— Есть сообщать.

Машина, в которой сидел Иванов, съехала из общего п тока машин в боковую улицу.

— Готов? — спросил сидящий на заднем сиденье человек.

— Что? — встрепенулся Иванов.

— Я спрашиваю, ты готов?

— Да, готов.

— Ну тогда иди.

— Я пошел... Что-то не получается.

— Ремень сними.

— Что?

— Ремень безопасности сними. Он тебе встать мешает!

— А-а. Ну да.

Иванов открыл и закрыл дверцу и, вспоминая подробности еще одного сто раз показанного ему кинофильма, пошел вперед: до переулка, по нему направо, налево, прямо, возле мусорных баков опять налево и прямо до второго подъезда в кирпичной пятиэтажке. Затем по лестнице до подоконника пятого этажа.

— Зеленый на месте.

— Фиолетовому, Сиреневому и Коричневому работать.

— Есть работать.

Фиолетовый протер окуляр оптического прицела и приблизил к нему глаз.

— Фикус не вижу. Повторяю — Фикус исчез из поля зрения.

— Вызываю Сиреневого. — Сиреневый на связи.

— Сообщи появление Фикуса на улице.

— Фикус на улицу не выходил. Как поняли меня?

— Понял тебя, Сиреневый. Сообщай о любых его передвижениях.

Минутная пауза.

— Сиреневый вызывает Белого.

— Слушаю тебя.

— Фикус вышел из подъезда. С мусорным ведром. Фикус направляется к мусорным бакам. Как поняли меня?..

— Говорит Фиолетовый. Вижу Фикус на подходах к мусорному баку. Вижу очень хорошо, могу работать.

Майор Проскурин на секунду замолк и задумался. Наверное, лучше было не рисковать и использовать выстрел теперь, пока Фикус досягаем. Мало ли куда он денется через минуту или две. Может, в ванну часа на два засядет или в гости к соседям уйдет.

Но, с другой стороны, выстрел на улице привлечет внимание дворовой общественности. И через них чуть не полгорода. А полгорода в задачи майора не входили.

А вот если выстрел найдет жертву в квартире, то все пройдет гораздо тише. Возможно, даже обойдется без милиции, потому что подручные Королькова ее не жалуют. И если есть хоть малая возможность, пытаются ее избежать.

— Белого вызывает Фиолетовый. Я могу работать Фикус. Прошу разрешения работать.

— Слышу тебя, Фиолетовый. Фикус на улице не работать. Повторяю, Фикус на улице не работать. Фикус работать на прежнем месте. Под крышей работать. Как понял меня?

— Понял тебя, Белый. Фикус работать на прежнем месте. Человек с ведром поднялся в квартиру, прошел на кухню, поставил ведро и стал засовывать туда новый полиэтиленовый мешок.

— Вижу Фикус, — сказал Фиолетовый, перемещая риску прицела на выставленный в сторону зад. — Разрешите работать Фикус?

Мешок никак не налеплялся на края ведра.

— От гнида склизкая! — высказал человек свое отношение к мешку и мусорному ведру.

— Коричневый?

— Коричневый слушает.

— Как подходы?

— Подходы свободны.

— Фиолетовому разрешаю работать.

Фиолетовый зафиксировал выставленный зад в прицеле и нажал на спуск.

Пуля сбоку чиркнула по двум мягким полукружьям чужого седалища, вырвав клочья мяса.

— А-а-а!

— Фиолетовый работу закончил.

— Фиолетовому уходить.

В подъезд заглянул какой-то случайный прохожий и диким криком позвал какого-то, которого все ждали, Сашку.

Иван Иванович встал с подоконника и пошел вниз.

Какими-то странными были его нынешние хозяева. Заставляют ходить по городу туда-сюда, заходить в пропахшие мочой подъезды, подниматься на верхние этажи и сидеть минут по пять, изображая полного идиота. И при этом утверждают, что это должно убыстрить его встречу с Корольковым-Папой.

Странно все это. И очень глупо...

— Фиолетовому, Сиреневому и Коричневому отбой.

— Поняли тебя, Белый, — отбой...

Глава 25

— Папа! Они отстреливают наших!

— Кто отстреливает?

— Не знаю кто. Но они уже продырявили Шныря и Гнусавого.

— Когда продырявили?

— Только что! Буквально несколько минут назад.

— Что, одновременно двух?

— Нет, Папа. По очереди. Вначале одного, потом, минут через двадцать, другого. Они их зашмаляли прямо дома!

— Из шпалеров?

— Нет, Папа, в том-то и дело, что нет! Они зашмаляли их из винтаря. Прямо через окно. Из соседнего дома.

— Они живы?

— Живы. Шнырю продырявили руку, а Гнусавому... хм...

— Куда попали Гнусавому?

— Гнусавому разнесли задницу по всей кухне. Он теперь полгода сидеть не сможет! Вообще-то, блин, им повезло. Могли, вглухую замочить! Могли башку разбрызгать вместо задницы.

— Лепил с легавыми вызывали?

— Пока вроде нет.

— И не надо. Обойдемся без них. Бери машину и вези их к нашему лепиле, который в седьмой поликлинике работает. Да не в поликлинику вези, а домой.

— Какие машины брать?

— Любые бери. «Волгу» бери.

— Папа, Гнусавый не сможет на «Волге».

— Почему?

— Папа, Гнусавый теперь не может сидеть. Ему не на чем сидеть.

— Ну бери тогда грузовую. Все!

— Папа. Тут с тобой просил поговорить Шнырь.

— Зачем поговорить?

— Не знаю, но, когда он мне позвонил, он кричал, что знает мочилу.

— Откуда он может знать?

— Папа, я не знаю. Я только сказал, что он сказал мне.

— Набери его.

Принесший новость блатной быстро стал нажимать кнопки телефона.

— Папа, он на телефоне.

— Ну? — коротко спросил Папа. По-другому он спросить не мог, потому что Шнырь был не его поля ягода. И даже не ягода.

— Папа! Он продырявил меня! Он отстрелил мне руку! У меня дырка в руке. Мне так больно, что я еле...

— Про дырку я уже знаю. Что ты мне хотел сказать?

— Папа, он хотел меня убить!

— Кто?

— Тот, который в меня стрелял. Но он промахнулся.

— Ты его знаешь?

— Я знаю его, Папа! Родной мамой клянусь! Это тот, который не убил меня, когда всех... Тогда, в доме. Когда я остался живым один. Папа, он очень обидчив. Он жмурит всех кто был тогда в доме! Папа, я точно знаю. Гадом буду! Он побил братанов там. А меня не смог. Промахнулся. И Шустрого не смог, потому что тот уехал к тебе. Но он все равно убил Шустрого, потому что не смог убить там. Он нашел его и все равно убил. И хотел убить меня. Потому что я тоже был там, но остался жив. Папа! Он жмурит всех, кто его тогда бил! Я это понял! Я это сразу понял, когда он отстрелил мне руку. Я не ошибаюсь, Папа! Я тебе это сказал, чтобы успеть. Потому что он все равно кончит меня. Он кончил всех, кто его обидел. Я остался последний. Папа, он не прощает обид! Он всегда находит тех, кто его обидел. Он под землей находит тех, кто его обидел. Теперь он...

Папа брезгливо отбросил трубку.

— Бери машины и вези их к лепиле. И вот что, первого Гнусавого вези.

— А что сказал за мочилу Шнырь?

— Глупость сказал! Сказал, что точно знает, кто в него шмалял.

— И кто?

— Сказал, что за ним гоняется тот, который наших в доме положил. Который сказал, что он Иванов. И теперь решил его добить, раз там не смог. В общем, полная дурь...

Служка неопределенно пожал плечами.

— Или, может, ты тоже так думаешь?!

— Я ничего не думаю, Папа. Здесь думаешь ты. Но, с другой стороны, почему бы и нет? Ведь Шустрого он замочил. А Шустрый тоже был там. Со Шнырем...

Папа внимательно посмотрел на своего подручного.

— Ботало ты! И он ботало! Дела нет ему гоняться по городу за каким-то дерьмовым Шнырем. И тем более за Гундосым! Велика честь будет. То, что шмальнули, — понятно. Только при чем здесь Иванов? Мало ли кто мог свести с нами счеты? Да хоть даже Сивый за свой магазин наехал. Или...

Зазвонил телефон.

— Возьми и скажи Шнырю, что ты выезжаешь.

— Это не Шнырь.

— А кто?

— Не знаю. Папа взял трубку.

— Ну что, узнаешь? — спросил голос.

— Ты кто?

— Я тот, кто тебе сегодня передал привет. Через окна твоих «шестерок».

Папа побелел и стиснул трубку в кулаке.

— Кто ты?!

— Я тот, кого ты ищешь. Я Иванов!

Иванов сидел в кабинете майора Проскурина и, глядя на его вплотную придвинувшееся лицо и на разложенные на столе листы, говорил в трубку написанный на них текст. Вернее, несколько предположительно возможных вариантов текста. Говорил по кабинетному телефону, который на АТС числился телефоном-автоматом.

— Правильно, — кивал головой майор. — Жестче! — показывал он стиснутый кулак. — Дави его! — крутил большим пальцем по столешнице стола.

Иван Иванович в точности старался следовать тексту и следовать тону, отрепетированному им с помощью преподавателя по сценической речи.

— Значит, все-таки узнал, — с усмешкой сказал Иван Иванович и, входя в роль, криво ухмыльнулся и покачал головой.

— Да, я узнал тебя! — еле сдерживая гнев, сказал Папа. И показал пальцем на телефон, чтобы с другого аппарата позвонили на АТС и узнали, кто и откуда говорит. — Откуда ты узнал мой телефон?

— Оттуда же, откуда я узнаю все, — сказал истинную правду Иван Иванович.

— Что ты хочешь?

— Я хочу справедливости. И хочу, чтобы никто не брал того, что ему не принадлежит...

— О чем ты?

Служки Папы, лихорадочно накручивая диск принесенного из соседней комнаты телефона, пытались дозвониться до телефонной станции.

— Ты знаешь, о чем.

— То, о чем ты говоришь, ты тоже не в лесу нашел.

— Но я нашел это раньше тебя!

— Это не важно. На чужие вещи все имеют равные права.

— Но кто-то чуть большие.

— Что ты хочешь от меня конкретно?

— Я хочу, чтобы ты отдал то, что по праву принадлежит мне. Хочу, чтобы ты отдал это сегодня. Тогда завтра мы разойдемся, как в море корабли.

— У меня ничего нет!

— Не верти вола, Папа! Я не какой-нибудь дешевый фраер! — грубо сказал Иванов фразу, не написанную ни в одной сценарной разработке.

Майор Проскурин удивленно вскинул брови и показал большой палец.

— Это я в кино слышал! — гордо сообщил Иванов, прикрыв трубку рукой.

Майор побелел и несколько раз ткнул пальцем в трубку.

— Ах, ну да! — кивнул Иванов и снова прижал наушник к уху.

— ...рваный, — услышал он обрывок фразы.

— Что?

— Сойди с моего пути! Гнида! Сойди! Если хочешь остаться жив! — заорал совершенно потерявший над собой контроль Папа.

— Я не уйду, пока не получу то, что принадлежит мне по праву, — напротив очень спокойно сказал Иван Иванович. — И ты все равно отдашь мне то, что мне принадлежит.

— Ты никогда ничего не получишь!

— Я думаю, ты одумаешься. Потому что если ты не одумаешься, я начну террор.

— Какой террор? Не кукарекай, петух драный, пока солнце не взошло.

Переставшая возиться у второго телефона братва притихла, глядя снизу вверх на Папу. «Петух» — это было серьезно. На «петуха» неизвестному телефонному собеседнику надо было как-то отвечать.

— Он обидел тебя! — сказал губами майор Проскурин, слушавший телефон по отводной трубке. — Обидься!

— Сам петух, — не нашелся, что сказать, Иванов. После чего снова заговорил по утвержденному генералом сценарию. Очень убедительно заговорил. — Слушай меня сюда ушами, — зловеще и очень громко сказал он, обратив внимание на поставленные против этой реплики два восклицательных знака. — Я позвоню тебе через десять минут. Если ты не скажешь «да», я буду каждый день калечить по одному твоему подручному. Каждый день — по одному! Три дня! Через три дня я начну убивать их. Одного за другим. Пока не доберусь до тебя. Последним я убью тебя. Потому что ты не хочешь отдать принадлежащую мне вещь!

— Молодец! — показал майор. И тут же добавил уже в полный голос: — Круто ты с ним!

Иван Иванович смущенно потупил взор. Папа стоял с трубкой, прижатой к уху, еще две или три минуты после того, как по ней зазвучали гудки. Так с ним никто не разговаривал. Очень давно не разговаривал. А может быть, вообще не разговаривал.

Он зло отбросил трубку и взглянул на своих подручных. Так взглянул, что те шарахнулись в сторону...

— Откуда?! — резко спросил он.

— Мы ничего не узнали, Папа! Он звонил с телефона-автомата.

— Что?!

— Папа, мы здесь ни при чем! Так сказали на станции.

Упавший на пол телефон зазвонил снова. Все смотрели на него, но никто не решался его поднять.

— Дайте! — сказал Папа.

— Десять минут истекли. Что ты решил? — спросил уже знакомый голос.

— Да пошел ты!..

— Тогда я открываю счет, — предупредил голос. Папа снова швырнул телефон на пол. Но на этот раз так, что из него, словно взрывом, выбросило все внутренности...

— Он отказал, — чуть даже виновато сказал Иван Иванович.

— Очень хорошо, что отказал, — приободрил его майор. — Он и должен был отказать. Кто дольше ломается, тот потом сильней любит, — и тут же поднял к лицу рацию. Смешков! Да я, Проскурин. Готовь машины на выезд. В полном объеме готовь. Да, всех. Как сегодня днем. Выезд через сорок минут. И вы собирайтесь, Иван Иванович.

— Мы куда-то снова едем?

— Едем. Снова. Едем продолжать то, что не успели доделать днем. Собирайтесь. Выезд через сорок минут.

— И что мне надо будет делать?

— Что делать? Ничего нового не делать. То есть делать совершенно то же самое, что вы уже делали. Ходить по адресам, которые мы вам укажем...

«Все-таки странные люди, — вновь удивился про себя Иван Иванович. — Полдня таскали его по всему городу с чемоданом. И снова хотят делать то же самое! Снова таскать чемодан по городу. Ну очень странные люди!..»

К исходу дня в городе имело место быть еще одно странное происшествие. Одному два года нигде не работающему, имеющему две судимости гражданину на его даче неизвестные хулиганы из ружья практически напрочь отстрелили правое ухо...

Глава 26

— Ты мне можешь объяснить, зачем тебе эти дела, Саша.

— Объяснить не могу. Могу только сказать, что надо. Кровь из носу как надо.

— Но ты же не первый год в нашей системе, ты же понимаешь, что уголовные дела попадают под категорию документов строгой отчетности. Их нельзя раздавать направо и налево.

— Я не «право» и не «лево».

— Я не хотел тебя обидеть.

— Меня нельзя обидеть. Я толстокожий.

— Значит, не скажешь?

— Я же сказал — не могу.

— Но я надеюсь, ты не собираешься их подчищать?

— Если бы я хотел их подчищать, я бы к тебе не обращался. И кроме того, насколько я осведомлен, что там настолько много мертвяков, что, даже если вырвать половину листов, это ровным счетом ничего не изменит.

— Ну вообще-то верно.

— Ну и что ты мне скажешь?

— Скажу, что пока не знаю. Дела находятся в ведении следователей.

— Но ты же их начальник.

— Но непосредственно отвечают за них они. Я не более чем администратор.

— Никогда не поверю, что ты не можешь с ними поладить. Я точно такой же администратор, как и ты, и знаю все твои потенциальные возможности. Потому что располагаю точно такими же.

— Хорошо. Я попробую тебе помочь их посмотреть. Но только если без выноса.

— Конечно, без выноса.

— Я возьму эти дела себе. Для ознакомления. На какую-нибудь из суббот.

— На ближайшую субботу. Мне они нужны на ближайшую субботу. На следующую будет поздно.

— Ладно, на ближайшую. Но с уговором, чтобы смотреть только в моем кабинете.

— Согласен. Только в твоем.

Александр Владимирович положил трубку и долго ежился в своем добротном подполковничьем мундире. Не привык он просить. Вернее, уже отвык. Потому что привык приказывать и отдавать распоряжения. И привык, что эти приказы и распоряжения мгновенно выполняются.

И вообще, за последние несколько дней ему много чего пришлось делать такого, от чего он отвык. Начиная с того собеседования, на которое его притащил дядя Федор. Тогда, в детстве, дядя. А теперь непонятно кто, потому что Александр Владимирович сам дядя. Притащил и даже нормально не объяснил для чего. Сказал только, что нужно деньги выручать.

Несколько раз подполковник деньги уже выручал. У должников выручал, которые их никак не хотели отдавать отчаявшимся кредиторам. Но отдавали, когда он, под каким-нибудь благовидным предлогом, например оскорбление работника правопорядка при исполнении им служебных обязанностей, запирал строптивых должников в следственный изолятор. По личному знакомству с начальником этого ведомства запирал. Через сутки пребывания там «по знакомству» самые строптивые должники готовы были вернуть долг вдвое.

Но то были не более чем отданные в долг или под проценты деньги его знакомых или знакомых их знакомых. И были небольшие деньги. А здесь... Здесь деньги были совсем иные. И именно поэтому Александр Владимирович согласился на предложение приятелей дяди Федора.

Правда, потом, когда вспомнил все перипетии разговора, — пожалел, что согласился.

Но потом, прикинув; о каких деньгах может идти речь, снова решил, что поступил правильно. В конце концов, такой шанс выпадает один раз в жизни. И обычно кому-нибудь другому. А тут ему!

Правильно, что согласился. Потому что неизвестно, что в этом терзаемом внутренними противоречиями государстве будет завтра. И еще менее известно, будут ли кому-нибудь нужны подполковники милиции.

Но, согласившись, подполковник почти тут же столкнулся с рядом сложностей. Например, с тем, что работать надо не подчиненном ему коллективе, к чему он привык, а одному Так сказать, быть единому во всех лицах. И запросы рассылать, и информацию добывать, и перепроверять...

День он пребывал в некоторой растерянности, но потом вспомнив уроки молодости, где он не один год проходил опером и следаком, взялся за дело.

Для начала запросил в адресном бюро координаты разыскиваемых милицией лиц — майора Сивашова и капитана Борца. Ну то есть в запросе, конечно, не было указано, что разыскиваемые лица майор и капитан. Просто граждане Сивашов и Борец. Плюс имена, отчества и примерный год рождения.

Проживающих в городе Сивашовых и Борцов было несколько. Злоупотребляя своим служебным положением, Александр Владимирович позвонил участковым инспекторам и попросил их навести справки по гражданам, проживающим по адресу... Кто они, где работают, какой образ жизни ведут. Образ жизни — для отвода глаз. Потому что участковых всегда спрашивают в первую очередь про образ жизни.

Большинство кандидатур, представленных адресным бюро, отпали сразу. Кто-то был инвалидом и по этой причине практически не выходил из квартиры, кто-то был горьким пьяницей, а большинство не имели никакого отношения к армии. Кроме двух адресатов. Эти двое — да, действительно служили в Вооруженных Силах, потому что, по свидетельству соседей, иногда ходили в форме.

При этом одного дома не видели уже много дней. А про второго сказали, что он умер...

— Умер?! Как так умер?!

— Так — умер, — повторил участковый по телефону.

Говорят, дотла сгорел в собственной даче.

— Отчего возник пожар? — спросил подполковник.

— Точно неизвестно, но вроде как взорвался баллон с пропаном. Эти баллоны вечно взрываются.

— Расследование пожара кем-нибудь проводилось?

— Наверное, проводилось. Наверное, пожарниками. Но точно я сказать не могу...

Итак, выходит, что майор Сивашов умер. Причем умер при весьма странных обстоятельствах. Потому что взрыв баллона на даче майора, который должен был ехать добывать деньги в Швейцарии, обстоятельство странное. Вернее сказать, архистранное.

«Навести справки в горпожарнадзоре по факту пожара на даче гражданина Сивашова», — написал Александр Владимирович памятку в свой служебный блокнот.

Но в любом случае майор Сивашов перестал быть конкурентом в деле борьбы за золото партии. Против фамилии майора Сивашова можно поставить жирный минус.

Теперь по пропавшему капитану Борцу...

Александр Владимирович набрал номер телефона еще одного участкового, на территории которого проживал Борец.

— Вы у кого спрашивали про гражданина Борца? — спросил он у участкового.

— У соседей.

— А у родственников?

— У гражданина Борца родственников нет. Только мать в деревне, где-то в Тверской области.

— Так, может, он у матери?

— Нет, у матери нет.

— Почему?

— Она соседям звонила и спрашивала, почему ей сын давно не звонит.

— Так, может, он после этого к ней приехал? Вот что, узнай-ка у соседей ее адрес, а лучше телефон. И адреса и телефоны всех прочих, известных соседям родственников, приятелей и любовниц.

— Любовниц тоже?

— Любовниц в первую очередь!

— Ладно, спрошу.

— Впрочем, нет, не надо. Лучше попроси кого-нибудь из соседей, раз родственников нет, написать заявление о его розыске. Ну, мол, пропал человек, две недели дома не появляется, что общественность беспокоится, и все такое прочее. Пусть они заявление тебе передадут, а ты его в отделение унеси, а отделение пусть мне его перекинет. Ну вроде как для сверки по неопознанным трупам, которые проходили у меня. Только сделай все не как обычно, а очень быстро. Сделаешь?

— Сделаю. Чего не сделать. Сегодня же и сделаю. Раз надо.

— Тогда все. Надеюсь на тебя...

Сейчас участковый возьмет у соседей пропавшего гражданина Борца заявление о его пропаже, и подполковник милиции Громов получит возможность провести официальное расследование по поводу пропажи человека.

Конечно, когда такое заявление идет обычным порядком, оно идет неделями и никуда не приходит. Но этот случай особый. Здесь никаких проволочек не будет. Здесь машина розыска заработает на полную мощность.

Потому что так надо подполковнику Громову. Которому очень нужен тот пропавший гражданин. Нужен капитан Бо