/ Language: Русский / Genre:sf_humor

Мир-на-Оси

Алексей Калугин

В одно злополучное утро на Лысой горе прямо на территории Центральной Академии появился… появилось… короче говоря, теперь там было то, чему быть совершенно не надлежало. А если бы про это еще узнали Бургомистр Централя и Городской Совет, то потери репутации, падения лицом в грязь и просто скандала было бы точно не избежать. Господину Бей-Брынчалову, Ректору Академии, все это было уж очень неприятно и не с руки, поэтому на Лысой горе парой часов спустя уже отсвечивал малиновым пиджаком и отблескивал набалдашником трости сам великий и неподражаемый Гиньоль Гиньоль – специалист по разрешению проблем любой сложности. Только ему под силу было выяснить, как этот… это туда попало, найти способ вернуть его туда, откуда оно пропало, и объяснить общественности города, какое ко всему этому имеют отношение… ну допустим, инопланетяне. И началось!

Мир-на-Оси Эксмо Москва 2012 978-5-699-54281-9

Алексей Калугин

Мир-на-Оси

Если бы я знал, что такое электричество…

БГ

Глава 1

– Если бы меня попросили подобрать образ, дающий зримое представление о том, как устроен наш мир, я бы предложил чашку Петри. – Седовласый профессор в темно-малиновой с золотой окантовкой мантии, местами побитой молью и кое-где заляпанной пятнами оранжевого плесневого грибка, оперся кулаками о край покрытой зеленой фланелью кафедры и суровым взглядом из-под кустистых бровей окинул аудиторию. – Надеюсь, никому не нужно объяснять, что такое чашка Петри?

Студенты в бледно-желтых, будто вылинявших или выгоревших на ярком свету мантиях замотали головами и зашуршали бумагами в знак протеста. Хотя, что именно означал их протест, оставалось непонятным. Возможно, им не понравилось то, что профессор поставил под сомнение их знания. Хотя с той же вероятностью можно было предположить, что студенты недовольны тем, что лектор не желает говорить все как есть, а прячется за коварными риторическими вопросами. Между тем как они только месяц назад приступили к изучению риторики.

Гиньолю здорово повезло. Рядом с ним сидел тщедушного вида студентик в потрепанной мантии, явно не сшитой на заказ, а доставшейся в наследство от старших родственников или купленной на барахолке за пару триков. Стрижен студентик был под полубокс, а левую щеку его, обращенную к Гиньолю, украшали три параллельные царапины. Как будто кошка когтями провела. Студентик слушал лектора, чуть приоткрыв рот и высунув кончик языка. Взгляд его был восторженный и немного безумный. Одним словом, типичный «ботаник», знающий абсолютно все, что требуется знать. И ничего более. Если в компании заходил разговор о загадке мироздания, он полагал, что речь идет о женщинах. И – наоборот.

– Эй! – Гиньоль коснулся локтя «ботаника» серебряной рукояткой трости. – Кто такой Петри?

Студентик испуганно отшатнулся и уставился на Гиньоля с таким видом, будто тот предложил ему публично отречься от теории Дарвина.

Конечно, Гиньоль несколько выделялся из общей студенческой массы. Вместо нелепой мантии на нем был модный двубортный костюм-тройка из темно-малинового велюра с маленьким золотым значком в виде стилизованной Временной Петли на левом лацкане. На столе перед ним лежали не учебники и тетрадки, а широкополая шляпа в цвет костюма, с высокой тульей и черной ленточкой. Темно-русые прямые волосы, которые Гиньоль с показной небрежностью зачесывал назад, дабы не скрывали могучего лба мыслителя, едва не касались воротника. Ну а черты лица лишь подчеркивали его незаурядный ум, утонченный вкус и почти что демоническое очарование. Из обуви Гиньоль отдавал предпочтение остроносым кожаным туфлям без шнурков. Штрихом, завершающим образ, являлась изящная трость из черного дерева с острым металлическим набалдашником и серебряной рукояткой в форме головы дракона. Мало кому было известно, что внутри трости пряталось острое, как бритва, лезвие. А все потому, что Гиньоль предпочитал демонстрировать остроту ума, а не острие шпаги. Хотя фехтовальщик он был отменный.

– Петри? – дрожащим шепотом произнес студентик.

– Он самый, – обворожительно улыбнулся Гиньоль. И на всякий случай еще раз повторил: – Кто такой Петри?

Почему Гиньоля интересовал этот вопрос? Скорее всего, вышеупомянутый Петри не имел никакого отношения к проблеме, из-за которой Гиньоль оказался в стенах Центральной Академии. Но раз уж так случилось, что он оказался на лекции одного из признанных авторитетов в области космогонии, глупо было бы не воспользоваться ситуацией и не залатать некоторые прорехи в столь необходимой всем и каждому системе философских знаний о том, как устроен мир, откуда что берется и, главное, куда все потом пропадает? Тем более что никто этого точно не знал.

Студентик нервно сглотнул, полуприкрыл глаза и почесал, как на экзамене:

– Юлиус Рихард Петри, бактериолог из Фуберталя. В Национальном военном госпитале дослужился до чина майора. Ныне руководит одной из крупнейших бактериологических лабораторий. Одновременно состоит в чине регистрирунгсрата. Является автором восьми научных работ, выпущенных в период с семьдесят шестого по восемьдесят седьмой год. Две из них – в соавторстве с Григорием Кирилловичем Бей-Брынчаловым.

– Все? – несколько разочарованно спросил Гиньоль.

В самом деле, при чем тут бактериолог, если речь идет о мироздании?

– Все, – судорожно дернул подбородком студентик.

– А чашка тут при чем?

– Чашка Петри?

– Ну да. Лектор ведь сказал «чашка Петри». Я не ослышался?

– Чашка Петри – это лабораторный сосуд. Имеет форму невысокого цилиндра, закрываемого сверху крышкой такой же формы. Широко используется в микробиологии.

– Да ты что? – озадаченно протянул Гиньоль, после чего обратил все свое внимание на лектора.

– Вот наш мир! – резко взмахнув рукой, профессор мелом провел на доске не очень ровную горизонтальную линию. – Плоскость, не имеющая объема. В том смысле, что мы можем сколь угодно глубоко вбуравливаться в землю и все равно не проткнем эту плоскость насквозь, – профессор направил в сторону аудитории зажатый в руке мел. – Почему?

– Потому что в девятом измерении это невозможно! – восторженно-истерично выкрикнул сидевший рядом с Гиньолем «ботаник».

Похоже, он зря боялся, что кто-то его опередит. Прочие слушатели лишь недоуменно покосились в его сторону.

– Верно! – радостно стукнул по кафедре профессор. Он забыл, что в руке у него был мел, и расколол его на несколько кусков. Выбрав тот, что побольше, он вновь повернулся к доске и нарисовал над горизонтальной линией нечто вроде округлого купола. – Надеюсь, вы понимаете, что я изобразил не небесный свод?

Заполнившие аудиторию недоросли в мантиях дружно замотали головами. Хотя на самом деле большинство из них именно так и подумали.

– Конечно, – расплылся в довольной улыбке старичок лектор. – Нам всем прекрасно известно, что это Пространственный Купол, стабилизирующий систему земля – небо. В целом похоже на чашку Петри. Купол накрывает земную твердь, не герметизируя мир, но в то же время и не позволяя составляющим его элементам распыляться в окружающем пространстве. Третьей важнейшей структурой мироздания является так называемая Центральная Ось, – короткая вертикальная линия рассекла рисунок на доске надвое. – На самом деле это участок гигантской суперструны. Одной из многих, определяющих пространственную структуру Вселенной. И, должен сказать, нам очень повезло в том, что наш мир расположен в центре суперструны, а не на ее мембране. В противном случае это был бы двух-, трех-, в крайнем случае четырехмерный мир. – Профессор облокотился на кафедру и протянул руку с открытой ладонью в сторону аудитории. На лице его появилась насмешливая ухмылка. – Вы только представьте себе, что такое трехмерный мир, – по залу прошел ропот, похожий на шум набежавшей и вновь отхлынувшей волны. Похоже, на этот раз студенты не поняли, какой реакции ожидал от них лектор. – Наш мир мог бы оказаться шарообразным, – профессор сложил ладони так, будто держал невидимый мяч. – Повисшим в пространстве, будто яблоко на ветке. Открытым всем стихиям. Начиная с жесткого космического излучения и заканчивая бомбардирующими его метеоритами. Чтобы стабилизироваться в пространстве, этот шар должен был бы вращаться вокруг некого центрального светила, многократно превосходящего его массой и объемом. А это, в свою очередь, означало бы резкие климатические перепады, в зависимости как от местоположения на поверхности этого шара, так и от цикла вращения. Как вы, надеюсь, понимаете, в таких условиях могли бы существовать разве что только самые примитивные формы жизни. Бактерии, водоросли, грибы, может быть, простейшие. Нам повезло, что наше центральное светило расположено под Куполом на Центральной Оси, – в соответствующем месте на схеме, начертанной на доске, профессор пририсовал маленький кружок. – Из меня никудышный художник, – смущенно улыбнулся он. – Наше светило – это, конечно же, никакой не шар, а малый звездчатый додекаэдр. Двенадцать правильных пятиугольных пирамид, основания которых совпадают с гранями додекаэдра. Шесть пирамид с одной стороны додекаэдра излучают свет, шесть других всегда остаются темными. Вращаясь на Центральной Оси, наш Додекаэдр обеспечивает последовательную смену дня и ночи на всей территории Мира-На-Оси. По форме, если посмотреть сверху, наш мир – это плоскость, кажущаяся кругом, – рядом с первым рисунком профессор изобразил нечто похожее на первый блин. Художник он и в самом деле был никакой. – Я говорю «кажущаяся», поскольку на самом деле Мир-На-Оси не имеет границ. Но! – Старичок наклонил голову к плечу, вскинул вверх перемазанный мелом палец и хитро улыбнулся. – Не безграничен! Он не нуждается в создании, а значит, существует всегда! – Профессор ткнул пальцем в кафедру. – И, заметьте, подобное совершенно уникальное в своем роде мироустройство возможно только в девятом измерении. Человек из третьего измерения ни за что бы не поверил в то, что Мир-На-Оси может существовать в реальности. Впрочем, – он вновь многозначительно усмехнулся, – так же, как и мы не верим в миры из вращающихся вокруг друг друга шаров. Для нас это всего лишь умозрительная модель и не более того!

Профессор заложил руки за спину, опустил голову и не спеша, будто в задумчивости, прошелся вдоль доски.

Гиньоль, с его изощренным умом, сразу же раскусил не особенно хитроумную уловку старика. Лектор хотел убедиться, что его слова произвели должное впечатление на слушателей. Если бы в аудитории зашуршали страницы и полетели шепотки, это означало бы, что олухам-первокурсникам в желтых мантиях нет никакого дела до того, как устроен мир, в котором они живут. Но в зале царила мертвая тишина. И это значило, что истина, изреченная лектором, повергла слушателей в страх и трепет. А может быть, они просто все заснули. Хотя профессор, конечно же, склонялся к первой версии.

Остановившись у центра доски, он обратился лицом к студентам. Он приподнял вверх чуть разведенные в стороны руки. На губах его появилась зловещая ухмылка.

Глянув искоса на своего соседа, Гиньоль заметил, что у студентика мелко затрясся подбородок. Как у малахольной девицы, увидавшей прямо перед носом большого, мохнатого, омерзительного паука.

– А сейчас, – медленно начал профессор. – Я расскажу вам о том, как, благодаря какому фантастическому стечению обстоятельств возник Мир-На-Оси!

Гиньоль заинтригованно хмыкнул, закинул ногу на ногу, положил на коленку трость и приготовился слушать. Он любил страшные истории.

Но, видимо, не суждено было Гиньолю узнать всю правду о сотворении Мира-На-Оси. Неслышно подкравшийся сзади студент-старшекурсник в голубой мантии тронул его за плечо и шепотом произнес:

– Господин Гиньоль?

– Да?..

– Григорий Кириллович ждет вас.

– Кто?

– Ректор.

– А.

Гиньоль легко поднялся на ноги и побежал вниз по лесенке. Прямиком к кафедре.

Несколько замешкавшийся старшекурсник, путаясь в полах мантии, поспешил за ним следом. Посыльный полагал, что Гиньоль покинет аудиторию через дверь, находившуюся в конце аудитории. Чтобы не мешать лектору.

Но не таков был Гиньоль!

– Профессор! – Он подошел к середине кафедры и красивым театральным жестом выбросил руку вперед. – Благодарю вас за блестящий рассказ!

Лектор растерянно пожал протянутую руку.

Гиньоль повернулся лицом к аудитории, вскинул руку с зажатой в ней тростью и рукояткой очертил над головой круг.

И лишь после этого, наслаждаясь немым изумлением будущих академиков, Гиньоль покинул аудиторию.

Глава 2

До того как заглянуть на лекцию по космогонии, Гиньоль успел прогуляться по главному корпусу Академии и в общих чертах представлял, что и где здесь находится. Подобная тактика была хороша, когда нужно было удивить, а то и ошеломить клиента своей осведомленностью.

– Как? Вы уже бывали у нас?

– Само собой…

Красиво поигрывая тростью, Гиньоль уверенно вышагивал впереди провожатого. Что, в общем-то, было не сложно, поскольку развевающиеся полы мантии то и дело вынуждали бедолагу сбиваться с шага.

Они прошли по длинному коридору, застеленному потертой ковровой дорожкой, свернули на галерею с каменными перилами, перегнувшись через которые можно было увидеть спортивный зал, прошли вдоль стены с поясными портретами выпускников прошлых лет, добившихся особых успехов на выбранном поприще – среди них Гиньоль увидел несколько знакомых лиц, что, впрочем, не вызвало у него особого прилива энтузиазма, скорее даже наоборот, ему стало грустно при мысли, что из столь почетного заведения выходят будущие политики и государственные деятели, – миновали стену с портретами в полный рост, на которых были изображены бывшие ректоры, поднялись на этаж выше, свернули в коридор, застеленный почти что новеньким малиновым ковром, и, следуя за манящим запахом свежесваренного кофе, оказались перед двустворчатой дверью, покрытой резьбой не иначе как ручной работы, с тяжелыми медными ручками, начищенными так, что сияли, будто золотые…

И вот тут-то в отчаянном спурте посыльный обогнал Гиньоля!

Обогнал всего на полшага.

Тяжело, с надрывом дыша, он встал на пути гостя, раскинув руки в стороны. Как будто готов был принести себя в жертву. Только чего ради?

– Я должен… Извините… Я обязан… Господин Гиньоль…

Бедолага разевал рот, словно выброшенная на берег рыба.

– Тебе надо чаще посещать спортзал, – с сочувствием посмотрел на студента Гиньоль.

Старшекурсник глотнул воздуха и на одном выдохе, чтобы снова не запнуться, выпалил:

– Я должен сначала доложить о вашем прибытии, господин Гиньоль!

После этого несчастного скрутило так, что он едва не упал на ковер.

Однако ж незавидная доля у подхалимов, подумал Гиньоль.

– Давай, докладывай, – сказал он вслух.

Студент чуть приоткрыл дверь и юркнул в образовавшуюся щель, такую узкую, что в нее, казалось, и лист бумаги не пролезет.

Глядя ему вслед, Гиньоль только головой покачал. Затем он подошел к двери и постучал рукояткой трости по медной табличке, на которой красивыми буквами с завитками было выгравировано:

Григорий Кириллович Бей-Брынчалов

Ректор Центральной Академии

«Ну что ж, ректор – иногда тоже звучит гордо», – подумал Гиньоль.

Дверь широко распахнулась.

– Прошу вас, господин Гиньоль! – взмахнул широким рукавом мантии прислуживающий ректору студент.

Гиньоль даже взглядом его не удостоил. В кабинете ректора и без того было на что посмотреть.

На обстановку денег не пожалели. Но дорогое убранство не могло компенсировать абсолютное отсутствие вкуса у того, кто занимался оформлением. Интерьер кабинета ректора можно было назвать гимном вопиюще-воинствующей эклектике. Совершенно несочетающиеся между собой стили, казалось, шли войной друг на друга в стремлении уничтожить, смять, раздавить противника. Рядом с лакированным секретером начала века стояли собранные в полный рост рыцарские доспехи – с одной стороны и античная статуя богини со страдальческим выражением на лице и отколотыми по локоть руками – с другой. На открытых офисных стеллажах красовались фолианты и гримуары в кожаных переплетах, перемежающиеся всевозможными безделушками, дешевыми сувенирами, фарфоровыми статуэтками и штампованными бюстиками выдающихся личностей, как почивших в бозе, так и ныне живущих. Среди последних – Почетный Президиум Городского Совета Централя. Почти в полном составе. Не хватало только Попечителя общественных туалетов – Гиньоль слышал, что Ректор с ним не в ладах. К гобелену ручной работы с изображением мифического зверя путиведа был прилеплен большой корабельный компас, которому, вообще-то, следовало находиться в горизонтальном положении. А рядом – трехмерный постер с подмигивающей красоткой в купальнике: последний писк масскульта, производимый, как и весь китч, в провинции Су. Большое стрельчатое окно, врезанное в противоположную от двери стену, было закрыто тяжелой бархатной портьерой с золотыми кистями, похожей на опавшее полковое знамя поверженной армии. Чтобы компенсировать отсутствие дневного света, под потолком горела трехъярусная хрустальная люстра, громоздкая и нелепая.

Ректор сидел за огромным дубовым столом, отделанным красным деревом, с резными ножками в форме львиных лап. Для того чтобы сдвинуть его с места, потребовалось бы человек шесть. Речь, понятное дело, идет о столе. Для того чтобы выставить из кабинета Ректора, потребовалось бы приложить куда больше усилий. Здесь, в этом кабинете, за столом на львиных лапах Григорий Кириллович Бей-Брынчалов чувствовал себя человеком, равным Бургомистру. А может быть, и повыше. Двое сыновей нынешнего Бургомистра уже получили образование. Между прочим, оба в Центральной Академии. И оба были среди лучших учеников. Однако ж, как достоверно было известно Ректору, у обоих уже подрастали наследнички. И, надо полагать, не только счастливые родители, но и дедушка маленьких сорванцов, то бишь сам нынешний Бургомистр Централя Артур Рингольдович Макдуров, мечтал, чтобы учились отпрыски сии не где-нибудь, а в Центральной Академии. А это в свою очередь означало, что глава Городского Совета должен был сохранять с Ректором по крайней мере добрые отношения. Бургомистр – всего лишь частный случай. Дети были у всех. Не дети, так внуки. Не внуки – так племянники, крестники, невестки, дети друзей, знакомых и малознакомых людей, которые когда-то оказали тебе услугу и теперь ждали ответного знака внимания. Если как следует разобраться, то, скорее всего, окажется, что все, абсолютно все жители Централя связаны между собой теми или иными отношениями. А это означало, что все они должны были относиться с должным почтением и глубочайшим уважением к Ректору Центральной Академии. Даже те из них, кто испытывал глубочайшее и самое искреннее отвращение ко всем наукам, включая космогонию и арифметику. Разумеется, имелись и такие, перед кем сам Ректор трепетал, как листик на ветру. Но их было не так уж много. Да и не часто их жизненные маршруты пересекались с тем светлым путем, по которому шагал Ректор.

Григорий Кириллович Бей-Брынчалов был вальяжен и тучен. Вернее, тучен и вальяжен. Поскольку вальяжность его являлась следствием тучности, а не наоборот. Чрезмерная полнота делала любое движение неудобным и неловким, поэтому ректор предпочитал без нужды и вовсе не двигаться, а сохранять, как он это называл, осанку. Все необходимые движения он сводил к коротким плавным жестам. Вальяжность его была того свойства, что в другом месте ее могли бы определить как чванливость. Однако сам Ректор об этом даже и не подозревал. Сам он считал себя отличным малым, душой компании и заядлым либералом, почти демократом.

Прежде Гиньолю доводилось видеть Ректора лишь издалека. Да и не рассматривал он его особо, поскольку никаких дел у него с Бей-Брынчаловым не было и не намечалось. Теперь же, взглянув на Ректора вблизи, Гиньоль решил, что он здорово смахивает на раздувшуюся от собственной важности жабу, завернутую в пурпурную мантию с золотой каймой. Гиньоль даже решил, что для законченности образа Ректору здорово недостает белого напудренного парика с буклями.

Однако ж Гиньоль имел замечательную привычку держать собственное мнение при себе. И даже когда его мнением интересовались, он далеко не всегда высказывал его вслух. А то, что все же бывало воплощено в слова, далеко не всегда и не во всем соответствовало тому, что он думал. Оказавшись перед всемогущим Ректором, Гиньоль лишь дежурно улыбнулся. Вежливо, но без подобострастия. У него не было на примете никого, кого бы он хотел пристроить в Центральную Академию. А раз так, следовательно, это Ректор имел к нему какой-то интерес, а не наоборот.

Между тем Григорий Кириллович Бей-Брынчалов старательно делал вид, что не замечает гостя. Растянув, насколько это было возможно, складки на шее, он сосредоточенно и тупо пялился в экран стоявшего перед ним монитора. И то и дело исправно давил двумя пальцами на клавишу пробела.

Уголки губ Гиньоля едва заметно изогнулись, лишь обозначив ироническую усмешку. Не дожидаясь приглашения, он подошел к столу, сел в глубокое и крайне неудобное кресло эпохи Бронсаль, обитое бело-голубым атласом с вышитыми геральдическими ромашками, кинул ногу на ногу и положил на коленку трость. Покачивая острым, блестящим мыском кожаной туфли, Гиньоль от нечего делать считал удары пальцев Ректора по клавише пробела.

Один… Два… Три…

Человеческая натура странна, но легко предсказуема.

Четыре… Пять…

Ректор хотел дать понять Гиньолю, что он страшно занятой человек.

Шесть…

Да, конечно, он сам пригласил Гиньоля, но при этом…

Семь…

…При этом Ректор все же делал одолжение, приняв его.

Восемь… Девять…

Зачем он это делал? Вот это – вопрос.

Десять…

Причины могут быть самые разные. Начиная с ничем не замутненного тщеславия и заканчивая мелочной, но тщетной в отношении Гиньоля надеждой сбить таким образом цену.

Одиннадцать…

Гиньоль не проявлял нетерпения. Он готов был ждать, сколько потребуется. Во-первых, ему не было скучно, поскольку любимым его занятием было наблюдение за людьми.

Двенадцать…

Он их бережно собирал и тщательно сортировал, как спичечные этикетки. Ректор Центральной Академии, несомненно, претендовал на заслуженное место в его коллекции. Гиньоль уже давно к нему присматривался. Однако возможность понаблюдать за Ректором вблизи представилась ему впервые. Ну а во-вторых…

Тринадцать…

…Гиньоль точно знал цену своему времени. То время, которое он проведет в кабинете Ректора, так же, как и то, что он затратил на прослушивание лекции по космогонии, будет непременно включено в счет, который он в конце концов предъявит господину Бей-Брынчалову. Как частному лицу или как Ректору Центральной Академии – это уже не имело значения.

– Четырнадцать!

Ректор вздрогнул от неожиданности и испуганно вскинул голову. Так, что щеки колыхнулись из стороны в сторону. Как уши у старого слона.

– Что?

Гиньоль улыбнулся приветливо, открыто и в меру располагающе.

– Вы знаете, почему число четырнадцать считается несчастливым?

– Н-нет. – Ректор слегка запнулся.

На всякий случай, уже не глядя на экран, он еще раз ударил пальцем по клавише.

– Хотите, расскажу?

– П-простите?..

– Я могу рассказать вам, почему люди не любят число четырнадцать.

– Это имеет какой-то рациональный смысл?

– Абсолютно иррациональный.

Ректор немного ожил. Он понял, что имеет дело со здравомыслящим человеком. Он заерзал на стуле. Подпер щеку кулаком. В глазках его мелькнул иррациональный интерес.

– Ну-ну? – Он уже не запинался.

Гиньоль взмахнул тростью, широко расставил ноги, утопил набалдашник в густом ворсе ковра и оперся о рукоятку. Он любил эту позу и называл ее «Застывший Порыв».

– Когда-то, очень давно, я бы даже сказал, на заре истории, в календаре было четырнадцать месяцев. Вам это известно?

– Ну, это не входит напрямую в сферу моих научных интересов.

Прозвучавшая из уст Ректора сия замысловатая фраза должна была означать то же самое, что и «нет», произнесенное обычным человеком.

– У вас бэббидж «Ананас»? – неожиданно сменил тему Гиньоль.

Ректор удивленно посмотрел на монитор. Он никогда не интересовался, какой марки у него вычислитель.

– А операционная система? – продолжал наседать Гиньоль. – «Цезарь» три в одном?

Ректор недовольно засопел. Он уже прикидывал, кому сделать втык за то, что его не поставили в известность, какая операционная система установлена на его вычислителе.

– Который час? – снова невпопад спросил Гиньоль.

Ректор глянул на часы в золотом корпусе в форме надкушенного яблока.

– Пятнадцать минут четвертого.

– Вы пригласили меня к двум.

Гиньоль произнес это даже без тени укоризны, просто констатируя факт.

– Разве? – не очень-то старательно изобразил недоумение Ректор. – Должно быть, я заработался… Но все равно вас должны были встретить и предложить кофе…

– Я не пью кофе.

– Да?

– От него понижается нервный тонус.

– Я полагал, наоборот…

– Думаю, этот вопрос также не входит напрямую в сферу ваших научных интересов. Вместо того чтобы травить себя кофе, я посетил лекцию по космогонии.

– Да? – Ректор улыбнулся. – Ну и как вам?

– Замечательно. Если, конечно, называть лекцией выступление выжившего из ума старика, с неподражаемо дурацким видом изрекающего банальные истины, известные даже первокласснику, который не поленился открыть школьный учебник. Вашему лектору следовало бы выступать в кабаре «Белая Лошадь». Там бы он имел сногсшибательный успех!

Ректор покрутил головой, как будто ему вдруг стало трудно дышать из-за того, что воротник давил на шею.

– Я бы предпочел… – начал было он.

Но осекся.

Потому что и сам не знал, что хотел сказать.

– Что?

Гиньоль чуть подался вперед. Весь – ожидание.

Ректор кашлянул, чтобы прочистить горло, и предпринял вторую попытку.

– Я бы хотел…

Впрочем, также безуспешную.

– Вы бы хотели знать, кто я такой! – как всегда вовремя пришел на помощь Гиньоль.

Двумя пальцами он извлек из нагрудного кармана золотистую визитную карточку и протянул ее Ректору.

«Гиньоль Гиньоль

Решаю любые проблемы».

Бей-Брынчалов искоса глянул на гостя и перевернул карточку.

«Джин Ойл

Решаю любые проблемы».

– Вы партнеры?

– Нет. Я един в двух лицах.

– Как это?

– Мое имя некоторым кажется необычным, странным и почему-то труднопроизносимым. Поэтому я пользуюсь двумя.

Ректор удивленно хмыкнул.

– А это не противозаконно?

– Не более чем заставлять гостя ждать.

Ректор с озадаченным видом покрутил карточку в руках.

– Какое же из этих имен настоящее?

– Первое.

Ректор еще раз перевернул карточку со стороны на сторону. Но даже не стал пытаться угадать, какая из двух сторон первая.

– И как же мне вас называть?

– А мне вас?

– У меня одно имя.

– Вас можно называть официально – господин Ректор. Или чуть менее официально – господин Бей-Брынчалов. Или уважительно – Григорий Константинович. Или по-приятельски – Гришка. Или совсем уже просто – Бей. Или насмешливо…

– Обращайтесь ко мне официально, господин Гиньоль!

– Ну вот видите, как все просто, – улыбнулся гость. – Перейдем к делу?

– Да, конечно…

Ректор вновь посмотрел на визитку Гиньоля. «Решаю любые проблемы». Не слишком ли самоуверенно? Так уж и любые?..

– Мне порекомендовали вас друзья.

– Именно так и узнают обо мне все мои будущие клиенты. – На лице Гиньоля ни тени улыбки. Он серьезен, как грозовая туча, знающая, что она несет тем, кто вышел сегодня из дома без зонта. – Я экономлю на рекламе.

– И что, вы действительно… – Ректор постучал краем золотистой карточки по яблоку-часам. – Действительно можете решить любую проблему?

Снисходительно усмехнувшись, Гиньоль откинулся назад и царственно возложил согнутый локоть на спинку кресла.

– Скорее всего, нет, – изрек он в некой задумчивости. Но тут же оживился. – Я даже уверен, что существуют проблемы, которые я не в силах решить! Наверняка существуют! Но. – Гиньоль стукнул тростью об пол. На паркетном или каменном полу это получилось бы куда более эффектно. А так звук потонул в ковровом ворсе. Однако осталось красивое, можно даже сказать, яркое движение. – Я пока с такими не сталкивался, – закончил Гиньоль.

Ректор, все еще в нерешительности, пожевал толстые, похожие на гусениц, губы.

– Вы можете привести примеры?

– Примеры? – недоумевающе вскинул брови Гиньоль. – Они повсюду!

– Например?

Гиньоль с неодобрением покачал головой. Но все же ответил.

– Прошлогодний финансовый кризис.

– При чем тут это?

– Вам не показалось, что с ним справились на удивление быстро?

– Хотите сказать, что это ваша заслуга?

Гиньоль деликатно отвел взгляд в сторону.

Из складок мантии Ректор извлек толстый, увесистый бумажник из бычьей кожи и аккуратно уложил в него золотистую визитку.

Гиньоль понял, что заполучил нового клиента.

Замечательно!

Теперь лишь оставалось сделать так, чтобы клиент остался доволен. Опыт подсказывал, что довольный клиент – это, по крайней мере, четыре новых клиента. Ну а как сделать клиента довольным, Гиньолю не нужно было объяснять. Он вовсе не ломал комедию. Он действительно решал любые проблемы.

Глава 3

Артур Рингольдович Макдуров, Бургомистр и глава Городского Совета Централя, был вне себя. Бургомистр был возмущен до глубины своей необъятно широкой души. Проще говоря, Бургомистр был в бешенстве.

– Негодяи! Злыдни! Подонки!..

Стоя посреди просторного, из-за пустоты своей кажущегося огромным, как футбольное поле, зала для торжественных приемов, Бургомистр зло глянул по сторонам, ища, что бы схватить, сломать, садануть о стену. Но, как назло, ничего подходящего не было. Разве что только одно из кресел, в которые опускали свои натруженные зады члены Городского Совета, когда им предстояло обсудить и решить важные вопросы, касающиеся городского бюджета, сбора налогов или уклонистов от службы в рядах сил охраны правопорядка. Однако Бургомистр отличался живым умом и умением предвидеть будущее на пару минут вперед. Артур Рингольдович отдавал себе отчет в том, что далеко уже не так молод и совсем не так крепок, как, скажем, лет эдак тридцать, ну, пусть будет двадцать восемь, тому назад, и отчетливо представил, насколько смешно и нелепо будет он выглядеть, ежели, ударив креслом о стену, не сумеет расшибить его в щепки. А кресла между тем были тяжелыми и сколоченными на совесть. Иначе бы и не выдержали членов Городского Совета, славящихся умением сладко поесть и нелюбовью к любого вида упражнениям, будь то умственные или физические. Да что там, он даже поднять это клятое кресло не сможет!

– Остолопы! Дармоеды! Сучье отродье!.. Чтоб вам всю жизнь пустые щи хлебать!..

Бургомистру только и оставалось, что сыпать бранью. Благо в этом он толк понимал. И достиг совершенства в результате упорных, продолжительных тренировок. Вообще-то, спровоцировать его на ругань было не так-то просто. Но раз уж сорвавшись с цепи, Бургомистр не скоро успокаивался.

– Мусорные объедки! Морковные сблевыши! Простагландины!..

Значения последнего слова Бургомистр не знал. Он даже не помнил, где впервые его услышал. Но, едва услышав это удивительное слово, он сразу понял – то, что надо! Крепко, сочно и по сути! Что называется, не в бровь, а точно по сусалам! Хорошего человека простагландином не назовут! Так ведь?

– Растукокоры растабайские! Шваль подзаборная! Ворье позорное!..

Увы, из-за раннего часа запечатлеть всю подлинную красоту и истинную ярость бургомистрова красноречия было некому. Единственными свидетелями дивной в своем неистовстве вспышки гнева Артура Рингольдовича Макдурова оказались шестеро орков-шенгенов, неловко жавшихся в дверях. Однако по причине неудовлетворительного знания языка, на котором изъяснялся Артур Рингольдович, они понимали лишь то, что Бургомистр взбешен и зол. Чертовски зол! Но вот причину его злости они пока что уяснить не могли. Так же, как и не догадывались, во что она может вылиться. Собственно, они готовы были заранее признать себя виноватыми и во всем покаяться. Лишь бы только с работы не выгнали.

Прежде шенгены были вполне уважаемыми гражданами Мира-На-Оси, хотя и редко выбирались куда-то из своего Шенгена. Ну а ежели и выезжали куда, так строго по приглашениям, в смысле по делу, не иначе. Орки-шенгены имели некоторые магические навыки, как правило, чисто бытового свойства. Однако ж после кризиса магии, грянувшего вслед за повсеместным внедрением преобразователей силы Шмица-Шульмана, Шенген пришел в упадок. Дабы хоть как-то свести концы с концами, орки-шенгены всеми правдами и неправдами старались добраться до Централя. Или еще до какого процветающего места. Где с надеждой и радостью брались за самую непрестижную и низкооплачиваемую работенку.

Шестеро орков-шенгенов, испуганно наблюдавшие за неистовством Бургомистра, работали в Городской ратуше, где все они сейчас и находились. В их обязанности входило: уборка помещений, ремонт мебели и мелкий ремонт здания, охрана всего, что имеется, чистка мантий и треуголок членов Городского Совета, закупка плюмажей для треуголок; две женщины-шенгенки должны были готовить легкие закуски и подавать напитки во время заседаний; младший орк-шенген, кое-что смысливший в технике, подрабатывал еще и киномехаником; старший по праздникам занимался пиротехникой. Жили орки здесь же, при ратуше, которую в народе по всем понятным причинам именовали не иначе как Желтым Домом. Им были отведены два небольших полуподвальных помещения. Члены Городского Совета долго и на это не решались, полагая, что выгоднее сдать помещения под склад какой-нибудь коммерческой фирме. Однако в конце концов вняли голосу рассудка, исходившему из уст Бургомистра: для того чтобы заменить шестерых орков-шенгенов, Городскому Совету пришлось бы нанять шестьдесят трех местных жителей, каждому из которых следовало бы платить втрое больше, чем всем шенгенам, вместе взятым. Совместное проживание шенгенов не смущало, поскольку все они приходились друг другу родственниками. Система родственных связей у орков настолько сложная и запутанная, что подробно разбираться в этом никто не стал. Да и кому какое дело? Живут себе – и пусть!

Преданно глядя на изнывающего от горя и тоски Бургомистра, орки-шенгены тихо перешептывались и время от времени толкали друг друга локтями – смотри, мол, что делается!

Изрыгнув еще десятка полтора изощреннейших ругательств, Бургомистр наконец-то утихомирился. Вернее, он понял, что, помимо штатной обслуги, других слушателей у него нет. А к низшему сословию следовало обращаться соответственно. Шенгены уже стали свидетелями его гнева. Пусть же теперь узрят его мудрость!

Бургомистр обратил свой светлый лик к шенгенам.

– Все! – трагически понизив голос, он широко развел руки в стороны. – Все, что нажито годами службы народу и отечеству! – Голос едва заметно дрогнул на трагической нотке, а руки театрально взлетели вверх. – Все пропало! – Руки упали, подбородок уперся в грудь.

Пауза.

Бургомистр чуть приподнял голову и глянул на шенгенов.

Орки ровным счетом ничего не понимали, но все равно внимали с разинутыми ртами.

Бургомистр вскинул голову. Гордо и независимо.

– Я понимаю, воровство – это часть государственной системы. Без этого нельзя. Если человек трудами и стараниями, а где-то и подкупом добрался до высокой государственной должности, он должен компенсировать себе моральные и материальные затраты. Верно?

Орки дружно закивали.

– Но всему же должен быть предел! Нельзя вот так, внаглую, тащить вещи оттуда, где ты работаешь! Когда пропали три речных трамвайчика, я молчал. Хотя и знал, в чьем пруду они теперь плавают. Когда пропали бронзовые львы с причала, я тоже не стал поднимать шума. Зачем? Что мы, новых львов не отольем? Когда из Гримм-парка однажды среди ночи исчез фонтан со скульптурными изображениями четырнадцати фаз додекаэдра, все снова сделали вид, будто ничего не случилось. А ратман Мидоу, в саду у которого появился точно такой же фонтан, уверял, что он заказал себе копию пропавшего. Мы даже закрыли глаза на то, что из городского зоопарка таинственным образом исчезли три крокодила, два слона, бегемот и гигантская носовертка, а ратман Люпин в то же самое время открыл свой домашний зверинец! Но – Центральную Ось всем им в душу! – я не потерплю того, что из зала для торжественных приемов средь бела дня исчез рояль! И не какой-нибудь, а именной! Подаренный Городскому Совету величайшим пианистом современности Джерри Ли Льюисом! Тот самый рояль, на котором он в третий раз выиграл триста восемьдесят шестой Международный конкурс исполнителей, проходивший… – тут Бургомистр запнулся, потому что забыл, где именно проходил вышеупомянутый конкурс. Но, быстро сообразив, что шенгены все равно ничего об этом конкурсе не слышали, продолжил ловко: – Проходивший уже не в первый раз! Мы найдем вора, изобличим его и призовем к ответу! – Бургомистр задумался, все ли он сказал? Вроде бы все. И поставил точку: – Так!

Правая рука Бургомистра торжественно легла на грудь. Он чуть повернулся. Чтобы луч додекаэдра, проникающий в зал через широкое окно с полукруглыми створками, красиво блеснул на орденах и позументах темно-синего бургомистрова мундира. И замер. В красивой позе. С благородно вскинутым подбородком.

Шенгены знали, что нужно делать в такой ситуации, и дружно захлопали в ладоши. Они были уверены, что это тоже входило в их служебные обязанности.

– Благодарю, друзья мои, – с чувством улыбнулся Бургомистр. – Благодарю. Я знал, что на вас всегда можно положиться. А сейчас, пока ратманы еще не собрались, давайте проведем маленькое, свое, так сказать, внутреннее, дознание. Ага?

Бургомистр пододвинул кресло, плюхнулся в него, откинулся на спинку и вытянул ноги.

Шенгены что-то залопотали по-своему, по-орочьи. Судя по всему, они не понимали, что хочет большой хозяин.

– Хозяин хотить пить? – сложив руки на груди, вежливо осведомилась пожилая шенгенка.

– Нет, – поморщившись, махнул рукой Бургомистр.

– Хозяин хотить исть?

– Да нет же!

– Хозяин хотить спать! – догадалась более молодая шенгенка. – Хозяин много работать! Хозяин шибко устать!

– Да не хочу я спать! – замахал на них уже обеими руками Бургомистр. – Я хочу…

– Хозяин хотить смотреть фильму? – робко предположил шенген-киномеханик.

– Нет, я вам говорю!

– Хозяин хотить?..

– Стоп! – поднял руки Бургомистр. – Говорить буду я! А вы станете говорить, когда я вам скажу! Это ясно?

Шенгены заговорили по-своему. Все разом. Видно, ничего не поняли.

– Кто у вас старший? – спросил Бургомистр.

Он точно помнил, что назначал кого-то из них старшим.

– Моя старший, – сделал маленький шажок вперед один из шенгенов.

Прищурившись, Бургомистр посмотрел на него, будто купить собрался. А может, наоборот – продать.

Рост чуть выше среднего, большая голова, крупные, грубые черты лица, короткая стрижка. Широкие плечи, длинные руки, кривоватые в коленях ноги. Типичный орк. Шенгены, они, как известно, всем оркам орки.

– Как тебя зовут? – спросил Бургомистр.

Он точно знал, что у старшего шенгена есть имя, но никак не мог его вспомнить.

– Алик, – ответил шенген.

На самом деле это, конечно же, было не его имя. У всех орков длинные, труднопроизносимые имена, напоминающие виртуозно закрученный скэт. Что-то вроде Шамти-Дам-Титам-Турам-Дида-Ди-Дам. Но, приезжая в Централь, они назывались местными именами. Так было проще. Хотя, с другой стороны – ущемление национальной гордости. Но вы глубоко заблуждаетесь, если полагаете, что орки предпочитают быть гордыми, но голодными. Скорее наоборот.

– Итак, Алик, ты помнишь рояль, что стоял тут? – Бургомистр рукой указал на то место, которое еще вчера вечером, как он ясно помнил, украшал мемориальный инструмент Джерри Ли Льюиса.

– Помнишь?.. – Шенген сосредоточенно сдвинул брови к переносице. – Что – помнишь?.. – И тут же быстро добавил: – Алик все помнишь!

– Большой, черный, блестящий ящик. – Бургомистр руками попытался набросать форму рояля. – Который здесь в зале стоял. Помнишь?

– Помнишь! – уверенно кивнул Алик. – И они – тоже помнишь! – кивнул он на своих родственников.

– Помнишь!.. Помнишь!.. – хором заголосили шенгены.

– Отлично! – поднял руку Бургомистр. – Когда вы видели его последний раз?

– Кого? – изумленно вытаращился на Бургомистра Алик.

– Рояль… Тьфу, то есть черный ящик.

– Вчера.

– Точно?

– Точно. Вчера вечер. Жена мой пыль с него убирать. – Алик схватил за локоть шенгенку, ту, что постарше, и подтащил ее к себе. – Моя жена! – гордо улыбнулся шенген. – Мара звать!

– Так ты, Мара, вытирала пыль с рояля? Вчера вечером?

– Вытирала, конечно, как обычно… Ой! – шенгенка смущенно зарделась, быстро провела пальцами по вискам, пряча выбившиеся волосы под платок, и продолжила уже совершенно по-другому: – Вытирать, хозяин, вытирать. Хорошо вытирать, чисто! – Она достала из кармана фартука тряпку и начала изображать, как вытирает пыль с крышки рояля. – Вот так вытирать! Вот так!..

– А скажи-ка мне, Мара, ничего подозрительного ты, часом, не приметила?

– По-до-зри-тель-но-го?.. – медленно, по слогам, повторила вслед за бургомистром Мара.

– Ну, чего-то странного, необычного?

– Нет, – покачала головой Мара.

– Точно?

– Нет.

– В каком смысле нет?

– Нет, ничего не видать.

Бургомистр с досадой цокнул языком.

– А может, кто-то из ратманов возле рояля крутился?

Лица Алика и Мары сделались сосредоточенными и задумчивыми. Глядя на них, Бургомистр вспомнил, что такое же выражение он видел у древней каменной маски с плато Текапо-Капо, выставленной в Центральном музее.

– Ратман Студень крутился! – неожиданно подал голос шенген-киномеханик. – Я видать!

– Точно? – вскинул голову Бургомистр.

– Точно! Весь вечер крутился!

– И что еще?

– Маленький бирка читать! Долго читать!..

– А-х! – Бургомистр азартно хлопнул в ладоши. – Попался, мерзавчик!

Ратман Студнев был самым молодым избранником народа в Городском Совете. За это все остальные ратманы люто его ненавидели. Впрочем, они все друг друга ненавидели. В той или иной степени. Но Студнева – особенно. Его папаша к делу пристроил. А старший Студнев, или, как все его называли, Студнев-старик, был не кто иной, как владелец всех центральных пивоварен.

«Пиво «Студнев» – для людей!

Днем и ночью – пой и пей!»

Вот так денежки-то делаются!

Хотя на самом деле пиво у Студнева было препоганое. Пили его разве что только орки да гномы. Ну и прочее отребье. Те, кому все равно с чего, главное – отрубиться. Хоть стакан спирта, хоть кирпичом по затылку – лишь бы крепко.

Глава 4

– Какого рода ваша проблема, господин Ректор?

– Я хочу, чтобы вы сами увидели!

Ректор повелительно взмахнул рукой, и тотчас же студент-старшекурсник, все это время, словно призрак, прятавшийся в тени у дверей, метнулся к старинному трехдверному гардеробу. Порывисто распахнув сразу две створки, студент нырнул в разверстое чрево. Но вскоре появился, живой и невредимый, держа на вытянутых руках, будто бесценный дар Небес, круглую, очень широкополую шляпу, в цвет ректорской мантии, с такой же золотой отделкой по краю.

Ректор оперся обеими руками о массивные подлокотники, крякнул от натуги, но все же поднялся на ноги. Опираясь о край стола, он медленно обошел его и, едва переставляя ноги, направился к ожидавшему его студенту. Лицо Ректора приобрело мученическое выражение. Казалось, каждое движение требует от него неимоверных усилий.

В один миг Гиньоль оказался сначала на ногах, а затем и рядом с Ректором.

– Господин Ректор, – зашептал он ему на ухо. – У меня есть один знакомый изобретатель.

– Ну?

– Замечательный изобретатель! Умничка! Самородок!

– Ну?

– У него есть одно гениальное изобретение.

– Только одно?

– Одно, которое вам просто необходимо!

– Мне?.. Мне ничего не нужно.

Разумеется, Ректор имел в виду: «Мне ничего не нужно сверх того, что у меня уже есть». Но стоило ли об этом говорить вслух? Все ведь и без того было понятно.

– Вы просто не представляете, насколько вам это нужно! – стоял на своем Гиньоль. – Это изменит всю вашу жизнь!

– А я не хочу ее менять.

– Хорошо, в таком случае, внесет в нее новую, живительную струю! – Гиньоль хитро прищурился. Но так быстро, что этого никто не заметил. – Как вам такой вариант?

Ректор задумался. Закатил глаза. Слова Гиньоля звучали как-то очень уж неопределенно. Или, лучше сказать, – двусмысленно. Это было похоже на искушение. Против которого Ректор не мог устоять.

– Что за изобретение?

Гиньоль многозначительно посмотрел на студента с ректорской шляпой в руках.

Ректор тяжело вздохнул, принял из рук студента шляпу и, как рыцарский шлем, водрузил ее на голову.

– Иди, – небрежно махнул он рукой на услужливого студента.

Тот попятился, отвесил низкий поклон и, чуть приоткрыв дверь, скользнул в образовавшуюся щель.

– Никогда не видел человека, пресмыкающегося с таким чувством собственного достоинства, – глядя на дверь, заметил Гиньоль.

Ректор довольно улыбнулся.

– У нас в Академии очень талантливые студенты.

– Не сомневаюсь! А этот, что вышел за дверь, должно быть, самый талантливый?

– Пока лишь подающий надежды.

– Уверен, его ждет большое будущее.

– Так что за изобретение?

– А! Мой друг, – хотя кроме них в комнате больше никого не было, Гиньоль вновь понизил голос до таинственного полушепота, – изобрел замечательнейшее устройство. Называется «выталкиватель».

– Выталкиватель? – недоумевающе переспросил Ректор.

– Именно! – щелкнул пальцами у него перед носом Гиньоль. – Выталкиватель!

– И для чего он нужен, этот ваш выталкиватель?

– Для того, чтобы выталкивать.

Ректор почувствовал себя заинтригованным.

– Что же, позвольте спросить, он выталкивает?

– В принципе, все что угодно.

Подумав, Ректор покачал головой.

– Мне ничего не нужно выталкивать.

– Вы уверены?

Гиньоль задал этот вопрос так, что Ректор задумался. А в самом ли деле он уверен в том, что выталкиватель ему ни к чему? Более того, Ректор почувствовал некоторое сомнение. Быть может, ему все же может понадобиться выталкиватель? Что, если в тот самый момент, когда выталкиватель будет крайне необходим, его не окажется под рукой? Так ведь всегда и бывает – вещь, которая крайне необходима, чаще всего теряется. Третий закон неопределенности бытия!

– И что же, по-вашему, я должен выталкивать? – тихо спросил Ректор.

– Ваш зад! – торжественно провозгласил Гиньоль.

– Что?

– Ваш зад, уважаемый господин Ректор!

– Зад?

– Именно!

– Послушайте, не слишком ли это резко?

– Ни в коей мере! Выталкиватель работает мягко и плавно. Не исключено, что со временем вы даже станете получать удовольствие от этой процедуры.

– Нет.

– Да!

– Я сомневаюсь…

– И совершенно напрасно! Выталкиватель будет установлен на сиденье вашего кресла. В надлежащий момент вам нужно будет всего лишь легким движением пальца надавить на спрятанную в подлокотнике клавишу, и механизм мягко вытолкнет ваш глубокоуважаемый зад из кресла. Никто из присутствующих ничего не заметит. Они будут уверены, что вы сами легко и красиво поднимаетесь на ноги.

Заложив одну руку за спину, а другую прижав к выпяченной груди, Гиньоль изобразил гордую осанку, с которой Ректор должен был подняться из кресла с помощью выталкивателя.

Ректору это понравилось.

– Когда я смогу испробовать этот ваш выталкиватель?

– В самое ближайшее время. – Гиньоль ловко подхватил Ректора под локоток и повлек его к выходу из кабинета. – Вы и представить себе не можете, насколько велик спрос на выталкиватели. Сейчас ими пользуются все уважающие себя люди, которым регулярно приходится публично вставать из кресла.

– Что, даже?.. – Ректор указал пальцем на потолок.

Прикрыв глаза, Гиньоль многозначительно наклонил голову. Мол, я не могу об этом говорить, но вы ведь и сами все прекрасно понимаете.

– Мой друг с трудом справляется с наплывом заказов. Но я постараюсь поставить вас в начало списка.

– Буду весьма признателен вам, господин Гиньоль, – прочувственно поблагодарил Ректор.

Он уже и сам не понимал, как прежде жил без столь необходимой вещи, как выталкиватель? А заодно обдумывал, кому бы сделать втык за то, что его не держат в курсе последних достижений научно-технического прогресса.

Локоть к локтю, тихо о чем-то перешептываясь, как старые друзья-однокурсники, Ректор и Гиньоль вышли из кабинета.

В хвост к ним тут же пристроился студент-посыльный. Этот парнишка знал свое место. Он шел в двух шагах позади, низко опустив голову, так, чтобы сразу среагировать, если вдруг Ректор его окликнет, но при этом не слышать ни слова из приватной беседы хозяина с гостем.

Гиньоль не обращал на студента внимания. Ему были неинтересны прямолинейные, убежденные в своей правоте лизоблюды. Таких в его коллекции было предостаточно. Он бы с радостью отдал десяток-другой за что-то более любопытное.

Они пересекли просторный холл, одну из стен которого украшала монументальная фреска на тему строительства первой железнодорожной ветки, связавшей Централь с Сардонией. Централь, как водится, символизировали Центральная Ось, ну и, само собой, Центральная Академия. Рядом с группой домиков, отмечающих местоположение Сардонии, стоял улыбающийся широкоплечий бородач в кожаном фартуке с горсткой гисов в сложенных ладонях, испускающих несвойственное им сияние. А вот первый локомотив братьев Балабановых был изображен очень достоверно, с тщательной прорисовкой каждой заклепки и вниманием к деталям.

Гиньоль обратил внимание на то, что как студенты, так и преподаватели, едва заприметив пурпурную мантию Ректора, старались немедля исчезнуть. Скрыться с глаз долой. Раствориться в воздухе. Либо сотворить еще какой трюк. Спрятаться за портьеру, в конце концов. Лишь бы только не столкнуться лоб в лоб с господином Бей-Брынчаловым. Те же, кому это не удавалось, едва не падали в обморок, когда их касался – всего лишь на миг, не более! – суровый взор Ректора Академии. А один студент-первокурсник даже принялся икать и, взмахивая руками, подпрыгивать на месте, по причине чего у него из-под мантии посыпались тетрадки, свитки, карандаши и завернутый в вощеную бумагу бутерброд.

Заметив встревоженный взгляд Гиньоля, Ректор благодушно улыбнулся.

– Не тревожьтесь, друг мой Гиньоль, с мальчиком все в порядке.

– Вы так полагаете?

Гиньоль оглянулся.

Провожая их взглядом, студент продолжал взмахивать руками.

– Конечно. Он готовится к практическим занятиям по вуду.

– Вы знакомите детей с практикой вуду? – удивился Гиньоль.

– После соответствующей теоретической подготовки, – заверил его Ректор.

По мнению Гиньоля, то, что вытворял паренек в розовой мантии, не очень-то походило на вуду. Но он не стал спорить с Ректором на эту тему. В конце концов, Ректору было виднее. А если и нет, то он все равно был Ректор. И это была его Академия.

О магическом факультете Центральной Академии ходило множество слухов. Зачастую совершенно нереальных и нелепых. Постороннему попасть туда было не просто сложно, а практически невозможно. Гиньоль подозревал, что подобная таинственность, скорее всего, скрывает лишь то, что ничего удивительного на этом факультете не происходит. Одно только название, что магический. После того как был открыт гранулированный источник силы, магия начала выходить из широкого повседневного употребления. И постепенно стала забываться. Ну, в самом деле, зачем вызывать мага, чтобы он, сопя, кряхтя и размазывая локтем сопли, сотворил для тебя самодвижущуюся повозку, если можно сесть в удобный, комфортабельный вагон поезда, следующего точно по расписанию, и доехать куда тебе нужно? Кстати, поездка на поезде и обходилась дешевле. Значительно дешевле. Вот и пришлось магам переквалифицироваться. Одни стали консультантами, другие – маркетологами, третьи – карточными шулерами. Однако ж, для расширения собственных познаний, Гиньоль не отказался бы воочию взглянуть на то, что представляет собой магический факультет Центральной Академии. И он надеялся, что личное знакомство с Ректором Бей-Брынчаловым весьма ему в этом поспособствует. Но для того чтобы обратиться к ректору с подобной просьбой, нужно было выбрать подходящий момент. А сейчас он был явно не тот. Господин Бей-Брынчалов сопел, отдувался, тяжко дышал и еле-еле переставлял ноги. Они перемещались столь медленно, что, казалось, никогда и никуда не придут. К тому же Гиньоль и вовсе не знал, куда они направляются. Ему уже становилось в тягость поддерживать светскую беседу с Ректором. Тем более что говорить почти все время приходилось ему одному. Решив, что пора наконец прояснить ситуацию, Гиньоль вдруг охнул и схватился рукой за поясницу.

– Что с вами, уважаемый? – удивленно посмотрел на него Ректор.

– Прострел, – процедил сквозь зубы Гиньоль. – Пять лет назад застудил спину. И с тех пор мучаюсь. Может вдруг прихватить в самый неподходящий момент… Как правило, ненадолго. Но все же… Ох!

Гиньоль попытался сделать шаг и болезненно сморщился.

– Ну же, друг мой! – подбодрил его Ректор. – Мы уже почти пришли!

– Правда?

– Конечно! Нам осталось лишь спуститься по лестнице и пересечь центральный холл.

– Я попытаюсь.

Гиньоль сделал шаг. Затем еще один.

– Что стоишь? – прикрикнул на студента-подхалима ректор. – Не видишь, что ли, человеку плохо! Помоги!

– Э, нет, благодарю! – уклонился от протянутых к нему рук Гиньоль. – Мне уже лучше!

– Уверены?

– Абсолютно! – Гиньоль подпрыгнул на месте. – С этим прострелом всегда так – может отпустить через минуту, а может на неделю уложить в постель.

– Идемте, – махнул рукой Ректор.

Стена, вдоль которой тянулась лестница на первый этаж, была украшена богатой коллекцией холодного оружия. От самых древних и надежных систем для убийства до почти безобидных новомодных игрушек. Гиньоль, кое-что понимавший в оружии, мог почти с уверенностью сказать, что большинство из этих настенных украшений были настоящими. И стоили немалых денег.

– Это коллекция генерала Мюзиля, – верно истолковал заинтересованный взгляд гостя Ректор.

– Того самого Мюзиля? – уточнил на всякий случай Гиньоль.

Хотя какие могли быть сомнения? Генерал Берт Мюзиль, победитель гигантских червей, был один! И другого просто не могло быть!

– Тот самый, – кивнул Ректор. Держась за перила, он осторожно переступал со ступени на ступень. Прежде чем поставить ногу на очередную ступень, Ректор как следует ощупывал ее мыском. Гиньоль обратил внимание, что на ногах у Бей-Брынчалова короткие сапожки из мягкой кожи. – Генерал подарил Академии свою коллекцию холодного оружия после того, как ушел в отставку с должности Первого Смотрителя гигантских червей.

– Я не знал, что Берт Мюзиль тоже заканчивал Центральную Академию.

– Нет, Мюзиль не получал образование в этих стенах. Но он был и остается горячим сторонником просвещения. Ежегодно, в годовщину основания Академии, он приходит к нам, чтобы выступить перед первокурсниками. У него очень прочувственные и вдохновляющие речи.

– Сколько же ему сейчас лет?

– Точно не скажу. За сто – это наверняка. Но он все еще выглядит бравым воякой!..

Ректор тряхнул сжатой в кулак рукой и при этом чуть не упал с лестницы.

Дабы не случилось непоправимого, Гиньоль решил более не отвлекать Ректора от главного. Иначе их спуск мог либо затянуться на неопределенный срок, либо внезапно прерваться.

«Рано или поздно всему приходит конец» – так говорил Император Ху. Спустившись наконец по лестнице, они пересекли центральный холл и вышли на широкое парадное крыльцо. Мраморные ступени, резная каменная балюстрада и небольшая золоченая скульптура, запечатлевшая самый напряженный, решающий момент схватки льва с единорогом.

Вид с крыльца открывался изумительный. Корпуса Академии, разбросанные среди высоких зеленых холмов и невысоких гор, поросших соснами и кипарисами, были похожи на волшебные замки, в которых живут таинственные существа из Малого мира. Центральная Ось, будто полупрозрачный радужный столб, возносилась над срезанной вершиной Голгофы и исчезала в ослепительном сиянии додекаэдра. Небо сияло пронзительной голубизной, не замутненной ни единым облачком, пусть хотя бы размером с носовой платок. Легкий ветерок нес с гор прохладу. Мир-На-Оси был прекрасен, как мечта, и казался нереальным, как сон. Хотя это только так говорится. На самом деле, что может быть реальнее сна?

– Куда мы направляемся? – поинтересовался Гиньоль.

– Туда!

Палец Ректора, увенчанный тяжелым перстнем с рубином, довольно-таки искусно декорированным под старину, оказался нацелен в такую даль, что Гиньолю сделалось не по себе. Да, конечно, погода и природа располагали к пешей прогулке. Однако, учитывая скорость перемещения Ректора, следовало задаться вопросом, а успеют ли они вернуться засветло?

Однако сам Бей-Брынчалов сомнений не ведал!

– Иди-ка сюда! – подозвал он студента.

И, как только тот оказался рядом, ухватился за его руку и начал спускаться по парадной лестнице. В которой, по счастью, было всего-то одиннадцать ступеней.

Оказавшись внизу, Ректор не последовал в указанном им же самим направлении, а двинулся в обход крыльца.

Под широким крыльцом был спрятан небольшой гараж, вмещающий трех велорикш. Видимо, это был обычный способ передвижения Ректора по территории Академии. Гиньоль улыбнулся. Ему нравился такой подход к решению повседневных проблем. Просто, рационально и экологично.

Кряхтя и что-то недовольно бормоча, Ректор подтянул полы мантии и кое-как взгромоздился в зеленую коляску с тентом. Гиньоль остановил свой выбор на синей. Сопровождавший их студент направился было к третьей коляске, но ректор резко осадил его:

– Останься!

Студент покорно сложил руки на груди и понуро склонил голову.

Одетые в серые размахайки орки-рикши заняли свои места, надавили на педали, и коляски дружно, бок о бок, выкатились из гаража.

Закинув ногу на ногу и поигрывая рукояткой трости, Гиньоль откровенно наслаждался прогулкой. Он уже не жалел о том, что посетил Академию. Даже если дело, которое собирался предложить ему Ректор, яйца выеденного не стоило, что ж, можно было считать, что Гиньоль в кои-то веки взял себе выходной. Послушал лекцию, прокатился в коляске по дивным живописным местам, подышал свежим горным воздухом. В конце концов, даже у человека, занятого решением любых проблем, должны быть выходные.

– Эй, ты! – окликнул Ректор своего рикшу.

И когда тот обернулся, протянул ему плеер с наушниками. Орк, видимо, был в курсе, что нужно делать. Не задавая вопросов, он надел наушники и включил музыку.

– Господин Гиньоль, передайте своему рикше плеер. Он в кармашке слева от вас.

В самом деле, в кармашке слева от сиденья лежал плеер и наушники. Гиньоль передал их орку, и тот живо погрузился в волшебный мир музыки.

– Ну вот, – улыбнулся Ректор. – Теперь можно спокойно поговорить.

– Куда мы направляемся? – поинтересовался Гиньоль.

– Терпение, друг мой. Мы скоро будем на месте.

– Может быть, пока мы едем, вы введете меня в курс дела?

– Я хочу, чтобы вы все увидели собственными глазами. Понимаете, мне кажется, что в данном случае очень важно первое впечатление.

– А вы уверены, что дело стоит того, чтобы за него взялся именно я?

– Вне всяких сомнений, господин Гиньоль. Иначе бы я не стал вас беспокоить.

Гиньоль озадаченно постучал пальцами по рукоятке трости.

– Дело касается вас лично, господин Ректор? – решил зайти он с другого бока.

Но и тут не получилось.

– И меня лично, и всей Академии.

Гиньоль посмотрел вверх, на вершину Голгофы, подножие которой они как раз огибали. Центральная Ось смотрелась отсюда особенно эффектно. Абсолютно нереальный столб света, возносящийся к небесам.

– Как близко можно подойти к Центральной Оси? – спросил Гиньоль.

– К ней невозможно приблизиться, – ответил Ректор.

– Как это?

– Еще никому, ни одному человеку не удалось взойти на Голгофу.

– Почему?

– Какая сторона вопроса вас интересует, теоретическая или практическая?

– И та и другая.

– В настоящий момент общепризнанной является теория, гласящая, что Центральную Ось, будто кокон, обволакивает пространственно-временной хаос. Это область, в которой пространство одномерно и n-мерно одновременно, а прошлое и будущее составляют настоящее. Практически это означает, что, сколько бы вы ни карабкались на вершину Голгофы, вы никогда там не окажетесь.

– Занятно.

– Еще бы.

Обогнув Голгофу, они миновали спортивный городок с футбольным полем, двумя открытыми бассейнами, теннисным кортом и площадкой для легкоатлетических соревнований.

– У вас замечательная спортивная база, – заметил Гиньоль.

– Вы знаете, сколько чемпионов вышло из Академии? – лукаво улыбнулся Ректор.

– Нет, – покачал головой Гиньоль.

– Я тоже, – развел руками Ректор. – Я даже в юности не увлекался спортом. Но у нас замечательные тренеры.

Далее располагались корпуса сельскохозяйственного факультета, окруженные садами, огородами, теплицами, дендрариями, розариями, скотными дворами и свинофермами. Здесь был даже сад камней, произведший на Гиньоля неизгладимое впечатление. Он решил, что при первом же удобном случае непременно сюда вернется, чтобы сполна насладиться аскетической красотой и совершенством пустоты этого удивительного места.

Широкая гравиевая дорожка привела их к подножию еще одной горы, пологой, но высокой. Узкая тропа, ведущая наверх, змеей извивалась по склону, то ныряя в заросли кипарисов, то скрываясь среди камней, то прячась за небольшими, как будто специально устроенными водопадиками.

– Это Лысая гора, – объяснил Гиньолю Ректор. – Излюбленное место прогулок студентов и преподавателей Академии. Нередко мы проводим на вершине горы – она большая и плоская, как стол, – различные наши неофициальные, но традиционные мероприятия. Мы блюдем традиции Академии, господин Гиньоль!

– Какие, например?

– Например Ночь живых скорбецов. Или – День слепого ананаса. Час вервольфа – ровно в одиннадцать утра! Вечер памяти всего, что не забыто. Орочьи пляски под звездным небом. Эльфийские заунывные песнопения в дыму костров. Гномьи чемпионаты по небылицам и байкам. Кроме того, у каждого факультета есть свои собственные знаменательные дни и даты, которые они любят отмечать на Лысой горе.

– И вы им это позволяете?

– Конечно. Нужно только заблаговременно подать прошение, составленное по соответствующей форме, и получить разрешение.

– Значит, с народной тропой на гору все в порядке?

Ректор подался в сторону Гиньоля. Коляска, в которой он сидел, опасно накренилась. Находившему за рулем велорикше пришлось проявить все свое мастерство, чтобы избежать аварии.

– Вам уже что-то известно?

– О чем? – искренне удивился Гиньоль.

Ректор откинулся на спинку сиденья и большим розовым платком вытер покрывшееся испариной лицо.

Гиньоль снова посмотрел на вьющуюся по склону тропинку. Резвый студентик взбежит на гору за полчаса, малость запыхавшись по пути. А вот сколько же времени уходит у Ректора, чтобы достичь вершины? По узкой тропинке велорикша не проедет. Или главу Академии доставляют наверх в паланкине? Собственно, только об этом он и подумал, когда Ректор принялся рассказывать о развеселых празднествах на вершине Лысой горы.

Гиньоль бросил косой взгляд в сторону Ректора, но спрашивать ни о чем не стал. Чрезмерным любопытством Гиньоль не страдал. Человек его специальности – а таких совсем немного, быть может, он вообще единственный в своем роде, – в общении с клиентами не должен проявлять любопытства. В конце концов, клиенту все равно придется рассказать ему все. Врать специалисту по решению проблем – это все равно что пытаться обмануть лечащего врача. Неправильно поставленный диагноз наверняка скажется на исходе операции. Для тех же, кто этого не понимал, в договоре, который Гиньоль предлагал подписать своим клиентам, имелся пункт, в соответствии с которым вся ответственность за ошибки, связанные с отказом клиента предоставить полную и достоверную информацию по любому вопросу, пусть даже, по его мнению, и не связанному с делом, за которое брался Гиньоль, полностью ложилась на клиента.

Как и ожидал Гиньоль, ситуация несколько прояснилась, когда, обогнув купу тутовника – Гиньоль, не удержавшись, сорвал пару спелых, необыкновенно ароматных и сладких ягод, – они оказались у начала тропы, ведущей на Лысую гору. Вход на тропу был закрыт высокими дощатыми щитами с угрожающими надписями:

«Вход воспрещен!!!»

«Опасно для жизни!!!»

«За нарушение – немедленное отчисление!!!»

Не хватало разве что только традиционного и всенародно любимого:

«Осторожно! Злая собака!!!»

Хотя что-то подсказывало искушенному наблюдателю, что собака поблизости все же имелась.

– Это и есть ваша проблема? – спросил Гиньоль.

– Нет, – не глядя на него, буркнул Ректор. – Это щиты, закрывающие вход на тропу.

Щиты были сколочены кое-как, на скорую руку. А краска, которой были сделаны угрожающие надписи, местами еще не высохла. В чем бы ни заключалась проблема – она пряталась за этими щитами. Гиньоль готов был поспорить, если бы нашелся желающий. Но у велорикш уши были заткнуты наушниками. А Ректор явно не был расположен к тому, чтобы заключать пари. Тем более что ему-то тайна щитов была доподлинно известна.

Гиньолю стало любопытно, что же может приключиться на тропе, ведущей к вершине невысокой горы, по которой ежедневно поднимаются и спускаются сотни, если не тысячи студентов? Вернее, что это за случай на тропе, требующий незамедлительного вмешательства специалиста по решению любых проблем? А между тем ситуации, когда клиентам удавалось его заинтриговать, случались крайне редко. Как правило, проблемы представляются неразрешимыми лишь тем, кому кажется, что от их решения зависит их собственная жизнь. Ну или, по крайней мере, дальнейшая судьба. Заметьте – в девяти случаях из десяти им только так кажется. Виной всему депрессия, стресс, шок, цейтнот, цугцванг… Да все что угодно! Вплоть до дождя за окном, из-за которого у клиента начинается мигрень. Или соседского кота, чье появление вызвало приступ аллергии. Специалист же по решению любых проблем видит и оценивает ситуацию непредвзято. И почти сразу находит выход из неразрешимой для клиента ситуации.

Но дело на этом не заканчивалось. Скорее даже наоборот – с этого оно лишь начиналось. Клиент за свои деньги был достоин большего, нежели простой констатации факта, что его проблема решена. И Гиньоль устраивал небольшое или большое – все зависело от счета, который был готов оплатить клиент, – представление. Включающее в себя неплохую артистическую игру, умелые спецэффекты, напряженный сюжет, драматическую развязку и, конечно же, счастливый финал.

Однако Лысая гора, похоже, была готова преподнести Гиньолю сюрприз. Во всяком случае, он очень на это надеялся. Время от времени ему требовалась хорошая встряска. Иначе ведь, погрязнув в рутине, можно было и вовсе потерять квалификацию.

Однако, к величайшему удивлению Гиньоля, они, не останавливаясь и даже не притормозив, миновали угрожающие щиты, закрывающие проход на горную тропу. Дорожка, по которой они ехали, сделалась более узкой, и велорикшам пришлось перестроиться. Теперь они катились не бок о бок, а один за другим. Вперед, конечно же, выдвинулась зеленая коляска Ректора. Ветки деревьев цепляли борта колясок и нависали сверху зеленым пологом. Лучи додекаэдра лишь временами проскальзывали сквозь густую листву. Казалось, что вскоре дорожка превратится в тропинку, которая спустя еще какое-то время затеряется в густой, непролазной зелени.

Гиньоль чувствовал зуд в коленках. Происходящее все больше нравилось ему.

Что может быть сокрыто в лесной чаще? Труп жуткого мутанта, появившегося на свет в результате чудовищного эксперимента в генно-инженерной лаборатории? Живой зубоскал, выловленный в Лирнейских болотах – до них отсюда рукой подать – и посаженный на цепь какими-то шутниками? Останавливающий время камень-перевертыш, на котором кто-то из первокурсников написал добытыми из желудочного мешка кракена несмывающимися чернилами «Ректор – жирная свинья»?..

Гиньоль был полон самых сладких и мрачных предвкушений. Поэтому, когда навстречу им из чащи выскочило жуткое человекообразное чудище и с ревом, брызжа слюной, бросилось к коляске Ректора, Гиньоль, не задумываясь, выпрыгнул на ходу из своей коляски, легко выдернул шпагу из трости и кинулся навстречу монстру.

– Нет! Нет! Господин Гиньоль! Остановитесь!.. – перевесившись через край коляски, замахал на него розовым платком Бей-Брынчалов. – Назад! Назад, Гарик!.. Плохой Гарик! Плохой! – Это он уже отгонял похожее на недоразвитого тролля чудище.

– Э… – растерянно замер на месте Гиньоль. – Так вы… знакомы?

– Это – Гарик. – Ректор постучал велорикшу по плечу и, когда тот обернулся, жестом велел остановиться. – Он присматривает за фуникулером. – Открыв дверцу, Бей-Брынчалов вывалился из кабинки. – Идемте, господин Гиньоль, – сделал он приглашающий жест рукой, сжимающей платок. – Гарик, вперед!

Странное существо, которое Гиньоль поначалу принял за тролля, неловко, раскинув руки в стороны, переваливаясь с боку на бок, потопало вперед, в ту самую сторону, куда все они, судя по всему, направлялись. Гиньоль отметил, что на него надета старая, драная профессорская мантия. А в правой руке Гарик сжимал сухой длинный сучок.

– При первой встрече Гарик производит не слишком приятное впечатление, – ободряюще улыбнулся гостю Ректор.

– Да уж. – Гиньоль спрятал шпагу в трость. – Удивительное создание.

– На самом деле это совершенно безобидное существо, не способное причинить кому-либо вред.

Деревья будто разошлись в стороны, и они оказались на опушке, прилегающей к склону Лысой горы. На нем разместились небольшой домик служителя, похожий на дощатую времянку с затянутыми целлофаном оконными проемами, и площадка фуникулера с веселеньким красно-желтым вагончиком.

– Вот! – гордо улыбнулся Бей-Брынчалов. – Для особо важных персон!

Весьма демократично, отметил про себя Гиньоль. Студенты поднимаются по тропе на своих двоих. А высший преподавательский состав – на фуникулере, спрятанном в лесу. Наверняка о нем все знали, однако неравенство не назовешь вопиющим, поскольку в глаза оно не бросается. Таким образом, явление Григория Кирилловича Бей-Брынчалова студентам на вершине Лысой горы было сродни чудесному вознесению. Игра, которая всех, по-видимому, устраивала. Ректора-то уж точно.

Гарик подбежал к вороту, через который был протянут трос фуникулера, и, что-то невнятно бормоча, принялся колотить по нему прутиком.

– Что это оно… существо, в смысле, делает? – спросил Гиньоль.

– Гарик присматривает за фуникулером, – улыбнулся Ректор. – Вообще-то, его зовут Игорь. Игорь Горшков. Но мы называем его Гариком. Ему нравится это имя. Правда, Гарик?

Услыхав свое имя, Гарик обернулся, и Гиньоль смог как следует его рассмотреть. Худое, с впалыми щеками лицо Гарика было покрыто клочьями щетины. По-видимому, он обстригал ее ножницами. На длинном крючковатом носу висели круглые очки в широкой пластмассовой оправе. Над левой бровью багровел кривой уродливый шрам, похожий на упавшую набок готическую S.

– Что у него с головой?

– Он идиот, – все так же с улыбкой ответил Ректор.

Должно быть, он любил идиотов.

– Это я понял, – кивнул Гиньоль. – Откуда у него шрам на лбу?

– Односторонняя лоботомия.

– Односторонняя?

– Врачи решили, что этого будет достаточно.

Гарик пробурчал что-то невнятное и махнул прутиком в направлении стоявших неподалеку Ректора и Гиньоля.

– Отлично, Гарик! – дважды хлопнул в ладоши Ректор. – Сделайте то же самое, – велел он Гиньолю. – Иначе Гарик обидится.

– Замечательно! – зажав трость под мышкой, Гиньоль похлопал в ладоши.

Гарик пустил слюну изо рта, повернулся к вороту и вновь принялся охаживать его прутиком.

– Идемте, – кивнул Ректор. – Гарик готов.

Они поднялись на помост и вошли в вагончик фуникулера. Внутри находились две небольшие скамеечки, тянущиеся вдоль бортов. Ректор сел на одну из них. Гиньоль занял место напротив.

– Гарик! – взмахнул розовым платком Бей-Брынчалов. – Сотвори чудо! Вознеси нас на вершину горы!

Идиот восторженно зарычал и принялся крутить ворот, от которого не тянулось ни единой передачи. Однако ж скрипел ворот нещадно. Видимо, услыхав этот скрип, из окошка домика выглянул гном. Увидев Ректора в вагончике фуникулера, гном приветливо помахал рукой и скрылся в доме. Почти сразу же включился привод, и, медленно набирая скорость, вагончик пополз в гору.

– Что с ним приключилось? – спросил Гиньоль, глядя на старательно крутящего пустой ворот Гарика.

– Грустная и одновременно загадочная история. – Откинувшись на спинку, Ректор помахивал перед лицом розовым носовым платком. Не то мух отгонял, не то прохладу ловил. – Несколько лет назад Игорь Горшков учился на магическом факультете. Сами знаете, все попытки поставить магию на службу человечеству по большому счету ни к чему не привели. Опыт, который невозможно воспроизвести, фактически ничего не стоит. Ну а после того как был создан универсальный преобразователь силы Шмица-Шульмана и грянула научно-техническая революция, интерес к магии и вовсе пропал. Она стала никому не нужна. Магический факультет в нашей Академии был сохранен как дань традиции. Ежегодно мы с трудом набираем для него минимальное число студентов из тех, что провалили экзамены на других факультетах. Игорь был не из таких. По словам преподавателей, он был буквально одержим магией. А одержимость, как известно, ни до чего хорошего не доводит. Уже на втором курсе преподаватели и студенты стали замечать странности в его поведении. Он уверял, что является потомственным магом, что его родители пали смертью храбрых в борьбе с великим злом и теперь пришла его пора встать на защиту всех живущих. В общем, нес всякую околесицу. Поначалу над ним только посмеивались. Но потом он выстругал себе палку из ученической линейки и стал повсюду с ней ходить, утверждая, что это волшебная палочка. Он тыкал ею в лицо тем, кто над ним смеялся, и выкрикивал какую-то белиберду, которую сам считал заклинанием. Было несколько неприятных инцидентов, когда на лицах учеников оставались ссадины или оказывались повреждены глаза. Игорь перестал есть. Вместо этого он садился перед пустой тарелкой, махал над ней своей волшебной палкой, произносил заклинание и делал вид, будто что-то ест. Одноклассники подкармливали его, предлагая то пирожок, то яблоко, то шоколадку. Иначе бы он совсем загнулся. Но на четвертом курсе дело приобрело совсем дурной оборот. Игорь перестал мыться и стал называть себя Гарри. Он пропадал ночами в лесу, уверяя, что там живут драконы, единороги и грифоны. Орков-шенгенов, работающих уборщиками на факультете, Игорь ловил и выбрасывал в окна, утверждая, что таким образом освобождает их. Но самое ужасное – он сменил свою волшебную палочку на бейсбольную биту. После того как в результате магических экзерсисов Гарика несколько студентов получили переломы – кстати, он сам пытался их тут же вылечить с помощью все той же волшебной биты, – нам пришлось обратиться к специалистам. Гарик был помещен в сумасшедший дом. После тщательного и всестороннего обследования консилиум врачей пришел к единодушному выводу, что единственным спасением для пациента является односторонняя лоботомия, которая сделает из Гарика всего лишь полуидиота, но при этом и агрессивность его снизится ровно вдвое. Блестящее решение. Но для того, чтобы воплотить его в жизнь, требовалось согласие родственников. Когда мы подняли архивы, то выяснили, что родителей Гарика на самом деле нет в живых. Они погибли во время отдыха на острове Краков, когда там внезапно произошло извержение вулкана Краковау. Помните, об этом писали все газеты? Других родственников у Игоря не оказалось. И вообще непонятно было, кто привел его в Академию. В комнате, где он жил, нашли только старое чучело совы и именную метлу – на ее рукоятке была приделана медная бирка с его именем. Вот и все. В общем, прикинув все за и против, Ректорат решил, что Академия возьмет на себя опеку над несчастным идиотом. После того как Гарику была сделана лоботомия, учиться он, понятное дело, уже не мог. Вот мы и приставили его к фуникулеру. И, надо сказать, он отлично справляется со своей работой. Правда, все еще считает, что делает это с помощью магии.

– И родственники Игоря так и не объявились?

– Пару лет назад явился какой-то здоровенный бородатый мужик. Уверял, что он приходится Игорю каким-то там очень дальним родственником, тоже называл его Гарри и нес какую-то чушь про борьбу со злом. Поскольку никаких документов он предъявить не смог и вел себя при этом весьма агрессивно, нам пришлось выставить его. Кто знает, может быть, он хотел забрать Гарика, чтобы потом продать его в подпольную клинику по пересадке органов? Слышали, наверное, бывают такие случаи…

Вагончик ударился о стопор и остановился.

Ректор и Гиньоль вышли на площадку.

Улыбчивый бородатый гном приветливо помахал им рукой, высунувшись из кабинки дежурного. Приезжающие в Централь гномы, как и орки, частенько брались за скучную, малооплачиваемую работу. И выполняли ее, надо сказать, старательно и на совесть. В отличие от орков совесть у гномов все же имелась. Хотя и не совсем такая, как у людей.

Подойдя к обнесенному деревянными перилами краю фуникулерной площадки, Гиньоль окинул взглядом окрестности.

Лысая гора вполне оправдывала свое название. На ее вершине не было ничего, кроме травы. Для праздников были устроены пять больших кострищ, обложенных камнями, – дрова для костров, должно быть, доставлялись на фуникулере или, что скорее всего, студенты таскали их на своих спинах, – и большая открытая сцена.

Посреди этой огромной зеленой поляны лежал большой черный рояль. Именно что не стоял, а лежал. Ножками вверх.

– Ну, что скажете, уважаемый? – спросил Ректор.

– О чем? – не понял Гиньоль.

– О проблеме, которую вам предстоит решить.

Гиньолю показалось, что голос Бей-Брынчалова звучит заметно бодрее, чем когда они только встретились. Как будто с вызовом даже. Конечно, он уже был уверен, что переложил свою проблему на чужие плечи. В конце концов, ведь именно для этого он и пригласил специалиста по решению любых проблем.

– А в чем проблема? – непонимающе посмотрел на Ректора Гиньоль.

Глава 5

Едва за Бургомистром захлопнулась дверь, как Мара с размаху влепила мужу звонкую затрещину.

– Ты что, совсем из ума выжил! – Шенгенка еще раз заехала мужу по затылку. – Хочешь, чтобы нас на улицу выставили! – Еще одна оплеуха, с другой руки. – Собрался всех нас по миру пустить!

Рука у шенгенки тяжелая, ладонь – широкая. Если как следует припечатает – мало не покажется. А разошлась Мара не на шутку.

Алик знал свою жену лучше, чем кто-либо. И понимал, что с ней сейчас спорить не стоит. Лучше дать ей пар выпустить. Пускай покричит, руками помашет – от него-то не убудет. Он за долгую счастливую супружескую жизнь от женушки своей и не такое видывал. Бывало, что и кое-чем потяжелее по затылку получал. Хорошо, что шерсть на голове густая – иначе бы шрамы были видны. А голая рука – это так, баловство. Детская забава. Как орки говорят, бьет – значит любит. Он лишь голову в плечи поглубже втягивал да локтями для порядка прикрывался. Порой покрикивал на жену – опять же только в силу привычки.

– Кончай!.. Чего творишь!.. Дура чумазая!.. Я тебе покажу! Чумичка недоделанная!.. Отстань, говорю!.. Тварь необразованная!..

– Что? Необразованная?.. Ты где ж, нечестивец, слов таких нахватался?

Бац! Бац!

Первый удар Алик успел парировать. Но второй пришелся точно в цель. Орк почувствовал, как в голове у него запели серебряные колокольчики и, вторя им, зачирикали сладкоголосые кенары.

Увидев блаженное выражение на лице мужа, Мара поняла, что с него пока довольно. Какой смысл колотить дурня, ежели он, все одно, не понимает, что происходит?

– А тебя кто просил соваться? – Шенгенка развернулась к юному орку-киномеханику. В Централе он именовал себя Аскольдом. Маре он доводился племянником. Других родственников у Аскольда не было. В смысле, не то чтобы вовсе не было, но никто не желал его признавать за родственника. Поэтому Мара присматривала за ним. А Аскольдик боялся ее почти как родную маму. – Ты какого лешего встрял? Умник, об угол шарахнутый!

– Я… – глазки Аскольдика испуганно забегали по сторонам, – понимаете, тетя Мара…

– Не понимаю, змееныш! – рыкнула Мара и двинула Аскольдика кулаком в ухо, так что у того голова мотнулась из стороны в сторону, будто боксерская груша. – Ты какого лешего на Студнева наговаривать начал?

– Я не наговаривал, – придавленно пискнул Аскольд. – Он взаправду вокруг рояля вертелся. Весь вечер.

– Конечно вертелся, – вставила вторая шенгенка по имени Жанна. – На рояле этом никто не играл с тех пор, как его сюда притащили. А тут вдруг музыкант, тот самый, что рояль этот Городскому Совету подарил, Джерри Ли Льюис, желание изъявил сыграть на нем для господ ратманов.

– Вообще-то, папаша Студнева этому Джерри приличный кусок за концерт отвалил, – добавил орк по имени Гена.

– Откуда вы все это знаете? – удивленно взмахнула руками Мара.

Она была в растерянности, поскольку не знала, чья сейчас очередь получать тумаки. Смотрела она при этом почему-то на орка по имени Жора, единственного, кто за все время не проронил ни слова. Жоре от этого становилось не по себе.

– Откуда, я вас спрашиваю? – рявкнула Мара.

Что любопытно, между собой, в отсутствие посторонних, орки-шенгены разговаривали на хорошем человеческом языке. Для них это не составляло труда. Скорее уж, трудно было притворяться, что они его с трудом понимают. Но это было удобно. Так с них и требовали меньше, и не особо стеснялись высказываться в присутствии обслуживающего персонала, мало чем отличающегося от мебели. Собственно, именно поэтому вопрос Мары показался остальным более чем странным. То, что она его задала аж дважды, можно было объяснить лишь тем, что кровь ударила шенгенке в голову, поэтому она плохо соображала. О том, что вопрос мог оказаться риторическим, никто не подумал – для орков это уже было слишком.

– Тетя Мара, – шепотом позвал шенгенку Аскольдик. – Об этом уже неделю все только и твердят.

– Поэтому-то Бургомистр и велел с пианина…

– С рояля, – поправила Мара.

– Да свист с ним, хоть бы и с рояля, – обиженно шмыгнул расквашенным носом Алик. – Да только велел Бургомистр пыль с инструмента убрать. Как следует, значит, чтобы ни соринки. И пол велел натереть. Чтобы блестел, значит, как зеркало.

– А ты и расстарался, – зло оскалилась на мужа шенгенка.

– Ну да, – кивнул Алик. Чувствуя, что грозу пронесло, он даже рискнул заискивающе улыбнуться. А то ведь можно было и без обеда остаться. С Мары станется! – Я ведь как лучше хотел!

– А получилось как всегда, – хохотнул Аскольдик.

И тут же получил звонкую оплеуху. С комментариями:

– Алик – старый дурень! А ты – дурак молодой! Вырастешь – дурнее его станешь!

– Это почему же? – обиженно потер ушибленную скулу Аскольд.

– Зачем ты ратмана Студнева к этому делу приплел?

– Чтобы на нас никто не подумал! Пока будут с ратманом разбираться, мы – вне подозрения.

– Мы и так вне подозрения, – мрачно буркнул Гена. – Мы ведь орки – зачем нам рояль?

– Главное, чтобы улик никаких не было, – полушепотом добавила Жанна.

С тоской посмотрев на родственников, Мара удрученно головой качнула.

– Ой, дураки… Вы что же, думаете, кто-то обвинит ратмана в том, что он из ратуши рояль украл?

– Нет, конечно! – улыбнулся Жора. – Кто же посмеет обвинять ратмана в воровстве! Ведь если сегодня обвинят одного, так завтра, выходит, можно обвинить другого. А послезавтра – всех остальных. Эдак и до самого Бургомистра добраться можно. А что это будет означать?

– Что?

– Крах всех устоев! Моральный и нравственный кризис общества! Распад, анархия и деградация! Расслоение всех слоев! Нагноение всех гнойников!.. Короче – всем хана!

– Значит, Студнева обвинять в воровстве не станут?

– Конечно нет. Но все будут знать, что это сделал он. А раз так, то к нам – никаких претензий.

– К тому ж у Студнева столько денег, что он может и новый рояль у этого Льюиса купить.

– Деньги не у него, а у его папаши.

– Да какая разница!

– Нет, – покачал головой Гена. – Новый рояль Студнев покупать не станет. У ратманов так не принято. Им западло собственные деньги на общественные нужды тратить. Вот пропить, прожрать – это другое дело.

– Можно еще и на баб потратить, – тихо шепнул Аскольд.

– Я те ща покажу баб! – замахнулась на племянника Мара. – Таких баб тебе покажу, что мало не покажется!..

Шенгенка почувствовала, что нить разговора ушла куда-то не в ту сторону. И вела теперь уже совсем не к тому, к чему она изначально клонила. Поэтому, пока еще не поздно, нужно было расставить все апострофы над рунами.

– Ратман Студнев, конечно, негодяй и вор. – Мара уперла кулаки в крутые бока и сурово поглядела на сжавшегося под ее взглядом в комок шерсти мужа. – Однако ж рояль он не крал!

Последние слова она буквально выкрикнула в лицо Алику. С рыком и волчьим оскалом.

Нормальный человек после такого мог бы стать заикой. Но Алик был орком, и он это пережил. Чай, не впервой. Орки – они вообще живучие. Алик только утерся, посмотрел на жену и спросил:

– Ну и что? С него, чай, не убудет. Одним роялем больше – одним меньше…

За что схлопотал еще одну звонкую оплеуху.

– Хватит драться-то! – рыкнул на жену шенген.

Во всем должен быть свой порядок. Есть время получать затрещины и время затрещины раздавать. Жена, понятное дело, имела повод малость побеситься. Основания на то имелись – Алик это готов был признать. Не особо серьезные, но все же. Однако даже самая драчливая жена должна понимать, что нельзя пренебрегать таким понятием, как чувство меры. Иначе может случиться непоправимое.

Мара была умной шенгенкой, а потому не стала гнуть палку сильнее, чем позволял ее запас прочности.

– Рассказывай, – с грустью посмотрела она на мужа. – Мигрень ты моя хроническая.

– А чего тут рассказывать-то? – Уяснив, что его более не станут бить, Алик приободрился, усмехнулся и подтер рукавом нос. Орел, а не мужчина! – Все было задумано как надо. Хозяин чего велел-то? В зале все как следует прибрать. Хозяин – мужик толковый, правильный. Ну вот я и решил для него постараться. Для кого бы другого – ни за что б не стал! А для Бургомистра нашего дорогого – со всем душевным радушием…

Алик мог еще долго заливаться соловьем по поводу щедрот, любезностей, благонравности и прочих восхитительных качеств доброго хозяина. Поэтому Мара сочла за должное вмешаться.

– И что ты на этот раз учудил, чудовище?

Она так и сказала «на этот раз». Из чего всякий внимательный слушатель мог сделать вывод, что этот прокол у Алика не первый. А потому шенген знал, как следует себя вести в такой ситуации.

Алик опустил голову, стыдливо потупил взор, спрятал руки за спину и негромко, скромно так, произнес:

– Кадавра.

Мара подалась вперед, как будто какой увалень что есть мочи толкнул ее в спину.

– Что?

Алик быстро глянул на жену из-под насупленных бровей.

– Кадавра, говорю, – и на всякий случай поинтересовался: – Ты что, оглохла?

– Нет, – медленно, с затаенной угрозой покачала головой Мара. – Я-то не оглохла. А вот ты, должно быть, совсем из ума выжил! Зачем тебе кадавр понадобился, ирод ты стоеросовый?

– А как бы я иначе пол в зале натер? – Алик, должно быть, вспомнил, что лучшая защита – это нападение, и тоже повысил голос. – Там же этот рояль огромадный стоял!

– Рояль можно было в сторону сдвинуть!

– В сторону? Тогда бы на паркете полосы остались!

– Он прав, – быстро кивнул Жорик. – Прав, остались бы полосы.

Только произнес он это так тихо, что Мара не услышала.

– И что же ты своему кадавру велел сделать?

– Велел вынести рояль из зала!

– И он?..

– И он вынес!

– Куда?

– Понятия не имею, – немного растерянно пожал плечами Алик. – Я его больше не видел.

– То есть как это не видел?

– А вот так! – Алик демонстративно глянул сначала в одну сторону, затем в другую, а потом еще зачем-то и ногу поднял. – Где кадавр? Нету кадавра!

– Нет кадавра – нет и проблем, – заметил склонный к философским умозаключениям Гена.

– Так, хорошо. – Мара явно не была склонна соглашаться с выводами Гены, она лишь настраивала себя на нужный лад, прекрасно понимая, что разруливать тупиковую ситуацию, созданную надотепой-муженьком, как всегда, придется ей самой. – Теперь скажи мне точно, слово в слово, что ты приказал кадавру?

Алик сосредоточенно помассировал пальцами складки на лбу.

– Ну, я так сразу и не вспомню…

– А по башке? – предложила посильную помощь Мара.

– Хорошо, я постараюсь, – тут же изменил тональность речи Алик. – Значит так, – он несколько раз щелкнул пальцами, как будто стараясь поймать нужный ритм. А затем быстрой скороговоркой выдал: – Я сказал ей, возьми этот чертов ящик и оттащи куда подальше. Да, именно так!

Справившись с задачкой, поначалу казавшейся ему невыполнимой, Алик счастливо улыбнулся.

Но нет, Мара не разделяла его восторгов.

– Во-первых, ты понимаешь, что таким образом формулировать задание для кадавра может только полный идиот?.. Хотя о чем я спрашиваю? Конечно же, нет!

– Ну почему же? – обиделся Алик.

– Потому что если бы ты это понимал, то никогда бы не отдал кадавру такого идиотского приказа!

– Логично, – подумав, согласился Алик.

– Второе. «Я сказал ей» – я правильно тебя поняла?

– Ну, это смотря в каком смысле, – задумчиво закатил глаза Алик.

– Кадавр был женского рода?

– Во всяком случае, мне так показалось… Или, может быть, мне хотелось так думать.

– Из чего ты его создал?

– Из старого манекена, что валялся в подвале. Он был никому не нужен. Точно. Я спрашивал у хозяина – он велел мне ее сжечь.

– Так это был женский манекен?

– Возможно, – попытался уйти от прямого ответа Алик.

– Точно, женский! – улыбнулся Гена и, подняв обе руки, изобразил то, что именно давало ему право признать манекен женской копией.

Мара живо представила себе эту картину – манекен с четко прорисованными женским формами среди ночи тащит из Желтого Дома рояль. Интересно, что могли подумать видевшие ее честные граждане Централя? Хотя, конечно, все честные граждане ночью спят. Если бы кто-то из них видел среди ночи кадавра с роялем, то в городе уже поднялся бы шум. А между тем в утренних новостях, которые Мара слушала, готовя завтрак, не было ничего сенсационного. Ну разве что только хозяин филателистской лавки на площади Звезды непонятно с чего вдруг повесился. Так с кем не бывает?

– Вы ее хотя бы одели? – строго посмотрела Мара сначала на главного злоумышленника, а затем на его подельника.

Те быстро переглянулись. Улыбнулись как-то странно – Маре это совсем не понравилось. И дружно кивнули.

Глава 6

От Академии до Первого круга Централя монорельсом чуть больше часа.

Гиньолю повезло. Необремененный багажом, он едва ли не первым выскочил на привокзальную площадь и поймал одно из немногочисленных такси. В противном случае пришлось бы еще с полчаса трястись в переполненном трамвае. А так он уже к ужину был дома. Улица Дзуйхицу – это уже почти на границе Первого и Второго круга. Зато здесь не в пример тихо и спокойно. И трамвайная остановка всего в двух минутах ходьбы от дома. Такси, что и говорить, штука удобная, но оно не всегда оказывается там, где нужно. А трамвай ходит четко по расписанию.

Взбежав по невысокой лесенке, Гиньоль, как всегда, с чувством затаенной гордости глянул на овальную фарфоровую табличку, которую он сам выбрал в мастерской – дом два, дробь двадцать один, – распахнул дверь и радостно улыбнулся, услыхав мелодичный перезвон любимого колокольчика.

– Я дома! – возвестил Гиньоль, переступая порог.

В дом на улице Дзуйхицу Гиньоль перебрался без малого одиннадцать лет назад. Тогда он только-только начинал свое дело, которое, по первому времени, даже ему самому казалось в некоторой степени необычным, и ему требовалось помещение под офис. Ну а раз уж подвернулся такой замечательный дом в не менее замечательном местечке, Гиньоль решил и сам сюда перебраться. Чтобы не бегать на работу каждый день, а все свое время посвящать работе. Благо работа была интересная, захватывающая и порою опасная. Что еще требуется для того, чтобы почувствовать себя живым и здоровым мужчиной в полном расцвете сил?

Гиньоль кинул трость в подставку, сделанную из задней ноги пятирога, и прошествовал в расположенную на первом этаже гостиную.

Поначалу Гиньоль снимал только два верхних этажа. На четвертом, среди подсобных помещений, располагалась небольшая спальня. На третьем – кабинет и гостиная, в которой Гиньоль принимал посетителей. Через три года, когда штат фирмы несколько расширился, финансовые возможности перестали внушать опасение и мысль о завтрашнем дне уже не сверлила мозг, как червяк прогнившее яблоко, Гиньоль решил выкупить все здание. Теперь на первом этаже, в столовой и кухне, хозяйничала невысокая, чуть полноватая дама средних лет по имени Туанона. Она также исполняла обязанности сиделки, ухаживающей за Франтишеком Йи.

Франтишек Йи жил на втором этаже. Комната его располагалась точно под гостиной, в которой Гиньоль разговаривал с клиентами. И это была не случайность. Франтишек Йи обладал уникальными сенситивными способностями. Ему не всегда удавалось прочитать мысли человека на расстоянии, зато он безошибочно мог уловить его чувства. Специальный вентиляционный ход позволял Франтишеку слышать все, о чем Гиньоль разговаривал с посетителем. И если что-то было не так или хотя бы казалось Франтишеку подозрительным, он тут же подавал Гиньолю знак с помощью особой сигнальной системы. Таким образом, Гиньоль всегда был в курсе, насколько искренен с ним клиент. А кроме того, мог многое узнать о складе его характера, а значит, и об истинных намерениях, приведших человека к тому, кто может решить любую проблему. И, надо сказать, удивительная способность Франтишека не только во многом облегчала Гиньолю жизнь, но также дважды ее спасла. Франтишек вовремя почувствовал и успел дать знать Гиньолю, что очередной посетитель горит жаждой мести. И причины у него на это, похоже, имеются. А под курткой спрятан ятаган – это в первом случае, отравленное шило – во втором.

Вот так-то!

Гиньоль встретил Франтишека Йи в одно из теплых марковских воскресений, прогуливаясь по Мемориальному кладбищу ветеринаров. Вокруг цвели и благоухали цветы, порхали бабочки, жужжали пчелки, мило улыбались необыкновенно красивые в этот удивительный весенний день женщины и мерзко вопили младенцы. Само собой, Гиньоль не просто так решил прогуляться туда, где каждый централец хотя бы раз назначал встречу и, как минимум, трижды – свидание. Он, как всегда, делал свое дело. Дело, с которым никто другой не смог бы справиться. Дело было настолько конфиденциальным, что мы не станем ничего о нем рассказывать. Мы даже не назовем имя того, чью проблему решал в этот час Гиньоль, поскольку даже его инициалы слишком хорошо известны.

Да и не важно это!

Для нашей истории значение имеет лишь то, что на черной мраморной плите, под которой, если верить золоченой надписи, покоился бренный прах Жана-Клода Фрера – ну а уж кто такой Жан-Клод Фрер, надо думать, объяснять никому не нужно! – Гиньоль увидел нечто, что потрясло его воображение до самых глубин. А после, когда все устаканилось, снова всплыло на поверхность. Все верно – это был он, Франтишек Йи.

Что Франтишек делал на Мемориальном кладбище ветеринаров? Он и сам этого не знал. Скорее всего, искал тишины и успокоения. А может быть, и забвения заодно. От всех и вся.

Франтишеку Йи было нелегко. Во всех отношениях.

Начать хотя бы с того, что он был круглым сиротой, никогда не знавшим ни своих родителей, ни братьев с сестрами, ни дядей с тетками, ни даже деда с бабкой. Младенцем его подбросили к дверям сиротского приюта имени Эволюционной теории. В коробке из-под пиццы.

По единодушному мнению работавших с Франтишеком психологов, именно это обстоятельство – коробка из-под пиццы, – которое работники приюта не потрудились скрыть от маленького подкидыша, стало причиной его нездоровой тяги к еде. К любой еде. В любом виде и в любой консистенции. К еде как к процессу и как к совокупности продуктов питания. Единственное, что совершенно не интересовало Франтишека, это еда как философия.

Франтишек ел постоянно. Он безостановочно что-нибудь жевал. Он заталкивал себе в рот все, что попадало под руку. И при этом, что удивительно, не испытывал ни малейших угрызений совести, терзающих патологических обжор. Из чего можно было сделать вывод, что Франтишек вовсе не был обжорой. Он просто любил поесть. Как следует. А в приюте ему это никогда не удавалось. Сами знаете, что такое сиротский приют.

Франтишек рос с немыслимой, можно даже сказать чудовищной, устрашающей скоростью. Он не только раздавался в ширину, набирая вес, но и вытягивался вверх. Сначала он стал на голову выше всех своих сверстников. Затем перерос тех, кто был на пять лет старше его. К двенадцати годам он сверху вниз смотрел на строй марийских гренадеров. А в марийские гренадеры, как известно, коротышек не берут.

Но и на этом Франтишек не остановился. Он продолжал расти.

Воспитанник Йи ел за пятерых. Одежду для него приходилось шить на заказ. Все это было весьма и весьма обременительно для скудного приютского бюджета, в который то и дело залезала чья-нибудь загребущая лапа. Поэтому, когда Франтишек решил покинуть приют, никто возражать не стал. Ему даже выправили документы, как для взрослого. Сделать это было не сложно, поскольку выглядел он вполне по-взрослому.

Отправляясь в большой мир, Франтишек был полон радужных ожиданий. Однако мир встретил большого человека, как каменная стена врезавшегося в нее мотоциклиста. Люди не желали принимать гигантского толстяка в свое общество. Они не считали его своим, потому что видели в нем не свое отражение, а уродливую пародию на человека. Что поделаешь, люди хотят видеть себя такими, как сами они себя представляют. Не задумываясь о том, какие они есть на самом деле. И когда они видят что-то, не соответствующее их представлениям, они считают, что перед ними кривое зеркало. И приходят от этого в бешенство.

Франтишека дразнили. Его обзывали. С ним не желали разговаривать. В него кидали палки, камни и кожуру апельсинов. Его отовсюду гнали прочь.

Франтишеку было грустно и обидно. Обидно втройне из-за того, что, будучи сенситивном, он видел, какие мелкие, грязные душонки у тех, кто без всякой на то причины обзывал его последними словами. От страшной обиды Франтишек ел все больше и становился все толще. Расти вверх он перестал, а потому все шире и шире раздавался в стороны.

Он приходил на Мемориальное кладбище ветеринаров, потому что здесь было тише и спокойнее, чем в других известных ему местах. Здесь он садился возле понравившегося ему надгробия и предавался размышлениям о тщете и суетности всего сущего. Проходившие мимо принимали его за скорбящего по усопшему. На него и здесь бросали неприязненные взгляды. От него воротили носы – а ведь Франтишек следил за своим огромным телом, хотя это было и нелегко. Но здесь, по крайней мере, в него ничего не бросали. И не кричали, чтобы он убирался куда подальше.

Гиньоль был не похож на других людей. Потому, едва завидев огромное, перепоясанное многочисленными складками жира тело Франтишека, растекшееся по надгробной плите на могиле Жана-Клода Фрера, он понял, что перед ним нечто, не вписывающееся в рамки обыденности. Проще говоря, нечто удивительное. Еще проще – чудо.

Он подошел к необъятной груде плоти, коснувшись двумя пальцами полей шляпы, вежливо представился и поинтересовался, не требуется ли господину помощь.

– Вы это серьезно? – спросил Франтишек, не поднимая головы.

Он не любил смотреть на тех, кто над ним насмехался.

– Вне всяких сомнений! – ответил Гиньоль.

Франтишек медленно поднял голову и посмотрел на Гиньоля своими маленькими грустными глазками.

– Вы хороший человек, – сказал он.

– Кто бы сомневался! – согласился с ним Гиньоль.

Это стало началом большой и долгой дружбы.

Франтишек стал помощником Гиньоля и переехал жить в дом 2 дробь 21 по улице Дзуйхицу. Со временем – хотя это может показаться невероятным, – он сделался еще толще. Ему стало трудно выходить из дома, и он почти все время проводил в своей комнате. Затворничество отнюдь не тяготило Франтишека. У него были книги, которыми Гиньоль снабжал его в избытке, и три волнистых попугайчика. Он звал их Му, Ма и Титикака. Мир за стенами дома перестал для него существовать еще до того, как Франтишек встретил Гиньоля. Он сам отказал этому миру в праве на существование. Кому нужен мир, который приносит лишь страдания и боль?

Врачи, самые именитые, которых неоднократно приглашал к Франтишеку Гиньоль, только в растерянности качали лысыми головами. Они ясно видели перед собой человека, страдающего патологическим ожирением. Настолько патологическим, что, вообще-то, его можно было назвать несовместимым с дальнейшей жизнедеятельностью организма. Однако ж толстяк был жив. Мало того, за исключением проблем с перемещением в пространстве и телесной моторикой – он, к примеру, не мог дотянуться кончиками пальцев правой руки до локтя левой, – у пациента не наблюдалось никаких проблем со здоровьем. Все его органы работали если и не замечательно, то вполне удовлетворительно. Хотя им давно уже полагалось заплыть жиром и выйти из строя. Медики никак не могли объяснить сей странный феномен. Им оставалось лишь констатировать, что такова уж природная особенность Франтишека Йи. И сожалеть, что им ничего не известно о его родословной. Как сказал Гиньолю один из врачей, Франтишек не толстел из-за того, что много ел, а много ел, потому что постоянно толстел. В чем тут разница, Гиньоль, признаться, так и не понял. Но он и без того был рад, что у его друга нет проблем с внутренними органами.

Ну а для того, чтобы присматривать за тем, что снаружи, была приглашена сиделка. Туанона, женщина немолодая и одинокая – из родственников у нее остался лишь троюродный брат, проживающий в Ротонде, с которым она последний раз виделась пятнадцать лет тому назад, – всю свою заботу обратила на Франтишека. Порой Гиньолю казалось, что Туанона относится к Францу, как к собственному сыну. Они вместе читали и кормили попугайчиков. Или рассказывали друг другу истории своих нелегких жизней. Туанона отходила от своего подопечного, только когда Гиньоль ждал посетителя, а следовательно, и Франтишека ждала работа. Спустя месяц или полтора после своего появления в доме на улице Дзуйхицу, насмотревшись на то, как Гиньоль и Франтишек изо дня в день едят готовую пищу, что приносил им разносчик из близлежащей харчевни «Рыбка-На-Спинке», Туанона предложила за небольшую доплату заняться кухней. Гиньоль же взамен предложил Туаноне перебраться жить в комнату рядом с кухней. На что женщина с радостью согласилась. Она и без того почти все время проводила в доме на улице Дзуйхицу. И только ночевать ездила едва ли не на другой конец города, где у нее была крошечная комнатенка, в которой едва помещались раскладная кровать и пристенный столик. Ее нелегально сдавал Туаноне вороватый комендант общежития спортивного клуба ДОСААФ – «Добровольного общества самых активных апологетов фехтования». Ни разу не пробовавший стряпни Туаноны, Гиньоль понимал, что идет на определенный риск, беря ее на должность кухарки. Но ему не пришлось жалеть о своем решении. Туанона оказалась кухаркой, о которой можно было только мечтать. В ее руках любые продукты превращались в фантастические, изысканные яства. Проза слишком бедна для того, чтобы описать создаваемые Туаноной блюда. Феерия вкусов и запахов была достойна того, чтобы о ней слагались стихи, строфы которых затем высекались бы в мраморе! Кроме того, Туанона взяла на себя и уборку дома. От денег, которые предложил ей за это Гиньоль, Туанона с гордым видом отказалась, ответив, что она всего лишь наводит порядок в доме, в котором живет. К тому же потребности у Туаноны были невеликие, и денег, что уже платил ей Гиньоль, с лихвой хватало на полное их удовлетворение. Да еще и про запасец кое-что оставалось. Никогда еще прежде Туанона не чувствовала себя такой богатой. И такой счастливой, как в доме Гиньоля.

Последняя, о ком следует рассказать, раз уж речь зашла об обитателях дома на улице Дзуйхицу 2/21, это Мадлона. Она была единственным приходящим работником в доме Гиньоля. Мадлона работала секретаршей и делопроизводителем. Проще говоря, отвечала на звонки, встречала посетителей, вела деловую переписку, расшифровывала магнитофонные записи, которые делал Гиньоль, следила за архивом и картотекой, обновляла персональный сайт Гиньоля и просматривала периодику, выискивая странные происшествия, которые могли бы привлечь внимание человека, решающего любые проблемы. Мадлона была довольно необычной молодой особой. Впрочем, как и все остальные обитатели дома на Дзуйхицу. Крашеная блондинка с короткой стрижкой, двадцати трех лет, в неизменно круглых очках в тонкой металлической оправе – Мадлона могла бы выглядеть симпатично, если бы только приложила к этому некоторые усилия. Однако собственная внешность, похоже, интересовала ее в последнюю очередь. Что интересовало Мадлону в первую, вторую и третью очередь, не знал никто. Прежде чем принять Мадлону на работу, Гиньоль, как и полагается, навел о ней справки. Девушка была из хорошей, обеспеченной семьи. Ее родители пребывали в добром здравии и вовсе не стремились поскорее выставить дочку за порог родного дома. То, что Мадлона решила найти себе работу, было ее собственной инициативой. Даже несмотря на неброскую внешность, у Мадлоны могло бы быть немало кавалеров. Хороший дом, хорошие родители и хорошее наследство легко могли обеспечить ей хорошего жениха. Но Мадлона замуж не торопилась. Более того, казалось, что замужество вообще не интересует ее. Так же, как и почти все остальное. Родители Мадлоны позаботились о том, чтобы дочь получила хорошее классическое образование. Девушка получила диплом с отличием. Но это не привило ей любви ни к живописи, ни к музыке, ни к театру. Зато она взахлеб читала все книги, какие ей только попадались, начиная с античных философов и заканчивая психосоматическим бредом писателя-таксидермиста Федора Беликина, и смотрела все фильмы, что выходили в прокат или на видео. Гиньоль выяснил, что раз в две недели Мадлона непременно перечитывала «Золотую ветвь» и пересматривала «Мертвеца». Для молодой девушки выбор довольно странный. Но Гиньоля такой вариант устраивал. Еще одной особенностью Мадлоны было то, что из-за невротического склада характера она часто плакала. По любому поводу. А то и вовсе без оного. Она могла расплакаться, если Гиньоль был чем-то недоволен. Или если он делал ей комплимент. Или если, боясь, что она снова заплачет, Гиньоль отводил взгляд в сторону и быстро пробегал мимо. Но при всем при том работу свою Мадлона выполняла безупречно. И за те три года, что она работала у Гиньоля, не пропустила ни одного дня. Гиньоль не отдавал себе в этом отчета, но он настолько привык к кажущейся незаметной помощи Мадлоны, да и просто к самому ее присутствию, что, если бы вдруг девушка решила уйти с работы, он не знал бы, что делать и где искать другую такую же безукоризненную секретаршу.

Вот такая несколько странная в некоторых своих проявлениях компания обитала в доме 2 дробь 21 по улице Дзуйхицу.

Теперь можно вернуться к тому, с чего начали.

Гиньоль вошел в дом, кинул трость в подставку из задней ноги пятирога, громко возвестил о своем прибытии и, не получив ответа, проследовал в гостиную.

На круглом столе, покрытом васильковой скатертью, стоял большой термоподнос с серебристой крышкой. Наклонившись, Гиньоль увидел на крышке свое искаженное лицо. Огромные, страшно вытаращенные глаза, приплюснутый нос, широкие скулы, будто вываливающиеся изо рта губы и оттопыренные уши. Впрочем, отражение его мало интересовало. Видеть свое изуродованное перспективой лицо стало для него привычным с тех пор, как Туанона принялась чистить и полировать все, что только можно. Куда интереснее было узнать, что находится под крышкой. Туанона никогда заранее не говорила, что подаст к столу. Гиньоль даже подозревал, что кулинария Туаноны – это сплошная импровизация на тему имеющихся в наличии продуктов и она сама заранее не знает, что у нее получится. Поэтому, прежде чем поднять крышку с термоподноса, Гиньоль всегда делал паузу, пытаясь угадать, что увидит под ней на этот раз. Почти никогда ему это не удавалось.

Гиньоль медленно протянул руку к крышке и сладострастно улыбнулся. Взгляд он при этом отвел в сторону, чтобы не видеть собственного отражения. Взгляд скользнул по синей скатерти и встретился с самим собой. На него глядел ужасающий, похожий на драконий, глаз, растекшийся по ложке.

Насколько же неопределенна окружающая нас реальность, с затаенным трепетом подумал Гиньоль. Луч света всего лишь немного отклоняется в сторону – и ты превращаешься в монстра! Гиньоль любил немного пофилософствовать перед едой. Он полагал, что хорошие мысли способствуют здоровому пищеварению. И наверное, он был прав.

Гиньоль на секунду прикрыл глаза и попытался представить, что находится под крышкой. Там лапша с говядиной под кисло-сладким соусом, непонятно с чего вдруг решил он. Между тем как внутренний взор его созерцал тарелку с яичницей-глазуньей из двух яиц и маленьким кусочком поджаренного хлеба. Но Гиньоль был уверен, что Туанона не могла поступить с ним столь жестоко.

Определенно – не могла!

Гиньоль улыбнулся с надеждой и верой в человеческую доброту. И – вздрогнул от сурового окрика.

– Господин Гиньоль!

Гиньоль вскинул голову, будто пойманный с поличным жулик.

В дверях стояла Туанона. Спрятав руки под фартук и сурово сдвинув брови, домработница смотрела на Гиньоля так, будто застала его за чем-то в высшей степени непристойным.

– Туанона, – мягко, но все же с укоризной произнес Гиньоль. – Если ты будешь продолжать в том же духе, то скоро я стану заикой.

– Лучше стать заикой, чем заработать дизентерию! – изрекла, как приговор, Туанона.

– С чего бы вдруг? – Гиньоля явно не устраивала такая перспектива.

– Вы пришли с улицы и не вымыли руки!

– Я их мыл! – без зазрения совести солгал Гиньоль.

– Нет, не мыли!

– Почему ты так в этом уверена?

– Потому что, господин Гиньоль, вы даже шляпу не сняли!

– В самом деле? – Гиньоль поднял руку и снял с головы шляпу.

– Ну?

– Я очень, очень хочу есть, Туанона.

– Это не повод для того, чтобы садиться за стол в шляпе и с грязными руками!

– Я в своем доме, в конце-то концов! – попытался настоять на своем Гиньоль. – И могу делать здесь все что пожелаю! Даже есть с немытыми руками! Потому что, в конце концов, у меня есть вилка!

– Ах, так, – Туанона заметно понизила голос и слегка прищурилась.

Гиньоль сразу понял, что это означает, и быстро выбросил перед собой руку в предупреждающем жесте.

– Нет, не так, Туанона!..

– Если вы даете мне понять, что это не мой дом!.. – Домоправительница развязала и сняла фартук.

– Туанона, ты все неправильно поняла!..

– Я вынуждена уйти! – Туанона бросила фартук на спинку стула. – Прощайте, господин Гиньоль! Прощайте навсегда!

В двери столовой заглянула Мадлона, с кожаной папкой, прижатой к груди.

– Что у вас тут происходит?

– Туанона опять уходит! – пожаловался секретарше Гиньоль.

– Ах вот оно что, – Мадлона шмыгнула носом. – Тогда я лучше подожду за дверью. – Губы девушки задрожали, глаза наполнились слезами. – Я не могу выносить это зрелище, – промямлила она и выбежала в гостиную.

– Ну вот видишь, Туанона! – указал ей вслед Гиньоль. – Расстроила девушку!

– Это ваша вина, – ничуть не смутилась кухарка. – Я ухожу!

Гиньоль, наблюдавший подобное уже не первый раз, отлично знал, что никуда Туанона не уйдет. Уже хотя бы потому, что ей некуда было идти. Но всякий раз, если кто-то в доме пытался нарушить ее правила, которых, следует признать, было не так уж много, она заявляла, что уходит. Наверно, проще всего было бы указать ей на дверь, чтобы раз и навсегда покончить с этим спектаклем. Но Гиньоль не мог так поступить. Он считал, что самоутверждаться за счет других, в особенности более слабых, это самое мерзкое, что можно откопать в человеческой натуре. Поскольку ничто человеческое ни одному из нас не чуждо, Гиньоль тщательно следил за тем, чтобы не допускать подобных промахов. Ну а кроме всего прочего, если вдруг Туанона возьмет да и на самом деле уйдет? Где он найдет другую такую домохозяйку?

– Хорошо, Туанона. – Гиньоль сделал мягкий, успокаивающий жест рукой с открытой ладонью. Как будто перед ним был хищник. Не особенно свирепый, но все же опасный. – Ты меня убедила. Видишь, я уже снял шляпу. А сейчас я пойду и вымою руки.

– Точно? – Во взгляде Туаноны не столько недоверие, сколько торжество.

– Я обещаю, Туанона, что не притронусь к еде, пока не вымою руки. Только надень, пожалуйста, фартук.

– Ну… хорошо, – вроде как сделав над собой усилие, Туанона накинула фартук и завязала его сзади красивым узлом. – Надеюсь на ваше благоразумие, господин Гиньоль. Помните, вы спите, а дизентерия – нет!

– Можно только один вопрос, Туанона?

– Конечно, господин Гиньоль. – Домработница вновь сложила руки под фартуком и выжидающе посмотрела на хозяина.

– Что сегодня на ужин?

– Яичница-глазунья с гренками.

Нужно доверять интуиции, сделал вывод Гиньоль.

Глава 7

– Ты куда собралась?

– Не твое дело!

Мара хлопнула дверью перед носом мужа, взбежала по выщербленным ступенькам и оказалась на заднем дворе ратуши. Поправив широкий цветастый платок на плечах, шенгенка направилась к грузовику, из открытого кузова которого Гена с Жорой выгружали картонные ящики с продовольственными заказами для членов Городского Совета.

Это была какая-то давняя традиция или даже ритуал, смысл которого чужакам, к каковым относились и орки-шенгены, было не понять. Каждую неделю в ратушу привозили продукты из большого магазина Беренштайна, расположенного тут же, на Ратушной площади, прямо напротив Желтого Дома. Заказы были заранее оплачены и разложены в картонные коробки в соответствии с аккуратно составленными списками. На следующий день коробки с продуктами, опять же строго по списку, выдавались членам Городского Совета. Которые радовались этому, как дети новогодним подаркам. Взрослые люди, государственные, можно сказать, мужи перебирали содержимое своих коробок, хвалились друг перед другом тем, что там находили, как будто это было нечто удивительное, бесценное, доступное только им одним. Наблюдая за всем этим сквозь щелку чуть приоткрытых дверей, орки только диву давались. Чему радуются эти странные люди? Все то же самое, по той же цене можно было купить, перейдя на другую сторону площади. Орки ничего не понимали. И весь следующий день ходили с огромными удивленными глазами. Служащие из местных относились к еженедельному ритуалу куда более спокойно. Они тоже не понимали смысл странного действа, но в отличие от шенгенов коренные жители Централя привыкли относиться со снисхождением к причудам и странностям обитателей Желтого Дома. В конце концов, на то они и члены Городского Совета, чтобы быть не такими, как все. То есть вести себя не по-людски, думать не по разумению и искать решение всех проблем на потолке зала заседаний. Иначе у граждан Централя могло сложиться мнение, будто в существовании членов Городского Совета и вовсе нет никакого смысла. А это ведь, согласитесь, обидно.

Мара подошла к сидевшему в кабине грузовика гному. У гнома был широкий клетчатый берет, лихо заломленный на правое ухо, и модно заплетенная в косичку рыжая борода. Томясь от вынужденного безделья, гном что-то тихонько напевал, выстукивая ритм пальцами по рулевому колесу.

– Здравствуйте, господин Визель, – обратилась Мара к гному, встав на подножку.

Гном улыбнулся Маре. Он уже не в первый раз доставлял продовольственные заказы в Желтый Дом. А поскольку он и сам был в Централе пришлым, то с такими же, как и он, чужаками поддерживал добрые отношения. А Мара внушала ему уважение. Из всей компании орков-шенгенов, работающих в ратуше, она была самой спокойной, уравновешенной и здравомыслящей. Визель даже подозревал (и, надо сказать, не без оснований), что именно она здесь всем заправляет, а вовсе не ее безбашенный муженек.

– Вечер добрый, почтенная Мара. – Гном коснулся двумя пальцами края берета.

– У вас это последний рейс, господин Визель? – вежливо осведомилась Мара.

– Да, отработал, – улыбнулся гном. – Как только ваши друзья машину разгрузят, еду в гараж.

– Ваш гараж, насколько мне известно, находится на Левом берегу?

– Да, в Шепелявой слободке.

– А могу ли я, господин Визель, попросить вас подвезти меня?

– Ну, если это по пути…

– Иначе бы я и просить вас не стала. Мне бы в Холопень.

– Извиняюсь, почтенная Мара, но в сам Холопень не поеду. Он хоть мне и по пути, но я его стороной объезжаю. Там народец, извиняюсь, бестолковый, правильно парковаться не умеет. И правилам дорожного движения вовсе не обучен. Там два местных олуха, ежели упрутся друг в друга бамперами, так и будут стоять, потому что ни один не желает дорогу уступать. А вокруг еще народ соберется, начнет судить да рядить, выясняя, кто прав, кто виноват. Нет, почтенная Мара, при всем моем уважении, в Холопень не поеду. Ежели желаете, на окраине, возле Обруча вас высажу.

– Вы сама любезность, господин Визель.

Мара открыла дверцу и забралась в кабину. Поправив платок, она обернулась и постучала в заднее окошко.

– А ну, пошевеливайтесь! – прикрикнула она на родственничков.

Гена с Жорой забегали веселее. И стали брать не по одной коробке, а по две за раз.

– Я смотрю, вы своих помощников в строгости держите, – лукаво прищурился гном.

– А иначе с ними нельзя, – даже не улыбнулась Мара. – Им только дай волю – будут целый день бездельничать.

Выкинув из кузова последнюю коробку, Жора закрыл задний борт, свистнул и махнул водителю рукой – поезжай, мол.

Глядя вслед отъезжающей машине, орк задумчиво почесал колено.

– Куда это она? – озадаченно пробормотал Жора.

– Не знаю, – безразлично пожал плечами Гена.

– Непорядок это, – неодобрительно покачал головой Жора.

– Почему?

– Потому что непорядок.

– Ну, не знаю… Маре виднее.

– Так-то оно так… Да только все равно – непорядок!

Жора ногой приподнял крышку ящика, на которой было написано: «Ратман Баксбаги – 386 гр. 7 тр.». Соленые огурцы, шпроты, плавленый сырок, баклажанная икра, пять банок тушенки, палка сырокопченой колбасы «Академическая».

– Как ты думаешь, зачем члену Городского Совета вся эта дрянь?

– Откуда я знаю?.. Может, есть будет?

– Ты бы это стал есть?

– Ну, если бы очень приперло…

– Так он же ратман, дурья твоя башка! Как его может припереть?

– Ну почем мне-то знать? Может, у ратмана тоже проблемы бывают.

– Может, и бывают. Только не денежные. – Жора взял банку тушенки, повертел в руках и кинул назад в коробку. – Даже стащить не хочется. Были бы яблоки. Или лимоны. А так – дрянь одна.

– Мара ничего брать не велела.

– А Мара ничего и не узнает. Мара куда-то укатила. – Жора обратил лицо к напарнику и многозначительно повел бровью. – С гномом.

– Да ладно тебе! – махнул рукой Гена.

– Мне-то ладно. А Алику каково?

– Если Мара узнает, чего ты тут болтаешь…

– А откуда она узнает?

– Не знаю.

– А не знаешь – так и молчи!

Гена недовольно насупился и схватил ящик.

– Ты чего?

– Ничего.

– А чего тогда за ящик ухватился?

– Болтаем много, а работа стоит.

– И что?

– Ничего… Сериал скоро начнется.

Мара сериалы не смотрела. Не потому, что не любила, а потому, что забот у нее было куда больше, чем у Гены с Жорой, вместе взятых. Гена с Жорой, в кооперации с ее благоверным, умели только создавать проблемы. Ей же приходилось после них все разруливать и улаживать. Поэтому вместо того, чтобы усесться под вечер с вязаньем у телевизора, Мара с водителем-гномом ехала в левобережный квартал Холопень.

Гном Визель, как и почти всякий водила, любил поболтать за рулем. Однако ж он сразу приметил, что Мара выглядит озабоченной, как никогда. Сидя рядом с водителем, шенгенка все время хмурилась, морщила лоб и смотрела через лобовое стекло куда-то вдаль. Видно, не до разговоров ей сейчас, решил Визель. И не стал донимать Мару своей болтовней.

А между тем поболтать-то ему ох как хотелось!

Визель жил один. Выпивал редко и весьма умеренно. В карты, домино и кости так и вовсе не играл. Поэтому в компании других гномов ему было неинтересно. Да и они смотрели на него как на чудака. Визель приехал в Централь десять лет назад. В Гефлинге, где он прежде жил, только и говорили о том, что в Централе можно запросто денег заработать. Сколько хочешь. Вот он и думал, отправляясь в путь, что подзаработает малость деньжат и вернется назад, в Гефлинг. Дом купит, семьей обзаведется. В общем, будет жить как все. А вместо этого так и осел в Централе. В машинах Визель разбирался отлично, у хозяина гаража был на хорошем счету. Поэтому и работу ему всегда доверяли ответственную, а значит – денежную да не пыльную. Вроде доставки тех же продовольственных заказов в Желтый Дом. Ну, разве нашел бы он такую работу в Гефлинге? Да ни за что в жизни!

Вот так и остался гном без родины.

Да если б только он один!

Мара тоже поначалу считала дни до того, как все они вернутся в Шенген. Сначала дни. Потом – месяцы. Годы. Пока вовсе не перестала считать. По-видимому, решила Мара, они застряли здесь навсегда. По-видимому – это чтобы еще оставалась какая-то лазейка. Слабая, но надежда, что они еще смогут вернуться в Шенген. Хотя, если бы кто-то, ну, к примеру, тот же Визель, спросил Мару, а зачем им, собственно, возвращаться, она бы не нашла что ответить.

А в самом деле, зачем?

В Централе жизнь – не сахар. Но в Шенгене-то и такой никто не видывал.

Машина переехала по мосту речку Салу, свернула налево, миновала Снарядье и на Пятипутье выбрала дорогу, на которую указывала стрелка с надписью «Холопень».

Холопень был районом, пользующимся не сказать что совсем уж дурной, но и не очень-то хорошей славой. Именно поэтому добропорядочный гном Визель предпочитал объезжать его стороной. А вот туристы, в особенности те, что впервые оказались в Централе, слетались в Холопень будто мухи на мед. Холопень предлагал всем и каждому развлечения на любой вкус и цвет. От самых безобидных до почти нелегальных. Почти – потому что даже здесь, в Холопени, грань закона никто преступать не собирался. Однако ж специально для заезжих любителей запретных наслаждений создавалась соответствующая атмосфера, оказавшись в которой туристы были уверены, что погрузились на самое дно ужасного и жестокого криминального мира. В подобной обстановке даже безобидная игра в домино казалась чем-то манящим и даже, может быть, немного порочным. Одним словом, за деньги, которые они оставляли в Холопени, туристы получали бездну самых ярких, не сравнимых более ни с чем ощущений. Которыми по возвращении домой они спешили поделиться с друзьями и родственниками. А те, в свою очередь, доведись им оказаться в Централе, первым же делом отправлялись в Холопень.

Визель высадил Мару у Обода. Так почему-то называлась большая полукруглая площадь, на которой останавливался трамвай, также обходивший Холопень стороной. На площади находился эльфийский ресторан «Ешь-пей сколько влезет», игорный дом «Гномья слободка», кинотеатр «Орочья нора», магазин «Все что надо» и еще десятка полтора заведений помельче. Не считая лотков и палаток, торгующих сувенирами, сладостями, фастфудом, путеводителями и прочей дребеденью, столь милой сердцу всякого уважающего себя туриста.

Мара почти сразу свернула с главной улицы, носившей имя Наставника Хакуина, в крошечный, почти незаметный проулок между разукрашенной аляпистыми розовыми цветами кондитерской мамаши Мопассан «Пышка» и выдержанным в строгих готических тонах похоронным бюро Банди и сыновей «Мертв по прибытии». В безымянный сей проулок мало кто заглядывал, зато все, проходившие мимо, кидали в него мусор. Повсюду валялись обрывки газет, скомканные целлофановые пакеты, обертки от шоколадок и мороженого. Да к тому же стоял ядреный запах соленых огурцов трехлетней выдержки. В проулок не выходило ни одно окно, но двери временами встречались. Крепко сколоченные, обитые железными полосами двери. Что могло скрываться за такой дверью? Да, в общем, все что угодно. Не забывайте, что дело происходило в Холопени. Где, в принципе, можно ожидать всего. Вплоть до встречи с самим Сальвадором Дали.

Миновав с десяток наглухо запертых дверей, Мара остановилась возле той, что была ей нужна, и тихонько постучалась. С минуту за дверью царила тишина. Затем истошно заскрипел похоже, что очень старый, ржавый засов. Дверь приоткрылась самую малость. В образовавшуюся щель виден был только большой желтый глаз, казалось, светящийся во мраке.

– Я к почтенному Кроули, – тихо произнесла Мара.

– Вам назначено? – так же тихо спросило желтоглазое существо.

Голос у него был странный. Не мужской и не женский. Не старый и не молодой. Не злой, не добрый, не подозрительный. Вообще – никакой. Словно и не голос это был вовсе, а снова проскрипел тот же самый ржавый засов.

– Я по неотложному делу, – ответила Мара.

– Насколько неотложному?

– Настолько, что я приехала в Холопень за два часа до темной стороны додекаэдра.

– Холопень – хорошее место.

– Я не утверждала обратного.

– Но мне показалось…

– Мы будем говорить или дело делать?

– Вот, все вы так… Все…

Продолжая что-то бормотать себе под нос, если, конечно, у него был нос, желтоглазое существо приоткрыло дверь чуть шире и отступило во мрак.

Мара безбоязненно шагнула через порог. Ей и прежде доводилось бывать в этом доме. Не часто, но доводилось. Место было не из тех, куда ходят просто так, чтобы время скоротать. Сюда приходят, только когда уже припрет. По-настоящему, серьезно припрет. А иначе здесь и делать нечего.

В прихожей было темно и тихо. Как в могиле. Но пахло почему-то горчицей и розмарином. По прошлым своим визитам Мара знала, что темнота эта обманчивая. Нужно было только выждать какое-то время, дать глазам привыкнуть. И тогда станет ясно, что темнота эта вовсе и не темнота даже, а сероватый полумрак, подсвеченный тусклыми, направленными в потолок светильниками. Хозяева дома не любили яркий свет.

Первым, что увидела Мара, когда темнота начала редеть, было то самое желтоглазое существо, что открыло ей дверь. Существо было ростом под два метра. Но, даже видя его в полный рост, невозможно было понять, что оно собой представляет. От шеи и до пят оно было завернуто в серое бесформенное покрывало, полностью скрывающее очертания его фигуры. Голова же была плотно замотана красным платком. Так что был виден лишь один желтый, хищно прищуренный глаз. Свисающие на плечи кисти наводили на мысль, что, может быть, и не платок это был вовсе на голове у безымянного желтоглазого существа, а стяг поверженной армии. Но кому до этого было дело? А если кому и было, тот молчал. Желтоглазое вовсе не казалось опасным. Но и злить его при этом как-то не хотелось. Кто знает, как оно отреагирует на простой, казалось бы, вопрос – что за знамя у вас на голове?

– Дождь не собирается? – спросило желтоглазое у Мары.

– Нет, – ответила шенгенка, ничуть не удивившись такому вопросу.

– Уже неделя, как дождя не было, – недовольно проскрипело желтоглазое.

И, ворча, потопало в глубь помещения, волоча за собой длинный подол серой хламиды.

Мара пошла следом. Она знала, что никакого официального приглашения от желтоглазого не последует. Даже взмаха руки или кивка от него не дождешься. Желтоглазое так и будет семенить, путаясь ногами в одежде, что-то бубнить, будто разговаривая само с собой и не замечая, следует за ним кто или нет. А может быть, только делая вид, что ему это безразлично. Что можно знать о повадках существа, у которого даже названия не было? Может быть, его и вовсе не существовало? Мара слыхала про подобные штучки, но никогда не задумывалась над ними всерьез. По ее разумению, в существовании существа, которое на самом деле не существует, не было никакого существенного смысла. А ежели так, то чего ж об этом думать?

Следуя все в том же порядке – впереди желтоглазое, следом за ним Мара, – они оказались в длинном коридоре, света в котором было чуть больше. И пахло здесь корицей и рыбным соусом. Справа была глухая стена, слева – узкие дверные проемы, задернутые разноцветными шторами. Возле одной из таких зашторенных дверей желтоглазое остановилось, глянуло на Мару, может, сердито, может, насмешливо, но уж точно недобро, и скрылось за занавеской. Мара осталась в коридоре. Она знала, что заходить в комнату прежде, чем оттуда выйдет желтоглазое, нельзя. Ни в коем случае. Почему именно нельзя – этого она не знала. Да и не интересовали ее подобные вопросы. Мара была на удивление рационально мыслящей шенгенкой.

Прошло не больше пяти минут.

Желтоглазое выбралось из-за занавески и посмотрело на Мару так, будто думало, съесть ее прямо сейчас или оставить на потом?

– Почем нынче яйца на рынке? – сухо проскрипело непонятное существо.

– Тринадцать грандов семь триков за дюжину. – Это Мара точно знала.

– Инфляция, – удрученно покачало головой желтоглазое.

Мара слышала это слово – его частенько повторяли в Городском Совете, – но что оно означает, шенгенка не знала. Ратманы произносили очень много непонятных слов. Особенно во время заседаний, когда решали важные государственные вопросы. Поэтому она повторила то, что слышала:

– Падение курса не должно привести к стагнации. – Память у нее была хорошая.

– Кто знает, кто знает, – проскрипело желтоглазое и затопало дальше по коридору.

Пройдя несколько шагов, существо обернулось.

– В этом году лучше покупать богемское стекло, – глубокомысленно изрекло оно, сверля шенгенку единственным глазом.

– Я буду иметь это в виду, – с благодарностью кивнула Мара.

И желтоглазое засеменило дальше.

Дойдя до конца коридора, оно сделало полный оборот вокруг оси, одернуло на себе одеяние и скрылось за занавеской.

Только после этого Мара подошла к дверному проему и осторожно отвела занавеску в сторону.

Шенгенка знала, что ожидает ее по другую сторону занавески. Но выбора у нее не оставалось.

По крайней мере, она сама так думала. И скорее всего, была права.

Глава 8

Тем же вечером в Развеселом квартале, что расположен на юго-западе Второго круга Централя, появилась удивительная незнакомка, приковавшая к себе внимание всех, кто ее видел. Господ почтенных и не очень. Дам и девиц. Детей и стариков. Орков и гоблинов. Гномов и людей. В общем, все, кто видел ее, идущую по тротуару, только молча провожали незнакомку долгими завороженными взглядами. Одни улыбались. Другие утирали пальцем нос. Третьи нервно сглатывали. Четвертые цокали языком. Говорят, какой-то пожилой почтенный гоблин даже грохнулся в обморок. Впрочем, случилось это возле паба «Лемюэль». Так что гоблин мог оказаться попросту мертвецки пьяным.

Но, как бы там ни было с гоблином, незнакомка стоила того, чтобы посмотреть ей вслед. Да еще и присвистнуть. С восторгом и завистью. С восторгом от того, что в Централе, оказывается, еще можно увидеть такую красотку. И завистью к тому, кто бы решился подойти к этой крале и заговорить с ней. Ну хотя бы о погоде. Или об изменении маршрутов перелетных птиц, вызванных строительством Великой Вай-Вэйской Плотины.

Оценивая возраст незнакомки, свидетели расходились во мнениях. Мужчины давали ей от шестнадцати до тридцати пяти. Женщины – от двадцати семи до сорока трех. Зато оказавшийся неподалеку портной Зингер точно определил ее рост – метр шестьдесят восемь. Также он заметил, что незнакомка была худощава и ноги у нее длиннее, чем обычно. Когда же стоявшая рядом жена Зингера поинтересовалась, что значит длиннее, чем обычно, портной тут же все разъяснил:

– Это примерно как у тебя, дорогая!

Волосы у незнакомки были иссиня-черные и, как добавил цирюльник Ступка, очень аккуратно подстрижены под каре.

Цвет глаз ее никто назвать не мог – глаза прятались за большими солнцезащитными очками.

Одета незнакомка была в короткую ярко-красную курточку из искусственной кожи, со множеством ремешков и застежек. Под курткой можно было заметить тонкий темно-коричневый свитер. Черная кожаная ультракороткая юбка, несомненно, лишь подчеркивала все достоинства ее фигуры. А узкие сапоги-ботфорты с отворотами на середине бедер превращали ее и без того идеальные ноги в подлинное произведение искусства. Последнее утверждение принадлежит скульптору Безрукову, видевшему незнакомку из окна своей мастерской и разбившему после этого все, что он успел изваять в мраморе, глине и бетоне. Медные и бронзовые статуи Безруков отдал старьевщику за пять бутылок дешевого красного вина.

Последней деталью уже почти законченного портрета таинственной незнакомки был бумажный зонтик с нарисованными на нем журавлем и тремя ирисами. Незнакомка несла его, элегантно положив на плечико.

А вот чего у нее не было, так это сумочки. И – это уже приметили видевшие ее женщины – на незнакомке не было ни одного украшения. Ни кольца, ни браслета, ни серег, ни даже цепочки на шее. Странно? Наверное. Хотя, конечно, дело вкуса.

Первым подкатить к незнакомке решился Мишка-Нож.

В Развеселом квартале человек он был известный. Хотя, сказать по чести, особой любовью и уважением у местного населения не пользовался. Мишка был пижон и бездельник. Да при этом еще водил дружбу со странными личностями, наведывающимися в квартал с непонятными целями. Когда Мишку спрашивали о его друзьях, он закатывал глаза и с таинственным видом говорил что-то о грядущих перспективах и радикальных тенденциях. Что такое радикальные тенденции, никто не понимал. Поэтому на том разговор и заканчивался. Мишка, сколько его знали, нигде не работал. При этом жил в двухкомнатной квартире с черным котом с белым носом. И постоянно околачивался в пабах да шинках. Пил Мишка много, но особенно пьяным его никто не видел. И в долг он никогда не просил. Откуда у него деньги – никто не спрашивал. Не принято это было в Развеселом квартале. Вот такой человек был Мишка-Нож.

Да, кличку он себе сам придумал. А по документам он Бертольдом звался.

Приметив незнакомку с зонтиком между книжной лавкой Иванова и залом игровых автоматов, Мишка-Нож подумал, что эта девица – как раз то, чего ему не хватает в жизни. По крайней мере, на данном ее этапе. Сдвинув кепку-пятиклинку набекрень и глубоко засунув руки в карманы широченных, по-модному едва не сваливающихся с зада штанов, Мишка вразвалочку продефилировал мимо незнакомки. Но не был удостоен даже взглядом из-за солнцезащитных очков. Перебежав на другую сторону улицы, Мишка обогнал незнакомку, развернулся и снова пошел ей навстречу. На этот раз он бросил в ее сторону взгляд и, поравнявшись, многозначительно подмигнул. И вновь не достиг желаемого результата. Не привыкший сдаваться, Мишка еще раз повторил свой обходной маневр. На этот раз, поравнявшись с незнакомкой, Мишка-Нож элегантно шаркнул ножкой, учтиво коснулся пальцами козырька и бархатисто-утробным голосом произнес:

– Мадам…

Так, в его представлении, обращались к дамам истинные денди. Хотя кто такие денди, Мишка понятия не имел.

К немалому удивлению тех, кто наблюдал за этой сценой, незнакомка остановилась и повернула голову в Мишкину сторону.

Окрыленный успехом Мишка изобразил нечто похожее на книксен. Еще раз дернул кепку за козырек. И выдал сакраментальное:

– Сдается мне, мы где-то уже встречались.

– Нет, – ответила незнакомка.

Голос у нее был холодный и скользкий, будто чуть подтаявший кусочек льда.

– Вы уверены? – картинно прищурился Мишка-Нож.

– Абсолютно.

Судя по голосу, незнакомка была не настроена даже на легкий мимолетный флирт. Однако она и уходить не спешила. Стояла и смотрела на Мишку. Будто чего ждала.

Ободренный таким вниманием к собственной персоне, Мишка-Нож продолжил разыгрывать стандартную комбинацию.

– Мне кажется, я знаю, как вас зовут!

– Серьезно?

Незнакомка чуть склонила голову к плечу. Так, будто дурацкая Мишкина фраза на самом деле ее заинтересовала.

– Роза! – щелкнул пальцами Мишка-Нож.

– Роза?.. – растерянно повторила незнакомка.

– Нет, нет… Конечно же, не Роза, – замахал руками Мишка. – Значит – Сара!

– Я – Сара?..

– Нет, не то, – изображая задумчивость, Мишка постучал пальцами по лбу. – Знаю! – улыбнулся он. – Вас зовут Клара!

– Вы уверены? – В голосе незнакомки все еще слышалось сомнение. Но она как будто уже готова была согласиться.

– Несомненно! Это ваше имя!

– Клара, – повторила незнакомка. И – еще раз: – Клара, – как будто пробуя имя на вкус. – Клара… Мне нравится.

От радостного возбуждения Мишка-Нож едва не подпрыгивал на месте. Он чувствовал, как у него чесалось под коленками. Но чесаться в присутствии дамы, конечно же, моветон. Это было понятно даже Мишке. Поэтому Мишка терпел. Терпел изо всех сил.

– Могу я поинтересоваться, что привело вас в наши края? – спросил Мишка и радостно улыбнулся – эк, как завернул! Самому понравилось!

Незнакомка, которая теперь звалась Кларой, посмотрела по сторонам. Большие солнцезащитные очки скрывали половину ее лица вместе с эмоциями. Но, судя по несколько угловатым движениям, она была растеряна.

– Наверное, вы здесь по делу? – пришел на помощь новой знакомой Мишка-Нож.

– Нет… – Клара закрыла зонтик и сунула его под мышку. – Дело я уже сделала.

– Значит, вы здесь на прогулке? Так сказать, с ознакомительными целями?

– Да, я просто гуляю… – Клара будто оборвала фразу, не закончив.

– Я так понимаю, вы впервые в Развеселом квартале?

– Да, прежде я здесь не была…

– У вас есть какой-то определенный план? Или – цель?

– Цель?.. – Клара задумалась.

И думала она так долго, что Мишка-Нож решил прервать затянувшуюся паузу.

– Ну, в конце концов, можно ведь и так прогуляться. Без всякого смысла.

Клара резко вскинула голову.

– Смысл должен быть непременно, – отчеканила она, как гвоздем по наковальне.

– Ну конечно, – не стал спорить Мишка. – Без смысла – это что ж за дела такие?

– Так в чем же смысл? – спросила Клара.

У Мишки не было ответа на этот вопрос. Поэтому он решил перевести разговор в иное русло.

– Вы интересуетесь книгами? – спросил он, глядя на книжную лавку Иванова.

– Нет.

– Тогда, наверное, вы увлекаетесь искусством. Здесь неподалеку находится мастерская скульптора Безрукова. Если хотите…

– Нет.

– Театр?

– Нет.

– Музыка?

– Нет.

– Петушиные бои?

– Не сегодня.

– Тогда, может быть, по пивку?

– По пивку? Что это значит?

Мишка-Нож понял, что ухватил за хвост удачу. И главным сейчас было ее не упустить. Действовать следовало настойчиво, но аккуратно. Не забывая о таких понятиях, как деликатность и стиль.

– Ну как же, – Мишка едва не приплясывал от нетерпения. – Это, в смысле, время провести… Так, чтобы душевно… И с пользой для дела… Ну, в смысле, чтобы все по-людски, значит…

– По-людски? – быстро переспросила Клара.

– Конечно, – гордо выпятил грудь Мишка. – Что ж мы звери, что ли? У нас все по-людски. Даже ежели…

– Я хочу все по-людски! – перебила Клара.

– Прошу! – Мишка-Нож повернулся к девушке бочком и предложил ей согнутый кренделем локоть.

Поскольку Клара не решалась взять кавалера под руку, Мишка сам сделал все как надо. Но – деликатно. После чего вместе с дамой двинулся вдоль улицы, гордо поглядывая по сторонам на разинувших от изумления рты обитателей Развеселого квартала. Которые отказывались верить собственным глазам. Чтобы такая краля, да с Мишкой-Ножом, да под руку!..

Быть такого не может!

Иллюзия! Морок! Обман зрения! Тотальное умопомрачение! Сеанс массового гипноза!..

Да все что угодно!..

Толкните меня! Ущипните! Врежьте по уху! Дайте как следует пинка под зад!..

Чтобы я наконец-то очнулся! Пришел в себя! Увидел мир таким, какой он есть!..

Иначе рот мой так навсегда и останется разинутым!..

Мишке до всего этого не было дела. Он был горд и счастлив. Надут и расфуфырен, как индюк в брачную пору. На него смотрел весь Развеселый квартал. И ему завидовали все!

Все!

Включая вдов и сирот. Потому что каждый мечтал оказаться на его месте. И это была тема, которая еще не один день будет обсуждаться, перемалываться и обкатываться на всех углах и перекрестках Развеселого квартала.

Само собой, Мишка делал вид, что ничего вокруг не замечает. А если и замечает, то не понимает, что это он всему причиной.

– Посмотрите направо, – рисовался он пред спутницей. – Вы видите перед собой дом, в котором родился Габриэль Гарсия. Да, да! Тот самый знаменитый Габриэль Гарсия, написавший роман «Сто дней до приказа»! Величайшую, так сказать, книгу современности, по сей день остающуюся в списках бестселлеров! Роман, переведенный на все языки Мира-На-Оси, включая клинопись хуну и узелковые письмена бибилатов. А в Бедламбесе роман был признан экстремистским, подрывающим моральные устои общества, и на том основании запрещен. Многие не в курсе, что Гарсия родился и провел свои детство и юность в Развеселом квартале. А те, кто знают, почему-то отказываются в это верить. Вы читали «Сто дней до приказа»?

– Нет.

– А другие книги Гарсии?

– Нет.

– Ну, честно признаться, я их и сам пока не читал. Но тем не менее факт остается фактом, мы с вами идем по улице, по которой когда-то ходил величайший писатель Мира-На-Оси!

– По-людски?

– Что? – не понял Мишка.

– Мы идем по-людски?

Вопрос показался Мишке несколько странным. Судя по всему, Клара была та еще штучка. Так что ожидать от нее можно было всего, чего угодно. Поэтому, ничтоже сумняшеся, Мишка-Нож брякнул:

– Конечно, по-людски… А то как же?

И в самом деле, как же еще? Вне зависимости от того, что имела в виду Клара.

– А теперь обратите свой взор направо. Видите здание с круглой крышей? Примерно сто пятьдесят лет тому назад в этом здании был открыт первый в Централе публичный террариум. Коллекция насчитывала около трехсот видов различных гадов. Заведение пользовалось необычайной популярностью. Люди ходили туда не только затем, чтобы посмотреть, каких тварей способна создавать природа, но и просто так, отдохнуть, попить кофея, поболтать. В террариуме назначались свидания, заключались браки, справлялись юбилеи. Одно время террариум был самым модным местом для встречи нового года. Пригласительные билеты на празднование невозможно было достать ни за какие деньги, только по блату. По очень большому блату. Однако в год своего столетия террариум переехал в новое благоустроенное помещение, расположенное на территории нынешнего зоопарка. А в здании разместился квартальный участок револьверос – по сути, тот же гадюшник… Вам интересно то, что я рассказываю?

– Очень интересно, – ответила Клара, даже не взглянув на спутника. – Но я хочу по пивку. Что по-людски.

– Мы уже пришли, – улыбнулся Мишка-Нож. – Кстати, вот еще одно примечательное место! – Мишка указал на дверь, мимо которой они проходили. Самая обыкновенная дощатая дверь, на которой желтой краской был нарисован раскрытый зонт. – Знаете, что это такое?

– Нет.

– Первый общественный туалет! Можете мне не верить, но это исторический факт! Первый общественный туалет был открыт в Развеселом квартале. Произошло это всего-то восемнадцать лет тому назад. Одновременно с вводом в строй третьего кольца монорельса. Казалось бы, подумаешь, общественный туалет. Но как это изменило всю нашу жизнь! С тех пор были открыты сотни, если не тысячи общественных туалетов по всему Централю! Сегодня мы просто не можем представить себе жизнь без общественных туалетов! Даже несмотря на то, что Городской Совет сделал их платными, решив, что это станет хорошим подспорьем для городского бюджета. А чтобы деньги не разворовывались кем попало, была введена государственная должность Главного Смотрителя Общественных Туалетов Централя. Теперь Бургомистр точно знает, кто ворует деньги из общественных туалетов. И, должно быть, деньги немалые, поскольку за два года, что существует эта должность, с нее были смещены и посажены семеро Главных Смотрителей Общественных Туалетов. Говорят, ни в одной другой отрасли нет такой текучки кадров. В настоящее время двери всех общественных туалетов Централя помечены стилизованным изображением открытого зонтика. Есть много версий, объясняющих происхождение этого символа. От ернической бытовой до мистической. Но что бы ни говорили всевозможные знатоки и исследователи, дело в том, что самая первая дверь самого первого общественного туалета в Развеселом квартале была сколочена из старых ящиков, на одном из которых был нарисован раскрытый зонтик. Это означало, что находившийся в ящике продукт боялся сырости… Вам это не интересно?

– Нет.

– Почему?

– Я не ворую деньги из общественных туалетов.

– Ну, я как бы тоже нет…

– Так «нет» или «как бы»?

– Ну… Собственно, мы уже пришли.

Мишка-Нож решил не скупиться и привел новую знакомую в самый дорогой и модный паб во всем Развеселом квартале. Назывался паб «Время от времени». Почему? Да кто ж это знает? Встречаются и куда более чудные названия. И не только в Развеселом квартале. Вам бы хотелось покидать кости в казино «Последняя надежда»? Или посетить стоматологическую клинику «Зуб за зуб»? А может, увидев вывеску «Народный Фронт», вы сразу догадались бы, что это пельменная, и тут же возжелали бы в ней отобедать? «Время от времени» – определенно не самое плохое название для паба. Тем более что паб действительно был очень хорош.

Это было заведение, рассчитанное на солидных, в меру респектабельных клиентов, желающих в спокойной обстановке вкусно поесть и выпить хорошего пива. Меню было в основном традиционно мясное. Пиво же – едва ли не со всех концов Мира-На-Оси. Хозяин паба сделал простой, но оказавшийся весьма удачным ход. Во время ремонтных работ в помещении он не стал прятать все коммуникации, а наоборот, выставил их напоказ, раскрасив разными цветами. Водопроводные трубы, радиаторы центрального отопления и вентиляционные короба превратились в детали изысканного и необычного дизайна. А развешанные по стенам картины пока что малоизвестного, но очень талантливого художника, скрывающегося под псевдонимом Пузырь, лишь усугубляли атмосферу потусторонности. Пузырь рисовал очень странные картины. На которых ничего невозможно было разглядеть. Но при этом действовали они на зрителей завораживающе. Пузырь уверял, что так выглядел бы наш мир, будь он трехмерным.

Посетителей было немного, и Мишка-Нож попросил посадить их с Кларой за самый дальний столик. Чтобы никто не мешал – Мишка многозначительно подмигнул распорядительнице в зале. Но та даже бровью не повела – она знала свое дело лучше, чем мог представить себе Мишка.

Мишка заказал себе и Карле по большому стейку средней прожарки, кувшин красного экваториального пива – оно было чуть крепче обычного, что в данной ситуации, как полагал Мишка, было именно то, что надо, – и стопку лепешек с мясной начинкой.

Пока мясо жарилось, Мишка разлил пиво в бокалы и завел с Кларой непринужденный разговор. Во всяком случае, так ему самому это представлялось. На самом же деле это был пространный и довольно-таки несвязанный монолог ни о чем и одновременно обо всем на свете. У всякого, кто попытался бы вникнуть в суть этой всеобъемлющей речи, похожей на реку киселя, скоро случился бы приступ паники, как у увязшей в этом самом киселе мухи. Но Клара вела себя на удивление спокойно и почти непринужденно. Она либо вообще не слушала, что говорил Мишка, либо не принимала это всерьез. В любом случае, она не пыталась понять, что именно он говорит.

Свой зонтик Клара положила на свободное кресло. Но куртку снимать не стала. И очки, как и прежде, скрывали ее глаза.

Пиво она лишь пригубила. Так что Мишка-Нож в одиночку и, надо сказать, довольно быстро приговорил кувшин экваториального. И тут же незамедлительно заказал второй.

Вообще-то, Мишка-Нож пил немного. Да и до пива был не любитель, предпочитая, если уж приходилось, более крепкие напитки. Но сегодня пиво пошло у него исключительно хорошо. Должно быть, все дело было в замечательной слушательнице. Быть может, не самая внимательная, она тем не менее не перебивала и не задала вопросов. И, что самое главное, не оспаривала ничего, что бы ни говорил Мишка. Даже когда он нес полную околесицу, Клара с невозмутимым выражением лица лишь изредка тихонько кивала. Мишка говорил почти без остановки. Лишь время от времени он делал паузу, чтобы смочить горло. И чем чаще он это делал, тем больше хотелось ему сказать. А чем больше он говорил, чем чаще прикладывался к бокалу с пивом.

Когда принесли мясо, Мишка уже приканчивал третий кувшин. Речь его была уже довольно бессвязной, но слова он пока еще произносил вполне внятно. Есть он уже не хотел, но заказал еще кувшин пива.

– Я говорил… – Мишка опустил голову и задумался. – О чем я говорил?.. – Он посмотрел на Клару. – Ты не помнишь?..

– Помню, – спокойно ответила та.

– О чем?

– Об овощах.

– К чему бы это?..

– Ты хотел знать, не вегетарианка ли я.

Клара отрезала кусочек ароматного стейка и отправила его в рот.

– И что ты ответила?

– Нет.

– Это хорошо, – кивнул Мишка-Нож.

– Почему?

Клара отрезала еще один кусочек мяса.

Мишка-Нож задумался над вопросом. Но скоро нашел ответ.

– Так мы скорее найдем общий язык.

– Ты собираешься идти искать язык?

– Непременно!

– Чей?

– Да хоть чей!.. В конце концов, возьмем да закажем!.. Эй, дорогая! – Мишка махнул рукой официантке. – У вас есть язык?

– Заливной, – ответила та.

– Будешь заливной язык? – спросил Мишка у Клары.

– Нет.

– Язык мы не будем, – Мишка удрученно посмотрел на официантку и разочарованно развел руками. – Во такие, вишь ли, мы. Не хотим языка и все тут!..

– Что-нибудь еще? – вежливо осведомилась официантка.

– Еще?.. – Мишка-Нож наморщил лоб. – Точно! Еще пива!

Официантка бросила взгляд на уже стоявший на столе полный кувшин. Но ничего не сказала. И вскоре рядом с первым появился второй кувшин пива.

– Видишь! – гордо указал на кувшины Мишка. – Все моментом!.. Бабочкой… То есть – мухой… А знаешь, почему?..

Он наполнил бокал, частично пролив пиво на стол, и залпом выпил.

– Почему? – без особого интереса спросила Клара.

– Потому что меня здесь уважают! – Мишка вновь наполнил бокал, не забыв и стол окропить. – А знаешь, почему?

– Почему?

– Потому что я всегда исправно плачу за свою выпивку! – Мишка-Нож вытащил из кармана пригоршню мятых купюр и кинул их на стол. – Сам плачу!.. Понимаешь?.. Могу себе это позволить!.. Да! Могу!

По натуре своей Мишка-Нож не был бузотером. И голос ежели и повышал, то исключительно символически. С расчетом на театральный эффект.

Клара взяла мятую купюру в десять грандов, разгладила ее о край стола, прижала по углам пальцами и посмотрела так, будто собиралась предъявить Мишке обвинение в изготовлении фальшивых банкнот.

– Это деньги?

– А что, не похоже? – Мишка-Нож криво усмехнулся и хлебнул пива.

– Зачем?

– Что значит зачем?

– Зачем они нужны?

– Ну, даже и не знаю… – озадаченно пожал плечами Мишка-Нож. Он сообразил, что Клара собирается перевести разговор в философскую плоскость. И в принципе был не против. Вот только туман в голове мешал ему сосредоточиться и собраться с мыслями. – Вообще-то, деньги – это очень полезная штука…

– Для кого?

– Для тех, у кого они есть, разумеется.

– А что они могут?

– Все!

– Все?

– Ну почти все!

– А что они не могут?

– Кое-что.

– Например?

Мишка-Нож задумался. Определенно было что-то, чего невозможно было получить даже за все деньги мира. Ну просто не могло не быть. Нужно было только сосредоточиться и как следует это обдумать… Думать о деньгах, а не о белой обезьяне…

Мишка-Нож задумчиво взял в руку бокал и попытался сделать глоток. Бокал оказался пуст. Мишка чертыхнулся и долил в него пива.

И тут Мишку осенило.

– Деньги не могут воскресить мертвого!

– Это плохо, – качнула головой Клара.

– Ну, не знаю… – все так же задумчиво Мишка-Нож глотнул пива. – Представляешь, сколько вокруг было бы народу, если бы можно было воскрешать мертвецов? – Мишка-Нож хохотнул. – Не протолкнуться!.. А в пабе стояла бы очередь за пивом… Да, были бы проблемы… Но с другой стороны…

Мишка-Нож внезапно умолк. Потому что забыл, с чего начал. Он посмотрел на валявшиеся на столе смятые купюры. Одну банкноту Клара все еще держала прижатой к столу.

– В общем, деньги – штука нужная, – нашел что сказать Мишка-Нож. – Деньги кого хошь сделают человеком!

– Правда?

Клара взяла со стола мятую купюру в двадцать грандов и разгладила ее ребром ладони.

– Конечно! – убежденно кивнул Мишка-Нож.

– И много для этого нужно денег?

Клара быстро собрала со стола все гранды и сложила их в стопочку.

– Ну, в общем, чем больше – тем лучше… Мне так кажется.

– А у тебя еще есть?

– Полно!

Широким царственным жестом Мишка-Нож выкинул на стол небольшую пачку стограндовых купюр, скрепленную поддельно-золотым денежным зажимом с гравировкой в виде свернувшегося дракона.

– Я могу это взять? – указала на деньги Клара.

– Доставь мне удовольствие, красавица, – криво усмехнулся Мишка-Нож.

Клара взяла деньги и быстро, как кассир со стажем в добрых три десятка лет, пересчитала банкноты.

– Этого достаточно для того, чтобы стать человеком?

– Для начала – хватит, – махнув рукой, Мишка-Нож откинулся на спинку кресла.

– А потом?

– Ну, деньги – они повсюду! – Мишка-Нож взмахнул кончиками пальцев. – Нужно только уметь их находить.

– Это трудно?

– Да нет… Не думаю… Просто не у всех это получается… Точно – не у всех… Но, с другой стороны, если как следует подумать… – Мишка-Нож прижал указательный палец к середине лба. – Если бы у всех это получалось, тогда бы денег на всех не хватило!.. А?.. Точно!..

Мишка-Нож схватил кувшин и опрокинул его над бокалом. Кувшин оказался пуст.

– Вот-те!.. Нужно еще пива заказать!..

Мишка приподнялся со своего места, чтобы позвать официантку.

– Я закажу, – жестом усадила его на место Клара.

– Да?.. Ну что ж…

Мишка-Нож беспомощно всплеснул руками и уронил голову на грудь. Он готов был уснуть, но мысль о прекрасной незнакомке не позволяла ему так поступить. Он был порядочным человеком. Во всяком случае, считал себя таковым. А порядочный человек если уж привел девушку в паб, то должен был потом и проводить ее домой. Ну да, так полагалось. Так поступали все порядочные люди в Развеселом квартале.

Клара поднялась на ноги, спрятала деньги в карман и взяла под мышку зонтик.

Приподняв голову, Мишка-Нож посмотрел на нее долгим, задумчивым, ничего не понимающим взглядом.

– Зачем тебе зонтик? – поинтересовался он.

– Я всегда ношу его с собой, – ответила Клара и пошла к выходу.

– Человек, с которым я пришла, хочет еще пива, – на ходу сказала она официантке.

Глянула на себя в зеркало, висевшее у двери, девушка улыбнулась и вышла на улицу.

Глава 9

За занавеской находилась небольшая комнатка, тускло освещенная двумя ночниками. На левой стене горел синий рожок, на правой – красный. Создавалось впечатление, что комната разделена надвое. Это была придумка хозяина. Меняя яркость ночников, он создавал иллюзию, будто одна часть комнаты больше другой. Или – наоборот. Чисто психологический эффект, с помощью которого во время переговоров легко заставить несговорчивого клиента вдруг почувствовать себя загнанным в угол. Или – прижатым к стенке.

На синей половине комнаты стояла деревянная кадка, в которой торчал большой развесистый фикус. Под сенью фикуса, на круглой одноногой стойке сидела белая, но в свете ночника казавшаяся синей, морская свинка. Зверек сидел неподвижно, точно чучело. Но глазки его живо бегали по сторонам и усики то и дело заинтересованно вздрагивали. Очень милая свинка по имени Христофор.

На красной половине располагался открытый стеллаж, нижние полки которого были заняты папками с файлами, а верхние – сувенирами и именными подарками. В дальнем углу стоял небольшой конторский столик, за которым сидел хозяин.

Хозяин в полном смысле этого слова. Он владел не только этой двухцветной комнаткой, но и всем зданием, фасад которого, между прочим, выходил на оживленную улицу Трех Обезьян. И располагалось за этим фасадом одно из самых привлекательных для туристов заведений.

Во всем Холопене другого такого не было.

Это уж точно.

Называлось оно «Салон Оккультных Услуг Алистера Кроули».

Как и обещала вывеска, салон предоставлял посетителям полный спектр оккультных и околооккультных услуг. В соответствии с прейскурантом. Массаж и педикюр – за отдельную плату.

Когда-то в Мире-На-Оси магия была распространена почти повсеместно. Специалисты в этой области пользовались всеобщим почетом и уважением. Никому даже в голову не приходило, что ведьм и колдунов стоило бы, возможно, жечь на кострах. Однако с началом эпохи научно-технической революции интерес к магии начал падать и вскоре свалился ниже нулевой отметки. В самом деле, ну кому теперь нужны сложные, трудновоспроизводимые, малоэффективные, да к тому же порой еще и дурно пахнущие магические процедуры, когда все то же самое можно получить, просто нажав кнопку? Как сказал в своей знаменитой лауреатской речи Александр Шульман, один из изобретателей преобразователя силы Шмица-Шульмана: «Открытие гранулированного источника силы убило магию. Но никто об этом не знал до тех пор, пока мы с Генрихом Шмицем не собрали свой первый преобразователь!»

И после этого Мир-На-Оси долгое время прекрасно обходился без магии. Магия сделалась чем-то полузабытым и неимоверно скучным. Как старый дедов сундук на чердаке, покрытый слоем пыли и паутины. Каждый раз, когда он попадается на глаза, думаешь о том, что надо бы посмотреть, что там внутри, и каждый раз понимаешь, что нет ни малейшего желания этим заниматься. Ну в самом деле, что там может быть интересного?

Кроули оказался первым, кто почувствовал, что пришел момент! Он щелкнул пальцами и сказал: «Вот оно! Самое время снова предлагать потребителям магические услуги». Но уже не в виде продукта повседневного спроса, а как экзотический, очень редкий, а потому и дорогостоящий товар! Как спичечные этикетки, ныне ставшие объектами пристального внимания коллекционеров, готовых платить за эти прежде никому не нужные кусочки бумаги немалые деньги.

И идея Кроули сработала!

Туристы толпами валили в «Салон Оккультных Услуг» только ради того, чтобы взглянуть на то, как работают истинные маги и чародеи. Хотя, сказать по секрету, их-то как раз в заведении Алистера Кроули и не было. На Кроули работали отличные менеджеры и безупречные лицедеи, которые умели продать наивным туристам именно то, что те и хотели – уверенность в том, что они стали свидетелями истинного чуда. Увы, не всякий маг на такое способен.

Итак, звали хозяина Алистер Кроули. Но имя это было не настоящее. Как и всякий орк, приехавший в Централь, он взял себе псевдоним. Вполне соответствующий выбранной им области деятельности. Кроули был одним из умнейших, достойнейших и уважаемых орков. Поэтому-то все прочие орки Централя, ежели вдруг у них возникали проблемы, серьезные проблемы, а не те, что решаются после опохмела, шли за советом к Кроули.

Невысокого роста, широкоплечий и коренастый, как и все орки, Кроули основательно поработал со стилистами и модельерами, выбирая себе подходящий имидж. Длинные черные волосы он гладко зачесывал назад и слегка бриолинил. Почти никогда, даже ночью в помещении, он не снимал каплевидные солнцезащитные очки в тонкой металлической оправе. Скулы и подбородок Кроули оттеняла аккуратно подбритая трехдневная щетина. На ногах у него всегда были остроносые сапоги на высоком каблуке из змеиной кожи. Узкие черные джинсы, черная кожаная куртка на молнии и надетая под нее темная майка с оскаленным черепом и надписью «НАТЕ!!!» завершали образ владельца «Салона Оккультных Услуг». Клиенты были от него в восторге. Они видели перед собой именно то, что и хотели увидеть.

– Заходи, Мара, заходи.

Кроули достал из-под стола баллончик с ароматизатором и брызнул вверх. В комнате запахло фиалками. Морская свинка Христофор недовольно задергала усами.

Шенгенка опустила взгляд. Будто пристыженно.

– Я бы не посмела беспокоить вас, почтенный Кроули…

– Присаживайся, Мара, – спокойно, не повышая голоса, перебил ее хозяин.

Не поднимая взгляда, Мара быстро сделала шаг вперед и села на самый краешек стула, стоявшего по другую сторону стола.

– Хочешь чаю или кофе?

– Благодарю вас, почтенный Кроули…

– А кваса? Или, может быть, молока?

– Спасибо, но…

– Я так и не понял, что ты будешь пить?

Мара подняла взгляд на орка в кожаной куртке и тут же снова опустила.

– Почтенный Кроули…

Орк снял трубку стоявшего на столе телефона.

– Стакан ледяного чая с лимоном и ежевикой… Как на счет мяты? – обратился он к гостье. Мара отрицательно затрясла головой. – Нет, мяты не нужно… И поживее.

Кроули положил телефонную трубку. Провел кончиками пальцев по клавиатуре вычислителя.

– Мара, как давно мы с тобой знакомы?

– Точно и не скажу, почтенный Кроули…

– Ага, – усмехнулся орк. – Имеешь в виду, что обычно так долго не живут…

В комнату вплыла высокая, статная блондинка с прямыми волосами до пояса, в серебристом, облегающем тело платье. В руках она держала небольшой круглый поднос с высоким запотевшим стаканом. Девушка молча подошла к столу, поставила стакан перед гостьей и так же молча удалилась.

Кроули снял очки и чуть подался вперед.

– Мара, мы знаем друг друга с младенчества. А ты обращаешься ко мне, как… – запнувшись, он снял очки и взмахнул ими. – Как к ратману какому-нибудь!.. Можешь ты называть меня просто Алистером?

– Почтенный Алистер…

– Просто Алистер, Мара! Алистер – и все!

– Я не смею… – едва слышно пролепетала шенгенка.

– Край мира, Мара! – в сердцах выругался орк. – Не ставь меня в глупое положение! Прошу тебя!

– Вы такая известная личность…

– Обратная сторона додекаэдра! – всплеснул руками Кроули. – Все дело в том, что я управляю этим салоном, а твой непутевый муженек работает уборщиком в Желтом Доме? Так, что он, что я – оба бездельников обслуживаем!

– Если бы не ваша протекция…

– Ах, ты чувствуешь себя в долгу передо мной из-за того, что я вас туда устроил?

Шенгенка коротко кивнула.

– Забудь, Мара! – Кроули звучно постучал пальцем по краю стола. – Мы, шенгены, должны везде и всюду друг другу помогать! Мы все тут, в Централе, можно сказать, одна семья! Ну, за исключением нескольких отморозков, за поимку которых револьверос награду объявили. И если ты по-прежнему будешь называть меня почтенным Кроули… Ты слышишь меня, Мара?

– Да, – едва слышно пролепетала шенгенка.

– Ну так подними голову! Посмотри на меня! – Кроули картинно, но не рисуясь, раскинул руки в стороны. – Я обычный парень! Такой же, как все!.. Давай, давай, Мара! А то мы только попусту время теряем!

Шенгенка осторожно приподняла голову. В душе у нее боролось столько противоречивых чувств, что она не знала, какому из них отдать предпочтение. Собственно, только в этом была причина ее растерянности.

– Выпей чаю, Мара! – Кроули указал пальцем на стакан, вокруг которого уже начал растекаться кружок воды. – Я же знаю, ты любишь ледяной чай. А у нас его отменно готовят.

Шенгенка послушно взяла стакан и сделала из него глоток.

– Ну вот, – улыбнулся, глядя на нее, хозяин. – Совсем другое дело! Это наш фирменный оккультный чай. Называется «Сым-Ту». Название я сам придумал.

– А что это значит? – Мара сделала еще глоток.

Напиток и в самом деле был замечательный.

– Понятия не имею! – развел руками Кроули. – Но посетителям нравится! Хотя и стоит он у нас в полтора раза дороже, чем в эльфийской лавке напротив. Но ведь у нас чай оккультный, – Кроули хитро подмигнул гостье. – Способствует проникновению в Седьмую Сферу… А от этих эльфов вообще спасу нет! Подобрали под себя чуть ли не все предприятия общественного питания! Да и ладно бы, если бы кормили нормально! А то ведь они – ты только представь, Мара! – даже сардельки норовят вегетарианскими сделать!

Шенгенка хихикнула, прикрыв рот ладошкой.

– Ну вот! – довольно улыбнулся Кроули. – Наконец-то я тебя узнаю. Я бы тебя в трактир пригласил. Тут, неподалеку, есть неплохой. Эти остроухие до него еще не добрались. Держит трактир один мужичок из Байтостана. Рыбу на углях готовит – объеденье! – Орк чмокнул сложенные вместе кончики пальцев и с тоской посмотрел на Мару. – Так ведь ты же все равно не пойдешь?

– Я хотела домой засветло вернуться, – извиняясь улыбнулась шенгенка.

Кроули глянул на часы.

– Уже не успеешь. Ну да не беда, я вызову для тебя такси.

– Нет! – протестующе вскинула руку Мара.

– Да, – спокойно возразил Кроули. – Я не принимаю отказа. В противном случае я вообще отказываюсь о чем-либо с тобой говорить. Подумай сама. Ты ставишь меня в крайне глупое положение.

– Я…

– Пей чай, Мара.

Шенгенка послушно припала губами к стакану.

– И не переживай по пустякам, – Кроули улыбнулся. – Все будет хорошо, Мара. Раз уж ты ко мне пришла – я тебе это обещаю.

– Ох, не знаю. – Мара с озабоченным видом покачала головой и поставила на стол пустой стакан.

После чая ей и в самом деле сделалось лучше. Сердце в груди перестало колотиться как сумасшедшее. Мысли в голове уже не путались. Язык не прилипал к сухому небу. Она почувствовала себя спокойнее и увереннее. Самую малость. Но и это уже было неплохо.

– Так что у тебя стряслось?

Кроули надел очки. Так ему было удобнее говорить о деле.

Сидя в кабине грузовичка гнома Визеля, Мара всю дорогу думала, как лучше начать этот мучительный, крайне неловкий для нее разговор?

– Боюсь, у меня проблема… – Это было лучшее из того, что пришло ей в голову.

Глава 10

За ужином Гиньоль просмотрел документы, что, шмыгая носом, вручила ему Мадлона. Два благодарственных письма от бывших клиентов. Приглашение прочитать лекцию в Обществе пробуждения бобров; тема выступления – на усмотрение лектора. И короткие, но, как всегда, емкие справки, составленные самой Мадлоной по просьбе Гиньоля, позвонившего ей из Академии. Гиньоля интересовали следующие вопросы: основополагающие принципы теории суперструн, идея элегантной вселенной, биография Джерри Ли Льюиса, угроза инопланетного вторжения и библиография отечественной фантастики. Причину своей внеплановой депрессии девушка объяснить не смогла. Должно быть, вчера вечером посмотрела фильм с плохим концом, решил Гиньоль. Обычно так всегда и случалось.

Отужинав, Гиньоль прихватил заметки Мадлоны и поднялся на второй этаж, в комнату Франтишека.

Франтишек Йи сидел в сделанном на заказ кресле, занимавшем полкомнаты, и задумчиво глядел в потолок. По животу его бегали волнистые попугайчики – Му, Ма и Титикака, – собирая оставшиеся после ужина крошки.

– Как дела, Франц?

Гиньоль вытянул из-под стола табурет с круглым вращающимся сиденьем и устроился на нем.

Франтишек скосил левый глаз на приятеля.

– Что в Академии?

– Серьезная проблема.

– Насколько серьезная?

– Настолько, что я взялся за ее решение.

– Да неужели? – Франтишек повернул голову и посмотрел на Гиньоля двумя глазами. – Излагай!

– Сегодня поутру два студента, поднявшись на вершину Лысой горы, обнаружили там рояль.

Франтишек приподнял кисть левой руки и направил на Гиньоля толстый, как сарделька, указательный палец.

– Которого там не должно быть!

– Точно, – кивнул Гиньоль.

– Но рояль – это еще не проблема.

– Если это обычный рояль. Но если на нем имеется золоченая табличка, извещающая, что сей рояль преподнесен в дар Городскому Совету Централя не кем-нибудь, а самим Джерри Ли Льюисом, то это уже проблема.

Франтишек вытянул из-за подлокотника специальную палочку с загнутым концом и принялся чесать ею между лопаток.

– Так-так-так-так-так! – быстро, возбужденно защелкал он языком. – Концерт Джерри Ли Льюиса на Лысой горе, как я понимаю, не планировался!

– Ты, как всегда, проницателен, – согласился Гиньоль.

– Что же мешает Ректору просто спустить рояль с горы?

– То, что рояль является собственностью Городского Совета.

– И что с того? Ректор ведь, как я понимаю, никак не связан с этой историей?.. Или?..

– Нет-нет, Ректор заверил меня, что понятия не имеет, каким образом рояль оказался на горе. И я склонен ему верить.

– Так в чем же дело?

– Господин Бей-Брынчалов опасается, что его недоброжелатели в Городском Совете, число каковых, как я понимаю, превышает критическое, могут использовать эту историю для того, чтобы подмочить его репутацию. А то и вовсе сместить с должности Ректора Центральной Академии.

– Ах вот оно как.

– Именно.

– Так чего же проще! Нужно уничтожить рояль! Разломать на мелкие кусочки и сжечь! То, что не сгорит, – закопать в землю!

Франтишек был убежденным сторонником простых и радикальных решений.

– Дело вовсе не такое простое, как может показаться! – Гиньоль азартно щелкнул пальцами. – Ситуация осложняется тем, что к тому времени, когда информация о рояле на Лысой горе дошла до Ректора, кое-кто об этом уже узнал. А некоторые самолично видели злосчастный музыкальный инструмент. В случае, если произойдет утечка информации, это уж точно поставит крест на карьере Бей-Брынчалова. Он ведь не просто сокрыл раритетный инструмент, похищенный из Желтого Дома, но уничтожил его.

– Так-так-так-так-так! – Франтишек палочкой подтянул поближе к себе лежавшую на столе открытую пачку овсяного печенья, вытащил одно и принялся сосредоточенно жевать. – Получается, что рояль нельзя уничтожить, но нельзя и вернуть его с извинениями Городскому Совету.

– Да, вот такая закавыка, Франц.

– Так-так-так-так-так! – Крошки печенья сыпались на живот толстяка. Попугайчики, радостно чирикая, склевывали их. – Какие меры предприняты на данный момент?

– Студенты, обнаружившие рояль, и те, кому они успели об этом рассказать, отправлены на картошку.

– Куда?

– Чистить картошку на кухню. Такая уж в Центральной Академии практика. Обычно туда отправляют нарушителей дисциплины и неуспевающих студентов. Начистить картошки на всю Академию – дело непростое. Те, кто не выполняют норму, получают дополнительное взыскание. Как мне объяснили, застрять там можно очень надолго. Есть такие бедолаги, которые уже не первый год своей учебы не могут выбраться с кухни. Хотя кому-то, говорят, это даже нравится. В конце концов, они ведь, как и все, получают диплом. Правда, по специальности «Прикладная кулинария». В общем, на какое-то время наиболее возможный источник утечки информации перекрыт. Впрочем, от неприятных неожиданностей мы не застрахованы. Академия большая, за всеми не уследишь и не выяснишь, кому что известно.

– Известно, каким образом рояль попал на гору? – Франтишек, как чеку из гранаты, выхватил из пачки еще одно печенье.

– Это загадка, не имеющая на данный момент объяснения. Попасть на гору можно двумя путями. Либо на своих двоих по тропе, либо на фуникулере для высшего преподавательского состава. Фуникулер обслуживают два гнома и некто Гарик, полудурок с односторонней лоботомией. Все трое твердят, что ни на минуту не оставляли фуникулер без присмотра. Да это и не важно, поскольку загрузить рояль в вагончик фуникулера можно, только разломав его на части. Тропа же, ведущая на вершину горы, настолько узкая, что на ней двоим разойтись трудно. Если бы кому-то пришла в голову дурная идея втащить на гору рояль, ему пришлось бы сделать это в одиночку.

– Голем? – предположил Франтишек.

– Исключено. Голем большой, неуклюжий, и от него слишком много шума. Его заметили бы еще на подходе к горе. Здесь действовал кто-то быстрый, ловкий и чрезвычайно сильный.

– Известно, когда рояль пропал из ратуши Городского Совета?

– Если доверять Мадлоне, а мы ей, конечно, доверяем, никакой официальной информации о пропаже рояля не поступало. Своих информаторов я еще не успел задействовать.

– Так, значит, от нас требуется создать ситуацию, при которой Ректор смог бы официально заявить о том, что рояль Джерри Ли Льюиса, пропавший из Желтого Дома, объявился на территории возглавляемой им Академии, избежав при этом каких бы то ни было обвинений или даже упреков?

– Именно так, – подтвердил Гиньоль.

– У тебя уже есть идеи?

– Да. – Гиньоль протянул Франтишеку подготовленные Мадлоной бумаги. – Мы обвиним во всем космических пришельцев!

По выражению лица Франтишека можно было понять, что он ожидал услышать все что угодно, только не это. Более того, у него появились серьезные подозрения в том, что гениальный мозг Гиньоля перегрелся и начал давать сбои.

– Я правильно тебя понял? – Франтишек осторожно, будто боясь спугнуть скачущих по животу попугайчиков, указал пальцем на потолок. – Ты говоришь именно о них? Об обитателях иных миров?

– А что, разве плохая идея?

Франтишек озадаченно скривил губы.

– Не могу сказать, что плохая, – медленно изрек он. – Но… Не слишком ли дерзкая?

– Именно! – щелкнув пальцами, Гиньоль направил указательный на толстяка. – Дерзости! Вот чего нам в последнее время недоставало!

Франтишек все еще с сомнением покачал головой.

– Я, конечно, понимаю… И даже в чем-то готов согласиться… Но все же…

Так и не сформулировав до конца мысль, он заткнул рот печеньем.

– Прежде чем что-то сказать, выслушай меня внимательно. – Гиньоль, как фокусник перед трюком, показал ладони с растопыренными пальцами. Чтобы толстяк мог убедиться, что он ничего не прячет. – Тема космических пришельцев то и дело всплывает в средствах массовой информации. Причем практически по любому поводу. Когда к сказанному больше нечего добавить, в ход идут инопланетяне. Посмотри на вырезки из газет, собранные Мадлоной! Если принимать их всерьез, то получается, что во всех наших бедах виновны инопланетяне. Массовый падеж скота, проигрыш национальной сборной по настольному хоккею, отставка министра водопровода и канализации, слишком дождливый фебраль и слишком жаркий джун, трехглазый карп, выловленный деревенским мальчиком в пруду, коммерческий провал последней книги великого писателя-таксидермиста Федора Беликина, бесследное исчезновение писаря районной управы, в пух и прах проигравшегося накануне в карты, близнецы, которые, будучи двух лет от роду, внезапно заговорили на никому не понятном языке – все это и многое другое легко можно списать на злокозненные происки пришельцев из космоса. Так почему не повесить на них еще и похищение рояля? Инопланетяне стали устойчивым архетипом, закрепившимся в сознании наших сограждан и занявшим определенное место в субкультуре не только Централя, но всего Мира-На-Оси. Достаточно только воскликнуть: «Смотрите! Пришельцы!» и указать пальцем куда следует, и все увидят именно то, что им хочется видеть. Вернее, то, что мы хотим им показать. Вот так!

Гиньоль взмахнул кистями рук и подкинул ногтем невесть откуда появившуюся монетку.

– Архетип, говоришь… – Франтишек закинул палочку за спину и задумчиво почесал левую лопатку. – Ты собираешься списать похищение рояля на инопланетян?

– Нет-нет-нет! – взмахнул кончиками пальцев Гиньоль. – Мы предложим нашему клиенту правдоподобное и непротиворечивое объяснение того, как мемориальный рояль мог исчезнуть из ратуши Городского Совета и оказаться на Лысой горе.

– Ты полагаешь, наше объяснение будет настолько убедительным, что с ним все согласятся?

– С ним согласятся, потому что другого не будет.

Франтишек почесал палочкой-чесалкой кончик носа.

– А тебе не интересно, что произошло на самом деле?

– Нет, – не задумываясь, ответил Гиньоль.

– Совсем нисколечко?

– Франц, я – профессионал.

– А если вдруг…

– Именно поэтому никаких «вдруг» быть не должно! У нас есть идея. Осталось разработать план и воплотить его в жизнь. И на все про все у нас только три дня.

– Не слишком ли сжатые сроки? Мне кажется, неделя…

– Через три дня в ратуше Городского Совета состоится концерт Джерри Ли Льюиса. Полагаю, он захочет сыграть на своем рояле. И, если инструмента не окажется на месте, это будет форменный скандал. Сиречь исключительный повод для всех газет и новостийных каналов поднять шум и гам. После такого нам со своими инопланетянами до них уже будет не достучаться. Значит, мы должны обработать телевидение и прессу раньше!

– Но три дня?.. – Франтишек с сомнением поджал губы.

– Именно! – довольно улыбнулся Гиньоль. – Только три дня!

Такая уж была у Гиньоля натура. Чем задача труднее – тем ему интереснее. И спорить с ним было бесполезно.

– Хорошо. С чего начнем?

– Нам нужны консультанты.

– Специалисты по связи с прессой?

– Нет. Нам нужна парочка психов из… – Гиньоль нашел нужную страницу среди подготовленных Мадлоной справок. – Из Центра Угрозы Панспермии. Нам не помешает определенная наукообразность и авторитетная поддержка организации, чье название время от времени мелькает в прессе. Всерьез этот ЦУП никто не воспринимает, но в данный момент это не главное. Нам нужен кто-то, на кого можно ссылаться. ЦУП для этой цели вполне подходит. В качестве генератора безумных идей мы используем писателя-фантаста, не обремененного морально-этическими принципами. А то, знаешь, бывают такие, что при любом удобном и неудобном случае начинают рассуждать о высокой миссии литературы, роли писателя в жизни общества и прочей художественной галиматье.

– Такой нам не нужен?

– Конечно, нет! Мы же не собираемся проводить цикл публичных лекций для малограмотных и маргинальных слоев общества! Нам нужен настоящий фантаст! Человек, из которого идеи сыпались бы, как горох из порвавшегося мешка. И чем глупее – тем лучше.

– Ты не перегибаешь? – осторожно поинтересовался Франтишек.

– А как ты думаешь, что больше понравится журналистам? Эссе на тему универсальности основополагающих принципов теории неоднозначности или история о жестоких сексуальных экспериментах, что проводили инопланетяне над похищенной кинозвездой? По-моему, кинозвезда в бикини будет куда как привлекательнее смотреться на обложке журнала, нежели лысый старый гриб в запотевших очках и мятом халате.

– Разве были случаи похищения кинозвезд?

– Будут. Если в этом возникнет необходимость. И для этого нам нужен фантаст, умеющий с ходу придумывать дурацкие, но завораживающие глубиной своего идиотизма истории.

– Тогда нам нужен непризнанный гений.

– Скрупулезно подмечено!

– И Мадлона?..

– Мадлона уже нашла для нас героя! Скромного гения клавиатуры по имени Кимер Фанфанов. В общем зачете у него триста восемьдесят шесть романов и более тысячи рассказов.

– Край мира!

Испытывая острую потребность заесть недоумение, Франтишек сунул руку в пачку с печеньем. Но та оказалась пуста. Франтишек в сердцах смял пачку и запустил комок в корзину. Попугайчики недоуменно переглянулись и возбужденно зачирикали, должно быть, обсуждая странное поведение хозяина. Франтишек почувствовал неловкость.

– Будь добр, Гиньоль, подай новую пачку.

Наклонившись, Гиньоль открыл тумбочку, в которой Франтишек хранил свои запасы. Из тех, что, как сам он выражался, можно пожевать между едой.

– Овсяное, ванильное, медовое, шоколадное, с орехами, с изюмом, с цукатами?..

Франтишек наморщил лоб и задумался. Выбор был не простой. Есть обжоры, которые кидают в рот все подряд, особо не задумываясь над тем, что они едят. Франтишек был не из таких. Он знал, что еда должна быть созвучна мыслям и душевному состоянию того, кто ее вкушает. Иначе проку от нее никакого. Поэтому он и просил Туанону, чтобы в тумбочке всегда находилось не менее восьми сортов печенья. Ну и еще кое-какая мелочь вроде бисквитов, вафельных трубочек, шоколадных батончиков, мармелада и желейных палочек. Но только не лакрица! Вот чего Франтишек терпеть не мог, так это лакрицу!

– Пожалуй, с орешками.

Гиньоль кинул пачку печенья Франтишеку на живот.

– Осторожно! – встревоженно колыхнулся всем телом тот. – Птичек пришибешь!

Попугайчики увлеченно продолжали сплетничать о хозяине, даже не заметив угрозы, которой им чудом удалось избежать.

– Кимер Фанфанов… – Франтишек откусил половинку печенья и вдохновенно захрустел. – Триста восемьдесят шесть романов… Край мира!.. Где Мадлона его откопала? – Франтишек протянул Гиньолю пачку печенья. – Хочешь? – Гиньоль сделал отрицательный жест рукой. – Ну и где же публикуется наш гений?

– По большей части где придется, – Гиньоль вновь обратился к заботливо подготовленной Мадлоной справке. – «Похождения межпланетной бестии», «Монстр, который меня соблазнил», «Тысяча и одна ночь с пиратами Веги», «Тварь, прилетевшая с холодной планеты», «Я приду, чтобы вырвать твои щупальца», «Последняя битва за планету Кошмаров», «Кошмарники наносят ответный удар», «Звездный секс-десант», «Империя или смерть», «За воротами кровавой бани», «Миссия…»… Нет, ну это уже слишком! – Гиньоль кинул листок на стол.

Франтишек взял его и быстро пробежал взглядом.

– А это, часом, не порнография?

– Нет, это сексплотэйшн.

– А в чем разница?

– Разница примерно та же, что между вареным и сырым яйцом.

Франтишек удивленно приподнял левую бровь.

– Вареное яйцо можно разбить, не запачкавшись.

– А можно объяснить это, не прибегая к столь сложным аллюзиям?

– Мадлона уверяет, что книги Фанфанова совсем не так плохи, как утверждают их названия.

– Мадлона читала Фанфанова?

– По-моему, Мадлона читала все, что когда-либо было напечатано на сброшюрованной бумаге. Она говорит, что издатели нередко сами меняют названия книг, рассчитывая таким образом поднять их продажи. В общем, Фанфанов – это именно тот фантаст, который нам нужен: плодовитый, разноплановый и не спорящий с теми, кто платит за веселье.

– А кто сказал, что он захочет сотрудничать?

– Мы сделаем Кимеру предложение, от которого он не сможет отказаться.

Гиньоль загадочно улыбнулся.

– Серьезно?

– Первая и последняя рецензия на роман Фанфанова «Тварь в драных колготках» была напечатана пять лет назад в журнале «Грязное белье». В котором, кстати, был опубликован и сам роман. Полагаешь, у господина фантаста хватит дерзости отказаться от литературной премии Центральной Академии?

– Вот это я называю серьезным, продуманным подходом к делу, – уважительно наклонил голову Франтишек. – Хочешь печенье?

– Нет, – отказался Гиньоль.

Франтишек же продолжал усердно хрумкать одно печенье за другим. И не собирался останавливаться. Его желудок усваивал сахара, обеспечивая бесперебойную подачу питания активно работающему мозгу. Франтишек Йи готовился к схватке с хаосом повседневной жизни, который им с Гиньолем предстояло вновь на время обратить в порядок, чтобы поставить себе на службу.

Такая уж у них была работа.

Глава 11

– Боюсь, у меня проблема… – начала Мара.

И запнулась, не зная, как продолжить.

– Полагаю, что все же проблема не у тебя, а у твоего мужа, – пришел на помощь Кроули.

Мара молча кивнула.

– И насколько серьезна эта проблема?

– Даже и не знаю, – покачала головой Мара.

– Вопрос касается денег?

Мара задумалась.

Конечно, пропавший рояль стоил денег. Она представления не имела, сколько стоит рояль, но, по всей видимости, немало. И все же дело здесь было не в деньгах. Вернее, не только в деньгах.

– Не совсем, – сказала Мара.

– Мне уже интересно, – заерзал на стуле Кроули и нацепил очки.

Он не играл и не притворялся. Ему действительно было интересно. Есть особая категория разумных существ, которые сами себе создают проблемы. Постоянно. Самые немыслимые. Среди них муж Мары Алик был неоспоримым гранд-мастером. Его дурацкие выходки, оборачивающиеся большой бедой, не шли в сравнение ни с чем другим. Порой Кроули диву давался, как этому типу вообще удалось дожить до своих лет, не свернув себе шею? Другой бы на его месте уже раз десять успел бы нарваться на такие неприятности, что после забудешь обо всем, кроме больничной утки. А этот – ничего. Живет себе и радуется жизни. За жениной спиной.

Кроули с глубоким, искренним уважением относился к Аликовой жене. И с нетерпением ждал ее историю.

Мара начала издалека.

Она рассказала Кроули о великом пианисте Джерри Ли Льюисе. О том, как, выиграв очередной престижный конкурс, он на радостях, а может, так просто, сдуру, подарил свой рояль Городскому Совету. Рояль – он ведь, должно быть, немалых денег стоит. А в зале Городской ратуши он, все одно, стоит на манер мебели. Будто комод или стол какой. Самому-то Льюису рояль, должно быть, нужнее, чем ратманам. За все то время, что шенгены работали в Желтом Доме, Мара ни разу не видела, чтобы кто-нибудь этот рояль открывал. Бургомистр велел оркам только пыль с него стирать да медную табличку, на которой написано, что это за рояль, кем и когда подарен, шлифовать до блеска. И, в общем, все бы ничего, если бы неделю тому назад этот самый Джерри Ли Льюис, непонятно с какого перепугу, не изъявил желания сыграть на подаренном Городскому Совету инструменте. И – все! Ратманы зашуршали, завертелись, начали трендеть о своей любви к фортепианной музыке!.. Одним словом, все готовились к штатному, в меру пафосному мероприятию. Приглашали именитых гостей, зазывали прессу, закупали еду и питье для фуршета… В общем, все как полагается. Не больше и не меньше. Маре подобные мероприятия были уже не в новинку. Она точно знала, что и как нужно делать. Так что, казалось, и беспокоиться не о чем. Если б только…

Если б только…

– Ну, и что на этот раз учудил твой благоверный? – снова пришел гостье на помощь Кроули.

– Он создал кадавра, – едва вымолвила Мара.

И отвела взгляд в сторону.

Она глядела на синюю половину комнаты. И ей казалось, что даже морская свинка Христофор смотрит на нее с осуждением.

– Как? – недоумевающе переспросил Кроули. – Алик создал кадавра?

Он при этом, должно быть, еще и глаза вытаращил. Однако за темными стеклами очков этого было не видно.

– Ну, в общем, он не один это сделал, ему помогал его кузен Гена, – быстро-быстро, словно боясь, что ее остановят и не позволят досказать всю историю до конца, заговорила Мара. – И, как я догадываюсь, сама идея как раз Генке-то и принадлежит. Бургомистр велел этим двум олухам натереть как следует полы в зале, где стоит рояль. А им, видишь ли, было лень инструмент с места на место двигать…

– Стой, стой, стой! – будто испугавшись словесного напора, вскинул руки Кроули. – Так они, что же, рояль оживили?

– Рояль?

Мара представила себе оживший рояль, и ей сделалось нехорошо. В ее воображении рояль, сшибая стулья и вазы, носился по залу за Бургомистром, норовя ухватить этого достойного мужа за фалды. При этом он злобно хлопал крышкой, взмахивал ею, будто ворон крылом, и хищно скалил черно-белые клавиши. Да уж, картина была та еще! Будто из фильма Бунюэля! Какое счастье, подумала Мара, что эти двое недоумков до такого не додумались.

– Нет, они оживили манекен, который нашли в подвале, и велели ему убрать рояль.

Кроули снял очки и откинулся на спинку стула. Выражение лица у него было очень странное. Мара назвала бы его глупым, если бы не относилась к Кроули с глубочайшим уважением.

– И что дальше? – заинтригованным полушепотом спросил Кроули.

– Больше их никто не видел.

– Алика с Геной?

– Кадавра с роялем. А через три дня концерт. – Мара снова затараторила. – Приедет сам Джерри Ли Льюис. Приедет, между прочим, чтобы играть на своем рояле. А инструмента-то и нет! Скандал. Форменный скандал. В присутствии почетных гостей и прессы. Ну ладно, гости – они могут и фуршетом обойтись. А журналисты-то, как пить дать, обо всем напишут. Им сколько ни наливай, они все равно все помнят. А что не вспомнят, так то приврут…

– Стой! – прервал Мару Кроули. – Давай разбираться во всем спокойно и по порядку. Без спешки и суеты. Договорились? – Мара согласно кивнула. – Отлично! Итак. Когда это случилось?

– Вчера. Вчера поздно вечером. Когда в ратуше уже никого не было. Ну, в смысле, кроме нас, шенгенов. Но известно обо всем стало только сегодня, уже после обеда, когда явился Бургомистр и начал выяснять, куда подевался рояль.

– Надеюсь, Бургомистру про кадавра ничего не сказали?

– Какое там, – уголки губ Мары поползли вниз, как будто шенгенка собралась разрыдаться. – Хуже.

– Да куда уж хуже-то? – выразительное лицо Кроули сделалось недоумевающим.

– Эти олухи, чтоб им за край свалиться, заявили Бургомистру, что по их, видишь ли, соображениям, рояль ратман Студнев умыкнул.

Услыхав такое, Кроули не смог удержаться от смешка.

– А что? Хорошая идея! На Студнева все что хочешь можно списать. А с него все одно как с гуся вода. С таким-то папашей его никто не тронет. А если и тронет, так после о том пожалеет.

– Так-то оно, может, и так, – согласилась Мара. – Да только рояль все равно надо на место вернуть. А то ведь может обнаружиться в самом неподходящем месте. Да и кадавр где-то разгуливает. Потому я и пришла к вам…

– К тебе, Мара!

– К тебе, почтенный…

– Без этого.

– К тебе, Кроули…

– Мара, мы же договорились – просто Алистер!

– К тебе, Алистер…

Произнеся эти слова, шенгенка так и замерла с чуть приоткрытым ртом. Как будто удивляясь своей дерзости.

– Ну вот видишь, – ободряюще улыбнулся орк. – Все очень просто. Как много лет назад.

Мара глубоко вздохнула, как будто вынырнула из ледяной воды. И даже попыталась улыбнуться.

– Продолжай, – попросил Кроули.

– Я пришла к тебе за помощью, Алистер. Ты лучший знаток магии во всем Централе.

– Ну, это ты преувеличиваешь, – смущенно улыбнулся Кроули. – Я знаком с магией ровно настолько, насколько мне это требуется для работы. А все мои знания – вот они. – Орк погладил рифленую крышку процессорного блока стоявшего на столе вычислителя. – У меня огромная база данных, в которой собрано все, что так или иначе имеет отношение к магии, оккультизму или сверхъестественному. Но я использую эту информацию, только чтобы устраивать шоу для своих клиентов. Как практикующий маг – я полный профан. Твой муж, похоже, разбирается в этом гораздо лучше меня. Используй я все свои знания, я все равно не смог бы создать кадавра. Более того, я понять не могу, как Алику-то это удалось? В наше время действуют разве что только самые простые заклинания. Кулинарные да косметические. Все остальные практически утратили свою силу. Видишь ли, Мара, хорошее заклинание, как картина, имеет свой срок. Проходит время – и краски на холсте начинают тускнеть, покрываться патиной и осыпаться. Для того чтобы картина вновь ожила, ее необходимо отдать в руки опытному реставратору. В противном случае ее можно потерять навсегда. То же самое и с заклинаниями. В свое время практикующие маги постоянно подновляли их, приводили в соответствие с новым временем. Теперь же это стало никому не нужно. Искусство обновления старых заклинаний, так же как и изготовления новых, практически утрачено. Как языки, на которых никто не говорит. Поэтому я хочу тебя спросить, ты уверена, что Алик не придумал всю эту историю с кадавром?

– Ему мозгов не хватило бы придумать такое, – процедила сквозь зубы Мара. – Кроме того, рояль-то исчез.

– Наверное, можно найти и другое объяснение исчезновению рояля. Более реалистичное.

– Какое? – почти в отчаянии всплеснула руками Мара. – Не продал же его Алик?

– Ну, честно говоря, именно этот вариант я и хотел предложить в первую очередь, – признался Кроули.

– Нет, – решительно мотнула головой шенгенка. – Алик, может, и болван, но не полный же идиот. Он все же понимает, что пропажу рояля сразу заметят. А нас после этого попрут с работы. Да и кому он продал бы этот рояль?

– В общем, да, согласен, – кивнул Кроули. – Тогда… – Орк задумчиво почесал за ухом. – Для начала следует выяснить, какое заклинание использовал Алик для создания кадавра? Видишь ли, кадавра можно создать множеством различных способов. От того, каким заклинанием пользовался создатель, зависят свойства кадавра.

– Я уже все выяснила, – Мара достала из кармана сложенный вчетверо листок бумаги. – Он использовал заклинание Шредингера.

– Что?..

Кроули как будто хотел сказать еще что-то, но в последний момент передумал, решив, что прозвучит это совсем уж глупо. Хотя, может быть, он и не хотел говорить ничего, кроме того, что сказал.

А, впрочем, какая разница?

– Заклинание Шредингера, – еще раз прочитала по бумажке Мара. И, посмотрев на Кроули, добавила: – Так он мне сказал – Алик.

– А он, часом, не сказал, где он узнал это заклинание?

– Нет. А это имеет значение?

– Одну минуту. – Кроули ударил пальцем по клавише пробела. – Я должен кое-что проверить.

Орк достал из стола дискету, сунул ее в дисковод и принялся выстукивать болеро на клавишах. Спустя не минуту, правда, и не две, а четыре с половиной, он недовольно поморщился, вытащил дискету и, вставив на ее место другую, продолжил танец пальцев.

Мара, замерев, ждала.

Она чувствовала, что что-то не так.

Но что именно?

И насколько не так?

Это уже нужно было не почувствовать, а понять.

– Я так и знал! – Кроули расслабленно взмахнул кистью левой руки, откинулся на спинку кресла и, сдвинув очки на кончик носа, посмотрел на Мару поверх оправы. – Заклинание Шредингера – одно из самых древних и самых сильных заклинаний для создания кадавров. Последний случай его удачного применения был зарегистрирован более ста лет тому назад. С тех пор все попытки использовать заклинания Шредингера оканчивались неудачами. Тридцать три года назад магический факультет Центральной Академии вынес окончательный вердикт, гласящий, что заклинание Шредингера состарилось настолько, что полностью утратило свою силу и не подлежит реставрации. Последнее заявление связано, скорее всего, с тем, что не стало реставраторов, способных заставить вновь работать вещицу такого уровня, как заклинание Шредингера. Как это удалось твоему мужу?.. – Кроули недоумевающе развел руками. – Но если все же мы соглашаемся с тем, что Алику удалось то, что не смог сделать более никто за последние сто лет… – Орк сделал паузу. Как будто для того, чтобы коротким движением указательного пальца вернуть очки на прежнее место. – Тогда у нас куча проблем.

– Я знаю, – смиренно склонила голову Мара.

– Нет, – помахал рукой Кроули. – Ты пока еще ничего не знаешь! Как правило, кадавры наделены огромной силой. Прежде, во времена магии, их использовали в основном для выполнения тяжелой физической работы. В качестве наемных убийц они тоже были хороши. Кадавры более проворны, чем големы. Для того чтобы остановить кадавра, нужно дословно знать фразу, которая была использована для того, чтобы поставить перед ним задачу. Ну, или использовать современное стрелковое оружие. Заклинание Шредингера было направлено на то, чтобы создавать не просто тупых исполнителей, а кадавров, наделенных зачатками разума, способных к развитию и самообучению. Работая с кадавром Шредингера, следует быть крайне осторожным, иначе можно утратить контроль над своим творением. Особенно в этом плане опасны человекообразные кадавры. В средневековом трактате Шпренгера и Инститориса «Серп и Молот» приводятся примеры того, как кадавры-гуманоиды занимали важные государственные посты, после чего от них очень долго не могли избавиться. Совершенно удивительна история кадавра по имени Вилен Ушанов-Тенин, захватившего власть в Сарроте и правившего в течение ста семидесяти семи лет. Дабы его бессмертие никого не удивляло, Вилен сымитировал собственную смерть и похороны в специально отстроенном для этого мавзолее. После чего оттуда уже продолжал править Сарротом, опираясь на алчность беспринципных чиновников. Остановить его удалось лишь числом огромных жертв и невероятных усилий ведущих специалистов в области квантовой релятивистики. Однако по непонятным причинам мавзолей Ушанова в Сарроте сохранили. И по сей день в нем хранится тело кадавра. Кто и с какой целью его сохранил – загадка.

Впрочем, я отвлекся.

Другой уникальной особенностью кадавров Шредингера является то, что они способны использовать эффект квантового туннелирования. Если не забираться глубоко в научные дебри, то можно сказать, что суть эффекта квантового туннелирования заключается в том, что, когда мы бросаем мячик в стену, всегда существует вероятность, что мячик не отскочит от стены, а окажется по другую ее сторону. Ничтожно малая, но все же не нулевая вероятность. То есть, совсем уж просто говоря, кадавры Шредингера могут проходить сквозь стены. А также сквозь разделяющее эти стены пространство. Скажем, войдя в эту стену, – Кроули указал на стену, рядом с которой сидел, – кадавр выйдет из стены Желтого Дома и окажется на Ратушной площади.

– На это способны все кадавры Шредингера? – удивленно спросила Мара.

Кроули сделал неопределенный жест рукой.

– Существует такое понятие, как парадокс кадавра Шредингера. Он заключается в том, что мы не можем проверить способность этих кадавров использовать эффект квантового туннелирования. В те времена, когда могли создавать кадавров Шредингера, не существовало источника энергии, необходимой для воспроизведения эффекта квантового туннелирования. Сегодня можно было бы использовать для этой цели те же гисы, но теперь у нас нет кадавров. Вот такая, понимаешь, загогулина.

– А… – Мара растерянно приоткрыла рот. Но поскольку шенгенкой она была воспитанной, тут же его захлопнула. Из всего, что сказал Кроули, она поняла только то, что кадавр, созданный ее непутевым мужем, может сейчас находиться где угодно. Поэтому она и спросила: – И где же теперь наш кадавр?

– Давай попробуем в этом разобраться.

Кроули чувствовал, что его разбирает азарт. Как охотника за древними сокровищами. Нет – как охотника за Ти-Рексом Болана – легендарным чудовищем, вымершим много тысячелетий назад, но то и дело невесть откуда выползающим на белый свет. Кроули пока что с трудом верилось в то, что малообразованный орк, работающий уборщиком в ратуше Городского Совета, мог создать кадавра Шредингера. Но уже шевелился въедливый червячок сомнений, твердящий неустанно: а что, если?..

– Как я уже сказал, следует быть крайне осторожным в обращении с кадавром Шредингера. Осознанно кадавр не может нарушить или не выполнить приказ своего создателя. Так же, как не может причинить вред повелителю. Но заложенное в нем стремление к самосовершенствованию естественным образом подразумевает желание обрести свободу. Поэтому он будет стараться использовать любую возможность для того, чтобы избавиться от хозяина. А такая возможность может представиться ему только в случае, если создатель допустит ошибку. Поскольку созданный Аликом кадавр ушел и не вернулся, следует предположить, что твой муж с самого начала допустил какую-то оплошность.

– Кто бы сомневался, – обреченно вздохнула Мара.

– Для того чтобы понять, что произошло с кадавром, я должен знать все, о чем говорил с ним Алик. Все приказы, которые он ему отдавал. В точности, слово в слово!

Мара еще раз вздохнула и перевернула листок, который держала в руках.

– Он сказал следующее: «Возьми этот чертов ящик и оттащи куда подальше. А потом убирайся с глаз моих долой». – Мара подняла взгляд на Кроули. – Я записала со слов Алика. Если только он сам ничего не напутал… Под ящиком он подразумевал рояль.

– Понятно. – Кроули удрученно постучал пальцами по столу. – По всей видимости, кадавр истолковал слова Алика буквально. То есть он должен унести рояль как можно дальше, а после этого может быть свободен. – Он искоса глянул на шенгенку. – Это плохо, Мара. Очень плохо. Кадавр, чувствующий себя человеком… – не закончив фразу, Кроули только головой покачал. – Я даже подумать боюсь, на что может оказаться способен этот монстр!

Глава 12

Туанона вошла в гостиную, аккуратно прикрыла за собой дверь и остановилась, сложив руки на белом накрахмаленном переднике.

Гиньоль отложил газету. В утреннем номере «Центральных новостей» не было ни слова об исчезновении мемориального рояля из ратуши Городского Совета. И это было хорошо. Выражение лица у Туаноны было крайне недовольным. Гиньоль даже припомнить не мог, когда он последний раз видел ее такой. И это было плохо.

– Да, Туанона? – спросил он как можно более непринужденно.

И даже улыбнулся через силу.

Он не любил, когда на него смотрели так, как будто он сидел без штанов.

– Господин Гиньоль, к вам посетители. – Голос Туаноны был похож на потрескивание кусочков льда, брошенных в стакан с соком. Пожалуй, что с томатным.

– Да? – изображая удивление, Гиньоль вскинул брови. – Так почему же вы не пригласили их пройти?

– Они не внушают мне доверия. Мадлона, едва их увидав, разрыдалась и убежала. Мне пришлось оставить их в прихожей без присмотра. Боюсь, они что-нибудь там стащат.

– Туанона! – Гиньоль с досадой цокнул языком. – Я же предупреждал, что у нас сегодня будут гости!

– Эти двое не похожи на обычных гостей.

– Охотно верю, Туанона.

– Они не дали мне своих визиток.

– Возможно, у них нет карточек.

– Тогда это проходимцы, которым не место в нашем доме.

– Это крупные ученые…

– Они не похожи на ученых.

– Исследователи…

– И на исследователей тоже не похожи.

– На кого же они похожи?

Туанона на секунду задумалась. Всего на секунду.

– На карточных шулеров, только что сбежавших из тюрьмы!

– Туанона! Это выдающиеся люди… Своего рода… Пожалуйста, пригласите их пройти!

– Я не могу взять на себя такую ответственность, – с вызовом вскинула подбородок домработница.

– Хорошо, я сделаю это сам. – Гиньоль поднялся со стула.

Туанона сверкнула на Гиньоля глазами.

– Если вы настаиваете, господин Гиньоль…

Не закончив фразу, она резко развернулась, вышла из столовой и хлопнула за собой дверью. Не сильно, но выразительно.

В общем, это была ее обычная манера поведения. Туанона любила показать, кто в доме хозяин. Гиньоль к этому привык и не брал в голову.

Он снял трубку телефона, стоявшего на комодике возле стены, и дважды ударил пальцем по рычажку.

– Все в порядке, Франц?

– Я готов, – ответил Франтишек, хрумкая то ли вафлей, то ли сухим печеньем.

Обычно Гиньоль принимал посетителей в своем кабинете, расположенном над комнатой Франтишека. Кабинет и комната были оборудованы специальной системой связи. Оставаясь в своей комнате, Франтишек слышал все, о чем говорят в кабинете, и параллельно оценивал эмоциональное состояние посетителя. Если что-то, по его мнению, шло не так или посетитель вел себя слишком нервозно и странно, Франтишек мог незаметно дать знать Гиньолю об этом.

Однако сегодня Гиньоль решил принять посетителей в гостиной. Он не без оснований полагал, что беседа со специалистами из Центра Угрозы Панспермии, проведенная за обеденным столом, окажется значительно содержательнее и уж точно продуктивнее. Эта парочка не внушала Гиньолю ни малейшего опасения. Он хотел только, чтобы Франтишек оценил степень их вменяемости и после поделился с ним своими наблюдениями.

– Гости прибыли, – сказал Гиньоль в трубку и положил ее рядом с аппаратом.

Так Франтишеку будет слышно, о чем говорят в столовой.

Едва Гиньоль отошел от комодика с телефоном, как дверь распахнулась.

Первой вошла недовольная больше, чем прежде – хотя, казалось бы, куда уж больше! – Туанона.

– Господин Гиньоль! К вам эти двое! – провозгласила домработница и, подобно стражу, заняла место сбоку от двери, бдительным взглядом следя за каждым движением, каждым жестом подозрительной пары.

Взглянув на гостей, Гиньоль мысленно признал, что Туанона была права – они действительно производили весьма странное впечатление. Наверное, трудно было бы найти двух более непохожих друг на друга людей, чем эта пара. Обоим было чуть больше пятидесяти. Один был маленького роста, толстый, с обвисшими щеками и тремя подбородками. Его розоватую лысину, обрамленную вялым венчиком из остатков волос, покрывали капли пота размером со спелую землянику. Из-за огромного живота двигаться ему было жутко неудобно. Должно быть, поэтому он тяжко дышал и отдувался так интенсивно, что запотели большие, тяжелые очки, только каким-то чудом державшиеся на крошечном носике-пуговке. На нем были мятые брюки и клетчатая рубашка с оторванной на животе пуговицей и закатанными по локоть рукавами. Под мышкой он держал сильно потертую дерматиновую папку на молнии. Второй гость был ростом под два метра и страшно худой. Сказать, что он был болезненно худ, – все равно что не сказать ничего. Он был настолько худой, что казалось странным, как его кости еще не порвали сухую морщинистую кожу, имевшую весьма нездоровый желтоватый оттенок. Длинные седые волосы, кое-как расчесанные на прямой пробор, ниспадали до самых плеч. И, по мнению Гиньоля, их давно пора было помыть. Если худой и брился сегодня утром, то не иначе как столовым ножиком для масла – на щеках и подбородке клочьями торчала щетина. На нем были фиолетовые тренировочные брюки с пузырями на коленях, затасканная майка и длинный халат, здорово смахивающий на банный. Сцепив руки за спиной, тощий помахивал хозяйственным целлофановым пакетом, как будто каким-то тряпьем набитым.

По всей видимости, это были те самые высококлассные специалисты по изучению внеземной жизни из Центра Угрозы Панспермии, о встрече с которыми договорилась Мадлона. Гиньоль, признаться, не ожидал, что все так скоро получится. Мадлона позвонила в ЦУП сразу после завтрака. И вот, не прошло и двух часов, а ученые, если можно так выразиться, мужи уже здесь. Стоят, переминаются с ноги на ногу посреди гостиной. Фантаст – тот лишь к обеду обещал прибыть. Сказал, что прежде должен закончить главу. Гиньолю это было только на руку – он не хотел, чтобы фантаст и упологи встретились. Поначалу они не должны были даже догадываться, что будут работать над одной и той же проблемой.

Гиньоль, конечно, предполагал, что упологи – люди эксцентричные. Но не до такой же степени! Они не были похожи на карточных шулеров, как утверждала Туанона. Скорее уж, на полных психов.

В некоторой растерянности он посмотрел на Туанону.

Домработница самодовольно хмыкнула – я ведь вас предупреждала!

Что ж, Гиньолю приходилось решать и не такие проблемы.

Сделав над собой усилие, Гиньоль изобразил улыбку.

– Господа! Рад вас видеть в моем доме. Меня зовут Гиньоль Гиньоль. Или, если хотите, Джин Ойл.

Упологи переглянулись.

– У вас два имени? – подозрительно спросил толстый.

– Да, – радостно кивнул Гиньоль.

– Это, по меньшей мере, странно, – многозначительно изрек тощий.

– При моем роде деятельности, – доверительно понизил голос Гиньоль, – приходится быть осторожным.

– Чем же вы занимаетесь? – спросил тощий.

Толстый снял очки и, выдернув из штанов угол рубашки, с ожесточением принялся протирать стекла.

– А вас разве не предупредили? – Гиньоль сделал вид, что удивлен.

– Н-нет.

Тощий прикусил верхнюю губу. Которая и без того была слишком короткая.

– Я занимаюсь изучением пророчеств волхвов относительно грядущего Апокалипсиса. – Голос Гиньоля сделался едва слышен. – И многим это не нравится. – Он многозначительно закатил глаза. – Вы ведь меня понимаете?

Упологи дружно закивали.

Туанона недовольно поджала губы. Ей не нравилось, когда Гиньоль начинал нести околесицу. Хотя сам он называл это импровизацией.

– Доктор Вин-Винтовский, – потянул Гиньолю руку тощий.

– Профессор Хруль! – браво, по-военному отрекомендовался толстый.

Гиньоль с улыбкой пожал сначала сухую, а затем и потную руку.

– Рад нашей встрече, господа! Искренне рад! Надеюсь, вы не откажетесь… отобедать со мной?

Гиньоль запнулся, поскольку время было еще далеко не обеденное.

Однако упологов это ничуть не смутило. Во всяком случае, отказываться они не стали. И даже неловкости, похоже, не испытали.

Пока доктор с профессором усаживались за стол, Гиньоль вытолкал Туанону за дверь.

– Господин Гиньоль! Не оставляйте их там одних!

– Почему?

– Они что-нибудь стащат!

– Туанона!..

– Помяните мое слово! Непременно стащат!

– Туанона! Не позорь меня перед гостями!

– Да какие они гости!..

– Туанона!..

– Я б таких и на порог не пустила!..

– Стоп! – Гиньоль поднес к носу домработницы растопыренную пятерню. – Туанона, – он перешел почти на шепот. – Это мой дом. Я рад, что ты за ним приглядываешь, но посетители приходят ко мне. Посетители очень разные, порой даже странные. Такая уж у меня работа. Но кого из них пускать, а кого – нет, решаю я. Все ясно, Туанона?

Гиньоль говорил это Туаноне уже не впервой. И всякий раз реакция домработницы на его слова была одинаковой. Уверенная в своей правоте, Туанона фыркнула и отвернулась.

– А теперь, пожалуйста, Туанона, – Гиньоль повел рукой в сторону закрытой двери в гостиную, – накорми наших гостей.

– До обеда еще три часа, – глядя в сторону, ответила домработница.

– У тебя должно было остаться что-нибудь после завтрака.

– Объедки?

– Хорошо, подай объедки. Только придай им соответствующий вид.

– Чему соответствующий-то? – Туанона скосила на хозяина насмешливый взгляд. – Гостям, что ли?

– Туанона!.. – Гиньоль еще раз показал домработнице ладонь. – И не забудь про вино.

– Посыльный из магазина еще не приходил.

– Ну так позвони, пусть поторопится.

Туанона снова фыркнула и пошла на кухню.

– И скажи Мадлоне, что я ее жду, – сказал, глядя на ее широкую спину, Гиньоль.

– Она сегодня не в духе, – не оборачиваясь, ответила домработница.

– Что значит «не в духе»? Я ее не на свидание зову!

Ничего не ответив, Туанона скрылась за кухонной дверью.

Гиньоль приосанился, одернул манжеты, растянул губы в улыбке и распахнул дверь в столовую.

Гости дружно вздрогнули и уставились на него с таким видом, будто и вправду что-то стащили. Ну, или собирались стащить.

– Сейчас будет подан обед!

Гиньоль изящно взмахнул кистями рук – он знал, что это у него получается великолепно! – обошел стол и занял свободное место. Так, чтобы видеть обоих упологов.

– А что у нас на обед? – полюбопытствовал профессор Хруль.

– Честно говоря, не знаю, – открыто улыбнулся Гиньоль. – Моя кухарка такая затейница… – Он помахал в воздухе кистью левой руки. – Никогда заранее не знаешь, что она изобразит…

В чуть приоткрывшуюся дверь одним глазком заглянула Мадлона.

– Заходи, Мадлона! – махнул ей рукой Гиньоль. – Разреши представить тебе наших гостей. Профессор Хруль и доктор Вин-Винтовский. Оба – известные упологи. Преданные и целеустремленные борцы с угрозой панспермии.

Мадлона изо всех сил прижала к груди папку, что держала в руках. На лице девушки появилось страдальческое выражение.

– Можно, я… – она одним пальчиком указала на кресло в самом дальнем углу.

– Ты разве не присоединишься к нам? – Гиньоль посмотрел на свободное место у стола.

Мадлона пальчиком прижала перекладину очков к переносице и испуганно затрясла головой.

– Ну что ж, как пожелаешь.

Мадлона добежала до кресла, прыгнула в него, вся сжалась и затаилась, как мышка.

– Итак, господа! – Гиньоль сложил ладони и кончиками пальцев коснулся гладко выбритого подбородка. – Вы, должно быть, изнываете от любопытства?

Упологи непонимающе переглянулись.

– Вам, наверное, интересно, почему я вас пригласил? – задал наводящий вопрос Гиньоль.

– А, да, конечно, – затряс нечесаными патлами доктор Вин-Винтовский.

– Безумно интересно! – азартно воскликнул профессор Хруль.

Он даже хотел было вскочить на ноги. Но зацепился животом за край стола и снова плюхнулся на стул.

– Господа! – Гиньоль перевел взгляд с худого на толстого. – Доктор, профессор. – Он таинственно улыбнулся. – У меня к вам дело чрезвычайной важности!

Оба уполога замерли в ожидании.

Они понятия не имели, чего, собственно, ожидать? А потому выражения их лиц были скорее испуганными, нежели заинтересованными.

– Что вы думаете об угрозе инопланетного вторжения? – спросил Гиньоль.

В столовой повисла зловещая тишина.

В дальнем углу, непонятно с чего вдруг, сдавленно пискнула Мадлона.

Взгляд хозяина, казалось, придавил гостей к спинкам стульев. Как перегрузка примерно в 5g.

– Я жду ответа.

Доктор Вин-Винтовский медленно поднял руку и принужденно кашлянул в кулак.

– В каком смысле? – спросил он внезапно осипшим голосом.

– В том самом, который вы сами в него вкладываете, – ответствовал Гиньоль.

Профессор Хруль принялся нервно ерзать на стуле. Как будто ему вдруг нестерпимо захотелось в туалет. Лицо его приобрело страдальческое выражение. Казалось, ему хотелось сорваться с места и куда-то бежать. Вот только он страшно боялся последствий этого необдуманного поступка.

Вторя ему, доктор Вин-Винтовский принялся нервно барабанить ладонями по краю стола.

Так, подумал Гиньоль, не хватало только, чтобы еще и Мадлона в углу разрыдалась.

Но Мадлона, на удивление, держалась молодцом. Из ее уголка более не доносилось ни звука.

– Что вы от нас хотите? – внезапно выбросил вперед длинную, худую, как палка, руку доктор Вин-Винтовский.

– Да! Что вам от нас нужно?

Профессор Хруль попытался-таки вскочить на ноги, и вновь живот помешал ему сделать это как подобает.

– Господа! – Гиньоль поднял руки в умиротворяющем жесте. – Мне кажется, вы неправильно меня поняли!

– А как вас следует понимать? – воскликнул тощий уполог.

– Да! Скажите, как? – поддакнул ему толстый.

В голове у Гиньоля зародилась очень нехорошая мысль. Он начал думать, что, быть может, напрасно связался с этими недоумками из ЦУПа? Быть может, хватило бы и одного фантаста?.. А?..

Обстановку – вот же диво! – разрядила Туанона. Толкнув задом дверь, домработница, пятясь, вошла в столовую. Вкатив серебристый сервировочный столик, она развернулась и, чинно вышагивая, направилась к обеденному столу.

Гости замерли.

Не то в испуге, не то в недоумении.

Если Гиньоль внушал им недоверие, то Туанона – ужас.

Почему – этого упологи и сами не понимали.

Какие уж воспоминания будил в их душах мерный стук каблуков домработницы – о том, должно быть, никто и никогда не узнает. Только оба затихли, сели на свои места и сложили руки на коленках.

С видом невозмутимым и чопорным – какое мне дело до того, что тут у вас происходит, – Туанона принялась накрывать на стол. Если на блюдах действительно лежало то, что осталось от завтрака, значит, Туанона готовила его в расчете на дюжину гостей, которые так и не явились. Тут была и холодная говядина, и рыба под маринадом, и соленые огурчики, и грибочки под майонезом, и ветчинные трубочки, и сырные булочки, и острые соусы, и свежие фрукты. И – видимо, посыльный из магазина все-таки явился – две большие пузатые бутыли портвейна.

При виде такого изобилия даже Гиньоль невольно улыбнулся. А упологи – те так просто пожирали угощение глазами. И, казалось, готовы были начать тихо поскуливать. Как собаки Павлова, услыхавшие звонок.

Туанона окинула творение рук своих придирчивым взглядом, поправила салфетку на тостах, смахнула с края стола невидимую пылинку и молча удалилась. На Гиньоля она даже не взглянула. Ибо и без того знала, что повергла его во прах. Доказав, что ее Дэ втрое, нет, вчетверо выше его! Гиньоль был не против. Его вполне устраивала кухарка даже с очень высоким Дэ, если она может из остатков завтрака приготовить роскошный обед.

Гиньоль взял за горлышко бутылку портвейна, выдернул из нее пробку и повторил свой вопрос:

– Так все же что вы думаете об угрозе инопланетного вторжения, господа?

– Такая угроза, несомненно, существует! – убежденно заявил доктор Вин-Винтовский.

– Вне всяких сомнений! – горячо поддержал коллегу профессор Хруль. – Это ужасная угроза!

– Я рад, что вы так считаете. – Гиньоль наполнил бокалы упологов вином. – Значит, нам есть о чем поговорить.

Однако в течение следующих сорока трех минут поговорить о чем-либо с упологами оказалось невозможно. Они накинулись на еду, точно стервятники на полуразложившийся труп. И были способны издавать лишь нечленораздельные звуки и междометия.

Оставив на время упологов одних – Мадлону, забившуюся в угол, вряд ли стоило принимать в расчет, – Гиньоль покинул столовую, чтобы заглянуть к Франтишеку.

– Пока информации маловато, – Франтишек сунул в рот половинку зефира и почесал под горлышком сидевшего у него на животе попугайчика Ма. – Но мне кажется, что с этими людьми можно иметь дело.

– На мой взгляд, они производят впечатление абсолютных психов. Которых к тому же неделю не кормили. Туанона, кстати, со мной согласна.

– Смею полагать, что внешний вид этих, с позволения сказать, ученых – то же самое, что татуировки и пирсинг, которыми уродуют свои тела подростки.

– То есть?.. – непонимающе сдвинул брови Гиньоль.

– Это неосознанное стремление продемонстрировать окружающим свои душевные страдания. Завуалированный призыв о помощи. Я не знаю, что за проблемы были у этих людей, но, думаю, жизнь их крепко помяла. Упология – для них это не игра, а тот последний стержень, что не дает сломаться. Они никого не дурачат. И хотя, может быть, и сами до конца не верят в то, о чем говорят, но очень, очень хотят поверить.

– По-моему, ты допускаешь некоторую натяжку, – с озадаченным видом Гиньоль потер пальцами подбородок. – Почему нельзя говорить об угрозе панспермии и иметь при этом опрятный, респектабельный вид?

– А почему настоящие рок-музыканты носят длинные волосы и драные майки?

– Это часть имиджа.

– Нет. Имидж – это для неофитов, которые хотят, чтобы их считали рокерами. Для настоящего рок-музыканта его внешний вид – это образ жизни. Это – внешняя оболочка его внутреннего мира. Как ты думаешь, почему у фазана такой длинный хвост?

– Для красоты?

– Природа не думает о красоте. Она руководствуется принципом целесообразности.

– Но длинный хвост только мешает фазану!

– Именно! Это не что иное, как демонстрация принципа избыточности! Это вызов, который фазан бросает всем вокруг. Он как бы говорит своим соперникам: «Смотрите! Даже с таким длинным и неудобным хвостом я все равно лучше вас всех!» То же самое касается и рокеров. И твоих упологов.

– Вот как? – Гиньоль озадаченно хмыкнул. – Кажется, я начинаю понимать…

– Это не так сложно, как кажется. – Франтишек взял из коробки пряник. – Обрати внимание, – он пальцем указал на лежавшую на столике рядом с вазочкой розового желе телефонную трубку, – в твое отсутствие они не произнесли ни слова.

– В столовой осталась Мадлона.

– Скорее всего, они ее даже не замечают. Они ни о чем не говорят, потому что у них нет никаких планов.

– Естественно. Я ведь еще ни о чем с ними не говорил. Кроме того, они жуют без остановки.

– Я тоже постоянно жую. – Франтишек откусил половину пряника. – Но при этом ведь еще и говорю. Этим двоим нечего обсуждать, потому что у них нет никаких планов. Они пришли к тебе, потому что ты их позвал. Они станут делать для тебя все, до тех пор пока будут уверены, что ты разделяешь их взгляды. Так что постарайся не допускать фальши. Не переигрывай, иначе они от тебя сбегут. – Франтишек сунул в рот остаток пряника. – Это только предварительные выводы.

– Уже неплохо!

Гиньоль подмигнул Франтишеку, щелкнул пальцами и побежал к гостям.

Глава 13

Двухместный полуспортивный «Гепард-69» с откидным верхом въехал на задний двор ратуши Городского Совета и мягко затормозил возле лесенки, ведущей в полуподвал. Роскошный эксклюзив ручной сборки ярко-малинового цвета. По дверцам и задним крыльям змеились огненно-рыжие и черные разводы, имитирующие языки пламени и дыма – казалось, машина была охвачена огнем.

Выбежавший за минуту до этого на двор Аскольд замер с разинутым ртом. В один момент у шенгена все, что было, вылетело из головы. Как будто его неструганой доской по затылку шарахнули. Край мира! Он даже забыл, зачем выбежал на двор. А ведь не просто так выбежал, а по делу.

Из машины вышел невысокий, коренастый орк в распахнутой кожаной куртке и черных джинсах. На майке под курткой большой вопросительный знак и надпись под ним: «Кто дальше». Сдернув с рук мягкие кожаные перчатки, орк кинул их на водительское сиденье.

– Эй! – кончиками пальцев поманил он к себе Аскольдика. – Ты из местных?

– Я тут работаю, – оробел шенген.

В голове суетливо, тараканами забегали самые разные мысли. По большей части глупые и неуместные. Вроде:

«Клевая тачка!.. Вот сейчас бы прыгнуть на сиденье, дернуть на себя рычаг и угнать!.. Нестись, как ветер!.. Все равно куда… Без разницы… Куда-нибудь… Да хоть в Суч-И… Я ведь никогда не был в Суч-И. И, может, никогда не доведется… А вот на машине, да на такой клеевой, – можно махнуть…» Позавчера Аскольд листал журнал «Вокруг Оси». Там была большая статья про Суч-И. С фотографиями. «Клевые фотки! Беседки, заводи… Лебеди черные в воде плавают… Деревянные драконы раскрашенные по берегам стоят… Говорят, в Суч-И у каждого есть свой дом. Потому что там дома из соломы – вот и не стоят ничего… Еще говорят, там на десять грандов можно целый месяц жить. В свое удовольствие, между прочим… А что такое свое удовольствие, я знаю… А по дороге найду девчонку клевую… Ну, такую, чтобы просто за край свалиться!.. С такой-то машиной наикрутейшей все девчонки будут мои… Пусть даже у меня вся рожа в прыщах…»

– Эй, – приехавший на машине щелкнул пальцами у Аскольдика перед носом.

Шенген вздрогнул, и мысли его, уже почти приобретшие некую упорядоченность, вновь посыпались в разные стороны. Примерно так:

«Зачем приехал этот орк? Что ему надо?.. Не иначе как ищет кого… Ох, быть беде!.. А все Алик с его дурацкими затеями… Рояль… Ну где мы теперь сыщем этот рояль?.. Ох, чует моя селезенка, вышибут нас отсюда!.. Пинком под зад… А место хорошее… Насиженное… Да и работа не пыльная… Мне нравится кино крутить… Я бы хотел стать киномехаником… А потом открыть свой собственный кинотеатр… А потом… Что дальше?.. Почему у него на майке написано: «Кто дальше?..» Ох, не к добру все это…»

– Эй, парень! – Орк в кожаной куртке помахал рукой у Аскольда перед глазами. – Ты, вообще-то, меня слышишь?

– Слышу, – едва слышно вымолвил шенген.

– А с головой у тебя все в порядке?

– Да… – сказал Аскольд. И, как всегда, с запоздалой досадой подумал, что неплохо бы было дураком прикинуться. С дурака ведь какой спрос? – Вроде бы, – на всякий случай добавил он. Не очень-то убедительно, но – все же…

– Значит, ты понимаешь, что я говорю? – гнул свое незнакомый орк.

Аскольд смекнул, что дело, видать, совсем плохо. И, дабы не доводить до беды, сорвался с места и с криком кинулся в подвал.

Приехавший на машине непонимающе посмотрел ему вслед и озадаченно почесал затылок. Он рассчитывал на более спокойную реакцию.

Тем временем Аскольд пробежал через предбанник, в котором были свалены рабочие инструменты, лопаты, метлы и ведра, через комнату, в которой шенгены обедали, а потому называли ее столовой, затем – еще через одну общую комнату, у которой не было своего названия, взлетел вверх по ступеням и оказался под главной лестницей ратуши.

Здесь он ненадолго замер, прислушиваясь.

Погони слышно не было.

Аскольд перевел дух и выглянул из-под лестницы.

В холле было пусто.

Аскольд шмыгнул за угол и по узенькой черной лесенке взбежал на второй этаж.

Из настежь распахнутых дверей зала для заседаний доносились громкие голоса.

– Куда понес?.. Куда, я тебя спрашиваю?..

– Туда!

– Куда это – туда?

– В президиум!

– Зачем?

– Чтобы красиво было!

– Ты что, совсем дурной? Кто ставит фикус в президиум? В президиуме первые лица страны сидят! А ты им – фикус!

– Ну и что?

– А то, что это может быть расценено как злонамеренная провокация!

– Какая еще провокация? Это ж цветок!

– Да какой это, край тебя, цветок? Это ж – фикус! Вот ежели б розовый куст, тогда определенно цветок!

– А так что?

– А так – фикус!

– Где ты вообще взял этот фикус?

– В кабинете!

– В каком кабинете?

– На третьем этаже!

– Чей это кабинет?

– Да почем мне-то знать? Уж точно не мой!

– Вот и тащи этот фикус обратно!

– Так я уже не помню, где взял…

Шенгены готовили зал для очередного заседания Городского Совета.

Ратманы собирались еженедельно по пятницам после обеда, чтобы провести пленарное заседание. Так они это называли. Что это означало на самом деле, шенгены не понимали. Да и, сказать по чести, не было им до этого никакого дела. Их задача – подготовить зал перед заседанием и убрать его после того, как ратманы разойдутся. В смысле, разойдутся по домам. То, как они расходятся во время заседания, к делу никакого отношения не имеет. Орать друг на друга, топать ногами и размахивать руками – это их работа. Их для этого граждане Централя наняли и деньги им за это платят. Временами, подглядывая за разошедшимися ратманами сквозь щелку в дверях, Жора с Геной с досадой думали: ну почему они не стали ратманами? Это ж не работа, а мечта! В представлении орков, все, что требовалось от ратмана, – это делать все то же самое, что и всегда. Только с особым смаком и мыслями о народе. И, надо сказать, в своих выводах орки были недалеки от истины. С унылой неизбежностью Жору с Геной примиряло лишь одно – мысль о том, что, если бы эта их мечта осуществилась, им больше не о чем было бы мечтать.

А чего стоит орк без мечты?

Вот именно!

Орк – это вам не ратман.

Орк без мечты и в петлю сунуться может.

Или, того хуже, булимию где на стороне подхватить.

Аскольд кинулся в зал и чуть не столкнулся в дверях с Геной, шедшим в обнимку с деревянной кадкой, в которой торчал двухметровый развесистый фикус.

– Видал!

Гена с гордостью продемонстрировал Аскольду цветок. Как будто сам его вырастил.

Аскольд в ответ всполошенно взмахнул руками.

– Беда, Гена! Беда!..

– Что за беда?

– Беда!.. Где дядя Алик?

– В зале.

Аскольд оттолкнул Гену, да так, что тот едва фикус не выронил, и кинулся в зал.

Кресла в зале были сдвинуты к стенам. Жора с Жанной надраивали пол. Мара чистила занавеси в президиуме. Алик сидел на краю председательского стола, скрестив ноги. И чувствовал себя самой важной фигурой.

Вот кому бы быть ратманом, едва взглянув на дядю, подумал Аскольд. А я бы согласился стать при нем помощником. Помощник ратмана – хорошая должность. Все девчонки были бы мои! Даже несмотря на то, что вся рожа у меня в прыщах…

– Где тебя носило, неслух? А?

– Дядя Алик!..

– Я тебя за чем посылал? А?

– Дядя Алик!..

– Где ящики под мусор? А?

– Да послушайте же, наконец, дядя Алик!

Аскольд провопил это так, что все шенгены прекратили работать и воззрились на него. И даже Гена вернулся вместе с фикусом и заглянул в зал. Чтобы быть в курсе происходящего. На всякий случай. Мало ли что.

– Чего орешь как оглашенный? – сурово, из-под бровей глянул на родственника Алик. – Дом, что ль, горит?

– Какой дом? – растерялся Аскольдик.

– А! – махнул на него рукой Алик. – Излагай, что случилось? Только так, чтобы понятно было. В смысле, спокойно, не торопясь то есть, и по порядку. Усек?

Аскольдик судорожно кивнул.

– Ну так давай, не тяни!

Устав держать кадку с фикусом, Гена поставил ее на пол.

Аскольд сделал глубокий вдох.

– Там орк на машине приехал!

– Где это – там?

– На заднем дворе!

– И что ему нужно?

Аскольд задумался. В самом деле, орк не сказал, зачем приехал. И кто ему нужен, тоже не сказал. Он лишь спросил у Аскольда, не из местных ли он?.. Да, точно, именно так и спросил!

– Дядя Алик! Он про тебя спрашивал!

Ну а про кого же еще? Если бы незнакомому орку требовался кто-то из Городского Совета, он не стал бы искать ратмана на заднем дворе.

Наконец-то у Аскольда в голове все сложилось как надо.

– Чего ему нужно, сказал?

Алик тоже почувствовал некоторое беспокойство. Среди его знакомых орков ни один не ездил на собственной машине. События же последних дней заставляли думать о самом плохом.

– Нет! – затряс головой Аскольдик. – Ничегошеньки не сказал… Но…

Он вдруг запнулся и посмотрел на Алика так, будто в последний раз. Даже слезы в глазах блеснули.

– Что, край тебя? – уже не на шутку встревожился Аркадий. – Ну же, говори!

– Дядя Алик, это ассасин! – выпалил Аскольд.

Алик от неожиданности потерял дар речи. Стоял, смотрел на племянника и не мог ничего сказать.

Мара поняла, что пора ей вмешаться.

– С чего ты это взял? – строго спросила она у Аскольдика.

– Не знаю, – честно признался тот.

– Так и нечего тогда без толку языком-то болтать!

– Похож он на ассасина!

– И как же, по-твоему, выглядить ассасин?

Все обернулись на голос.

А Гена, оказавшийся ближе всех к незнакомому орку, присел на корточки и попытался спрятаться за фикусом.

Взглянув на чужака, Аскольдик непонятно с чего вдруг почувствовал прилив безудержной удали. В голове мелькнуло: «Двум смертям не бывать, а от одной можно сбежать!» – ну, или что-то вроде того. И выпалил:

– В точности как ты!

Незнакомый орк усмехнулся.

Алик почувствовал, как внутри у него все оборвалось. Все, до последней струнки. Ну племянничек! Ну и удружил! Это ж надо – заявить такое в лицо самому почтенному орку Централя!

– Да что ты несешь, олух! – Мара в сердцах кинула в Аскольдика мокрой тряпкой. Точно в шею попала. – Это же господин Кроули!

Все облегченно вздохнули.

То, что чужак оказался Алистером Кроули, совершенно меняло ситуацию! Алистер Кроули был почтенным и состоятельным орком. И, если бы ему понадобилось кого-то убить, не стал бы делать это сам. Определенно – не стал бы! Тем не менее все равно оставался вопрос: зачем Алистер Кроули пожаловал в Желтый Дом с черного хода?

– Мара, мы с тобой договаривались!..

– Да помню я, помню!

Одернув фартук, Мара поспешила навстречу гостю. По дороге не забыв, однако, еще и подзатыльник отвесить непутевому родственничку.

– Ну, что встали! – прикрикнул на остальных Алик. – Продолжаем работу! Продолжаем!

Алику очень хотелось, чтобы Кроули видел в нем орка, ответственно и с умом относящегося к своей работе. У него в голове уже сложилось собственное видение текущих событий. Кроули, конечно же, приехал не просто так, чтобы в домино с ним сыграть или пивка тяпнуть. Нет! Он собирается предложить Алику новую работу! Куда как интереснее той, которой ему приходится заниматься. И, кто знает, ежели все пойдет как надо, так, может быть, вскорости Алик и сам станет разъезжать по Централю на красивом быстром автомобиле…

– Алистер, я думала, ты сначала позвонишь.

– Вчера мы с тобой обо всем уже договорились. Дело срочное, не терпящее отлагательства – вот я и приехал.

– Спасибо, Алистер.

– Спасибо? Мара, ты не представляешь, насколько мне самому это интересно!

Алик слушал разговор жены с гостем и пытался понять – о чем это они? Попытки, одна за другой, оказывались тщетными. Настолько тщетными, что даже и вспоминать о них не хотелось. И еще. Если Мара так уверенно называет всеми уважаемого господина Кроули просто Алистером, дозволено ли и ему, Алику, обращаться к нему так же? Несмотря на всю присущую ему от рождения самоуверенность, в последнем Алик почему-то сильно сомневался.

– Так что за дела привели вас к нам, господин Кроули? – улыбаясь, как и подобает радушному хозяину, спросил Алик у гостя.

– Дела, говоришь? – Кроули засунул руки в карманы куртки. Алику сделалось не по себе от того, что взгляд Алистера прятался за темными стеклами солнцезащитных очков. – Да вот, захотелось у тебя спросить, когда дурковать перестанешь?

Такой вопрос Алику совсем не понравился. Главным образом потому, что он не мог понять, о чем, собственно, спрашивает его Кроули? Алик воспринимал только конкретные смысловые фигуры. Все прочее он относил к категориям «в общем» или «ни о чем» – то бишь не заслуживающим внимания. Поэтому, прикинув и так и эдак, как бы половчее ответить на каверзный вопрос, Алик выдал следующее:

– Видите ли, господин Кроули, у нас тут сейчас уборка идет. – Он бросил крайне недовольный взгляд на Гену, который все еще топтался на месте, не в силах решить, что ему делать с фикусом. – Так что, ежель вы поговорить желаете, могу пригласить вас пройти к нам в столовую. Там вас Мара и чайком заодно побалует.

Кроули как стоял, засунув руки в карманы, так и не двинулся с места. Пропало красноречие Алика втуне.

Алику это, конечно же, было обидно. Он не считал себя великим оратором, но все же полагал, что врожденное чувство прекрасного позволяет ему изъясняться красиво и грамотно, а если требуется, так еще и витиевато.

– Что ты предпринял для того, чтобы найти сбежавшего кадавра? – спросил Кроули.

После этого Алику стало ясно, что ни о какой новой работе речь не идет.

– А что я могу сделать? – беспомощно развел он руками. – Что потеряно – того уж не вернешь. Такова моя философия.

– С такой философией тебе нужно было бы оставаться в Шенгене. Забиться там в самый темный угол и даже кончика носа на свет не показывать. Понятно?

Кроули произнес все это спокойным, ровным голосом, без малейших признаков недовольства или агрессии. Но Алику это почему-то все равно не понравилось. Он на всякий случай потрогал свой нос и сказал:

– Понятно.

Хотя на самом деле совершенно не понял, что хотел сказать Кроули.

– Эй! – Чтобы привлечь к себе внимание всех присутствующих, Кроули хлопнул в ладоши над головой. – Давайте-ка заканчивайте работу!

– Нам нужно подготовить зал для вечернего заседания, – попытался было возразить гостю Алик.

Он все же был здесь старшим. По крайней мере, считал себя таким.

– И – что? – посмотрел на него сквозь темные очки Кроули.

– У меня есть определенные обязательства, – отвел взгляд в сторону Алик.

– Перед кем?

– Перед Бургомистром.

– У которого ты рояль украл?

Алик от изумления рот раскрыл. Да так и остался стоять – молча, с открытым ртом. Такого коварства со стороны соотечественника он никак не ожидал.

– А что ты на меня так смотришь? – усмехнулся Кроули. – Кадавра кто создал? Ты. Кто велел ему рояль унести? Снова ты. Так что у нас получается? Кто умыкнул инструмент?

Алик пару раз быстро моргнул.

– Рояль пропал бесследно. Хотя имеется подозрение, что к этому делу причастен ратман Студнев.

– Согласен, со Студневым мысль была неплохая.

– Это я придумал! – радостно поднял руку Аскольд.

Алик скрипнул зубами – ну, кто, спрашивается, его за язык тянул?

– Так, значит, – ухмыльнулся Кроули. – Ну а что дальше, Алик? Когда выяснится, что Студнев здесь ни при чем?

– Да почем мне знать? – с показным безразличием Алик пожал плечами. – Само все как-нибудь утрясется. Подумаешь, рояль. Велико дело. На нем и не играл никто.

– Само, говоришь?..

На этот раз в голосе Кроули явственно прозвучали зловещие нотки.

И Мара поняла, что пора вмешаться.

– Что делать, Алистер? Ты что-нибудь придумал?

Медленно, как бы с неохотой, Кроули кивнул.

– Но для начала… – он сделал шаг к Алику и ткнул его пальцем в грудь. – Ты. Расскажешь. Мне. Все.

– Я готов, – согласился Алик.

И получилось у него это легко и непринужденно. Естественно, как птичья трель. Потому что он, в принципе, всегда был готов к тому, чтобы кто-нибудь другой решал его проблемы. А кто именно это будет – жена или самый уважаемый орк Централя, – для Алика это, по большому счету, не имело значения. Главное – есть желающий взяться за дело. И, кто знает, может быть, даже способный довести его до конца. Который непременно должен оказаться счастливым. Иной вариант Алика не устраивал.

– Где ты взял заклинание?

– Нашел.

– Хорошая попытка. Спрашиваю еще раз – где ты взял заклинание, с помощью которого создал кадавра?

– Нашел. Честное слово, нашел!

– Вот просто так, шел по улице и нашел заклинания для создания кадавра Шредингера?

– Какого кадавра? – непонимающе скривился Алик.

Кроули с тоской посмотрел на Мару.

– Он даже не понимает, что сотворил.

Мара безнадежно махнула рукой.

– Где ты нашел заклинание, горемыка?

– Как ты сказала? – насторожился Алик.

Его неприятно задело незнакомое слово.

– Так, еще один вопрос, и ты вылетишь отсюда обратно в Шенген, прежде чем успеешь правильно произнести слово «постмодернизм». – Кроули был настроен крайне серьезно. Ему не нравилось попусту терять время. – Это понятно?

Алик быстро кивнул. На сей счет у него никаких сомнений не было – он понятия не имел, что такое постмодернизм и зачем ему вообще учить это слово?

– Я задаю вопросы, а ты на них отвечаешь. Это понятно?

Алик снова кивнул – а чего тут было не понять-то?

– Где ты нашел заклинание?

– В библиотеке.

– Ой, вот только не надо мне врать! Да еще столь откровенно! Думаешь, я поверю в то, что ты ходишь в библиотеку?

– Библиотека есть здесь, на втором этаже, – сказала негромко Мара. – Мы там убираемся два раза в неделю.

– Ну точно, – подтвердил слова жены Алик. – Там, в смысле, тут, в библиотеке, я и нашел эту бумажку.

– Пошли, – коротко кивнул Кроули.

И все трое – Мара, Алик и Кроули – отправились в библиотеку.

Гена с фикусом увязался было за ними. Но ему велено было остаться.

Глава 14

В гостиной царили умиротворение и покой. Гости закончили трапезу. Они съели почти все, что было на столе. За исключением нескольких листочков кресс-салата, веточки укропа и трех красненьких, ядреных редисочек. Упологи сидели, откинувшись на спинки стульев, зажав в руках бокалы с портвейном. Взгляды их были несколько осоловелыми, зато лица лучились сытой радостью.

Гиньоль посмотрел в угол, чтобы убедиться, что с Мадлоной все в порядке.

Девушка держалась молодцом. Она сидела в кресле, поджав под себя ноги и прикусив зубами кончик карандаша. Но плакать не собиралась. Напротив, с некоторым удивлением Гиньоль отметил, что упологи вызывают у Мадлоны интерес. Должно быть, прежде ей не приходилось встречаться с подобным типом людей.

Гиньоль посмотрел на упологов, вспомнил историю о хвосте фазана и улыбнулся. Пожалуй, Франтишек был прав. Эти двое, называющие себя профессором и доктором, жили наперекор всему. Не потому, что им так хотелось, а потому, что не умели по-другому. Как фазан, который не в силах избавиться от своего длинного, совершенно неуместного в дикой природе хвоста.

– Итак, господа, – Гиньоль занял свое место за столом, – вернемся к нашим проблемам.

– Конечно! – Доктор Вин-Винтовский поднял с пола целлофановый пакет и поставил его перед собой на стол. – Я хочу продемонстрировать вам, господин Гиньоль, несколько артефактов из нашей обширной коллекции.

Пошарив в пакете, уполог достал из него большой серый булыжник и грохнул его на стол. Мадлона тихо ойкнула в углу. А Гиньоль только порадовался, что Туанона этого не видела.

Доктор Вин-Винтовский отхлебнул портвейна из бокала и с видом победителя посмотрел на Гиньоля.

– То, что я собираюсь вам показать, господин Гиньоль, перевернет все ваши представления о мире!

– Не думаю, что в этом есть необходимость, – попытался возразить Гиньоль.

Ему совсем не хотелось тратить время на рассматривание коллекции булыжников. Которых, судя по всему, было много у доктора в сумке.

– Я настаиваю! – Вин-Винтовский двинул булыжник через стол в сторону хозяина.

Гиньоль натянуто улыбнулся. Не видя иного выхода, он взял булыжник в руку и посмотрел на него с трех разных сторон.

– Присмотритесь! – указал на булыжник тонким, похожим на сучок пальцем доктор Вин-Винтовский. – Вы видите ячеистую структуру внутри этого образования?

– Да, в самом деле. – Гиньоль ничего не видел, но решил не спорить с упологом. – Что-то там такое есть…

– Это споры инопланетной жизни! – вознес палец к потолку доктор Вин-Винтовский.

– Не может быть! – искренне удивился Гиньоль.

– Именно! – заверил его уполог. – Именно так все и говорят, впервые увидев это! Не может быть! Но! – Доктор Вин-Винтовский выхватил из сумки другой камень. – Взгляните!

Он протянул руку, в которой сжимал каменюку.

Гиньоль вытянул шею и посмотрел на артефакт.

– Впечатляет, – кивнул он. – Там, – он покрутил пальцем над камнем, – полным-полно спор!

– Нет, – зловеще оскалился Вин-Винтовский. – Это не споры!

– Да что вы такое говорите? – Гиньоль снова посмотрел на камень. – Как есть – споры!

– Смотрите внимательнее, господин Гиньоль, – навалившись животом на стол, зашептал профессор Хруль. Как будто они были одноклассники, одного из которых зверюга профессор старательно валил на экзамене. – Это уже не споры, а зародыши. Зародыши инопланетной жизни. Присмотритесь – у них видны хвостики.

Гиньоль не имел ни малейшего желания рассматривать хвостики инопланетных зародышей. К тому же обязанные своим существованием лишь не в меру бурному воображению маловменяемых упологов. Поэтому он встал, взял в руку бокал портвейна и торжественно провозгласил:

– Господа! Профессор! Доктор! Я склоняю голову перед вашей самоотверженностью и мужеством в деле борьбы с мировой угрозой панспермии! За вас, господа!

Такой тост доблестные упологи пропустить не могли. Они дружно вскочили на ноги, сдвинули бокалы и затянули некое песнопение, похожее на вой голодных гиен, затерявшихся в ночи.

Гиньоль недоуменно посмотрел на Мадлону, надеясь, что, быть может, она сумеет объяснить ему суть происходящего.

– Это гимн, – едва слышно прошептала Мадлона.

– Гимн? – удивился Гиньоль.

– Неофициальное название «Гимн без слов». Написан более ста лет тому назад патриархом центральной словесности Сержем Мышаковым, положен на музыку Гиви Гигулиным. Поскольку текст Гимна не содержит никаких слов, а лишь бравурные, жизнеутверждающие возгласы, он может исполняться по любому случаю. В свое время Мышаков продал его семи разным правительствам, трем спортивным союзам и Добровольной ассоциации по борьбе с лизоблюдством. Все остались довольны.

Должно быть, упологи являлись большими почитателями творчества Мышакова. Потому что пели они долго. За это время Туанона дважды заглянула в столовую, видимо, обеспокоенная странными звуками. Лишь пропев все десять куплетов Гимна, упологи с чувством глубокого удовлетворения вновь сдвинули бокалы и залпом осушили их.

– Господин Гиньоль! – обратился лицом к хозяину профессор Хруль. – Вы – великий человек!

– Я знаю, – не стал спорить Гиньоль.

– Как правило, общаясь с людьми вашего образа жизни, мы натыкаемся на стену непонимания, – сказал доктор Вин-Винтовский.

– Это очень грустно, – скорбно склонил голову Гиньоль. – Честное слово, мне искренне жаль людей, недооценивающих угрозу инопланетной панспермии.

– Именно! – ввинтил указательный палец в воздух профессор Хруль.

– Я думаю, пришла пора положить этому конец! – торжественно провозгласил Гиньоль.

– Чему именно? – осторожно поинтересовался доктор Вин-Винтовский.

– Непониманию, косности и лицемерию!

Упологи вытаращили глаза на Гиньоля. Они откровенно не понимали того, что говорил Гиньоль. Но им это все равно нравилось.

– Господа! – Гиньоль вновь наполнил бокалы упологов портвейном. – В результате серьезных и кропотливых социологических исследований, которыми на протяжении двух последних лет занималась моя помощница, – Гиньоль указал на затаившуюся в уголке Мадлону, – мы пришли к выводу, что сочувствующих нашим идеям среди населения Мира-На-Оси гораздо больше, чем можно было бы подумать.

Фраза была закручена хитро, витиевато, а потому и не могла не вызвать восторженного приема у упологов, которые, дружно пригубив бокалы, с одобрением закивали.

– Проблема лишь в том, – вдохновенно продолжил Гиньоль, – что идеи, провозглашаемые ЦУПом, не пользуются популярностью. То есть, попросту говоря, открыто провозглашать себя сторонником идеи угрозы панспермии не модно. Вот эту-то нездоровую тенденцию нам и предстоит сломать.

– То есть?.. – начал было доктор Вин-Винтовский и растерянно запнулся.

– Вы хотите сказать… – подхватил было профессор Хруль, но тоже умолк.

– То есть я хочу сказать, что берусь за дело, – прояснил ситуацию Гиньоль. – Мы начнем с массированного выброса материалов в средствах массовой информации. Вам, господа упологи, предстоит подготовить данные. Максимально достоверные, убедительные и непротиворечивые. Читатель должен ощущать нашу правоту не разумом и даже не сердцем, а всем своим естеством. Мы должны не убеждать его в нашей правоте – мы должны помочь ему набраться смелости, чтобы поверить в собственную проницательность. Прочитав статью, он должен – нет! – просто обязан стукнуть ладонью по столу и воскликнуть: «Я так и знал!» Потому что он действительно все это давно уже знал, но не решался поверить! Вы меня понимаете?

Упологи недоумевающе переглянулись.

– Почему? – спросил доктор Вин-Винтовский.

– Что значит «почему»? – удивился Гиньоль. – Вы должны спрашивать не «почему», а «как»?

– Почему он, то бишь читатель, поверит нам, если прежде не решался? – спросил профессор Хруль.

– Все очень просто, господа, – снисходительно улыбнулся Гиньоль. – Потому что за дело берусь я!

– Вы хотите заняться распространением нашего журнала? – с удивительным для его комплекции проворством профессор Хруль нырнул под стол и вылез оттуда, прижимая к груди коричневую папку на молнии.

– Журнала? – не понял, о чем, собственно, речь Гиньоль. – Какого еще журнала?

– «Вестник ЦУПа»! – гордо провозгласил толстяк.

Поставив папку себе на колени, он дернул замок молнии. Замок проехал примерно треть предназначенного ему пути и замер, намертво схваченный зубьями молнии. Стиснув зубы, профессор Хруль рванул замок изо всех сил.

Потом еще раз…

Еще…

Хруль сражался с замком с ожесточением, достойным легендарных героев Первой войны за столбы. Но неподатливая молния оказалась сильнее. Слизнув каплю пота, сползшую по верхней губе, доктор Хруль просунул руку меж зубьев молнии и, скрипя зубами, вытянул из папки нечто, напоминавшее одну из бесплатных брошюр о правилах личной гигиены, стопками разложенных в местах общественного пользования. Именно таким образом – выпуском одноразовых пропагандистских брошюр – решил ответить Городской Совет Централя на многочисленные жалобы сограждан, считающих, что в общественных местах давно пора навести чистоту и порядок, и почему-то уверенных в том, что заниматься этим должны именно ратманы.

– Вот! – Профессор метнул журнал в Гиньоля. Но тот успел уклониться. – Глядите! – второй журнал упал в тарелку Гиньоля. – Нате! – Хруль замахнулся третьим журналом.

– Довольно! – вскинув руку, остановил его Гиньоль.

Толстяк замер с журналом в поднятой руке.

Гиньоль посмотрел на то, что лежало в тарелке. Серая, невыразительная обложка с плохо пропечатанным, невразумительным рисунком, автором которого вполне мог оказаться трехлетний племянник Мадлоны. Как-то раз, когда Мадлона привела его с собой, он изрисовал цветными мелками все стены и пол в прихожей. Гиньоль взял вилку и осторожно приоткрыл ею журнал. Бумага рыхлая, явно неоднократно побывавшая в переработке. Заголовки статей – все равно что строки мышаковского Гимна без слов – набор звуков, из которого не так просто извлечь хоть какой-то смысл.

«Общие тенденции аутентичного подхода к параметрическому феномену с точки зрения парадоксальной иллюзии», – прочитал Гиньоль на первой странице и тут же захлопнул журнал. Будто чего испугался.

– Что это такое? – тихо, едва слышно произнес он.

При этом глаза его, казалось, готовы были начать метать молнии.

Упологи струхнули, сообразив, что совершили какую-то оплошность. Вот только понять, в чем их ошибка, они не могли. Да и не старались.

– Это журнал! – гордо вскинул подбородок профессор Хруль.

– Я еще раз спрашиваю, что это такое?

На сей раз голос Гиньоля прогрохотал подобно громовому раскату. А в довершение он еще и вилку вонзил в лежавший на тарелке журнал.

Хруль попытался втянуть голову в плечи.

Ничего не вышло. Помешал третий подбородок.

– Мне кажется, я понимаю, о чем вы говорите, господин Гиньоль, – медленно, вдумчиво начал доктор Вин-Винтовский. – Вам не нравится обложка нашего журнала…

– Нет, вы не понимаете, – не дослушав, перебил Гиньоль. – Дело не в обложке. Мне ничего не нравится. – Гиньоль двумя пальцами приподнял вилку, на которую был насажен злосчастный «Вестник ЦУПа». – Ничего из того, что я вижу.

– Я понял… – снова начал доктор.

– Нет, вы ничего не поняли! – указал на него пальцем Гиньоль. – Вы поймете лишь после того, как я вам все объясню!

– Я понял, – согласился Вин-Винтовский.

Хруль тоже кивнул. На всякий случай. Мол, мне тоже все понятно.

– Господа, – выражение лица Гиньоля вновь сделалось мирным, почти умиротворенным, а голос звучал почти что ласково. – Скажу вам прямо. Подобная продукция, – он кинул нанизанный на вилку журнал на тарелку, – это, извините за выражение, полный отстой. И именно поэтому ваши идеи не идут в массы. Читателям нужна не самиздатовская макулатура, а глянцевые журналы по сходной цене. И не статьи о тенденциях, параметрах и иллюзиях, а зубодробильные истории о похищениях, нападениях и угрозе инопланетного вторжения. Вперебивку со сплетнями из жизни звезд, анонсами телепередач, кулинарными рецептами и болтовней о моде. – Заметив, что Вин-Винтовский собирается ему возразить, Гиньоль чуть повысил голос. – Так, и только так, господа, совместными усилиями, мы сумеем добиться успеха!

– Но у нас нет денег на глянцевый журнал, – уныло развел руками профессор Хруль.

– Подумаешь, велика беда, – ободряюще улыбнулся Гиньоль. – Зато у вас есть я. Я уже обо всем подумал и договорился с кем надо.

– Мы будем издавать новый журнал? – от изумления едва не подпрыгнул на месте Вин-Винтовский.

– Не сразу, – осадил его Гиньоль. – Раскрутить новый журнал не так просто, как кажется. Для начала мы воспользуемся площадями уже выходящих периодических изданий. Мадлона, будь добра, сообщи нашим гостям, с кем нам удалось договориться о публикациях в ближайших номерах.

Мадлона поднялась из кресла, одернула юбку. Поправила очки. Открыла тонкую салатовую папочку, что держала в руках.

Салатовый был ее любимым цветом.

– Короткая информация об угрозе инопланетного вторжения и о фактах замалчивания этой угрозы государственными органами власти будет размещена в утренних номерах всецентральных газет «Вестник Централя», «Центральные новости», «Самобытный централец», «Центральная жизнь» и «Предприниматель». Развернутые статьи будут размещены в газетах «Как бы не так», «С глаз долой», «Совладелец», «Веские аргументы» и «Ужасающие факты». Оппозиционная газета «Сегодняшняя жуть» готова отдать под наши материалы целую полосу. Также в ближайших номерах разместят предложенные нами материалы женские журналы «Аня», «Саша», «Катя», «Аделаида», «Бриджит», «Фёкла», «Юн-Жин Ким», «Алиса» и «Аврора». Журналы по рукоделию – «Спица и крючок» и «Мягкая игрушка». Модные журналы – «Блеск», «Глянец», «Софит», «Отблеск». Мужские журналы – «Господин мускул», «Господин сталь», «Господин пень» и «Орки не сдаются!». Молодежные журналы – «Закат», «Рассвет» и «Последний рассвет». Детские журналы – «Играйте с нами», «Спроси у Вовы», «Кроха», «Первые шаги» и «От двух до пяти». – Мадлона захлопнула папку, перехватила ее обеими руками и бесстрашно посмотрела на пришибленных обрушившимися на них новостями упологов. – Таким образом, мы охватываем около девяноста семи процентов статистического населения. Неохваченными остаются только неграмотные и радикальные маргиналы, вроде бомбастеров и бакуганов.

– Ну? – картинно разведя руки в стороны, радостно обратился к упологам Гиньоль. – Что вы на это скажете?

– Я не знаю… – медленно, набычась, промычал профессор Хруль.

– Да все в поряде, профессор, – успокоил его Гиньоль. – Вы бы много чего не знали, если бы я вам этого не сказал.

– Я не знаю, насколько нам это нужно… – выдавил чуть более длинную, но, как и прежде, незаконченную фразу Хруль.

– Поконкретнее, пожалуйста, уважаемый, – слегка поморщился Гиньоль. – Вас что-то смущает?

– Мне кажется… – профессор Хруль чуть приподнял голову и выставил вперед нижнюю челюсть. Похоже, он готовился к бою. Последнему и решительному. К борьбе за ЭТО. И ЭТО было для него все. Ну, или почти все. – Мне кажется, что, действуя вашими методами, господин Гиньоль, мы потеряем свое лицо.

– Какое лицо? – язвительно осклабился Гиньоль. – Какое еще лицо? Вот это, что ли? – Он поднял наколотую на вилку брошюру. – Да такое лицо не жаль и потерять! Если бы у меня было такое лицо, я бы пригласил первоклассного стилиста и попросил бы – нет! – умолял бы его привести эту рожу в порядок!.. Держите, профессор. – Гиньоль вместе с вилкой кинул журнал толстяку. – Храните свое лицо, ежели оно вам так дорого. Только знаете что? Дам вам один бесплатный совет – никому его больше не показывайте.

– Браво, господин Гиньоль! – вскинув худющие руки, звонко захлопал в ладоши доктор Вин-Винтовский. – Браво! Именно это мы и надеялись от вас услышать!..

Продолжая аплодировать, доктор глянул на своего не в меру консервативного партнера. Быстро, но выразительно. Настолько выразительно, что даже Мадлона поняла: ежели Хруль скажет хоть слово, Вин-Винтовский тут же, не раздумывая, позабыв о многолетнем сотрудничестве, собственноручно расквасит ему нос.

– Пришло время выходить на широкую аудиторию!..

– Это время давно уже пришло, – заверил доктора Гиньоль. – И я рад, господа, что вам нравится предложенный мною план. Уверяю вас, сетевая инфозона сама подхватит поднятую нами тему. Сетевики – они, как голодные псы, бросаются на любую брошенную кость. Ну а следующим нашим шагом станут радио и телевидение. Туда без поддержки печати нечего даже и соваться. Конечно, я могу устроить вам выступление на одном из центральных каналов. Но о чем вы станете говорить с аудиторией? Об окаменевших зародышах с хвостиками? – Гиньоль неодобрительно погрозил пальцем. – Уверяю вас, телезрители вовсе не это хотят слышать!

– А что они хотят слышать, господин Гиньоль? – с придыханием спросил доктор Вин-Винтовский.

Опершись руками о стол, он весь подался вперед и пожирал Гиньоля преданным взглядом. Так начинающая певичка смотрит на знаменитого продюсера, случайно обратившего на нее внимание. Она понимала, что сейчас, в этот самый момент, быть может, решается вся ее жизнь. И по глупой наивности была уверена, что все зависит от того, насколько преданно она будет глядеть на своего кумира.

Вин-Винтовский был готов. Готов на все. Есть у Гиньоля с ладони, чистить ему ботинки, стирать носки и подносить домашние шлепанцы. Он хотел стать звездой. Хруль тоже этого хотел. Но он пытался сохранить хотя бы видимость независимости. Но у него это плохо получалось. Да какое там – не получалось вовсе.

– Я полностью согласен с моим коллегой, господин Гиньоль. – Лицо толстяка побагровело от напряжения так, что, казалось, сейчас его точно хватит удар. С толстяками такое случается. – Надеюсь, вы это понимаете, господин Гиньоль? – Гиньоль благосклонно кивнул. – Мои возражения – это даже и не возражения вовсе. – Сильный ход, отметил про себя Гиньоль. – Мне всего лишь хотелось понять, насколько готова современная журналистика к восприятию того материала, что мы ей предоставим? Ведь вы же прекрасно понимаете, господин Гиньоль, что уровень подготовки аудитории…

– Я все прекрасно понимаю, профессор Хруль, – прервал уполога Гиньоль. – Поэтому свои материалы вы предоставите мне. И не позднее двух часов пополудни. А я уже займусь подготовкой материала для публикации. К полуночи я должен доставить материал в редакции.

– Но позвольте, господин Гиньоль!..

– Не позволю, профессор Хруль! Вы хотите сказать, что у вас слишком мало времени? Чепуха! У вас три с лишним часа. При желании за это время можно горы сдвинуть. У вас есть такое желание?

– Вне всяких сомнений! – заверил Гиньоля Вин-Винтовский.

– Вы ведь понимаете, господин Гиньоль, – снова завел свою песню Хруль. – Я всего лишь хотел удостовериться в том…

– Господа, за дело! – Гиньоль взял со стола початую бутылку портвейна и ударом ладони загнал в ее горлышко пробку. – Вино можете взять с собой.

Упологи не стали отказываться от бутылки.

– Что скажешь, Мадлона? – спросил Гиньоль у помощницы, когда дверь за гостями закрылась.

Мадлона крепче прижала папку к груди.

– Они даже не догадываются, что ждет их завтра, – сказала она и негромко шмыгнула носом.

Так, для порядка.

– Надеюсь, они любят сюрпризы.

По губам Гиньоля скользнула тень зловещей усмешки.

Глава 15

Клара ночь напролет бродила по городу. Без всякой цели. Следуя за людским потоком. Который после полуночи превратился в тоненький ручеек. Но к утру вновь забурлил полноводной рекой.

Клара неосознанно выбирала те улицы, что пошире, на которых больше народа. Она шла, с любопытством глядя по сторонам и, как шоколад, смакуя новые впечатления. Ей было интересно все, но в особенности люди. Люди были очень разные, совершенно непохожие друг на друга. Наблюдать за ними было необыкновенно любопытно.

Так она оказалась неподалеку от центра Первого круга.

Тут она стала обращать внимание на яркие витрины магазинов, разукрашенные зазывной рекламой. Она останавливалась и подолгу стояла возле сверкающих огнями и переливающихся осколками зеркал широкими стеклянными окнами, в которых были выставлены ювелирные изделия, женская одежда или посуда. Ее странным образом тянуло зайти в один из таких магазинов. Но она долго не решалась это сделать. Почему – и сама не понимала. Как будто тихий внутренний голос нашептывал ей, что нужно держаться от всего этого в стороне. Не выпячиваться. Не выставлять себя напоказ.

Почему?

На этот вопрос внутренний голос отвечать не желал. А может, не знал ответа.

Наконец Клара остановилась возле модного бутика, в витринах которого были выставлены наряды, настолько элегантные и в то же время необычные, что, когда внутренний голос вновь посоветовал ей ступать себе мимо, Клара велела ему заткнуться и решительно толкнула стеклянную дверь.

Тут же навстречу ей кинулась невысокая блондинка, одетая во все голубое. Блондинка улыбалась так счастливо, будто Клара была ее давней подругой, с которой они не виделись три дня, а значит, у обеих накопился ворох новостей, требующих незамедлительного обсуждения.

– Здравствуйте, меня зовут Светлана, – представилась блондинка. – Чем я могу вам помочь?

В некоторой растерянности Клара замерла на месте. Что она могла ответить блондинке? Она ведь и сама не знала, зачем зашла в магазин.

– Вы хотите мне помочь? – спросила Клара.

– Конечно!

Блондинка, казалось, излучала дружелюбие. Пускай и не совсем искреннее. Но Клара почувствовала к ней доверие.

Клара быстро глянула по сторонам. По огромному магазинному залу неторопливо, разглядывая развешанные повсюду модели, расхаживали еще четыре женщины в сопровождении похожих на Светлану спутниц. Они были далеко и не могли слышать, о чем Клара собиралась переговорить со Светланой.

– Вы действительно хотите мне помочь?

Клара смотрела Светлане прямо в глаза и была уверена, что сразу догадается, если только та попытается солгать.

– Конечно. Для того я здесь и нахожусь.

Светлана, несомненно, говорила правду.

Клара переступила с ноги на ногу, повела плечами.

– Я хорошо выгляжу? Как, по-вашему?

– Вы выглядите замечательно!

А вот этого ей бы не следовало говорить!

Клара приблизила свое лицо к лицу лживой блондинки.

– Слушай меня внимательно, маленькая лгунья. Если ты еще раз попытаешься меня обмануть… Догадайся сама, что я с тобой сделаю.

Уже сказав это, Клара подумала, что, пожалуй, погорячилась. Можно было и как-то поделикатнее указать девушке на ее просчет. Но, к ее удивлению, Светлана улыбалась все так же счастливо, как и прежде. Она не первый день работала в бутике «Готье Ги Барян» и ей было не привыкать к эксцентричным, а порой и выходящим за рамки всех понятий о приличии выходкам богатых посетительниц.

– Я всегда к вашим услугам. И, если вы хотите знать правду…

– Да, именно это я и хочу!

– Ваш наряд старомоден, вульгарен и безвкусен настолько, что подходит разве что для карнавала.

Все это Светлана произнесла на одном дыхании, с невозмутимым выражением лица. Как будто читала заголовок утренней газеты, разместившей на первой полосе статью о скучном, ничего не значащем событии.

– Умничка! – улыбнулась Клара. – А теперь помоги мне от всего этого избавиться.

Вы когда-нибудь видели, как женщина в магазине выбирает предмет туалета? Самый наипростейший. Ну, скажем, шелковый платок. Вы думаете, она возьмет первый же понравившейся ей расцветки? Выходит, вы ни разу не ходили с женщиной в магазин.

Она непременно переберет целую гору совершенно одинаковых для стороннего взгляда платков. Она будет мять их, щупать, рассматривать на просвет, перекидывать с правой руки на левую, нюхать, может быть, даже попробует на вкус. И непременно станет задавать продавщице массу вопросов. А не поплывет ли рисунок от воды? А не полезут ли нитки? А как будут выглядеть краски при ультрафиолетовом излучении? А в полной темноте? А моль его не поест? А сколопендры?..

Все дело в том, что настоящая женщина не может просто что-то купить. Для нее это все равно что для настоящего мужчины просто выпить пива. Без друзей, без воблы, без анекдотов про то, как женщины ходят в магазин. И то и другое – это не заурядное событие, а обряд, сопряженный со строго определенной последовательностью церемониальных действий. Без которых он теряет всякий смысл.

Клара вела себя как настоящая женщина. А Светлана ей в этом, как могла, помогала. Они настолько увлеченно, с истинной страстью юных влюбленных, неподдельным маниакальным азартом старого, закоренелого игромана и восторженностью неофита, только-только познавшего свет истины, предавались процессу создания нового имиджа Клары, что вскоре превратились в центр кристаллизации, к которому невольно потянулись все прочие дамы – покупательницы, консультанты и продавцы, находившиеся в торговом зале. Всем им непременно хотелось принять участие в этом увлекательнейшем процессе. И каждая при этом, конечно же, имела на сей счет свое собственное, строго эксклюзивное мнение. А посему результата, который устраивал бы всех, достичь было практически невозможно. Ну разве что только в первом приближении.

Вечерние платья, легкие сарафаны, деловые костюмы, брюки, джинсы, юбки, майки, топики, пуловеры, кружевные накидки, шали, мантильи, болеро – к вящей радости собравшихся дам, Клара померила все, ну, или почти все, что имелось в бутике. Но ни один из нарядов не вызвал всеобщего одобрения. Одним нравилось то, но не нравилось это. Другим же, наоборот, это было по душе, а вот то – ну просто никуда не годилось. И что с этим или тем делать, было совершенно непонятно.

Самым ужасным было то, что Клара и сама не могла решить, какой из предложенных вариантов ей более подходит. Она уже начинала ощущать странное чувство, никогда не испытываемое ею прежде. Нечто похожее на пропорциональную смесь раздражения, недовольства и отчаяния. Что это такое, легко поймет любая женщина. А вот мужчинам – лучше и не пытаться. Эта опасная смесь начинала понемногу бурлить и пениться, превращаясь в нечто совершенно иное, уже не имеющее названия, но способное взорвать мир. Клара даже не подозревала, насколько это опасно. А остальным, похоже, до этого просто не было дела. Если женщина не может подобрать себе костюм, то мир может катиться в тартарары! Кому какое дело!

Трудно сказать, чем бы все это могло закончиться. Кто знает, быть может, в модном бутике «Готье Ги Барян», что на улице Грез, действительно случился бы взрыв чудовищной силы. Но в тот самый момент, когда чека была уже почти выдернута из запала, Клара услышала у себя за спиной негромкий, очень спокойный и уверенный голос:

– Нет, милочка, это никуда не годится. Снимите это немедленно.

Странный это был голос. Плавный. Даже немного напевный, он не приказывал, не объяснял и даже не советовал, что делать, а будто разговаривал сам с собой. И, что самое удивительное, – голос был мужской.

Клара обернулась.

Мужчина был невысокого роста – ниже ее почти на полголовы. Тщедушного телосложения. И довольно странно одет. На нем был тонкий свитер в широкую красно-белую полоску, очень узкие, обтягивающие штаны из синтетического материала, напоминающего змеиную кожу, и туфли с узкими мысками на очень высоком каблуке – должно быть, таким образом он старался хоть как-то компенсировать недостаток роста. На голове у него был мягкий бледно-голубой берет, а на шее – желто-оранжевый платок. При этом мужчина выглядел очень уверенно. Как будто он один среди всех обступивших Клару знал, что ей было нужно. Причем знал абсолютно точно.

– У вас удивительная фигура, – взгляд его был подобен взгляду эксперта, оценивающего подлинность древней, а потому очень дорогой вазы. – Я бы даже сказал – идеальная. Вы будто самой природой созданы для того, чтобы быть моделью. – Мужчина игриво улыбнулся, вскинул руку и указал на Клару пальцем. – Я угадал? Вы – модель? На кого вы работаете? На Жильи? На Ле Карре?.. Или на Мэнни Чао?

– А вам-то что за дело? – недовольно сдвинула брови Клара.

Ее несколько удивила, но отнюдь не смутила вызывающая напористость незнакомого мужчины.

– Мне? – Мужчина чуть откинулся назад и сложил ладони на груди. – Вы это серьезно?

Он глянул по сторонам и картинно раскинул руки в стороны.

Дамы дружно засмеялись.

Клара понимала, что смеялись они вовсе не над ней. Но она не понимала, над чем именно они смеются. И это ей было неприятно.

– Это – Сам! – шепнула на ухо Кларе Светлана.

– В каком смысле?

– Сам – Готье Ги Барян.

– И что?

– Он обратил на вас внимание.

– Я должна радоваться?

– Другая бы на вашем месте в обморок упала.

– Не дождется, – фыркнула Клара и задернула шторку примерочной кабины.

Если бы она только видела, что произошло после этого снаружи! Дамы, онемев, замерев, заледенев, смотрели на Ги Баряна, словно на вестника судьбы, который явился, чтобы объявить свой приговор. Ему следовало лишь подать им знак, едва заметный, движением брови или хотя бы взглядом. И они тут же пришли бы в смятение, в ужас, в негодование, в неистовство. Им нужно было только понять, чего ожидает от них кумир и баловень мира моды?

А что Ги Барян?

Ги Барян пальцем подозвал Светлану и что-то шепнул ей на ухо. Девушка кивнула и убежала. А всемирно известный кутюрье сложил руки на груди и остался стоять на том же самом месте. Невозмутимый и бесстрастный, словно памятник самому себе. В глазах – озорной блеск, в уголках губ – чуть хитроватая улыбка. Он будто и не замечал устремленные на него со всех сторон вожделенные взгляды. Ему будто и дела не было до того, что все вокруг ждут продолжения. Ведь, если Ги Барян не уходит, значит, это еще не конец истории странной посетительницы с модельной фигурой. Значит, будет еще на что посмотреть и о чем потом можно будет рассказать подругам. Свежая сплетня о известнейшем модельере – что может быть лучше!

Светлана вернулась с большой плоской коробкой в руках. Ги Барян чуть приподнял крышку – дамы вытянули шеи, в надежде увидеть хоть краешек того, что лежит в коробке! – и одобрительно кивнул. Светлана прихлопнула крышку, прижала коробку к бедру и юркнула в примерочную кабинку.

Все замерли в ожидании.

Дамы даже перешептываться перестали.

Лишь только томно вздыхали.

Время от времени.

Исключительно ради того, чтобы самим себе напомнить о собственном существовании.

И – вот!

Занавес отлетел в сторону!

И взглядам затаившей дыхание публики предстала Клара. Преображенная гением великого и несравненного Готье Ги Баряна.

На ней был светло-светло-серый брючный костюм. Плотно облегающие бедра брюки ниже колен становились шире и, книзу превращаясь почти что в клеш, показывали лишь острые мыски черных лаковых туфель на плоском каблуке. Укороченный жакет с широкими лацканами застегивался внахлест на две большие пуговицы. Тонкий свитер с широким воротом обтягивал длинную шею. На голове – шляпа в тон жакету, полумужского фасона, с широкими полями и клетчатой лентой, пущенной по тулье. Из прежних вещей остались лишь большие солнцезащитные очки, закрывающие половину лица.

Выйдя из кабинки, Клара совершенно неосознанно приняла позу, идеально подчеркивающую все достоинства как нового костюма, так и ее фигуры.

– Снимите очки! – требовательно взмахнул кончиками пальцев Ги Барян.

Клара выполнила указание.

Модельер коснулся пальцами подбородка.

– Да, немного макияжа не помешает… – задумчиво произнес он. – Но в целом… В целом…

Ги Барян бросил взгляд налево. Затем – направо. Метнулся в сторону. Оказался возле одной из дам. И обворожительно ей улыбнулся.

– Вы позволите…

Ги Барян не спрашивал – он знал, что ни одна женщина не сможет ему отказать. Поэтому он и ответа дожидаться не стал. А просто снял с груди дамы небольшую серебряную брошь, украшенную двумя камушками. Дама лишь умиленно вздохнула в ответ.

Еще бы!

Самому Готье Ги Баряну приглянулся ее аксессуар!

А Ги Барян, двигаясь плавно, будто скользя по полу, сместился в другую сторону и оказался возле Клары. Приколов брошку к лацкану ее жакета, он отбежал на два шага назад, вскинул руки и на пять секунд замер.

Для ожидающих окончательного вердикта дам эти секунды были подобны часам. Но они не смели роптать. Они были счастливы – им выпал редкий, да что там редкий, почти нереальный шанс наблюдать за работой Гения! Немного постаравшись, они могли бы даже вообразить себя его соавторами. Но для этого у них было слишком мало фантазии. Ну и ладно. Неважно. Главное – они получали то, что хотели!

– Идеально, – тихо произнес Готье Ги Барян.

И в ту же секунду зрители взорвались аплодисментами.

Если бы у дам были с собой цветы – они полетели бы к ногам кутюрье.

Мастер красиво и с достоинством принял адресованные ему бурные восторги, после чего подошел к Кларе и взял ее под локоток.

– Так вы не работаете ни на одного из моих конкурентов? – доверительно поинтересовался он.

– Я вообще ни на кого не работаю. – Клара достала стянутую зажимом пачку денег и протянула ее модельеру. – Этого достаточно за мой костюм?

– О нет! – вскинул руки Ги Барян. – Спрячьте деньги! Это – подарок!

Клара не стала спорить. Сказала:

– Спасибо, – и убрала деньги.

– Я понимаю, вы дама обеспеченная. – Готье улыбнулся. – Другие в мой бутик и не заглядывают. И тем не менее… – Модельер сделал паузу. Как будто вдруг задумался, а стоит ли продолжать? Но думал он недолго. – И тем не менее у меня к вам есть одно очень интересное предложение.

– Какое?

– Не здесь! – раскинул руки в стороны Ги Барян. – Если на сегодняшний вечер у вас нет никаких определенных планов, я бы хотел пригласить вас на ужин.

Кларе припомнился обед с Мишкой-Ножом.

– В пивную?

Ги Барян улыбнулся, сочтя вопрос Клары шуткой.

– Куда вам будет угодно. Лично я предложил бы ресторан «Алексеич». Вы в нем, конечно же, бывали?

– Нет.

– Не может быть! Должно быть, вы не из Централя?

– Нет.

– Тогда понятно. Скажу лишь, что в «Алексеиче» прекрасная атмосфера, изысканная кухня и уникальная винная карта. – Готье улыбнулся. – Что еще нужно для того, чтобы приятно провести вечер?

– Знать, где ты проведешь ночь, – не задумываясь, ответила Клара.

– Так вы еще нигде не остановились?

– Я шла мимо вашего магазина…

– Замечательно! – не дослушав, перебил Клару Ги Барян. – Можете занять одну из моих квартир! На площади Звезды. Я держу ее специально для гостей. Ну, и чтобы время от времени устраивать вечеринки. Сейчас она совершенно свободна!

– Серьезно?

– Конечно!

– Но мы с вами совершенно незнакомы.

– Это легко исправить. – Модельер щелкнул каблуками и галантно поклонился. – Мадам! Позвольте представиться! Готье Ги Барян!

Клара улыбнулась.

Ей определенно нравился этот маленький забавный человечек.

Глава 16

Улицу заливал яркий свет полуденного додекаэдра. Воробьи плескались в лужах, оставшихся после поливальных машин. Дети, которых строгие мамаши и няни крепко держали за руки, с завистью смотрели на мокрых и довольных жизнью птах. Буйство зелени граничило с безумием. А ярость благоухающих цветов казалась почти кощунственной. Такие удивительные дни, когда все лучи сходятся в одной Точке Радости, выдаются крайне редко, а запоминаются надолго.

Того, что день сегодня удивительно необычный, не замечал лишь один человек. В длинном сером полупальто с поднятым воротником, глубоко засунув руки в карманы, он широко шагал и смотрел лишь себе под ноги. А что там можно было увидеть? Только брусчатку мостовой да разбитые мыски стоптанных ботинок. Полы полупальто разлетались на ходу. Под ним была темно-синяя затасканная водолазка и мятые серые штаны на ремне со сломанной пряжкой.

На вид чудаку, забывшему, как радоваться жизни, можно было дать лет сорок. Его длинные, с заметной проседью, чуть вьющиеся волосы были зачесаны назад. Лицо имело нездоровый сероватый оттенок, как у всех, кто редко выходит на улицу. Подбородок и щеки плохо выбриты. В целом выражение лица его можно было охарактеризовать как крайне сосредоточенное. Или – чрезвычайно задумчивое. Что, впрочем, почти одно и то же. Интересно, изменилось бы это мнение, если бы довелось заглянуть ему в глаза? Но это никому не удавалось, поскольку, как уже было сказано, мужчина шел, глядя себе под ноги. Следовательно, голова его была низко опущена.

Временами он то дергал локтем, то наклонял голову в сторону, то резко вскидывал колено. Выглядело это так, будто вокруг него происходило нечто такое, чего никто больше не видел.

Пройдя по Контенфло, он свернул на Дзуйхицу, остановился на углу дома номер 2/21, достал из кармана клочок бумаги и сверил написанное на ней с овальной фарфоровой табличкой. Удовлетворенно хмыкнув, он смял бумажку и кинул ее в водосток. После чего подошел к парадному крыльцу, проворно взбежал по лесенке и нажал на кнопку звонка.

Где-то в глубине дома ударил и раскатисто загудел гонг. Должно быть, очень большой.

Дверь открыла Туанона. Ну а кто же еще?

Смерив незнакомца придирчивым взглядом, кухарка не то чтобы осталась довольна, но после утренних визитеров этот мог сойти за средний класс. Выглядел он пусть и не вполне респектабельным, зато и не абсолютно безумным.

– Я вас слушаю. – Туанона сложила руки на переднике.

– Я по приглашению, – ответил мужчина в полупальто.

И зачем-то быстро глянул по сторонам.

– Могу я узнать, кто вас пригласил?

Незнакомец нахмурился и потер виски.

– Мммм… Господин Гугл. Так, кажется.

– Я не знаю такого, – покачала головой Туанона.

– Ну, значит, не Гугл, – мужчина махнул рукой так, будто это все объясняло. Разом. – Я не записал его имя. А у меня отвратная память на имена. И на номера, кстати, тоже.

– Тогда, может быть, вы перепутали номер дома?

– Нет, номер дома я записал. Мне – именно сюда.

Мужчина пальцем указал туда, куда его отказывалась пропустить Туанона.

– Могу я узнать ваше имя? – поинтересовалась кухарка.

Вежливо, но непреклонно.

– Кимер Фанфанов, – представился мужчина. – Писатель. Фантаст.

О фантасте Туанона была уже наслышана. После ухода парочки упологов все о нем только и говорили. Вернее, о его предстоящем визите. Парочка безумных упологов оставила после себя столь плотный шлейф впечатлений, что все теперь только и гадали – что ждать от фантаста?

Туанона еще раз внимательно просканировала взглядом визитера.

Вроде бы вполне приличный человек.

Странно.

Если не сказать более – подозрительно.

– Подождите, я доложу хозяину.

– Да, конечно, – улыбнувшись, кивнул фантаст.

Вполне миролюбиво и даже дружелюбно.

И уж точно без пафоса.

Но все же Туанона закрыла перед ним дверь.

На всякий случай.

Беспечность – прерогатива олухов.

А Туанона – не из таких.

Фантаст спустился с крыльца. Потоптался на тротуаре. Прищурившись, посмотрел на небо. Яркий свет додекаэдра слепил глаза, и фантасту это не нравилось. Он присел на ступеньку и снова принялся изучать носки своих ботинок.

Что бы мог подумать, взглянув на него, случайный прохожий? Вот сидит на лесенке небрежно одетый мужчина средних лет и рассматривает свою обувь. На бездомного не похож. Значит, просто бездельник. Нечем ему заняться, вот и греется на додекаэдре. Скорее всего, именно так и подумал бы случайный прохожий. И, отведя взгляд в сторону, тут же забыл бы о мужчине в сером полупальто.

Наш гипотетический случайный прохожий был бы в корне не прав. В этот самый момент в голове у фантаста происходил удивительный процесс, отчасти связанный с мыслительным, но имеющий под собой совершенно иную основу. Его можно было бы сравнить с бегом трусцой по болотистой местности. Фантаст выстраивал невообразимо сложную сюжетную конструкцию, в которой и сам пока не мог разобраться.

Если бы вместо фантаста дело с этой многоплановой и многоуровневой конструкцией имел кто-то другой, ну, к примеру, менеджер среднего звена, он бы очень скоро потерял в ней самого себя. Он бы бродил между узлами и связками, то и дело вскрикивая от ужаса, и в конце концов забился бы в какой-нибудь темный угол. Его бы нашли – если бы, конечно, его вообще кто-то стал искать, – истощенным, измученным, беззвучно плачущим и напрочь потерявшим рассудок.

Смысла в конструкции, что собирал Кимер Фанфанов, не было никакого. С эстетической точки зрения она также не представляла ни малейшей ценности. Но сосредоточенно и упорно Кимер продолжал свой нелегкий труд. Потому что знал, что так надо. Кому – это уже другой вопрос. На который Фанфанов не то что не пытался ответить – он даже не задавался им. Вопросы без ответов были его коньком. Плохо объезженным, подслеповатым и хромающим на все четыре ноги, но зато – его собственным.

Случайный прохожий, видевший перед собой лишь мужчину в потрепанном сером пальто, понятия не имел, что именно сейчас, в этот самый момент, Кимер Фанфанов работал над новым романом «Дорогая, я сожрал свою тещу!», двенадцатым из цикла «Оргия непокоренных». Кимер был почти уверен в том, что этот роман даст новый толчок его карьере. И вот тогда…

– Господин Фанфанов!

Кимер оглянулся. Увидев стоявшую в дверях Туанону, он встал, одернул пальто и поднялся по лесенке.

– Господин Гиньоль готов вас принять!

– Точно! – радостно щелкнул пальцами Фанфанов. – Его зовут Гиньоль!

– Да, – согласилась Туанона.

Пропустив фантаста в прихожую, кухарка закрыла за ним дверь.

Фанфанов быстро глянул по сторонам. Казалось, он был несколько удивлен и даже раздосадован тем, что увидел. Вернее – не увидел. По растерянному выражению лица Кимера можно было решить, что он был уверен в том, что хозяин примет его прямо здесь, в прихожей. Прежде с ним именно так и поступали.

– Не хотите снять пальто?

– Конечно.

Фанфанов скинул пальто и протянул его Туаноне.

Домоправительница взглядом указала на вешалку.

Кимер улыбнулся и сам повесил пальто.

– Прошу вас. – Туанона указала на дверь гостиной.

Едва Фанфанов переступил порог, как к нему тут же подскочил человек в красном пиджаке, схватил за руку и, радостно улыбаясь, с каким-то ожесточением принялся трясти ее. При этом он еще и приговаривал:

– Рад! Неимоверно рад видеть вас, друг мой! Настоящий, так сказать, писатель! Властитель дум! Инженер человеческих душ! Монстр современной фантастики!..

Не слушая особенно, что там говорит этот странный тип, Кимер окинул взглядом помещение. Помимо них в гостиной находилась только молоденькая, весьма симпатичная девушка в огромных очках, с плаксивым выражением лица. А раз так, выходит, тот, что тряс его за руку, как раз и был Гиньоль. Признаться, Кимер представлял его себе несколько иначе. А если уж совсем начистоту, то совершенно по-другому.

– Так сколько всего патронов в вашей обойме?

– Что? – непонимающе посмотрел на хозяина Кимер.

– Сколько романов вы написали?

– А, триста восемьдесят шесть.

– Да ну? – Гиньоль изобразил недоумение. – Эдак ведь можно и со счета сбиться!

– Я веду картотеку.

– Признаюсь, я знаком далеко не со всеми вашими работами…

Фантаст оценивающе посмотрел на Гиньоля.

– Думаю, вы вообще их не читали.

Гиньоль сделал шаг назад и игриво погрозил гостю пальцем.

– А вы проницательны, друг мой! Еще как! Ну, собственно, я и не ожидал другого от человека вашей профессии.

– Я – фантаст.

– Я в курсе.

– И что вам от меня нужно?

– Вот так – прямо к делу?

– А что тянуть? Меня работа ждет.

– Я хочу, чтобы вы отобедали со мной.

Гиньоль сделал гостеприимный жест в направлении уже накрытого стола.

Кимер не двинулся с места.

– Ваша секретарша, – он бросил взгляд на Мадлону, – сказала, что у вас ко мне деловое предложение.

– Именно так.

– За этим я и пришел.

– У меня к вам действительно очень интересное предложение. Но почему бы нам не обсудить его за обеденным столом?

Кимер набычился, прищурился и сжал губы. Как будто его скрутил острый приступ геморроя.

– Хорошо! – непринужденно взмахнул рукой Гиньоль. – Не смею настаивать! Тогда я сяду за стол, а вы можете оставаться стоять, если вам так удобнее. Лично мне это не помешает.

Гиньоль как сказал – так и сделал. Обежал стол, сел на хозяйское место, положил на колени салфетку, привстав, взял в руку половник и приоткрыл фарфоровую супницу. Из-под крышки выплыло облако ароматного пара.

– Мадлона, – положив крышку на край подноса, Гиньоль протянул руку.

Девушка вздрогнула и испуганно глянула на Фанфанова. Как будто это был ее отец, заставший дочь на тайном свидании.

Кимер стоял, разведя руки в стороны и присогнув колени, точно готовился животом отразить удар пушечного ядра.

– Мадлона! – чуть требовательнее позвал Гиньоль.

Девушка хлопнула папку на стол и потянула первую подвернувшуюся под руку тарелку.

– Не то, – процедил сквозь зубы Гиньоль.

В самом деле – тарелка была десертная.

Мадлона быстро поняла свою оплошность и передала Гиньолю суповую тарелку.

Гиньоль наполнил тарелку супом и вернул ее Мадлоне. Затем обслужил себя.

– Должен сказать, – обращался Гиньоль исключительно к Мадлоне, – Туаноне исключительно удается фасолевый суп.

– Да, – растерянно кивнула девушка.

– А на второе у нас, если не ошибаюсь, форель, запеченная с лимоном?

– Я ухожу! – рыкнул Фанфанов и решительно направился к двери.

– Ну что ж, если вас не интересует литературная премия Академии…

Гиньоль попробовал суп и восторженно закатил глаза.

Фанфанов замер, вцепившись в дверную ручку так, будто примерялся, как бы половчее вырвать ее.

– Что вы сказали? – не оборачиваясь, медленно произнес он.

– Я говорю, Туанона, как всегда, приготовила изумительный фасолевый суп.

– Нет! – Фанфанов взмахнул рукой над плечом. – Не о том!

– Простите?..

– Вы говорили о литературной премии Академии.

– А, ну да, – Гиньоль помешал ложкой суп.

– И что?..

– Как вам, должно быть, известно, ежегодная литературная премия, вручаемая Центральной Академией, является наиболее престижной и, не побоюсь этого слова, весомой во всем Мире-На-Оси…

– Продолжайте…

– Вам интересно?

– Я еще не знаю, что вы хотите сказать.

– Но вам уже интересно.

– Допустим.

– Тогда присаживайтесь и поговорим.

Фанфанов раздумывал секунд пять, не больше.

Оставив дверную ручку в покое, он подошел к столу и занял приготовленное для него место.

– Поскольку я уже начал есть, будьте добры, – Гиньоль протянул гостю половник, – обслужите себя сами.

Понимая, что спорить бесполезно, Фанфанов плеснул себе в тарелку полполовника супа.

– Нет-нет! – увидев это, запротестовал Гиньоль. – Наливайте больше! Уверяю вас, суп необычайно вкусный! И, если мы не съедим его весь, Туанона обидится.

Скрипя зубами, Кимер наполнил тарелку до краев.

– Ну вот, – удовлетворенно улыбнулся Гиньоль. – Совсем другое дело. Теперь попробуйте.

Фанфанов взялся за ложку.

– Ну как?

– Вкусно.

– Не верю, – покачал головой Гиньоль. – Вы так говорите, только чтобы отвязаться от меня. Верно?

– Да.

Гиньоль положил ложку на край тарелки и посмотрел на гостя, как врач на тяжелобольного. С тревогой, но в то же время ободряюще. И не без надежды.

– Послушайте, господин Фанфанов, ну почему вы столь негативно настроены?

– Почему? – исподлобья глянул на него Кимер.

– Да, почему?

– Потому что я достаточно повидал таких, как вы!

– О, боюсь, вы заблуждаетесь! – искренне рассмеялся Гиньоль. – Таких, как я, вы еще не встречали!

– Вы так думаете?

– Я уверен в этом.

– В таком случае, я скажу, что повидал немало самодовольных болванов, которым все в жизни дается просто так. – Фантаст щелкнул пальцами. – Как будто у них есть добрая фея-крестная. Они с презрением относятся к тем, кто вынужден в поте лица зарабатывать хлеб свой. Они уверены, что те, кто не разъезжают с приема на прием в золотых колясках, сами в этом виноваты, потому что ленивы, глупы и нечистоплотны.

– О, это точно не обо мне, – улыбнувшись, изящно взмахнул кистью руки Гиньоль. И взялся за ложку. – Давайте есть. А то суп остынет и станет невкусным.

Глава 17

Библиотека Городского Совета располагалась в левом крыле ратуши, на втором этаже. Просторный светлый зал с высокими сводчатыми потолками поистине являл собой хранилище человеческой мудрости. На вошедшего в библиотеку с открытых стеллажей взирали кожаные корешки книг с именами величайших мыслителей и литераторов Мира-На-Оси. Взирали они не просто так, а с укоризной. Каждая из книг, казалось, хотела спросить вошедшего: «Почему ты меня еще не прочитал?»

Алик, входя в библиотеку, неизменно чувствовал себя так, будто на него силой натянули смокинг и вытолкнули в зал, где проходил торжественный прием в честь пятьсот тридцать первой годовщины основания Централя. Вокруг – известнейшие люди, влиятельные персоны, ордена и ленты, возвышенные речи и изысканные яства. И среди всей этой немыслимо пафосной роскоши – шенгенский орк Алик. И что он тут делает – никому не известно. В том числе и ему самому. Наверное, так происходило потому, что Алик вообще ничего не читал, за исключением «Телегида» и спортивной странички в «Центральных новостях».

В свое время, лет эдак сто тому назад, библиотеку подарил Городскому Совету великий мореплаватель Джеймс Кук. Поэтому она так и называлась – Библиотека Кука.

Кто такой капитан Кук, знал даже Алик. В поисках Края Мира капитан Кук на трех военных кораблях прошел вдоль всего юго-восточного побережья, попутно открыв несколько островов и проливов, пока путь вперед не преградили Окраинные льды. Тогда капитан Кук повернул на восток и плыл до тех пор, пока компасы не начали сходить с ума и все вокруг не заволокло непроглядным Туманом Безвестности. Два из трех экспедиционных кораблей потерялись в тумане. И тогда капитан Кук принял решение возвращаться назад.

В школьных учебниках приводится запись из судового журнала, сделанная самим капитаном Куком. «Это проклятое место, где пространство и время искривлены до полного безобразия. То, свидетелями чего мы стали здесь, не увидишь и в бреду. Мы плыли по облакам и видели, как волны перекатываются у нас над головами. Мы плыли по волнам и обгоняли свой собственный корабль, проплывающий над нами в облаках. Мы ложились спать завтра и просыпались вчера. Все наши попытки добраться до Края Мира ни к чему не привели. А потому я с полной ответственностью утверждаю, что никому другому это тоже не удастся! И я готов тысячу раз подписаться под утверждением старика Пенроуза, провозгласившего, что Край Мира скрыт от наших глаз пеленой горизонта событий! Я могу только гадать о судьбе наших товарищей с кораблей, затерявшихся в этой пелене. Мы поворачиваем назад. Хотя кто бы мне сказал, что это означает? Мы не знаем, в какую сторону плыть, чтобы вернуться домой. Нам остается надеяться лишь на удачу».

И удача не подвела капитана Кука!

На обратном пути он открыл Зиндорский архипелаг, состоящий из ста пятидесяти четырех островов, больших и маленьких, но все, как один, населенных дикими, нецивилизованными, злобными дикарями. Да к тому же еще и каннибалами.

Поскольку запасы провизии и воды на корабле Кука давно уже закончились, капитану пришлось пристать к одному из Зиндорских островов, именуемому Манна-Хата. Что в переводе с языка дикарей означает «холмистый остров». Кук местного языка не знал, а потому, обозначив остров на карте, написал рядом с ним «Манхэттен». Численность дикарей на Манна-Хата многократно превосходила число прибывших с Куком моряков. И разумеется, каннибалам не терпелось попробовать пришельцев на вкус. Только ум и отвага капитана Кука спасли экспедицию.

Дабы оправдать свое пагубное пристрастие к поеданию себе подобных, зиндорские каннибалы создали и взрастили миф, будто делать это их вынуждает суровая жизненная необходимость. Дикари были уверены, что в процессе поедания плоти жертвы они получают все ее лучшие качества. Узнав об этом, капитан Кук велел судовому врачу ампутировать ему левую ногу до колена. После чего предложил отрезанную часть тела дикарям, дабы они могли оценить пришельцев на вкус. Долго просить каннибалов не пришлось. Они насадили голень капитана Кука на вертел, зажарили и съели. Как и полагается дикарям, без соли и перца. С невозмутимым выражением лица наблюдал капитан Кук за тем, как дикари обгладывали его берцовые кости. Когда же последний кусочек мяса был съеден, Кук встал на деревянную ногу, которую сделал ему корабельный плотник, оперся на им же смастеренный костыль и, выхватив свой верный палаш, обратил в бегство всех участников ужасной трапезы. Историки расходятся во мнениях, называя число дикарей, зарубленных отважным капитаном. А сам Кук в своих мемуарах скромно об этом умалчивает.

Но не в этом суть!

Капитан Кук наглядно продемонстрировал каннибалам, что все, абсолютно все его мужество осталось при нем. Они же, отведав его плоть, не стали ничуть храбрее. После чего дикарям не оставалось ничего иного, как отказаться от своих глупых предрассудков и встать на путь цивилизации. Они перестали есть гостей. И вскоре благодаря туризму Зиндорский архипелаг сделался процветающим местом. А капитан Джеймс Кук, в знак его неоценимых заслуг, был удостоен звания почетного гражданина Зиндор.

Но сам капитан Кук на Зиндоры более не возвращался. Он вообще больше ни разу не поднялся на борт корабля, поскольку считал, что одноногому моряку не место на палубе. А капитану – и подавно. Кук осел в Централе, но не стал затворником. Он много ездил по стране, выступал с лекциями, неоднократно дискутировал на семинарах, посвященных проблеме Края Мира, издал восемь томов мемуаров. Будучи истым библиофилом, Кук собрал уникальную коллекцию книг, которую, уже будучи на смертном одре, передал в дар Городскому Совету Централя.

Вообще-то, по задумке капитана Кука пользоваться его библиотекой могли все желающие. Однако, поскольку доступ в ратушу строго ограничен, библиотекой не пользовался никто. Бесценные книги капитана Кука стояли на полках и с надеждой взирали на каждого, кто входил в зал, где они были выставлены. Как правило, это были орки-шенгены, явившиеся лишь затем, чтобы смахнуть с полок пыль.

Кроули с детства испытывал благоговение перед книгами. Когда он открывал книгу, все равно какую, будь это учебник по матричной физике или до слез сентиментальный роман Федота Рошковца, он испытывал ни с чем не сравнимое чувство единения с поколениями ушедших в небытие, чьи знания и опыт спрессовывались, сжимались и складывались в напечатанные на бумаге строчки. Все открытия, что были сделаны человечеством, ничего бы не значили ровным счетом, если бы люди не научились передавать свои знания новым поколениям, используя для этого абстрактные знаки и символы.

Хотя, может быть, дело было вовсе не в этом.

А в том, что в те далекие времена, когда Алистер Кроули был вовсе еще и не известный всему Централю Кроули, а самый обычный маленький орк из Шенгена, с труднопроизносимым, как и у всех орков, именем, его папаша, тяжелый на руку и быстрый на расправу, использовал в качестве орудия экзекуции увесистый том в черном переплете, на обложке которого был нарисован мальчик придурочного вида с метлой. Несмотря на страдания, что причиняла ему эта большая книга, будущий Алистер Кроули всякий раз, как попадал под горячую руку отца, испытывал жгучее любопытство: что же это за книга такая? И что она делает у них в доме, где других книг в помине не было? Стискивая зубы, чтобы не закричать, и глотая слезы, маленький орк снова и снова давал себе слово непременно выучиться читать, чтобы наконец узнать, что же это за безжалостная книга в руке отца?

Тут надо сказать, что семья будущего Алистера Кроули, в особенности по отцовской линии, происходила из ортодоксальных орков, которые в повседневной жизни придерживались патриархального уклада. Ортодоксы считали, что всякий порядочный орк должен по крайней мере раз в неделю напиваться в хлам и лупить свою жену и детей. Не так, чтобы покалечить, но достойно – для поддержания согласия и порядка в семье. Самым же страшным злом ортодоксы считали образование. Они были уверены, что грамотный орк никогда не сумеет отыскать свое счастье в жизни.

По молодости будущий отец будущего Кроули посмеивался над стариками. И не только. Поговаривали, что смутьяном он был тем еще. И назло всем вокруг решил выучиться на машиниста. Чтобы, как он сам говорил, бесплатно гонять на локомотиве от Шенгена до самого Централя. Однако ж, провалив двенадцать раз кряду вступительный экзамен, будущий отец будущего Кроули потерял веру в просвещение, озлобился и подался в ортодоксы. Выпивал он и раньше регулярно. Ну а теперь, как и велел Завет ортодоксальных орков, женился и принялся регулярно поколачивать супружницу. А после того как дети народились – и их тоже. Большой, тяжелой книгой, на обложке которой был нарисован придурочный мальчик с метлой.

Понятно, что в столь зловонной социальной среде юный орк мог мечтать об образовании с тем же успехом, что и о полете в космос. Однако будущей красе и гордости Централя дерзости было не занимать. И он взялся за учебу. Можно сказать, что с отчаянностью обреченного. Потому что точно знал, что не хочет закончить свои дни так же, как и его папаша – в пьяном угаре, обозленным на весь белый свет, с одной-единственной книгой в доме, которая используется исключительно как антистрессовый тренажер.

Поначалу будущий Алистер Кроули брал уроки у старого грамотного орка, проживавшего на той же улице. Над орком все смеялись и тыкали в него пальцами. Но тому, похоже, было все равно. Он четко, раз в неделю, ездил на рейсовом дилижансе в Кимерсбург и возвращался с толстой стопкой книжек под мышкой. Он брал их в публичной библиотеке. И за неделю все прочитывал. Наверное, потому что никогда не смотрел телевизор.

Юный ученик платил старику по четыре трика за урок. Откуда он брал деньги – о том лучше не спрашивать. Что было – то было. И быльем поросло. Было так давно, что пора о том забыть.

Старик оказался совсем неплохим учителем. К тому же ни учитель, ни тем более ученик не знали и знать не хотели, что такое выходные. И уже через месяц непрерывных занятий будущий Алистер Кроули смог прочитать название книги, переплет которой не раз плотно припечатывался к его ягодицам. Настолько плотно, что порой он опасался, не отпечаталось ли на них название. Или, того хуже, портрет странного недоумка с метлой.

Каково же было разочарование юного орка, когда он узнал, что книга, прошедшая вместе с ним детство, отрочество и начало юности, книга, имевшая для него если не мистический, то уж точно сакральный смысл, называлась «Необыкновенные приключения Гарри Грязнули, мальчика, который умел летать на метле». Именно так – та самая всемирно известная книга, единственным назначением которой могла стать замена сломавшейся диванной ножки, но уж никак не духовное обогащение читателя. А поц на обложке, выходит, и был тот самый Грязный Гарри.

После такого удара ниже спины будущий Алистер Кроули понял, что больше не может оставаться в родном доме. И он ушел, не оставив даже записки. Ушел навсегда.

Свое образование он продолжил в Кимерсбурге. Сначала в городской муниципальной гимназии для одаренных подростков, куда был зачислен по поддельному рекомендательному письму. Затем – в Кимерсбургском гуманитарном колледже, куда поступил уже на законных основаниях. А впереди у него был Централь. Новое имя – Алистер Кроули. Слава, почет и всеобщее уважение.

Но даже после этого Алистер Кроули ни разу не задумывался о том, что бы сказал отец, узнав о том, какую карьеру сделал его образованный сын, которого он считал никчемнейшим существом во всем Мире-На-Оси, а потому и мутузил почем зря книгой о Гарри Грязнуле. А может быть, отец срывал на сыне зло из-за того, что самого себя считал полнейшим ничтожеством и последним неудачником? Кроули это было все равно. Потому что Алистер Кроули был уже совершенно другим орком.

Что чувствовала Мара, входя в библиотеку, не знал никто. Она смотрела не на книги, а на свои пальцы, которые двигались будто сами собой, скручивая и снова распуская уголок фартука. Огромное множество книг немного пугало ее. Шенгенке делалось не по себе, когда она пыталась представить, что творится в голове у человека, орка, гнома или эльфа, прочитавшего ну пусть не все, так хотя бы половину, да ладно – четвертую часть этих книг? Даже подумать страшно!

Кроули повернулся к прячущемуся у него за спиной Алику.

– Ну, и где?

– Там, – Алик взглядом указал в самый дальний, скрытый в тени угол библиотечного зала.

– Показывай, – сделал приглашающий жест рукой Кроули.

Алик потоптался на месте, хмыкнул весьма неопределенно – не то с сомнением, не то с осуждением – и пошел в указанном направлении.

Возле углового шкафа он остановился.

– Ну? – выжидающе посмотрел на него Кроули.

– Здесь, – мрачно буркнул Алик.

Кроули окинул взглядом плотные ряды книг. Опытный взгляд орка сразу же отметил толстые кожаные тома «Опытов» Хендрикса и «Путешествий» Гулливера.

– Где именно?

– Не знаю, – пожал плечами Алик.

– Что значит «не знаю»?

Если бы Кроули снял солнцезащитные очки, Алику, скорее всего, очень не понравился бы его недобрый прищур.

– Ну, тут… В этом углу где-то…

– Где ты взял заклинание? – медленно, почти по слогам и, как могло бы показаться, а может быть, и нет, с затаенной угрозой произнес Кроули.

– В общем так, – Алик сложил ладони вместе и кончиками пальцев коснулся подбородка. – Мы с Геной наводили здесь порядок. Я – в этом углу, он – в другом конце. Вон, видите, лесенка стоит? – Алик указал на лесенку на колесиках, предназначенную для того, чтобы снимать книги с верхних полок. – Я поднялся по ней едва не до самого верха и начал там пыль сметать… Знаете, есть такая специальная метелочка из перьев. Влажной тряпкой было бы, конечно, удобнее, но от влаги корешки книг портятся. Так вот. Я то в одну сторону потянусь, то – в другую. Тянусь, значит, как следует, так что порой только одной ногой о ступеньку опираюсь. Это чтобы лишний раз вверх-вниз по лесенке не бегать. Ну вот, значит, потянулся я слишком сильно – так, что лестница начала из-под ног уплывать. Чувствую – падаю. Ухватился за то, что под руку подвернулось. Ну, и все равно полетел вниз вместе с грудой книг. Хорошо, что книги раньше упали, – я на них грохнулся. Ушиб локоток и затылком здорово об пол приложился. Но в остальном – порядок…

– Слушай, Алик, мне твои производственные романы, как говорят в Бедламбесе, по барабану!

– А почему они так говорят?

– Как?

– По барабану.

– Потому что передают сообщения на большие расстояния с помощью тамтамов.

– А при чем тут барабаны?

– Совершенно ни при чем. Я тебя о чем спрашиваю?

– О чем? – опешил Алик.

– О заклинании!

– Ну, а я о чем?

– О том, как с лестницы свалился!

– Ну, верно. Я как раз к самой сути и подхожу.

– Долго идешь.

– Ну, понятное дело, упал-то я быстро. А рассказывать об этом долго. Потому как закон гравитации…

– Заклинание, Алик!

– Ну да. В общем, мы с Геной книги собрали и назад на полку поставили. Вот тогда и увидели, что на ковре остался сложенный в несколько раз листочек. Видать, из книги какой выпал. Развернули, а там – заклинание. Ну, мы-то поначалу решили, что это фигня какая-то. Мол, баловался кто-то, писал незнамо что. Я сунул бумагу в карман фартука. Выкинуть хотел, да и забыл про нее. А через пару дней, когда убираться-то в зале для торжественных приемов начали, Генка тут и говорит, вот бы, говорит, здорово сейчас то заклинание, говорит, что мы с тобой нашли, использовать. Сделать, значит, говорит, кадавра – пускай он за нас мебель двигает. Тут я и вспомнил, что бумажку-то выкинуть забыл. Мы, смеху ради, и попробовали. А оно возьми да и сработай!

Алистер чувствовал, как его постепенно, но неумолимо распирает злость на Алика. Виной всему, понятное дело, была непробиваемая тупость и внушающая страх и трепет дичайшая безалаберность орка.

– Книгу, из которой выпала бумага, ты, конечно, показать не можешь?

– Шутить изволите? – криво усмехнулся Алик. И кивнул на полки. – Вон их здесь сколько!

Кроули и не ожидал другого ответа.

– А бумага?

– Какая бумага?

– Бумага, на которой написано заклинание? Где она?

Алик скорбно развел руками.

– Нету!

– Как это нету? – не поверил Кроули.

– А вот так! – Алик повторил свой жест. Но на этот раз – не без гордости. – Нету! И все тут!

– Слушай, Алик. – Кроули двумя пальцами поправил очки. Хотя в этом и не было никакой необходимости. – Ты мне мозги не канифоль, – чтобы Алику было понятнее, Кроули перешел на конкретный шенгенский жаргон. – Хочешь, чтобы у тебя были проблемы? Они у тебя будут!

– Не будут, – Алик оскалил редкие зубы в довольной, нет, в самодовольной ухмылке. – Об том я уж позаботился.

– Это еще что значит?

Кроули бросил быстрый, недоуменный взгляд на Мару.

Та пожала плечами.

– Я бумагу с заклинанием сжег! – гордо объявил Алик.

Услыхав такое, Кроули на какой-то миг лишился дара речи. Голова у него пошла кругом, а перед глазами быстро-бысто закрутились прозрачные шестеренки с радужными переливами. Сделав усилие, он попытался убедить себя в том, что ослышался. Или, быть может, неправильно понял то, что сказал Алик…

– Сжег?..

Хотя, какое уж там…

– Точно! – Алик вскинул руку к плечу и, как фокусник, щелкнул пальцами. – Чтобы, значит, никаких улик!

Кроули захотелось сначала дать ему кулаком в нос. Так, чтобы кровища брызнула. Потом он подумал, что, пожалуй, лучше Алика задушить. Он бы, наверное, так и поступил. Если б рядом не стояла Мара и не смотрела на него умоляюще.

Оставалась еще одна, очень слабенькая, почти что призрачная надежда…

– Перед тем как сжечь заклинание, ты хотя бы снял с него копию?

– Конечно нет! Я что, похож на идиота?

Нет, конечно же, Алик не был похож на идиота.

Идиот – это совсем не подходящее название для орка, что собственными непутевыми ручищами уничтожил бесценное сокровище. Быть может, последнее работающее заклинание для создания кадавров Шредингера.

Не зная, что еще сказать, Кроули витиевато и длинно выругался по-шенгенски. Прежде Алистер и не подозревал, что способен на такую виртуозность. Ничего не поделаешь – память предков. Сколько ее ни выдавливай, сколько ни трави – все равно проступает родимыми пятнами. Особенно в такие минуты, когда хочется все послать за край, а самому…

– Алистер, – тихо произнесла Мара. – Что нам теперь делать?

– Не знаю! – Кроули, как Алик, развел руками. – Честное слово, Мара – не знаю!.. Для того чтобы остановить вышедшего из-под контроля кадавра, нужно знать оригинальное заклинание… Которого у нас нет.

Все.

Сейчас бы развернуться и уйти.

Оставить Алика одного.

Пускай сам разбирается с тем, что наворотил.

Если бы не Мара…

Кроули снял очки и устало потер пальцами веки.

– Ладно, – он вернул очки на прежнее место. Теперь это был прежний Алистер Кроули. Невозмутимо спокойный, решительный, знающий, что нужно делать. Умение контролировать эмоции Кроули почитал за одно из наивысших достоинств. Наряду со способностью проявить сострадание. – Как я уже говорил, туннельный переход требует от кадавра Шредингера значительных энергетических затрат. Значит, для того чтобы компенсировать потерю энергии, кадавр должен был двигаться в направлении ее источника. В окрестностях Централя имеется два таких места. Это хранилище гисов в Заозерье и Центральная Ось, что на территории Академии. Ты, Алик, хватай своего приятеля Гену и дуй с ним в Заозерье. Мы с Марой отправимся в Академию.

– У нас, вообще-то, работа, – недовольно буркнул Алик.

Он, вообще-то, был не прочь задвинуть работу, но для солидности решил покочевряжиться.

– Тебе по ушам дать? – спокойно спросил Кроули.

– Зачем? – удивился Алик.

– Чтобы лучше слышал. Бери Гену и мотай в Заозерье. Понял?

– Понял. Чего ж тут не понять-то?

– Так почему ты все еще здесь?

– А что нам делать в Заозерье?

– Искать!

– Кадавра?

– Рояль, дубина! Кадавр если и был там, то его давно уже нет! – Кроули не сдержался. И теперь жалел об этом. – Что еще?

– А как мы попадем в хранилище гисов?

– Не знаю. Прояви смекалку… Хотя, какое уж там… Скажите, что вы новые рабочие. Или пришли наниматься на работу… Хранилище гисов – это обычный склад. Охраняемый, но не как Центральный Банк.

– А?..

Алик наклонил голову и почесал ногтем бровь.

– Что?

– А как мы доберемся в Заозерье?

– Как хотите. Я полагаю, что даже с твоим интеллектом эту задачку решить можно. Пошли, Мара.

Кроули взял шенгенку под руку и повел к выходу из библиотеки.

– А может…

Кроули обернулся.

– Может, лучше мы с Геной в Академию смотаемся?

Кроули улыбнулся.

На этот раз ему действительно было смешно.

– Вас с Геной на территорию Академии не пропустят.

– Это почему же?

– Попробуй догадаться сам.

Глава 18

Откинувшись на спинку стула, Гиньоль положил ногу на ногу и взял в руку стакан с холодным клюквенным морсом.

Обед был закончен, Туанона убрала со стола, оставив лишь напитки и сухое соленое печенье, которое любил погрызть Гиньоль. Мадлона, как обычно, взяла себе чашку зеленого чая. Фанфанов попросил кофе со сливками и тремя кусочками сахара. То, что фантаст отказался от предложенного ему портвейна, приятно удивило Гиньоля.

В конце обеда Гиньоль под каким-то надуманным предлогом ненадолго покинул гостя, чтобы подняться к Франтишеку. По мнению сенситива, они сделали правильный выбор. Несмотря на свою мрачную нелюдимость, Кимер Фанфанов был именно тем человеком, что им требовался.

– Только знаешь, что я тебе скажу? – Франтишек взял лежавшую у него на животе книжку карманного формата в мятой бумажной обложке и показал ее Гиньолю. На обложке было нарисовано жуткое чудовище со множеством щупальцев, в скользких, холодных объятиях которого извивались сразу три насмерть перепуганные полуобнаженные красотки. Под картинкой значилось: «Кимер Фанфанов. Возвращение в мир пучеглазых тварей». – Он действительно умеет писать.

– Я знаю, – улыбнулся Гиньоль. – Мне Мадлона говорила.

– Нет, ты меня не понял! – замахал книжкой Франц. – Он умеет писать, но пишет не о том!

– В каком смысле «не о том»?

– За «Возвращение в мир пучеглазых тварей» литературных премий не дают!

– Ну и что? – пожал плечами Гиньоль. – Мы же не собираемся издавать собрание сочинений Кимера Фанфанова.

– Но ты собираешься рекомендовать его на литературную премию Центральной Академии.

– А это уже проблема Академии. Я не имею никакого отношения к жюри премии.

– Но ты обещал Фанфанову премию!

– Нет. Я обещал ему только то, что его имя будет включено в номинационный список. По его меркам это уже огромное достижение.

– Ты играешь чужими судьбами, Гиньоль.

– Я не верю в судьбу. Каждый сам творец своего счастья.

– Как я слышал, именно эта философия вызывает особое недовольство нашего гостя.

– Поэтому он и есть тот, кто есть.

– Хорошо, с Фанфановым все ясно. – Франтишек вернул раскрытую книжицу на живот. – Но мне не дает покоя еще один вопрос.

– Так говори, не стесняйся.

– Каким образом рояль Джерри Ли Льюиса оказался на Лысой горе?

– Отличный вопрос! – Гиньоль хлопнул в ладоши. – Я и сам его пару раз себе задавал.

– Ну и как?

– Никак, – развел руками Гиньоль. – За ответ на него мне никто не заплатит. А к тому, за что платят, это не имеет отношения.

– Гиньоль! – Франтишек указал на друга надкушенной копченой колбаской. – Ты – циник!

– Я прагматик!

Гиньоль щелкнул каблуками, коротко поклонился, как актер, знающий себе цену, а потому не бисирующий, и вышел за дверь.

Высказав под фасолевый суп все, что он думал о таких, как Гиньоль, Фанфанов сразу заметно притих. И даже от форели отказываться не стал.

Мадлоне казалось, что Кимер стал похож на плюшевого мишку – в детстве она видела его в витрине магазина игрушек, мимо которого проходила каждый день. Другие игрушки постепенно исчезали с витрины, а мишку почему-то никто не покупал. И маленькой Мадлоне казалось, что с каждым днем он делается все грустнее. Однажды, остановившись возле витрины, девочка заплакала, и встревоженный продавец, выбежав на улицу, принялся ее утешать. Тогда-то он и объяснил девочке, что на самом деле плюшевый мишка был не один. Игрушка эта была настолько популярна, что продавец постоянно завозил в магазин новых мишек, на смену тем, что уже купили. И новый мишка из очередной партии засиживался на витрине не более трех дней. Вопреки ожиданиям, услыхав это, девочка еще больше расстроилась и залилась горькими слезами. Мадлона поняла, что по глупости и наивности все это время жалела того, за кого следовало бы радоваться. Но самое главное – она поняла, что в жизни подобная обманка могла подстерегать ее на каждом шагу.

– Итак, господин Фанфанов, о премии мы с вами уже поговорили. Теперь – о деле.

Кимер прикрыл левый глаз. Бровь над правым поднялась высоко вверх и изогнулась. Можно было подумать, что фантаст целится в Гиньоля из невидимого пистолета.

– Я полагал, что именно о премии вы хотели со мной поговорить.

– Вы ошибаетесь, – Гиньоль сделал глоток из стакана с морсом. – Премия – это бонус, который вы получите после того, как справитесь с работой, которую мы собираемся вам поручить.

При слове «работа» фантаст выразительно поморщился. Но слово «премия» на другом конце фразы было куда как весомо.

– Что за работа?

Гиньоль сделал знак Мадлоне.

Девушка подошла к Фанфанову и положила перед ним на стол толстую картонную папку.

– Что это?

Кимер даже не прикоснулся к папке. Как будто боялся запачкаться или обжечься.

– Это материалы, подготовленные нашими коллегами для публикаций в прессе. Особо подчеркну, в изданиях, ориентированных на массового читателя, а не в специализированных научных журналах. Статьи посвящены угрозе инопланетного вторжения и связанным с этим явлением и феноменом. Да вы сами взгляните.

Фанфанов открыл папку. Перелистнул пару страниц. Заглянул в середину стопки. После чего усмехнулся и покачал головой. Не то насмешливо, не то с сочувствием.

– Вы думаете, кто-то станет это читать? Я имею в виду нормальных, вменяемых людей, а не тех, у кого мозги набекрень.

– Полагаю, что нет. Поэтому мы и пригласили вас. Чтобы вы пером мастера привели все в надлежащий вид. Нам нужен по-настоящему интересный, захватывающий, даже, не побоюсь этого слова, сенсационный материал. Статьи, которые стали бы предметом обсуждения на ближайшие пару дней. Понимаете? Об угрозе инопланетного вторжения должны говорить везде и всюду. Больные с врачами, продавцы с покупателями, дети с родителями, музыканты с дирижером, спортсмены с тренером, орки с эльфами, ратманы… Ну, ратманы могут говорить сами с собой, у них это отлично получается.

– Но я в этом ничего не понимаю, – пожал плечами Фанфанов.

– А вам и не надо! Используйте воображение! У вас ведь есть воображение, господин Фанфанов?

– Ну, в некотором роде… – замялся фантаст.

– Вот именно это нам и нужно! – с непоколебимой уверенностью заверил его Гиньоль. – Именно в некотором роде! Лучше без жесткого порно и чрезмерного насилия. Детей, пожалуй, тоже не стоит трогать. А в остальном – все на ваше усмотрение!

Фанфанов пробежал взглядом первую станицу и с сомнением поджал губы.

– Вам что-то не нравится? – поинтересовался Гиньоль.

– Все! – Кимер возложил пятерню на стопку бумаг. – Это полный бред. Полнейший! Я в жизни не читал ничего более сумасшедшего!

– Ну, на самом деле все не так уж плохо, – ободряюще улыбнулся Гиньоль. – И, в конце концов, если не вы – то кто же?

– Не знаю, – честно признался фантаст.

– А как же премия Центральной Академии? – едва заметно прищурился Гиньоль.

Фанфанов обреченно вздохнул и снова взялся за первую страницу.

– Прочтите заголовок, – попросил Гиньоль.

– «Общие аспекты возможности внедрения чужеродных носителей генетической информации в организмы сельскохозяйственных животных и возможные последствия вызванных ими мутаций».

Кимер взмахнул страницей, как белым флагом, заранее признавая свое поражение.

– Сформулируйте то же самое, только покороче, своими словами.

– Как? – растерянно посмотрел на Гиньоля фантаст.

– Да как угодно!

Кимер на секунду задумался.

– «Инопланетяне вырывают кишки у коров».

– Очень хорошо, – одобрительно наклонил головой Гиньоль. – Только чуть менее брутально и с претензией на достоверность. Например: «На пастбище в Четкене инопланетяне вскрывают коров».

– А почему в Четкене?

– Да потому что это далеко. Никто не потащится в такую дыру, как Четкен, чтобы проверить достоверность изложенных в статье материалов. В то же время название определенного места придает статье достоверность.

– А зачем пришельцы вскрывают коров?

– А это уж вы сами придумайте, дорогой мой! Кто из нас фантаст?

Фанфанов улыбнулся. Должно быть, ему уже пришла в голову идея, как обыграть эту ситуацию.

Он открыл начало другой статьи.

– «Пересмотр общей концепции невмешательства в случаях пространственно-временных искажений в точках возможного контакта».

– Смелее! – подбодрил фантаста Гиньоль.

– «Аномалия в месте посадки инопланетного корабля стала причиной гибели семьи».

– Отлично! Только лучше сказать не «гибели» а «исчезновения» – давайте оставим читателям надежду на счастливый конец истории. И непременно нужно указать, сколько человек было в семье.

– Для достоверности? – догадался Кимер.

– Именно.

Глаза фантаста блеснули азартом. Похоже, он начал входить во вкус. Как с фасолевым супом Туаноны.

– Семь человек будет достаточно?

– Думаю, вполне, – согласился Гиньоль.

– И собака! – щелкнул пальцами Фанфанов. – Рыжий сеттер! Домашний любимец!

– Просто замечательно, господин Фанфанов! Вы на лету схватываете самую суть!

Кимер смущенно улыбнулся, сделал глоток из чашки с остывшим кофе и потянулся за следующим листом.

– Э, нет, дальше вы уже сами! – остановил его Гиньоль. – Я не сомневаюсь, у вас все отлично получится. Ну а если что не так, то я потом подкорректирую.

Посмотрев на пачку статей уже новым взглядом, Фанфанов с предвкушением потер руки. Да уж, тут было где разгуляться буйной, неудержимой фантазии!

– Когда нужно сдать работу?

– К четырем утра рукописи статей должны быть доставлены в редакции.

– Я имел в виду – день?

– Завтра утром.

Фанфанов недоумевающе посмотрел на работодателя – не шутит ли он? Но Гиньоль и не думал шутить.

– Я понимаю, что сроки сжатые. Но надо постараться. От того, как мы справимся с этой работой, зависит очень многое. И главное – доброе к нам отношение Ректора Центральной Академии. – Гиньоль чуть прищурил левый глаз. – Понимаете?

Кимер судорожно сглотнул, но все же кивнул.

– Отлично, – улыбнулся Гиньоль. – Я знал, что мы найдем общий язык. Мадлона устроит вас в отдельной комнате, чтобы никто не мешал. Но а если что понадобится, все мы в любой момент к вашим услугам. Зовите, не стесняйтесь. Кричите и топайте ногами. Еда и питье – в любое время. Только скажите заранее, что вы предпочитаете, чтобы Туанона приготовила.

Фанфанов вспомнил свой завтрак – банку консервированного гороха и бутерброд с колбасой – и безразлично пожал плечами.

– Да мне, в общем, все равно.

– Тогда оставим меню на усмотрение Туаноны. Уверяю вас, она не подведет.

– Кефир! – вспомнил вдруг Фанфанов. – Я люблю кефир!

– Не проблема, будет вам кефир.

– И томатный сок!

– Сколько угодно. – Гиньоль внезапно запнулся. Осознав, о чем идет речь. – Простите за любопытство, вы их смешиваете или пьете отдельно?

– По настроению, – ответил Кимер.

– И как оно? – осторожно спросил Гиньоль.

– Бодрит.

– Надо будет как-нибудь попробовать, – улыбка Гиньоля сделалась несколько напряженной. Как будто он уже ощутил убийственный результат воздействия этой смеси. – Какие-нибудь еще пожелания?

– Да нет, вроде бы.

– Вы работаете за вычислителем?

– Нет, на пишущей машинке.

– Если хотите, можете диктовать Мадлоне…

– Спасибо, я сам. Мне так привычнее.

– Ну, как угодно, – развел руками Гиньоль. – В таком случае, позвольте задать вам личный вопрос.

Фанфанов пожал плечами.

– Конечно.

С тех пор как Кимер стал писателем, у него не было никакой личной жизни. Он понятия не имел, что за вопрос хотел задать ему Гиньоль, но был уверен, что ничто не сможет его смутить.

– Положа руку на сердце, – Гиньоль сделал именно то, о чем говорил, – скажите мне, господин Фанфанов, вы сами верите в то, о чем пишете?

Вот так!

Какое-то время фантаст ошарашенно молчал.

Такого он никак не ожидал.

И, главное, он не мог понять, какого ответа ждет от него Гиньоль.

Поэтому он ответил искренне и прямо:

– Вы что, за идиота меня держите?

– Я хочу получить конкретный ответ. – Гиньоль крепче прижал руку к груди. Как будто у него случился сердечный приступ. – Да или нет?

– Конечно нет!

– Я рад это слышать, – Гиньоль опустил руку, что держал на груди. – В таком случае, как вы считаете, какие мотивы могут быть у пришельцев, похитивших музыкальный инструмент?

Кимер недовольно сдвинул брови.

Похоже, Гиньоль все же держал его за идиота.

Или…

– О каком именно инструменте идет речь?

– О рояле. Об очень редком, я бы даже сказал, уникальном в своем роде рояле.

– Вы что, собираетесь стащить рояль и списать это на пришельцев?

Гиньоль от изумления едва рот не открыл.

Фантаст-то оказался не промах!

Двое упологов с учеными степенями, которые, впрочем, они могли и сами себе приписать, все же не смогли понять, что именно затевает Гиньоль. А этот, с позволения сказать, писатель в момент раскусил задачку. Конечно, он подошел к ней с противоположной стороны, но тем не менее результат был впечатляющий. Смотрел Фанфанов не в небеса, а куда и полагается – в корень.

Гиньоль сделал строгое лицо и погрозил Фанфанову пальцем.

– Мы не собираемся красть рояль. Это не в наших правилах, да и не в наших интересах тоже. К тому же рояль уже… пропал.

– Вот просто так взял и пропал?

– Да – просто пропал.

– И откуда же он… пропал?

– Из Желтого Дома.

– Да ну?

– Именно.

– А чем уникален этот рояль?

– Он был подарен Городскому Совету Джерри Ли Льюисом. В знак, так сказать, уважения. А может, по какой другой причине. Нам это не интересно. Мы должны объяснить это… эту пропажу.

– Почему мы?

– Потому что это наша работа.

– А… – фантаст озадаченно поскреб ногтями щеку. – А почему вы считаете, что проще всего списать это на инопланетян?

– Вы можете предложить другое решение? Только имейте в виду, времени у нас в обрез.

– Да, собственно, мне-то без разницы. Пришельцы, значит, пришельцы.

– Мне нужно понять их мотивы.

– Может быть, они просто любят фортепианную музыку, а свой инструмент сломался?

– Посерьезнее, пожалуйста, господин Фанфанов. Мы здесь, между прочим, не в игрушки играем.

– Извините, – фантаст сосредоточенно наморщил лоб.

Он написал триста восемьдесят шесть романов. Неужели ж ни в одном из них не было похожей ситуации?

Быть того не могло!

Глава 19

Мара ни разу не бывала в Центральной Академии. Но, как и любой житель Мира-На-Оси, она много слышала об этом удивительном месте. По большей части это были слухи и досужие вымыслы. Но, даже если отбросить их и оставить только чистую, ничем не приукрашенную правду, все равно выходило, что Центральная Академия – место в высшей степени необычное. В котором нужно непременно побывать хотя бы раз в жизни.

Маре было интересно все.

– А вход на территорию свободный? – спрашивала она у Кроули.

– Конечно нет, – отвечал ей Алистер. – Нужен пропуск, подписанный Ректором.

– Как же мы туда попадем?

Алистер усмехнулся.

– С учетом того, какую огромную территорию занимает Академия, в ограде должно быть множество дыр, через которые студенты проникают на свободу. Но мы поедем через главные ворота.

– У тебя есть пропуск?

– Нет. Но у меня имеется кое-что другое, что несомненно заинтересует привратников.

Они подъехали к высоким решетчатым воротам.

Обе створки были раскрыты. Но проезд на территорию Академии закрывал шлагбаум, похожий на мощный таран с круторогой бараньей головой на конце.

Из окошка дежурной будки на незваных гостей без особого интереса, скорее даже со скукой, если не с тоской, взирал пожилой усатый привратник в фиолетовой униформе, украшенной серебряными галунами, аксельбантами и бутафорскими эполетами. Форма привратника была не просто безвкусной, а вызывающе безвкусной. Настолько, что даже становилось интересно: какие тайные цели преследовал безвестный модельер, создававший сей мундир?

Подождав какое-то время, Кроули понял, что сам по себе страж врат с места не двинется. Сначала он помахал привратнику рукой. Затем надавил на клаксон. Звук которого заставил привратника недовольно поморщиться. И не более того.

– Он не хочет нас пускать? – осторожно, шепотом спросила Мара.

– Конечно хочет. Просто ему нужен стимул.

Кроули вышел из машины, хлопнул дверцей, поправил очки и не спеша, прогулочным шагом подошел к будке привратника.

– Хороший денек, – обратился он к усатому сонному типу в окошке.

Тот посмотрел на орка оценивающе и вяло кивнул.

– Я могу вас попросить ненадолго поднять шлагбаум? – спросил Кроули.

– Зачем? – почти не разжимая губ, буркнул привратник.

– Нам нужно проехать на территорию.

– С какой целью?

– Мой племянник учится на землеройном факультете…

– День посещений в субботу.

– У нас дело, не терпящее отлагательства.

– Пропуск?

– Нет.

– Приезжайте в субботу.

– Но мне нужно сегодня.

– Позвоните секретарю-протектору.

– Стоит ли беспокоить занятого человека из-за такой ерунды. – Кроули сунул в окошку руку, между пальцами которой была зажата сложенная вчетверо купюра в пятьдесят грандов. – Нам всего-то на пару часов.

В свое время Кроули брал частные уроки у великого престидижитатора, имя которого настолько известно, что ни к чему его произносить вслух. Манипуляции с мелкими предметами были его коньком. Но, край мира, кто бы сейчас объяснил Алистеру, каким образом его купюра превратилась в круглый пластиковый жетон с номером «32»?

– Ваше место на парковке. До двадцати ноль-ноль.

Кроули хотел было поблагодарить привратника, но вовремя одумался. С чего бы вдруг? Его услуги оплачены. Поэтому он лишь отсалютовал усатому пальцами, меж которыми был зажат жетон.

Привратник хлопнул ладонью по кнопке, и штанга шлагбаума поползла вверх.

– Ну что, видела? – спросил Кроули у Мары, садясь в машину.

Шенгенка покосилась на привратника.

– Он всегда делает это за деньги?

– Полагаю, за деньги он сделает все что угодно, – усмехнулся Кроули. – Как сказал Император Ху, глубина человеческой алчности сравнима разве что только с глубиной небесной бездны у нас над головой.

– Тебе от этого не становится страшно?

– Ну я же не боюсь, что небо упадет мне на голову.

Они проехали по ухоженной гравиевой дорожке, свернули на указателе и оказались на автомобильной стоянке. Свободных мест почти не было. Но место под номером тридцать два, как и обещал привратник, оказалось не занято.

Кроули вручил жетон гному-смотрителю, поставил машину на отведенное ей место и помог Маре выйти.

– Куда мы теперь? – спросила Мара.

– К Голгофе.

– Это та знаменитая гора, через которую проходит Центральная Ось?

– Она самая.

– И что мы там будем искать?

– Забыла? Нас интересует рояль.

– Алистер, рояль – это не пуговица. Он не может затеряться в траве. Будь он здесь, его бы давно уже нашли.

Кроули ничего не успел ответить.

– Уважаемые!

Следом за ними, размахивая над головой рукой, бежал гном с автостоянки.

– Чего еще? – недовольно глянул на него Кроули.

Гном наклонился, уперся руками в колени и шумно выдул из легких воздух. Затем снова вдохнул, выпрямился и улыбнулся. Немного через силу, но все равно доброжелательно. Можно даже сказать, услужливо.

– Я так понял, вы впервые в Академии?

– С чего это ты взял? – недовольно сдвинул брови орк.

– Вы направляетесь не туда.

– Да? А куда, по-твоему, мы направляемся?

– Куда бы вы ни направлялись, вам лучше пойти в другую сторону. Вернитесь немного назад и сверните на дорожку по стрелке «Административный корпус», – гном рукой указал направление. – Академия, она-то большая. Скажем, до пасеки не меньше часа топать. Но можно воспользоваться услугами велорикш. Которые за умеренную плату быстро и с комфортом доставят вас в любое место! А там, куда вы направлялись, только факультет свиноводства находится.

– Серьезно? Ну спасибо тебе, дорогой!

Кроули сунул услужливому гному монету в десять триков.

Пройдя в указанном направлении и сделав нужный поворот, Алистер с Марой вскоре вышли к зеленой лужайке. На дорожке возле нее были припаркованы штук двадцать разноцветных машинок. А их водители в теньке под деревьями маялись от безделья. Кто-то жевал бутерброд, кто-то раскладывал пасьянс, кто-то просто дремал, улегшись на травку. Видно, особым спросом их услуги не пользовались. А может, просто время было неподходящее. Все велорикши, как один, были орками. Должно быть, какой-то ухватистый орк крепко держал это место в руках, а потому и на работу нанимал соплеменников.

– О-ха! – Кроули вскинул руку в традиционном орочьем приветствии. – Как оно, собратейнички?

Если Алистер рассчитывал на ответное приветствие, то он жестоко ошибся. Академические орки были то ли плохо воспитаны, то ли слишком высокого мнения о себе.

– А кто интересуется? – спросил один из велорикш, кинув на пришельцев косой, совсем недружелюбный взгляд.

Кроули усмехнулся и двумя пальцами потрогал дужку очков. Он знал, что произойдет, когда он назовет свое имя. Такое случалось каждый раз. За исключением одного-единственного случая, о котором Кроули не любил, да и не хотел вспоминать. Ни к чему это.

– Алистер Кроули.

Как и следовало ожидать, его слова произвели эффект сдетонировавшего фугаса. Или – неожиданного объявления о распродаже домашней сантехники с семидесятипятипроцентной скидкой.

Как всегда.

Орки повскакивали с мест. Даже те, что, казалось, спали и не должны были ничего слышать.

– Врешь! – не сдержавшись, выкрикнул один.

Другой тут же как следует ткнул скептика локтем в ребра. И в общем он был прав. Любое произнесенное слово имеет свои последствия. Необдуманные слова, как правило, ведут к нехорошим последствиям.

– Тебе документы показать? – усмехнулся Кроули.

Опрометчивый орк смущенно потупил взгляд:

– Да ну… Зачем… Это ж я так… – и попятился назад, за спины товарищей.

Тут загомонили все разом.

– Тот самый Алистер Кроули?

– А что, есть другой?

– Ну надо же! Сам Алистер Кроули!

Орки не знали, что и делать.

Как поступить?

Перед ними стоял и улыбался Алистер Кроули!

Сам Алистер Кроули!

Тот самый Алистер Кроули!

Собственной персоной!

Подходящих слов у орков, разумеется, тоже не было. Откуда бы им взяться? Слова ведь, как известно, есть озвученные мысли.

Что вообще принято делать или говорить в подобных случаях? Когда лицом к лицу встречаешься с живой легендой?

Кроули прекрасно понимал, что творится сейчас в головах его соплеменников. Поэтому, прежде чем начать говорить, он выдержал точно выверенную паузу. С орками всегда так – начни Алистер говорить секундой раньше, и они могли подумать, что он не достоин уважения; секундой позже – могли бы решить, что это он их не уважает. Сложный народ. Непростой. Впрочем, как и любой другой.

– Мы хотим осмотреть местные достопримечательности.

– Достопримечательности?.. – Орки непонимающе переглянулись. – Да нет тут никаких достопримечательностей!

– Ну как же так? – искренне удивился Кроули. – Академии более пятисот лет. И никаких достопримечательностей?

Орки растерянно молчали.

– Ну, это смотря что считать достопримечательностью, – изрек наконец рыжеволосый верзила с маленькими, будто прячущимися в складках кожи глазами.

Однако взгляд этих глаз был не сказать что хитрый, но явно не глупый.

– Мне нравится ход твоих мыслей, – улыбнулся рыжему Кроули. – Прокатишь нас?

– Ну а чего ж не прокатить-то, – польщенно зарделся здоровяк. – Если скажете куда, так и прокачу.

– Поехали!

Кроули с Марой сели в голубую двухместную коляску мощностью в одну орочью силу. Рыжий велорикша запрыгнул в седло и надавил на педали. Скрипя шинами по гравию, коляска покатила по дорожке. А орки-рикши, только что видевшие настоящего, живого Алистера Кроули, еще долго стояли и смотрели ей вслед.

– Так куда едем-то? – обернувшись, спросил рыжий верзила.

– Пока прямо.

– А потом?

– Ты не слишком ли много вопросов задаешь?

– Извините…

– Да ладно, собрательничек. Пошутил я. Скажи-ка лучше, ты сам давно при Академии работаешь?

– Третий год.

– Ну и как тут?

– Нормально…

– Это не ответ.

– Спокойно…

– Уже лучше.

– Только платят мало.

– А кто тут всем руководит?

– Ректор.

– Да я не про Академию спрашиваю, а про ваш автопарк.

– А… Гурам.

– Да ты что!

Гурама Кроули знал. И мнения был о нем далеко не лестного. Про таких, как Гурам, орки говорят, что лучше вести дело с эльфами – те хотя бы мертвым уши не откусывают.

– А аборигены как?

– Нормально…

– Не досаждают?

– Да нет вроде…

Кроули готов был поспорить, что рыжий рикша вовсе не был молчуном. Он болтал бы без умолку, если бы в коляске у него сидел не Алистер Кроули. Тогда бы он не сомневался в том, что гость хочет всего лишь прокатиться и показать своей спутнице местные достопримечательности. А так он предпочитал помалкивать. Дабы не создавать себе проблем. Все-таки Кроули – это Кроули. Если верна всего лишь десятая часть того, что о нем говорят, все равно получается, что Алистер Кроули – это тайный правитель Мира-На-Оси. Ну, или что-то вроде того. В общем, один из магистров Великой Ложи Плотников. Сам Кроули о себе таких слухов не распускал. Но и не пресекал их. Зачем?

– И что, здесь действительно не на что посмотреть?

– Все зависит от того, что вас интересует.

Крючочек, заброшенный рикшей, был не особо замысловато спрятан. Но Кроули и не собирался ничего скрывать. За исключением цели своего визита.

– Едем к Голгофе! Мы хотим посмотреть на Центральную Ось!

– К Голгофе так к Голгофе, – привычно согласился с клиентом рыжий рикша. – Только знаете, какое дело. На саму Голгофу карабкаться смысла нет. Потому как близко к Оси все равно не подойти. Пространственно-временной парадокс не пускает. Ось красиво смотрится с ближайших холмов. Особенно с Лысой горы. Лысая с Голгофой почитай что рядышком стоят. И высотой обе примерно одинаковые.

– Ну так поехали к Лысой горе.

– Поехать-то оно, конечно, можно. Не проблема. Но, видите ль, в чем дело, уважаемый Кроули. Два дня назад тропу, ведущую на гору, закрыли. А к фуникулеру никого даже близко не подпускают.

– Да что ты говоришь? – Кроули крепко сжал руку Мары. – А в чем причина?

– Понятия не имею, – не оборачиваясь, пожал плечами рыжий. – За все то время, что я здесь работаю, такое впервой приключилось.

– И что об этом говорят?

– Да кто что говорит. А точно никто ничего не знает.

– Но тебе-то должно быть известно, что на самом деле произошло?

– Мне?.. Откуда?

– Ты же возишь не простых студентов, а преподавателей, администраторов, спонсоров да меценатов. Может быть, даже самого Ректора возить приходилось?

– Приходилось, – рыжий кивнул и через плечо быстро глянул на Кроули.

– Ну вот видишь, – улыбнулся тот. – И твои приятели разных людей немалого калибра тоже возят. Кто-то наверняка да слышал что-нибудь о Лысой горе. Верно ведь?

– Вообще-то, когда мы высоких лиц возим, нам полагается плееры слушать, а не то, о чем они говорят. Хотите, я и сейчас плеер включу?

– Нет, не хочу. Лучше расскажи, что слышно о происшествии на Лысой горе?

Пауза.

Рикша крепко сжимает руками руль и, кажется, изо всех сил давит на педали.

– Почему вас это интересует?

– Я по жизни любопытный.

– И какого же свойства ваше любопытство?

О! А рыжий-то, оказывается, совсем не так прост!

– Чисто личного.

Рикша сосредоточенно крутит педали.

– Я могу на вас положиться, господин Кроули?

– Всегда.

Пауза.

Короткая, почти незаметная.

– Ходят слухи, что из кабинета Ректора пропало что-то очень ценное. А потом эту вещь случайно обнаружили на вершине Лысой горы. Вот гору и закрыли для посетителей, чтобы, значит, в спокойной обстановке произвести дознание.

– Что-то я не вижу вокруг револьверос.

– А их нет. Нет и не было.

– Кто же тогда проводит дознание?

– Ребята говорят, приезжал частный сыщик. Говорят, очень известный.

– Имя?

– Вот чего не знаю, того не знаю.

– Но описать его можешь?

– Говорят, одет он был чудно. Малиновый пиджак, широкополая шляпа и трость в руке.

– Да уж, действительно яркая личность, – сказал Кроули.

А про себя подумал, что частный сыщик, пожалуй, не станет одеваться столь броско.

– А что именно украли у Ректора?

– Вот этого никто не знает.

– Точно?

– Абсолютно. Похоже, это самый большой секрет с момента возникновения Большой Временной Петли.

Это было не совсем то, что надеялся услышать Кроули. Но все же лучше, чем ничего. Теперь у него была хоть какая-то зацепка.

– Тропу, ведущую на Лысую гору, сторожит та же частная охранная фирма, которая и привратников поставляет?

Если так, то Кроули уже знал стоимость входного билета.

– Это ни к чему. В начале тропы вывешен плакат, извещающий, что всякого, кто на нее ступит, в момент вышибут из Академии. Студенты знают, что Ректор скор на расправу. Рисковать никто не станет. К тому же еще и Гарик по окрестностям рыщет.

– Что еще за Гарик?

– Недоучившийся студент с магического факультета. Жертва лоботомии. Свихнулся на почве особого усердия в учебе. Ректор оставил его при Академии. Он у него вроде цепного пса.

– Такой опасный?

– Такой преданный.

– А фуникулер?

– Насчет фуникулера тоже с Гариком договариваться придется. Там есть еще два гнома. Один внизу сидит, другой наверху. Но Гарик к фуникулеру никого, кроме самого Ректора, не подпускает.

– Зачем тогда нужен фуникулер?

– Чтобы Ректор в дни великих празднеств мог вознестись на гору.

– Содержание персонального ректорского фуникулера не считается нецелевым расходованием бюджетных средств?

– А вот это уже точно не ко мне вопрос.

Каждый, кто посещает Академию, какие бы цели ни преследовал его визит, непременно хочет взглянуть на Центральную Ось, пронзающую Мир-На-Оси точно через вершину Голгофы. Многие только ради этого сюда и приезжают. На самом деле никакая это вовсе не Ось, а видимый отрезок гигантской вселенской Суперструны. И никто точно не знал, является ли Суперструна и нанизанная на нее Голгофа центром Мира. Ну и наконец, в последние годы среди ученых все более популярной становится теория, гласящая, что струна вовсе не служит опорой Миру-На-Оси. Однако именно благодаря взаимодействию с ней из многомерных свернутых структур Калаби-Яу смогли развернуться три основных пространственных измерения – длина, ширина и высота, – три дополнительных – изгибина, крутизна и плоскота – и еще три вспомогательных – огиб, разгиб и прогиб. Благодаря чему Мир-На-Оси выглядел именно так, как он выглядел. А не как иначе. Так что уже хотя бы поэтому стоило взглянуть на Центральную Ось. Или, если хотите, – на Суперструну.

– Вот и Голгофа.

Кроули и Мара посмотрели наверх.

Кроули уже доводилось видеть Центральную Ось. А Мара смотрела на нее впервые. И зрелище сие наполняло душу шенгенки благоговением и трепетом. И немудрено – не каждый день удается воочию узреть силу и мощь Вселенной. Хотя, честно сказать, зрелище было так себе. Снизу, от подножия горы, Центральная Ось была похожа на воткнутую в вершину горы толстую светящуюся спицу, на дальнем конце которой балансировал сияющий Додекаэдр. Спецэффекты в классической гексологии братьев Люмьер «Поезд в огне» не в пример красивее, ярче и реалистичнее. У кого не захватывало дух при виде того, как Ном, с двуручным мечом в одной руке и суперпулялкой в другой вламывается в Суперструну и сквозь ревущее пламя несется к иным мирам? Хотя их же «Матрица», снятая двумя годами позже, оказалась полной дребеденью и с треском провалилась в прокате. Хитом она стала только в Бедламбесе. У бедламбесцев все не как у людей. А Национальный Лидер Единой и Нерушимой Партии Бедламбеса даже удостоил братьев Люмьер ордена имени Национального Лидера Единой и Нерушимой Партии Бедламбеса. Правда, только одного на двоих.

– Спасибо, – с чувством произнесла Мара.

– За что? – удивился Кроули.

– За то, что позволил мне это увидеть.

Это было уже слишком. Даже для Кроули. Ему было искренне жаль Мару. Но что он мог сделать? Как он мог изменить ее Путь, если Мара сама не хотела ничего менять?

– Так что, к Лысой горе? – спросил рикша.

– Да, – отрывисто бросил Кроули.

Он уже начал жалеть, что решил помочь этому остолопу Алику. Хотя, конечно, на самом деле он помогал не Алику, а Маре. И это при том, что он был уверен в том, что без Алика Маре было бы лучше…

Темная сторона Додекаэдра! Как же все запутано в этом мире!

Коляска остановилась возле деревянного щита, предупреждающего, что всякий, кто рискнет переступить сию незримую черту, будет незамедлительно с позором изгнан из стен Академии!

Кроули вышел из коляски и протянул руку Маре.

– Чего это вы удумали? – покосился на Кроули рикша.

– Нам эти угрозы не страшны, – взглядом указал на щит с предупреждением Алистер.

– Я бы на вашем месте все равно поостерегся. Где-то тут бродит Гарик.

– Он опасен?

– Он – полуидиот. Слушается только Ректора. Подумайте сами, стоит ли с таким связываться?

– Я приму это к сведению. А ты, будь добр, дождись нашего возвращения.

– Да мне-то что?.. Подожду.

Рикша сложил руки на руле и отвернулся в сторону, всем своим видом говоря: я сделал все, что мог. Дальнейшее – не в моей власти. Как говорил Император Ху: «Каждый следует своим Путем». Даже если думает, что просто идет за пивом.

Алистер постучал по щиту с угрожающей надписью, улыбнулся Маре и, не думая ни о чем плохом, ступил на бегущую в гору тропу.

Но не успели они сделать и пяти шагов, как справа от тропы раздалось тяжелое, натужное сопение и треск ломающихся веток. Как будто сквозь кусты ломился матерый, злой, как демон, кабан-секач. Кроули благоразумно остановился и движением руки спрятал Мару за спину. А на тропинку перед ними вывалило уродливое человекообразное существо, завернутое в старую драную мантию. Невысокого роста, коренастое, будто пришибленное крепким ударом парового молота по затылку, существо, казалось, само не понимало, как оно тут оказалось, и ведать не ведало, что ему делать. Отсутствующий взгляд бродил по сторонам. А из уголка рта на подбородок стекала струйка слюны. Правый висок существа рассекал уродливый шрам. За нос цеплялись очки в круглой пластиковой оправе, с треснутой линзой.

– Это и есть Гарик? – не оборачиваясь, спросил у рикши Кроули.

– Он самый, – ответил рыжий орк, с немалым интересом наблюдавший за происходящим.

Гарик выглядел странно, чудно, может быть, даже диковато. Но при этом он вовсе не казался опасным. Кроули улыбнулся как можно более миролюбиво и сделал шаг вперед.

Гарик выбросил перед собой кулак, в котором у него была зажата длинная кривая палка, и принялся размахивать ею, что-то невнятно бормоча.

– Все нормально, Гарик! Все в порядке! Мы – друзья!

Кроули показал Гарику пустые ладони и, подталкивая Мару, осторожно сделал два шага назад.

Гарик поутих. Но все же держал палку нацеленной на незваных гостей.

– Вам мимо него не пройти, – сказал рыжий орк. – Лучше даже и не пытайтесь.

Кроули в задумчивости прикусил губу. Он не имел привычки отступать на полпути. Тем более, когда путь ему преграждал всего-то недоучившийся студент с односторонней лоботомией.

– Так ты говоришь, он на магическом учился?

– Ага. Говорят, оттого и свихнулся, что учеба не давалась.

Кроули снял очки и пристально посмотрел Гарику в глаза.

Бывший студент недо