/ Language: Русский / Genre:sf_action / Series: Мембред сегодняшнего дня

Мертвоград

Алексей Калугин

После Исхода Москва превратилась в мертвый город. Да, в нем еще живут люди, но каждую минуту они могут стать жертвами монстров – гастов или гуллов – или, что еще страшнее, сами переродиться в подобных чудовищ. Алкоголь, наркотики, тупая музыка, дебильные шоу по телевидению и убийства, убийства, убийства – таков теперь удел обитателей Мертвограда. Загадочная Гильдия чистильщиков, подменив собой правительство, пытается странными и жестокими методами поддерживать порядок. Но разве возможно навести его на «пире во время чумы»?

Однако на очередной вызов мчится «неотложка» чистильщиков. Именно санитару Игорю Пескову по прозвищу Гибер предстоит сделаться тем камешком, который увлечет за собой камнепад событий и или погребет обреченный город, или проломит стену отчаяния и страха…


Мертвоград Эксмо Москва 2010 978-5-699-44986-6

Алексей Калугин

Мертвоград

Если тебе кажется, что все в порядке, это еще не значит, что система работает.

Император Ху

«Неотложка». Санитары

Ночной город сияет огнями, будто зовет куда-то.

Зачем?

Странно, но кажется, что после Исхода людей в городе стало больше. На улицах постоянная сутолока. Лоточники и зазывалы, юродивые и бродячие проповедники, наркоманы и наркоторговцы, проститутки и жулики, ищущие легкой добычи, безработные, высматривающие возможность быстрого заработка, просто шатающиеся без дела. Последних большинство. Всех тянет на улицу. Как будто страшно им оставаться в своих квартирах, наедине с телевизорами, транслирующими только развлекательные программы для жертв лоботомии. Ни истории, ни новостей. При слове «культура» рука тянется к бутылке. Даже фильмов серьезных не показывают. Как будто весь мир сошел с ума и хохочет с утра до ночи и всю ночь напролет, до рассвета. Так и будет надрываться от смеха, пока не задохнется и не околеет, подавившись собственной блевотиной.

Ночь раскидывает вокруг сеть своих черных щупалец. Толстые, упругие, маслянистые, они сжимаются кольцами вокруг домов; цепляясь за окна, лезут на крыши. Они хотят коснуться всего, всего, что есть в городе.

Парень в широченных синих штанах и желтой кофте, с морковкой в руке, неумело и нелепо приплясывает под грохот стоящего позади него на перевернутом ящике бумбокса.

Волосатый малый что-то невнятно бубнит под гитару и будто ловит зубами губную гармошку.

Размалеванная до полного беспредела рыжеволосая дамочка в короткой кожаной юбке и пушистом апельсиновом топике, с сигаретой в руке прогуливается вдоль тротуара. То ли клиента высматривает, то ли просто покурить вышла. Кому надо, тот разберется.

Два бородатых мужика о чем-то спорят, агрессивно, но беззлобно, то и дело выдергивая из рук оппонента початую бутылку.

И все это на залитой ярким электрическим светом улице. На фоне сияющих витрин. Как будто канун грандиозной предпраздничной распродажи.

Игорь смотрит на все это из кабины «неотложки» с зеленым крестом, и кажется санитару, будто город посылает ему, именно ему какие-то знаки. Вот только понять, расшифровать их ему никак не удается.

– Ты когда спал последний раз?

– А что?

– Паршиво выглядишь.

– Как обычно.

– Нет, обычно паршиво, но не настолько.

Игорь провел ладонью по заросшему колючей щетиной лицу.

Сколько дней он не брился. Три? Может быть, четыре?

Нет, лучше спросить иначе – когда он перестал считать дни?

Сегодня, когда он заступал на смену, Молчун окинул его недовольным взглядом, но ничего не сказал. Как обычно. А что он скажет, когда у него санитаров работоспособных раз-два и обчелся.

Поначалу Игорь никак не мог понять, откуда на лице Молчуна это неизменное выражение вселенской скорби. Пока кто-то, да, может, тот же Верша, не рассказал ему, что прежде, до Исхода, Молчун был военным медиком и носил на погонах майорские звездочки.

Крепко держась за баранку, Верша смотрит вперед, на освещенную фарами дорожную разметку, так, будто читает зашифрованное послание, адресованное грядущим поколениям.

– Ты так себя угробишь… Слышишь, что ли, Гибер?

– Ага…

– Ну, и кому от этого лучше станет?

– Никому.

– Вот то-то и оно!

Верша точно знает когда, что, как и почем. В тех случаях, когда дело касается других, а не его самого.

Глянув на часы, Верша резко крутанул руль. Скрипнув тормозами, машина свернула в проулок.

– За полночь уже. Перекусить пора. Тут неподалеку есть китайский ресторанчик. Хочу говядину с лапшой.

– Может быть, просто пиццу возьмем?.. Или блинов?

– Хочу говядину с лапшой!

Игорь не любил китайскую еду, но спорить не стал. Верше ежели что в голову втемяшится, так его уже не переубедить. Каждый раз, когда они вместе на ночное дежурство выезжали, Верша тащил его в китайский ресторан. И каждый раз, часа через два после этого, он начинал жаловаться на газы в животе.

Ударив ногой по педали тормоза, Верша остановил машину в нескольких сантиметрах от нахально вывалившегося на дорогу старика в замызганном длиннополом пальто с меховым воротником, толкавшего перед собой тележку с огромным плоским телевизором.

– Ну, куда тебя несет, старый? – беззлобно, а только так, для порядка, заорал, выглянув в окошко, Верша. – Жить надоело, да?

Старик даже не глянул в его сторону. Но ответил таким отборным матом, что Верша от изумления рот разинул.

– Нет, ну, ты слыхал?! – спросил он, растерянно глядя вслед старику. – Надо было этого гнуса переехать! Точно! В следующий раз тормозить не стану! Я ему, можно сказать, жизнь спас! А он меня, ты слышал, куда послал?.. Пень бородатый!..

Машина нырнула под мост, выехала на Бутырскую и едва не врезалась в стоящий поперек улицы троллейбус.

– Да что ж это такое делается!

Отчаянно сигналя вставшим позади него машинам, Верша начал сдавать назад. Задние делали то же самое, но очень неохотно. Чтобы объехать брошенный троллейбус, Верше пришлось проявить все свое мастерство.

– Может, с патрульными связаться? – предложил Игорь. – Пусть уберут троллейбус.

– Да они все равно до утра заниматься этим не станут, – равнодушно махнул рукой Верша. – А к утру, глядишь, и хозяева объявятся… Кто-то ведь пригнал его сюда.

– Пригнал. Только непонятно, откуда и зачем. Из наземного транспорта только маршрутки остались.

– Электрички еще ходят.

– Ходят, только недалеко.

– А нам далеко и не надо, – хохотнул Верша.

У главного входа на Савеловский вокзал горел большой костер, разложенный прямо на мостовой, меж ларьков.

– Это что ж за празднество такое? – вытянул шею Верша.

– А какое сегодня число?

– Тринадцатое.

– А месяц?

– Ты что, Гибер, совсем спятил? Может, тебе и год сказать?

– Успокойся, пошутил я.

– Дурацкие у тебя шуточки… Честно, Гибер, я подумал, что у тебя на самом деле крыша съехала.

– Тринадцатое мая. – Игорь достал из кармана тифон, включил календарь и ткнул пальцем в сегодняшнюю дату. – День явления Фатимской Божьей Матери.

– Ну да, – хохотнул Верша. – И по этому поводу народные гулянья в чумном городе.

– А еще сегодня пятница.

– Пятница тринадцатое? Это уже ближе к теме… Знаешь, Гибер, я хочу как-нибудь на камлание «Оков» посмотреть. Так просто, ради интереса. Говорят, у них забавно.

– Кто говорит?

– Ну… Мне сосед рассказывал. Он у «Оков» вроде агитатора – ходит по домам, листовки раздает…

Взвыла, будто насмерть перепуганная, бортовая рация.

– «Зебра», это «Линия»! Срочный вызов!

– Гибер, не отвечай, – зашептал Верша, словно боялся, что на другом конце линии его могут услышать. – Давай сначала поедим…

– «Зебра»! Срочный вызов! Ответьте!

Голос у Молчуна почти умоляющий. Вот так послушать его, и не скажешь, что был когда-то военным. Хоть бы одна командирская нотка.

– «Зебра»!..

– Надо ответить.

– Да брось ты, Гибер!..

Верша даже руку протянул, чтобы помешать напарнику ответить, но Игорь все же успел щелкнуть клавишей бортовой рации.

– «Линия», я – «Зебра»! Что там у нас?

– Сырец на Второй Хуторской улице.

– Кто именно?

– По всей видимости, гаст или гулл.

– Ну, надо же! – хохотнув, ударил ладонью по рулю Верша. – Они до сих пор гастов от гуллов отличать не научились!

– Тварь одна? – спросил Игорь.

– Вроде одна. «Неотложку» вызвала пожилая семейная пара, заметившая странное существо во дворе дома.

– Из окна?

– Да.

– Из окна они и обдолбанного нарка могли за сырца принять.

– Могли. Но мы обязаны проверить.

Судя по голосу, Молчун, как всегда, чувствовал себя виноватым. За все и вся. Игорь не выносил, когда он начинал говорить таким тоном.

– Пострадавшие?

– По словам свидетелей, тварь пытается атаковать прохожих, но не очень активно.

– Не очень активно – это как? – криво усмехнулся Верша.

– Вызов принят. Через десять минут будем на месте.

– Патрульных попридержите! А то ведь начнут палить во всех подряд, не разобравшись, что к чему!

Верша включил сирену.

На крыше «неотложки» забегали желто-зеленые огни.

Ехавшие впереди машины шарахнулись в стороны.

– Понял… Спасибо, «Зебра».

Игорь щелкнул выключателем.

– Надо же, – насмешливо качнул головой Верша. – Молчун поблагодарил меня за то, что я остался голодным.

– Давай, давай, Верша! Набирай скорость!

– А я что делаю?

О, да!

Заслышав вой сирены, машины тут же прижимались к обочине, уступая первую полосу фургону с зеленым крестом. Зеленый крест был все равно что пропуск в ад. Вам с нами по пути? Нет? Тогда – в сторону! «Неотложка» чистильщиков – это вам не патруль! Патрульные – они с живыми дело имеют! Как правило.

С патрулем мирные граждане связываться не любили. Хотя те, не в пример былой милиции, вели себя предельно корректно. Особенно после того, как вышел приказ о расстреле мародеров на месте задержания. Ну чего, спрашивается, собачиться с человеком, если его можно просто пристрелить. Причем на совершенно законных основаниях. Правда, чей это был приказ, никто точно не знал. Версия о том, что патруль выполняет прямое распоряжении Гильдии чистильщиков, казалась самой правдоподобной. Все высшие чины, попы и руководство города первыми рванули из столицы, как только стало ясно, что заражение приобретает неконтролируемый характер и едва ли не у каждого, невзирая на должность и размер банковского счета, есть шанс обернуться сырцом. Жизнью столицы и прочих зараженных территорий теперь управляла Гильдия. Но верить в это никто не хотел. Упорно и тупо. Возможно, потому, что в прежние времена, до Исхода, о чистильщиках рассказывали и писали только всяческую ахинею и чистой воды бред:

«Тайное правительство, пришедшее к власти в день распятия Христа».

«Кто стоял за спиной Ленина, Сталина, Гитлера и Мао».

«Год 2012: Конец мировой цивилизации или возрождение Гильдии чистильщиков?»

Хотя, быть может, в этом и заключался замысел чистильщиков? Никто не знал о них ничего. Кроме того, что они существуют – в этом, пожалуй, не сомневался никто. Они рассказывали о себе только то, что сами хотели. Прочие же публикации создавали вокруг Гильдии ореол таинственности. А источник их силы и власти оставался тайной за семью печатями. Даже после того, как сама Гильдия вышла из тени на свет. То есть впервые официально признала факт своего существования.

Как правило, люди относятся с настороженностью и опаской к тому, что не могут понять. От чистильщиков же шарахались, как от чумы. Словно и правда заразиться боялись. Как будто они не боролись с заразой, а сами были ее источником. Быть может, все дело в том, что Гильдия сама назначила себя ответчиком за все, что происходит?

А что бы стало с городом, если бы не Гильдия?..

Все катилось кувырком, и все казалось неправильным.

Ну и ладно! Кому какое дело?

Многие так просто отказывались признавать сам факт существования Гильдии чистильщиков. Наверное, так им было проще принять съехавшую набекрень реальность. В новой и без того извратившейся до полного безобразия картине мира они не хотели оставлять место еще и для Гильдии. И без нее тошно было. А Гильдии было все равно. Чистильщики делали свое дело. И этим они отличались от прежних властей. Чистильщики существовали как объективная реальность, вне зависимости от того, верили в них или нет. И в этом было их принципиальное отличие от бога.

Снова развернувшись под мостом, машина вырулила на Вятскую и понеслась вперед, набирая скорость.

Быстрее… Еще быстрее…

Огни за бортом мелькают, скачут, сливаются в сплошные линии.

Игорь выставил руку в окно и почувствовал упругий поток прохладного ночного воздуха.

Скорость – только она давала ему ощущение жизни. Чем выше скорость несущейся по шоссе машины, тем больше шансов у ее пассажиров умереть.

– Быстрее!.. Быстрее!..

При аварии на скорости свыше ста двадцати километров в час, как правило, никто не выживает. Не спасают даже ремни безопасности.

– Еще быстрее!..

Бац – и все!

– Гибер! Ты сумасшедший! – кричит Верша и хохочет во всю глотку.

– Я знаю!.. Быстрее!

Машины отскакивают в стороны, как бильярдные шары, разбитые точным ударом.

Фабрика «Свобода». Разворот на Первую Хуторскую.

– Ну, куда ты прешь? Куда?..

Ударив бампером, «неотложка» вынесла на тротуар неудачно попытавшуюся обогнать ее розовую «Хонду».

Игорь сдавленно хохотнул. Он не любил сидеть за рулем. И ему не нравились мелкие полуспортивные машинки, юлившие в дорожном потоке, будто сардинки, уверенные, что на них хищная пасть не найдется.

Едва вырулив на Вторую Хуторскую, чистильщики сразу увидели зевак, собравшихся на углу дома. Это в первом-то часу ночи. Словно дел у них других не было.

Выпрыгнув из кабины на асфальт, еще не остывший после убийственной дневной жары, Верша красиво, как в кино, передернул затвор итальянского «Спектра» со снятым прикладом. Маленький, аккуратный, как игрушка, пистолет-пулемет – штатное оружие чистильщиков, работающих на улице.

– Так! По какому поводу собрание?

Игорь обошел машину с другой стороны и встал чуть позади Верши, держа в одной руке автомат, в другой – чемоданчик первой помощи.

Зеваки, собравшиеся на углу дома, не сказать что выглядели странно. Обычные ночные прохожие – безликие, будто смазанные лица, мелькающие в потоке точно таких же невыразительных полумасок. Странными делало их то, что они вдруг собрались вместе. Ночью. Под фонарем, горящим так ярко, будто он призван был уничтожить все тени. Чтобы сорвать покров с истины, разумеется.

Тринадцать-четырнадцать человек. Что они делают ночью на улице? Двое молодых парней в темных ветровках с капюшонами здорово смахивают на драгдилеров. Хотя на самом деле могли быть законопослушными гражданами и даже успевающими студентами одного из московских вузов. Не особенно престижного, но дающего законный диплом о высшем образовании. Который, наверное, еще кому-то зачем-то нужен. А наркоторговцем запросто мог оказаться молодой мужчина приятной наружности, в строгом деловом костюме, с темно-коричневым чемоданчиком-дипломатом в руках. Большие очки в роговой оправе делали его похожим на Бадди Холли. Кто он? Клерк, шедший с работы и задержавшийся, чтобы посмотреть, что тут происходит? Это какая же контора закрывается в полночь?.. Двое пожилых мужчин в поношенных спортивных костюмах, с красными одутловатыми лицами и несколько осоловевшими взглядами – страдающие бессонницей пенсионеры. Скорее всего, местные. Соседи. Вышли, чтобы пивом убить ночной недуг. И, судя по оттопыренным карманам, уже успели прогуляться до ближайшего ларька. Существует множество способов прикончить себя. Выбор конкретного зависит от того, насколько сильно ты любишь или ненавидишь то, что заключено в твоем теле. Можно пустить себе пулю в лоб – быстро и бесповоротно. А можно медленно и планомерно разрушать свою печень – метод вполне надежный, но вот концовка непрезентабельная. Все равно что в собственном дерьме утонуть…

Женщина среди зевак только одна. Далеко не молодая и крепко пьяная. В розовом банном халате, в нелепо съехавшем набок парике, с комично размазанной по лицу косметикой и сигаретой, нахально торчащей из угла рта. Увидав санитаров, она удивленно сказала: «О!» – и принялась хлопать в ладоши.

– Н-да, – картинно цокнул языком Верша. – Вижу как минимум пять кандидатов для психушки.

Не прекращая хлопать, пьяная тетка согласно мотнула головой.

– Точно!..

– Кто вызвал «неотложку»?

Зеваки искоса, настороженно поглядывали друг на друга. И молчали. Как будто связанные порукой.

– Ну, ладно, а тварь-то где?

Стоявшие на тротуаре медленно, с неохотой вроде расступились.

– О дьявол!..

Верша вскинул автомат, целясь в голое, грязное человекообразное существо. С расцарапанными плечами и свалявшимися, будто кусок войлока, волосами. Существо сидело на корточках возле выкрашенной желтой краской кирпичной стены, упиралось согнутыми кистями рук в асфальт и хищно дергало губами, не то рыкнуть пытаясь, не то зубы скаля неумело.

– Гаст! – уверенно поставил диагноз Верша.

– Странный какой-то, – с сомнением поджал губы Игорь. – Недоделанный…

– Незавершенная трансформация.

– А раны на плечах?

– Она, тварь эта, по асфальту каталась, – объяснил один из любителей ночного пива. – Вот и подрала шкуру-то.

Мужик-то мог и не в курсе быть, а вот чистильщики точно знали, что на теле сырца любые раны заживают быстрее, чем на пресловутой собаке. А мелкие ссадины и царапины, вроде тех, что украшали плечи присевшей на корточки и злобно шипящей твари, так и вовсе на глазах затягивались. Регенерация, жуть ее.

Позади гаста, у самой стены, лежала девушка. С растрепанными светлыми волосами, в прямой серой юбке, задранной выше колен, и белой порванной блузке. Открытые участки тела искусаны в кровь. Волосы с куском кожи наполовину сорваны с головы и съехали на сторону, будто парик у пьяньчуги. Ужасная рана на шее, из которой торчал кусок разорванной трахеи, не оставляла никаких надежд на то, что девушка могла быть еще жива. Неподалеку от нее, вжавшись спиной в стену, сидел парень в синих джинсах и черной майке без рукавов. Парень тоже был перемазан кровью, но, судя по всему, не своей. Во всяком случае, обильно кровоточащих ран на его теле заметно не было. Парень сидел, скорчившись, зажав голову локтями, и, видимо, пребывая в шоковом состоянии, даже не помышлял о бегстве. Хотя в подобной ситуации любая попытка бегства закончилась бы тем, что гаст напал бы на него со спины и либо свернул не в меру строптивой жертве шею, либо размозжил голову об асфальт. Кровожадности гастам было не занимать. Даже гуллы по сравнению с ними были в этом отношении куда более сдержанными.

– Ща, я пристрелю его. – Верша прицелился в тварь.

– Нет, постой.

В принципе, Верша был прав. Если бы рядом находились патрульные, можно было бы попытаться поймать гаста живым. Медики всегда рады живым особям. Особенно таким, как эта, – не до конца трансформировавшимся. Что за исследования проводили медики, санитарам знать не полагалось. В Гильдии так уж заведено – каждый занимался только своим делом. Хотя кем заведено? Когда? И, пожалуй, самое главное, с какой целью?.. Подобные вопросы задавать тоже не полагалось. Да и кому их задашь? Молчун, как полагал Игорь, знал не больше его самого. Он идеально подходил для своей должности, потому что не задавал никаких вопросов и не говорил лишнего. Игорь полагал, что медики пытались разобраться с тем, что происходит в организме человека, когда он превращается в тварь. И, наверное, искали способ повернуть этот процесс вспять. Ну а чем еще они могли заниматься в своей лаборатории?.. Дело, несомненно, нужное. Однако ж пытаться взять живого гаста вдвоем – затейка за гранью безумия. Тварь придушит их, как котят. А потом еще и поглумится над телами. Любит гаст это дело. Ох как любит. Поэтому пристрелить его было самым правильным решением.

Однако что-то останавливало Игоря.

– Чего ждем-то?.. Когда он еще кого-нибудь загрызет?..

Игорь и сам не мог понять, почему он медлит. Но что-то с этим сырцом было не так. Определенно – не так… Хотя, с другой стороны, так или не так – какая разница? Гаст он и есть гаст. Прикончить – и делу конец.

Хищно разинув пасть с уже полностью трансформировавшимися звериными клыками, гаст бросился на размалеванную дамочку. Та, взвизгнув, шарахнулась назад и оступилась на бордюре. Пожилой мужчина в спортивном костюме с оттопыренными карманами хотел было ей помочь. Но закончилась эта неловкая попытка тем, что оба в обнимку завалились на асфальт.

– Глянь! – Парень в куртке с капюшоном радостно толкнул приятеля локтем в бок. – Брюлово!

О ком это он, подумал Игорь, о кувыркающейся на асфальте парочке или о гасте?

Гаст, сделав два прыжка вперед, внезапно схватился руками за горло, как будто на нем захлестнулась невидимая петля. Изогнувшись в спине, гаст развернулся на пятках, попытался было подпрыгнуть, но упал неловко на бок и, повизгивая, будто побитый пес, пополз на прежнее место к стене.

Сидевший у стены парень, должно быть, решил, что тварь утратила бдительность. Вскочив на четвереньки, он решил дать деру.

Глупец!

Гаст настиг его одним прыжком, схватил за голень и дернул так, что парень грудью проехался по асфальту. А гаст тем временем впился зубами в его икру.

– Хоп!

– Стой!

Верша нажал на спусковой крючок.

Мозги гаста кровавым плевком разлетелись по стене.

Тварь тупо ткнулась лбом в асфальт.

Парень вырвал ногу из скрюченных, будто сведенных судорогой, пальцев сырца и, подвывая, пополз куда-то.

– Эй! – щелкнув пальцами, Верша указал на наркоторговца с дипломатом. – Попридержи его!

Бадди Холли улыбнулся, пальцем поправил очки и поставил ногу ползущему парню на спину.

– Отцепись от меня, урод!

Размалеванная дамочка влепила звонкую пощечину своему случайному кавалеру.

– Дура, – с тоской ответствовал тот.

Причиной тоски было не то, что робкие попытки мануального ухаживания были на корню пресечены, а то, что находившаяся в кармане штанов бутылка пива раскололась при падении. Теперь и пива не было, и штаны остались мокрыми. Все старания – впустую.

Верша поставил автомат на предохранитель и опустил ствол.

– Ну, теперь можешь сказать, что не так?

– Видел, как тварь перевернулась в воздухе?

– Ну, да. Его шоггот за горло держал.

– Не было шоггота.

– Как это – не было?

– Вот так. Не было и нет.

– Да ну тебя, Гибер! У тебя с недосыпу в башке свинец!

– Сам посмотри!

Игорь выдернул из нагрудного кармана Вершиной куртки красно-синие пластиковые очки. В таких очках дети волшебные трехмерные картинки рассматривают. И, как ни странно, через них можно углядеть гнездо шоггота. Другой вариант – расфокусировать зрение и смотреть не на предметы, а как бы за них. Но это не у каждого получается. Вот Верша, например, без очков не может ничего увидеть на псевдотрехмерной картинке. Хоть убей.

– Точно, нет гнезда, – убрав очки, Верша озадаченно посмотрел на напарника. – Откуда же тварь недоделанная?

Игорь непонимающе пожал плечами.

– Господа! – поднял руку Бадди Холли. – Мне его еще долго держать?

Он указал на парня, придавленного к мостовой.

– А что, устал уже? – недружелюбно глянул на потенциального наркоторговца Верша.

– Нет, но у меня свои дела…

– И что теперь?

Верша был явно настроен втянуть Бадди Холли в ссору.

Где-то очень далеко послышался вой патрульной сирены.

Собравшиеся поглазеть на тварь ночные гуляки занервничали. Встреча с патрулем явно не входила в планы ни одного из них.

Первой исчезла пьяная тетка. Она смоталась быстро и по-тихому. Следом за ней потопали к ларьку двое выпивох в спортивных костюмах. Возвращаться назад они, скорее всего, не собирались.

Игорь посмотрел на суетливо оглядывающихся парней и очкастого наркоторговца, от желания поскорее убраться едва не приплясывающего на спине у пострадавшего. И вдруг, широко улыбнувшись, раскинул руки в стороны:

– Всем спасибо! Все свободны!

И – никого не стало.

В какой-то момент Игорю подумалось, что даже мертвецы поднимутся и скроются в мерцающей разноцветными огнями ночи. Как в рекламе мороженого «Зомбушка».

– За что я люблю нашу работу, – пафосно изрек Верша. – Так это за то, что людям нравится смотреть на то, что мы делаем! – Он искоса глянул на Игоря и, непонятно с чего, вдруг подмигнул: – Кем займешься? Раненым или мертвыми?

– Раненым. – Игорь кинул автомат в кабину и с чемоданчиком первой помощи направился к лежащему на мостовой парню.

– А мне все равно! – ни к кому не обращаясь, Верша развел руками. – Да! Абсолютно все равно!.. Знаешь, Гибер, что я больше всего не люблю?

– Ночные дежурства. – Игорь поставил чемоданчик на тротуар и присел на корточки.

– Лицемерие! – вознес указательный палец к темным, безмолвным и абсолютно безразличным ко всему небесам Верша.

Игорь осторожно перевернул раненого на спину. Достал влажную антисептическую салфетку и быстро протер ему лицо и руки – от плеч и до кистей. Ран было не так уж много. И, пожалуй, самая неприятная – последняя. На икре, в которую вцепился зубами гаст.

– Это ты к чему?

– К тому, что мертвые не лицемерят.

Верша открыл свой чемоданчик, гораздо меньших размеров, чем у Игоря, достал из него самый обычный поршневой шприц и пару ампул. Действуя почти на автомате, чистильщик вскрыл ампулы и пустил мертвому гасту по вене сначала двадцать кубов нитрата серебра, а затем – десять кубиков инсулина. Это было необходимой мерой предосторожности. После такого коктейля любая тварь, какой бы живучей она ни была, концы отдаст. Но вот то, что после инъекции инсулина у мертвого сырца не начались судороги, было нетипично. Настолько нетипично, что Верша озадаченно нахмурил брови и занялся тем, что изначально делать не собирался – приступил к тщательному осмотру тела. Собственно, в задачу «неотложки» входила только нейтрализация твари, консервация гнезда шоггота и оказание первой помощи пострадавшим. Все прочее было на совести медиков. Но поскольку отсутствие у твари реакции на инсулин оказалось уже второй странностью – первой было то, что рядом с ней не удалось обнаружить гнездо шоггота, – Верша счел возможным, да просто-таки необходимым, превысить свои служебные полномочия. Тем более кто сказал, что санитар из «неотложки» не имеет права провести осмотр тела? Пусть он и не смыслит в этом ничего, но право-то имеет!

Сочно, сонно и странно…

Покусанный гастом парень открыл глаза и посмотрел на Игоря.

Странный у него был взгляд. Не испуганный, не умоляющий, не растерянный. И даже страдания в нем не было. Сначала Игорю показалось, что взгляд у парня рассеянный. Но потом он понял, что парень смотрит куда-то вдаль, по ту сторону предметов. Возможно, это было следствием эмоционального шока. Но все равно это было неправильно. Поэтому Игорь щелкнул пальцами перед носом у пострадавшего.

– Я знаю, что вы здесь, – устало произнес парень, едва шевеля губами.

– Уже хорошо, – улыбнулся чистильщик. – Как ты себя чувствуешь?

– Нормально.

Парень оперся рукой об асфальт и сел. Попытался сложить ноги крестом, но сморщился от боли.

– Меня первый раз пытались съесть.

– Гасты не поедают тела своих жертв.

Игорь осмотрел место укуса на икре. Зубы вошли глубоко в мышцу. Но кровотечение был несильным. И, что самое странное, не было характерной припухлости и синеватого оттенка отечной кожи вокруг места укуса.

– Как тебя зовут?

– Меня?.. Семен Каламазов.

– Что ты ночью делал на улице?

– Так еще ж не поздно совсем…

– Я тебя не о том спросил.

– С девушкой встречался.

– А-а… Ну, и как?

– Что – как?

– Удачно?

– Смотря что вы под этим понимаете.

Чистильщик быстро обработал рану антисептиком, положил мазь с антибиотиком и закрыл рану марлевой повязкой.

– Еще укусы есть?

Семен показал место на шее. Там кожа была только слегка поцарапана клыками гаста. И снова – никаких признаков воспаления.

Достав пневмошприц, Игорь ввел парню сыворотку.

Семен болезненно поморщился и потер плечо.

– Да, больно, – кивнул Игорь. – Будет хуже. Температура поднимется под тридцать восемь. Может и бред случиться… Некоторые мочиться кровью начинают… Но в клинике за тобой присмотрят.

– В клинике? – Семен посмотрел на чистильщика, как на сумасшедшего. – Зачем?.. Со мной ведь все в порядке. Подумаешь, пара укусов…

Сказав это, он невольно покосился на труп девушки, лежавший в стороне так, будто про него все забыли.

– Тварь сначала на нее напала? – спросил Игорь.

– Да, – кивнул парень. – А я хотел помочь…

– Надеюсь, эта не та девушка…

– Нет. Я никогда прежде ее не видел.

– Да ты, как я погляжу, отчаянный парень! С голыми руками бросился на гаста!..

– Да нет… Я просто не понял сначала, что это сырец. Думал, псих какой-то… Он же голый был…

– Ну, все равно. Народу вокруг было полно, а помочь только ты решил.

– Все равно же… – Парень взглядом указал на труп девушки.

– Поступки, которые мы совершаем, далеко не всегда приводят к тем результатам, на которые мы рассчитываем. Но главное, что мы их все же совершаем. Иначе… – Игорь задумался. – Иначе бы в этом вообще не было смысла.

– В чем?

– В том, что мы делаем.

С истошным воем, мигая сине-зелеными огнями, из-за угла вылетел бронированный патрульный джип.

– Как всегда, вовремя, – усмехнулся Верша.

– Скажи спасибо, что вообще приехали.

– Кому? Господу Богу?

– Может, я пойду? – с надеждой посмотрел на чистильщика Семен. – Со мной все в порядке… Честно!.

– Это ты врачу в клинике скажешь, – не глядя на парня, усмехнулся Верша.

– После укуса сырца тебя дня три корежить будет, – объяснил парню Игорь. – Хорошо, что мы оказались рядом и сыворотку вовремя ввели, пока не началась трансформация. Но все равно могут потребоваться дополнительные процедуры…

– Какие еще процедуры?

– Язык тебе укоротят, чтобы не болтал попусту, – снова вставил Верша. – Хочешь сам сырцом обернуться?

– Нет.

– Ну, так сиди и не петюкай.

Патрульный джип лихо тормознул возле бордюра.

Из машины красиво, как в кино, выпрыгнули четверо патрульных. Серая униформа, блестящие полушлемы с затененными пластиковыми забралами, автоматы в руках – любо-дорого поглядеть.

Стволы автоматов – ширь-ширь в разные стороны.

Где противник?..

Нет противника!

Что за дела?..

Патрульный с лейтенантской нашивкой на кармане указательным пальцем поднял забрало, ногтем большого пальца провел по коротеньким, аккуратно подстриженным усикам и недовольно на чистильщика поглядел.

– Ба! – Верша руки широко раскинул, будто брата родного встретил. – Кого я вижу! Лейтенант Ширшов! Собственной персоной!

– Ага, давно не виделись, – мрачно усмехнулся патрульный. – С прошлой ночи аж.

Странная у него была ухмылка. Казалось, эмоции выражала только левая половина лица. Правая же при этом оставалась невозмутимо спокойной, будто из камня вырубленной. Или, если смотреть в профиль, отчеканенной на монетном аверсе.

– Вы не любите свою работу, лейтенант Ширшов?

– Какая уж тут любовь, если я продаюсь за деньги.

Лейтенант профессиональным взглядом окинул место происшествия.

– Что тут у вас?

– Два трупака и один покусанный.

Лейтенант, не спеша, заложив руки за спину, прошелся от одного трупа к другому.

– Порядок?

– Ну, в общем, да. – Верша прищурился, как будто его слепил яркий свет. – Если не считать того, что в сырца стрелять должны были твои ребята.

– У тебя тоже неплохо получилось. – На левой половине лица Ширшова нарисовалась одобрительная ухмылка.

– Ну, раз я выполнил вашу работу, самое время и вам мне пособить.

– Да не проблема. Раз уже все равно приехали… Кого-то еще пристрелить нужно?

– Пристрелить – дело нехитрое. Нужно трупаки в машину закинуть.

– Ты что, сдурел, Верша?

– А что? Твоим ребятам все равно заняться нечем. А нам с напарником нужно еще с сырцом разобраться. Так что начинайте с бабы. Мешки у задней дверцы, в синем контейнере.

Лейтенант повернулся к Игорю. Демонстративно.

– Что за проблемы с сырцом?

– Да жуть его знает, – озадаченно потер колючий подбородок чистильщик. – Нетипичный какой-то сырец.

– Нетипичный, говоришь? – Ширшов кивнул с пониманием – мол, да, и такое в жизни случается. В принципе, такое объяснение лейтенанта вполне устраивало. – Трупы в перевозку! – скомандовал он подчиненным. – Действуйте!

– Ты бы, в самом деле, взглянул на сырца, – предложил напарнику Верша. – Пока не убрали.

– Оно того стоит? – устало провел ладонью по лицу Игорь.

– По-моему, стоит. Нетипичный, как ты выразился, случай. Очень, между прочим, нетипичный.

Патрульные расстелили на асфальте мешок и стали старательно, но неумело укладывать в него мертвую девушку. Не имея навыка, с трупом справиться не так-то просто, как кажется. На самом деле, проще сопротивляющегося человека в мешок затолкать, чем мертвое, ко всему безучастное тело.

Ширшов вместе с Игорем подошел к мертвому сырцу – посмотреть. Так, на всякий случай. Может, будет потом о чем рассказать знакомым. Чистильщик присел на корточки. Патрульный остался стоять, убрав руки за спину – с него было довольно и верхнего обзора. Лейтенант Геннадий Ширшов не боялся покойников – какой бы он после этого был патрульный! – просто не любил. А потому по возможности старался держаться от них подальше.

– Эта тварь похожа на не закончившего трансформацию гаста.

Верша растопырил пятерню, согнул пальцы и кончики приложил к груди мертвого сырца. Глядел он при этом на напарника.

– По внешнему виду и по поведению – типичный гаст, – согласился Игорь.

– Вот! – указал на него пальцем Верша. – Именно что только по поведению! Во-первых, рядом нет шоггота. Во-вторых, у сырца не было никакой реакции на инсулин, который я ему ввел. В-третьих, – чистильщик взмахнул рукой, как официант, закончивший сервировку стола и приглашающий клиентов занять свои места, – на теле нет избыточной растительности. В-четвертых… – Верша достал из кармана выкидной нож, нажал на кнопку и сделал надрез на предплечье сырца. – Видишь, ни малейших признаков регенерации. А ссадины на плечах даже и не думают затягиваться.

– В самом деле, странный экземпляр, – серьезно, со знанием дела высказал свое мнение патрульный.

И это были отнюдь не пустые слова. За четыре года службы в патруле лейтенант Ширшов прикончил столько тварей, что если бы все они, сговорившись, заявились вдруг среди ночи к нему в гости, в доме не хватило бы места, чтобы вместить всех желающих. Да и угощения для стольких гостей не нашлось бы. Так что лучше им было оставаться там, куда он их отправил.

– Это еще что! – хитро подмигнул Верша. – Смотрите и удивляйтесь!

Он двумя пальцами оттянул нижнюю челюсть мертвеца, засунул другую руку ему в рот и, поковырявшись малость, вытащил оттуда красивый, поблескивающий серебристым металлом бюгельный протез с огромными, похожими на автоматные пули клыками.

– Твердь твою, – тихо произнес Игорь.

– У парня были проблемы с зубами? – спросил Ширшов.

– Скорее уж с головой.

Игорь оттянул губу мертвеца и заглянул ему в рот. Как будто хотел убедиться, что новые клыки на месте тех, что вытащил Верша, не выросли.

– Имитатор?

– Похоже на то.

– Поэтому на теле пострадавшего нет характерных воспалений в местах укусов.

– Нужно еще труп осмотреть…

– Но когда гаст не смог допрыгнуть до той размалеванной бабы, я был уверен, что это шоггот его не пускает.

– Я тоже. Иначе бы не стал стрелять. Но шоггота рядом не было. – Верша развел руками разочарованно, а может быть, обиженно. – Вообще.

– А он должен быть? – спросил лейтенант.

– Вам что, не объясняли? – снизу вверх посмотрел на него чистильщик.

– Про что?

– Про то, откуда берутся сырцы? Про шогготов?

– Ну… – Ширшов сделал весьма неопределенный жест кистью руки – не то муху попытался поймать, не то показал, как лампочку нужно вворачивать. – В общих чертах.

– Ага, понятно, ну, тогда, лейтенант, ты и бойцов своих позови, им тоже полезно будет послушать.

Лейтенант сделал знак рукой, и патрульные, оставив мешок с трупом, подошли к нему.

– Гнездо шоггота может появиться где и когда угодно. Хоть в канализационном коллекторе, хоть в роскошном пентхаусе на крыше «Балчуга». Предсказать или как-то предугадать их появление невозможно. Но самое противное в них то, что для простого, нетренированного взгляда шогготы невидимы. Разглядеть этих тварей можно либо через специальную аппаратуру, – Верша с серьезным видом достал из кармана и продемонстрировал бойцам очки с разноцветными пластиковыми вставками, – либо научившись определенным образом расфокусировать взгляд.

Услыхав такое, патрульные начали настороженно оглядываться вокруг.

– Без паники, братцы! Можете довериться специалистам. Сейчас шогготов поблизости нет.

– А откуда они вообще берутся? – спросил один из парней с автоматом.

– Честно? – хитро прищурился Верша.

– Хотелось бы.

– Ну, если честно, то этого никто не знает. Как говорится, на сей счет существует множество теорий, ни одна из которых не способна до конца и полностью объяснить феноменологическую природу шогготов.

Верша с чрезвычайно серьезным видом заложил руки за спину и, опустив голову вроде как в задумчивости, прошелся вдоль трупа ненастоящего, как выяснилось, сырца. Чувствовал себя он при этом не иначе как профессором, объясняющим студентам основы дисциплины, без которой в дальнейшем им нечего и мечтать о Нобелевской премии.

– А что они собой представляют, шогготы эти?

– Хороший вопрос! – Внезапно остановившись, Верша направил указательный палец на задавшего вопрос патрульного. – Очень хороший вопрос! И что бы вы сами на него ответили?

Игорь посмотрел на лейтенанта, и, дабы обозначить свое отношение к актерским способностям Верши, закатил глаза и едва заметно головой качнул. Но Ширшов не обратил на это внимания. Он, как и рядовые патрульные, с неподдельным интересом слушал выступление санитара. Должно быть, они действительно почти ничего не знали о том, с чем им каждый день приходилось сталкиваться на улицах города. Так же как и большинство жителей города. Представители власти, первыми сбежавшие из зараженной столицы и, по слухам, обосновавшиеся теперь в Новгороде, считали, видимо, что население следует держать в неведении о подлинной причине и масштабах случившейся катастрофы. Ну, как обычно – во избежание панических настроений. Должно быть, они всерьез полагали, что человек, узнавший истину про шогготов, должен немедленно найти какой-нибудь простой и эффективный способ продырявить себе голову. Как же тогда быть патрульным, санитарам и локализаторам, которым изо дня в день приходилось давить этих тварей? И почему тогда они сами, в смысле, не твари, а члены правительства, принявшие столь мудрое решение, следовательно, обладающие всей полнотой знаний о происходящем в столице и других зараженных городах, до сих пор живы?

Хотя, если подумать, ну, а что толку в том, что живы? Кого это нынче, кроме них самих, волнует? А может, они и сами ни черта не знали о том, что случилось? Потому и сбежали, предоставив чистильщикам свободу действий и всю полноту власти? А впрочем, кому она, трель ее, нужна, власть такая? По результатам опроса жителей Москвы, проведенного незадолго до Исхода, выяснилось, что большинство жителей столицы хотели бы видеть на посту президента Гендальфа, а мэра – Фродо Беггинса. После такого Горлумам во власти оставалось только удавиться. Или свалить куда подальше, прихватив все свои прелести. Что они и сделали.

– Шогготы – твари! – четко, как на смотре, доложил один из ребят. – Их следует уничтожать!

– Верно, – кивнул одобрительно Верша. – Только ведь это ничего не объясняет.

Не зная, что еще сказать, патрульные неловко замялись. Начали переступать с ноги на ногу, проверять затворы автоматов.

– Ну?.. Я жду ответа!

Верша был настолько убедителен в роли строгого, брюзгливого преподавателя, что лишь затемненные забрала шлемов освобождали патрульных от необходимости пристыженно отводить взгляды в сторону.

– Шогготы превращают людей в сырцов, – не очень уверенно произнес лейтенант. – Я где-то слышал об этом, – быстро добавил он, увидев, как недовольно поморщился Верша.

– Близко к теме, но все равно не то. – Чистильщик с досадой хлопнул себя по колену. – Сами по себе шогготы никого ни во что не превращают. Они являются своего рода биопроводниками, через которые осуществляется воздействие, вызывающее трансформацию биологических объектов. Понятно?

– Нет, – честно признался один из патрульных.

Остальные, включая лейтенанта, были с ним согласны.

Пока Верша рассказывал патрульным про то, о чем и сам имел весьма поверхностное представление – а, спрашивается, кто вообще знал что-то определенное про шогготов? – Игорь раскрыл мешок, в который ребята успели упаковать труп девушки. Тело погибшей было покрыто множеством рваных ран и глубоких укусов. Клыки на бюгеле, что вынул Верша изо рта псевдогаста, идеально совпадали со следами от зубов. Однако на теле жертвы не было ни малейших признаков воспаления, характерного для ран, нанесенных сырцом. Причиной же смерти стала рана на шее, вызвавшая массированное кровотечение вследствие разрыва сонной артерии, и раздавленная трахея. Если бы они прибыли чуть раньше, девушку, возможно, удалось бы спасти.

– С телом и разумом человека, вступившего в вольный или невольный контакт с шогготом, – продолжал между тем Верша, – происходит аномальная трансформация. Почему аномальная, спросите вы? Да потому, что ее невозможно объяснить, оперируя доступными нам знаниями. Если тигр, напавший на человека, откусывает ему руку – это понятно. Шоггот же как будто меняет всю программу, заложенную в человеке природой.

– На генетическом уровне, – решил блеснуть знаниями патрульный.

– Не угадал, – тут же осадил его Верша. – На генетическом уровне только рак случается. Под воздействием шоггота человек как бы перемещается в иную плоскость реальности. В иное измерение, если хотите. Он начинает видеть, слышать и чувствовать по-другому, не так, как мы. Поэтому он не понимает, что с ним происходит. Отсюда его агрессивность. Кто знает, быть может, мы представляемся сырцу такими же чудовищами, как и он нам. Более того! Когда трансформация сырца завершится и он окончательно сформируется как гаст или гулл, а может, и еще в какую тварь превратится, он сам становится источником аномальной активности. Он изменяет мир вокруг, приспосабливает его под себя. Делает его комфортным для своего существования, но агрессивным для человека. И человеку, для того чтобы стать сырцом, совсем необязательно оказаться укушенным гастом или гуллом. Достаточно какое-то время побыть с ним рядом. Но воздействие на физическом уровне, конечно же, значительно ускоряет процесс.

– Значит, если все станут сырцами…

– Точно! – щелкнув пальцами, указал на догадливого паренька Верша. – Мир станет другим. Как вывернутый наизнанку носок. И это, между прочим, подтверждает старую мысль о том, что разум способен управлять реальностью, делать ее иной.

– И с этим никак невозможно бороться?

– С чем именно?

– Ну, с теми же шогготами…

– А мы, по-твоему, чем сейчас занимаемся?

– Я имел в виду так, чтобы разом, – патрульный рубанул рукой воздух. – Под корень!

– Ну, не знаю даже, – с озадаченным видом почесал щеку Верша. – Чтобы вот так, разом… У меня лично на сей счет никаких замечательных соображений нет. Они ведь, сволочи, постоянно изо всех щелей лезут… То есть щели – это образное выражение. А откуда именно – черт их знает.

– Все дело в том, – решил внести некоторую ясность Игорь, – что мы понятия не имеем, что представляют собой шогготы. Кто они? Живые существа, растения или что-то вроде технического устройства? Есть даже предположение, что они вообще не материальные объекты, а некие образы, генерируемые сознанием кого-то, кто сам находится за пределами нашей реальности. Или, может быть, правильнее будет сказать, за границей наших представлений о мире. Нечто вроде материализованных мысленных образов.

– Как-то все это очень путано, – смущенно покачал головой Ширшов. – Неопределенно.

– А истина, лейтенант, она никогда не бывает однозначной.

Игорь полагал, что его замечание примирит лейтенанта с неопределенностью, но, похоже, оно лишь повергло патрульного в еще большее замешательство.

– Ну, хорошо, шогготы – это…

Ширшов покрутил рукой, словно нитку на палец наматывал. И посмотрел на подчиненных, надеясь, что кто-то из них сможет развить в правильном направлении его не до конца сформировавшуюся мысль.

– Это – потусторонние твари! – браво выдал один из патрульных.

– Именно так, – подумав секунду-другую, согласился лейтенант. – А это кто? – кивнул он на труп псевдогаста.

Чистильщики переглянулись.

– Имитатор, – сказал Игорь.

– Псих, – добавил Верша.

– Больной человек, – уточнил Игорь.

– Ага. – Лейтенант потер двумя пальцами подбородок, выбритый настолько чисто и гладко, что можно было подумать, на нем вообще никогда не росли волосы. – И какого же тюна вы пристрелили этого больного человека?

– Этот больной загрыз девчонку! – Верша указал на труп в мешке.

– Да и выглядит он как сырец.

Наклонив голову, лейтенант посмотрел на застреленного чистильщиками безумца.

– Я вообще-то не спец по сырцам. Черт их знает, как они должны выглядеть.

– Если бы на тебя кинулся урод с безумно вытаращенными глазами и вот такими клыками, – Верша сунул лейтенанту под нос зубной протез имитатора, – ты как, выстрелил бы?

Ширшов потрогал кончиком пальца клык.

– Пожалуй.

– Вот и я выстрелил. – Верша сунул бюгель покойнику в рот и легонько стукнул его по нижней челюсти, чтобы все встало на свои места. – И стрелял я не в человека, а в гаста… Давай, лейтенант, организуй ребят, пусть покойников в машину закидывают. Наше дело – собрать трупы и доставить пострадавших в клинику. С остальным специалисты разбираться будут.

Ширшов жестом велел патрульным продолжать работу.

– А откуда названия такие взялись? – поинтересовался лейтенант, провожая взглядом черный мешок, в который уложили тело псевдогаста. – Шоггот, гаст, гулл?.. Как-то не по-нашему звучит. Нельзя было чего попроще придумать?.. Ну, вроде там упырь, оборотень?..

– Терминология взята из лавкрафтовской мифологии, – ответил Игорь.

– Из какой мифологии? – переспросил Ширшов.

– Говард Филлипс Лавкрафт. Американский писатель прошлого века. В своих произведениях разрабатывал довольно стройную картину мира, населенного всевозможными тварями. Наши твари к тем, что описывал Лавкрафт, никакого отношения не имеют. Но названия оказались кстати.

– Надо же, – удивленно качнул головой лейтенант, никогда даже не слышавший о писателе с именем, таким же странным, как и названия его персонажей. – И кто же это придумал?.. Мне бы такое даже в голову не пришло.

– Киуры, – сказал Верша. – Старшие посвященные Гильдии чистильщиков.

Ширшов усмехнулся, давая понять, что оценил шутку.

– А что смешного? – непонимающе посмотрел на него Верша.

– Вы с напарником небось тоже члены Гильдии?

– Конечно. Мы же на нее работаем.

– А на папу римского ты, часом, не работаешь?

Верша взялся за заднюю дверцу «неотложки» и удивленно посмотрел на лейтенанта.

– Лейтенант Ширшов, я не понимаю причину вашего телячьего восторга!

– Знаешь, Верша, я уже столько наслушался про Гильдию чистильщиков, – лейтенант, казалось, едва сдерживался, чтобы не рассмеяться в полный голос, – что впору, наверное, самому объявить себя ее членом. С тех пор, как начался весь этот кавардак, все только и делают, что по поводу и без повода ссылаются на Гильдию. Гильдия всем управляет, Гильдия за всем следит, Гильдия все контролирует. Если бы Гильдии не было, ее бы непременно стоило придумать. Только знаешь в чем весь фокус, Верша? В том, что ее действительно придумали!

– Кто?

– Власть, которая больше ничего не контролирует и ни за что не хочет отвечать. Но при этом не желает терять своих привилегий. Теперь за все отвечает Гильдия – с нее и весь спрос. Гильдия – это всего лишь новое олицетворение старой власти. Раньше был президент, которого мы лишь по телевизору видели, теперь есть Гильдия чистильщиков, о которой известно лишь то, что она есть. И спорить с этим бесполезно. Доказать существование Гильдии невозможно точно так же, как невозможно его опровергнуть. Гильдия – это власть и Бог в одном лице.

Игорь подошел к угрюмо сидевшему на бордюре парню и тронул его за плечо.

– Поехали.

– Надолго? – Не поднимая головы, парень угрюмо смотрел в асфальт.

– Три-четыре дня… Если все в порядке.

– А если нет?

– Слушай, что ты беспокоишься? Сырец, как выяснилось, был ненастоящий. И шоггота поблизости нет.

– Точно? – как-то странно, недоверчиво, что ли, глянул на чистильщика Семен.

– Точно, – уверенно кивнул Игорь.

Верша захлопнул задние дверцы «неотложки» и в знак благодарности кивнул загрузившим машину патрульным.

– А кому ты служишь, лейтенант Ширшов?

– Как это кому? – растерялся патрульный, явно не ожидавший такого вопроса в ответ на свою пространную реплику о сути государственной власти в новых условиях.

– Государству или Богу?.. Ну, раз уж они в одном лице?.. Или ты не делаешь между ними различия?.. Ты, лейтенант, вообще-то человек верующий?.. Или – как?..

– Скорее или как, – подумав, сказал Ширшов.

– Вот это хорошо, – улыбнулся Верша.

Семен вдруг обхватил голову руками и стал медленно, мерно раскачиваться из стороны в сторону, тихо подвывая, как от зубной боли.

– Эй, ты чего? – тронул его за плечо Игорь.

– Там… – кивнул парень.

– Что – там?

– У патрульного под ногами…

– Ты это о чем? – непонимающе сдвинул брови Игорь.

– Да вон же… – Парень вяло, с неохотой как будто, снова кивнул в сторону стоявшего в двух шагах от них лейтенанта Ширшова. – Слизь какая-то у него под ногами… Копошится…

Игорь быстро закрыл глаза и протер веки согнутыми пальцами. Медленно сосчитал до четырех. Открыл глаза и направил взор не на лейтенанта, а дальше, гораздо дальше, почти в бесконечность. Контуры предметов и людей, оказавшихся в поле зрения чистильщика, сделались неопределенно-расплывчатыми. И тогда он медленно, стараясь ни за что не зацепиться, опустил взгляд.

– Верша!..

Закричал он так, что напарник вздрогнул.

– Да что б тебя в прах!.. Совсем обалдел, Гибер!..

Под ногами у Ширшова растекалась лужа полупрозрачной слизи, из которой вверх и в стороны тянулись извивающиеся, подобно щупальцам, выросты. Три или четыре щупальца, обвиваясь, будто гигантские змеи, опутывали ноги лейтенанта, а одно из них забралось уже выше колена. С краю два щупальца зависли, чуть приподнявшись над асфальтом, явно примеряясь, как бы дотянуться до Верши. Если заставить себя видеть только обросшую щупальцами студнеобразную массу и больше ничего вокруг, то можно заметить, как внутри нее тихонько, приглушенно мерцают крошечные серебристые искорки. Красиво. Как будто звезды далекой, чужой, незнакомой галактики.

– Уходи, Верша!.. Назад!.. Шоггот!..

На «шоггота» Верша среагировал мгновенно – чай, не первый день в «неотложке». И ведь надо же – перед тем, как назад отпрыгнуть, успел еще и лейтенанта толкнуть. Да только толку от этого никакого – ухватившись за человека, шоггот просто так уже не отцепится.

– Где?.. – Верша вытаращил глаза на Игоря. Как безумный. – Где шоггот?.. – и, выдернув из кармана двухцветные очки, сначала посмотрел себе под ноги.

– Да что происходит?.. – растягивая слова, совсем не по-командирски, но пока еще не слишком испуганно закричал лейтенант.

– Стоять! – рявкнул, как положено, на кинувшихся было к командиру на выручку патрульных Верша. – Стоять, иначе все передохнете!

То ли голос у чистильщика был соответствующим, то ли мысль о смерти как-то совсем не вдохновляла на подвиги. Бойцы остановились. Точно ноги их в расплавленный асфальт влипли. Автоматы наготове. Стволы по сторонам – ширь-ширь. Да только что от них толку.

Хорошая штука – шлем с затемненным забралом. Можно не беспокоиться о том, что кто-то увидит, какое дурацкое у тебя выражение лица. А в том, что лица патрульных были сейчас похожи на древнегреческие маски Комедии и Трагедии, разбитые на осколки и неумело собранные археологом-любителем, Игорь не сомневался. Он видел лица людей, оказавшихся в подобной ситуации. Они понимали, а может быть, и чувствовали каким-то сверхъестественным образом, что где-то рядом, совсем близко от них притаилась смерть. И это было не просто страшно, а жутко. Как остаться в темной комнате со скользким каменным полом и мокрыми стенами, зная, что вокруг кишат ядовитые змеи и пауки. Жутко до рвотных спазмов и звона в ушах. В то же время они не видели, не ощущали физически никакой угрозы вокруг. И это было странно. Это вызывало растерянность и недоумение. Как человек, проходящий сквозь стену. Жуткий страх, помноженный на хрусткую растерянность, искажал лица не хуже, чем мучительная боль. Такие лица старались прятать. Чтобы никто не увидел. Не узнал. Даже не вспомнил никогда.

Переход…

– Ах ты студень с киселем! – не то выругался, не то запричитал Верша, глянув сквозь очки лейтенанту под ноги.

Ширшов подпрыгнул, по-козлиному взбрыкнув ногами. Как будто кто пятки ему щекотать принялся. Или раскаленное железо прикладывал. Должно быть, так или примерно так отплясывала мачеха Белоснежки, когда на нее надели раскаленные докрасна железные туфли, непонятно с чего вдруг подумал Игорь.

– Стой на месте, лейтенант! Стой, не двигайся!

– Да, чтоб вас всех!..

Лейтенант стиснул зубы, сжал пальцы в кулаки и чуть приподнялся на цыпочки. Казалось, вот сейчас он сорвется с места и кинется… Куда? Ну, в общем, куда-нибудь непременно кинется. Может быть, в бой, а может, в бега. Человек похож на маятник, находящийся в положении неустойчивого равновесия. На то, в какую сторону он качнется, влияют одновременно множество факторов, каждый из которых в отдельности настолько незначителен, что в иной ситуации его не стоило бы даже брать в расчет. Но сейчас все могло оказаться в зависимости от траектории полета пылинки. Или от взмаха бабочкиного крыла. А может, и от того, что увидела во сне девочка Аня, живущая на восьмом этаже двенадцатиэтажного дома, в котором есть зоомагазин и ларек «Pirat Bay».

– Стой на месте, лейтенант! Стой! Или хуже будет!

Очень хорошая, просто замечательная угроза. Эффективна всегда и при любых обстоятельствах. Скажите, вы хотите, чтобы вам стало хуже? Вряд ли вы ответите утвердительно, даже если в данный момент вам очень хорошо. Ну а если вам плохо, неужели вы пожелаете, чтобы стало еще хуже? Да можно ли вообще вообразить такую ситуацию, в которой хуже быть уже не может? Всегда, в любых условиях, при любых обстоятельствах человек надеется на лучшее. Даже если петля уже затянута на шее, ноги в пустоте болтаются и слышно, как шейные позвонки хрустят, ломаются.

Ширшов замер, прислушиваясь к самому себе, к своим ощущениям. Как человек, впервые почувствовавший укол в сердце.

Может быть, показалось?.. Может, и не случилось ничего?.. Может, все обойдется?..

Да нет, приятель, уже не обойдется. Прижало тебя всерьез, и времени у тебя в обрез.

Никогда не задумывался о том, сколько стоит человеческая жизнь?.. Нет, не твоя именно. А так, вообще – абстрактная?.. Вот у древних египтян Осирис, или кто-то там еще, взвешивал души людские на весах. Как мясник потроха в лавке. Какой-никакой, а все же способ объективной оценки значимости того или иного субъекта. Конкретного представителя рода людского.

– Мужики… – Лицо у лейтенанта Ширшова скривилось, сморщилось, на сторону поехало. Как будто он сливу неспелую раскусил. Или вдруг понял, как жалко ему себя, родного. – Верша… – Он быстро провел сухим языком по губам. – Гибер… Жуть твою!.. Ну, скажите же наконец, что за жесть?.. А?.. Мужики?.. Иль вы дуркуете?..

Верша показал лейтенанту палец – стой, мол, и не шебуршись, – и, как пенсне, нацепив на нос двухцветные очки, еще раз внимательно осмотрел прилипшего к лейтенанту шоггота.

Желеобразная тварь уже не пускала щупальца по сторонам, а старательно затягивала лейтенанта в студенистый кокон. Глядя на него, Верша вспомнил, как, впервые увидав такое, он попытался сжечь шоггота оказавшейся под рукой паяльной лампой. Вот тогда-то он и убедился воочию, что на самом деле шоггота не существует. Вернее, его не было на том уровне реальности, на котором обосновалось синеватое пламя, вырывающееся из сопла горелки, что держал в руках Верша. Пламя – отдельно, шоггот – сам по себе. Они не существовали друг для друга. И то, что человек видел шоггота, ровным счетом ничего не значило. Ни для него самого, ни для твари. Шоггот ведь тоже ощущал его на каком-то уровне доступной ему реальности. Вот только кем был для него человек? Добычей, жертвой, объектом, подлежащим немедленной трансформации?.. Может быть, он видел в нем врага? Такую же тварь, какой сам представлялся человеку?.. Об этом лучше было не думать. Всякий раз, когда Верша пытался представить себя на месте шоггота, он чувствовал, как в голове у него все начинает куда-то плыть. Мысли и образы, заполняющие сознание, приобретали странный, размазанный вид. А само сознание становилось похожим на молочную реку, в которую дурак, стоящий на холме, выливал одно за другим ведерки с яркими, чистыми красками. Это было невообразимо красиво и настолько же лишено какого бы то ни было смысла.

Верша хмыкнул многозначительно, спрятал очки в карман, помял пальцами подбородок и озадаченно посмотрел на Игоря:

– Что скажешь, Гибер?

– Неприятная ситуация.

– Это я уже понял. Что делать будем?

– Геннадий, – Игорь впервые обратился к лейтенанту по имени. Доверительно. И, когда тот посмотрел на него, показал пневмоинъектор, – сможешь сам укол себе сделать?

– Не знаю… Наверное… Да что со мной?!

– Ты только не суетись, – сделал успокаивающий жест Верша.

– Да я спокоен!

– Точно?

– Точно!

– Сними шлем.

– Зачем?

– Не спрашивай, а делай, что тебе говорят!

– Жесть твою!..

Ширшов щелкнул зажимом, сорвал шлем с головы и метнул его в Вершу. Санитар был к этому готов и легко увернулся.

– Теперь сосчитай до десяти.

– Зачем?

– Тебе что, трудно?

– Нет…

– Ну, так считай.

– Один, два, три, четыре…

– Медленно считай! Сначала!

– Один… Два… Три…

Игорь вставил в рукоятку пневмошприца картридж с сывороткой.

– Четыре… Пять… Шесть…

Верша приоткрыл заднюю дверцу фургона и жестом подозвал к себе патрульных.

– Семь… Восемь…

Двоим он вручил широкое асбестовое одеяло. Третьему показал проволочную петлю, закрепленную на длинном шесте. Как для отлова собак.

– Девять… Десять!

– Теперь сделай три глубоких вдоха.

Ширшов поначалу стиснул зубы – подумал, что над ним издеваются. Но тут же решил, а черт с ними, сделаю все, что велят. А уж потом!.. Лейтенант вдохнул так глубоко, что даже голова закружилась и глаза сами собой начали закрываться.

– Ага, повело его, – кивнул напарнику Верша.

– Куда? – прорвавшись сквозь полудремотное оцепенение, спросил Ширшов.

– Дело в следующем, лейтенант. – Верша в растерянности как бы или в нерешительности малость поскреб щеку, подцепил ногтями торчащий волосок, дернул и сморщился от боли. – В общем, тебя шоггот за ноги схватил.

– Кто? – Ширшов растерянно посмотрел себе под ноги и, дело ясное, ничего там не увидел. Уголки губ его обиженно, но вместе с тем и угрожающе поползли вниз. – Ты что, издеваешься, опоссум?..

– Естественно, сам ты ничего не видишь…

– Естественно?..

– И пока ничего не чувствуешь. Кроме легкого головокружения и странной усталости. Спать ведь хочется? Как будто три дня не спал?..

– Мне уже третий день спать хочется!

– Но не так, как сейчас?

– Нет, – лейтенант быстро-быстро замотал головой. – В смысле, ничего необычного я не чувствую!

– А когда почувствуешь, тогда поздно будет, – сказал Игорь. – Тогда ты уже сырцом станешь. И нам, то есть твоим ребятам, – он кивнул на патрульных, – придется тебя пристрелить. Устраивает такой вариант?

Ширшов снова уставился вниз.

– Жуть твою…

Он наклонил голову сначала в одну сторону, потом – в другую.

– Я ни рожна не вижу!..

Он похлопал себя ладонью по бедру. И только Игорь увидел, как вязкая полупрозрачная слизь потянулась за его ладонью.

Только он один?..

Продолжая наблюдать за лейтенантом, чистильщик искоса глянул на то место, где минуту назад на бордюре сидел парень, назвавшийся Семеном.

– Да что б тебя в прах! – в отчаянии всплеснул он руками.

– Ну?.. – уставился на него Верша, верно решив, что подобное восклицание могло означать лишь еще одну гадость, явившуюся откуда не ждали.

– Парень сбежал! – указал на пустой бордюр Игорь. – Которого имитатор покусал!

– Ну и прах с ним, – безразлично махнул рукой Верша. – Сырцом он не станет. А ежели какую другую заразу подцепил – так то не наша, а его забота. Дураку свои мозги в башку не вложишь. Да и жалко, честно сказать… А, да ладно! – Верша еще раз, для убедительности, махнул рукой. – Что, это первый в жизни Буратино, которого мы встретили?.. Давай решать, как Генку вытаскивать.

– А в чем проблема? – осторожно поинтересовался Ширшов. – Я вроде бы и сам могу…

– Не можешь! – резко обрубил его речь Верша. – Понял?.. Сам ты сейчас ничего уже не можешь!

– Разве?.. – не спросил, а едва слышно промямлил лейтенант.

Все, понял Игорь, Ширшов израсходовал весь свой боевой запал. Но в данной ситуации это было хорошо. Чем меньше инициативы будет проявлять лейтенант, тем больше шансов на спасение у него останется. Чтобы вбить последний гвоздь, можно бы спросить, хочет ли он жить. Но, пожалуй, это уже будет слишком.

– Геннадий, посмотри, пожалуйста, сюда. Внимательно. – Игорь показал патрульному пневмошприц. – Сначала надо прижать жало пневмошприца к любому открытому участку кожи. Удобнее всего – в предплечье левой руки. Если ты, конечно, не левша. Когда прижал – плотно, но не сильно, – нажимаешь вот эту красную клавишу. И – все. Ты даже укола не почувствуешь. Понятно?

– А что в шприце?

– Сыворотка.

– Для чего?.. Или – от чего?

– Это особый состав, – терпеливо принялся объяснять Игорь, – который стабилизирует твое состояние и не позволит начавшимся в тебе изменениям зайти слишком далеко.

– Я ничего не понял, – затряс головой Ширшов. – Что именно вы собираетесь стабилизировать?

– Слушай, если ты будешь продолжать выяснять, что да как, то и стабилизировать будет нечего. – В своей обычной манере Верша объяснял все коротко и ясно. Хотя конкретики ему определенно не хватало. – Ты хочешь превратиться в сырца? Ну, так имей в виду, ты уже на полпути к этому. А может, и дальше!

– Давай шприц! – Ширшов протянул руку.

– Лови!

Не приближаясь, Игорь кинул лейтенанту шприц.

Ширшов поймал его и перехватил правой рукой.

Верша жестом велел патрульным быть настороже.

Ширшов до локтя отдернул левый рукав.

Вот сейчас-то оно и начнется. Самое что ни на есть веселье.

Лейтенант прижал жало шприца к коже, секунду помедлил и надавил клавишу активации.

В наступившей вдруг тишине слышно было, как прошипела плотная, тонкая струйка воздуха, пробившая капсулу с лекарством и вдавившая сыворотку лейтенанту под кожу.

Двое парней лет двадцати остановились за спиной у Верши. Оба высокие, худощавые. Одеты в кожаные шорты и жилетки. Длинные темные волосы у обоих заплетены в тоненькие косички с вплетенными в них разноцветными светящимися нитями. Мода нынешнего лета. Суровая, как приказ об отступлении из захваченного неприятелем города.

– Эй, а что тут у вас? – спросил один из парней у Верши.

– Рыбу удим, – не оборачиваясь, ответил чистильщик.

– Какую еще рыбу? – вполне серьезно удивился парень.

– Большую, крупную… – Верша подумал и добавил: – С красными плавниками.

– А какой в этом смысл? – спросил другой парень.

Вот ведь как завернул! Ни зачем, ни почему, а какой в этом смысл? Как будто в этой жизни вообще хоть в чем-то можно было обнаружить пусть хотя бы крупицу смысла. Даже до Исхода смысла не было ни в чем и нигде. А уж после него само по себе слово «смысл» утратило какую-либо конкретику и определенность. Нынче каждый мог понимать под ним все, что заблагорассудится. Вот, скажем, что имел в виду, говоря о смысле, парень со светящимися нитками в волосах?

Однако Верша тоже не особенно задумывался над проблемой поиска смысла, а потому ответил красиво и быстро:

– Мы к жертвоприношению готовимся.

Услыхав такое, оба случайных прохожих оживились. Со времен Исхода дикие, первобытные культы оттянули на себя большую часть оставшихся в городе душ. А попы, вместо того чтобы бороться, значит, за эти самые души людские, едва ли не первыми рванули из зачумленной Первопрестольной.

– Кому жертва-то?

– Знамо дело кому – Ктулху Великому! Да пребудет он вечно в славе и почестях!

– Так вы из Общества Ктулху!

– Мы из Гильдии чистильщиков! Йог твою Сатот!

Ребята в кожаных шортах настороженно переглянулись.

– А где рыба?

– Какая еще рыба? – не понял Верша.

– Ну, вы же рыбу будете в жертву приносить?..

– Рыбу сам жуй! – презрительно сплюнул Верша. – Ктулху только человеческие жертвы признает!.. Вот! Гляди! Начинается!

Лейтенант Ширшов выронил пневмошприц, прижал руку, в которую ввел сыворотку, к животу и согнулся в поясе, как будто у него началась кишечная колика. Лейтенант наклонялся все ниже, и в какой-то момент наблюдавшим за ним показалось, что он вот-вот уткнется лбом в асфальт. Но неожиданно тело лейтенанта распрямилось. Столь стремительно, как будто внутри у него сработала потайная пружина. Он откинулся назад, запрокинул голову, вскинул вверх сжатую в кулак руку с пульсирующими венами и закричал в темные, пустые и бесчувственные небеса. Это был странный, ни на что не похожий крик, без начала и конца, тянущийся на одной ноте и рвущийся, кажется, в бесконечность. Это был не крик безумца, чье тело разрывала на части боль – то был крик человека разумного, пришедшего в ужас от понимания того, что с ним еще только должно произойти.

Один из парней двумя пальцам взял приятеля за локоток, очень тихо прошептал:

– Пойдем отсюда.

И они начали осторожно пятиться, стараясь незаметно, неслышно отойти подальше. Уйти, раствориться во мраке. Они не понимали, что тут происходит, между фургоном с зеленым крестом и бронированным патрульным джипом, но, черт возьми, они точно знали, что не хотят принимать в этом участия!

Верша приметил, что ребята решили потихонечку убраться от чужих грешков подальше. Но ему сейчас было не до них. Начиналось действие, в котором ему была отведена едва ли не самая главная роль.

Крик лейтенанта оборвался в тот момент, когда никто этого не ждал. Вскинутая к небу рука упала вниз. Тело Ширшова дернулось в одну сторону. Будто марионетка, которую потянули за нить. Затем – в другую. Совершенно немыслимым образом лейтенант завел руку за спину и схватил себя сзади за шею.

И – покатило.

Лейтенант раскинул руки в стороны, и тело его затряслось, будто через него пропустили высоковольтный разряд тока. Разве что только глаза не светились, как лампочки, и икры из ушей не сыпались.

Верша взмахнул шестом, накинул проволочную петлю лейтенанту на шею и рывком повалил его на мостовую.

– Давай!

Вместе со стоявшим рядом патрульным они ухватились за шест и поволокли лейтенанта на другую сторону дороги, подальше от шогготова гнезда. Лейтенант рычал, сучил ногами, но руки у него были заняты – чтобы не оказаться удавленным проволочной петлей, ему приходилось держаться за основание шеста, на котором она крепилась. На это и был весь расчет. Иначе с сырцом не совладать. Живьем он, тварь, в руки, как правило, не дается.

– Ну, чего ждете! – вскинув голову, заорал на двух других патрульных Верша.

Растянув края асбестового покрывала, парни накинули его лейтенанту на ноги и, упав сверху, придавили дергающееся и извивающееся тело к асфальту.

Игорь ткнул в шею лейтенанту жало пневмошприца и нажал клавишу. Затем быстро сменил картридж и сделал еще одну инъекцию. Тройная доза сыворотки и лошадиная порция транквилизатора. Если и это не успокоит Ширшова, останется только вырубить его передозом инсулина. Кома – это такая штука, из которой, как из болота, сам не выберешься.

– С-суки… – глядя в небо, сдавленно прохрипел Ширшов.

– Ага, – кивнул Верша. – Ты нам потом еще спасибо скажешь, конечно. – Чистильщик толкнул локтем патрульного: – Держишь?

– Держу, – кивнул тот.

– Хорошо держишь?.. Крепко?

– Крепко.

– Ладно, давай держи. Выпустишь – он тебе первому голову свернет.

Патрульный это понимал. И к порученному заданию отнесся со всей ответственностью – натянул петлю так, что у Ширшова глаза закатились и язык изо рта вывалился.

– Эй, потише! Не усердствуй! – осадил парня Игорь. – А то, не ровен час, удавишь командира-то!

Верша распахнул заднюю дверцу фургона «неотложки». И оттуда на него, рыча и скаля зубы, вывалилась искусанная имитатором девица. Которую все, между прочим, считали упокоившейся если не с миром, то по необходимости, и, уж точно, всерьез и надолго. Верша, никак не ожидавший столь пакостного поворота событий, на миг растерялся. А нахальная девица схватила его за плечи, потянула к себе и щелкнула зубами в опасной близости от сонной артерии чистильщика. Услышав этот сухой щелчок, Верша в момент пришел в себя и со всей силы врезал девице кулаком в левую скулу. Та только головой тряхнула и посмотрела на Вершу весьма недобрым взглядом. Классический сырец, готовый гуллом обернуться. Тут уже никаких сомнений быть не могло. И Верша, не ведая сомнений, двумя короткими ударами сбил лежавшие у него на плечах руки. Девица, в этот самый момент вновь потянувшаяся к шее чистильщика, потеряла равновесие и резко подалась вперед. Что характерно, зубы скалить при этом она не забывала. Хотя, скорее всего, дело было вовсе не в особой агрессивности конкретной твари, а в том, что особое устройство ротового аппарата не позволяло ей полностью сомкнуть челюсти. Не упустив представившуюся возможность, Верша нанес серию коротких, но сильных ударов локтями по и без того распухшей физиономии гулла-кровопийцы. Тварь откинулась назад и тут же получила дверцей по лбу, затем – кулаком в нос и снова – дверцей по голове. Верша молотил без остановки, как будто перед ним был подвешенный на веревке мешок с песком, служащий для отработки самых грязных ударов боя без правил. Тварь успевала только рыкать в ответ и временами взмахивала руками, будто ища опору или что-нибудь, за что можно зацепиться скрюченными пальцами. Если бы чистильщик сделал паузу хотя бы на секунду, тварь извернулась бы, прыгнула и вцепилась в него. Как следует. И это был бы конец. Еще никому не удавалось победить сырца в честном, открытом бою. Потому что сырец и сам не станет драться честно. Удары со спины и ниже пояса – это именно то, что получается у твари лучше всего.

Работая попеременно дверцей и кулаком, Верша загнал гулла-сырца в глубь фургона, захлопнул дверь, привалился к ней спиной и посмотрел на небо. Все такое же черное, бездонное. Звезд не видно. Тоска.

– Эй, служивые! У кого автомат под рукой?

Одной короткой репликой Верша моментально привлек к себе внимание всех присутствующих. Чего, собственно, и добивался.

– Не до шуток, Верша, – недовольно буркнул Игорь.

Лейтенант, получив дозу транквилизатора, которая слона могла свалить, и не думал успокаиваться. Напротив, он, казалось, становился все сильнее и агрессивнее. Игорь старался не смотреть Ширшову в лицо – боялся, что уже не увидит в нем ничего человеческого. Он то и дело посматривал в сторону напавшего на лейтенанта шоггота, опасаясь, что тварь попытается вылезти из гнезда. Но шоггот вел себя тихо – сжался в плотный слизистый комок и сделался почти незаметным. В общем, такое поведение было наиболее характерным для шоггота. Как правило, он не искал жертву, а ждал, когда она сама к нему придет.

Верша качнулся вперед, когда гулл изнутри бросился телом на дверь.

– Девка ожила! – крикнул он.

– Какая еще девка? – рыкнул в ответ Игорь.

– У нас что, полная машина баб?.. Та самая, которую недавно загрузили!

Только теперь Игорь поднял голову и посмотрел на напарника.

– Она же мертвая.

– Я тоже так думал… – Верша снова дернулся от удара в дверь изнутри. – Да пристрелите же ее кто-нибудь!

Нет, Верша не шутил. Такими вещами – ночь бы в карман! – вообще не шутят! В особенности – чистильщики!

Игорь жестом попросил у патрульного автомат. Тот скинул с плеча «калашников» с откидным прикладом и протянул оружие чистильщику.

– Держите лейтенанта.

Игорь снял автомат с предохранителя, передернул затвор и подошел к Верше. Поставив ноги чуть шире плеч, Игорь откинул автоматный приклад, плотно прижал его к плечу и аккуратно прицелился. Точно – чуть выше головы Верши.

– Готов?

– Да.

Верша упал на мостовую.

Дверца фургона отлетела в сторону.

Игорь трижды плавно надавил на спусковой крючок. Три посланные в цель пули разнесли голову высунувшемуся было из машины сырцу.

– Все? – чуть приподнял голову Верша.

– Ну, если у тебя там больше никого нет…

– У меня? – Верша криво усмехнулся и поднялся на ноги. – Можно подумать, это я ее покататься пригласил!

Игорь поставил автомат на предохранитель и опустил ствол.

Верша заглянул в машину и густо выругался.

– Вот же, гать через болото… Теперь замучаешься отмывать.

Вся машина изнутри была уделана кровью и разлетевшимися по стенкам мозгами. Хорошо еще, что перегородка с водительской кабиной была закрыта – иначе бы и там была кровавая баня.

– Что с девчонкой случилось?

– Ты у меня спрашиваешь? – не то насмешливо, не то обиженно посмотрел на напарника Верша.

– У нее не было никаких признаков заражения.

– Ага. А еще я ее обработал, как всякую мертвую тварь. Нитрат серебра с инсулином. На всякий случай.

– А имитатор как?

Вытянув шею, Верша заглянул в машину.

– Вроде не шевелится…

Игорь подошел к напарнику, откинул в сторону ногу мертвой – теперь уж, надо полагать, окончательно мертвой девицы, подтянул мешок с трупом и расстегнул молнию. Имитатор был мертв. Или, по крайней мере, производил впечатление абсолютно мертвого тела. Струйка крови, вытекшая из пулевого отверстия в центре лба, успела засохнуть. Игорь застегнул молнию на мешке и затолкнул труп в машину.

– Ну и ночка сегодня, – глядя на напарника, покачал головой Верша. – Скажи, Гибер?.. Я, как до дома доберусь, сутки отсыпаться буду… Не, сначала душ приму… Или, еще лучше, ванну горячую.

– Почему девка ожила?

– Ты у меня спрашиваешь?

– А у тебя есть соображения?

– Не-а, – мотнул головой Верша. – Только автомат я теперь из рук не выпущу.

– Ну, если шоггот за ногу схватит, то и автомат не поможет.

– Если шоггот схватит, тогда я сам себе мозги вышибу.

Игорь внимательно посмотрел на напарника. Нет, Верша не дурачился. И героя из себя не корчил. Он действительно сделал бы то, что сказал. Причем – не задумываясь. Потому что сам не раз видел, что происходит с теми, кого коснулся шоггот.

– Не пойму, что происходит. – Игорь достал из машины сложенные вместе металлические рейки с фиксаторами. – Гаст точно был ненастоящий. Шоггота рядом не было…

– А тот, что лейтенанта хапнул?

– Он позже выполз… Мне на него тот парень указал, которого псевдогаст покусал.

– Парень увидел шоггота раньше тебя?

– Да.

– Такое вообще-то может быть?

– Не знаю.

– А что, если он тоже инфицированный?

– И что ты предлагаешь?

– Я не предлагаю, а спрашиваю.

– Лучше бы предложил что-нибудь.

– Оставь это кримам, Гибер. У нас и без того забот хватает… Да какое там! – Верша с досадой махнул рукой. – Мы сегодня, скажем прямо, в полном дерьме.

Он забрал у Игоря фиксаторы и точными, отработанными движениями разложил не особенно сложную крестообразную конструкцию.

– Мы? – саркастически усмехнулся Игорь. – Город в дерьме тонет. А мы еще как-то на плаву держимся.

Это была уже реплика, адресованная самому себе – Верша его не слушал.

– Ну, как? – поинтересовался санитар у патрульных. – Все еще дергается?

– Да еще как! – ответил тот, что не давал лейтенанту распустить затянутую на шее проволочную петлю.

– Ну, сейчас мы его утихомирим… Растяните-ка руки в стороны… До упора… Сильнее!

Присев на корточки, Верша наложил крестообразную раму лейтенанту на грудь, подтянул перекладины до рук и защелкнул на запястьях и локтях широкие, проложенные мягкой, пористой резиной фиксаторы. Четыре других фиксатора защелкнулись на щиколотках и чуть выше коленей лейтенанта. После чего Верша прижал к телу распятые на перекладинах руки Ширшова и закрепил их на центральной штанге. Теперь оставалось самое главное. На полуподвижном шарнире, расположенном на верхней части металлической конструкции, Верша закрепил проволочный каркас с кожаной полумаской и одним поворотом винта зафиксировал ее на лице Ширшова.

– Вот так! – Нажав клавиши одновременно с двух сторон, он загнал в рот лейтенанту стальной мундштук, как на удилах. – Можно снимать петлю, – сказал он патрульному. – А теперь подняли и осторожно понесли.

Патрульные взялись за рукоятки на штангах фиксатора и понесли обездвиженного командира к машине «неотложки».

– Ох, и ни фига себе! – тяжко выдохнул первый, заглянувший в машину.

– Как на скотобойне, – поморщился второй.

– И не говорите, ребята, – удрученно кивнул Верша. – Вот так, прикиньте, каждый день. – Он посмотрел на Игоря. – Уйду я с этой работы, Гибер. Точно, уйду.

– Да куда ты уйдешь? – Игорь даже не усмехнулся, настолько привычными были причитания напарника. И если бы один Верша тянул этот заунывный плач. – Тебя Молчун не отпустит.

– А что мне Молчун! – с вызовом вскинул подбородок Верша. – Не он меня на службу принимал!.. А если потребуется, я до самого старшего киура дойду!

Верша запрыгнул в машину, сдвинул в сторону мертвых и накинул на их тела прорезиненную простыню.

– Так он тебя и ждет.

– Кто?

– Старший киур, кто же еще.

– Ждет не ждет, а ежели меня все это сильно достанет… – Не закончив фразу, Верша протянул руку патрульному. – Ну-ка, давай!

Перехватив рукоятки распорки, чистильщик втащил обездвиженного лейтенанта в машину, уложил его по правому борту рядом с поднятой скамейкой и защелкнул на штанге боковые зажимы, чтобы во время движения не мотало.

– Ну, как, удобно? – Верша заглянул Ширшову в глаза.

И в этом не было даже намека на насмешку. Он и в самом деле заботился о том, чтобы не причинять лейтенанту лишних неудобств.

Проволочная петля на горло – это для сырца, а бывшему лейтенанту Ширшову лежать должно быть удобно, пусть даже связанным и с железным мундштуком во рту.

– Может, ему еще транквилизатор вколоть? А то взгляд какой-то совсем уж безумный.

– На него лекарства уже не действуют.

– И что с ним теперь будет? – спросил один из патрульных.

– Я не врач.

Игорь не хотел смотреть на патрульных – знал, что увидит лишь затемненные забрала. Рядом с ним находились четверо ребят, на глазах у которых их командир только что обернулся тупой, злобной тварью. И ни одного из них чистильщик не смог бы узнать в лицо, даже если бы столкнулся с ним нос к носу в метро. Или в маршрутке сел на соседнее сиденье.

Почему они прячут лица?

Или лучше спросить – от кого?

А может, лучше и не спрашивать?

Может, так и должно быть?

Может, так было правильно?

Может, это санитары дураки, что выставляют лица на всеобщее обозрение? Будто они знаменитости какие! Ведь можно же хотя бы темные солнцезащитные очки надеть… Хотя ночью – это глупо… Ну, тогда, марлевые повязки. Санитарам – в самый раз… Легко, должно быть, жить тому, кто смотрит на мир сквозь танковую амбразуру.

Игорю вдруг захотелось закрыть глаза и начать считать проплывающих перед мысленным взором слонов. Можно – розовых. С ажурными, полупрозрачными крылышками и длинными, закручивающимися на концах усиками, как у бабочек. С добрыми, задумчивыми взглядами и мохнатыми ресницами… Чтобы уснуть… Уснуть и видеть сны… Сны про розовых слонов. А не кошмары про залитые кровью машины «неотложки», превращающихся в чудовищ людей и вовсе неведомых тварей, лезущих сквозь прорехи в гнилом, затасканном полотне мироздания.

– …И пусть сам старший киур с этим разбирается!

Игорь открыл глаза:

– Что?

Верша сидел на подножке, подперев голову кулаком.

– Скажи мне, Гибер, для чего существует Гильдия чистильщиков?

– А она существует? – недоверчиво спросил один из патрульных.

– Существует, – уверенно кивнул Верша. – Хотя это великая тайна. Так что я тебе об этом ничего не говорил.

Игорь не видел лица патрульного, но был уверен, что тот недоверчиво поджал губы.

Гильдия не афиширует свою деятельность. Поэтому все разговоры о ней ведутся на уровне слухов и домыслов. Сам Игорь Песков уже второй год работает на Гильдию чистильщиков. И что он знает о ней? Не больше, чем патрульный, недоверчиво слушающий Вершины байки. Да тот же Верша, собравшийся жаловаться старшему киуру на свою судьбину тяжкую, хотя и уверен в том, что глава Гильдии существует, понятия не имеет, как попасть к нему на прием. И где она вообще находится, приемная эта? В Кремле или в ином витке вселенской суперструны? Быть может, что-то было известно о Гильдии Молчуну. Он ведь как-никак руководил районной службой неотложной помощи. А значит, должен перед кем-то и ответ держать. Но на то он, видно, и Молчун, чтобы знать, что надо, да помалкивать. Хотя, может, и Молчун ничего толком не знает.

А может, и нет действительно никакой Гильдии?..

Может, это чья-то не слишком умная шутка, зашедшая так далеко, что хода назад уже нет? Шутка, которая начала жить собственной жизнью, превратившись в некое подобие реальности? В которую верят теперь даже те, кто когда-то ее сотворил?..

Скажете, не бывает такого?

Да еще как бывает!

– Ну, что, займемся шогготом? – Верша водрузил на нос разноцветные очки. – Ты посмотри, как скукожился! Сейчас самое время его накрыть.

Шогготы ничем не лучше Гильдии. Они вроде как существуют, присутствуют в нашей реальности, даже в какой-то степени доступны для восприятия. Но, с другой стороны, их вроде бы и нет. Патрульные, наверное, до сих пор не понимают, что произошло с их командиром. Они были свидетелями того, как лейтенант Ширшов сошел с ума. И – все. С кем, спрашивается, не бывает? И при чем тут шоггот? Ну, в самом деле, как можно поверить в то, чего ты сам не видел? А чистильщики – да они сами ненормальные! Может, ничего-то они не видят на самом-то деле, а только притворяются? Чтобы людей в заблуждение вводить? Игорю доводилось слышать и такую версию. Зачем они это делают? Понятное дело, это – заговор! На самом деле нет ни шогготов, ни сырцов! Есть эпидемия. Эпидемия массового безумия! А сказки про вторжение – для того чтобы паники не возникло… Можно подумать, эпидемическое безумие не так страшно, как банальное вторжение шогготов. Хотя, если бы население принялись убеждать в том, что в стране эпидемия, сторонники теории заговора тут же решили бы, что это делается лишь для того, чтобы скрыть правду об инопланетном вторжении.

Игорь достал из машины заглушку – обруч с натянутым на него асбестовым полотном.

Асбест, говорят, вреден для здоровья. Даже рак из-за него случается. Однако это единственное надежное средство, позволяющее нейтрализовать шоггота. А задача «неотложки» в том и заключается, чтобы на время закрыть гнездо этой твари так, чтобы в него кто-нибудь не попал. Сдуру или по неосторожности. Вытравляют шогготов локализаторы. И как они это делают, Игорь не знал. Да и знать не хотел. Как говорил Верша: что, у нас своих забот мало? В иерархии чистильщиков локализаторы стояли на ступеньку выше санитаров. А значит, чуть ближе к киурам Гильдии. Что им это давало? Скорее всего, ничего, кроме чувства морального удовлетворения. Существует определенная категория людей, для которых вялотекущий бред – это нормальное состояние ума. Удивительно не то, что их число значительно превышает среднестатистическую норму идиотов на душу населения, а то, что зачастую бред приобретает самые удивительные формы. Вплоть до национальной идеи.

Верша вооружился пневматическим молотком и для проверки вогнал пару девятидюймовых гвоздей в асфальт.

– Порядок! Укладывай!

Старательно расфокусировав зрение, Игорь осторожно приблизился к гнезду шоггота. Асбестовую заглушку он держал в левой руке, чуть отнеся ее в сторону – как тореадор мулету. Шоггот вел себя спокойно. Можно даже сказать, вяло. Он был похож на комок полупрозрачной слизи, размером чуть больше баскетбольного мяча, внутри которого плавали, приглушенно мерцая, крошечные серебристые искорки. Как блестки, имитирующие снег в игрушечных шарах с заснеженными альпийскими домиками. Короткие псевдоподии слепо шарили по асфальту, как будто искали на ощупь потерянную монетку. Что представлял собой этот комок слизи? Живое, разумное существо? Биомеханизм? Некое пространственное образование? Что-то вроде искривления пространственно-временного континуума?.. Последнее определение Игорь слышал от одного из локализаторов. И оно ему страшно понравилось. Ну, в самом деле, что может быть лучше искривления пространственно-временного континуума? Особенно когда требуется объяснить нечто, вообще не поддающееся объяснению. А искривление пространственно-временного континуума хотя ничего и не объясняет, но все как бы расставляет по местам. Вам непонятно, что происходит? Искривление пространственно-временного континуума! Вот так! Теперь ясно?.. Ну кто, спрашивается, после такого объяснения наберется смелости заявить, что он ничего не понял? Вот для Верши, например, большего и не требовалось. Осознавая, что происходящее находится за гранью его понимания, он не задавал лишних вопросов. Однако заковыристое определение – искривление пространственно-временного континуума! – означало, что кто-то все же в курсе того, что происходит. Например, киуры из Гильдии чистильщиков. Значит, ситуация под контролем. Пускай все летит к чертям, но ситуация-то под контролем!

Вот так-то, братцы.

Тот, кто стоит на ступеньку выше, знает немного больше того, кто находится ниже него. И не потому, что умнее, а потому, что у него обзор шире.

– Как ты думаешь, – почему-то шепотом обратился к напарнику Игорь. – Какова вероятность того, что человек наступит точно в гнездо шоггота?

Он словно боялся, что шоггот может его услышать.

Хотя, по словам все тех же локализаторов, у шогготов не было никаких органов чувств. Для того они вроде бы и использовали людей – чтобы через них воспринимать окружающий мир.

Все тот же бред – из серии основополагающих.

«То есть создание монстров не являлось для них самоцелью?» – спросил тогда Игорь у небритого, уставшего, как и он сам, лока.

Локализатор сосредоточенно поскреб в затылке, будто собирая мысли в кучку, и дал весьма определенный ответ: «А черт их знает!»

– Ты про лейтенанта? – спросил Верша.

– Ну да, – кивнул Игорь. – Шоггота не было, когда ты пристрелил псевдогаста. Значит, либо Ширшов встал точнехонько в гнездо только что выбравшегося на свет божий шоггота. Либо шоггот вылез в том самом месте, где стоял лейтенант.

– Мне все равно, – честно признался Верша. – Мне не нравится то, что я был совсем рядом с ним… Как подумаю – мороз по коже… Знаешь, Гибер, сколько сырцов я пристрелил за время работы в «неотложке»?

Верша настолько круто сменил тему, что Игорь не сразу нашелся что ответить. Да и не принято среди чистильщиков обсуждать подобные вопросы. При чем тут убийства – это работа.

Игорь достал из кармана монету и, даже не посмотрев на ее достоинство, кинул в шоггота.

Звякнув, монета упала на асфальт.

Для нее шоггота не существовало.

А существовала ли она для него?

– Зачем ты это сделал? – удивленно посмотрел на напарника Верша.

– Просто так… Захотелось.

– А больше тебе ничего не хочется?

– В каком смысле?

– Не знаю. Может, у тебя возникают какие-нибудь странные, неожиданные и непредсказуемые желания? Которые даже тебе самому кажутся странными?

– Нет, не возникают.

– Точно?..

– А в чем проблема?

– Ну, мне не хотелось бы оказаться рядом в тот момент, когда ты окончательно с катушек слетишь.

– Попроси Молчуна, пусть переведет в другую смену.

– Давно бы так и сделал, если бы в нашей конторе работал хотя бы один нормальный, вменяемый санитар.

– Переходи в локи.

– На лока учиться нужно.

– И что тебе мешает?

Верша прищурился и посмотрел на Игоря так, будто хотел сказать: «А сам-то чего?» – но промолчал.

– Ладно, давай покончим с этим.

Игорь поудобнее перехватил асбестовую мулету и на вытянутой руке откинул ее в сторону.

– Красиво, – заметил Верша.

– Что? – непонимающе посмотрел на него Игорь.

– Ну, вообще… – Верша помахал пневмомолотком. – Если бы я снимал фильм про чистильщиков…

– Помолчи, Верша!

– Ладно.

Верша сделал умиротворяющий жест рукой – все, мол, в порядке, все хорошо… Хотя и обиделся. Самую малость.

Игорь сделал шаг вперед, одновременно широко взмахнул асбестовой мулетой, занес ее над гнездом шоггота, поймал летящий по воздуху край другой рукой и бросил заглушку вниз, на асфальт. На шоггота.

– Давай!

Всякий раз, когда он накрывал шоггота заглушкой, Игорю казалось, что он должен почувствовать какое-то сопротивление. Или – рывок. Одним словом, попавший в ловушку шоггот должен был как-то проявить себя. Попытаться вырваться. Но ничего не происходило. Ровным счетом ничего. Заглушка ложилась на асфальт, как монета, пролетевшая сквозь призрачное тело шоггота. Порой у Игоря возникало искушение чуть приподнять заглушку и посмотреть, что там, под ней, происходит? Быть может, шоггота там уже нет? Сбежал, почуяв неладное? Назад? В другое измерение? Но ему все же хватало здравомыслия не делать этого. Игорь стоял на четвереньках, прижимая обруч раскинутыми в сторону руками и коленями, и ждал, когда напарник зафиксирует каркас. Верша работал споро – на то, чтобы загнать девять гвоздей, у него ушло не больше пятнадцати секунд. После этого он откладывал пневмомолоток и заливал щель между асфальтом и обручем жидкими гвоздями из баллончика.

– Готово! – Верша собрал инструменты, выпрямился и довольно улыбнулся. – Как говорил Слепой Пью – дело сделано!

Игорь натянуто улыбнулся и потер пальцами уставшие глаза.

– Умаялся, – с пониманием кивнул Верша.

– Дурная сегодня смена, – вздохнул Игорь.

– А у тебя случались удачные дежурства? – усмехнулся Верша.

– Случались, – кивнул Игорь. – Только давно.

– И с тех пор ты не спишь?

– Наверное.

Игорь посмотрел на стоявших возле «неотложки» патрульных. Ему показалось, что ребята в шлемах с затененными забралами и короткими автоматами в руках чувствуют себя неуверенно. Или – неловко. Должно быть, непривычно им без командира. Не знают, что делать. Вот и ждут приказов хотя бы от чистильщиков. Интересно, за кого они их принимают? За безвестных героев, ведущих невидимую битву с потусторонним злом? Или же за служителей тайного культа, посвященных в оккультные знания и приобщенных к древним мистериям?.. А может, просто за дураков, которым среди ночи больше заняться нечем, как только сырцов отстреливать?

– Полночи еще впереди, а у нас уже два трупа – один сырец и сбежавший парень, возможно, инфицированный.

– Бывало и хуже, – непринужденно дернул плечом Верша.

Хотя Игорь был уверен, что безразличие это показное. На девяносто девять процентов. Так нужно. Иначе ведь и с ума сойти недолго. А то и спиться. Или на какую другую дурь подсесть.

– Мы должны спасать людей. А вместо этого… Сколько человек ты спас за последнее время?

– За какое время?

– Ну, скажем, за неделю.

– Знаешь, что я тебе скажу, Гибер, – Верша положил руку приятелю на плечо и аккуратно, но настойчиво повлек его в сторону машины, – если бы не мы с тобой, этот город давно бы вымер. – Игорь недоверчиво усмехнулся. – Даже не сомневайся! Точно тебе говорю! Все только на нас с тобой, дружище, и держится! Ну, сам посуди, если не мы с тобой, так кто еще станет убирать всю эту нечисть с улиц? Они, что ли? – Верша взглядом указал на патрульных. – Сам видел, как их лейтенанта шоггот схавал! И все бы они там были, дружной командой, если бы не мы! Так что давай-ка без соплей. – Верша еще раз ободряюще хлопнул приятеля по плечу. – Садись в машину, вызывай локов. А я тут пока все приберу. Идет?

– Идет, – кивнул Игорь.

– Давай!

Направив санитара в сторону кабины, Верша подошел к патрульным:

– Значит так, ребята, мы свои дела закончили. Ваша задача – расставить знаки и охранять гнездо шоггота, чтобы какой дурень туда с перепугу не влез.

– А сам он оттуда не вылезет?

Задавший вопрос патрульный смотрел, должно быть, на асбестовую заплатку на асфальте. Да и остальные небось тоже. К дребеням бы их затененные забрала!

– Кто?

Верша сделал вид, что не понял, о чем идет речь. Зачем – он и сам не знал. Настроение, видно, было такое, дурацкое – потянуло вдруг на конкретику.

– Шоггот, – уточнил патрульный.

– Да нет, – устало усмехнувшись, махнул рукой чистильщик. – Гнездо законсервировано. Локализаторы приедут и прикончат тварь.

– Как?

– Что – как?

– Как они ее прикончат?

– Шоггота?

– Ну, да.

– Вот приедут, ты у них и спроси. Они тебе все расскажут и покажут. А нам еще твоего лейтенанта в клинику доставить нужно.

– С ним все будет хорошо?

– Всякое бывает. – Верша решил пожалеть ребят и не резать правду-матку. Им ведь еще службу нести в этом зачумленном городе. – Глядишь, может, и выкарабкается.

– И каковы его шансы?

Вот же въедливый попался!

– Чьи?

– Лейтенанта.

– А… Примерно такие же, как после укуса бешеного енота… Слушайте, а вы что, шлемы никогда не снимаете?..

Верша задал вопрос с одной-единственной целью – сменить тему. Однако он все же рассчитывал хоть на какой-то ответ. Поэтому молчание его удивило.

– Ну, если вам так удобно…

Он повернулся к патрульным спиной, заглянул в фургон, проверил распорку, фиксирующую тело сырца, и захлопнул заднюю дверцу.

– Не положено шлемы снимать, – произнес у него за спиной один из патрульных.

– Ну, если не положено…

Верша не собирался развивать тему.

– Случись что – страховку не выплатят.

– Серьезно?

– Точно.

– Тогда – понимаю. – Верша повернул дверную ручку. – Ну, будьте здоровы, парни. Глядишь, еще свидимся, вместе сырцов подавим.

Все, более никаких формальностей.

Открыв дверцу, Верша успел заметить, как Игорь сунул в стоявшую рядом с сиденьем сумку водочную поллитровку. Да и запах в кабине стоял соответствующий.

– Приложился? – спросил Верша без осуждения, лишь для порядка.

– Для тонуса, – буркнул в ответ Игорь.

Верша сел на водительское сиденье.

– Локов вызвал?

– Да.

Сунул автомат в держатель. Повернул ключ зажигания.

– Ты хотя бы закусывал, что ли…

– Не хочу.

– Чего не хочешь?

– Есть не хочу.

– Ну, не есть, а так… Для тонуса.

– Да не голодный я.

– Тебе хорошо, а я жрать хочу, как черт!

– Ты все время жрать хочешь.

– А что я могу сделать, если у меня организм такой.

– Какой?

– С ускоренным метаболизмом.

– Если бы у тебя был метаболизм ускорен, ты бы бегал как заводной. Ты просто обжора, Верша.

– А ты – алкаш!

– Ну и ладно, – не стал спорить Игорь.

Какой смысл в споре, когда никто из спорщиков друг друга не слушает? Да и не спор это был вовсе, а ритуальный обмен репликами. Им обоим нужно напряжение скинуть.

– Куда едем?

– Молчун велел везти сырца в одиннадцатую.

– А покойников?

– Там же кинем.

– А потом – поедим!

– Как скажешь, начальник.

– Не будем отвечать на вызовы, пока не поедим!

– Договорились.

Верша отпустил педаль тормоза, и машина, набирая скорость, покатила вперед.

Мимо темных окон чужих домов.

Мимо ярко освещенных витрин.

Мимо зарешеченных окошек ларьков, торгующих черт знает чем, но зато в круглосуточном режиме и почти по бросовым ценам.

Мимо одиноких прохожих, бредущих невесть куда по ночным улицам.

Мимо ярко разодетой шпаны, толкущейся у рекламных щитов.

Мимо, мимо, мимо…

– Знаешь, почему я не люблю ночь?

– Ну?..

– Каждый раз боюсь, что она не кончится.

– Для тебя?

– Нет, вообще для всех.

– Могу понять.

– Вряд ли. Я сам этого не понимаю.

Ночь. Двое и бродяга

– Знаешь, порой мне кажется, что на самом деле ничего нет.

– Ничего?

– Ничего.

– Вообще ничего?

– Вообще!

– Ни шогготов, ни сырцов, ни гастов с гуллами?

– Нет даже Гильдии!

– Ну, это ты хватил…

– Ничуть!

– А как насчет нас?

– Нас тоже нет!

– Здорово!.. Нет, на самом деле! Вот это действительно здорово!

– Еще бы!

– Мне нравится!

– Конечно!

– Определенно нравится!

– У нас лучшая в мире работа.

– Почему?

– Мы обращаем нечто в ничто! А ничто – в нечто!

– Да!

– И это – здорово!

– Отлично!

– Ну, ладно. – Брим провел ладонью по влажному от пота лицу. – Подурачились – и будет.

– Провались оно все пропадом, – поддакнул Шика.

– Что за ночь сегодня… – Брим глотнул пива из бутылки и недовольно поморщился. К горлу подкатил плотный, кисловатый комок тошноты. – Даже пиво горячее… Не помню, чтобы еще когда был такой жаркий май… Ночь, а духота, как в парилке. – Брим недовольно посмотрел на бутылку в руке. – Даже пить не хочется.

– Ну, и не пей.

– А я и не пью. – Брим кинул бутылку в гулко ухнувший мусорный ящик.

– Дурак совсем? – расстроенно посмотрел на Брима бездомный, завернутый в рваную солдатскую шинель с поднятым воротником, сидевший, сложив ноги крестом, по другую сторону аллеи, на травке, под кустом. – Не хочешь пить – не пей. А добро-то чего переводить?

Брим будто и не услышал его. Кинул руки на спинку скамейки, голову запрокинул и в небо уставился. Темное, беззвездное, пустое.

Где-то вдалеке играет музыка. Так далеко… Не то что слов не слышно, а и мелодию не уловить. То ли плясовое что-то, то ли тоскливый, надрывный блатняк.

С истошным завыванием сирены и мертвенным мерцанием желто-зеленых огней из переулка вылетела машина «неотложки», развернулась на крошечном перекрестке и провалилась в ночь.

Снова стали слышны отголоски музыки. День рождения у кого? Или народ просто так, сам по себе дуреет?

– Еще бы не сдуреть в такой-то духоте…

Шика посмотрел на бездомного:

– Из-за духоты у людей бессонница…

Тот сидел на корточках, втянув кудлатую голову в плечи. Нахохлившись, будто сыч. И словно ждал чего.

– А бессонница – это прямой путь к психозу.

Нет, не сыч, а стервятник. Сидит, смотрит на них и ждет, когда они от жары издохнут. Тогда-то он их и сожрет. Теплых еще выпотрошит.

– Пошел вон! – цыкнул на бродягу Шика.

Не зло, а лениво.

А потому – совершенно неубедительно.

Нищий даже взгляда его не удостоил. Лишь презрительно сплюнул в траву.

– Не слышал, что ли?.. Вали отсюда!

– Ты чего это раздухарился? – Брим скосил на приятеля утомленный взгляд.

– Не нравится он мне, – мрачно буркнул Шика.

Прищурив левый глаз, Брим оценивающе посмотрел на бездомного.

– Мне он тоже не по душе… Какой-то он уж больно…

Не найдя нужного слова, Брим сделал эдакий неопределенный жест рукой.

– Подозрительный! – подсказал Шика.

– Нет, – качнул головой Брим.

– Грязный!

– Само собой… Но я не о том.

– Вызывающий!

– Да! Он провоцирует нас! Тебе так не кажется?

– Верно, – кивнул Шика.

– И вообще, – Брим озадаченно сдвинул брови, – откуда он здесь взялся?

– Не знаю, – пожал плечами Шика.

– Он был здесь, когда мы пришли?

– Да, вроде… – не очень уверенно протянул Шика.

Бродяга прислушивался к разговору двух человек, сидевших напротив него на скамейке. Но не очень внимательно. Вполуха. Они принадлежали к одному биологическому виду, но к разным мирам. Между ними не было и не могло быть ничего общего. Брим и Шика были одеты в дорогие черные костюмы, кожа у них была чистая, ухоженная, прически хотя и не самые модные, но аккуратные. Манеры их не блистали изысканностью. Но в то же время понятно было, что есть мясо они предпочитали вилкой с ножом. Хотя все же Брамсу предпочли бы что-нибудь более попсовое. Хотя бы Шевчука. У бродяги под шинелью была драная, грязная тельняшка, которая стала видна, когда, опершись на руки, он подался назад. За прической он явно не следил. Ел что придется, в любых условиях. Знал ли он, кто такой Брамс? Возможно, что и нет. Хотя кто его знает? А вот от Шевчука ему непременно сделалось бы тошно.

– Эй! – окрикнул Брим бродягу. – Ты давно здесь сидишь?

– Да уж достаточно, чтобы увидеть, как ты почти полную бутылку пива в мусорку выкинул, – с упреком ответил нищий.

– Смотри-ка, с гонором! – усмехнулся Шика. – Ишь ты!

– Мне кажется, я его знаю, – приглушив голос, сообщил приятелю Брим.

– В каком смысле?

– Я его вроде уже где-то видел.

– А, все эти уроды на одно лицо, – махнул рукой Шика.

– Не скажи. Уроды, они, понимаешь ли, бывают разные… – Не зная, что к этому еще добавить, Брим многозначительно помахал рукой. И тут же в голову пришла нужная мысль: – Да, брат! Природа, она, понимаешь, не терпит однообразия.

– А вот дураки, к примеру, все похожи друг на друга, – вроде как ни к кому не обращаясь и глядя при этом как будто в безысходную бездну, которая, по идее, должна в тебя всматриваться, не сказал, а как бы между прочим заметил нищий.

Прищурившись, Брим попытался повнимательнее присмотреться к оборванцу. Неподалеку горел фонарь, но тень от листвы превращала и без того крепко изуродованное бесформенной бородой лицо бродяги в причудливый пазл.

– Эй! – снова окликнул он нищего.

– Сам ты Эй, – беззлобно, однако весьма неучтиво отозвался тот.

Брим решил не обращать внимания на вызывающее поведение бродяги.

– Что ты тут делаешь? – спросил он в меру спокойно и по возможности миролюбиво.

– А сам-то? – Брим не мог рассмотреть точно, но ему показалось, что нищий усмехнулся. – Два часа ночи, а ты с приятелем в скверике пивко попиваешь. Жена из дома выгнала? Или, может, вы оба из этих?.. – Бродяга многозначительно кивнул куда-то в сторону Тверского бульвара.

Брим аж опешил от такой наглости.

– Слушай, – предложил приятелю Шика. – А давай его пристрелим!

– Шума много будет.

– Ну и что?

– У нас дело.

– Ну да, конечно.

Лицо Шики приобрело чрезвычайно серьезное выражение. Оно всегда становилось таким, когда он думал о деле. К делу он относился со всей серьезностью. А как же иначе?..

– Иди отсюда! – недовольно рыкнул он на бродягу.

Нищий усмехнулся – на этот раз уж точно! – и прилег на травку. Шинелькой аккуратно прикрылся. Как будто сентябрь на дворе, а не середина мая, с небывалой для этого времени года жарой. Днем, казалось, даже асфальт под ногами становился мягким, так, что хотелось наклониться и пальцем потрогать, чтобы убедиться в том, что так оно и есть.

– Назад гляньте-ка.

Шика и Брим разом обернулись. Не испуганно, но настороженно. Брим даже руку под пиджак сунул. Так, мало ли что. Но позади никого не было.

– Придурок, – зло процедил сквозь зубы Шика.

– Видите ларек на другой стороне улицы? – продолжил как ни в чем не бывало нищий.

Ларек и в самом деле был. Светился тусклым желтоватым огоньком.

– Ну? – выжидающе посмотрел на нищего Брим.

– Они булками с сосисками торгуют, – почесав бороду, сообщил бомж. – Булки черствые, а сосиски поганые. Вопрос: какого черта они этим занимаются? В два часа ночи, заметьте!

Шика и Брим непонимающе переглянулись.

– Он издевается над нами?

– Да, похоже на то.

– Хотя, конечно, – продолжил бродяга. – Я бы сейчас и от такой сосиски не отказался. Лучше – двух.

– Может, тебе еще и пивка из мусорки достать? – участливо предложил Брим.

– Не, – отрицательно мотнул головой нищий. – Оно – теплое. От него тошнит. Лучше в ларьке свежего возьми. Если у них, конечно, холодильник работает.

– Я все же пристрелю его.

– Не стоит, – не очень-то усердно попытался урезонить приятеля Шика.

– Почему?

– Ты злишься на жвачку, что прилипла к подметке твоего ботинка.

– И что?

– Это глупо.

– Все?

– Глупо и необдуманно.

– Понятно.

Брим сунул руку под мышку, положил пальцы на рифленую рукоятку пистолета, надежную и убедительную, как глоток настоящего «Гиннеса», что наливают в шеффилдском пабе «Герб старого герцога». Там – и больше нигде.

– Сломай скамейку, в конце концов! – чуть приподняв, развел руки в стороны Шика.

– Зачем?

– Тебе нужно сбросить напряжение.

– Хороший, между прочим, совет, – сказал, выглянув из-за воротника, нищий.

– Держи. – Шика протянул приятелю глушитель.

– Спасибо. – Брим вынул пистолет из кобуры и навернул на ствол глушитель.

Бродяга, приподняв голову, с интересом наблюдал за приготовлениями. При этом он не проявлял ни малейшего беспокойства. Как будто все происходящее не имело к нему никакого отношения.

– Это у тебя «глок»? – спросил он Брима.

– Да! – Брим передернул затвор.

– Неудачный выбор.

– Да что ты говоришь!

– Точно! Выпендрежный пистолет. Легкий, но чертовски ненадежный. Будь я локализатором, я бы предпочел «Хеклер и Кох» или «Десерт Игл». По ситуации. Но уж никак не «глок».

– А с чего ты взял, что я локализатор?

– А кто же еще? – с безразличным видом пожал плечами бродяга. – Для контролера у тебя мозгов маловато.

– Слушай, оставь его, – дернул приятеля за рукав Шика.

– Ага! Щас!

– С ним что-то не так!

– Не так с ним будет, когда я ему в башке дырку сделаю!

Брим перехватил рукоятку пистолета обеими руками и выставил его перед собой.

– Стой! Брим!

– Ну?..

– Посмотри вокруг… – Шика медленно, с каким-то странным, таинственным, что ли, видом развел руки в стороны и даже как будто слегка присел. – Прислушайся… – произнес он сдавленным полушепотом.

– Я ничего не слышу, – недовольно дернул подбородком Брим.

– То-то и оно! – вскинул указательный палец Шика. – Ничего не слышно!.. Ни звука…

– Потому что уже третий час ночи.

– Нет, – странно оскалившись, тряхнул головой Шика. – Такой тишины не бывает… Никогда… Ее просто не может быть… Посмотри наверх! – Он резко вскинул руку вверх. – Листва на деревьях не шевелится!

– Потому что ветра нет.

– Что-то случилось, Брим… – Шика выставил руки позади себя, будто боясь налететь на препятствие, и начал медленно пятиться. – Что-то пошло не так…

– Постой. – Брим опустил руку с пистолетом, достал из кармана белый, накрахмаленный носовой платок и тщательно вытер сначала мокрый от пота лоб, затем – щеки и скулы и только после этого – шею. – Ты можешь мне сказать, что мы тут делаем?

– Гениально!

Нищий звонко хлопнул в ладоши и рассмеялся во весь голос. Чисто и открыто – что называется от души.

– Зря ты это.

Брим вскинул руку с пистолетом и, почти не целясь, нажал на спусковой крючок.

Он был уверен, что попал.

Да с такого расстояния просто невозможно было промахнуться!

Но в тот момент, когда хлопок выстрела не разорвал, а как будто еще сильнее спрессовал нереальную, противоестественную тишину, накрывшую город, будто пластиковый звуконепроницаемый колпак, стрелок почувствовал нестерпимую, выворачивающую душу тошноту. Время будто остановилось. Тишина вновь заложила ватой уши. На кончике глушителя, откуда должна была вылететь пуля, повисло сероватое, кажущееся нереальным облачко дыма. Как на картинке из комикса.

Все должно быть не так, совершенно не так, подумал вдруг стрелок.

В ладонь, сжимавшую теплую рукоятку пистолета, ударил толчок отдачи.

Неправильно… По-другому…

Застывший мир будто перевернулся. Опрокинулся, а затем снова поднялся. Но при этом совершил разворот на половину окружности горизонта, скрытого зелеными деревьями, скамейками, домами, припаркованными возле обочин машинами, ларьками, под покровом ночи торгующими черт знает чем…

Хлопок выстрела разорвался праздничной петардой.

В ноздри ударил резкий, чуть кисловатый запах пороховой гари.

– Шика… – одними губами прошептал Брим.

Во лбу у Шики образовалась аккуратная черная дырочка. Из которой потекла струйка крови. Не очень плотная, но густая. Капля на конце будто живая. Ползет уверенно, как жук. По переносице сползла к левому глазу, по щеке – к уголку рта… Когда капля доберется до подбородка, она сорвется и упадет на горячий асфальт. И тогда уже, наверное, свернется…

– Шика… – Брим отвел в сторону руку с пистолетом. – Да как же…

Шика начал заваливаться на правую сторону. Глаза его при этом оставались открытыми. Он смотрел на Брима не с осуждением, а скорее с растерянностью. С непониманием. Затем колени его подкосились, и он упал на асфальт. Ударился лбом о бордюрный камень. А руки раскинул в сторону, как будто пытался еще опереться на них, чтобы все же подняться и что-то сказать.

– А я что тебе говорил, – услыхал позади себя Брим.

Рвотный спазм заставил его согнуться пополам и обхватить живот руками.

В глазах помутилось. Уши заполнил пронзительный, тянущийся на одной нескончаемой ноте звон. Боль от которой отдавалась в висках. Брим едва ли не с надеждой ждал, когда же его наконец вывернет. Он был уверен, что это принесет облегчение. Однако тошнота никак не желала переходить в рвоту. Тошнота заполняла все тело, вытесняла мысли из головы…

Брим выронил пистолет на асфальт, сделал шаг вперед и оперся рукой о скамейку.

Кто-то взял его за плечи, довольно грубо и бесцеремонно, и помог сесть.

– Знаешь, в чем твоя ошибка? – Это был голос нищего.

Брим даже не мог сказать, кого он сейчас больше ненавидит – себя, этого нищего, воняющего, как треснувший писсуар в бесплатном сортире на станции «Кукулино»… Или весь мир?.. Да, именно осознание того, что он живет в этом мире, ничего не может в нем изменить и даже покинуть не в силах, вызывало у него тошноту.

– Эй! – Бородатый бродяга в шинели встряхнул Брима за плечи. – А ну-ка, не расслабляйся!.. Ты меня слышишь?..

– Что?..

Нищий усмехнулся, подтянул рукав шинели, которая была ему здорово велика, и хлестко ударил Брима по щеке.

Брим не почувствовал ни боли, ни обиды. Он чувствовал лишь тошноту. От которой невозможно было избавиться.

– Посмотри на меня!.. Ты слышишь?.. – Нищий влепил Бриму еще одну звонкую оплеуху. – Смотри на меня!

– Убей меня, – процедил сквозь стиснутые зубы Брим.

– Думаешь, тогда все закончится? – недобро усмехнулся бродяга.

– Посмотрим…

Голова Брима откинулась назад. Взгляд устремился в темноту неба.

– Куда подевались все звезды?

– Сейчас я тебе покажу.

Бродяга положил широкую пятерню Бриму на затылок и, надавив, заставил наклонить голову.

– Смотри!.. Видишь?.. Видишь, я тебя спрашиваю?..

– Да… – не произнес, а выблевал из себя короткий, бессмысленный звук Брим.

А видел он затылок лежащего на асфальте, возле самых его ног, Шики. Вокруг его головы растеклось широкое пятно темной, будто блестящей пленкой подернутой жидкости. В глубине которой мерцали серебристые искорки.

Как звезды.

А может, это они и были? Упавшие на землю и захлебнувшиеся в крови звезды?..

– Ну, как?

Брим сглотнул застрявший в горле кислый комок.

– Я вижу их…

– Еще смотри!

Не отпуская Брима, нищий другой рукой схватил мертвого за плечо и рывком перевернул на спину.

– Ну, и как оно?

Перемазанное кровью лицо Шики было похоже на неравномерно запекшуюся картофелину… Почему-то именно это – дурацкое и абсолютно неуместное сравнение – пришло Бриму в голову… С одной стороны подгорела, с другой – осталась сырой… Он никогда не любил картошку… В детстве Брима тошнило, когда ему в рот пытались запихнуть кусок картофельной запеканки… Кто бы это ни был – мама, бабушка, воспитательница в детском саду, вожатый в пионерском лагере, – они всегда неизменно иезуитскими, будто смазанными подсолнечным маслом голосом приговаривали: «Ты только попробуй, попробуй, как это вкусно…» Брим не хотел пробовать. Он знал, что ненавидит картошку. Но его мнение никого не интересовало… Ты только попробуй, глупенький… Давясь, он со слезами глотал омерзительную, липкую крахмальную массу… От которой оставалось чувство неизбывной тошноты.

– Зачем ты это сделал, Брим? – мягким, почти ласковым голосом поинтересовался вонючий нищий.

– Я… Я не знаю…

Брим крутил головой, стараясь не смотреть в мертвые, обращенные к такому же мертвому, беззвездному небу глаза Шики, но бродяга крепко держал его за волосы.

– Ага… А теперь еще скажи, что ты не хотел.

– Я не хотел… – покорно повторил Брим.

– Чего ты не хотел?

– Я…

Брим закашлялся.

Нищий отпустил его волосы и толкнул на спинку скамейки.

– Ты хотел застрелить меня.

– Это была ошибка…

– Нет. – Наклонившись, бродяга помахал перед его носом пальцем с грязным, обкусанным ногтем. – Ты совершил ошибку, когда отказался купить мне сосисок с пивом.

– Разве?..

Брим растерянно шмыгнул носом.

– Именно, – кивнул нищий. Беззлобно, но убедительно. – Если бы ты сделал то, о чем я тебя просил, ты бы не спеша поднялся на ноги, внимательно, как и полагается, посмотрел по сторонам и, уж поверь мне, непременно заметил бы шоггота, пристроившегося возле самой скамейки. Но – нет! Тебе ведь нужно было покрасоваться! Пистолетом, понимаешь ли, помахать!.. И ты вляпался в шоггота. После чего окончательно утратил контроль над реальностью. И смотри, к чему это привело… Нет, ты не отворачивайся, а смотри! Смотри! Чего теперь-то морщиться!

В луже крови, оставшейся на месте, где лежала голова Шики, как будто что-то вздрогнуло. Шевельнулось. Поверхность будто слегка вздулась. Приподнялась. Бриму показалось, что из темноты кровавого пятна на него смотрит чей-то недобрый взгляд.

– Смотри!..

Он, даже если б захотел, не смог бы отвести взгляд.

Перед ним разверзлась бездна.

– Смотри!

Лужа крови оживала.

Сначала что-то заставило ее вздуться, подобно плотному пузырю. Затем из нее полезли щупальца. Скользкие, полупрозрачные, лишенные не только формы, но и какой-либо иной физической сущности, они не ползли, а, казалось, перетекали по воздуху. Зыбкие, как дыхание ветра, породившего их. Легкие и ненадежные, как свет далеких звезд, который они в себя вобрали. Холодные и неумолимые, как смерть, которую они несли.

Брим вдруг будто со стороны себя увидел.

Он сидел с раскрытым ртом и вытаращенными глазами, вцепившись обеими руками в скамейку. Все его тело, казалось, было сковано судорогой. А взгляд – будто ледяной коркой подернут.

– Смотри!

Щупальца шоггота скользнули по его начищенным ботинкам, обернулись вокруг щиколоток и, будто плотное, эластичное трико, начали обтягивать ноги.

Икры, голени, колени…

– Во время нашей весьма непродолжительной беседы я использовал стандартный мемвирус для создания новой модификации широко распространенного дефектного мемплекса. Вы же с приятелем, вместо того чтобы блокировать и уничтожить его, создали критическую ситуацию, которая привела к спонтанному самокопированию мемплекса, а в конечном результате – к появлению шоггота. – Нищий, который, судя по речам его, был вовсе и не нищим, и не бродягой даже, сцепил руки за спиной, низко наклонил голову и прошелся дважды вдоль скамейки, на которой сидел Брим. Он аккуратно переступил через мертвое тело и осторожно обошел стороной обернувшуюся шогготом лужу крови. – И ведь что обидно, причиной всему – глупость, помноженная на чудовищную самонадеянность. – Бородатый только приподнял руки, как будто собирался молитвенно вскинуть их вверх, и тут же снова уронил. – Ребячество, да и только! Получили оружие – значит, нужно непременно пустить его в дело! Увидали нищего – значит, непременно нужно дать ему пинка под зад! Зачем? Чего ради? А просто так! Чтобы не вонял тут! Потому что, видишь ли, нас от него тошнит! – Согнувшись в поясе, бородатый низко наклонился и немного подался вперед, чтобы попытаться заглянуть Бриму в глаза. – Ты ведь так и не понял, от чего тебя тошнит, – произнес он негромко. И с досадой тряхнул кудлатой головой. – Нет. Не понял. Приятель твой, – он быстро, искоса глянул на лежащего на асфальте Шику, – тоже ничего не понял. Но он хотя бы почувствовал, что что-то не так. И попытался остановить тебя. А ты его за это пристрелил.

Странный человек, одетый в драную солдатскую шинель, поднял руку с двумя сложенными вместе пальцами, направил их ошалевшему Бриму в лоб и изобразил выстрел.

Бах! – Голова Брима дернулась, как будто и впрямь в лоб ему угодила пуля.

– Я… Я не хотел… Не хотел его убивать…

– Понятное дело, не хотел, – усмехнулся в бороду мужик, прикидывающийся бездомным. – Тоже мне, наемный убийца, – теперь он хохотнул едва не в полный голос. – Ты бы со стороны на себя посмотрел! Ну, какой из тебя, к лешему, киллер!.. Ну?..

Шоггот уже добрался Бриму до пояса. А он сидел, боясь пошевелиться. Хотя ему отчаянно хотелось бежать.

Прочь отсюда! Прочь!

Прочь от шоггота, от странного нищего, от мертвого Шики… От надрывно стонущей где-то за раскрытым в ночной духоте окном вконец расстроенной гитары, исполнитель на которой к тому же еще ни играть, ни петь толком не умел, но при этом старательно вытягивал гнусавым голосом какой-то похабный мотивчик… От тошноты, комом забившей горло…

Но Брим сидел, не двигаясь с места. Будто парализованный. Или околдованный. А может быть, – загипнотизированный…

Точно!

Бродяга – гипнотизер, незаметно погрузивший его в транс! А на самом деле все не так! Все совсем не так!..

Он не убивал Шику!

Да!

Не убивал!

Потому что он не убийца… У него и оружия нет… Да и вообще, он понятия не имеет, как обращаться с пистолетом!..

Точно!

И он не знает, что за мужчина лежит у его ног. Потому что его – не существует.

И, что самое главное – шоггота тоже нет!

Нет!

Нет вообще ничего!

Нет ночной темноты. Нет майской жары. Нет удушающей зелени. Нет страха смерти. Да и смерти тоже нет! Он пребывает в вечности, как в великом топографическом океане. Покой и целесообразность окружают, обволакивают его, подобно легчайшим шелковым покрывалам… Все ушло прочь, растворилось, исчезло…

Осталась только выматывающая душу тошнота.

Брим открыл глаза.

Псевдонищий стоял рядом, поставив ногу на край скамейки. В руке, что лежала на колене, он держал Бримов пистолет. «Глок». Который ему не понравился… Или он нарочно так сказал, чтобы позлить Брима?.. Сам-то он пистолет держал как профессионал. Небрежно и уверенно. Так может держать оружие только тот, кто никогда с ним не расстается. Даже во сне.

– Я застрелил Шику, – убитым голосом произнес Брим.

Это прозвучало как признание перед судом. Мол, все, больше отпираться не стану. К лешему! Ведите меня, сажайте на электрический стул. Или – иголку в руку и тиопентал натрия по вене. И при этом можно кувалдой по затылку – чтобы наверняка.

– С чего это ты взял? – удивленно вскинул густые, кустистые, явно ненастоящие, приклеенные брови нищий.

Брим словно и не услышал вопрос. Медленно и плавно, будто двигаясь в невесомости, он опустил руку на обтянутую прозрачным, студенистым телом шоггота бедро и попытался ухватить в пригоршню шматок слизи. Сначала Бриму показалось, что ему это удалось. И он даже улыбнулся. Непонятно, с чего? Но когда Брим перевернул руку и разжал пальцы, оказалось, что ладонь пуста. Он почувствовал страшное разочарование. И обиду. Такую, что в носу защекотало и слезы на глаза навернулись. На шоггота ему было плевать – Бриму было жалко себя. Жалко до тошноты.

Он поднял мутный от слез взгляд. И увидел стоящего рядом с нищим Шику.

Мир снова перевернулся.

Да так резко, что Брим и заметить не успел, как свалился со скамейки.

Теперь он лежал на противно-теплом асфальте, смотрел в недружелюбно-темное небо и чувствовал, как из пулевого отверстия в виске пульсирующими толчками выплескивается кровь. Ему было не больно, а щекотно.

Склонившись, сверху на него смотрели двое. С одной стороны – ненастоящий нищий в солдатской шинели. С другой – Шика. У каждого – пистолет в руке.

– Меня убили? – тихо прошептал Брим.

Ему не было страшно – просто хотелось знать, что происходит?!

– Похоже на то, – кивнул странный тип, выдающий себя за бродягу. – Теперь твой приятель пропустил зараженный мемвирусом активный мемплекс и спровоцировал его самокопирование.

– Зато ты словил пулю, – весело подмигнул Шика.

– Тебя все еще тошнит?

Брим прислушался к тому, что происходило у него внутри. Ощущения были разные. Странные и по большей части непривычные. Оно и понятно – прежде ему не доводилось бывать мертвым. Он не мог сказать, тошнит ли его, но он точно знал, что слышит доносящийся откуда-то издалека блатняк, исполняемый под гитару сиплым, противным голосом. От которого у него тотчас же возникло устойчивое, подавляющее все остальные чувство вселенской тошноты.

– И что теперь? – полюбопытствовал Брим.

– А что теперь? – пожал плечами нищий, не то безразлично, не то устало. – Придется еще раз повторить.

– Что?

– Переход через точку поливариантности.

– На этот раз кто кого застрелит? – спросил Шика.

– Поглядим, – с недовольным видом буркнул нищий.

– Слушай-ка, – Шика посмотрел на нищего так, будто за его длинной, густой, нелепой, откровенно ненастоящей бородой стал просматриваться знакомый образ. Он поднял пистолет и озадаченно почесал стволом висок, – а ты вообще-то кто такой?

«Ай, молодец! – мысленно похвалил приятеля Брим. – Наконец-то спросил о самом главном!» – Вслух ему говорить было тяжело. Да и не хотелось.

– Я есмь начало и конец, – усмехнулся притворщик.

– Да кончай ты, – недовольно скривился Шика. – Что, совсем нас за дураков держишь?

– Ну, ладно, – не стал спорить незнакомец. – Пусть будет просто конец. Устраивает?

Спиной, мокрой от пота и крови, прилипшей к горячему асфальту, Брим вдруг почувствовал, что сейчас произойдет. Нет! Мысленно заорал он во всю глотку. И, оттолкнувшись локтем, перевернулся на живот с надеждой успеть подняться на ноги. Первая попытка оказалась неудачной. Носок ботинка скользнул по асфальту, не найдя точку опоры. Но со второй попытки Бриму все ж таки удалось подняться. Даже не успев выпрямиться во весь рост, раскинув для устойчивости руки в стороны, он побежал.

Куда?

Да куда угодно!

Лишь бы подальше от темноты, жары и тошноты! От шогготов, цепляющихся за ноги!..

Он сделал всего шесть или семь шагов, как вдруг ноги его почти по колени провалились в асфальт. Как в жидкую грязь. Продолжая по инерции двигаться вперед, Брим упал на четвереньки. Прямо перед его носом из трещины в асфальте проклюнулся малюсенький шоггот. Булькнул, надулся пузырем и начал быстро расти. Тоненькая, с крошечной луковичкой на конце ложноножка старательно, изо всех сил тянулась вверх, чтобы прилепиться к потному, перекошенному от испуга лицу.

На кончике носа повисла тяжелая, мутная капля пота.

Брим тряхнул головой.

Капля осталась на месте…

Он застрял!

Он понял, что застрял!

Крепко застрял!

И, как это ни смешно, надежно.

И виной всему был вовсе не расплавившийся от несусветной жары асфальт. А стервец, выдающий себя за нищего. С его – чтоб ему заживо сгнить! – мемвирусами!..

Бриму показалось, будто кто-то крепко наподдал ему ногой под зад. Он рыпнулся вперед и ткнулся лбом в асфальт. Точно в то самое место, где маленький шоггот только-только начал обустраивать свое слизистое гнездышко…

Шогготы внушают страх всем и вся. Наверное, нет человека, который не вздрогнул бы при одном лишь упоминании об этой твари. Хотя, надо признать, есть существа внешне гораздо более омерзительные. Шогготы вызывают тошноту не тем, как они выглядят – да большинство их попросту не видит! – а тем, что они делают.

Мир рухнул и рассыпался, как упавший пазл.

А затем сложился снова. Хотя какие-то фрагменты, скорее всего, оказались потерянными. А некоторые встали не на свои места. Неровно встали, косо, кое-как. Но это все лучше, чем дыры, зияющие в пространственно-временном континууме.

Хотя, конечно, как посудить…

– Кто-то должен сегодня умереть, – с мрачной, ненавязчивой решимостью Клинта Иствуда изрек Шика. И для убедительности добавил: – Непременно.

А затем языком ловко перекинул зубочистку из одного уголка рта в другой.

– И это буду не я, – в тон ему отозвался Брим.

– Да сколько же это будет продолжаться! – с граничащей с отчаянием тоской всплеснул руками неизвестный в шинели.

Ни один даже глаз на него не скосил.

Ай молодцы, ребята!

Шика и Брим стояли на расстоянии пяти шагов друг от друга. Каждый держал в вытянутой руке пистолет, направленный на приятеля. А между ними, как гигантский анемон, шевелил щупальцами небывалых размеров шоггот. Даже псевдонищему, который, судя по всему, много чего повидал и почти обо всем был осведомлен гораздо лучше обоих, вместе взятых стрелков, прежде такого видеть не доводилось. Никогда. И он полагал, что этот случай непременно должен войти в анналы Гильдии. Но для начала следовало разобраться с парочкой не в меру ретивых пентюхов.

– Дуэль! – вскинул вверх руки бродяга. – Дуэль по всем правилам! Не как-нибудь, а в строгих правилах искусства! – Он взмахнул белым батистовым платочком с кружевными оборочками, непонятно каким образом оказавшимся у него в левой руке. – Я бросаю платок. И как только он коснется земли, то бишь асфальта, вы оба стреляете. Промахнуться с пяти шагов весьма сложно. Но все же я на всякий случай приберег это, – таинственный нищий показал большой дуэльный пистолет. Тот самый, что был в руке у Гумилева, когда он стрелялся с Волошиным. – Если после того, как вы оба выстрелите, кто-то все же останется жив, я добью его из этого пистолета. – Незнакомец почесал стволом пистолета кончик носа, как будто прикидывая: ничего ли не забыл? – Ну вроде бы все ясно. Начинаем!

– Постой! – Шика щелкнул зубами, не сводя взгляда с противника. – Какой в этом смысл?

– Да, точно! – поддержал его Брим. – Я тоже не понимаю.

– Надо же, – озадаченно качнул головой человек с дуэльным пистолетом. – Два чудака, собравшиеся убить друг друга, заговорили о смысле жизни. Эй! – Он поднял руку с платком и посмотрел вверх. Как будто обращался к кому-то, скрывавшемуся за черным бархатным занавесом, имитирующим ночное небо. – Я надеюсь, это кто-нибудь записывает?

– Почему ты хочешь убить одного из нас? – Брим будто и не услышал последней реплики незнакомца.

– Я? – Бородатый недоуменно ткнул себя пистолетом в грудь. – Это вы собираетесь пристрелить друг друга!

– Это наше дело.

– Ну, хорошо! Делайте свое дело! А потом я сделаю свое! Я прикончу того, кто останется в живых!

– Какой в этом смысл? – повторил вопрос Шики Брим.

– А какой вообще смысл в том, что происходит вокруг? – широко взмахнул руками бродяга. – Ты задумывался когда-нибудь об этом? Или же всю жизнь давился тошнотой, полагая, что так оно и должно быть? Так и заведено от начала веков?

– О чем он? – едва заметно прищурился Шика.

– Он пытается сбить нас с толку, – ответил Брим.

– Ай! Маменька, роди меня обратно! – Странный тип с пистолетом и батистовым, благоухающим бергамотом платочком едва на месте не подпрыгнул. Аж полы расстегнутой шинели взметнулись вверх, как крылья пытающегося взлететь индюка. – Я, видишь ли, их с толку сбиваю! – Он вновь обращался к кому-то в небесах. – И это притом, что они вообще, я бы даже сказал в принципе, не понимают, что происходит. А я! – Он снова ткнул себя пистолетом в грудь. – Я – единственный, кто может им это объяснить! И именно меня они слушать не желают! Вот не желают, и все тут! Прикинь, а… – Лицо псевдонищего, та его часть, что не была покрыта густой растительностью, сморщилось, как будто от обиды. Глаза сощурились. Уголки губ поползли вниз. Бородач сначала шмыгнул носом, затем звучно высморкался в платок. – Ну, ладно. – Он еще раз шмыгнул носом, на этот раз куда как увереннее. – Начали!

Платок взлетел в воздух.

– Эй!..

– Стой!..

– Что ты делаешь!..

Забыв о пистолетах, Брим и Шика разом кинулись к платку, надеясь поймать, пока он не коснулся асфальта.

Бородач отпрыгнул на два шага назад, громко щелкнул курком гумилевского пистолета и зловеще, а может, еще и злорадно, захохотал.

– Ах-ха-ха-ха-ха-хах…

Ну, примерно вот так. Мефистофель, твердь его…

Тем временем шоггот, не теряясь, выстрелил щупальцами и подцепил за ноги сразу обоих дуэлянтов. Которые, понятное дело, не обратили на это внимания. И совершенно напрасно. Потому что шогготы – это такие твари, с которыми всегда следует держать ухо востро. И то, что ты не видишь шоггота, не чувствуешь его появления, да и вообще понятия не имеешь, что он собой представляет, – вовсе не оправдание. Согласись, если, сыграв в русскую рулетку, ты прострелил себе голову, глупо сетовать на то, что, мол, не повезло. От везения в этом мире вообще мало что зависит. Как правило, выигрывает не тот, кто стоит на месте и ждет, когда же ему наконец подмигнет удача, а тот, кто, несмотря ни на что, продолжает двигаться, видя перед собой не Цель, а Путь.

Это понимал человек в драной солдатской шинели. И не понимали Шика с Бримом. Именно поэтому ни одному из них не удалось поймать парящий в раскаленном, как в духовке, воздухе благоухающий бергамотом батистовый платок. Именно поэтому каждый из них получил пулю в голову еще до того, как начал обращаться в сырца.

Глядя на их безжизненные тела, бородач развел руками:

– Глупо и бессмысленно! Провалена уже третья попытка. По-моему, мы попусту теряем время. Из этой пары не выйдет толк.

Но у того, кто руководил процессом, имелось на сей счет свое мнение.

Мир в очередной раз перевернулся.

Теперь уже никто точно не смог бы сказать, где у него верх, а где низ.

– Хотя, с другой стороны, что такое верх и низ? Всего лишь условности. Такие же, как правая и левая нога. Которые остаются таковыми лишь до тех пор, пока мы их так называем. Свет и тьма. Холод и тепло. Один и два. Условности, о которых договариваются заранее. Исключительно ради удобства общения. Или – обмена информацией, – если хотите. Поэтому, не влезая в философские дебри, давайте просто договоримся: там, где мрачно и недоступно чернеет ночное небо – это верх, а где почти так же мрачно, но уже куда как доступнее и ближе чернеет асфальт, – это низ. Ну, вот и все. Мир снова обрел порядок и стабильность. По крайней мере, в нашем понимании, – грязный, вонючий бродяга, едва не по самые глаза заросший кудлатой бородой, в какой-то степени с надеждой, но в основном все же с тоской посмотрел на сидевших перед ним на скамейке разодетых в дорогие костюмы щеголей. – Я понятно излагаю?

Брим сделал глоток из бутылки, что держал в руке, недовольно поморщился – пиво оказалось отвратительно теплым.

– Слушай, скунс, у тебя пока еще есть выбор. Так постарайся воспользоваться им. Ты можешь прямо сейчас повернуться ко мне спиной и убраться куда подальше, и тогда я кину эту бутылку в мусорный ящик. А можешь продолжать излагать свои бредовые теории – и тогда я расшибу ее о твою башку. Ферштейн?

– Ты идиот, Брим. – Оборванец даже не улыбнулся. – Твой приятель, Шика, хотя бы молчит, если не понимает, что происходит. Что за пиво ты пьешь?

Брим удивленно посмотрел на пивную этикетку. Море, кораблик, парус… Только картинка, а названия почему-то нет.

– Ладно, поставим вопрос иначе… – Вонючий бродяга усмехнулся в бороду. – Какое пиво ты предпочитаешь?

– Чего? – непонимающе глянул на него Брим.

– Я, конечно, могу и угадать, но интереснее будет, если ты сам скажешь.

– Да пошел ты!.. Комик струганый!..

– Отличный выбор! – Бородатый щелкнул пальцами. – Посмотри на этикетку!

Теперь по волнам рядом с корабликом плыли, слегка покачиваясь, буквы, складывающиеся в слова: «Комик Струганый». Не успел Брим рот удивленно разинуть, как из-под кормы вынырнул дельфин, сделал пируэт над волной, подмигнул ему в полете и снова ушел в воду.

– Да пошел ты!.. – Брим взмахнул бутылкой столь энергично, что пиво вспенилось и выплеснулось из горлышка. – Видал я таких фокусников!..

– Боюсь, что еще не видел, – с сочувствием покачал головой бородатый. – Ты предпочитаешь пиво холодным?

– Чего?..

– Охладить, спрашиваю, пиво?

Брим растерянно посмотрел на бутылку. Дельфиний плавник вновь мелькнул среди волн.

– Как ты это сделаешь?

– Очень просто.

Бродяга даже бровью не повел.

А бутылка в руке Брима покрылась мельчайшими капельками прохладной росы, побелела от изморози, а из горлышка ее полезла влажная ледяная масса.

– Да пошел ты в рай!.. – Брим запустил бутылку в мусорный ящик.

Сообразив, что он уже в третий раз повторил одну и ту же не слишком выразительную фразу, Брим решил, что пора переходить к более радикальным мерам. Картинно, как в кино, откинув полу пиджака, он сунул руку под мышку…

– Не-а! – На этот раз бродяга наконец-то усмехнулся по-настоящему.

И покачал стволом пистолета, который держал в руке.

Оставшись без оружия, Брим почувствовал себя как-то совсем уж неуютно. Откинувшись на спинку скамейки, он наконец-то задумался о происходящем.

Шика меж тем осторожно сунул руку под пиджак и убедился в том, что его пистолет тоже пропал. Но, в отличие от приятеля, Шика не стал возмущенно орать и размахивать руками. Шика решил, что раз уж он все равно не в состоянии как-то повлиять на происходящее, то лучше позволить событиям течь по-своему. Ведь даже оставаясь на месте, ты можешь продолжать двигаться по Пути. Это Шика, кажется, начал понимать. Вот только куда ведет этот Путь? И ведет ли он вообще куда-нибудь? Эти вопросы Шика даже задавать себе боялся. Неведение порой лучше знания того, что ты не в состоянии постичь. Или это уже перебор?

– Это гипноз! – выдал Шика первое, что пришло ему в голову.

– Нет, – отрицательно мотнул головой бородатый. – Это управление сознанием на вербальном уровне.

– То есть? – непонимающе сдвинул брови Брим.

– То есть с помощью определенных словесных конструкций я заставляю ваше сознание создавать так называемые мемплексы – структурные элементы памяти, отвечающие за восприятие действительности.

– То есть ты можешь сказать, что наступил день и на небо взойдет Солнце?

– Нет, Солнце не всходит по моему приказу. И даже просьбу мою, боюсь, оно рассматривать не станет. Но я легко могу убедить вас в том, что сейчас не ночь, а день.

– Серьезно?

– Это проще, чем может показаться. Слова – чисто условные символы, связанные с теми или иными явлениями или предметами. Для того чтобы считать ночь днем, достаточно всего лишь изменить правила.

– Даже если мы станем называть ночь днем, она вовсе не станет таковой.

– Почему же?

– Потому что все остальные будут знать, что это все еще ночь.

– А если все станут называть ночь днем?

Шика озадаченно прикусил губу:

– Откуда, по-вашему, берутся шогготы?

Услыхав про шогготов, Брим и Шика тут же, как их учили, постарались расфокусировать взгляды и принялись настороженно озираться по сторонам.

– Да нет здесь шогготов, – с досадой притопнул ногой нищий. – Я просто так спросил. Знаете ли вы, откуда берутся шогготы?

– Из дырок в асфальте, – сказал Брим.

– Ну, все, приехали.

Бродяга присел на корточки так, что длинные полы шинели легли вокруг него на асфальт, и положил на колени руки. В каждой – по пистолету.

– Мне кажется, мы попусту теряем время.

– Точно, – не задумываясь, согласился Брим. – Верни пистолет и разойдемся миром.

– А иначе? – из-под бровей глянул на него бродяга.

– Что – иначе? – непонимающе переспросил Брим.

– Какая у нас альтернатива?

– Альтернатива?

– Что вы вообще тут делаете? – Бродяга посмотрел сначала на одного, затем – на другого. – А, ребята?.. Вдвоем, среди ночи…

– Мы на задании, – доверительным полушепотом сообщил бродяге Шика.

Он почему-то вдруг решил, что нищему можно доверять. Возможно, это сработал очередной, запущенный бородатым бродягой мемвирус.

– Ну, это я понимаю, – кивнул вполне удовлетворенно бородатый. – А в чем конкретно оно заключается? Задание ваше?

Шика и Брим переглянулись. Растерянно или удивленно. А может быть, удивленно и растерянно одновременно. Простой, казалось бы, вопрос поставил их в тупик. И ведь, что любопытно, на него даже необязательно было отвечать. Можно было просто послать нищего бородача. Дальше по Пути. Туда, где живут, размножаются и так вольно дышат шогготы. Но столь простой выход почему-то даже не мелькнул в сознании ни одного из парочки растерянных чудаков.

– Что с вами, ребята? – недоуменно чуть подался вперед бродяга. – Совсем память отшибло?.. Ну?.. Напрягитесь!.. Ну же!.. Да постарайтесь же!

Что-то похожее на понимание мелькнуло в глазах Шики. Он вдруг приоткрыл рот и сделал глубокий вдох. Затем медленно поднял руку и ударил себя кулаком в висок.

– Мать честная!.. – протяжно и жалостливо пропел он, как старательный дьячок. – Да что б меня развернуло и вывернуло!..

– Тошнит? – участливо осведомился нищий.

– Еще как! – не стал отпираться Шика. – Так блевать охота, что сам себе противен!

– Это хорошо, – одобрительно кивнул нищий. – Тошнота – это начало понимания.

– Ты что, совсем дурной? – едва не подскочив на месте, заорал на бородатого Брим. – Какое, к лешему, понимание?.. – Он посмотрел на нищего, на Шику, снова на нищего. – Что мы вообще тут делаем?

– Я уже спрашивал вас об этом, – напомнил бродяга.

– Да?.. И что?

– Ты вообще не захотел со мной разговаривать. – Бродяга поднял кверху ствол пистолета. – Оружием принялся грозить.

– А как пистолет у тебя оказался?

– Мне пришлось тебя обезоружить. В целях безопасности. Ты сначала приятеля застрелил, потом сам хотел застрелиться. – Оборванец дунул в ствол пистолета. – Как только человек берет в руки оружие, он начинает стремительно тупеть. Не замечали?

– Нет, – качнул головой Шика.

– А стоило бы.

Бродяга перехватил пистолет за ствол и кинул его в кусты. Следом – другой.

Брим посмотрел в ту сторону, куда улетели пистолеты, прикидывая, не стоит ли пойти и подобрать. Однако если пистолетов в кустах не окажется – а такое запросто может случиться, – он будет выглядеть полным идиотом… Хотя, конечно, он и сейчас выглядит немногим лучше. Но стоит ли усугублять ситуацию?

– Мне очень жаль, ребята, но, похоже, у вас осталась последняя попытка. Скажу честно, будь на то моя воля, я бы уже давно выгнал вас отсюда взашей. Не скажу, что вы худшие из всех кандидатов, которых мне доводилось тестировать, но вашего опыта, умений и природных способностей явно недостаточно для того, чтобы стать контролерами…

– Контролерами? – изумленно вытаращился на человека в шинели Брим. – Так нас хотят сделать контролерами?

– Поправка, – поднял ствол пистолета нищий. Или кто он там был на самом деле. – Вас всего лишь направили на учебное тестирование. Главным образом мы оценивали вашу способность удерживать в стабильном состоянии собственное представление о реальности. Потому что именно дефектные мемплексы, появляющиеся в ходе мемвирусных атак, деформируют реальность до такой степени, что это приводит к появлению шогготов. Ну а что происходит потом, вы и сами прекрасно знаете… Как давно вы работаете локализаторами?

– Я – полтора года, – сказал Шика.

– А я – девять месяцев, – доложил Брим. – До этого – год в «неотложке».

Бородатый головой покачал не то удивленно, не то разочарованно.

– Либо я чего-то не понимаю, либо жизнь стала совсем другой. Как можно полтора года проработать чистильщиком, но так и не научиться видеть дальше собственных ушей?

– Ты, наверное, хотел сказать – носа, – поправил странного собеседника Шика.

– Я сказал именно то, что хотел сказать. – Бородатый, похожий на бродягу человек резко поднялся на ноги и одернул полы драной шинели. – Я, в отличие от вас, понимаю, что означает каждое – повторяю, каждое! – произнесенное мною слово! И если я говорю «дальше собственных ушей», значит, именно это я и имею в виду.

Брим хмыкнул – вроде бы озадаченно, но в то же время и насмешливо, – и осторожно потрогал двумя пальцами кончик левого уха.

– Ну и как? – подался навстречу ему псевдобродяга. – Что-нибудь чувствуешь?

– Нет, – постарался изобразить разочарование Брим.

– Вот поэтому тебе и не стать контролером! – Бородатый резко и довольно-таки больно ткнул Брима пальцем в лоб. – Контролер все время, в любую секунду, даже когда спит, должен знать о том, что происходит вокруг. Вокруг, а не только перед носом!

– Можно вопрос? – поднял руку Брим. Он понимал, что бородатый не удостоит его ответом, поэтому сразу продолжил: – Я что-то не припомню, чтобы подавал заявление в спецподразделение мемкоммандос. Меня, между прочим, вполне устраивает работа локализатора.

Бородатый расставил ноги чуть пошире, заложил руки за спину и вперил в переносицу Брима тяжелый, немигающий взгляд.

– Я полагал, мы живем в свободной стране, – робко улыбнулся Брим.

– Все? – мрачно спросил бородатый.

– Ну, это смотря в каком смысле, – снова попытался сострить Брим.

– Не стоит говорить о том, что находится за границами твоего понимания, – холодно и сухо парировал бородатый. – А если не знаешь что сказать, так лучше промолчи. Речь человека, не понимающего того, что он говорит, кишит мемвирусами. Которые, попав на благодатную почву, тут же начинают самовоспроизводиться. А задача контролеров заключается в том, чтобы отследить ареал распространения потенциально опасного мемвируса, локализовать его и, в идеале, уничтожить.

– Я думал, этим занимаются локи.

– Локализаторы уничтожают шогготов. То есть они борются не с причиной, а со следствием. Хорош был бы врач, который при любом заболевании назначал бы пациенту ампутацию пораженной части тела или органа.

– И для этого контролер должен уметь видеть ушами, – вновь не удержался от сарказма Брим.

– Вовсе нет, друг мой, – улыбнулся в ответ ему бородатый. Вот только улыбка у него была какая-то странная. Недобрая, что ли. Или не в меру жизнерадостная. Если, конечно, такое может быть. – Контролер должен уметь верно интерпретировать то, что он видит, слышит и чувствует. Работа контролера чем-то сродни работе сапера. Достаточно единожды допустить ошибку, чтобы лишиться если не жизни, то разума.

– И на такую-то работу вы пытаетесь нас затащить? – Брим растянул губы в ухмылке и сделал резкий отрицательный жест рукой. – Я не готов ставить на кон свои мозги! Ни за какие деньги!

– А они у тебя есть? – участливо осведомился бородатый.

– На что это ты намекаешь?

– Я не намекаю, а говорю прямо – ты отказываешься от самого интересного, самого волнующего, что только может случиться с тобой в жизни. Все остальное по сравнению с этим – фу! – Человек в шинели дунул на раскрытую ладонь, и в воздух взлетело облачко золотистой пыли. – Такая же пыль, которую ты видишь, но не можешь взять в руки. Ты отказываешься от единственной, уникальной в своем роде возможности – увидеть мир таким, каков он есть на самом деле, а не как его представляют себе остальные.

– А что, есть разница? – на этот раз Брим не насмешничал, а спрашивал вполне серьезно.

– Для тебя – нет, – махнул на него рукой бородач.

– А я бы хотел попробовать, – произнес негромко Шика. – Ты ведь сказал, что у нас есть еще одна попытка. Верно?

Прикидывающийся нищим вздохнул и, дабы выразить сожаление, развел руки.

– На мой взгляд, вы оба безнадежны. Для вас мир – это набор условностей, в рамках которых живет подавляющее большинство людей, даже не подозревающих о том, что на самом деле все совсем не так, как им кажется…

– Но я вижу шогготов!

– Их могут видеть даже санитары из «неотложки». Контролер же должен определить причину появления шоггота и найти способ устранить ее.

– Наверное, этому можно научиться.

– Увы, нет. Если у человека есть способности к мемевтике, то их можно развить. Но учить человека, лишенного таких способностей, – это все равно что объяснять глухому, чем Моцарт отличается от Брамса.

– Но у нас есть еще одна попытка!

– Эй, Шика, говори только за себя, – одернул приятеля Брим. – Я не собираюсь заниматься укрощением шогготов. Мне нравится их убивать!

– Ты серьезно это говоришь? – как-то недоверчиво посмотрел на него бородатый.

– Что именно? – не понял Брим.

– Ты считаешь, что можно уничтожить то, чего не существует?

– Ну, до последнего времени нам это удавалось, – снисходительно усмехнулся Брим. – Как правило, два-три шоггота за ночь… Кстати, а почему шогготы появляются по большей части ночью?

– Потому что днем мозг человека занят повседневными, рутинными делами. Ему элементарно не хватает ресурсов для создания и клонирования новых мемплексов.

– И?..

– Поток информации, изливающийся на человека в течение дня, до поры до времени сдерживается виртуальной плотиной. Сброс происходит, как правило, вечером, когда он садится у телевизора, включает компьютер, чтобы нырнуть в какой-нибудь блог или социальную сеть, либо просто открывает газету. Даже если его интересует в ней только спортивный раздел. И хорошо, если это плавный, постепенный сброс, а не катастрофа, когда беснующийся поток сносит все на своем пути.

– Красиво излагаешь.

– Красиво будет, когда тебя самого накроет этой волной.

– Меня не накроет.

– Уверен?

– Я слишком хорошо знаю шогготов, поэтому им меня не достать.

– Ты, трель твою, ни фига не понимаешь. Шогготов – не существует. Все, что происходит в столице и в других крупных городах, – порождение современной цивилизации, основной составляющей которой является информационный бум. Мы сами создали чудовищ, пожирающих нас. – Бородатый поднял руки с растопыренными и чуть согнутыми пальцами, как будто держал в ладонях невидимый шар. – Своими собственными руками.

– А вот этими руками, – Брим повторил его жест в несколько утрированной форме, – я убиваю чудовищ.

Человек в шинели направил на Брима указательный палец. И замер в таком положении.

– Готов доказать?

– Легко.

Бородатый перевел взгляд на Шику:

– Хочешь еще раз испытать себя?

– Да.

– Ну, хорошо. – Бородатый вознес руки к небесам. – Начали!

Шика подобрал ноги под скамейку.

Брим затаил дыхание.

Мир вокруг завис, что твой Windows. Будто в ожидании того, что должно было произойти. С неизбежностью, предопределенной всем ходом чумовой истории.

Но ничего не случилось.

Бородатый опустил руки.

– Все? – подчеркнуто серьезно спросил Брим.

– Смотрите на меня. – Взмахнув кончиками пальцев, бородатый словно поманил к себе сидящих на скамейке локов. – Не оборачивайтесь. Я скажу, когда можно будет это сделать.

– А что там?

– Ты мне ответь.

– В смысле?

– Ты слишком часто пытаешься говорить о смысле, которого нет. Без всякого смысла, просто скажи мне, что находится у тебя за спиной? Ты ведь помнишь, что там?

– Ну… Да…

Брим засунул два пальца за воротник рубашки и покрутил головой. Он делал вид, что ему душно, но на самом деле это была уловка – Брим пытался посмотреть через плечо.

Бородатый погрозил ему пальцем.

– Ну, там… трава!.. Кусты!.. Аллея!.. – Брим скосил взгляд на приятеля: – Так ведь?

– Еще узенькая тропинка возле самой изгороди, – быстро добавил Шика. Изгородь невысокая, металлическая, черная… Проезжая часть и дом… Кажется, четырехэтажный…

– Точно, – кивнул бородатый. – Я заставил вас вспомнить все это для того, чтобы вы потом не обвиняли меня в том, что я что-то изменил. И вы тоже, – добавил он, обращаясь к небесам. – Но одну немаловажную деталь вы все же забыли.

– Какую?

– Не хотите попытаться вспомнить?

– За это призовые очки дают?

– Нет, но…

– И, видимо, не штрафуют. Тогда скажи нам, что мы забыли?

Бородатый прикусил губу. Вид у него был крайне недовольный. Однако спорить он не стал.

– Можете посмотреть.

На другой стороне дороги, в узком темном проулке между двумя домами, под сенью старой, развесистой липы, ветви которой были настолько большими и тяжелыми, что казалось, вот сейчас они завалят дерево, стоял маленький белый ларек, будто странный жучок, светивший из мрака тусклым, желтоватым огоньком.

– Ночной фастфуд, – кивнул Брим.

– Сосиски в булках и бутылочное пиво, – добавил Шика. – Сосиски дрянные, пиво теплое.

– Если помните, я уже предлагал вам посмотреть, что это за странный ларек, торгующий сосисками в три часа ночи.

– Ты, помнится, предлагал нам угостить тебя сосисками.

– Иначе бы вы не поняли, что от вас требуется… Впрочем, вы все равно не поняли. Поэтому сейчас я говорю вам открытым текстом: ваша цель – ларек. Есть подозрение, что там прячутся твари. Ваша задача – прояснить ситуацию.

– И уничтожить тварей! – закончил Брим.

Наставник в шинели спорить не стал.

– Ну, если будет желание… – Он улыбнулся и сделал приглашающий жест рукой. – Контролер должен сам принимать решение, как поступить в той или иной ситуации.

– Отлично! – Брим живенько вскочил на ноги, одернул пиджак и картинно раскинул руки в стороны. – Насчет контролеров не знаю, но как работают локи, я тебе сейчас покажу. – Он щелкнул пальцами и протянул руку. – Оружие верни.

– Я ничего у тебя не забирал.

– Ну да, конечно.

Брим сунул руку под мышку и сразу же наткнулся пальцами на теплую рукоятку «глока». Кто тут кого дурачил – поди разберись. Брим на всякий случай достал пистолет, проверил магазин, передернул затвор.

– Настоящий? – недоверчиво посмотрел он на бородатого.

Тот в ответ хитро прищурился.

– А ты как думаешь?

Брим перехватил рукоятку пистолета обеими руками.

– Я ведь и выстрелить могу.

Бородатый беззвучно рассмеялся.

– Подумай сам, к чему это приведет?

Брим взвесил пистолет на ладони. Он никак не мог понять, кажется ли он ему слишком легким или непривычно тяжелым?

– Бессмыслица какая-то.

– Мы сегодня так много говорим о смысле, что само это понятие, кажется, утратило всякий смысл.

– Дельное замечание.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом?

– С удовольствием. Если вернетесь.

Брим озадаченно наклонил голову:

– Ты, должно быть, хотел сказать «когда вернетесь»?

– Я сказал именно то, что хотел сказать. – Бородатый зябко запахнул полы шинели, как будто в воздухе вдруг повеяло ноябрьской прохладой. – И вообще, ты задаешь слишком много вопросов.

Брим хмыкнул и посмотрел на Шику. Он хотел знать, что приятель думает по этому поводу.

– Я один пойду, – глядя в сторону, мрачно буркнул Шика.

– С чего это вдруг?

– Ты ведь не хочешь.

– Не хочу. Но не могу же я тебя бросить. – Брим почесал согнутым пальцем переносицу и быстро, хитро глянул на бородатого: – Что ты там говорил насчет этого ларька?

– Есть подозрение, что там укрываются твари, – менторским тоном повторил человек в шинели.

– И все?

– А что тебе еще нужно?

– Ну, какое-нибудь доброе слово или напутствие старшего товарища.

– Обойдешься.

– Честно говоря, я особо-то и не рассчитывал, – усмехнулся Брим.

– Ты нарочно время тянешь?

– Ты ничего не говорил про лимит времени!

– Знаешь, почему я все еще стою здесь и разговариваю с тобой? Потому что имею привычку все начатое доводить до конца. До логического, так сказать, завершения. И, между прочим, я уже точно знаю, чем закончится ваш поход к ларьку…

– Не говори! – вскинув руку, прервал бородатого Брим. – А то неинтересно будет! Еще один вопрос…

– Еще один вопрос – и можете считать, что вы провалили задание.

Брим только хмыкнул в ответ, развернулся на пятках и пошел в сторону изгороди, загребая начищенными ботинками уже поникшую от предутренней росы траву.

Примерно на полпути он обернулся, указал на бородатого пальцем и сказал громко и выразительно:

– Я вернусь!

И это была не угроза и уж тем более не насмешка. Он просто счел нужным что-то сказать. И даже не сказал первое, что пришло в голову, а сплюнул то, что вертелось на кончике языка.

Бородатый расправил плечи и по локоть засунул руки в карманы шинели. Он ничего не сказал. Но Бриму показалось, что мир за его спиной едва заметно качнулся, подернулся зыбким маревом и будто поплыл, начал вращаться, медленно, плавно, по ходу циклопической часовой стрелки вселенских часов. Мир снова готовился перевернуться. Обратиться в нечто противоположное самому себе.

Брим еще быстрее зашагал в сторону проезжей части.

Странно, что на дороге ни одной машины. Три часа ночи, но все равно странно. И то, что трава под ногами мокрая, – тоже странно. Роса? В такую-то жару?.. И не странно это было уже, а неправильно. Совсем неправильно.

– Что-то здесь не так, – догнав Брима, произнес негромко Шика.

– Точно, – кивнул на ходу Брим. – Этот нищий дурачит нас.

– В каком смысле? – насторожился Шика.

Он сам точно не знал, что имел в виду, но явно не то, о чем говорил Брим.

– Вот только не надо больше говорить о смысле. – Брим болезненно поморщился, почувствовав, как накатывает очередной приступ тошноты. – Идем! Скорее!

Он с ходу перепрыгнул невысокую, уродливую железную ограду, как будто сделанную большими, неловкими пальцами занимающегося на досуге изготовлением миниатюр великана.

– Постой…

– Что?

– Стой, тебе говорю!

Шика схватил приятеля за локоть.

– Ну? – недовольно оглянулся Брим.

– Что ты собираешься делать?

– Купить бутылку пива и сосиску в ларьке. И отнести их этому бородатому… Ну, в общем, тому типу, что послал нас.

– Ты думаешь, он за этим нас послал?

– У тебя есть другие соображения?

– Он говорил про тварей.

– Он много чего говорил. Вопрос в том, чему из сказанного им можно верить? Мы здесь проходим какой-то новый тест на профпригодность – это факт. Он здесь для того, чтобы дурачить нас и заставлять совершать ошибки – это второй факт. Все остальное – ложь. Ты просил перевести тебя в группу контролеров?

– Нет, но я собирался…

– Мысли читать они не умеют.

– Кто?

– Да кто угодно! – всплеснул руками Брим. – Даже киуры, если они существуют, не могут читать мысли!

– Почему ты в этом так уверен?

– Потому что само предположение о возможности чтения мыслей противоречит моему здравому смыслу.

– А как же шогготы?

– При чем тут шогготы? – Брим поморщился, пытаясь подавить приступ тошноты.

– Шогготы не противоречат твоему здравому смыслу?

– Шогготы противоречат всему, что угодно. Но они есть. И для меня этого достаточно, чтобы признать факт их существования.

– А киуры, значит, не существуют?

– Я в этом не уверен.

– Почему?

– Потому что не видел ни одного из них.

– Ты видел хотя бы одного индейца сиу?

– При чем тут индейцы?

– Ты их не видел, но, несмотря на это, они существуют.

Брим задумался. Почесал висок.

– Не уверен.

Он шагнул на проезжую часть. И чуть было не угодил под колеса вылетевшей бог весть откуда машины. Секунду назад ее не было. Брим был готов поклясться, что дорога пуста. Однако ж чуть не угодил под колеса.

Взвыв сиреной, машина моргнула фарами, резко вывернула влево и, продолжая надсадно завывать, унеслась в ночь.

Прочь.

– Вот же, жуть твою, – с трудом перевел дух Брим. – Чуть было… – Брим не хотел уточнять, что именно чуть было не произошло на ночной улице, а потому ограничился неопределенным взмахом руки. – Откуда, ночь бы в карман, взялась эта гигнутая машина?

– «Чуть было!..» – передразнил Шика, перепугавшийся едва ли не сильнее приятеля. – Надо смотреть, куда идешь!

– Хочешь сказать, ты видел машину?

– Конечно, видел! Слепым нужно быть, чтобы не увидеть!

– Врешь!

– А…

Шика махнул рукой и быстро перешел улицу.

– Это все бородатый, – прошипел себе под нос Брим.

Он настороженно посмотрел по сторонам, убедился, что машин нет, и быстро перебежал на другую сторону улицы.

Едва Брим ступил на тротуар, как за спиной у него, хлестнув плотным потоком горячего, упругого воздуха, пронесся грузовик.

Брим тихо выругался, отошел подальше от проезжей части и переложил пистолет из кобуры в карман. Ему все меньше нравилась затея с проверкой странного ларька. Не хватало только, чтобы кирпич на голову свалился. Брим посмотрел наверх. Так, на всякий случай. Да вроде бы неоткуда. Конечно, существует чудовищно малая статистическая вероятность того, что кирпич на голову может упасть просто так, ниоткуда. Или, если угодно, с неба. Его может принести ураган, бушующий в верхних слоях атмосферы. Или он может выпасть из багажного отделения самолета, груженного кирпичом… Бред, конечно. Но в том-то и суть.

Шика чуть пригнулся, пытаясь рассмотреть, что происходит в ларьке. Но витринные стекла были так плотно заставлены пивными бутылками, сигаретными пачками, упаковками презервативов, пакетиками с чипсами и прочей несъедобной снедью, что увидеть что-либо за ними было решительно невозможно. А полукруглое окошко закрывала серая картонка с грубо намалеванным на ней черным маркером одним только словом – «РАБОТАИТ!!!». Именно так – через «И». Прописными буквами и с тремя восклицательными знаками. Внутри играла музыка. Какой-то хрипатый блатняк под гармошку. Звук настолько плохой, что слов не разберешь. Как будто пиратскую запись, сделанную на подпольном концерте, прослушивали на плохоньком тифоне без наушников, зато на полную громкость.

Брим посмотрел на Шику.

Шика едва заметно кивнул.

Они уже полгода работали в паре и, случалось, понимали друг друга без слов.

Брим подошел к окошку и тихонько постучал.

Имитация музыки оборвалась.

Изнутри послышалось не то шуршание, не то кряхтение.

– Чего надо?

Голос недовольный. И – странный. Настолько странный, что не разберешь, мужчина говорит или женщина.

– Сосиску в булке и пиво, – нарочито громко произнес Брим.

– Какое пиво?

– Все равно, лишь бы из холодильника.

– Щас…

Снова невнятное ворчание внутри. Затем – скрежет с подвыванием. То ли микроволновка работает, то ли шкаф двигают. А может быть, и то и другое одновременно.

Брим весело подмигнул Шике. Порядок, мол. И полез в карман за бумажником.

У Шики лицо напряжено. Взгляд нервно скачет из стороны в сторону. Будто чует он опасность, но никак не сообразит: где ж она? И под какой личиной таится?

Картонка с надписью «РАБОТАИТ!!!» поползла в сторону.

– Сколько? – наклонился к окошку Брим.

Он успел увидеть два вороненых ствола обреза, пристально и вроде бы с тоской глядящих на него из окошка.

Выстрел прозвучал на удивление тихо.

Будто приглушенный хлопок.

Или это только Бриму так показалось?..

Да, наверное…

Потому что звук выстрела стал последним, что связывало его с миром. Он уже не увидел, да, наверное, и не смог бы запомнить свинцовые шарики, летящие ему в лицо.

Пригоршня картечи будто отшвырнула Брима назад. Раскинув руки в стороны и неловко подогнув ноги, он упал на горячий, кажущийся мягким асфальт.

Впрочем, горячим и мягким асфальт казался тем, кто был еще жив. Бриму же было уже все равно.

– Твердь твою!..

Выхватив пистолет, Шика метнулся к окошку.

И тоже получил заряд крупной дроби в лицо.

– Ну и стоило ли все заново начинать? – спросил, обратив взор к темному, беззвездному небу, человек в солдатской шинели.

Ему никто не ответил.

Бородатый удрученно цокнул языком.

– На стороне нужно искать. Таких, которые не рисуются. Которым действительно по фигу весь этот цирк с мемами.

Он снял шинель, аккуратно сложил ее и повесил на спинку скамейки. Проведя ладонями по густым, растрепанным волосам, он посмотрел по сторонам, будто хотел убедиться, что ничего не потерял и не забыл, и пошел по аллее.

Вдаль.

Туда, где вскоре должна была заняться заря.

Локализаторы. Гнездо шоггота

Гнездо шоггота закрыто серым асбестовым полотном, натянутым на круглую алюминиевую раму, прибитую к асфальту девятидюймовыми гвоздями. В девяти точках, равномерно распределенных по окружности. Щель между асфальтом и заглушкой залита жидкими гвоздями. Все по инструкции. Рядом установлены предупреждающие знаки. Все как и полагается. Неподалеку стоит патрульный джип. И четверо ребят в шлемах с затененными забралами.

– Так, кто здесь старший? – с ходу, из машины не выбравшись, натянул поводья Брим.

– Нет старшего, – ответил один из патрульных.

– Как это – нет?

Не глядя на тех, с кем он разговаривал, Брим принялся ладонью очищать рукав стильного темно-синего пиджака с широкими лацканами и короткими полами от налипших на него волосков. Шика днем отвозил собаку к теще. И додумался посадить ее на переднее сиденье. А собака у него ворсистая. Какой-то странной породы – на лису похожая. Теперь все сиденье, да что там сиденье – весь салон в собачьей шерсти! И ведь не скажешь ему, что болван, – обидится. Брим искоса глянул на хлопнувшего дверцей с другой стороны Шику. Да уж, чувствительный ему достался напарник. Но вообще-то Брим о том не жалел. Пусть лучше чувствительный, чем зануда. Или, того хуже, – дурак. В смысле, истинный дурак, по жизни, а не тот, что собак на переднем сиденье возит. Как-то раз, еще до Исхода, Бриму довелось работать с дураком, который сам прекрасно понимал, что он дурак. Вот это была песня! Занимался Брим доставкой экспресс-почты. А дурак был у него шофером. Водилой дурак был профессиональным, но во всем остальном – дурак дураком. И чуть что не так, голову – в плечи, руки – в стороны. Ну, чего вы от меня хотите? Дурак я! Дурак! Порой у Брима закрадывались подозрения, что напарник его вовсе и не дурак, а лишь прикидывается дураком. Чтобы, значит, жить было проще. С дурака ведь какой спрос? Однако ж если так, то делал он это настолько профессионально, что Бриму ни разу не удалось его подловить. Интересно, чем сейчас этот дурак занимается? А впрочем, какая разница? Он – где-то там, а Брим – здесь. Шогготов изводит. Работа у него такая. Шогготы любят ночь, а Брим не любит шогготов. Поэтому и работает он преимущественно по ночам. Многие, вот хотя бы Шика, ночь не любят. Шику дома жена ждет, дети. Та же теща с псом блохастым. А Брим один – ему все равно. Ночью даже лучше. Не так бросаются в глаза городские мерзости. Кто-то говорит, что это после Исхода город так запаршивел. А Брим полагает, что он всегда был таким. Только Исход сорвал с него золоченое покрывало, под которым прятались гниль да плесень. Мертвое, полуразложившееся тело.

– Как это – нет старшего? Куда он, за пивом, что ли, пошел?

– Чистильщики его увезли.

– Чистильщики?

Брим выразительно посмотрел на патрульного. Но у того на голове шлем с затененным забралом, и ему все равно. Как бильярдному шару. Тогда Брим перевел удивленный взгляд на напарника. Шика как раз вытащил из багажника машины дьюар с жидким азотом и устанавливал его возле заглушки. Ему, видно, тоже было не до похищенного чистильщиками командира патрульных – он лишь безразлично пожал плечами. Присел на корточки и стал вворачивать клапан в отвод на ободе заглушки.

– Какие, трель твою, чистильщики? – снова уставился на патрульных Брим.

– Санитары на «неотложке».

– Слыхал, Шика? – через плечо глянул на приятеля Брим. – Санитары у патрульных командира увезли!

– Ну и что? – не отрываясь от работ, буркнул Шика. Он подсоединял к клапану гибкий шланг в металлической оплетке. – Увезли – значит, так надо.

– Кому, трель твою, надо катать патрульных на «неотложке»?

Брим взмахнул руками – универсальный жест, которым можно выразить многое, если не все. В исполнении Брима взмах руками выражал недовольство, возмущение, протест, непонимание и, самую малость, желание отлынить от дела, которым он должен был заниматься. Нет, ну в самом деле! Удавить прикрытого заглушкой шоггота – дело нехитрое. Интереснее выяснить, куда это и зачем укатил старший патрульный с санитарами? Брим видел «неотложку» не только снаружи, но и изнутри. На прогулочный фиакр не похоже. Да и на карету «Скорой помощи» – тоже. Одно только название, что «неотложка». Чтобы людей не пугать. На самом деле фургон этот и труповозкой не назовешь. Хуже. Гораздо хуже. Есть вещи, которые самому лучше не видеть. Да и с чужих слов знать о них вовсе не обязательно.

Говорят, в Китае из города в город курсируют передвижные фургоны смерти – автобусы, специально оборудованные для приведения в исполнение смертных приговоров. Технология, в принципе, понятна. При массовом вынесении смертных приговоров экономическая выгода – налицо. А китайцы – народ рачительный, добро понапрасну разбазаривать на станут. Не то что наши соотечественники, для которых главное – широта да простор. Так, чтобы махнул одной рукой – гуси из рукава полетели, махнул другой – вино рекой полилось. Ну, или, на худой конец, пиво… Вот и возникает вполне, так сказать, технологический вопрос: как и, главное, куда из этих фургонов трупы казненных исчезают? Вопрос, может, и возникает, только вслух его никто не задает. Зачем? Эдак ведь недолго и на нелицеприятный ответ нарваться. В смысле, а вам-то, дорогой товарищ, что за дело до наших покойников?

И все же Бриму хотелось знать, что произошло со старшим патрульным.

Брим достал из кармана небольшую зажигалку в блестящем металлическом корпусе и щелкнул ею, точно в руке у него диктофон.

– Вы не станете возражать, если я буду записывать наш разговор?

Патрульные плотнее сбились в кучку. Бриму даже показалось, что сейчас они начнут биться шлемами, чтобы таким образом наладить невербальный контакт. Глядя со стороны, их запросто можно было принять за инопланетян. Гадких и злобных элайнов. Вышедших на улицы города в поисках жертв. У которых они здоровенными шприцами отсасывают особую спинномозговую субстанцию, образующуюся в момент…

– Брим!

– Ну, что еще? – недовольно оглянулся стильный лок.

Оглянулся – и тут же забыл, о чем спросил. Асбестовое полотно заглушки на гнезде шоггота вспучивалось и поднималось вверх, как будто под ним надувалось сразу несколько воздушных шаров. Или же какая-то бесформенная масса, плотная и упругая, пыталась выбраться наружу. Спрашивать, что это такое, не имело смысла: если Брим не знал ответа, откуда Шике знать?

– Ты отвлекаешься от работы, – медленно процедил сквозь зубы Шика.

Глядел он при этом не на Брима, а на асфальт у себя под ногами.

Бриму только показалось или Шика на самом деле злился на него?.. Странно, Брим вовсе не чувствовал себя виноватым. Ни в чем… Ну, разве что неделю назад… Так это когда было!

– Брим, сосредоточься на работе, – снова зашипел Шика.

– А я что делаю? – непонимающе округлил глаза Брим.

– Тащи сканер. Живо!

– Да не проблема. – Брим достал из багажника большой чемодан из черного пластика и демонстративно хлопнул дверцей. – Чего ты так разбухтелся?

– Ты видишь, что происходит? – Шика указал на вздувающееся полотно. – Видишь?

– Ну и что? – с показным безразличием дернул плечом Брим. – Шоггот зашевелился. Сейчас мы его…

– С чего он вдруг зашевелился?

– Да откуда мне знать-то? Может, неудобно ему там, решил на другой бок перевернуться…

Волнение под полотном стало затихать. Как будто вниз, под асфальт уходило.

– Вот видишь! Порядочек!

Брим поставил чемодан, щелкнул запорами и откинул крышку.

Шика слышал множество историй о пробудившихся шогготах, которые начинали проявлять себя на физическом уровне. Но при этом не встречал ни единого человека, который сам бы был тому свидетелем. О чем это говорило? О том, что, скорее всего, все эти истории являлись либо выдумкой чистой воды, либо фантастической интерпретацией неких вполне реальных событий, к шогготам отношения не имеющих. Шогготы не существовали на привычном нам физическом уровне – сей непреложный факт локализаторам был известен лучше, чем кому бы то ни было.

Шика был локом.

И все же…

Шика покосился на двух пожилых мужичков в спортивных костюмах со вздувшимися на коленях пузырями и оттянутыми карманами. Они сидели на бордюре, не спеша потягивали пивко из бутылок и наблюдали за работой локализаторов. Им было все равно, на что смотреть – просто нечем было заняться. Они могли бы точно так же сидеть и пить пиво, глядя на спаривающихся дворняг. Или на крысу, размазанную по асфальту колесом грузовика. Состарившиеся, обрюзгшие, страдающие простатитом и геморроем Бивис и Батхед. Их мемплексы – куча подпирающих друг друга стандартных блоков.

Чуть в стороне, возле сломанного банкомата, топтались трое молодых ребят в широченных штанах, свисающих до колен майках и одинаковых сине-белых банданах. Они негромко переговаривались, демонстративно громко хохотали, толкали друг друга с показной агрессивностью и время от времени настороженно поглядывали в сторону обосновавшейся на проезжей части компании. Интересовали их не локализаторы, а патрульные. Ребята то ли затевали что-то нехорошее, то ли уже что-то натворили и теперь пытались понять, не пало ли на них подозрение? И не по их ли душу прибыли среди ночи стражи порядка? Стандартная малобюджетная сборка из примитивных, уже побывавших в употреблении мемплексов.

Больше никого поблизости не было. Значит, спровоцировать шоггота мог либо кто-то их патрульных, либо ушедший в глухую несознанку Брим.

– О чем ты думал, Брим?

Брим даже головы не поднял.

– Когда?

И все же…

Если чего-то никогда прежде не происходило, сей факт вовсе не означает, что этого вовсе не могло быть. Это означало лишь одно – никто прежде этого не видел. И, если ты хочешь стать свидетелем того, что никогда прежде никто не видел, нужно лишь не упустить случай. И в нужный момент, оказавшись в нужном месте, посмотреть в нужную сторону.

Что, если именно им, Шике и Бриму, выпала такая удача? Стать первыми свидетелями того, что прежде считалось невозможным?..

– О чем ты думал, когда я тебя окликнул?

– А… Ну, точно не помню…

– Напрягись.

– Слушай, ты постоянно донимаешь меня этими дурацкими расспросами. О чем ты думал?.. Что ел на ужин?.. Сколько раз в туалет ходил?.. Тебе что, заняться больше нечем?

– Я делаю свою работу.

– Я тоже!

Брим включил сканер.

На экране появилось причудливое, диковинное существо, будто снятое на дне самой глубокой морской впадины. Тело похоже на скрученную в упругую спираль раковину моллюска, из которой торчат длинные, тянущиеся вверх и словно колеблемые невидимыми потоками многочисленные щупальца. Что самое удивительное, существа этого на самом деле не существует. Сканер улавливает лишь его образ, отражение, спрятанное под асбестовой заглушкой.

– Красиво, черт возьми…

Один из наставников, объяснявший будущим локализаторам, в чем будет заключаться их работа, сравнил шогготов с темной материей – их присутствие невозможно зафиксировать на физическом уровне, но их необходимо принимать в расчет. Иначе вся картина мироздания довольно быстро превратится в грязный комок копировальной бумаги, летящий в разверстое жерло черной дыры… Он даже порядковый номер этой чертовой дыры назвал. Да только номер у Брима из головы вылетел. У него вообще была плохая память на цифры. Он даже свой собственный возраст знал весьма приблизительно. В случаях, когда нужно было точно его назвать, Брим принимался на пальцах считать прожитые годы.

Ладно, к дьяволу то, что кануло в Лету!

Под асбестовой заглушкой ничего нет.

Повторим это медленно, выразительно, по слогам: ни-че-го!

Отраженный образ. Подсознательная флуктуация воображения.

Тогда что же пыталось выбраться из-под заглушки?..

Брим растянул губы в подобие усмешки Гуимплена и ногтем постучал по обнажившимся, крепко стиснутым зубам. Он знал за собой эту дурацкую привычку. Сам ее ненавидел. И даже пытался бороться. Вот только совладать с ней ему не удавалось. Почти никогда.

– Брим…

– Да?

– О чем ты думал?

– О том, что патрульные похожи на инопланетян, с мясорубками наперевес вышедших на охоту за человеческими мозгами! – Брим махнул рукой в сторону так и стоявших плотно, едва не касаясь плечами друг друга, патрульных. – Скажи, что нет!

Шика отрицательно качнул головой:

– Это не то, что могло пробудить шоггота.

– О чем ты, дружище? – непонимающе посмотрел на приятеля Брим.

На самом деле он, конечно же, понимал, что имел в виду Шика. А Шика, в свою очередь, прекрасно понимал, что Брим притворяется. Но Брим не хотел говорить Шике, что порой его стремление выслужиться здорово отдает идиотизмом. А Шика был уверен, что Бриму просто нечего сказать.

– Ты сам видел, что произошло.

– Я ничего не видел.

– Ничего?

– Ничего такого, чему невозможно дать разумное объяснение.

– Чьи-то мысли породили мемвирус, который, в свою очередь, вызвал пробуждение шоггота. Это как, сойдет?

– Знаешь, на кого ты сейчас похож?

– На кого?

– На дворника, начитавшегося попсовых брошюр и решившего, что теперь он лучше всех понимает теорию относительности.

– Я говорю лишь о том, что мы оба видели.

– Да наплевать мне на то, что мы видели! – едва не с отчаянием всплеснул руками Брим. – Я знаю, что шогготы нереальны! Что они не могут оказывать физическое воздействие на предметы! Все, Шика! Точка! Я понятия не имею, что происходит там, под заглушкой. Да, честно признаться, и знать не хочу. Мы здесь для того, чтобы прикончить этого шоггота. И мы знаем, как это сделать. Так чего ж мы тянем?

Тянул вообще-то Шика. Но Брим из дипломатических соображений использовал местоимение «мы». И, надо сказать, поступил весьма разумно. В данном, конкретном случае.

Мироздание могло катиться в тартарары, но короткое слово «мы», произнесенное одним из напарников, сплавляло их в единую двутелесную сущность. С которой чужаку лучше было не связываться. Потому что она готова была защищать себя с силой и яростью объединившихся в ней существ. Причем, что самое удивительное, удвоения интеллектуальных способностей у данной андрогинной сущности не наблюдалось. Скорее наоборот, уровень мыслительной активности снижался почти вдвое, приближаясь порой к отметке легкого идиотизма. Должно быть, все нервные синапсы были задействованы на обеспечение стремительной и бесперебойной рефлекторной деятельности. Длилось подобное экстатическое слияние недолго, но эффект его мог значительно превзойти ожидания тех, кто прежде не сталкивался с подобным феноменом.

Брим хотел, чтобы Шика прекратил свои поиски причин, а может быть, заодно и виновника странного происшествия, свидетелями которого они стали. Да – удивительно. Да – ничего подобного они никогда прежде не видели. Ну и черт с ним! Под заглушкой сидел шоггот. Самый обыкновенный шоггот. Для того чтобы удостовериться в этом, достаточно было взглянуть на экран сканера. Их задача – уничтожить шоггота. Для этого Шике достаточно кран повернуть, выход от которого он уже подсоединил к заглушке. Три-четыре минуты – и от шогготика останется лишь воспоминание! Да еще сделанная сканнером запись – как подтверждение того, что локи выполнили свою работу. А раз выполнили – значит, могут отвалить! Именно так гласит народная мудрость, которую Брим готов был превратить в Первую Заповедь Локов.

А почему нет? У врачей ведь есть их клятва Гиппократа!.. Вот только можно ли приравнивать к врачам патологоанатомов?.. Что может означать заповедь «Не навреди» в отношении покойника?.. И на что они кладут руку, когда произносят свою крякнутую клятву?.. И можно ли после этого им руку пожимать?..

На этот раз Брим почувствовал, что его понесло. О, на этот раз он первым окликнул приятеля!

– Шика! – он сделал движение кистью руки, как будто что-то повернул. – Крути краник!

– Нет! Нет! – Шика вскинул руку, как будто испугавшись чего.

Или – желая защитить глаза от внезапно вспыхнувшего яркого света.

– Что – нет?

Брим озадаченно посмотрел сначала на заглушку – лежит, не шелохнется, затем – на экран сканера. Там тоже полный порядок – шоггот съежился, затих, щупальцами неторопливо перебирает. Как будто вылавливает что-то из потоков чужих мыслей и чувств, сквозь которые плывет из ниоткуда в никуда. Оставаясь при этом на месте. Пришпиленный к асфальту асбестовой заглушкой.

– В чем проблема, Шика?

Брим спросил это так, для порядка. На самом-то деле он знал ответ. Ну, или, по крайней мере, полагал, что знает… Да к черту все! Брим точно знал, был уверен в том, что Шика мечтает выслужиться в контролеры. Как он дослужился до локализатора, Шика никогда сам не рассказывал, но Брим-то знал, что прежде его напарник работал санитаром! Ага! «Неотложку» водил!.. К дьяволу, лешему, в жопу крякнутому шогготу все… Если хочет – пусть будет. Это, в конце концов, его право… Его желание… Санитар может стать локализатором. Лок, если как следует подпрыгнет, может зацепиться за должность контролера. Но дальше-то дорога все равно закрыта. Еще ни один контр не стал криминалистом. Все! Дальше хода нет. Кримы – это уже другой мир. Кримы – это уже действительно Гильдия, а не прихожая, в которой обслуга топчется – локализаторы, санитары, контролеры. Да, и патрульные, пожалуй, тоже. Они хотя формально и самостоятельная структура, а все одно, под Гильдией ходят. А Гильдия – это уже другой мир. В который ни нахрапом не прорвешься, ни тихой сапой не проберешься. А ежели так, то какой смысл корячиться да из кожи вон лезть? Кто сказал, что контрам живется веселее, чем локам? У контра палец все время на спусковом крючке пляшет. И, в отличие от того же санитара, он до последнего не знает, в кого нужно стрелять. Да и нужно ли?..

Шика пальцем подозвал Брима к себе. И, когда тот подошел, прошептал таинственно:

– Здесь что-то не так.

– Где именно? – уточнил на всякий случай Брим.

Хотя, в принципе, ему было понятно, в какую сторону клонит напарник.

– Шогготы не имеют физического воплощения. По крайней мере, в нашей реальности.

– Да, я в курсе…

Шика едва заметно повысил голос:

– Мы должны этим заняться.

– Мы? – недоумевающе уставился на него Брим. – Почему это мы?.. И кому это мы должны?.. И чем именно мы, по-твоему, должны заниматься?.. А еще!.. – Шика показал приятелю ладонь, давая понять, что он уже все понял и продолжения не требуется. Но Брима было уже не остановить. – А еще я хочу узнать, какого, пся крев, ты возишь в служебной машине свою собаку? Черт с ней, с тещей! Она не линяет! Но псина! Паршивая, блохастая псина!..

Хлоп!

– Что?

Взгляд Брима мгновенно сделался растерянным. И даже немного испуганным. Самую малость.

– Что?

Хлоп!

– Сам посмотри. – Шика взглядом указал в сторону, где находилась асбестовая заглушка.

– Нет, – мотнул головой Брим. – Не хочу!

– Он снова шевелится.

Хлоп!

Как будто кто-то несильно постукивает спичечным коробком или пустой сигаретной пачкой по туго натянутому брезенту.

– Пошел он в рай, – медленно, едва слышно процедил сквозь зубы Брим. И вдруг взорвался: – Открывай этот крякнутый баллон, Шика! Открывай немедленно! Открывай, или… – Он вскинул руку, сжатую в кулак, как будто собирался ударить. – Или я сам это сделаю! Честное слово, сделаю, Шика!..

Шика положил руку напарнику на плечо и не похлопал даже, а успокаивающе погладил. Взгляд же его при этом скользил по сторонам, перескакивая с одного выступающего из темноты предмета на другой, перебегая от одного растворяющего мрак пятна света к другому. Он будто искал, за что бы зацепиться. И не находил. Все, что он видел, казалось ему ненужным, не несущим никакой смысловой нагрузки. Абсолютно никаким. Или, во всяком случае, не тем, что он искал.

– Он снова успокоился.

– Давай придавим его, пока…

Брим чуть было не прикусил язык, с которого едва не слетели слова, которые не следовало произносить вслух. Не здесь, не сейчас. Не в это время, остолопы!

– Брим. – Шика смотрел на приятеля едва ли не с сочувствием. – Бедняга, Брим, да как же ты не поймешь. Мы столкнулись с уникальным явлением.

– Ну, в рай его, Шика. – Незаметно для себя, Брим перешел на ту же манеру говорить, что и Шика. Он будто пытался в чем-то убедить и одновременно успокоить напарника. – Давай наконец сделаем свое дело. А?.. Ну, что нам мешает?.. Формально ведь не произошло ничего из ряда вон выходящего. Вот если шоггот не сдохнет после того, как мы его азотом обработаем, – тогда другое дело. Совсем другое дело, Шика. Тогда я полностью на твоей стороне… Но прежде времени чего огород-то городить?

– Шоггот проявил себя физически.

– Подумаешь, дернулся пару раз! – протестующе взмахнул руками Брим. – Тоже мне, физическая активность! Он ведь не выпрыгнул из-под заглушки?.. Нет. И за ногу никого не схватил… Верно?.. Не схватил ведь?..

– Дело не в шогготе.

Брим сначала не понял, что Шика сказал. Затем решил, что ослышался. Или – что-то не так понял. А может быть… Да нет же! Он именно это и сказал – «Дело не в шогготе!» Брим будто нашатыря из пузырька вдохнул. Хорошо так вдохнул, от души. Полной грудью. Так что слезы из глаз, сопли из носа и пар из ушей. А в голове – такое просветление, что лучше уж полный кавардак. Нет, в самом деле…

– Тогда в чем проблема?

А разве не об этом он спрашивал в самом начале?..

Нет, не спрашивал, а вопрошал!..

Или он только подумал о том, что, мол, надо бы спросить…

– Проблема, говоришь? – загадочно прищурился Шика.

– Я говорю? – искренне удивился Брим.

Шика взял Брима за плечо, наклонился и тихо-тихо прошептал ему в самое ухо:

– Посмотри вокруг. Внимательно. Но осторожно. Не привлекая внимания.

Черт с ним, сделаю, как он говорит, решил Брим. Вреда от этого, пожалуй, большого не будет.

Только на что смотреть-то? Вокруг – ничего интересного. Улица в меру загаженная. Именно что в меру – пару дней назад забастовка мусорщиков закончилась. Пока все дерьмо разгрести не успели. Но, видно, очень старались. Еще бы им не стараться – говорят, мусорщики в Гильдию обратились, требуя улучшения условий труда, повышения заработной платы, более современного технического обеспечения, страховку… Ну, в общем, все как полагается. Почему в Гильдию – непонятно. Хотя, с другой стороны, а куда еще? Гильдия хотя официально никогда не претендовала на то, чтобы занять место сбежавших властей, да и неофициально тоже особо ни в какие посторонние дела не лезла, что, надо заметить, многим казалось странным и даже настораживающим, оставалась единственной системообразующей структурой в городе. Вот мусорщики и заявились туда со своими требованиями. Мол, либо нас приголубьте, ну, к примеру, как патрульных, либо город в собственных испражнениях утонет. С городом ничего страшного не случилось – он и не к такой грязи и вонище привык. При прежних-то властях бывало, что гниющий мусор горами вдоль дороги лежал, как сугробы снежной зимой. В смысле, не такие высокие, но такие же грязные. А вот с мусорщиками стали всякие неприятности случаться. То шоггот кого схватит. То гаст кого загрызет. То гулл кровушку у кого-то высосет. У кого, спрашивается? А даже и спрашивать не надо – ясное дело, у мусорщика! Несчастные все, понимаешь, случаи. Да только случаются несчастья эти все больше с мусорщиками. Будто злой рок какой. Или чья-то умелая рука. Ну, слухи-то, конечно, разные ходили. Но открыто никто никого не обвинял. Еще бы! Кому охота на себя беду накликать? А мусорщики посчитали потери, почесали в затылках, да и взялись за работу. Как прежде. Как говорится, все всегда вернется к тому, с чего началось…

Или – нет?..

Брим озадаченно сдвинул брови. С чего это вдруг ему в голову пришла такая мысль? И чего это он вообще о мусорщиках думать начал?.. А, точно! Шика велел осторожно по сторонам поглядеть…

Ладно, дальше смотрим.

Влево по улице, метрах в ста, ларек стоит, разноцветными огоньками помигивает. Пиво, сигареты и презервативы. Ночной ассортимент. Днем они еще горячими бутербродами и печеными каштанами торгуют. Черт его знает, откуда эти каштаны берутся, но пристрастился к ним народ. Как ни странно. Хотя Бриму они не нравились. Все равно что сладкая картошка. А картошку он не любил ни в каком виде.

Дальше, за ларьком, еще что-то светится. То ли магазин, то ли забегаловка какая… А впрочем, какая разница. Шика явно не это имел в виду.

Брим недовольно покосился на приятеля.

– Ну, что? – тут же спросил тот.

– Ничего, – недовольно буркнул в ответ Брим.

– Вот именно! – многозначительно произнес Шика, да еще и палец указательный зачем-то показал.

Брим на всякий случай еще разок по сторонам глянул.

Бесформенные старики сидят на бордюре и пиво свое дуют. Ребята в мешковатых штанах негромко матерятся и пинают друг друга – стиль общения у них, видно, такой. Патрульные жмутся к своему джипу, как будто там безопаснее… Нет, в самом деле!.. А, ну да, они же без главнокомандующего остались. А здесь еще двое странных локов прикатили. Стоят и, вместо того чтобы делом заниматься, перешептываются да по сторонам настороженно поглядывают.

Шиза!

Полная шиза!

– Я бы тоже испугался.

Брим и сам не заметил, что произнес это вслух.

А Шика не стал обращать внимания. Видно, понял, в чем дело. Уж лучше шиза, чем полный ступор. Шика снова ободряюще погладил напарника по плечу. И одарил всепрощающей улыбкой забиваемого каменьями праведника… Хотя, если подумать, кому может прийти в голову кидать камни в праведника?.. Или?.. Ну да! Если забить праведника каменьями, он станет святым! Какой, псу под хвост, праведник не мечтает стать святым!..

Бессмысленность происходящего начинала угнетать.

Хотелось действия.

– Время на нашей стороне! На нашей, Брим!

– Иди ты в рай, Шика! – Брим скинул руку приятеля с плеча. – Я ни бельмеса не понимаю! Что ты несешь?.. Или – куда мы катимся?

– Брим, это наш шанс!

– Что?.. – Лицо Брима сморщилось, как будто он вмиг постарел на сто двадцать один год. – Что ты называешь шансом?.. Свихнувшегося шоггота?

Шика улыбнулся чуть лукаво, слегка прищурил левый глаз и помахал указательным пальцем.

– А то я не знаю!.. Но ты же сам говорил…

– Происходит нечто странное. Я бы даже сказал – из ряда вон вываливающееся. Как гуркх, убитый случайно залетевшей во двор шрапнелью.

– При чем тут гуркх?

– Гуркх – это аллегория.

– Ну, если ты так ставишь вопрос…

Брим задумался.

Очень, очень глубоко задумался.

В том, что происходило, было что-то… Вот именно – что-то. Не то близко знакомое, не то смутно узнаваемое. Но он чувствовал, что знает… нет – пока еще не знает, но скоро поймет, от чего следует оттолкнуться.

Да! Именно так!

Короткий старт – быстрый финиш!

Ешь быстро – умри молодым!

Сколь дурака ни корми – дураком помрет!

Реальность уплывала. Куда-то в сторону. Конкретно – влево. Относительно той точки в пространстве, которую он занимал в данный момент. Относительно географической сети координат это был юго-юго-восток, помноженный на северо-северо-запад… И что-то там еще в придачу.

Полный пентакль.

– Шика…

– Я держу тебя, Брим… Держу…

Хлоп!.. Хлоп!..

Бум! Бум! Бум!

Мир шатался и плыл, рассыпался тысячью осколков и собирался вновь. Но это был уже совсем другой мир.

Ш-ш-ш-а-а-а-а…

– Нужно убить его, Шика! Убить немедленно!

– Дело не в нем, Брим!

– Шика…

– Возьми меня за руку.

– Шика!

– Возьми меня за руку, Брим!

Брим несколько раз взмахнул рукой, ловя в пригоршню пустоту.

Бред!

Он видел Шику. Который стоял прямо перед ним. И он не мог взять его за руку?..

– Соберись, Брим… Соберись, я тебе говорю! Все это уже было! Было!

– Было… – как эхо провыл или как пес проскулил Брим.

– Я убью тебя, сволочь!

– Ты уже убивал меня.

– Помнишь?

– Еще бы!..

– Контролер должен уметь управлять реальностью.

– Черт с ней, с реальностью! К дьяволу контролеров! Это ты хотел стать контролером, Шика! Ты, а не я! Я тут ни при чем!.. О, боже милостивый…

Брим, будто тисками, сдавил ладонями голову. Он никак не мог сосредоточиться, собраться с мыслями, прийти в себя… В конце-то концов!.. Перед глазами все скакало и куда-то плыло, предметы меняли цвета и очертания. Но даже не это пугало Брима, а то, что в любой момент – он чувствовал это! – они вдруг могли начать превращаться во что-то вообще невообразимое… Боже, дай мне сил смириться с тем, что я не могу изменить. А еще лучше – провались ты пропадом! Потому что ты тоже слабак! Бездарный, ни на что не годный болтун! Балаганный шут, научившийся вытаскивать монетку из уха и возомнивший себя фокусником! Факиром, жуть твою!..

А все ведь началось, как в прошлый раз, – с того, что поплыл асфальт.

Асфальт!

Вот начало всех начал!

Пока ты чувствуешь почву под ногами, ты способен противостоять вторжению этих крякнутых, инфицированных вирусами мемплексов.

Но асфальт уже начал плавиться!

И реальность – побежала.

Понеслась вскачь.

Галопом.

А потом – взлетела!

Как китайский летающий конь!..

– Брим!.. Смотри на меня, Брим!

Шика тряс его за грудки. И рожа у него при этом была такая, что Бриму стало не по себе. Откуда у него эти ужасные бородавки на щеках? И почему зубы – будто зубья пилы, которой пытались разделить надвое бетонный блок?..

– Шика… Ты знаешь, какой ты урод?

Шика оскалился и подался вперед.

Брим испугался, что это странное существо, которое он почему-то до сих пор продолжал называть именем своего напарника, сейчас непременно что-нибудь ему откусит. Скорее всего, нос. Или – ухо.

– Знал бы сам, на кого ты сейчас похож, – тонкие, покрытые слизистой пленкой губы Шики растянулись в уродливом подобии ухмылки. – Происходит то же самое, что и в тот раз, когда мы стреляли друг в друга.

– Тогда это был мемевтик. Очень сильный, жуть его, мемик…

– И сейчас тоже мемевтик! Но он не чистильщик… Понимаешь?.. Он не с нами.

Так…

Мысли в голове у Брима начали собираться в комок. И это было хорошо. Он все еще не контролировал реальность, но, по крайней мере, начал связно соображать.

– Не с нами… А с кем тогда?

– Не знаю. Но он не из Гильдии. Он прячется где-то поблизости и возбуждает шоггота.

– Возбуждает?.. – Брим потер пальцы друг о друга и с удивлением обнаружил на них длинные, хищно загнутые когти. Как у какого-нибудь, жуть его, броненосца… Ну, да ладно, подумаешь, когти. Что, мы когтей никогда не видели? – В каком смысле возбуждает?

– Да не знаю я! – Перед лицом или, может быть, мордой Брима проскользнула когтистая лапа Шики, самую малость не задев кончик приплюснутого, как у кабана, носа. – Просто так сказал! Этот мемевтик каким-то образом воздействует на шоггота…

– И на нас тоже.

– Да, и на нас тоже. Но если мы начинаем видеть мир его глазами…

– Каким он хочет заставить нас его видеть.

– Верно… То шоггот, находясь в контакте с ним, обретает физическую плоть.

– То есть он делает реальностью то, что на самом деле не существует?

– Именно! Он вытаскивает шоггота в наш мир!

– Зачем?

– Не знаю. Быть может, он и сам не знает, не понимает, что делает. Но, в любом случае, он где-то рядом, и мы должны его найти.

– Если он сначала не сведет нас с ума.

– Он не сможет этого сделать. Нам известно, какое оружие он использует. Он же этого не знает. Он, скорее всего, сам не понимает, что и как делает.

Брим посмотрел на руку, покрытую плотным слоем болотно-зеленой, отливающей тончайшей бензиновой пленочкой чешуи. Это показалось ему странным, но не испугало. И это было хорошо. Значит, он четко осознает, что это всего лишь иллюзия. Обман его органов чувств осуществляется на уровне вновь внедренных в его сознание мемплексов. Значит, он мог от этого избавиться. Он знал, что такое мемевтика. Он знал, как создаются вирусные мемплексы и как с ними следует бороться. Все благодаря Шике, который вбил себе в башку, что ему непременно нужно стать контролером. А Бриму приходилось за компанию таскаться с ним по семинарам. Ну, честно говоря, делал он это не чисто из дружеских побуждений. Участие в организованных Гильдией семинарах, в смысле, в тех из них, которые тебе дозволено посещать, гарантирует прибавку к зарплате. Что тоже хорошо.

– Если бы он осознавал свою силу и умел ею пользоваться, он не стал бы прятаться. И, наверное, тогда у него была бы какая-то цель.

– Это какой-то новый вид сырца?

– Может быть… Хотя… А впрочем, какая разница. Нам нужно его найти.

– И как ты предлагаешь это сделать? – Брим чуть приподнял похожие на суставчатые клешни руки. – Мы выглядим как два урода!

– Это мы сами себя так видим.

– Хотелось бы знать, как видят нас остальные.

– Ну, если бы патрульные увидели, что мы превращаемся в монстров, они, не раздумывая, открыли бы огонь.

– Хочешь сказать, для них мы остались нормальными людьми?

– Может быть, им и кажется несколько странным то, что мы стоим тут, у всех на виду, и обнимаемся, вместо того чтобы делом заняться. Хотя кого сейчас этим удивишь? – Шика попытался щелкнуть зубами, похожими на торчащие в разные стороны грязно-желтые крючья. Наверное, это должно было означать усмешку. – Он, мемевтик этот клепаный, работает с шогготом. То ли действительно пытается его материализовать, то ли сам из него мемы вытягивает. Мы же с тобой просто оказались рядом. Поэтому нас и накрыло.

– Давай прикончим шоггота – и делу конец.

Брим посмотрел на свои чудовищные руки. Ну, в общем, не настолько уж они изуродованы, чтобы не суметь ими кран повернуть. Тем более что на самом-то деле руки самые что ни на есть обыкновенные.

– Если убьем шоггота, то обрубим ниточку, связывающую его и нас с мемевтиком.

Сказав это, Шика, признаться, был почти готов услышать обычное для Брима: «Ну и рай с ним!» И как же он был удивлен, когда Брим почесал клешней облепленную шишками голову, быстро протер выпученные глаза выскользнувшим из пасти длинным, розовым, раздвоенным на конце языком и сказал:

– Давай-ка достанем этого крякнутого гада, дружище.

Ага! Ну, здорово!

– Помнишь, на чем мы прокололись во время тестирования?

– Прокололись? Да нас укокошили по несколько раз каждого!

– Почему?

– Потому что вели себя как два остолопа.

– В принципе, верно, конечно. А по сути?

– По сути?.. Ну, это смотря по какой сути, – глубокомысленно изрек Брим.

И глаза его, выпученные, как у лягушки, переместились при этом со лба на затылок. Так что Шике даже интересно стало: видит ли он его или нет? Так и подмывало спросить: «Ну, и как там, в Осаке?»

– В Осаке все нормально, – не моргнув глазом, ответил Брим.

– Как ты догадался? – удивился Шика.

– Не знаю. – Брим попытался пожать плечами, но обнаружил, что их у него нет. – Должно быть, один и тот же мемвирус подцепили.

– Знать бы еще, откуда эта тварь выползла.

Шика был так недоволен и говорил столь эмоционально, что вместе со звуками с губ его, похожих на листья морской капусты, по которым прошлись суровыми портняцкими ножницами, слетали хлопья желтоватой пены.

Брим только успевал отмахиваться.

Бешено вращая глазами в разные стороны, он заметил, что при этом фиксируемая мозгом картинка становилась более контрастной и четкой, хотя и не мог объяснить причину столь странного феномена. – Брим изучал доступные взору окрестности, ища того подлеца, который сотворил с ним подобную мерзость. Это ж надо, сам себе сделался противен! Да еще и воняет чем-то приторно-мускусно-кислым. Не то из-под мышек, не то от паха. Может, у него какие новые железы внешней секреции образовались? Ну не на самом деле, конечно, а в мемкошмаре, в котором он сейчас пребывает…

Стоп!

Мысли соскальзывали в сторону легко, как кусочки масла по нагретому железному листу. А этого нельзя было допускать…

Легкая судорога… Растекшиеся желтоватой лужицей мозги…

Нет, ни в коем случае!

Брим цеплялся за эту максиму, как моряк за спасительный конец, брошенный с корабля, когда его в шторм смыло с палубы. Пока буря не утихла, нечего даже пытаться снова забраться на борт – высокий, мокрый, скользкий, похожий на покрытый коркой льда неприступный утес. Но чтобы выжить, чтобы не пойти ко дну и не потеряться в бушующем мраке ночи, нужно было не выпускать конец мокрой веревки из судорогой завязанных в узлы пальцев.

Держать!..

Шика пребывал примерно в том же состоянии. Он чувствовал, как реальность утекает меж пальцев, словно вода, в которую превращался тающий в горячих ладонях лед. И пока еще хоть что-то оставалось, нужно было постараться вернуть все к началу. Вот только как это сделать?.. Очумевший мемтеррорист находился где-то поблизости. Но как до него добраться? Как вычислить его местонахождение?.. Как поступил бы на месте растерявшегося лока настоящий контролер?.. Да, черт возьми! В том-то и фокус, что ни один контролер никогда прежде с подобной задачкой не сталкивался!.. А значит, как ни крути, ему все равно пришлось бы импровизировать. Ладно, мемевтикой контролер владеет лучше лока, но мозги-то у них устроены одинаково! И если плавятся у одного, то потекут и у другого!..

Стоп!

– Брим, ты думал о плавящихся мозгах?

– Да, прямо сейчас…

– Это его мемвирус!

– Да?.. Здорово, конечно… В смысле, замечательный вывод. Но что нам это дает?

Глаза Шики расползлись в разные стороны.

Надо же! Оказывается, он может охватить единым взглядом все, что происходит вокруг!

Ситуация вокруг не претерпела значительных изменений. Старые мухоморы продолжали цедить свое дешевое, кислое пиво, перебрасываясь лишенными какого бы то ни было смысла замечаниями.

– Ды-ть, я ж тебе про то и талдычу.

– Не тренди! Ты мямлил совсем другое!

– Я тебе про то и талдычу! Намедни батюшка с амвона…

– Упал!

– Нет! Речь произнес!

– Значит, все же упал.

– Дурак ты, Федор!

– От дурака и слышу, Абрам!

– Ты сам-то когда последний раз в церковь ходил?

– В какую еще церковь?

– В ту, что в конце сквера. Деревянную.

– Дык там же нынче притон.

– Там и прежде был притон.

– Дык, но прежде ж это был наш притон.

– А теперь?

– А теперь даже не знаю чей…

Трое юнцов в широких штанах, должно быть члены одной из уличных банд, не стояли, а будто пританцовывали на месте. Колени у всех троих чуть подсогнуты, локти к бокам прижаты, ноги переступают с носка на пятку, с пятки на носок… Чего они тут застряли? Другого места нет? Тут ведь не происходит ничего интересного… Но это не они ковырялись в мозгах у локов. Точно – не они. Эти ребята привыкли оперировать готовыми мемплексами. Создать что-то новое на ментальном уровне они были неспособны в силу уникальной специфики своего мышления. Мышление типа DOOM – так классифицировал его специалист из Гильдии, лекции которого слушал Шика. Оно было не лучше и не хуже любого другого. Однако обладателю сего типа мышления не требовалось разрабатывать новые мемплексы. Он пользовался готовыми, переставляя их, как кубики в детском конструкторе. Количество подобных перестановок было ограниченно и определялось, как можно догадаться, числом исходных мемплексов. Человеку с мышлением типа DOOM достаточно было использовать от пятидесяти пяти до семидесяти стандартных мемплексов, чтобы не выглядеть идиотом в глазах окружающих. И это – на всю жизнь!

Патрульные не годились на роль мемтеррористов уже хотя бы потому, что, прежде чем получить оружие и форму, все они прошли серию психологических тестов, закрепивших за каждым из них статус старательного и добросовестного исполнителя, начисто лишенного задатков лидера. Шика читал об этом в одной брошюрке для служебного пользования, которая, в принципе, не должна была попасть к нему в руки.

На другой стороне улочки под фонарем пристроилась парочка фриков. Худющий парень в коротких кожаных шортах и жилетке, которая была бы мала даже трехлетке. Ноги с выпирающими мослами по щиколотки покрыты густой татуировкой в гавайском стиле. На голой груди – густая вьющаяся растительность, явно искусственного происхождения. Жиденькие волосы, выкрашенные в ядовито-зеленый цвет, собраны в две тонюсенькие косички, убранные за оттопыренные уши с мочками, оттянутыми едва не до плеч. Кожа на подбородке пробита толстой металлической вставкой подковообразной формы. А из ноздрей торчат сделанные не иначе как из толстой лески усы, подкрученные на манер кошачьих. Под стать ему и девица. Маленькая, метра полтора ростом, с бритой головой, покрытой руническими письменами, скорее всего, абсолютно ничего не значащими, а лишь призванными отметить преклонение обладательницы сей головки пред всем, что сама она именовала «кельтской культурой», начиная с текстов профессора и заканчивая песнями «Овина». Одежду ей заменяла рыбацкая сеть, а обувь – привязанные к ступням деревянные брусочки.

Глядя на эту парочку, Брим и Шика даже в своем нынешнем состоянии уже не чувствовали себя уродами. Скорее уж несколько чудаковатыми, может быть, экстравагантными даже представителями современной фрик-культуры.

Культуры – заметьте! А не какой-нибудь блевотной отрыжки, воспетой некогда знаменитыми представителями экс-культуры, от чьих имен ныне остались лишь две буквы «ф», обозначившие как начало, так и конец.

– А что, фрики не люди, что ли? – почему-то с обидой в голосе произнес Брим.

– Ты меня спрашиваешь? – удивился Шика.

– Нет, Федерико Феллини! – саркастически осклабился Брим.

– Знаешь, вот Феллини трогать не надо! – обиделся теперь уже Шика. – Феллини – это, понимаешь… наше все! Он, между прочим, тоже умел и любил живописать всяческие уродства.

– Однако при этом был еще и гением.

– А кто в этом сомневается?

– Скажу тебе по секрету – многие.

– Да?.. – Шика задумчиво поскреб чешую на подбородке.

И вдруг ему все стало ясно.

Он понял, что, пытаясь увидеть истину, он смотрел не в ту сторону!

Оба его глаза, выпученные, как у рыбы-телескопа, переместились к затылочной области. И он увидел глубокое, черное, безразличное ко всему небо, нависающее не только над ним, но над всеми, кто был внизу. Страх перед тьмой был одним из древнейших, если не самым древним человеческим инстинктом. Поэтому он всегда старался осветить путь перед собой. Даже если в том не было никакой необходимости. Но в том-то и фокус, что дорога сквозь мрак ведет не к свету, а в еще более глубокую тьму. Об этом, как правило, забывают. Или стараются не думать. Ну, в самом деле, как свет может прятаться в темноте? Да еще и оставаться при этом невидимым? Как? Скажите мне, как?..

На углу дома стояла красная интернет-будка. Лампу из нее давно стащили. А фонарь на столбе, что торчал рядом, наверное, вообще никогда не горел. Из-за угла дома выступали ветки густого, высокого, почти что в рост человека, куста. Ветки прямые, листочки мелкие – черт его знает, что за растение. Скорее всего, мутант какой-нибудь, которого иначе как в городе и не встретишь нигде. Но тьма, царившая среди ветвей мутанта, была почти идеальная.

– Он там, – уверенно заявил Шика.

– Я тоже так подумал, – не поддакнул, а действительно согласился с ним Брим.

– Почему?

– Потому что сам бы там спрятался.

– А, ну тоже верно.

У Шики была несколько иная логика, но он был готов согласиться и с той, что предложил Брим. К тому же тот факт, что оба они, двигаясь совершенно разными путями, вышли в итоге к одному и тому же месту, указывало, что, скорее всего, они не ошибались.

– Будем брать? – шепотом спросил Брим.

– Будем, – кивнул Шика.

– Как?

Вопрос правомерный.

До кустов метров пятьдесят. Ну, может, чуть меньше. Если, как они и предполагали, мемтеррорист прятался среди ветвей, то стоило только локам двинуться в ту сторону, как его и след простынет. Если, конечно, ублюдок не полный дурак. Хотя и такую вероятность нельзя было сбрасывать со счетов. Лекторы из Гильдии рассказывали, что порой именно люди умственно неполноценные либо страдающие психическими расстройствами той или иной степени тяжести обладают феноменальной способностью создавать новые, совершенно оригинальные и неповторимые мемплексы. Которые, как правило, оказывались инфицированы исключительно мерзкими мемвирусами. Так. В отличие от тех же санитаров, у локов даже оружия не было. Ни к чему им оно – до сего дня локи имели дело лишь с эмпирическим противником. Значит, уйдет мемпаразит. Как пить дать – уйдет. Они даже рассмотреть его как следует не успеют.

– Ну, что?

– Не знаю, – честно признался Шика.

И тут вдруг Брима будто обухом по затылку огрели. В смысле – снизошло на него озарение.

– Мы с тобой – два идиота! – радостно сообщил он приятелю.

– Возможно, – кивнул Шика, пока что не разделявший Бримова оптимизма.

– Мы не знаем, как нам поступить, потому что исходим из ложных предпосылок!

– Да ну? – почти искренне удивился Шика.

– Мы почему-то с самого начала решили, что у мемевтика, под воздействие которого мы угодили, есть какая-то определенная цель.

– А разве нет?

– Он сам не ведает, что творит. Он, может быть, и небезобиден, но не опасен. Во всяком случае, у него нет намерения причинить нам зло.

В самом деле, если он хочет их угробить, так чего же тянет? Если собирается выпустить шоггота из-под заглушки – чего же ждет? Одно из двух: либо у него не хватает сил исполнить задуманное, либо он сам не понимает, что происходит. В первом случае самым разумным с его стороны было бы прекратить мематаку и тихо, незаметно скрыться. Чтобы подкачаться и с новыми силами взяться за дело в другом месте и в другое время. Быть может, ему самому требовалась помощь? Может, на него накатило, как на наркомана? Пришибло, придавило, размазало, и сидит он сейчас в глубоком передозе, отравляя все вокруг своими мемиазмами?

Ничего не происходит! Брим хотел убедить себя в этом, и ему это удалось.

– То есть ты хочешь сказать, что мемконтакт с шогготом возник у него случайно? А мы тоже случайно оказались в зоне поражения?

Естественно, у Брима был готов ответ на этот вопрос. Само собой, ответ был положительный. Но, продолжая говорить, они лишь попусту теряли время. Так решил Брим. И вместо того чтобы продолжать спор ни о чем, затягивающий своей бессмысленной неопределенностью не хуже проповеди попа, впервые глянувшего в телескоп, Брим направился в сторону интернет-будки.

Он ожидал, что все встанет на свои места, как только расстояние между ним и шогготом достигнет определенного критического значения. В смысле, он станет самим собой. И Шику станет воспринимать как человека, а не как уродливого монстра, притворяющегося его напарником. Ведь все дело было в шогготе, который дурно на него влиял, заставляя видеть мир не таким, какой он есть. Вернее, каким за миллионы лет эволюции привык воспринимать его человеческий разум. Говоря по-умному, перевозбужденный неизвестным мемевтиком шоггот каким-то образом воздействовал на сознание оказавшихся поблизости от него людей – а звали их, понятное дело, Брим и Шика, – провоцируя перестройку системы мемплексов, отвечающих за восприятие реальности. Собственно, достаточно было одного точно выверенного мемимпульса, который чисто внешне мог сводиться к какому-либо совершенно незначительному воздействию на любой из органов чувств – звук, световое пятно, изменение температуры на определенном участке кожи, слабое, едва различимое тактильное ощущение, и этого хватило, чтобы запустить обвальный процесс изменения закрепленных мемплексами стандартов. Как должен чувствовать себя человек, внезапно обретший способность воспринимать мир как стрекоза? Или – блоха? Или – кишечная палочка?.. Свихнуться можно, правда?

Так вот, Брим полагал, что, стоит только ему отойти от шоггота, как к нему тотчас же вернется способность воспринимать мир во всей его красе, как и полагается любому здоровому на голову представителю рода людского. Что думал по этому поводу Шика, неизвестно – Брим не дал ему возможности высказаться.

Брим был почти счастлив и абсолютно уверен в том, что на этот раз у него все получится. До тех пор, пока за спиной у него не раздался крик.

Не крик даже, а истошный вопль. Так можно кричать, только когда уровень выворачивающих тебя наизнанку эмоций срывает все стрелки в приборах, измеряющих степень охватившего тебя ужаса. Странно, кстати, что такой прибор никто еще не придумал. Вещица, очень нужная в современном мире. Своевременная.

Орала девица-фрик.

И ей, похоже, уже кто-то начал вторить, тоненьким, тонюсеньким таким, протяжным, противным голосочком. Который сам по себе вроде как и не кричал даже, а пытался высокочастотной ниткой распилить вопль фрика на кусочки.

Зачем?..

В отличие от Брима, лишь обернувшегося на крик, Шика видел не только все, что произошло, но и как это происходило. Он видел, как вновь дернулся шоггот под заглушкой. Причем так дернулся, что на миг Шике показалось: сейчас эта тварь порвет асбестовое полотнище, выпростает свои щупальца из прорехи, и тогда… У Шики не хватало воображения, чтобы представить, что может после этого произойти. Да и у кого хватило бы? Мы ведь, как ни стараемся, как ни корячимся, как ни травим себя дурью всякой, все равно ко всему со своими, человеческими, мерками подходим. Что может представлять собой материализовавшийся шоггот? На что способен не шоггот-образ, а шоггот-тварь, получивший возможность не просто изменить твой мемтип, а реально ухватить за ногу?.. А черт его знает! Да и вообще – зачем ему это нужно? Он ведь на то и шоггот, чтобы, значит… Да ладно! Кряк с ним! Все равно мы ничего про него не знаем!..

Короче, рванулся шоггот так, что асбестовая заглушка едва не пузырем вздулась. Того и гляди – лопнет. И сразу после этого – будто невидимая волна во все стороны прокатилась. Как от камня, в тинный пруд брошенного. Это вообще невозможно было объяснить. Что за волна? Откуда она взялась – шоггот, если и имел к ней какое-то отношение, то не являлся ее центром, в этом Шика готов был поклясться. Да, и самое главное – как Шика почувствовал эту волну? Почему только он один? Он не смог бы даже объяснить, на каком уровне восприятия сработал этот странный, необъяснимый эффект. Но в тот момент, как волна коснулась Шики, он всего на миг ощутил будто пустоту внизу живота. И на этот миг время словно застыло. Песчинки в песочных часах мироздания повисли в невесомости. Земля остановилась. Жук-древоточец сжал свои челюсти и умер. Шекспир кинул в огонь незаконченную рукопись «Гамлета». Пуля, выпущенная из пистолета, что поднес к виску Хантер Томпсон, застыла в стволовом канале.

Но лишь на миг.

А затем – снова: хоп!

И мозги великого гонзо разлетелись по комнате кровавыми ошметками.

Шика почувствовал, как пустота в его животе заполнилось чем-то очень похожим на смесь кураре, армянского коньяка и ЛСД. Которая быстро побежала по жилам, вытесняя привычную во всех отношениях кровь. Горячая волна быстро поднялась вверх и схватила Шику за горло так, что он едва не задохнулся. И – дальше! В мозг! Это был восторг и ужас в одном бокале. Смешанные, но не взболтанные. Что самое удивительное, Шика при этом не потерял возможность правильно воспринимать и оценивать то, что происходило вокруг. Более того, чувства его настолько обострились, что он сам реально боялся порезаться. А мысли приобрели кристальную ясность и чистоту. Да! Он определенно нравился – да какое там! – он был в полном восторге, в бешеном экстазе от себя самого. В этот миг ему хотелось лишь в полной мере насладиться обожанием самого себя, любимого. Как бы глупо, черт возьми, это ни звучало.

И тут закричала девчонка-фрик.

Откинувшись назад так, что, с одной стороны, казалось странным, как она сохраняет равновесие, с другой – было непонятно, как у нее спина не переломится – раскинув тощие ручонки в стороны, она вопила, будто пыталась докричаться до небес. Зачем? Если и без того было ясно, что там нас никто и никогда не услышит? Тело ее начало трястись. Это была не судорога – девчонка-фрик будто исполняла некий экзотический танец, включавший элементы джиги, калипсо и цыганочки. Ее приятель, вместо того чтобы попытаться хоть как-то помочь, в испуге пятился назад до тех пор, пока не уперся спиной в фонарный столб.

Патрульные схватились за оружие. Но что дальше делать, они не знали.

– Спокойно! Спокойно!

Размахивая руками, Шика уже бежал туда, где, залитая мертвенно-голубоватым светом неонового фонаря, продолжала свой причудливый танец девица-фрик.

Он, как и все, не понимал, что происходит. Но, в отличие от остальных, знал, что в подобной ситуации кто-то должен хотя бы сделать вид, что ситуация под контролем. Собственно, это он и собирался сделать.

Пожилые выпивохи поднялись на ноги, чтобы лучше видеть, что там такое. Но с места не двинулись – так и остались стоять у нагретых задницами бордюрных камней. Малолетние хулиганы тоже оживились. Но интерес к происходящему был все же не настолько велик, чтобы заставить их покинуть облюбованное место. В этом они были схожи с Бивисом и Батхедом, обрюзгшими, отрастившими животы и обросшими щетиной. Тут уж ничего не поделаешь и даже не попишешь – они представляли собой такой же продукт эволюции, как и любое другое живое существо. Что самое замечательное в эволюции, так это то, что ее законы действуют всегда и везде, вне зависимости от того, верят в них или нет. Дарвин сделал существование Бога не просто ненужным, а лишенным вообще какого бы то ни было смысла.

Девчонка-фрик вдруг прекратила свой странный, пугающий танец. Крик ее оборвался. На миг она замерла в чудовищно нелепой позе – откинувшись всем телом назад, с согнутой в колене левой ногой, а затем резко подалась вперед. Как будто у нее начались рези в животе. Из широко разинутого рта хлынул поток крови, смешанной с густой, липкой слизью. Ее приятель, как стоял, прижавшись спиной к фонарному столбу, так и сполз по нему на асфальт. Ноги в стороны раскинуты, голова на плечо свешена. Будто заснул или сознание потерял. А подругу его тем временем принялось мотать из стороны в сторону. А изо рта у нее, пусть и не с прежним напором, продолжало изливаться жуткое кровавое месиво.

Подбежав к девчонке, Шика обхватил ее за талию и попытался усадить на асфальт. Зачем – он и сам не знал. Наверное, думал, что так проще будет ее успокоить. Но тело ее словно одеревенело.

Девчонка блевала кровью и плакала одновременно.

– «Скорую» кто-нибудь догадался вызвать?! – крикнул Шика со злостью.

Один из патрульных сорвался с места и кинулся к джипу.

– Только нормальную «Скорую»! А не чистильщиков!

Шика почему-то был уверен, что помощь санитаров-чистильщиков девчонке не требуется. С ней явно происходило что-то запредельное, но при этом она определенно не собиралась обратиться в сырца. Симптоматика совсем не та.

– Ну, тихо… Тихо… Успокойся… Ну…

Шика снова попытался усадить девчонку на асфальт. С таким же успехом можно было попробовать согнуть лом.

Девчонка обратила к Шике лицо и посмотрела умоляющим взглядом. Подбородок и губы перемазаны кровью, как у гулла. Плоская грудь, едва прикрытая сеткой, тоже вся в крови.

– Да что ж это с тобой?

Шика поднял руку, чтобы погладить девчонку по лысой голове.

Давясь собственной кровью, она что-то невнятно промычала и головой дернула.

– Будь я проклят!..

Шике, должно быть, почудилось, что причудливый рунический узор, покрывающий лысую голову фрика, вдруг шевельнулся, начал двигаться, зажил собственной жизнью. Казалось, вот-вот, и придуманные безымянным татуировщиком знаки сложатся в осмысленную надпись. Шика уже почти готов был прочитать ее. И он уже даже почти догадывался, что именно предстанет его взору. Но от осознания этого ему вдруг сделалось не по себе, и он невольно подался назад.

– Святые фрики!..

Он увидел, что кровь течет у девчонки по внутренним сторонам бедер.

– Эй! Вы, двое! – Шика махнул рукой патрульным. – Живо! Хватайте ее и тащите в машину!

Закинув автоматы за спину, патрульные подбежали к Шике. Они готовы были выполнить приказ лока, но в недоумении замерли, наткнувшись на спокойный, почти холодный, недоуменный взгляд девушки-фрика.

– Что вам от меня нужно? – согнутым запястьем она отерла кровь со рта и посмотрела на обнимавшего ее за талию и настойчиво тянувшего к себе Шику. – Что ты делаешь?

– Девчонка в порядке, – усмехнулся под шлемом один из патрульных. – «Скорая» не ей, а ее дружку требуется.

Он указал на скорчившегося под фонарем дохлого фрика в кожаном прикиде. Парень окончательно отключился и, похоже, не собирался приходить в себя. Так ему было спокойнее и комфортнее. Как прикинувшемуся падалью опоссуму.

Брим успел заметить, как, прежде чем рвануть с места, Шика вновь обрел человеческий облик. И Брима это, конечно, не могло не воодушевить. Ему не нравилось то, что шоггот под заглушкой начал вести себя так, будто и в самом деле всерьез вознамерился выбраться наружу. Этого не могло быть. Потому что не могло быть никогда. Этому учили Брима. Это было начало всех начал. Шоггот есть сущность, неспособная реализовать себя в плоскости привычной нам реальности на физическом уровне.

Все.

Точка.

Абзац.

Приехали.

Куда уж дальше!

Но то, что видел Брим, вынуждало его либо забыть о том, чему его учили, либо…

Ну, либо может быть разное.

Просто либо.

Либо – либо.

Либо – так, либо – эдак.

В данный момент ни один из предлагаемых вариантов Брима не устраивал. По его пониманию, сейчас никаких «либо – либо» быть не могло.

Кто вообще хотел стать контролером? Он или Шика?

Ага!

Шика обнимался с девицей, блюющей кровью. А он… Он вроде как собирался задержать безумного мемевтика. Но в свете последних событий…

Брим посмотрел на свои руки – нормальные, человеческие руки! Все! Крейза ушла! Потом – на Шику, что-то там пытавшегося сделать с перемазанной кровью девицей, – отлично, Шика хотел стать героем, так пусть будет им! Брим ни на что такое не претендует!..

Брим устало улыбнулся.

Он готов успокоиться и обо всем забыть.

Даже о том, как по милости все того же Шики ему в лицо всадили заряд картечи из дробовика. Да, конечно, иллюзия. Но воспоминание о такой иллюзии душу корежит, будто ржавой отверткой. Хорошо, что у Брима психика крепкая. Иначе бы все вылилось в череду ночных кошмаров…

Кстати, надо бы поинтересоваться у Шикиной жены, не кричит ли ее муж по ночам? А что? Всякое бывает. Бывает, ей-ей!

Брим приятелю ручкой помахал – держись, мол, Шика! И девчонку крепче держи! А то вон ведь как ее мотает… А парень ее уже в отрубе. Слабак.

И тут взгляд Брима упал на экран все еще работающего сканера. Он достаточно нагляделся на беснующихся перед смертью шогготов, чтобы с первого взгляда определить – с этим что-то не так. Во-первых, щупалец у него слишком много. Во-вторых, извивались они как-то странно… Неестественно, что ли… Конечно, сказать, что для шоггота естественно, а что – нет, разве что только он сам, шоггот, в смысле, и смог бы. Если бы сумел заговорить. Но ведь даже человек, ничего не понимающий в ихтиологии и представления не имеющий о том, как устроены рыбообразные, взглянув на то, как завалившаяся набок рыбина странно дергает хвостом, сразу скажет, что с ней что-то не в порядке. Вот так и Брим, едва глянув на шоггота, понял, что дело неладно.

Присев на корточки, Брим развернул сканер так, чтобы свет фонаря не бликовал на экране, и немного поработал с настройками. Он давно уже пришел к выводу, что это был не более чем самообман. Ну, в самом деле, как реально можно улучшить изображение того, что на самом деле не существует? Однако работа с настройками помогала сосредоточиться. То есть настроить не столько сам прибор, сколько собственный разум на восприятие того, что нужно было увидеть. Что-то вроде эффекта плацебо. Который, как ни странно, почти всегда срабатывал.

Брим пытался увеличить глубину резкости и одновременно понизить контрастность изображения, когда ему вдруг стало ясно, что происходит.

Там – под дергающимся куском асбестового покрывала, под заглушкой – находился не один шоггот, а два!

Полный пентакль!

Бриму потребовалось какое-то время для того, чтобы самому поверить в то, что он действительно это видит. Прежде он даже не слышал о том, что в одном гнезде могут находиться несколько особей шогготов. А ведь если бы такое случалось, об этом непременно стали бы говорить.

Так ведь?

Конечно, так!

Так нет же!

Никому ведь в голову не пришло даже байку такую выдумать!

Трель твою!

Тела шогготов плотно прижаты друг к другу. Так что не сразу и разглядишь, что их там двое. Что сразу настораживает, так это слишком большое количество щупальцев. Которые, между прочим, тоже не тянутся, как обычно, в разные стороны, будто ища, за что бы уцепиться, а скручены в плотный клубок, пульсирующий, словно большое, нелепое сердце. И лишь только самые кончики щупальцев, тут и там высовывающиеся из клубка, временами нервно, судорожно подергиваются.

В первый момент, когда Брим понял, что именно он видит на экране заглядывающего под асбестовую заглушку сканера, ему сделалось не по себе. Мелькнула даже мысль: а не спятил ли он? Может, он придумывает то, чего нет? У психологов, кажется, есть такой тест: человеку показывают листы бумаги с черными кляксами на них и просят сказать, что он видит. И вот ведь какая загогулина – всякий больной на голову чудик видит на этих рисунках именно то, на чем свихнулся. Ну, или то, что со временем непременно послужит причиной потери рассудка. Эдакая навязчивая идея, решенная в пространстве черно-белой графики.

Не стреляйте, дурни, в художника, он рисует, как может! Лучше задумайтесь над тем, что у вас с головой! Или – в голове!

Что любопытно, никто не знает, не ведает, что видит на этих картинках человек с абсолютно здоровой, устойчивой ко всем напастям психикой. Или таковых в природе не существует?

Судя по тому, что видел на экране сканера Брим, с головой у него было не в порядке. А в голове – полный кавардак. Одним словом, поначалу он, хотя и чувствовал какую-то странную, сосущую пустоту внизу живота, не поверил тому, что увидел. Он сел на асфальт, чтобы успокоиться, провел ладонями по волосам. Ото лба к затылку. А потом – обратно.

На дисплее творилось черт знает что.

Жуть их!

Как ни крути, а получалось, что либо Брим свихнулся на сексуальной почве, и теперь ему везде и всюду будут видеться половые органы и развратные пары, либо шогготы под заглушкой на самом деле совокуплялись!

И тут асбестовое полотно заглушки рванулось вверх! Так, будто ее как следует наподдали снизу чем-то крепким.

И одновременно с этим, взвизгнув, согнулась пополам девчонка-фрик, которую пытался удержать в руках Шика.

Они стояли в свете фонаря, и Брим отчетливо видел кровь, стекающую по бедрам девчонки.

Жуть твою твердь!

Брим заскреб ногтями по асфальту и начал тихонько клацать зубами. Будто в этом заключался какой-то смысл, связанный с тайными ритуалами пинежских икотниц.

То, что происходило, на самом деле было еще страшнее, отвратительнее и ужаснее, чем поначалу показалось Бриму. Этот урод… Извращенец, жуть его, мемдолботряс, прячущийся в кустах! Он использовал шоггота как посредника для того, чтобы на расстоянии трахать девчонку-фрика!

Холодная ненависть и ярость ударили в голову, как гроздь пузырей из бокала ледяного шампанского. Брим аж поперхнулся сначала. Но тут же кашлянул, плюнул и пришел в себя. Он вскочил на ноги и крутанул, едва не сорвав, головку крана на дьюаре. Как сухой, мелкий песок, просыпающийся тонкими струями на груду такого же сухого, мертвого, безразличного ко всему песка, зашипел вырвавшийся из крана жидкий азот. Из всех щелей и неплотностей заглушки потекли белесые, облачные струи ледяного воздуха. Вымороженная из воздуха влага тут же опадала белым инеем, тающим и расплывающимся мокрыми потеками.

Все!

Шогготы, сколько бы их там ни было под заглушкой, да хоть целая орава извращенцев, были мертвы! Сдохли, к дребеням собачьим!

Брим захлопнул крышку сканера – больше там не на что было смотреть, и со всех ног рванул в сторону красной интернет-будки. Шоггот сдох, но у Брима сохранялась уверенность в том, что извращенец-мемевтик все еще прятался там, в темноте, меж тонких, длинных ветвей мутировавшего кустарника. Он должен был оставаться там, потому что ему было интересно наблюдать за происходящим.

Да нет же!

Интересно – не то слово! Он ловил от этого кайф! Оргазмировал, как бегемот, придавивший на мелководье свою бегемотиху.

Почему так – потому что мерзко и гадко…

Отвратительные, грязные, злые…

Брим запрыгнул на бордюр и, прикрыв лицо локтем, проломился сквозь ветки кустарника.

Он оказался почти прав. Тот, кого он пытался поймать, прятался именно здесь. И он до последнего оставался на месте, прижавшись к самой земле, наблюдая за происходящим. Но, почуяв беду, он пустился наутек. Брим успел увидеть только серую тень, мелькнувшую в свете фонаря дальнего подъезда и скрывшуюся за углом дома.

Брим с досады что было сил саданул кулаком по железной двери парадного, возле которого стоял. Удар отозвался резкой болью в расшибленных костяшках и протяжным, колокольным гулом, заполнившим подъезд.

– Да что б вас всех!.. – Хлопнуло окно на третьем или четвертом этаже. – Когда же все это наконец прекратится?!

– Никогда, – уже спокойно ответил недовольному жильцу Брим. – Можешь поверить моему слову – никогда… Да, собственно, пошел ты в рай!.. Чего тебе не спится?..

– Сам пошел! – отозвался голос сверху. – Ща вот кастрюлю воды на голову-то тебе вылью!..

А ведь и вправду выльет, подумал Брим.

И рассмеялся.

А что ему еще оставалось?

Как вариант – удавиться.

Но это не в правилах цирка.

Шоу, твердь его, должно продолжаться. Даже если все актеры блюют.

Хармс, ты не прав.

– А, пошли вы все…

Санитары. Больница

Игорь притащил два ведра горячей воды, поставил у распахнутой настежь задней двери «неотложки», ополоснул руки и отошел в сторонку. Просто так, чтобы не светиться рядом с фургоном.

Ставить машины на заднем дворе больницы запрещалось, но Верша заверил напарника, что договорился с дежурным. Он каждый раз так говорил, и каждый раз, как только они начинали мыть машину, вылетал сдуревший от такой наглости дежурный и срывающимся от возмущения голосом выдавал все, что полагается в такой ситуации. Для того чтобы заставить его заткнуться, достаточно было «мигалку» включить. Желто-зеленую. Кому охота с Гильдией связываться?

Как-то раз один такой ночной дежурный, пожилой мужчинка маленького роста, заметно прихрамывающий на левую ногу, когда до него наконец дошло, что он на чистильщиков ор поднял, сначала с минуту молча стоял, рот разинув, – Игорь даже испугался, как бы его удар не хватил, – а затем кинулся помогать им мыть машину.

Все так.

Вот только каждый раз в такой ситуации Игорь чувствовал себя по-дурацки. Почему-то у него возникало такое чувство, будто он кого-то обманывает. Подсовывает под нос липовое удостоверение, чтобы, значит, пролезть без очереди. А ему-то самому ничего ведь и не нужно было. Вообще – ничего. Верша вроде как договорился с дежурным, а сам умотал. Сказал, что только за кофе сбегает, и исчез. С концами. Верша ненавидел мыть машину после перевозки сырцов и всякий раз норовил увильнуть. Можно подумать, Игорю эта работа доставляла несказанное удовольствие.

Ага!

Нынче он был явно не в том настроении, чтобы в одиночку драить машину. Вот вернется Верша, кофе нахлебавшись, тогда вместе можно и за дело взяться. Если вода не остынет. Разъезжать на провонявшей сырцами машине – удовольствие для извращенцев. Один такой, живущий с Игорем в одном подъезде, узнав, что сосед его санитаром работает, даже деньги предлагал за то, чтобы он его ночку в «неотложке» покатал, но только чтобы непременно с сырцами. Какой и как он кайф от этого ловить собирался, Игорь выяснять не стал – спустил козла с лестницы. А после, как только подумал о том, что именно ему только что предлагали, так едва не проблевался.

Жуть твою!

Это ж сколько мерзости вокруг! О которой мы, бывает, даже и не подозреваем. Может, конечно, оно и к лучшему, что не подозреваем. Иначе ведь свихнуться можно. Легко и просто.

На заднем дворе было темно и пусто. Неподалеку от машины чистильщиков стояли две «амбулаторки». Вид у них был такой, будто их здесь бросили года три назад. Ободранная краска на бортах, проржавевшие крылья и бамперы, у одной лобовое стекло треснутое, у другой вместо бокового картонка вставлена. Вот только шины им кто-то регулярно подкачивал. Зачем? Неужели у кого-то хватало смелости выезжать на таких машинах в город?

Игорь редко задумывался над тем, как работают муниципальные отделения «Скорой помощи», не связанные с Гильдией чистильщиков. На какие деньги они вообще существуют? Санитары-чистильщики доставляли своих клиентов лишь в те госпитали, где имелись курируемые Гильдией особые отделения. Вот только, чтобы добраться до этих отделений, где все сияло чистотой и поблескивало стеклышками новеньких приборчиков, порой приходилось проходить через общую приемную. Не проходить, а проламываться через столпотворение больных и страждущих. Инфекционные, травмированные, беременные, орущие, возмущающиеся, жалующиеся и тихо умирающие – все были здесь. Как на Страшном суде. Или на концерте в Вудстоке. Койки с больными стояли не только в коридорах, но даже на лестничных площадках. Наверное, ставили бы и двухъярусные, как в армейских казармах, если бы придумали, как больных наверх закидывать. Больничное белье – серое, ветхое, на сгибах едва не до дыр протертое. Врачи – замученные, усталые. Как будто не одну смену отпахали. Порой глянешь такому в глаза, и видишь пустоту, полное безразличие к тому, что вокруг творится. Мозг отключился, чтобы не перегореть. А руки продолжают работать, как манипуляторы конвейерного робота, выполняя заложенную программу. Щупают, сгибают, давят, прижимают, режут, шьют, вправляют… А уж что за запах стоял в коридорах – о том лучше и не вспоминать. Игорь всегда, как только из отделения выходил, первым делом рот водкой прополаскивал. Не столько для дезинфекции, столько затем, чтобы вонь отбить. Хотя вот Верша – тот кофе пьет. Говорит, помогает. А Игорю – нет. Игорю без водки – никак. Даже сигареты – не то. Совсем не то.

Над двустворчатыми стеклянными дверями с неработающими фотоэлементами, неподалеку от которых Верша машину поставил, висел большой светящийся прямоугольник. Вывеска – но без надписи. Чистый, светящийся прямоугольник. Поначалу Игорь все голову ломал: что бы это могло означать? А потом – бросил. Ему-то какая разница? Так даже интереснее. Как будто скрытое послание.

Это ведь не сюр даже. Все вокруг дышит безумием. Разлитым повсюду, как опиумный дым.

Хохочут, суки, хохочут…

Пальцы слегка подрагивали. Нехарактерно. Должно быть, слишком устал.

Слишком…

Ничто не слишком!..

А, забудьте…

Правда, хочется с кем-нибудь поговорить. Только не с Вершей. Он сразу начнет ржать. От души, но все равно противно.

Сегодняшняя ночь ни чем не лучше и не хуже многих других.

Каждую ночь что-то происходит…

Нет, не так!

Каждую ночь происходит одно и то же.

Он страшно хотел спать. Но знал, что, если даже ляжет сейчас в самую мягкую из всех постелей мира, выпив предварительно граммов эдак двести замечательнейшего коньяку, и его примутся убаюкивать полногрудые, черноокие и сладкоголосые гурии, ровно семьдесят две штуки, изюминка к изюминке, он, может и поверит им, но все равно не заснет. Говорят, бессонница убивает быстрее, чем рак. Но ему-то что? Он никогда не задавался вопросом, от чего предпочел бы умереть. Несерьезно это. Потому что все равно получится не так, как задумывал. В этом деле планировать нельзя. А ставки делать – глупо.

Игорь бросил в кусты недокуренную сигарету. Он вообще не любил курить. И вкус табачного дыма ему совершенно не нравился. Просто нужно было чем-то себя занять. А от чего помереть… ну, это мы уже обсуждали.

Игорь подошел к машине, открыл дверцу кабины и достал из-под сиденья бутылку водки. Жидкости в ней оставалось ровно на три пальца. Игорь тяжело, безнадежно вздохнул. Дилемма была серьезная – допить ли водку двумя хорошими глотками или отпить половину и оставить на потом? Конечно, в любом ночном ларьке можно бутылку купить. Но Игорю страшно не хотелось этого делать. Прежде бутылка лежала у него под сиденьем так, на всякий случай. Порой, когда дежурство выдавалось совсем уж поганым, он делал из нее глоток-другой. Не больше. И снова закидывал под сиденье. Потом он начал принимать дозу в самом начале дежурства. Для куража. Иначе у него все из рук валилось, и жизнь казалась выкрашенной не в розовый, а в грязно-коричневый цвет. Как старая, выцветшая кинопленка. А чтобы оставаться в тонусе, нужно было и по ходу дела прикладываться к бутылке. Глоток, другой. Не больше. Особенно хотелось выпить после разгрузки сырцов. Только чтобы выдавить из горла кислосмрадную вонь, похожую на ту, что источает замоченное для стирки и забытое белье. По крайней мере, сначала так казалось. Глоток-другой. Не больше. Полбутылки хватало на дежурство. Если не случалось какого-нибудь форс-мажора. Потом Игорь перестал спать. Без какой-либо особой причины. Просто ложился в кровать, да что там ложился – падал как убитый! – и понимал, что не сможет уснуть. Можно было пролежать весь день, пялясь в потолок, по которому порой проскальзывали какие-то причудливые, невесть откуда взявшиеся тени. Вроде тех картинок, что показывают пациентам психиатры. Лежать и слушать, как кто-то тупо мучает гитару и надрывно пытается вытянуть гнилым голосом какой-то блатной мотивчик. А можно было встать, натянуть майку с надписью «Ктулху жив!» – сосед на День чистильщика подарил, – и отправиться бродить по залитым дурным солнечным светом улицам. Только какой в этом смысл? Он и без того знал все, что там происходит. В городе для него не было никаких тайн. Он видел его ночью. Как патологоанатом – изнутри. Можно было идти, ни на кого не глядя, засунув руки в карманы. Делать вид, что ты не просто так бродишь от дома к дому, от перекрестка к перекрестку, а чем-то очень занят. Ищешь что-то, например. Или опаздываешь на важную деловую встречу. В конце концов, кому какое дело?.. Бутылка за дежурство. Такая была норма последние пару месяцев. Последние глотки Игорь, как правило, допивал, когда, закончив дежурство, они возвращались на подстанцию. Только чтобы не оставлять. Серый, предрассветный свет делал контуры домов расплывающимися, нечеткими. Из приоткрытого окошка тянуло противным холодком. И вонь, обычная городская вонь, под утро почему-то всегда становилась особенно резкой и едкой. Не замечали?.. Игорь возвращался домой на метро, думая, отчего же так воняет… Или это только ему так кажется?.. Он смотрел на других пассажиров – никто вроде нос не воротит. Зато глаза почти у всех сонные. И что за нужда выгнала их в такую рань из-под одеял и затолкала в душную подземку?.. Игорь возвращался домой с надеждой уснуть. Стараясь не думать о том, что заснуть ему снова не удастся… И – что?.. Наверняка жил на свете некто, кто был в этом виноват. Только Игорь не знал, кто это. Имелись у него некоторые подозрения… Но он не хотел об этом говорить. Вообще. Особенно сейчас. Потому что еще три часа до окончания дежурства, а водки – на донышке осталось.

Игорь поболтал водку в бутылке и обреченно вздохнул. Для того чтобы дотянуть с этим до утра, нужно быть Господом Богом. Это он может семью батонами хлеба и пятью тушками минтая батальон солдат накормить и по ходу дела обратить воду в алкоголь. Да уж, это фокус – что надо. Что странно, после такого кто-то еще спрашивает: а почему это народ так много пьет? Да потому что Господь так велел! Ныне он нас покинул, но дар свой, разлитый по тщательно закупоренной стеклянной таре, нам оставил. Наверное, хотел, чтобы мы все же хотя бы иногда о нем вспоминали. Ну, что ж, Игорь был не против. Он мысленно обратился к Богу со словами искренней благодарности, свернул с бутылки пробку, сунул горлышко в рот и разом все оприходовал.

Вот так! И более никаких сомнений! Спасибо тебе, о, Великий Хантер! За мудрость и благодать, что ты нам даровал!..

Стоп!

Игорь почувствовал, что в голове начинается легкий кавардак. Совсем легкий. Очень. Непонятно, откуда лезут мысли, которых там, в принципе, не должно быть. Это непорядок. Не сказать, что совсем уж плохо, но – непорядок. Плохо – это когда мысли о суициде появляются. И начинаешь всерьез рассматривать способы вышибить из себя дух не с точки зрения эффективности, а с позиции эстета. Вот это уже плохо. Крейза похуже той, когда муравьев повсюду видишь.

Игорь кинул пустую бутылку в кусты.

Старики рассказывают о странных временах, когда пустую бутылку можно было назад в ларек отнести и получить за это деньги. Сдуреть можно! Как народ прежде жил?.. А как мы сейчас живем?.. Э, лучше и не спрашивай!

Верша пошел за кофе и пропал.

И что теперь?..

Игорь посмотрел по сторонам.

Сознание наполнялось цветами и звуками, которых в оригинале не должно присутствовать. Это было не страшно. Это было почти привычно. Новые ощущения, новый ритм… Нужно только продолжать плыть по реке времени. Не делать вид, что ничего не происходит, а впитывать в себя все то новое, что хотело принять тело.

Игорь обошел машину и заглянул в заднюю дверь. У него вдруг появилась совсем крошечная надежда на то, что могло произойти чудо и рабочее отделение «неотложки» само собой очистилось от рвоты, крови, испражнений… В общем, от всей той дряни, что извергают из себя сырцы, как живые, так и мертвые. На редкость, надо сказать, нечистоплотные создания. Люрик, другой водитель, с которым Игорю порой доводилось работать, как-то подсунул ему книжку под названием «Очень Большой Секрет». Уверял, что книга перевернула, а может быть, вывернула – тут Игорь не мог ручаться за точность формулировки, – всю его жизнь. В чем конкретно выражалось благотворное влияние книги, понять было трудно – Люрик как работал, так и продолжал работать санитаром. Работа неплохая, кто бы спорил. Но это ведь не значит, что, заполучив ее, уже и мечтать не о чем. Книга была напечатана на хорошей, плотной, белой бумаге. Буквы были большие, как в букваре. А слова простые, будто для дебилов. Суть же вся примитивная сводилась к тому, что для того, чтобы добиться чего бы то ни было, нужно только очень этого захотеть. Так сильно, чтобы даже мысли о чем-то другом на раз обращались в дым. И тогда счастье само влетит к тебе в окошко. Причем в самом что ни на есть материализованном виде. Сейчас Игорь очень, очень, ну, просто до зуда в ладонях хотел, чтобы машина оказалось чистой. Но – не случилось. Кузов машины оставался таким же загаженным, как и в тот момент, когда он поставил возле нее ведра с горячей водой. Которая, кстати, уже остыла.

А Верши все не было.

Ладно, подумал Игорь, быть может, он плохо желал? Или не очень конкретно сформулировал свой мысленный посыл?.. Игорь еще раз заглянул в машину и представил ее чистой. Вполне отчетливо представил. Но чуда снова не произошло. Быть может, чудо должно было свершиться не само по себе, а чьими-то руками? Ну, например, придет Верша и сам вымоет машину. Пример, конечно, не очень убедительный, но все же… Хорошо, не стал отчаиваться Игорь, дадим провидению еще один шанс. Сейчас он пойдет и посмотрит, что происходит в приемном отделении, и задаст пару вопросов медику, работающему с сырцами, которых они нынче привезли, – Игорь вдруг сообразил, что забыл прояснить один очень важный для себя момент. Вернее, он только сейчас, обретя некоторое просветление в мозгу, понял, насколько этот момент важен. Для него. Хотя и не мог точно сформулировать вопрос, который должен задать… В общем, к тому моменту, как он вернется, машина должна оказаться чистой. Вот так! Провидение имеет последний шанс доказать, что оно еще на что-то способно. Хотя бы на то, чтобы просто вымыть санитарную машину. И это – при наличии огромного, просто-таки чрезвычайного желания со стороны самого санитара. Чего уж проще, для высшей-то силищи!

Игорь просунул ладонь в щель меж стеклянных дверей и отвел одну створку в сторону. Запахнув форменную куртку, как будто ему было холодно, он засунул руки в карманы, втянул голову в плечи и вошел в небольшую прихожую.

Короткий коридор, ползущий мимо подсобных помещений.

Двери, двери, запертые двери, чуть приоткрытые двери, двери с номерами, двери с табличками, двери с ободранной краской…

Двери чем-то перепачканные, двери, которые давно уже никто не открывал, двери, за которыми ничего нет…

В приемной, как ни странно, наблюдалось некоторое затишье. По сравнению с тем, что творилось здесь полчаса назад.

Женщина, в общем, еще молодая, хотя и не кажущаяся таковой, в синей кофте ручной вязки, сидела на пластиковом стуле возле стены и, обхватив руками ужасающе раздутый живот, орала благим матом. Осмысленных слов в ее крике почти не присутствовало, зато раздирающей душу боли и страдания – сколько угодно. Полнейшее равнодушие к ней медицинского персонала могло вызвать оторопь у того, кто был не в курсе, что эта особа появлялась здесь через день, а то и чаще. Поскольку жила неподалеку. И страдала болезненным пристрастием ко всяческой мусорной кухне. Один из врачей как-то раз продемонстрировал Игорю, как она впадает в транс при одном только виде красной, плотски округлой, похожей на торчащие кверху сиськи буквы «М». Ей требовалась помощь психолога. А в этом госпитале ей могли разве что только желудок промыть. Так она ж не позволяла этого сделать!

Eat fast – die young!

В центре приемной усатый мужчина лет сорока орал, что его жена умирает, а ни одна падла не желает даже взглянуть не нее. Жена, сидевшая рядом на стуле, умоляюще глядела на мужа, тянула за рукав и пыталась усадить рядом. Умирать она, судя по всему, не собиралась. И это явно шло вразрез с желанием ее благоверного.

– Что с ней? – спросил Игорь у пробегавшей мимо санитарки, маленькой и белобрысой, как Дюймовочка.

Он ее никогда прежде не видел. Должно быть, практикантка.

– Вросший ноготь на ноге, – на бегу ответила девчушка.

– Что?

В голосе Игоря было столько недоумения и даже недоверия, что Дюймовочка остановилась и обернулась. Пачка историй болезней прижата к груди, как любимая книга. Судя по размерам – «Улисс».

– А вы кто?

Куртка на Игоре форменная, а вот лицо – незнакомое. Но, наверное, внушающее хоть какое-то доверие. Иначе бы Дюймовочка сразу охрану кликнула.

– Я на «неотложке» приехал, – принужденно улыбнулся Игорь.

Под пристальным взглядом Дюймовочки он вдруг почти физически ощутил, что кожа на лице у него крепко помята и исколота трехдневной щетиной, а глаза от бессонницы красные, как у кролика-альбиноса.

– Мы тут больных… В смысле, пострадавших привезли… – начал было не то объяснять, не то оправдываться Игорь.

Но Дюймовочка бегло ему улыбнулась и, видимо утратив всякий интерес к незнакомцу, теперь уже обретшему вполне определенный статус в ее глазах, побежала дальше по своим делам.

В центре приемной на каталке корчился человек, весь, с ног до головы, перемазанный кровью. Длинные волосы слиплись от крови, с голых пяток капает кровь. Должно быть, ему было очень больно. Но он не кричал, а только хрипел с присвистом. Как будто у него было прострелено легкое. Две пожилые санитарки старались удержать мечущегося больного на каталке и с надеждой поглядывали по сторонам в ожидании врача, который должен был определить, что делать с пострадавшим. Врач, видимо, был занят в операционной или с другим тяжелым больным. Картина была жуткой. Но лишь для постороннего, впервые попавшего в подобное заведение.

Как ни странно, вид человеческих страданий, когда ты не в состоянии их облегчить, довольно быстро становится привычным и не вызывает почти никаких эмоций. Что бы стало с врачом, если бы он скорбел о каждом, кому не смог помочь? Наверное, спился бы. Или расшиб голову о рельсу. И это при том, что врачам наверняка известно множество более простых и радикальных способов сведения счетов с собственным неугомонным «Я». Ну и кому бы от этого стало лучше? Скажите – кому? Или, лучше, голос подайте. Если еще в состоянии. Да, страдай врачи от чрезмерной чувствительности, мы вскоре не то что без онкологов, но даже без ветеринаров остались бы. Врач должен уметь забывать многое. Чистильщик – все.

Больной, лежавший на каталке, что стояла рядом, своего врача не дождался. Тело его было неподвижно. И кто-то даже позаботился – накрыл его серой простыней с большим синим штампом на углу, удостоверяющим, что это собственность клиники. В смысле – простыня. А покойника можно забрать. Ребята из морга только спасибо скажут. Меньше работы, меньше бумажной волокиты. Да только кому он нужен? Если даже скорбящих родственников поблизости нет, выходит – бесхозный. Ничей то есть. Никому не нужный ни при жизни, ни после смерти.

Молодой парень пытался протолкнуться к стойке регистратуры, бережно прижимая к груди правую руку, похоже сломанную в предплечье. Прислонившись к стене, громко охала беременная тетка с животом, надутым, как арбуз, и, кажется, вот-вот готовым лопнуть. Неподалеку от нее седой, сморщенный старикашка мучительно блевал в пакетик, что заботливо подставляла очень похожая на него старушка.

В общем, все как всегда. Все, как обычно. Как вроде бы и должно быть. Во всяком случае, Игорь не ожидал увидеть ничего другого.

На общем фоне выделялись разве что только двое парней с разбитыми в кровь лицами. Словно и не замечая, что с ними, ребята остервенело ругались и так и норовили съездить друг другу по окровавленной физиономии. Как будто им все еще мало. Глядя на них, хотелось спросить у всех сразу: «Ну, что, нам, в самом деле, все еще мало?.. Мало, да?.. Так когда же будет довольно?» Спросить-то оно, конечно, можно было, только кто услыхал бы в этом гвалте одинокий голос человека? А если бы и услышали?.. Кому какое дело до того, что кто-то орет?

Все неправильно, все должно быть совсем не так…

Игорь почувствовал, что если он еще хотя б ненадолго задержится в этом ужасном месте, наполненном криками, смрадом и аурой всеобщей ненависти, то ему самому придется вызывать врача. Который, естественно, ничем не сможет ему помочь. Игорю могло помочь лишь одно, но правила медицинской этики не позволяли врачу сделать это. Поэтому страждущему, пребывающему в состоянии, когда кажется, что жить дальше уже невмоготу, а умирать пока что нет особого смысла, приходилось рассчитывать только на себя самого. Каждый сам ищет способы пусть не исцеления, но поддерживающей терапии. Говорят, неплохо помогает коллекционирование марок. Еще лучше – этикетки от шпрот. Как считают специалисты, в мире не существует двух одинаковых этикеток от банок со шпротами. Так что возможности для тщательного и основательного подбора коллекции практически безграничны. Есть чем убить не себя – так время. Однако не следует забывать и про то, что при ослабленной печени и больной поджелудочной железе шпроты сами по себе могут стать в меру эффективным оружием самоубийства. Таким образом, убиваются сразу два зайца. В смысле – и тело и дух. Если, конечно, в теле еще хоть что-то осталось от духа. А то ведь чем тело здоровее, тем дух его гнилее – общеизвестный факт.

Так…

Игорь посмотрел по сторонам.

Зачем он сюда пришел?

А! Он собирался о чем-то спросить медика, забравшего сырцов… Нет, сказать ему что-то…

Взгляд Игоря, все время перескакивавший с одной гротескной фигуры на другую, внезапно остановился. Девушка, на которую он смотрел, совершенно не вписывалась в общую картину. Более того, она из нее просто-таки выламывалась. Как ренуаровская балерина, оказавшаяся в шишкинском лесу среди медведей. Розовая пачка – это ведь даже не Красная Шапочка. Девушка смотрела вокруг растерянным, будто что-то ищущим взглядом и судорожно улыбалась, как будто заранее извиняясь за что-то, чего не совершала. При этом выражение ее лица вполне определенно, негромко, но уверенно говорило о том, что она не уйдет, пока не получит то, что ей нужно. Можно было даже не пытаться выставить ее за дверь. Да, лицо… Лицо, в общем-то, было ничем не примечательное. Вполне заурядное лицо девушки лет двадцати семи, не имевшей привычки, а может быть, попросту не умевшей пользоваться косметикой. Наверное, поэтому оно казалось слишком бледным, а глаза – блеклыми, водянистыми. Когда она раздвигала тонкие губы в улыбке, становились видны не очень крупные и не совсем ровные зубы с серыми ниточками щелок между ними. Волосы темного цвета, настолько неопределенного, что Игорь не смог даже приблизительного названия подобрать, были без особых изысков расчесаны на прямой пробор и обрезаны на уровне плеч. Жидкие прядки не очень чистых волос падали ей на лицо то с одной стороны, то с другой – попеременно. Она убирала их за ухо привычным движением. И снова улыбалась, как будто и за это тоже следовало извиниться. На ней была белая блузка, возможно форменная, с накинутой поверх нее толстой, темно-зеленой кофтой, бесформенной и длинной. Девушка то и дело поправляла кофту, стягивая края, будто ее знобило. Снизу из-под кофты высовывался край прямой серой юбки. На ногах – стоптанные парусиновые туфли дурного цвета.

Игорь и сам не понял, с чего вдруг решил, что этой девушке требуется именно его помощь. Это было как ослепительно-яркая вспышка. А может быть, наоборот – внезапное затмение. На какое-то время он будто выпал из реальности. Более или менее ясно он начал осознавать происходящее, когда уже стал протискиваться к ней сквозь толпу.

– Да уберите же кто-нибудь покойника! – громогласно орал кто-то со стороны брошенных посреди приемной каталок.

– Врача нет!.. – Медсестра за стойкой регистратуры орала не столь громко, но куда более профессионально. И голос у нее был очень хорошо поставлен. – Нет, вам говорят, врача!.. Не знаю, где он!.. И когда появится, тоже не знаю!..

– Уберите, к дребеням, покойника!..

– Замолкни, ирод! И без тебя дышать нечем!..

– Так ведь покойник же!..

– Ну, вижу! Покойник! Ну и что?.. Радуйся, что покойник он, а не ты!..

– Так убрать же надо!..

– Надо – так убери!.. Что я его, на себе поволоку?

– Простите…

Девушка даже не посмотрела на Игоря. Наверное, не думала, что он обращается к ней.

– Э… Извините…

Игорь осторожно тронул ее за локоть.

Девушка вздрогнула. Оглянулась. Судя по застывшему взгляду, ничего хорошего она не ожидала.

– Простите, я могу вам чем-то помочь?..

– Что?..

Прядь жиденьких волос упала на лицо, и девушка быстро убрала ее.

– Простите, но мне показалось… Вы кого-то ищете?..

– Да! – Девушка крепко схватила Игоря за запястье. Так крепко, будто боялась, что он может вырваться и с дурашливым смехом убежать. – Вы здесь работаете?

– Ну… Не совсем… Я доставляю больных…

– Вы врач «Скорой помощи»!

Глаза девушки блеснули надеждой. Или чем-то еще. Но Игорь решил с ней не спорить.

– Да. – Он не соврал, а лишь конвертировал действительность. В рамках погрешности, допустимой условиями честной игры.

– Я ищу брата. Понимаете..

– Простите. Давайте отойдем в сторону.

Игорь взял девушку за локоть и настойчиво повлек ее за собой. Сквозь клубящуюся, дуреющую толпу людей, которым требовалась помощь.

– Вот… Вот сюда… Хотите присесть?

Девушка взглянула на Игоря так, будто он предложил ей нечто в высшей степени непристойное.

– Нет!

– Хорошо. – Игорю наконец-то удалось пристроить девушку возле стены так, чтобы ее не толкали. – Может быть, кофе?

– Кофе? – Она как будто впервые услышала это слово.

– Да, кофе. Здесь есть автомат, служебный. Если хотите, я могу принести.

– Нет… Нет, нет, нет! – Девушка едва ли не с отчаянием затрясла головой. – Я ищу брата…

– Да, конечно, я понимаю… Но вы же видите, что здесь творится… И так практически каждый день…

– Я не знаю, – растерянно развела руками девушка. – Так что же мне делать?.. Я ищу брата…

– Да, я понял… Я постараюсь вам помочь. – Игорь улыбкой попытался ободрить девушку.

Он вдруг начал понимать, что влез туда, куда не следовало. Чем он может помочь этой несчастной девушке, где-то потерявшей брата? Без очереди провести в регистратуру? Ну, да, пожалуй, это он сможет… Другой вопрос: зачем? Или, может быть, – почему? Почему именно ее он выбрал из толпы тех, кому требовалась помощь?.. Определенно, это был неосознанный выбор. Определенно, что-то его к этому подтолкнуло. Он почувствовал… Или ему показалось… Что между ним и этой девушкой существует некий ментальный контакт… Но, как говорил еще великий Император Ху: «Если тебе что-то показалось, не стоит надеяться на то, что вся система работает».

– Меня зовут Игорь.

– Марина, – безучастно кивнула девушка.

– Так вы ищете брата?

– Да… – Девушка нервно провела пальцами по лицу, как будто хотела убрать волосы. – Даже не знаю, к кому здесь можно обратиться…

– Обратитесь ко мне, – ободряюще улыбнулся Игорь.

Взгляд девушки сделался недоверчивым.

– К вам?

– А почему нет? Я не внушаю доверия?

– Нет… То есть я не то хотела сказать…

Растянув в полуулыбке тонкие губы, девушка показала мелкие зубы.

– Я вас прекрасно понял.

Чтобы освободить место для девушки, Игорь согнал с синего пластикового стула уютно дремавшего пьяницу, которому явно не требовалась никакая иная помощь, кроме места, где можно спокойно отоспаться.

– Нет, так нельзя! – попыталась было протестовать девушка.

– Можно. – Игорь взял ее за плечи и усадил на стул. – Он найдет себе другое место. А вы едва на ногах держитесь. Сейчас я принесу вам кофе, вы расскажете, что случилось с вашим братом, и мы решим, как его быстрее отыскать… Договорились?

Марина коротко кивнула. И обеими руками убрала волосы за уши.

Пробираясь между койками со стонущими и охающими больными, тумбочками, забитыми папками с какими-то бумагами, скорее всего давно уже никому не нужными, уступая дорогу бегущим по срочному вызову медсестрам, Игорь добрался наконец до закутка в левом крыле больницы, где располагалось небольшое кафе для персонала. Не кафе даже, а так – забегаловка. Чипсы, вафли, шоколадные батончики. Бутерброды с заветренной колбасой и засохшим, свернувшимся сыром. Пара-тройка сортов пирожков, пицца в пластиковой упаковке и сосиски, которые буфетчица разогревала в микроволновке. Сок в пакетиках и кофе из автомата. Буфетчица оказалась незнакомой, поэтому Игорь не стал спрашивать, заходил ли Верша, и если да, то давно ли ушел. Верша – он такой – наверняка знал и другие места, где можно купить кофе. А то и получить его бесплатно. Хотя, на вкус Игоря, кофе из автомата был совсем неплох.

Вытащив из кармана бумажник, Игорь вдруг сообразил, что забыл спросить у девушки, какой кофе она пьет. Пробежавшись взглядом по списку возможных вариантов, он решил выбрать кофе с сахаром, но без сливок. Интуиция подсказала, что так, может, и не совсем правильно, зато вполне ко времени и к месту. Странно было бы пить кофе со сливками в четвертом часу утра. Если, конечно, это не достойное завершение планово затянувшегося ужина при свечах.

С пластиковым стаканчиком обжигающего кофе в руке Игорь вернулся в приемную.

Марина сидела на том же месте, где он ее оставил.

Игорь улыбнулся. Он вдруг понял, что боялся не увидеть ее снова.

– Держите! – Игорь протянул девушке стаканчик с кофе.

– Спасибо. – Марина улыбнулась ему уже как старому знакомому.

Ей действительно приятно было увидеть в этом бедламе знакомое лицо. Даже если знакомым оно стало всего десять минут назад. А Игорь, глядя на девушку, подумал, что имя Марина ей совершенно не подходит. Ирина, Дарья, Катерина. Ну, может быть, Алевтина. Но никак не Марина.

– Да уберите же покойника! – вновь заорал кто-то, налетев на каталку с трупом.

– Тебе надо – ты и убери! – огрызнулся на него мужик, лежавший на соседней каталке.

Каталку с окровавленным, корчащимся телом уже увезли. На ее место поставили две другие. А вот ту, что с трупом, так и оставили. Видно, не до нее сейчас было. Рук катастрофически не хватало. А покойнику все равно уже ничем не поможешь. Так ведь?

– Так что с вашим братом?

– Он сегодня не вернулся домой. – Зажав пластиковый стаканчик меж ладоней, Марина смотрела в темно-коричневую глубину черного кофе с сахаром. – Он вообще поздно возвращается… Но он никогда не попадал в неприятности, – заверила она своего собеседника столь поспешно, что легко было догадаться, что это неправда. Но Игорь не стал акцентировать на этом внимание. С каждым из нас случаются неприятности. Да и, в конце концов, не его это дело. – Но сегодня, когда я вернулась с работы, его все еще не было дома. – Кем же она работает, если возвращается домой за полночь, подумал Игорь. Но снова не стал задавать вопросов. – Я поинтересовалась у соседки… Она у нас, знаете ли… – На губах Марины мелькнула снисходительная улыбка. – Из любознательных. Все про всех знает. Как будто целый день стоит под дверью и слушает, когда у соседей замок щелкнет… Только непонятно – зачем?.. – Девушка сделала глоток кофе. – Так вот, Марья Ивановна, соседка, сказала, что Семен домой не возвращался. А еще она сказала, что неподалеку от нашего дома чистильщики сырцов отстреливали. Вот я и подумала… Ну, знаете…

Марина приложила ладонь тыльной стороной ко лбу и быстро-быстро затрясла головой. Игорь испугался, что девушка сейчас заплачет, и приготовился ее успокаивать. Хотя понятия не имел, как это делается. Но внезапное движение девушки оказалось не признаком приближающейся истерики, а чем-то вроде невротического синдрома. Примерно на минуту она будто в транс впала. Придя в себя, Марина быстро провела ладонью по лицу и резко взмахнула кистью руки, как будто капли воды стряхнула.

– А почему вы решили, что ваш брат в этой больнице?

– Патрульные, охранявшие место происшествия, сказали, что чистильщики увезли нескольких… человек. И назвали номер этой больницы… Они сказали, что среди пострадавших вроде бы был шестнадцатилетний парень… Но там то ли путаница какая произошла, то ли… – На губах Марины мелькнула бледная тень извиняющейся улыбки. – Честно говоря, они вообще не хотели со мной разговаривать. Но, видимо, я оказалась очень уж настойчивой… Или – слишком грубой…

– По вам не скажешь, что вы можете быть грубой или настойчивой, – улыбнулся Игорь.

– Могу, – вполне серьезно заверила его девушка. – Когда потребуется – могу.

– Вы на Второй Хуторской живете?

– Да…

– Да уберите же наконец этого покойника, грязь вашу!.. Или ждете, когда завоняет?..

– Тогда могу заверить, что с вашим братом все в порядке. Во всяком случае, здесь его нет.

– Да?.. – растерянно. – Откуда вы знаете?

– Я привез сюда… пострадавших со Второй Хуторской. И его среди них не было.

– Правда?.. – все еще недоверчиво. – Честное слово?..

– Честное слово.

Марина крепко зажмурила глаза. Руки ее затряслись так, что Игорь испугался, что остававшийся в стаканчике кофе выплеснется. Или же она попросту раздавит стаканчик судорожно стиснутыми пальцами.

Но девушка вновь быстро справилась с собой.

– Спасибо, – прошептала она едва слышно. И уже громче спросила: – Так вы… чистильщик?

– Да. – Игорю совсем не хотелось развивать эту тему, поэтому он быстро добавил: – Я видел вашего брата. Живым и вполне здоровым. Он даже имя свое назвал. Семен… – Игорь сосредоточенно наморщил лоб, пытаясь вспомнить фамилию парня. – Семен… – Он ведь точно ее называл.

Игорь потер пальцами брови.

Не помогло.

– Каламазов, – подсказала Марина.

– Точно! – радостно щелкнул пальцами Игорь. – Каламазов!.. Семен Каламазов! Я его видел… на месте происшествия… Неподалеку от вашего дома.

– И с ним все в порядке?

– Ну, в общем, да. На него напал какой-то псих, считавший себя сырцом…

– Правда? Такое бывает?

– Да! И не так уж редко в последнее время. Одни непонятно зачем притворяются сырцами, другие на самом деле начинают считают себя таковыми. Тоже непонятно, с чего вдруг?..

– Мир сходит с ума, – не то спросила, не то высказала свое мнение девушка.

– Мир давно уже слетел с катушек, – безнадежно махнул рукой Игорь. – Странно, что кто-то еще сохраняет здравый ум.

– Вы серьезно так думаете?

– Что? – не понял Игорь.

– Вы полагаете, что среди этой толпы, – рукой, в которой у нее был зажат пластиковый стаканчик, Марина указала на копошащихся в переполненной приемной людей, – есть хотя бы один здравомыслящий человек?

Зрелище и в самом деле не внушало оптимизма. Перемещение людей с места на место походило на хаотичное движение молекул в перегретом растворе. Или – что, пожалуй, будет вернее, – на нервное подергивание инфузорий, расталкивающих друг друга в бесконечном поиске пропитания. И все же Маринин подход к вопросу показался Игорю слишком уж радикальным. Поэтому он решил отделаться шуткой.

– Ну, если не принимать в расчет нас с вами…

– А чем мы лучше других? – не дослушав, перебила его девушка.

Игорь натянуто улыбнулся, наклонил голову и провел ладонью по шее.

– Вы не любите людей?

– А за что их любить?

– Рассуждая подобным образом, далеко можно зайти.

– А иначе мы все время будем топтаться на месте.

– И что вы предлагаете?

– Я?.. Ничего.

– Вот видите…

– Но и от других я не слышу разумных предложений. А это значит, что все мы не в своем уме. – Марина серьезно посмотрела на Игоря и, видимо, решила проявить снисходительность. – В той или иной степени.

– В той или иной степени, – задумчиво повторил Игорь. – Ну что ж, хоть так…

Он и сам не знал, что хотел сказать этой фразой. Но ему понравилось, как она прозвучала. Не самонадеянно, однако – веско. И все же ему все меньше нравился этот разговор.

Марина словно почувствовала это – сама сменила тему.

– Так с Семкой, вы говорите, все в порядке?

– Ну, тот придурок со вставными зубами…

– Со вставными зубами?

– Он сделал себе протезы, чтобы походить на гаста.

– А…

– И даже укусил вашего брата.

– Боже мой!

– Ничего страшного. Главное – это был не сырец. Я обработал раны и ввел парню вакцину. Честно говоря, я хотел отвезти его в клинику. Просто для очистки совести. На всякий случай. Никаких серьезных оснований для этого не было. Но парню, видно, хотелось поскорее вернуться домой, вот он и сбежал.

– Однако ж домой он так и не вернулся.

– Быть может, он испугался, что домой могут прийти патрульные, чтобы отвезти его в больницу. Он ведь назвал мне свое имя. Вот и решил спрятаться у кого-то из друзей.

– Да, конечно… Наверное, так оно и есть…

Девушка допила кофе, достала из кармана черный маркер и как будто в задумчивости стала рисовать на пустом стаканчике какие-то значки, похожие не то на перекрученные артритом руны, не то на нелепо обрубленные символы готического письма.

– Давайте.

Игорь забрал у нее стаканчик и повернулся, чтобы кинуть в мусорную корзину. Корзину, должно быть, сутки не очищали. Мусор, который, несмотря на полную бессмысленность сего действа, продолжали кидать в переполненную корзину, образовал вокруг нее вал, как по периметру приготовившейся к долгой, тяжелой осаде крепости. Игорь не хотел быть таким, как все, – он зажал стаканчик в кулаке.

– Как видите, зря вы беспокоились.

– Ну, наверное, все же не зря…

На губах у девушки вновь появилась та самая странная улыбка, заставившая Игоря обратить на нее внимание. Странная, потому что невозможно понять, что она выражает: радость, тоску, наслаждение, боль?.. Или же неодолимое стремление уйти из этого мира? Навсегда…

– Вы живете с братом вдвоем?

– Вот уже шесть лет. Наши родители…

Фраза оборвалась внезапно, как лента в старом кассетном магнитофоне. Где-то там, на другом конце обрыва, оставалось продолжение, но для того, чтобы услышать его, нужно было сначала склеить ленту. Игорь решил этого не делать. Ему не было никакого дела до того, что случилось с Мариниными родителями. Так же как не было дела до ее братца-подростка. Его интересовала только она сама. Хотя пока что он и сам не мог понять, чем она его зацепила. Определенно, это была не мимолетная влюбленность и уж точно не спиртом вспыхнувшая страсть… Может быть, у него было что-то не в порядке с головой, когда он решил к ней подойти?.. Может быть… Хотя ведь и сейчас она все еще притягивала его, вызывала какой-то странный, почти противоестественный интерес. Или – любопытство? Игорю вдруг очень явственно, почти живо вспомнилось то странное чувство, с которым он в детстве ковырялся палкой во внутренностях раздавленной машиной кошки. От отвращения он морщил нос и ненавидел, презирал себя за эту мерзость, но все равно не мог отойти. Или хотя бы выбросить палку. Он никогда не имел желания стать патологоанатомом, ни до этого случая, ни после. Он предпочитал живых. Или, по крайней мере, таковыми кажущихся.

– Может быть, вам стоит позвонить домой?

Марина безнадежно махнула рукой:

– Телефон уже два месяца как отключен. За неуплату.

Понятно. Спрашивать про тифон не имело смысла.

Марина сидела, плотно сдвинув коленки, положив на них руки и опустив голову. Игорь видел только неровный пробор с плохо прокрашенными корнями волос. Можно было решить, что девушка заснула. Или впала в транс.

– Послушайте, Марина… Марина?..

– Да? – Девушка даже головы не подняла.

Игорь осторожно коснулся кончиками пальцев ее плеча.

– О чем вы думаете?

– О мертвецах.

– О чем?..

Игорю показалось, что он ослышался. Или, может быть, неверно понял… Хотя какое уж там неверно – все было предельно ясно. Игорю тоже порой казалось, что он видит вокруг себя живых мертвецов. И это была не метафора, а подсознательно искаженная интерпретация действительности. Хотя, как объяснил Игорю знакомый медик, работающий с сырцами, искаженной ее можно было назвать только с точки зрения того, кто был уверен, что видит вокруг себя живых. Все дело в том, что человеческий мозг не тупо считывает картинку, передаваемую внешними органами чувств. Он преобразует и дорабатывает ее. Глазной хрусталик устроен так, что передает на сетчатку перевернутое изображение. И если бы не дальнейшая обработка картинки в мозгу, то мы были бы обречены видеть мир перевернутым кверху ногами. Это только самый простой пример. Мозг каждого человека – сложнейшее устройство, прошедшее индивидуальную настройку. Именно поэтому то, что является нормой для одного, для другого граничит с безумием. Или даже заступает за эту черту. Перепрыгивает с разбега. Но подлинный кошмар заключается в том, что объективной картины мира попросту не существует! Вы только представьте себе это! Мы понятия не имеем, как на самом деле выглядит мир, в котором мы живем! Может быть, небо на самом деле не голубое, а желтое? Может быть, мы, как идиоты, всю жизнь называли желтый цвет голубым? Конечно, чтобы не запутаться окончательно, мы пытаемся договориться между собой о понятиях. Но, как правило, это слабенькие компромиссы, идущие вразнос при малейших несостыковках. Ведь если только предположить, что небо не голубое, а желтое, это уже влечет за собой цепочку перемен, которые с каждым шагом разрастаются, пока не приобретают воистину глобальный, планетарный характер! Поэтому лучше давайте ничего не трогать. Давайте оставим мир таким, каким мы его придумали. Это ведь просто. Как с историей. Нужно только серьезное, веское, авторитетное мнение всеми уважаемого ученого, лучше не одного, а нескольких, расходящихся в мелочах, но единых в главном, и тогда мы будем точно знать, какие исторические события трактовать со знаком «плюс», а какие – со знаком «минус». Кого считать героем, а кого – предателем. Какой цвет называть голубым, а какой – желтым. До каких-то пор эта система худо-бедно, но все же работала. Порой объявлялись странные личности, высказывавшие сомнения в реальности существующего мира. Или не верившие в то, что все полученные знания поддаются однозначной интерпретации и четко укладываются в придуманную для простоты унифицированную картину. Но создаваемые ими мемплексы были слабы и быстро растворялись в общем мемофонде. Хотя, наверное, лучше бы было к ним прислушаться. Потому что скрытая, подавленная неопределенность обернулась подлинным кошмаром, когда универсальную картину мира принялись рисовать средства массовой информации. Газеты, радио и телевидение подготовили почву, а Интернет взорвал систему. Поиски смысла обернулись полнейшей бессмыслицей. Действительность стала похожей на наркотический бред. Первые и наиболее сильные удары мемлихорадки пришлись, как и следовало ожидать, по крупным, густонаселенным центрам, с мощной, развитой системой СМИ. Все новые и новые мемвирусы расковыривали реальность, разъедали ее, как язвы, раздирали, как раковая опухоль. Когда их стало слишком много, между ними началась внутривидовая борьба. И в конце концов выжили сильнейшие. Те, с которыми нам ныне приходится иметь дело. Говорят, что в провинции до сих пор жизнь – как прежде. Только что это значит – как прежде? Старые договоры о понятиях уже недействительны – теперь каждый сам создает смысловые значения. Поэтому, когда двое человек говорят о живых мертвецах, это вовсе не означает, что они имеют в виду одно и то же. Для одного это может быть порода собак, для другого – сорт пива. Так было и прежде. Только мы этого не замечали. Вернее – старательно делали вид, что не замечаем. Тот же, кто был уверен, что видит мир не таким, как все, мог отмахнуть себе левое ухо и удалиться в Красную пустыню на поиски смысла. Бесполезно пытаться доказывать динозавру то, что он динозавр, ежели сам он свято верит в то, что он человек. Это кто ж такое выдумал, что у человека тело не покрыто чешуей?..

– Вы никогда не думали о том, что умершие могут находиться здесь же, рядом с нами, только мы их не замечаем?

– Нет, – честно признался Игорь. – Не думал.

Марина посмотрела на него снизу вверх и чуть-чуть искоса. Должно быть, именно поэтому взгляд ее показался Игорю немного хитрым.

– А почему?

– Не знаю, – пожал плечами Игорь. – Просто не думал, и все. Почему я должен думать о мертвецах?

– А вы представьте хотя бы на минуточку, что вокруг нас толпятся мертвые. Их так много, что было бы не протиснуться, если бы они имели тела. Разве не жутко?

Игорь представил.

– Жутко. Только какой в этом смысл?

Он еще хотел сказать, что ему нет нужды представлять себе мертвецов, потому что он и без того видит их едва ли не каждый день. Но вовремя сдержался. Непонятно, с чего вдруг они вообще заговорили на столь неуместную в любой ситуации тему?

– Где вы работаете?

– В кондитерском магазине.

– В кондитерском магазине?

– Вас это удивляет?

– Вы сказали, что недавно вернулись с работы…

– Ну да, это ночной кондитерский магазин.

– Ночной кондитерский магазин?..

Опять же, к этому хотелось добавить: «Что за бред!» – но Игорь смолчал. Может быть, он чего-то не понимал? На всякий случай он посмотрел на часы.

– Разве бывают ночные кондитерские магазины?

– А вы полагаете, что ночью только сигаретами и пивом торгуют?

– Ну, честно говоря…

Марина улыбнулась. Так, будто ей нравился его растерянный вид.

– Бывают.

– И что, много покупают?

– Достаточно.

– Достаточно для чего?

– Для того, чтобы я не бросала эту работу.

– Ах, вот как…

Последняя фраза была очень красноречива. Так говорят всегда, когда понимают, что пора уже закончить разговор, но не знают, как бы поделикатнее это сделать. Поэтому говорят: «Ах, вот как…» – В надежде, что собеседник отреагирует должным образом.

Вообще-то Игорь не имел в виду ничего такого. Он сказал: «Ах, вот как…» – лишь потому, что ему на самом деле больше нечего было сказать. Но девушка поняла его именно так, как и следует. Она быстро поднялась на ноги, провела ладонями по юбке, коснулась кончиками пальцев волос и смущенно улыбнулась. Как будто хотела поправить прическу, но вдруг вспомнила, что забыла ее сделать.

– Спасибо вам за помощь. – Игорь сделал жест, мол, не стоит. – Нет, правда, я очень вам благодарна. Пойду домой, может быть, Семка и в самом деле уже вернулся.

– Пойдете? – Он ослышался, или это снова подмена понятий?

– Ну, да. Метро ведь еще закрыто.

Игорь живо представил себе, как девушка идет по ночным улицам, уводящим ее все дальше, все глубже в бесконечную круговерть нереальной имитации жизни. Ночью на улице можно было встретить кого угодно, от безобидного чудака, вообразившего себя Иисусом Христом, до маньяка-убийцы, уверенного в том, что он-то как раз и есть истинный Спаситель. Причем зачастую непросто бывает отличить одного от другого. А между ними – масса промежуточных типов, в той или иной степени себялюбивых, агрессивных и ненормальных. Для того чтобы в это время суток отправиться через полгорода пешком, нужно самому быть не в своем уме. Что, в общем, было вполне нормальным в нынешние времена.

«Покажите мне абсолютно нормального человека, и я докажу вам, что он идиот!» – Слоган из рекламы таблеток от дислексии.

Должно быть, Игорь был именно таким идиотом. Потому что вместо того, чтобы пожелать девушке счастливого пути и распрощаться с ней, он сказал:

– Я тут на машине. Если хотите, могу вас подкинуть.

Девушка недоверчиво сверкнула глазами:

– Серьезно?

– Ну а почему нет? – натянуто улыбнулся Игорь.

Он только сейчас подумал, что машина не вымыта – глупо было даже надеяться на то, что Верша сделал это в одиночку. Но отказываться было поздно. Так, по крайней мере, считал сам Игорь.

– Идемте?

– Да, конечно! Спасибо! Даже не знаю, как вас благодарить!

– Не нужно меня благодарить. – Игорь переложил пластиковый стаканчик в другую руку, подхватил девушку под локоток и повлек ее в коридор, ведущий к выходу на задний двор. – Я только по пути в особое отделение заскочу на пару минут… Это здесь, рядом с хирургией… Нужно с медиком словечком перемолвиться…

Честно говоря, Игорь и сам уже не помнил, что ему было нужно в особом отделении. Ну да, собирался зайти. А вот зачем – забыл напрочь. И все же он хотел это сделать. Непременно. То ли для того, чтобы не отступать от намеченного плана, то ли на Марину впечатление хотел произвести?.. Да, в общем, какая разница? Много времени это не займет. Можно даже медика не искать, а у патрульных, что в предбаннике сидят, спросить, как дела у лейтенанта Ширшова. Как он, выкарабкается или уже нет?.. Точно! Так он и сделает!

А через несколько минут после того, как чистильщик с девушкой покинули приемную, после очередного истеричного крика «Да жесть вашу! Когда же наконец покойника уберут?», с каталки, долгое время служившей громоотводом для того негатива, что, подобно грозовым разрядам, скапливался над головами толкающихся в переполненной приемной людей, слетела проштампованная синей типографской краской простыня. Лежавший под ней пожилой мужчина приподнялся, посмотрел по сторонам и сел, свесив ноги с каталки. Безнадежно вздохнув, он пригладил ладонями растрепавшиеся остатки седых волос, довольно живенько спрыгнул с каталки и, недовольно ворча: «Сдохнешь здесь, пока врача дождешься!» – направился к выходу.

О да, это было зрелище!

А люди… Ну что ж, по сути, они ведь были совсем неплохими людьми. Ничем не хуже тех, с которыми можно было столкнуться в фойе театра – когда театры еще работали. В смысле, нормальные театры, в которых Шекспира ставят, а не где полуголые телки на сцене ноги задирают да записные комики бородатые анекдоты рассказывают. Люди вообще в душе добрые. Все. Ну, или почти все. А если вдруг услышите от кого, что он, мол, людей не любит. Вообще. Не верьте ему. Потому что уж к себе-то он точно неравнодушен.

Особое отделение. Патрульные

Восемь столичных больниц имели особые отделения, в которых работали чистильщики. Чем они там занимались, никто из персонала больницы не знал. Чтобы попасть в особое отделение, нужно было пройти через тамбур с наглухо закрытыми дверями, занятый спецгруппой патрульных.

Патрульные сидели на банкетках, обтянутых ярко-малиновым дерматином, низеньких, неудобных – когда сидишь на них, в сон не так клонит, как на стуле, – и читали журналы. Раскладывали ма-джонг на тифонах. Или, расстелив большой лист бумаги, рисовали на нем таблицу для стремительно набиравшей популярность игры со странным названием «капоте». Казалось, им тут вовсе нечего делать. Однако все патрульные были при оружии. И это были не табельные пистолеты, а десантные «СЮ-20». Что они прятали в подсумках, оставалось только гадать.

Также можно было строить предположения насчет того, откуда исходила угроза, которую должны были ликвидировать патрульные. Снаружи или изнутри? Вроде бы никто не слышал о попытках несанкционированного проникновения в особое отделение. Да и кому такое придет в голову? Разве что только крепкому на эту самую голову больному. Но для того, чтобы остановить одного психа, не требуется отряд вооруженных до зубов профессионалов.

Больничный же персонал так и вовсе старался обходить особое отделение стороной. Будто от него чем-то дурным веяло.

Так, значит, патрульные были призваны остановить угрозу, которая могла вырваться из-за плотно закрытых дверей особого отделения?

Возможно.

Однако глубоко заблуждались те, кто был уверен в том, что патрульные-то уж точно знают цель своего пребывания в тамбуре ОО. Им было известно лишь то, что в надлежащий момент они получат приказ. И выполнят его. Четко, быстро и, самое главное, не задумываясь. На последнем пункте делался особый акцент. Патрульные должны быть готовы в любую минуту, получив приказ, зачистить особое отделение. Или – любое другое больничное отделение. Или – всю больницу разом. Включая морг и кафетерий. Не спрашивая зачем и почему. Не задавая вообще никаких вопросов. Им требовался лишь соответствующий приказ.

Что означает эвфемизм «зачистить» на арго военных, никому, надо полагать, объяснять не требуется. В период непрекращающихся локальных конфликтов – кстати, еще один замечательный эвфемизм, – зачистки становятся обычным явлением. Даже присказка появилась: «Не зачищаешь ты – зачищают тебя». Правда, в ходу она была главным образом у банкиров и управляющих госкорпорациями. Но красиво ведь звучит. Точно? И донельзя всеобъемлюще. Сказал такое – хоп! – и не нужны комментарии.

Санитаров-чистильщиков патрульные пропускали в особое отделение беспрепятственно. Они даже старались не смотреть в их сторону. Наверное, не хотели видеть то, что находилось на каталках, которые толкали перед собой санитары. Вне зависимости от того, живо было то, что на них лежало, или нет, оно все равно было омерзительно. И вместе с омерзением внушало страх. Для того, чтобы почувствовать его, не нужно быть экстрасенсом. Особой сверхчувствительности тоже не требуется. Да и мнительность здесь ни при чем. Сначала ты начинаешь чувствовать неприятное покалывание в кончиках пальцев. Затем появляется ощущение онемения на нижней губе. Или над правой бровью. Это уж у кого как. А затем возникает такое ощущение, будто по спине, точно по позвоночной впадинке, ползет, извиваясь, небольшая юркая змейка. Добравшись по шее до основания черепа, змейка вдруг рассыпается на множество маленьких, тоненьких ниточек. Каждая – не толще волоса. Они расползаются в разные стороны, путаются в волосах, щекочут кожу. И вдруг все разом начинают ввинчиваться в волосяные луковицы. Это не больно. И даже не сказать, что неприятно. Но именно в этот самый момент у тебя возникает ощущение истинно инфернальной жути. Ты чувствуешь, как нечто чужое, чуждое, нездешнее пытается ворваться в тебя. И понимаешь, что ничего не можешь с этим поделать. Ни-че-го! Именно ощущение полнейшей беспомощности поднимает этот невесть откуда взявшийся кошмар до высшей отметки по шкале Лавкрафта. Дальше – только выход в безумие.

Шестеро патрульных, несших службу в предбаннике особого отделения городской больницы номер одиннадцать, все это знали. И, надо полагать, были готовы к тому, чтобы выполнить то, что от них требовалось. Иными словами – свой долг. Поэтому, когда из шести индивидуальных мини-раций одновременно раздалось негромкое, но весьма настойчивое попискивание предупреждающих сигналов, патрульные не раздумывали о том, что бы это могло означать. Ситуация была штатной, и каждый знал, что следует делать. Не медля ни секунды, но и не проявляя излишней суетливости, они убрали журналы, выключили тифоны, отодвинули в сторону столик с нарисованным от руки полем для «капоте», надели на головы шлемы с затененными пластиковыми забралами и откинули приклады на десантных «СЮ-20». Поскольку патрульные не знали причины тревоги, они заняли заранее определенные позиции, позволяющие контролировать обе двери, одна из которых вела в особое отделение чистильщиков, другая – в коридор хирургического отделения больницы. За все это время они не обмолвились ни единым словом. Им не о чем было говорить. Они ждали приказов.

Сначала было слышно лишь негромкое синхронное попискивание шести мини-раций. Затем из-за двери, ведущей в особое отделение, раздался грохот. Как будто упал большой, тяжелый, старинный сервант с полками, заставленными фарфором и хрусталем. Который падал на кафельный пол, рассыпаясь тысячью звенящих осколков. Хрусталем и фарфором. Который разламывался и хрустел, как сухое печенье. Потом послышались крики. Поначалу вполне осмысленные – громким голосом кто-то отдавал команды, – они вскоре перешли в протяжные вопли ужаса, перемежающиеся отчаянными, истеричными мольбами о помощи. Сколько всего голосов – понять невозможно.

Что-то тяжелое ударило в дверь тамбура.

Патрульные молча ждали приказа. Без него они были бессильны что-либо предпринять. Без него они оставались игрушечными солдатиками, про которых, увлекшись другой игрой, забыл их владелец.

– Команда «Март»! – раздалось в наушнике у каждого из них. – Немедленно заблокируйте дверь номер один.

– Принято!

Патрульный номер три открыл щиток возле двери, дернул переключатель, и две металлические створки, похожие на двери лифта, только сделанные из высокопрочной стали, наглухо перекрыли проход в хирургическое отделение. Два блестящих стальных стержня прошили двери по вертикали.

– Есть, – произнес негромко патрульный номер три.

Каждый раз на дежурство заступали новые команды, сформированные из патрульных, служащих в разных подразделениях. Специальная компьютерная программа строго следила за тем, чтобы патрульные, входившие прежде в одну команду, не оказались снова вместе. Они не знали имен тех, с кем несут дежурство, и обращались друг к другу только по номерам, обозначенным на желтых треугольных жетонах.

Для чего это было нужно?

В случае необходимости проще убить того, чьего имени ты даже не знаешь.

Почему вдруг у патрульных могла возникнуть необходимость стрелять друг в друга?

А никто и не говорит, что такое может случиться.

Однако ж система безопасности была разработана таким образом, чтобы ни при каких обстоятельствах не дать сбой. На то она и система, чтобы работала.

Жетон на грудь – и ты уже не человек, а боевая единица. Лишенная разума и чувств.

В дверь тамбура вновь что-то с силой ударило. Странным было то, что при этом она даже не приоткрылась. Но патрульные знали, что нельзя обращать внимание на странности. Это отвлекало от выполнения поставленной задачи.

– Патрульный номер пять! – услышал в наушнике пятый патрульный. – Нейтрализовать того, кто попытается покинуть особое отделение.

– Принято.

Из-за двери вновь раздался грохот. Затем – долгий, выворачивающий душу наизнанку крик. Так мог кричать разве что только человек, с которого живьем сдирали кожу. Или, пронзив плоть крючьями, раздирали на куски. Услыхав такое, любой нормальный человек должен либо, позабыв обо всем, кинуться несчастному на помощь, либо убежать прочь, думая лишь о том, как спасти собственную жизнь. Патрульные остались на месте. Они будто и не слышали ничего.

И, едва только дверь распахнулась, номер пятый, не задумываясь, нажал на спусковой крючок.

Получив пулю в лоб, врач упал на спину.

Его голубая форменная куртка была перемазана кровью. Кровью было забрызгано лицо. И даже стекла небольших круглых очков в тонкой металлической оправе были окроплены кровавыми брызгами. К левой щеке прилип небольшой кусочек красного мяса. Можно было подумать, что врач стоял рядом со взорвавшейся мясорубкой. И ему здорово досталось.

– Есть, – произнес номер пятый.

Нога врача, обутая в светло-коричневый мокасин, придержала закрывающуюся дверь. Патрульным, находившимся слева от нее, – пятому, второму и третьему, – был виден коридор особого отделения.

Картина как в малобюджетном фильме ужасов, когда все имеющиеся недостатки, включая непрофессиональных актеров, бездарный сценарий, отсутствие реквизита и денег на спецэффекты, режиссер-самоучка пытается компенсировать обилием разлитого повсюду имитирующего кровь жиденького, опять же по причине отсутствия средств, красителя. Вся разница лишь в том, что здесь-то кровь была настоящая. Но – повсюду. Даже на потолке. Ни одной живой души в коридоре не было. Лишь из второй справа двери торчали чьи-то ноги. Но что было за этими ногами, никто не знал. Хотя, конечно, чего уж тут голову ломать. Ежели человек лежал, вытянув ноги, в луже крови, то, скорее всего, он был и не человеком уже, а телом. Забота о котором переходила всецело в руки патологоанатомов, мумификаторов, гробовщиков и могильщиков.

В дальнем конце отделения будто лопнул наполненный громкими звуками баллон, и все они разом высыпались в коридор. Что-то падало, ломалось, трещало, скрежетало и билось.

В коридор выбежала медсестра в разодранном халате. Волосы у нее на голове торчали в разные стороны, словно кто-то пытался повыдирать их. Либо таскал ее по полу, схватив за выбеленные патлы. Лицо было похоже на творение нервного скульптора, который, оставшись недоволен своей новой работой, сначала как следует хлопнул по ней ладонью, а затем наотмашь ударил острым шпателем.

– Помогите! – увидав патрульных, в отчаянии закричала девушка. При этом стало заметно, что длинная, прямая рана на левой стороне ее лица не просто глубокая, а рассекает щеку насквозь. – Ради всего святого! Помогите! – И побежала к дверям.

Нет, она лишь отчаянно пыталась бежать. Она едва держалась на ногах. Ее мотало от одной стены к другой. Она едва не падала, путаясь в полах разорванного халата.

Ни один из патрульных не двинулся с места, чтобы помочь ей. Патрульные ждали приказа.

– Номер третий! Нейтрализуйте движущийся в вашу сторону объект!

– Принято!

Патрульный номер три сделал полшага в сторону дверного проема, занял удобное для стрельбы положение, поднял автомат, тщательно, как в тире, прицелился и плавно надавил на спусковой крючок.

– Есть!

Бежавшая навстречу ему медсестра до самого последнего момента не понимала, что она сама является мишенью. Она даже улыбнулась за миг перед тем, как пуля выбила ей левый глаз. Она была уверена в том, что патрульный поднял оружие, чтобы защитить ее.

Наивность, перетекающая в безумие.

Безумие с выбитыми мозгами.

Мозги, размазанные по кафелю.

Кафель, заляпанный кровью.

Из дальней двери в коридор выпрыгнуло странное человекообразное существо. Оно метнулось к противоположной стене, подпрыгнуло и коснулось ее одновременно ладонями и пятками. На какой-то миг существо будто зависло, прилепившись к стене. Затем, оттолкнувшись сразу четырьмя конечностями, оно перепрыгнуло на соседнюю стену. Существо было голым, перемазанным кровью. Волосы у него на голове слиплись и стояли колтуном. Губы то и дело расползались в стороны, как будто существо скалилось. Но при этом оно не издавало ни звука. Только ладони и пятки влажно шлепали, прилипая к стене.

Двое патрульных держали чудище на прицеле. Существо приближалось к выходу, а приказа стрелять не поступало. Монстр вовсе не внушал доверия. Он не казался особенно разумным, вроде бы не собирался идти на контакт и, уж точно, миролюбием не отличался. Он не бросался на патрульных только потому, что из-за шлемов головы их казались ему странными. Да и пахли они необычно, не так, как те, кого он уже успел попробовать. Быть может, это какие-то другие существа? – прикидывал монстр. Быть может, с ними стоит быть поосторожнее? Но какие бы мысли ни извивались червяками в складках серого вещества его мозга, инстинкт убийцы толкал гулла вперед. Он лишь ждал момента, чтобы нанести удар. А патрульные ждали приказа. И каждый из них, независимо от другого, думал: а что, если эта тварь бросится на меня? Стрелять без приказа было нельзя. Или все же можно?.. В виде исключения?.. Или – ввиду особых обстоятельств?

Гулл издал короткий, отрывистый звук, похожий на всхлип, оттолкнулся пяткой от стены и на четвереньках побежал по коридору. Бег его казался неловким, положение тела – неестественным, но при этом он стремительно приближался. Гулл намеревался ударом тела сбить с ног обоих патрульных – других, находившихся в тамбуре, он еще не видел – и тогда уже прикончить их.

– Номер третий! Нейтрализовать объект!

– Номер пятый! Нейтрализовать объект!

Оба выстрелили почти одновременно. И обе пули попали в цель.

Гулл будто на стену налетел – подпрыгнул высоко вверх, перевернулся в воздухе и шлепнулся на спину. Но, зло рыкнув, он перекатился через плечо, вновь вскочил на четвереньки и снова бросился на патрульных.

Не двигаясь с места, оба стреляли короткими, скупыми очередями. Три-четыре выстрела в каждой. Точно в цель. До тех пор, пока гулл не растянулся на кафельном полу бездыханный.

Перезарядив автомат, номер пятый подошел и сделал контрольный выстрел в затылок. Подумал, посмотрел на пулевое отверстие в черепе и выстрелил еще раз. По спине мертвого чудовища прошла судорога. Теперь уж с ним точно было покончено.

– Команда «Март»! Зачистить особое отделение!

И все.

Больше никакой информации.

Ни о противнике, ни о том, сколько человек им предстояло убить.

Держа оружие наготове, патрульные медленно двинулись по коридору.

Особое отделение было похоже на скотобойню, в которой давно не делали уборку. И тишина стояла мертвая. Только откуда-то издалека периодически доносились звуки, как будто густые, тяжелые капли медленно, одна за одной, шлепались в лужицу такой же густой, неторопливо растекающейся по кафелю лужицы. Мед или густой кисель.

В первых двух комнатах живых не было. А от мертвых мало что осталось. Казалось, кто-то вконец обезумевший, да к тому же еще и наделенный чудовищной силой, рвал и уродовал попавшие к нему в руки тела до тех пор, пока они не превращались в нечто совершенно неузнаваемое.

В лабораторной комнате среди жуткого разгрома, на единственном уцелевшем письменном столе, сидел голый человек. Как и все вокруг, тело его было забрызгано кровью. Руки измазаны кровью по локоть. Как будто перчатки надеты. Прикусив высунутый язык и склонив голову к плечу, человек водил пальцем по столу перед собой. Словно что-то писал. Конечно, это мог быть и не человек вовсе, а еще один монстр, однако прикончить его удалось одним выстрелом.

Войдя в комнату, чтобы сделать контрольный выстрел, номер четвертый посмотрел на стол, где сидел чудило. Среди кровавых разводов явственно читалось матерное слово. Номер четвертый слышал, что даже превратившиеся в монстров сырцы сохраняют способность мыслить. Только мыслят они уже не как люди, а по-своему, по-монстрячьи. Что это означает, номер четвертый не знал. Но вполне справедливо полагал, что матерное слово мог даже гаст написать. А почему нет?

Человек, которому принадлежали ноги, высовывающиеся в коридор, действительно был мертв. Причем мертв основательно. Мертвее не бывает. У него не было верхней части тела. Ноги были. А все, что выше пояса, отсутствовало. Как будто акула откусила. Большая. Белая. Вынырнула из океана бредовых видений, оттяпала половину тела и снова на дно ушла. Такое порой случается. Нечасто, но бывает. И не исключено, что это был вовсе не галлюциногенный кошмар, а всего лишь сон Алого Короля. Ему что только не привидится порой.

Две операционные располагались напротив друг друга. В обоих – поблескивающие металлом хирургические столы. И куча всяких причудливых инструментов – режущих, колющих, пилящих, щипающих, отрывающих, выворачивающих, сдирающих. Мечта для маньяков-извращенцев. Парочка которых, судя по всему, здесь на славу порезвилась. Пара, потому что одному с такой работой было не управиться. На каждом хирургическом столе – груда дымящихся внутренностей. Будто вываленных из какого-то гигантского контейнера. А по полу разбросаны отрубленные конечности и просто куски мяса. Не позавидуешь патологоанатому, которому придется составлять из этих останков то, что они первоначально собой представляли. Бедолаге придется помучиться. Здесь и опыт не поможет. Разве что только интуиция.

Из дальней комнаты выбежала женщина в очках. В глазах – отретушированный безумием ужас. Полы расстегнутого белого халата разлетелись в стороны, словно нелепые крылья. Можно было подумать, она собралась взлететь. Но для этого ей нужно было прыгнуть с обрыва. Как ни странно, на ней почти не было крови. Лишь отпечаток окровавленной пятерни на левой груди. Как будто она только что зашла в эту кровавую баню. И кто-то сразу ухватил ее за грудь. Чем, понятное дело, страшно напугал.

Следом за женщиной в дверном проеме возник полностью трансформировавшийся гаст. О, это был урод так урод! Всем уродам урод! Внешне он малость напоминал человека. И даже вполне уверенно стоял на задних конечностях. Наверное, если бы его приодеть как следует, так и вовсе бы от человека было не отличить. Однако гаст решил явить себя патрульным в голом виде. Откровенно демонстрируя все свои анатомические отличия. Прежде всего это были суставы. Крупные суставы на руках и ногах, вывернутые совершенно немыслимым образом. Нормальный человек испытывал бы чудовищные мучения, если бы ему какое-то время пришлось держать конечности в таком положении. А гасту это, похоже, не доставляло ни малейшего неудобства. Скорее всего, глядя на целящихся в него патрульных, гаст их принимал за уродов. Кожа у монстра была сухая, чуть коричневатая, как у мумии. Как старый, крошащийся под пальцами пергамент. Кости выпирали из-под кожи так, что казалось странным, почему она не лопается под их внутренним напором. Хотя вроде бы должна дать трещину и поползти. Лицо гаста сохраняло человеческие черты. Но глаза у него был слишком большие и круглые. Надбровные дуги – сглажены. Нос маленький с дико задранным кверху кончиком, так что все сопли наружу. И нижняя челюсть очень массивная, выступающая вперед. Весьма характерная черта для тех, кто имел обыкновение кусаться. Волос на голове у гаста почти не было. Несколько серых, реденьких прядок, аккуратно зачесанных назад, блестели так, будто их смазали вазелином. Собственно, так оно и было. Найдя вазелин, гаст первым делом привел в порядок прическу. Да, и еще – у него не было гениталий. То есть вообще никаких. Абсолютно. И даже волосы на лобке не росли. Так что определить его половую принадлежность можно было, лишь воспользовавшись местоимением «оно». Как оно справляло нужду?.. Слушайте, а вам это интересно?

В общем, расклад такой: шестеро хладнокровных, вооруженных до зубов патрульных, одна обезумевшая от страха дамочка и бесполый гаст с вполне конкретными и откровенно недобрыми намерениями. Патрульные открывают организованную стрельбу и довольно быстро укладывают гаста на кафельный пол. Укладывают основательно, так что он даже не делает попыток подняться. Дамочка, вне себя от счастья, бросается к храбрым спасителям, готовая всех их сразу заключить в объятия. И тоже получает причитающуюся ей порцию свинца. Руки ее плавно, как в замедленном кино, взлетают вверх и так же дивно начинают опадать. Она еще смотрит на патрульных – с недоумением и отчасти с осуждением. Но это ненадолго. Ребята свое дело знают. Вскоре взгляд ее тускнеет, а затем и вовсе гаснет. И она опускается на пол бесформенной грудой. Рядом с гастом. Который, между прочим, только притворяется мертвым. Он рассчитывает отлежаться, прикидываясь трупом, до тех пор, пока патрульные не уйдут. А после продолжить свои гнусные злодеяния. Но этот номер у него не пройдет. Как уже говорилось, ребята свое дело знают. Прежде чем уйти, они кидают туда, где лежит мертвая женщина и притаившийся мертвым гаст, пару гранат.

Вот это называется зачистка.

В отделении оставались еще два непроверенных помещения. Дверь в каждое гостеприимно распахнута. И спрыснута свежей кровушкой. Ну, без этого здесь, судя по всему, было никак. После того как в операционной отгремели взрывы, в одной из комнат что-то с грохотом упало. Из другой послышалось недовольное ворчание. Вряд ли человек стал бы подобным образом выражать свои эмоции. Если он, конечно, находится в здравом уме и трезвой памяти.

Объясняясь условными знаками, патрульные разделились на две группы, чтобы одновременно перекрыть вход в оба помещения.

Но прежде чем они успели сделать это, один из них услышал приказ.

– Третий! Нейтрализуйте пятого!

У номера третьего даже сомнения не возникло в том, что приказ может оказаться ошибкой. Или, того хуже, чьей-то глупой шуткой. Или же голос в наушнике мог и вовсе ему померещиться. Номер третий, так же как и любой другой из группы «Март», знал, что приказ следует выполнять не задумываясь. Поэтому он поднял автомат и выстрелил в номера пятого.

Стрелять пришлось несколько раз. Кевларовый бронежилет надежно защищал грудь и живот патрульного даже от выстрелов с близкого расстояния. С каждым выстрелом тело номера пять вздрагивало, как от удара током, и он делал короткий шаг назад. До тех пор, пока спиной не уперся в стену. Почему-то только тогда номер третий поднял ствол автомата выше, и очередная пуля разбила забрало шлема номера пятого.

Приказ был выполнен, и номер третий почувствовал легкое замешательство. Жесть твою, что ж я сделал? Ну, или что-то вроде того.

Но довести эту мысль до логического завершения он не успел – пуля из автомата номера шестого разворотила ему мозги.

Номер шестой действовал технично. Получив приказ нейтрализовать номер третий, он сзади приставил ствол к срезу его шлема и только один раз нажал на спусковой крючок.

В отличие от номера третьего, номер шестой не испытывал сомнений. И умер он, без сомнения, легко, когда нож номера первого перерезал ему горло.

Естественно, номер первый также действовал не по собственной инициативе, а в соответствии с полученным приказом. Хотя и не понимал его смысла. Но это ведь и не входило в его задачу. Точно?..

Номер второй и номер четвертый одновременно получили приказы нейтрализовать номер первый. Быстро справившись с этой задачей, они получили новые приказы.

– Второй! Нейтрализовать четвертого!

– Четвертый! Нейтрализовать второго!

Они не были знакомы друг с другом. Они даже не знали, как зовут того, в кого они стреляют.

Главным для каждого из них было выполнить приказ. Точно и беспрекословно.

Не думая о том, кто отдает приказы.

Не думая, какой в этом смысл.

Не думая, к чему это может привести.

Не думая вообще ни о чем.

Размышления ни к чему хорошему не приводят.

Как правило.

Ночь. Улица. Гаст

Он шел куда-то.

Медленно переставлял заплетающиеся ноги.

Одну за другой, одну за другой.

Он куда-то шел?

Цеплял носками кроссовок выбоины в асфальте.

Он шел, потому что чувствовал, что надо идти.

Нет, он чувствовал, что нельзя останавливаться.

Он шел, обхватив себя за плечи, опустив голову.

Он видел только асфальт. До отвращения серый.

Временами по серому расползались пятна света. Желтые, зеленые, синие, красные…

При виде красных пятен света его почему-то всего передергивало. Как затвор автомата. Он делал шаг в сторону и, теряя равновесие, едва не падал.

Иногда асфальт становился абсолютно черным. И тогда ему казалось, что он идет над бездной. Которая уже давно всматривается в него.

И намерения ее были темны.

Он не знал, куда он шел. Просто не задумывался над этим. Хотя, наверное, стоило бы.

Или – нет?..

Какая разница!

Да, именно так!

Он уже не видел, не мог различить разницу между тем, что было, и тем, что еще только будет.

Ему было все равно, куда идти.

Не замечая того, он пару раз вывалился на проезжую часть.

Его спасало лишь то, что после Исхода машин на дорогах стал заметно меньше. Особенно ночью. Добропорядочные граждане, если и выходили из своих домов – кто за пивом, кто за дурью, кто за чем-то еще, что может потребоваться среди ночи так, что аж невтерпеж, – старались далеко от своих домов не отходить. Как в былые времена, слово «двор» вновь становилось системообразующим понятием. За свой двор нужно стоять горой. С чужими разбираться строго конкретно. Только так можно выжить в этом новом, распрекрасном, твердь его, мире, где Оруэлл и Хаксли перемигиваются, выглядывая из-за забора, и насмешливо косятся в сторону Кафки. Да и осторожнее стали нынче водители. Осмотрительнее. Потому что неизвестно, на кого еще можно налететь. Рассказывают, что был случай, сбил водитель вот такого же, невесть откуда вывалившегося на дорогу чудака, вроде бы пьяного, потому как мотало его здорово, остановился, вышел из машины, чтобы, значит, глянуть, жив ли, а тот, в смысле жертва, сам на ноги вскочил да и вцепился ему зубами в глотку. Ну а оружие сейчас уплывает на черный рынок быстрее, чем его у незаконных владельцев конфискуют. Говорят, что скоро вообще будет разрешено легально владеть ручным огнестрельным оружием. Потому что человек должен иметь возможность защитить собственную жизнь. А то ведь с голыми руками он против любой из тварей все равно что цыпленок против крокодила. Пыжиться и хорохориться можно сколько угодно, да только все равно изначально ясно, кто кого проглотит. Так что, ежели ж ты сидишь за рулем, а на дорогу перед тобой вываливается какой-то странный тип, смахивающий не то на пьяного, не то на обдолбанного вусмерть нарка, а может, и на сырца, лучше даже не пытайся выяснить, кто он есть на самом деле, а постарайся аккуратно объехать. И следуй далее своим маршрутом, забыв о том, что видел. Честное слово. Это нынче тебе любой автолюбитель скажет. А уж о шоферах-профессионалах и говорить нечего.

Временами он поднимал голову и смотрел по сторонам. Трудно сказать, пытался ли он сориентироваться или делал это автоматически. Но видел он вокруг себя только смутные, расплывающиеся тени, сквозь которые местами пробивался свет. То яркий, то тусклый. Но неизменно такой же неясный, как плывущие сквозь туманное марево призрачные болотные огни. Неизвестно откуда и непонятно куда.

Еще он слышал звуки. По большей части кажущиеся странными и незнакомыми. Нереальными и нездешними. Хотя, скорее всего, это было не так. И причиной всего кошмара было неверное, болезненно искаженное восприятие действительности утратившим привычный ритм работы мозгом.

Как ни странно, он это понимал. Но не мог ничего поделать. Словно чья-то чужая воля влекла его все вперед и вперед, дальше и дальше…

Дальше и дальше…

Дальше и дальше…

Хотя кто может поручиться в том, что он не ходил по кругу? Уж он-то сам точно не был в этом уверен.

Он уже не мог быть уверен ни в чем.

Он словно ушел в другой мир. Перешел на новый уровень. Опрокинулся в иную реальность.

Он не мог с уверенностью сказать, где у него левая рука, а где правая. Да и без уверенности тоже был не в состоянии разобраться в таком простом, казалось бы, вопросе. Он даже и не пытался. Потому что знал, что все равно не получится.

Если что-то еще и связывало его с действительностью, из которой стремилось убежать сознание, так это тошнота, давящая на горло, будто упругое щупальце осьминога, обернувшееся вокруг шеи. Почему так? Действительность была похожа на тошноту или тошнота ассоциировалась для него с действительностью?

Как бы там ни было…

Все неправильно! Все не так!

Он шел, потому что должен был спрятаться.

Да!

Он от кого-то скрывался.

Но – от кого?

И – почему?

Если бы он задумался над этими вопросами, то, наверное, остановился бы.

А он продолжал идти.

Идти.

Вперед.

Дальше.

Идти.

Продолжал.

Продолжал…

Он остановился, только когда почувствовал, что его сейчас вывернет.

Он за что-то ухватился рукой, чтобы не упасть, и наклонился еще сильнее. Разинул рот, вывернул язык.

Он не мог сделать вдох. Тошнота комом стояла в горле.

Ему нужен был воздух!

Он закашлялся. Схватился за горло правой, а может быть, левой рукой. Сунул пальцы в рот, надавил на корень языка.

Ему удалось выдавить лишь задушенный хрип из горла.

От чего невозможно избавиться, с тем нужно учиться жить – так говорил великий Император Ху.

Чувствуя, что силы покидают и он вот-вот упадет, он интуитивно сделал два шага в сторону. Туда, где было темнее. И он все же не упал, а тяжело опустился на траву. Скрестил ноги, наклонил голову и положил левую, а может быть, правую ладонь на затылок. Так ему было хорошо. Так было уютно. Даже с тошнотой можно было смириться.

Посидев так какое-то время, он почувствовал себя лучше. Ему вдруг жутко захотелось пить. Во рту и в горле пересохло, как будто он весь день шел по безводной пустыни, но так и не успел засветло добраться до оазиса. Ночью же идти дальше было нельзя – пауки, змеи, скорпионы, сколопендры, тысяченожки, ядозубы, прыгучие тушканчики и ушастые фенеки вылезали из песка. Тысячи и тысячи тварей, зачастую безымянные, не описанные ни Платоном, ни Семеновым-Тян-Шанским, весь смысл бессмысленного в остальном существовании которых сводился лишь к тому, чтобы кого-нибудь убить. Причем им было абсолютно все равно, кого именно. Поэтому пустыня ночью – это крайне опасное, можно даже сказать, гиблое местечко. Ночью по пустыне лучше не гулять. Даже если вы умираете от жажды. Досветла лучше отсидеться под барханом. Или под кустом.

Что, собственно, он и делал – сидел под кустом и смотрел по сторонам. Пытаясь, теперь уже вполне осмысленно, определить, где он находится. А сидел он под кустом в небольшом палисаднике. В двух шагах от него тянулась заасфальтированная пешеходная дорожка, отделенная невысоким бордюром от проезжей части. Всего две полосы. По другую сторону – длинный дом. Почти невидимый в темноте. Свет горит только возле двух подъездов – а всего их, должно быть, не меньше дюжины, – да редкие окна кое-где желтеют во тьме. Если расфокусировать взгляд, чтобы картинка сделалась нерезкой, можно вообразить, что видишь сыр наоборот – одна большая черная дыра, пробитая кое-где желтыми, жирными вставками.

Здорово.

Если существует сыр наоборот, значит, может быть и мир наоборот? Наверняка существует! Вот только на что он похож? Если смотреть на него со стороны? На кусок гнилого мяса? Или на засохший яблочный огрызок? Непременно на что-нибудь, вызывающее тошноту. Жуткий, невыносимый приступ тошноты!.. И вонять он должен омерзительно! Тошнотворно!

Так, хорошо, двигаемся дальше.

Что у нас слева? Или – справа?..

А впрочем, без разницы.

Повернув голову в одну сторону, он мог увидеть угол жилого дома. В котором все давно уже спали. Или – умерли. В общем, не горело ни одно окно. С другой стороны он видел мерцание разноцветных огней. Оттуда доносились голоса, довольно громкие и чрезмерно веселые. По всей видимости, там находился ночной магазин, возле которого, как водится, расположилась компания уставших от жизни остолопов. Между прочим, они могли оказаться опасными. В первую очередь потому, что сами не знали, что у них на уме. Их путь был не блужданием в темноте и даже не хождением по кругу, а топтанием на месте. Что самое ужасное, их самих это вполне устраивало. После Исхода таких топтунов становилось все больше. А может быть, они просто повылезали из нор, в которых прежде прятались. Прежде они стеснялись своей заурядности. Теперь они ею гордятся. Посредственность – это норма. Глупость – это искренность. Невежество – идеал. Если мы живем сегодня, какой смысл в завтрашнем дне? Не напомните, кто это сказал? До потопа или уже после?

Он хотел пить. Он страшно хотел пить. Но для того, чтобы утолить жажду, нужно было сначала подняться на ноги. В принципе, это было не проблемой – он уже неплохо ориентировался в пространстве и полагал, что смог бы дойти до ближайшего ларька, чтобы купить бутылку воды. Он сунул руку в карман и нащупал там несколько мятых купюр и горсть мелочи. Ну, вот, у него даже деньги имелись! Проблема заключалась в том, что он никак не мог вспомнить себя самого.

Кто он такой и как он здесь оказался?..

Впрочем, продавец не станет задавать таких вопросов. А когда он утолит жажду и перестанет думать только о воде, быть может, тогда он что-нибудь вспомнит.

Он оперся руками о землю и тяжело, медленно встал на ноги. А когда поднял голову, то увидел прямо перед собой, в нескольких сантиметрах от своего лица, отвратительную, скалящуюся, истекающую сочащейся меж клыков слюной морду гаста. О том, что это был именно гаст, наглядно свидетельствовали хищно выступающие челюсти, заостренные уши и густая, жесткая растительность на голове. Которая, между прочим, не без претензии на стильность, была зачесана назад. И даже – он боялся в это поверить, – набриолинена?.. Когда же гаст оскалился и выдохнул ему в лицо теплый воздух, он почувствовал мятный запах! Да и одет гаст был весьма неплохо – майка футбольного клуба «Арсенал» с длинными рукавами и широкие светло-голубые брюки. Отутюженные, жесть его! Со стрелочками! Вот только обувь по размеру гаст, видимо, не смог подобрать, а потому нацепил на лапищи резиновые вьетнамки. Весь внешний вид гаста свидетельствовал о том, что эта тварь не вчера сырцом по двору скакала. Гаст успел адаптироваться к своему нынешнему состоянию. У него было логово. А может быть, он обитал в той же самой квартире, где жил, будучи человеком. Жесть его, может быть, он еще и на работу ходил? Или это уже слишком? А что, если днем он выглядел как обычный человек? Или притворялся человеком?.. Интересно, он умеет говорить?..

– Да, – ответил на его мысленный вопрос гаст. – Я умею говорить. Изменился не я, а то, как меня видят другие.

– То есть на тебе сейчас нет майки «Арсенал»? Я ее сам придумал?

Гаст оттянул майку у себя на груди и посмотрел на нее.

– Это моя любимая майка.

– А зубы? У тебя же зубы, как у волка!

– Ну что ты прямо как Красная Шапочка? – презрительно скривился гаст. – Почему у тебя такие большие зубы? Почему у тебя такие больше уши?.. Большие, маленькие – все относительно. Меня, например, мои зубы вполне устраивают.

– Но ты же ешь людей.

– Бред! Не ем я людей. Я их убиваю.

– Ты считаешь это нормальным?

– Ты ешь кур, свиней и коров. Хотя убивает их для тебя кто-то другой. Ты это считаешь нормальным?

– Это, по крайней мере, не выходит за рамки общепринятой морали.

– «Общепринятой морали», – передразнил гаст. – Ты сам-то понял, что сказал?.. Кто и для кого эту мораль принял? Может, ты сам за нее голосовал на всенародном референдуме? «Считаете ли вы, что убивать коров этично?» – «Да!» – «Считаете ли вы, что убивать людей этично?» – «Нет!» Слушай, это все таким бредом отдает!.. – Гаст взмахнул руками, будто не мог подобрать нужных слов, чтобы выразить все свое презрение и негодование по поводу общепринятых норм морали. – Бунт! Вот лучшее слово, обозначающее, что сейчас происходит! Бунт разума против системы сложившихся стереотипов! Гундосам наконец-то удалось создать общественную систему, при которой большая часть населения избавлена от необходимости мыслить. Они не думают, а оперируют мемплексами, созданными специально для них и заботливо вколоченными им в мозги. Газеты, радио, телевидение, Интернет… Лучше быть богатым и здоровым? Да! Лучше синица в руках, чем журавль в небе? Да! Уничтожим гидру мирового терроризма! Да! Родина! Православие! Президент! Троекратное Да! Да! Да! Мы знаем? Нет! Мы хотим? Нет! Не знаем и знать не хотим!.. И вдруг система взорвалась. Бум! – Изображая взрыв, гаст развел в стороны руки с растопыренными когтистыми пальцами. – Взорвалась изнутри. Мемвирусы, используемые для подавления индивидуальности и аккумулирования эффекта коллективного и тупого бессознательного, дали неожиданные мутации, результатом воздействия которых на сознание стал новый взгляд на привычные, казалось бы, вещи. Мы словно переместились в иное измерение. Стали видеть то, чего прежде не видели. Стали иначе воспринимать действительность. И соответственно стали делать то, что прежде считали невозможным. Проблема заключается лишь в том, что мы никак не можем определиться с новыми понятиями. Соображаешь? Ну, смотри, никто понятия не имеет, чем красный цвет отличается от, скажем, зеленого. Длина волн, световой спектр – с этим все ясно. Но – по сути? Мы просто договорились о том, что называть красным, что зеленым, что синим, а что голубым. Чтобы не возникало путаницы и неразберихи. И вдруг – бам! – Гаст ударил кулаком в открытую ладонь. – Все перемешалось! Перепуталось! Мы не знаем, где красный, а где зеленый цвет. Каждый называет красным то, что считает красным. Но ведь другие могут называть то же самое зеленым. Кто прав?

Гаст указал на собеседника пальцем с длинным, слегка изогнутым когтем.

– Никто.

– Точно! – довольно оскалился гаст. – Потому что на самом деле нет ни красного, ни зеленого!

– А что есть?

– Есть Вселенная! – Гаст широко раскинул руки-лапы в стороны. – Огромная, необъятная, непостижимая Вселенная! А мы… Мы даже не песчинки на берегу этого могучего, безбрежного океана. Мы – абсолютное ничто, на миг вообразившее, что оно что-то из себя представляет. Нашей кичливости и гордости хватает лишь до тех пор, пока мы не начинаем вглядываться в глаза Мировой Бездны. Соображаешь? То, что происходит здесь и сейчас, не имеет абсолютно никакого значения. Даже для нас самих.

– Да… Да, конечно…

Он закрыл ладонями лицо и засмеялся. Почти истерично. С подвыванием и долгими паузами на вдохе. Он определенно спятил. Определенно! Или перебрал какой-то дури. Говорят, что те, кто употребляют дурь регулярно, в любом состоянии, вплоть до полной отключки, способны отличить реальность от кошмара. Хотя если прислушаться к тому, что говорил гаст, то получается, что вся наша жизнь – это не что иное, как попытка выбраться из бесконечного галлюциногенного бреда. Или хотя в какой-то степени систематизировать его, навесив ярлыки на понятия и образы, с которыми приходится сталкиваться регулярно… Но если гаста на самом деле нет, значит, все это его собственные мысли? Он вложил их в уста вымышленного существа, чтобы таким образом поговорить с Богом. С Анубисом, плешь на его собачью голову.

Он убрал ладони от лица.

Гаст никуда не делся. Стоит и ковыряет когтем меж зубов. И взгляд у него какой-то… Насмешливый, что ли? Или – похотливый? Так хищник смотрит на жертву, когда понимает, что ей уже не уйти.

Или это все же Анубис?

Тогда что у него в башке?

– Пойдем, – коротко кивнул гаст.

– Куда?

– Ты хочешь пить. Я хочу разорвать кому-нибудь горло.

Он все еще не мог поверить, что это происходит на самом деле. Ну, ладно, говорящий гаст – это еще можно понять. И даже принять. В какой-то степени. Жесть с ним, нехай себе разговаривает. Пусть философствует, рассуждая о черных дырах, струнах и бранах. Ну, хорошо, он даже готов был смириться с тем, что гаст вполне себе прилично одет и от него не воняет собачьей мочой и трупной гнилью, а пахнет каким-то дорогим парфюмом. Все бы ничего, если бы не одно. Если бы это был настоящий гаст, он первым делом загрыз бы его. Разве нет?

– Нет, – качнул головой гаст. – На всех подряд бросаются только сырцы. Главным образом потому, что сами до смерти напуганы. Ты даже представить себе не можешь, на что, по мнению сырца, похож человек.

– А полностью сформировавшийся монстр снова видит человека?

– Нет, но я приспосабливаюсь к новой ситуации. Я вешаю на то, что вижу, бирку «Се Человек».

– И как? Помогает?

– Отчасти. Зависит от конкретного человека.

– То есть мы способны сосуществовать? Я имею в виду, люди и твари?

Гаст в задумчивости почесал шею:

– Не думаю.

– Тогда, чем все это закончится?

– Я тебе кто, прорицатель? – насмешливо взмахнул руками-лапами гаст. – Прежде подобного не случалось. Вернее, случалось, конечно, но не в таких масштабах. Случаи были по большей части единичные и носили локальный характер. А знаешь, почему? Потому что мозги у людей не были промыты так, как сейчас. В те времена, если человек хотел объясниться в любви, он открывал томик Петрарки. А сейчас заучивает какой-нибудь дурацкий рекламный слоган. Самое отвратительное, что это никого не пугает. Хотя должно бы.

– Я что-то не улавливаю связи между гастами и Петраркой.

– Ты можешь прочитать хотя бы пару строк из Петрарки?

– Нет.

– На вид тебе лет семнадцать…

– Восемнадцать.

Он удивился.

Ага! Он начал вспоминать.

И повторил:

– Мне восемнадцать лет.

– У тебя есть девушка?

– Конечно.

– Как ее зовут?

– Светлана.

– Блондинка.

– А что?

– Светлана – подходящее имя для блондинки. Вот Галина, скорее всего, брюнетка. Ведь так?

– Так.

– И о чем вы с ней разговариваете?

– Ну… – Он задумался. – О разном…

А в самом деле, о чем?

Гаст направил на него кривой, выщербленный коготь и в усмешке оскалился.

– Подумай на досуге, откуда шогготы появляются.

– А откуда они появляются?

– Я же сказал, подумай.

Гаст повернулся к нему спиной, чуть наклонился и подался вперед, чтобы выглянуть из-за ствола дерева, служившего ему укрытием. Оценив обстановку, он удовлетворенно кивнул и глянул через плечо на собеседника:

– Ну, что, идем?

– Идем, – согласился тот.

Он не раздумывал, потому что знал, был уверен в том, что на самом деле гаста не существует. Что это всего лишь плод его воображения. Видно, он все же чего-то перебрал. Все придет в норму, встанет на свои места, вернется, куда положено, как только он убедится в том, что никто, кроме него, не видит этого гламурного гаста. Черт возьми, тогда-то ему точно придется исчезнуть!

Он все еще чувствовал слабость, его слегка подташнивало, но это не могло помешать ему дойти до ларька и купить бутылку воды.

– Идем, идем! – помахал он рукой припавшему к стволу дерева и почти слившемуся с тенью гасту.

Может быть, он там и останется? Растворится во тьме?

Он негромко хохотнул, решив, что это было бы забавно.

Хотя – почему?

Может быть, он ошибался и ничего забавного в этом не было?

Он оглянулся.

Гаст следовал за ним. Их разделяли два шага.

Со стороны, если особенно не приглядываться, гаст походил на человека. Только шел немного странно – ссутулившись, разведя руки в стороны, как будто они ему мешали. И – шлеп! шлеп! – хлопал по асфальту резиновыми вьетнамками.

Ладно, подумал он, давай, шлепай, посмотрим, что ты запоешь, когда мы на свет выйдем.

Ларек грязно-зеленого цвета с аляпистой, окантованной елочной гирляндой из мелких разноцветных лампочек вывеской «Торговое товарищество Барыгин и Нелюдимов» стоял напротив входа в продовольственный магазин, запертый по случаю ночного времени. У двери, закрытой стальной решеткой с навесным замком, топтались четверо ребят в широченных штанах, в разноцветных майках, облепленных дурацкими наклейками, и в узбекских тюбетейках, на которые в последнее время мода пошла, как в предвоенные годы. У одного из парней на шнурке, перекинутом через шею, висел то ли эмпетришник, то ли переделанный под плеер тифон, издающий совершенно непотребные завывания. Вроде мартовских котов, только еще нуднее, заунывнее и противнее. Называлась эта вывернутая нудь синти-стрип-поп-группа «Стиратели» – новый молодежный музыкальный проект-однодневка не то из Минска, не то из Бишкека. Целевая аудитория – второгодники из профтехучилищ. Поглядывая вскользь да искоса на приближающегося к ним чужака, ребята старательно делали вид, что им нет до него никакого дела. И это было плохим признаком – значит, собираются докопаться. Ждут, когда он ближе подойдет. А пока делают вид, что о чем-то разговаривают, и нарочито громко ржут.

Он на ходу оглянулся. Гаст по-прежнему держался в двух шагах позади него.

Ладно…

Стараясь не глядеть в сторону ребят, он подошел к ларьку, сунул руку в карман, нащупал мятую купюру и начал изучать ассортимент, выставленный за зарешеченным стеклом. Черт их знает, может, им действительно нет до него никакого дела… Знать хотя бы, что это за улица. Или какой район. Может, у него здесь есть знакомые?.. Хотя какие к лешему знакомые, когда он себя не помнит.

– Эй!.. – окликнули его сзади.

Притворяться, что не услышал, было совсем уж глупо. Поэтому он сделал вид, будто решил, что это не к нему обращаются.

– Эй, ты!.. Глухой, что ли?..

Голоса и хохот стихли. Только плеер истошно скрежещет. Неужели им правда это нравится? Или это просто очередная придурь? Чтобы позлить тех, кто вокруг?..

– Эй, я к тебе обращаюсь!..

Он обернулся. Не спеша, пытаясь сохранять достоинство.

– Ко мне?

– Тебе чего здесь надо?

К нему обращался здоровый, широколицый парень с оттопыренной нижней губой. Из-под сдвинутой на затылок тюбетейки манерно высовывался длинный чуб.

– Воды хочу купить.

– Все, вода больше не продается.

Ребята за спиной широкомордого негромко засмеялись. Так, для порядка. Пока еще было не очень весело. Но они знали, что это только начало.

– Серьезно?

– А что, похоже, что я шучу? – Широкомордый усмехнулся.

– Да нет, не похоже. – Он решил не нарываться. – Но я все же куплю воды и уйду. А вы здесь продолжайте. – Он сделал жест рукой, вроде как снисходительный. – Развлекайте прохожих.

– Ах ты, гнида!..

Широкомордый рванулся вперед. С совершенно явными намерениями, которые он даже не считал нужным скрывать. А зачем? Как ни странно, он был уверен в своей правоте. И знал, что никто не сможет ему помешать. Перед ним была цель, а голова была пуста, как холодильник в доме забулдыги.

Но на полпути его перехватил гаст.

Выбросив когтистую руку-лапу, гаст схватил широкомордого за шею, одним движением, вроде как и не напрягаясь даже, поднял и кинул спиной на асфальт. Парень шибанулся так, что из него, похоже, одним махом дух вылетел. Он даже звука не издал – так и остался лежать, раскинув руки-ноги в стороны. Как морская звезда, расплющенная волной о бетонный волнолом.

Твердь твою!

Он быстро провел ладонью по лицу.

И с чего вдруг ему пришло в голову это дурацкое сравнение с морской звездой? Он ведь даже забыл, когда был на море! И был ли вообще хоть когда-нибудь?

Трое оставшихся ребят то ли не сразу поняли, что произошло, то ли ошалели настолько, что не знали, как быть. Они стояли на месте и тупо смотрели – кто на превратившегося в морскую звезду приятеля, кто на скромно так щерящегося гаста. А плеер, висевший на груди у одного из них, продолжал тянуть свой заунывно-муторный вой. Будто нервы вытягивал. Потихоньку. Наматывая на карандаш. И вдруг – умолк.

Тишина придавила всех к горячему асфальту.

Тихо рыкнул гаст.

И парни кинулись врассыпную.

Гаст не выбирал, за кем гнаться – он действовал на уровне инстинктов. Первым делом он в два прыжка догнал парня в ярко-оранжевой майке, побежавшего в сторону от двух других, ударом рук-лап сбил его на землю и, прыгнув сверху, одним рывком свернул шею. Голова гаста дернулась вперед, челюсти хищно щелкнули. Он будто хотел отхватить кусок живой еще, теплой, трепещущей плоти и, не пережевывая, тут же проглотить. Но еще две майки, красная и голубая, убегали. При этом голубая отчаянно орала. Громче и противнее, чем вновь затянувший свое плеер на груди у красной майки.

Гаст крутанул головой, глянул на небо – тот, кто наблюдал за ним, решил, что тварь ищет на небе луну, но ночь-то была безлунной, – и, оттолкнувшись всеми четырьмя конечностями, подбросил свое мощное, мускулистое тело вверх. Перевернувшись в прыжке, он кинулся догонять убегающие майки, штаны и тюбетейки. Болтающиеся на пятках резиновые вьетнамки хлопали по асфальту – шлеп! шлеп! – и как только не сваливались?

– Шо там? – выглянула из окошка ларька заспанная, усатая физиономия.

– Гаст, – ответил тот, кто пришел вместе с гастом.

– А…

Он услышал, как щелкнули курки. Должно быть, обрез охотничьей двустволки. Самое популярное оружие у торговцев в маленьких ночных магазинчиках и ларьках.

– А ты чего? – снова глянула на него усатая физиономия.

– Воды хотел купить.

– Ну, так давай, покупай. А то я окошко-то ща закрою.

– Холодная есть?

– С газом или без?

– С газом.

– Держи.

Он сунул в окошко деньги и забрал холодную пластиковую бутылку.

На окошко упала заслонка с надписью: «Техничный перерыв на 15 минут».

Ну, то, что перерыв техничный, бог с ним. Но почему именно пятнадцать минут? Можно подумать, усатый точно знает, что гаст за пятнадцать минут сожрет всех, кто остался снаружи, и уберется восвояси. Или у него здесь гасты каждый день людей валят?

Он свернул крышку с бутылки и сделал глоток холодной, пузырящейся воды. Медленно, не торопясь, наслаждаясь. За первым глотком – еще один. Чуть больше. В горле и во рту удивительно приятное ощущение – словно костер погас. Даже тошнота почти прошла И в голове как будто прояснилось. Не сказать, что совсем, но все же стало заметно лучше, чем было.

И тут он с отчаянной ясностью понял: тварь-то была настоящей!

Ну, надо же, жесть твою!

Тем временем гаст, хлопая вьетнамками, догнал убегавших от него ребят. Тот, что в голубой майке, сам упал, запутавшись в широких штанах. А может быть, споткнулся обо что. Он все время оглядывался. А надо было под ноги смотреть. Гаст схватил его за руку и за ногу, с размаху бросил на стену дома и даже не остановился, чтобы взглянуть, как он там. Вот так. Он в себе не сомневался. В два прыжка нагнав второго парня, гаст схватил его за плечо и рывком развернул к себе лицом. Лица на парне не было. То, что прежде называлось лицом, превратилось в бесформенную, оплывающую восковую маску.

– Пожалуйста… Пожалуйста… – бессмысленно лепетали дрожащие губы.

Гаст, может быть, и услышал бы его, и кто знает, может быть, и внял мольбам. В конце концов, он ведь уже убил троих и его жажда смерти должна быть удовлетворена. Хотя бы отчасти. Но из-за надсадно гавкающего плеера гаст не разобрал ни слова. Он положил ладонь парню на лицо и сжал его так, что из-под пальцев выступила кровь. Парень захрипел, задергал раскинутыми в стороны руками. Гаст разжал пальцы, и бездыханное тело упало на асфальт. Монстр наклонился, сорвал с шеи парня плеер и от души шарахнул его о землю. Расколовшись на несколько частей, плеер все еще продолжал издавать заунывные, воющие звуки. И тогда гаст принялся прыгать, давя резиновыми подошвами вьетнамок разлетевшиеся по сторонам детальки. До тех пор, пока не наступила тишина.

Заслонка «Техничный перерыв» чуть приподнялась.

– Ну, как? Ушел?

– Нет еще.

– А, ну ладно.

Заслонка со стуком упала.

Гаст взял убитого за ногу и потащил его назад, откуда он убежал, когда был жив. По пути он и второго подхватил. Он шел не спеша, будто человек, возвращающийся с работы домой. Уставший, но довольный тем, что он сделал свое дело: рабочий день закончился, и теперь, придя домой, можно будет сесть на кухне перед телевизором, с полной тарелкой политых сметаной пельменей.

Ему это казалось, или на ходу гаст действительно насвистывал Light My Fire?

Дожидаясь возвращения гаста, он еще глотнул водички и подумал, что поступает крайне неразумно. Вообще-то нужно было уже давно свалить. Пока тварь гонялась за ребятами. То, что они так мило поболтали в кустах, может вовсе ничего и не значить для гаста. Вот сейчас придет и свернет ему шею. Или горло перекусит. Интересно, что лучше? В смысле, безболезненнее? Или, когда умираешь, все уже едино?

Он еще выпил воды и завернул крышку. На всякий случай, чтобы вода не пролилась.

Гаст кинул тела, что притащил с собой, возле парня, обернувшегося морской звездой, и посмотрел на последнего, в ярко-оранжевой майке, лежавшего чуть в стороне.

– Хочешь? – Он протянул гасту бутылку с водой.

Тот отрицательно мотнул головой. И спросил:

– Ну, что, видел?

– Ага, – кивнул он.

Гаст смотрел на него так, будто ждал, что он еще что-то скажет. А что он мог сказать? Что ему очень понравилось? Что он никогда прежде не видел ничего подобного? В смысле, никогда прежде у него на глазах не убивали четверых человек разом. Да что там четверых – ни одного! И, что удивительно, он чувствовал себя при этом совершенно спокойно. Ни дрожи в коленках, ни страха, ни нервного возбуждения. Вообще – ничего. Как будто это был театр. Эксклюзивное хоррор-шоу со спецэффектами, устроенное специально для него. А, спрашивается, на фига?

– Это ты меня спрашиваешь?

– Нет. – Он качнул головой и отвел взгляд в сторону.

– А мне показалось…

– Нет!

Воцарилась неловкая пауза. Человек и гаст стояли друг против друга и не знали, что сказать. А может быть, им и в самом деле не о чем было говорить. Гасту и человеку.

Гаст кинул взгляд на раскинувшего руки-ноги в стороны широкомордого.

А он вдруг снова почувствовал тошноту и, чтобы задавить приступ, припал к бутылке с водой.

– Это отребье. Хлам. Генетический мусор.

– А ты, выходит, санитар. – Он сказал это без усмешки, не допуская вопросительных интонаций.

Он констатировал факт.

– Может, и так. – Гаст запрокинул голову и поскреб когтями жилистую шею. – А может… Не знаю. Я делаю то, что считаю нужным. Что подсказывает мне моя природная сущность.

– Инстинкт?

– Нет. Что-то, что сидит еще глубже. – Гаст постучал когтями себя по груди. – Мне-то самому нет до этого никакого дела. Ну, отобрали бы эти уроды у тебя деньги. Ну, морду бы набили. Может, и убили бы, если б под настроение пошло. Так мне-то, спрашивается, что за дело? Я же не супергерой, очищающий город от погани всякой.

– Ну, вид у тебя вполне подобающий.

На этот раз ему не удалось скрыть улыбку. Впрочем, улыбка получилась вполне добрая. И гаст это понял.

– Ах-ах-ах, как смешно, – дурашливо покачал гаст головой. – А я вот каждый раз сам себя спрашиваю: ну на фига мне это надо?

– А с другими гастами ты общаешься? Или с гуллами?

– Нет. Я ведь гастом становлюсь, только когда пора на охоту выходить. А так – обычный человек. Ну, в смысле, такой же, как и все. То есть окружающие видят во мне обычного человека. Да и в голову дурные мысли не лезут. Наверное, с другими то же самое происходит.

– Это случается ночью?

– Как правило. Но бывает, что и средь бела дня накатит.

– Накатит? То есть это происходит помимо твоего желания?

– Да какое уж там желание? – криво усмехнулся гаст. – Порой скрутит так, что аж не могу.

– А как это?.. Ну, в смысле, что ты при этом чувствуешь?

– У тебя вот приступы тошноты бывают? Не той тошноты, что случается, когда пирожных с кремом объешься, а той, что от жизни, сама по себе?

– Почти постоянно.

– Ну, вот это примерно то же самое. Только еще хуже.

– Да… Понимаю.

– А как, кстати, ты от нее избавляешься? От тошноты?

– Стараюсь не думать.

– О тошноте?

– Вообще ни о чем.

– И что? Получается?

– Редко… Приходится стимуляторы использовать.

– Мне это не помогает.

– Значит, когда ты выглядишь как человек, никто в тебе гаста опознать не может?

– Говорят, среди чистильщиков есть эксперты, которые в любом перерожденца увидеть могут. Они на таких, как мы, натасканы, как собаки, что в аэропортах взрывчатку ищут. И знаешь, в чем тут фокус? Они не на запах ориентируются. Они примечают мелкие, для других незаметные изменения в поведении человека.

– Кто? Собаки?

– Нет, эксперты из чистильщиков.

– А чистильщики, они откуда взялись?

– Чистильщики – это обратная сторона медали. Или, если хочешь, иное измерение реальности. С одной стороны – шогготы и то, что они порождают, с другой – чистильщики и то, что они с собой несут. Я, понятное дело, говорю о посвященных чистильщиках, высших чинах – эксперты те же, отчасти криминалисты, ну и киуры, разумеется. Они вообще страх как любят иерархию и порядок. Порядок во всем. Чтобы – как на кладбище. Ровные ряды одинаковых могилок и стандартные досочки с информацией об усопшем на каждой.

– Чистильщики, по крайней мере, никого не убивают.

– Да? А как же сырцы?

– Сырцы – это не люди.

– Вернее, это ты уже не видишь в них людей.

– Ну, можно и так сказать.

– Вот ты неглупый вроде бы парень, а у тебя, выходит, мозги тоже промыты.

– В каком смысле?

– В том самом. Ты хоть когда-нибудь задумывался, откуда они взялись, чистильщики эти? С хорошо организованной, между прочим, структурой. С Гильдией этой клепаной своей. С деньгами, со связями во властных структурах. Сейчас порядок в городе поддерживает только патрульная служба, которая, между прочим, находится на содержании у Гильдии чистильщиков. А следовательно, ей и подчиняется.

– Ну и что? Пусть лучше так, чем вовсе никакого порядка. Я помню, что творилось в первые недели после Исхода. До того, как патрульные взяли ситуацию под контроль.

– Не патрульные, а Гильдия.

– Ладно, пусть Гильдия. Мне-то что?

– Хочешь сказать, что от тебя ничего не зависит?

– Точно!

– Дурак, – безнадежно махнул рукой-лапой гаст.

А ему-то что? Ему и на это наплевать! Подумаешь, большое дело, гаст дураком назвал. Хотя если все же подумать… Вот только думать совсем не хотелось. Не было сил. То ли из-за этих гнилых разговоров с гастом, то ли по какой другой причине, у него страшно разболелась голова. И тошнота снова к горлу подкатила. Он отпил воды из бутылки, что держал в руке. Вода успела согреться и стала противной на вкус.

– Какой смысл был в этих убийствах? – Он взглядом указал на мертвых, сложенных неподалеку от ларька.

– Не знаю, – дернул плечом гаст. – Какой смысл в том, что ты живешь?

– Так уж случилось, – вяло улыбнулся он.

– Могу принять за временный ответ, – в тон ему отозвался гаст. – До тех пор, пока не найдешь получше.

– И что ты теперь будешь делать?

– Пойду домой, поем пельменей. Весь смех в том, что теперь даже пельмени стали китайскими. Но вполне съедобные.

– А они? – Он снова кивнул на мертвых.

– Ты что, думал, я их есть стану? – искренне удивился, а может, и обиделся гаст.

А он и сам не знал, что он думал. Сейчас ему хотелось вообще ни о чем не думать.

Наверное, нужно было сказать что-то друг другу на прощание и разойтись в разные стороны.

Он осторожно коснулся языком треснувшей нижней губы.

Знать бы, где найти нужные слова.

Бабушка, а почему у тебя такие большие зубы?..

А не слишком ли ты много вопросов задаешь, дорогуша?..

Заслонка в окошке ларька чуть приподнялась.

– Ну, как? Закончилось?

– Закончилось, – кивнул гаст.

Усатый, пригнувшись, выглянул в щель.

– Ах ты, трель твою!.. – Это он гаста увидел.

Из щели выглянули два подслеповатых ствола обреза и дуплетом выплюнули добрую пригоршню картечи.

Это была ошибка.

Грубая, непростительная ошибка.

В смысле, стрелять дураку нужно было только из одного ствола, поскольку цели он все равно не видел. А так у него не осталось ни зарядов в стволах, ни времени на то, чтобы перезарядить обрез.

Раз!

Гаст одним прыжком оказался возле ларька.

Два!

С первой попытки выдрал закрывавшую окошко заслонку.

Три!

По плечо запустил руку в ларек, поймал орущего, отмахивающегося незаряженным обрезом продавца, через окошко выволок его на улицу и шваркнул об асфальт.

– О-о-ох… – тяжко выдохнул усатый.

Вид у него был суровый. С таким не поспоришь, когда он на тебя в окошко смотрит.

Гаст поставил ему на горло обутую во вьетнамку ногу. Что-то хрустнуло под резиновой подошвой, голова усатого безвольно повернулась в сторону. Как будто все ему вдруг стало абсолютно безразлично.

– Видел? – с обидой в голосе спросил гаст.

– Видел, – борясь с тошнотой, ответил он.

Гаст снова сунул руку в окошко ларька и вытащил большую бутылку воды.

– Держи, – усмехнулся. – За мой счет.

– Спасибо. – Он сунул бутылку под локоть.

И – все.

Вообще-то он не одобрял действий гаста. Но его вовсе не привлекала возможность тоже оказаться на асфальте с мыслью о том, что последним его воспоминанием станет крайне неприятное ощущение от прикосновения грязной резиновой подошвы.

– Ладно, ты как знаешь, а я пошел. – Гаст, как древний римлянин, вскинул руку в прощальном салюте. – Скоро патрульные нагрянут. После стрельбы их кто-нибудь непременно вызовет.

– Да, наверное, – кивнул он. – Приятно было поболтать. Увидимся.

– Не думаю.

Гаст оскалился на прощание и потрусил в сторону парка. Нырнул в тень и исчез.

Он открыл новую бутылку и как следует отпил из нее.

Может быть, дождаться патрульных? Назваться свидетелем кровавой резни, устроенной здесь гастом. Его-то уж точно в этом не заподозрят. Прикинуться, что от пережитого шока память потерял. Пускай патрульные выяснят, кто он такой и где живет. Он им все, что видел, расскажет, а они его за это домой отвезут. Про разговоры с гастом он, естественно, умолчит. Потому что, с одной стороны, это кажется глупым, с другой – вроде как аморально.

Да, пусть так оно и будет.

Так и будет.

Особое отделение. Криминалисты

– Полный пентакль.

Старший криминалист Беккер произнес это спокойным, ровным, почти равнодушным голосом. Но уже то, что он не удержался от высказывания, не несущего никакой смысловой нагрузки, свидетельствовало о том, что увиденное на какой-то момент вывело его из состояния тщательно сбалансированного равновесия. Подобное со старшим криминалистом Беккером случалось нечасто. Если же быть до конца объективным, то следует сказать, что его напарник, старший криминалист Ржаной, вообще не мог припомнить другого такого случая. А уж за три года совместной работы повидать им довелось всякое. Порой такое, о чем просто сказать, что, мол, даже вспоминать не хочется, все равно что, прослушав Physical Graffiti, кивнуть: да, мне очень понравилось. О чем криминалисты Гильдии чистильщиков не разговаривают никогда, ни с кем и ни при каких обстоятельствах – это о работе. Причин тому несколько. Главная заключается в том, что на работе им, как правило, приходится иметь дело с тем, что лежит далеко за гранью безумия. С точки зрения постороннего человека, разумеется.

Ржаной пальцем подозвал к себе командира отряда патрульных, прибывшего на место происшествия одновременно с криминалистами.

– Перекройте коридор, лейтенант, – произнес он негромко. – Так, чтобы никто посторонний даже заглянуть сюда не смог.

Коротким, заученным движением лейтенант коснулся пальцами поднятого забрала на шлеме и отправился выполнять приказ. Ржаному понравилась манера поведения командира патрульных. Он не задавал лишних вопросов, действовал быстро, четко, без лишней суетливости, приказы подчиненным отдавал спокойно и уверенно. В нем явно чувствовались задатки лидера. Ржаной достал из кармана коммуникатор и записал личный номер лейтенанта. Таких людей нельзя терять из поля зрения.

– Простите… э-э… Вы здесь старший?.. Я правильно понимаю?..

Ржаной оценивающе посмотрел на обратившегося к нему человека. На вид около пятидесяти. Тяжеловат, одутловат – видимо, имеет привычку к сидячему образу жизни и чрезмерное пристрастие к сладкой выпечке. Халат сияет белизной, отутюжен так, что, кажется, о складки можно порезаться. Однако левый карман надорван по шву. Небрежность. Да и к парикмахеру сходить этому светилу отечественной медицины не помешало бы.

Ржаной поправил манжеты рубашк