/ Language: Русский / Genre:romance_sf,

Всё Под Контролем

Алексей Калугин

Трудна и опасна работа сотрудников Департамента контроля за временем! Но зато на их долю регулярно выпадает высокая честь раскрытия самых головоломных загадок истории. И именно их расследование помогло установить, что таинственные статуи острова Пасхи – всего лишь результат деятельности двух оболтусов, которым просто нечем было заняться, а смертельно раненный Ван Юг, помещенный в зону Безвременья, сумел создать целых восемь неизвестных искусствоведам полотен. А если в актив контролеров времени добавить еще и успешное проникновение в тайну архива самого Уильяма нашего Шекспира, то сразу становится понятно, кто же на самом деле творит историю!

ru Renar FB Tools 2003-08-08 979A1DBC-122F-4CA2-9F88-E55A18CA2260 1.0

Алексей КАЛУГИН

ВСЕ ПОД КОНТРОЛЕМ

Все события, описанные в книге, являются реальными. Так же, как персонажи, каждый из которых выведен под своим собственным именем.

Автор

"Искусство – это ложь, которая помогает нам понять правду".

Пабло Пикассо, сентябрь, 1958г.

ДЕЛО МЕЛКОГО КОНТРАБАНДИСТА

Глава 1

Улочка была узкой и ужасающе грязной. Смрад стоял такой, что от него, казалось, даже глаза резало. Что поделаешь, в XVII веке в Лионе еще не было канализации, по причине чего не только мусорные ведра, но зачастую и ночные горшки горожан опоражнивались через окна прямо на мостовую.

К чему Жан-Поль Сейт никак не мог привыкнуть, так это к ужасающей антисанитарии позднего Средневековья. Не помогал даже безотказный в иных ситуациях психотренинг, когда достаточно бывает просто заставить себя не замечать то или иное неудобство. Поэтому и походка у Сейта была неуверенная и неловкая – он не шагал, держа руку на эфесе шпаги и гордо выпятив грудь, демонстративно не замечая того, что попадает под ноги, а старался выбирать места посуше и почище. Но когда навстречу ему попались двое крепко подвыпивших мушкетеров, Сейту, чтобы разойтись с ними, пришлось-таки прижаться спиной к обшарпанной стене дома, по щиколотку утопив при этом ботфорты в луже с какой-то черной, вонючей жижей. И все равно один из мушкетеров с длинным носом и серыми сальными волосами, грязными сосульками свисающими до плеч, зацепил Сейта плечом, откровенно нарываясь на ссору. Конфликты с местным населением никоим образом не входили в планы Сейта, а потому он сделал вид, что не заметил выпада.

Разминувшись тем же манером еще с парой развеселых компаний, Сейт наконец вышел к Ратушной площади.

Дом аптекаря Жака находился как раз напротив ратуши. В мансарде, которую хозяин сдавал внаем, жил агент Департамента контроля за временем, который вот уже вторую неделю вел наблюдение за приезжими торговцами, раскинувшими свои лотки по всей площади. И дежурил он, похоже, не зря – Сейт увидел в окне мансарды условный сигнал, означавший, что Марин уже на месте.

Сейт не спеша обошел ратушу и, отмахнувшись от торговца, настойчиво предлагавшего ему купить плюмаж, вошел под своды галереи, тянущейся вдоль стены ратуши. Одной стороной галерея прилегала к каменной кладке ратушной стены, другая была открыта и ограничивалась тонкими столбиками, поддерживающими сводчатые перекрытия. Длинная и узкая настолько, что в ней с трудом смогли бы разойтись двое человек, галерея заканчивалась тупиком с нишей в форме маленькой полукруглой беседки.

В нише находились двое. Изысканно одетый, со шпагой на боку, худой и высокий господин стоял в надменной позе и свысока взирал на человека невысокого роста, с ног до головы закутанного в светло-коричневый, изрядно затасканный плащ. Человечек то и дело быстро наклонял покрытую капюшоном голову и что-то суетливо перебирал в огромной холщовой сумке, стоявшей рядом с ним на скамье.

– Ты наглец, Марин! – медленно и громко, но без злости произнес высокий. – Но, черт возьми, товар у тебя действительно отменный! Даже в Париже я не видел ничего подобного! Я беру три штуки!

Марин протянул господину три небольших брикета в яркой пластиковой упаковке и получил взамен увесистую золотую цепь с медальоном. На лице торговца, на мгновение выглянувшем из-под капюшона, появилась довольная улыбка.

– Благодарю вас, сударь. Через пять дней я постараюсь быть здесь с новым товаром. Буду счастлив снова видеть вас.

Высокий господин небрежно кивнул торговцу и вихляющей походкой направился в сторону площади, где его ожидала карета.

Марин присел на каменную скамью, поставив сумку между ногами. Цепь, полученную только что в обмен на товар, он намотал на пальцы. Положив медальон на ладонь, он вытянул руку, чтобы полюбоваться тем, как солнечные лучи играют на золоте.

Сейт огляделся по сторонам и, не заметив никого, кто бы тоже интересовался Марином, зашагал к каменной беседке, нарочито громко ударяя каблуками ботфорт о камень и звякая шпорами.

Увидев приближающегося к нему человека, одетого, как богатый аристократ, Марин кинул цепь в сумку и поспешно поднялся на ноги. Дождавшись, когда Сейт подошел к нему, он учтиво поклонился.

– Чем могу служить вам, сударь?

Высокомерно вскинув подбородок, как и подобает знатному вельможе, которому приходится общаться с простолюдином, Сейт осведомился:

– Ты – Марин, торговец?

– Да, это я, – Марин еще раз поклонился, учтиво, но без подобострастия.

– Мне рекомендовал тебя мой друг, капитан де Тарси, – как бы между прочим сообщил Сейт. – Что за товар у тебя сегодня?

– О, сударь, не хуже, чем всегда! – Марин принялся рыться в сумке, краем глаза оценивающе поглядывая на покупателя. – Для вас у меня найдется нечто совершенно необыкновенное!.. Но, сударь, – глаз торговца, направленный на потенциального покупателя, хитро прищурился, – ваш друг, направивший вас ко мне, должно быть, также предупредил вас, что я предпочитаю брать плату не деньгами, а ювелирными изделиями или художественными миниатюрами. В исключительных случаях меняю товар на картины. Сразу видно, что вы человек состоятельный, но...

– Я все знаю, – взмахом руки прервал Сейт торговца. – Показывай товар.

Марин быстро кивнул и достал из сумки кусок цветочного мыла в яркой пластиковой обертке и упаковку мятной жевательной резинки.

– Это необыкновенные вещи, сударь, – Марин улыбался. Ему нравилось удивлять своих покупателей. – Я расскажу вам об их назначении. И, уверяю вас, вы не только не пожалеете средств, потраченных на их покупку, но и обязательно придете ко мне в следующий раз...

– А вот это вряд ли.

Быстрым профессиональным движением Сейт обернул вокруг запястий Марина тонкий пластиковый ремешок силовых наручников.

– Павел Марин, вы арестованы по обвинению в контрабанде, – объявил он официальным тоном. – Я инспектор Департамента контроля за временем.

Вот и все! Конец нудному двухнедельному наблюдению за проделками какого-то мелкого контрабандиста, осмелившегося обделывать свои грязные делишки под самым носом у сотрудников Департамента!

Несмотря на столь неожиданный поворот событий, Марин не проявил ни удивления, ни беспокойства. Он занимался контрабандой всю свою сознательную жизнь, и арест был для него делом вполне привычным, хотя и не особенно приятным. Аккуратно уложив товар в сумку, Марин поднял ее за длинную лямку и легко закинул на плечо.

– Ведите, инспектор, – улыбнулся он как-то очень уж беззаботно. – Но вначале хочу официально заявить, что в ходе своей профессиональной деятельности я целиком и полностью придерживался "Всемирной Конвенции о временных переходах". Во-первых, я не доставлял во Францию XVII века ни наркотиков, ни технических устройств, ни оружия. Хотя, сами понимаете, на изделиях вроде ваших наручников я мог бы без особых проблем за короткий срок сколотить состояние. Но в своей торговле я ограничивался только средствами индивидуальной гигиены и кое-какими безобидными безделушками. Во-вторых, я не вывозил из Франции XVII века ничего, что входило бы в Каталог всемирного наследия. В-третьих, в целях оказания помощи следствию я готов добровольно сдать свой темпоральный модулятор и склад товаров.

– Склад? – удивленно поднял бровь инспектор.

На самом деле, в настоящий момент Жан-Поль Сейт находился в звании младшего инспектора, которого всего полшага отделяло от недавнего стажера, но задержанному знать об этом было совсем необязательно.

– Ну, склад – это, конечно, громко сказано, – смущенно улыбнулся Марин. – Всего лишь небольшой тайник с запасом товаров. Не думаете же вы, что я мотался через шесть веков с одной лишь сумкой на плече?

– Далеко ваш тайник? – поинтересовался Сейт, не проявляя при этом особой радости.

Будь его воля, он бы предпочел поскорее вернуться домой и сдать контрабандиста охране, а не прогуливаться в его обществе по городу. Лион и в особенности его окраины пользовались дурной славой. Здесь можно было легко вляпаться в историю, не прилагая к тому никаких усилий.

– Возле трактира "Красный Гусиный Клюв", – сообщил местонахождение тайника Марин.

– У меня не было времени на знакомство с местными кабаками, – высокомерно и чуть презрительно усмехнулся Сейт.

– И уверяю вас, зря, дорогой инспектор...

– Далеко? – перебил словоохотливого контрабандиста Сейт.

– В десяти минутах ходьбы отсюда.

– Ладно, пошли, – Сейт на всякий случай взял Марина за локоть. – Только не в кабак, а к тайнику.

Глава 2

Маленький контрабандист, семенивший справа от инспектора, постоянно путающийся в полах широкого плаща, но при этом без умолку рассуждающий о гуманитарных целях своей коммерческой деятельности, о том, что бартер – это вовсе не контрабанда, и о том, что ход мировой истории вряд ли изменится от того, что французы начнут жевать резинку еще в XVII столетии, если признаться честно, был даже чем-то симпатичен Сейту. Он напоминал инспектору классического недотепу, неизменно присутствующего почти в каждой старой французской комедии. Но, во-первых, Сейту не было никакого дела до тех моральных оправданий, которые так старательно подыскивал для себя Марин, а во-вторых, инспектору полагалось выдерживать в отношениях с нарушителями закона строгий и даже немного суровый тон. А потому слушал Сейт своего спутника вполуха, думая при этом о том, что задержание, на которое до него никто не мог решиться, он провел в одиночку, настолько чисто, что даже не потребуется вызывать реставраторов, чтобы устранять негативные последствия межвременных контактов. И, если вышестоящее руководство обратит внимание на то, как быстро и четко сработал младший инспектор, чей срок службы в Департаменте составлял без году неделю, то не исключено, что в ближайшее время ему светит продвижение по службе.

Сейт, можно сказать, замечтался. Но только самую малость, не теряя при этом бдительности. И когда Марин внезапно остановился, Сейт четко зафиксировал пальцы на его локте.

– Пришли, – сказал Марин.

Они стояли возле круглой каменной башни высотой в три этажа. Большие каменные блоки, из которых были сложены стены, местами потрескались и поросли мхом, а в щелях между ними топорщилась мелкая сорная трава. Кровля покосилась и, насколько можно было рассмотреть снизу, местами провалилась. Но все равно выглядела башня весьма внушительно.

– Кто владелец башни? – подозрительно посмотрел на Марина Сейт.

– Я, – мило улыбнулся Марин.

Деликатно высвободив локоть из пальцев инспектора, Марин подошел к тяжелой, обитой кованым железом двери и навалился на нее плечом. С душераздирающим скрежетом дверь чуть приоткрылась – ровно настолько, чтобы можно было протиснуться внутрь.

– Прошу! – сделав шаг в сторону, Марин указал скованными руками на дверь, предлагая инспектору войти первым.

– Что внутри? – спросил Сейт, не двигаясь с места.

– На первых двух этажах нет ничего, только широкая каменная лестница, ведущая наверх. А вход на третий этаж наглухо замурован. Говорят, что эту башню построил лет сто тому назад какой-то благородный граф для того, чтобы заживо схоронить в ней свою похотливую женушку. Ее замуровали на третьем этаже, а еду передавали через узенькое оконце – из него невозможно было даже выброситься. Так и просидела она там до самой смерти. Может быть, это всего лишь легенда, но местные жители боятся даже близко подходить к башне. Одни говорят, что по ее лестницам до сих пор слоняется призрак графини, другие – что сюда заглядывает привидение самого графа, мучимого угрызениями совести. Одним словом, жуткое суеверие XVII века охраняет мой тайник лучше любых замков.

Сообразив наконец, что инспектор не желает входить в башню первым, Марин улыбнулся и осторожно, бочком проскользнул за дверь. Сейт последовал за ним, готовый к любым неожиданностям.

Но Марин не готовил инспектору никакого подвоха. В очередной раз улыбнувшись, он начал неторопливо подниматься по широкой пристенной лестнице.

Сейт отметил, что каменные ступени лестницы сохранились на удивление хорошо. Должно быть, ими и в самом деле пользовались нечасто.

На площадке второго этажа Марин остановился возле оконного проема и протянул Сейту руки, скованные наручниками.

– Здесь, дорогой инспектор, вам придется меня освободить. Дело в том, что запор тайника расположен с наружной стороны стены, и со скованными руками я до него не дотянусь. К тому же, могу вас заверить, я не настолько глуп, чтобы пытаться сбежать от человека, который, вне всяких сомнений, виртуозно владеет психотехникой.

Сделав вид, что не заметил откровенной лести, Сейт снял с Марина наручники.

Быстро растерев запястья, Марин легко запрыгнул на подоконник и, держась одной рукой за его край, свесился за оконный проем. Что он там делал, Сейту не было видно, но через какое-то время один из каменных блоков стены бесшумно провалился до уровня пола, открыв потайную нишу глубиною около метра.

– Толстые стены делали в старину, – Марин спрыгнул с подоконника и принялся вытаскивать из ниши большие черные кейсы. – В первом-темпоральный модулятор, во втором – одежда, в третьем – товар, в четвертом – то, что удалось выторговать у местных скряг. – Марин хитро глянул на инспектора. – Опись будем делать прямо сейчас?

– Нет, – покачал головой Сейт. – Мы отправим вещи в Департамент, воспользовавшись вашим темпоральным модулятором. А вам придется совершить путешествие домой вместе со мной.

– Нет-нет-нет! – протестующе вскинул руки Марин. – Я свои права знаю. Я могу потребовать сделать опись моих вещей на месте их изъятия, и я требую этого! Я не хочу, чтобы ваши специалисты нашли вдруг в моих кейсах портативный диктофон или последнюю модель автомата Калашникова.

– Ваше право, – неохотно согласился Сейт. – Но это займет какое-то время...

– А я никуда не тороплюсь, – улыбнулся Марин, довольный тем, что ему удалось-таки подловить инспектора. – Скажу вам честно, инспектор, я здесь прижился. Нравится мне здешний климат, воздух чистый, да и народ здесь по большей части тоже неплохой. Хотя, конечно, встречаются всякие...

– Ну, хватит, – с несвойственной для него резкостью оборвал Марина Сейт.

Инспектора можно было понять. Сидеть в башне с привидениями и дотошно переписывать барахло из четырех кейсов – занятие не из приятных. Но в данном случае закон, которому служил инспектор, был, как это ни обидно, на стороне правонарушителя.

Марин же, в свою очередь, понял, что дальнейшее злорадство по поводу того, в какую канитель ввязался, сам того не желая, инспектор, к добру не приведет, и, успокоившись, с деловым видом взялся за свои кейсы, давая тем самым понять, что всецело готов сотрудничать с властями.

Сейт сел на ступеньку лестницы, ведущей на третий этаж, положил рядом свою широкополую шляпу с роскошным розовым плюмажем и достал из-под плаща опломбированный цифровой диктофон для записи протоколов.

– Приступайте, – кивнул он Марину.

– Начнем с этого, – взявшись двумя руками за углы, Марин открыл крышку первого кейса. – Темпоральный модулятор "Скат-015-21М" с питанием от шести элементов типа "Сириус". Должен вам заметить, инспектор, замечательная модель. А вы какой пользуетесь?

Сейт оставил вопрос Марина без ответа. Записав на диктофон характеристики темпорального модулятора, цвет и видимые дефекты прибора, он нажал кнопку паузы и скомандовал:

– Давайте следующий кейс.

Марин послушно захлопнул кейс с темпоральным модулятором, отодвинул его в сторону и открыл другой, заглянув в который Сейт даже присвистнул от тоски. Чего там только не было: зубные щетки и расчески всех цветов и размеров, мыло и зубная паста всевозможнейших сортов, неимоверное количество пластиковой бижутерии самых невероятных форм, духи, лосьоны, кремы, помада, какие-то застежки, пряжки, пуговицы, жевательная резинка, одноразовые зажигалки, авторучки, зубочистки...

Марин остался доволен произведенным эффектом.

– Вы еще не так засвистите, инспектор, когда я открою кейс с тем, что я получил в обмен на парфюмерию, – многозначительно пообещал он. – Работы здесь не на один час. Может, сходим сначала перекусить в "Красный Гусиный Клюв"? – предложил он и быстро добавил:

– За обед плачу я.

Ответ Сейта был прост:

– Вытряхивайте свое барахло.

Уловив в голосе инспектора угрожающие интонации, Марин счел за лучшее не настаивать на своем предложении. Он лишь вновь улыбнулся:

– Ну, как вам будет угодно.

Развернув кейс, Марин передвинул его к краю лестничной площадки, а сам спустился на пару ступенек вниз и присел на корточки. Склонившись над яркой грудой, представляющей собой совершенно бессмысленный и бессистемный набор вещей, он начал не спеша, с любовью и нежностью, перебирать свой товар. Сейту даже показалось, что Марин погрузился в состояние легкого транса.

– Эй, – негромко окликнул он контрабандиста.

Марин поднял взгляд на инспектора и ласково улыбнулся ему. Выудив из вороха парфюмерии кусок мыла в ярко-красной упаковке, он чуть приподнял его, держа на ладони точно так же, как недавно держал золотой медальон. Затем, словно священнодействуя, он зажал кусок мыла между ладонями, поднес к лицу и, прикрыв глаза, медленно втянул в себя частичку его аромата.

– "Малиновый звон" с запахом кориандра, производство "Прага-Центр", евро за упаковку, – произнес он, не открывая глаз, так, будто это были слова снизошедшего на него озарения.

После столь впечатляющего театрального начала Сейт настроился на самое худшее. Но, вопреки ожиданиям инспектора, Марин быстро перестал ломать комедию и повел себя вполне по-деловому. Он брал в руки один кусок мыла за другим и с ходу, даже не взглянув на упаковку, называл характеристики и цены, которые Сейт едва успевал записывать на диктофон.

Через полчаса Сейт почувствовал, что начинает тупеть от бесконечного перечисления сортов, цветов, цен и названий фирм. Прежде он даже не задумывался о том, сколько видов мыла выпускается в XXII веке.

Наконец Марин остановился.

– С мылом как будто закончили. – Марин окинул взглядом ворох мелких разноцветных предметов, которыми все еще был полон кейс. – Да, чуть не забыл, – неожиданно хлопнул он себя по лбу. – В сумке осталось еще несколько кусков.

Ухватившись за длинную лямку, Марин подтянул к себе холщовую сумку и высыпал все ее содержимое в верхнюю крышку кейса.

– Вот еще пять кусков, – сообщил он, выуживая из груды самых разнообразных предметов упакованные в пластик куски мыла. – Записываете, инспектор?

Сейт кивнул, даже не взглянув на Марина.

– Два куска "Розовой феи" с миндальным запахом, производство "ИТС", по полевро каждый. Кусок "Земляничного", производство "Зари", по четверть евро. – Марин зачем-то понюхал кусок мыла, прежде чем отложить его в сторону. – Дешевка, но, как ни странно, пользуется популярностью у местной знати. Кусок "Цветка Лотоса", производство "Эриксон и Петров", по евро за упаковку. А вот это – нечто особенное. Взгляните, инспектор.

Продолжая записывать на диктофон названия сортов мыла, Сейт машинально взял в руку протянутый Марином брикет в красно-синей пластиковой упаковке. В ту же секунду внутри упаковки что-то щелкнуло и раздался пронзительный свист, каким обычно сопровождается экстренный временной переход. Марин оттолкнул стоявший перед ним раскрытый кейс, собрался в комок и покатился вниз по лестнице.

Остановился он, лишь когда, прокатившись по всем ступенькам, ударился плечом о стену на лестничной площадке этажом ниже. С трудом распрямив спину, он со стонами и причитаниями поднялся на четвереньки. Ощущение после падения было таким, словно его как следует отколотили палками. Казалось, на теле не осталось ни единого живого места. Оперевшись рукой о стену, Марин не без труда поднялся на ноги.

Лестница наверху, где минуту назад сидел инспектор Департамента контроля за временем, была пуста. На ступеньке одиноко лежала его широкополая шляпа, самая модная в нынешнем сезоне.

– Порядок, – улыбнулся самому себе Марин.

Поднявшись по лестнице, он начал неторопливо собирать разбросанные вещи.

Ничего не скажешь, ловко ему удалось избавиться от инспектора. А весь фокус заключался в том, что в мыльной упаковке, которую сунул Марин ему в руку, был спрятан миниатюрный одноразовый темпоральный модулятор. Пройдоха Шмульц, собравший эту штучку, содрал за нее с Марина полторы тысячи евро. Но, как выяснилось, денежки были потрачены не зря. Мотался бы сейчас Марин по кабинетам Департамента контроля за временем, давал показания, проходил комиссии, подписывал протоколы, врал, юлил, изворачивался, оправдывался. А он, вместо этого, пойдет выпить на радостях в таверну "Красный Гусиный Клюв". Ну, не ловок ли он – отбросил инспектора на пару веков в сторону, да еще и товар сохранил! Хотя и дорого, но надо будет заказать у Шмульца еще одну такую мыльницу!

Почувствовав какое-то движение у себя за спиной, Марин стремительно обернулся. Он был готов к любым неожиданностям – например, к тому, что темпоральный модулятор Пройдохи Шмульца оказался с дефектом, и инспектора из зоны безвременья выбросило назад, в то же самое время. Но то, что предстало взору Марина, могло бы повергнуть в трепет любого, у кого нервы были чуть мягче и нежнее колючей проволоки. На середине лестницы, ведущей вверх и упирающейся в глухую каменную стену, стояла женщина, облаченная в белый саван. У нее было бледное лицо с высохшей, как пергамент, кожей, длинный крюкообразный нос, глубоко провалившиеся, горящие красноватым светом глаза и полураскрытый, перекошенный на сторону рот с торчащими обломками зубов. Длинные седые волосы патлами свисали на плечи. Фигура ее была полупрозрачной, с неверными очертаниями, колеблющимися от дуновений ветерка в окне. Призрак вскинул руки над головой, запрокинул голову и душераздирающе застонал.

Марин с облегчением вздохнул.

– Ну и напугали же вы меня, графиня. – Укоризненно покачав головой, он достал из складок плаща черную прямоугольную пластинку пульта дистанционного управления. – Должно быть, включился, когда я катился вниз по лестнице.

Женщина протянула к Марину руки со скрюченными, сведенными судорогой пальцами и зловеще оскалила гнилые зубы.

– Где мой преступный муж?! – закричала она страшным голосом.

– Ну-ну, сударыня, меня-то вам не запугать...

Марин нажал кнопку пульта, и голографическое изображение призрачной графини растаяло в воздухе.

– Исчезла, как господин инспектор, – констатировал Марин и горестно вздохнул:

– Придется все-таки убираться отсюда. Место засвечено. А как прекрасно все было организовано!

Глава 3

В одноразовом темпоральном модуляторе Марина отсутствовала система пространственной стабилизации, и, вылетев из зоны безвременья, младший инспектор Департамента контроля за временем Жан-Поль Сейт перевернулся в воздухе, обо что-то ударился головой и потерял сознание.

Глазам жителей районного городка Кипешмы, оказавшихся в тот самый день на той самой улице, предстало зрелище в высшей степени необычное: из густых кустов цветущей акации чуть ли не на четвереньках выбегает мужчина в синем мушкетерском плаще, в таких же синих панталонах с кружевными оборочками, в ботфортах до колен, да еще и при шпаге и почти замертво падает на тротуар.

Народ сгрудился вокруг неподвижного тела.

– Клоун, что ли? – неуверенно произнесла старуха с кошелками в обеих руках.

– Сама ты клоун! – веско возразил ей высокий худой мужчина в кепке. – Артист!

– Да у нас же в городе нет театра, – произнес кто-то из толпы.

– И цирка – тоже, – поддержал его кто-то другой.

– Кино снимают, – так же веско успокоил всех худой в кепке.

– А что за кино-то? – опять выкрикнул кто-то из толпы.

– Да какая разница! – закричал в ответ худой. – Не видите, что ли, товарищу артисту плохо! "Скорую" вызовите кто-нибудь!

Пока кто-то вызывал "Скорую", Сейта перенесли в тень тех самых кустов, из которых он и вылетел на мостовую Кипешмы.

Пока "Скорая" ехала, Сейт понемногу начал приходить в себя и ориентироваться в окружающем. Он видел, что вокруг него толпятся люди, и слышал, как местные жители переговариваются между собой:

– Напился до чертиков. Ноги не держат.

– Да кто напился? Кто напился-то? И не пахнет от него вовсе!

– А что это он в таком костюме по городу шляется?

– Как солнечный удар схватил, так и память у него всю отшибло. Вот и пошел, не соображая куда.

Язык казался Сейту знакомым. Ему нужно было только вспомнить название этого языка, чтобы включить кодовую систему подсознания, но он не мог ни на чем сосредоточиться, потому что голова у него раскалывалась от боли.

Сделав усилие, Сейт приподнялся на локте.

– Лежите, лежите, товарищ артист, – заботливые руки снова уложили его на траву. – Сейчас за вами приедут.

С пронзительным воем подкатила машина "Скорой помощи". Первым к вышедшему из машины фельдшеру подскочил худой в кепке и по-военному четко и ясно доложил о происшествии:

– Несчастный случай здесь. Товарищ артист, перетрудившись на съемках новой художественной киноленты, получил солнечный удар. Вследствие чего потерял сознание, упал и расшиб голову.

– Где кино-то снимают? – поинтересовался фельдшер.

Худой замялся, но на помощь ему пришла очень толстая дама в очень открытом сарафане.

– Да на окраине, возле сгоревшего промсклада, – махнула она рукой куда-то в сторону. – Я вчера мимо проходила – военные там, человек тридцать. Копают что-то.

Фельдшер с пониманием покачал головой и подошел к пострадавшему. Опершись руками о колени, он внимательно осмотрел его с головы до пят, покивал головой и, выпрямившись, крикнул шоферу:

– Петрович, тащи носилки! Госпитализировать будем!

Когда Сейта стали укладывать на носилки, он вдруг испуганно принялся шарить руками в траве вокруг себя.

– Ну, в чем дело, больной? В чем дело? – недовольно забурчал фельдшер.

– Да мыльницу он свою небось ищет, – ответил кто-то из толпы, и Сейту в руку сунули темпоральный модулятор в яркой мыльной упаковке. – Импортная...

Глава 4

В больнице Сейту поставили диагноз "сотрясение мозга", переодели в застиранную до полной потери цвета больничную пижаму и уложили на койку в палате на первом этаже.

Поскольку новый больной не мог сообщить о себе ничего вразумительного и никаких документов при нем не оказалось, о пострадавшем артисте было заявлено в милицию.

Милиция быстро установила, что никакой съемочной группы в городе нет. В ДК "Железнодорожник", при котором числился самодеятельный театр, ни артисты, ни костюмы в последнее время не пропадали по причине полного отсутствия как первых, так и вторых. Так же и в розыске не числилось граждан, под приметы которых подходил бы неизвестный, находившийся на излечении в городской больнице и значившийся в милицейских протоколах под кличкой Артист.

Спустя три дня после поступления Сейта в больницу врачи признали состояние больного удовлетворительным и дали согласие на его встречу с сотрудниками милиции.

Беседа с Артистом не дала милиции никакой новой информации: пострадавший не мог назвать ни своего имени, ни места жительства, так же как не мог объяснить и то, каким образом на нем оказался столь странный костюм и как сам он оказался в Кипешме. Он даже не знал названия города, в котором находился, и затруднялся назвать сегодняшнюю дату.

Лечащий врач, оставшийся с капитаном милиции после того, как Сейт вернулся в палату, назвал состояние больного ретроградной амнезией – полной потерей памяти о своей прошлой жизни, – нередко случающейся после травмы головы. При этом врач заверил капитана, что во всем остальном пострадавший остается совершенно нормальным человеком и не представляет никакой угрозы для общества. У милиционера на сей счет имелись свои соображения, но он не стал обсуждать их с врачом.

Глава 5

Вопреки мнению врачей, инспектор Сейт помнил, кто он такой и что с ним произошло до того, как он очутился сначала на разогретой солнцем мостовой, а затем и на больничной койке маленького провинциального городка. Более того, он отлично понимал полнейшую безвыходность своего положения. Марин оказался совсем не тем безобидным простаком, за которого принял его Сейт. Усыпив бдительность инспектора, контрабандист подсунул ему в мыльной упаковке портативный темпоральный модулятор, который и выбросил Сейта из XVII века. Сейту еще повезло, что он ударился головой о мостовую Кипешмы, а не оказался погребенным в песках пустыни или замерзающим среди арктических льдов, поскольку в темпоральном модуляторе, собранном народным умельцем, известным под именем Пройдоха Шмульц, в целях экономии места отсутствовал не только пространственный стабилизатор, но и система привязки к местности.

Когда инспектор впервые открыл глаза на больничной койке, первым, кого он увидел, оказался мужчина лет тридцати с густой черной бородой и длинными волосами, спадающими ему на плечи и перехваченными на лбу пестрой тесемкой. Так же как Сейт, бородач был одет в линялую больничную пижаму.

– Как самочувствие? – спросил он у Сейта, присаживаясь на соседнюю свободную койку.

– Спасибо, неплохо, – ответил инспектор.

Когда в голове у него перестало звенеть от боли, он смог воспользоваться гипнопедической программой изучения языков, заложенной у него в подсознании.

– Меня зовут Михаил Цетлин, – представился бородач. – Я – скульптор-монументалист. Полагаю, что гений. Хотя широким массам общественности, равно как и критикам, пока неизвестен. Видел голову Ильича на центральной площади?

Смущенно улыбнувшись, Сейт отрицательно качнул головой.

– А Ильича в полный рост, что возле ДК "Железнодорожник"?

– Я случайно оказался в этом городе, – признался Сейт. – И сразу же попал в больницу.

Цетлин с пониманием кивнул.

– Я вот тоже попал под нож хирурга по причине приступа острого аппендицита.

Он расстегнул пижамную куртку и показал марлевую наклейку внизу живота.

– Разрезали удачно, а вот заживает плохо, – пожаловался он. – Гноится.

– Я мог бы вам помочь, – сказал Поль.

– Серьезно? – заинтересованно посмотрел на него Цетлин. – Можешь лекарства импортные достать? – Не дожидаясь ответа, он начал объяснять:

– Понимаешь, меня местное руководство за что ценит? За то, что я работаю быстро! У меня сейчас в мастерской два незаконченных заказа стоят. Правда, работы, не в пример Ильичам, помельче. Одна – здешний первый секретарь, бюст в натуральную величину; вторая, – художник тихо прыснул в кулак. – Не поверишь, – заговорщицки произнес он, понизив голос, – любовница первого секретаря в чем мать родила. Да-да, – поспешно кивнул он, хотя Сейт и не думал проявлять каких-либо сомнений на сей счет. – Обнаженка в чистом виде. Говорят, персек хочет статую на даче установить. Правда, позировать нагишом эта краля мне наотрез отказалась. Поэтому приходится пользоваться классическими образцами. Ну а если я стану тормозить работу, то, сам понимаешь, мне замену быстро найдут...

Слушая Цетлина, Сейт внимательно осматривал больничную палату, пытаясь хотя бы приблизительно определить эпоху, в которой оказался.

– Где мы сейчас находимся? – поинтересовался он, воспользовавшись первой же паузой, возникшей в бесконечном монологе соседа по палате.

– В городской больнице, – тут же ответил Цетлин.

Подняв подушку повыше, Сейт сел, прислонившись к ней спиной.

– А в каком городе?

– Кипешма, – скульптор-монументалист тяжело и безнадежно вздохнул. – Русский Север.

– Какой сейчас год?

Сейт полагал, что столь необычный вопрос должен был вызвать недоумение у соседа по палате. Но Цетлин, как ни странно, вовсе не был удивлен.

– 1990-й, 20 июля, – с готовностью сообщил он. После чего заметил:

– Между прочим, ты еще не представился.

– Жан-Поль Сейт, – назвал свое имя инспектор.

– Французское имя, – как бы между прочим заметил Цетлин.

– Мать у меня наполовину француженка, – объяснил Сейт.

– А самого-то тебя как сюда занесло?

Сейт промолчал, не зная, как лучше ответить на этот вопрос.

– Можешь, конечно, не отвечать, – не стал настаивать Цетлин. – Но имей в виду, что про тебя здесь рассказывают бог знает какие небылицы. И милиция в больницу уже наведывалась.

– Простите, Михаил, – сконфуженно произнес Сейт. – Я нахожусь в глупейшем положении... Мне необходима помощь, но я здесь чужой, и мне не к кому обратиться.

– Обратись ко мне, – запросто предложил Цетлин.

– И вы обещаете помочь, не задавая никаких вопросов? – с сомнением посмотрел на соседа по палате Сейт.

Цетлин задумчиво поскреб ногтями бороду.

– А в чем, собственно, проблема?

– При мне был кусок мыла в яркой упаковке. Мне непременно нужно его отыскать.

Цетлин удивленно шевельнул левой бровью.

– И это все?

– Пока все, – ответил Сейт.

– Ну, за этим дело не станет. – Цетлин поднялся с койки и приоткрыл дверь в коридор. – Аллочка! – громко позвал он. – Можно вас на минуточку?

В дверь вошла молодая медсестра с высокой прической и жеманной улыбкой на ярко накрашенных пухлых губах. Из-за плотного слоя макияжа, наложенного везде, где только можно, выглядела она лет на десять старше своего реального возраста.

– Аллочка, наш новый больной проснулся и хотел бы привести себя в порядок, – подобострастно улыбаясь, сообщил ей Цетлин. – Вы не могли бы принести нам его вещи?

Медсестра окинула Сейта оценивающим взглядом.

– Саблю, что ли, он свою хочет? – спросила она, растягивая слова, как жевательную резинку, да еще и проглатывая при этом окончания.

– Бог с вами, Аллочка, с кем здесь сражаться? – протестующе взмахнул руками Цетлин. – Разве только вызвать меня на поединок из-за вашей несравненной красоты. – Польщенная Аллочка приторно улыбнулась, но почему-то не Цетлину, а Сейту. – Только у меня и без того живот уже распорот. Так что дуэль мы отложим до лучших времен. Мыло у него было...

– А сам он разговаривать не умеет? – перебила Аллочка, не отрывавшая взгляда от Сейта.

– Умеет, Аллочка, умеет! – горячо заверил ее Цетлин. – Только, увидев вас, лишился дара речи!

Аллочка довольно хихикнула и вышла из палаты.

Наблюдая за ней через щелку чуть приоткрытой двери, Цетлин сделал Сейту обнадеживающий жест рукой, не волнуйся, мол, все идет по плану.

Минут через пять медсестра вернулась.

– Вот ваше мыло, – сказала она, положив на тумбочку темпоральный модулятор, завернутый в яркую мыльную упаковку. – И еще какая-то штуковина, – рядом с темпоральным модулятором легла плоская зеленая коробочка размером с пачку сигарет.

– Это бритва, – Цетлин ловко подхватил Аллочку под локоток и легко, словно заправский мастер айкидо, почти не встретив сопротивления, развернул медсестру в сторону двери. – Премного вам благодарны. Через полчаса предстанем перед вами в наилучшем виде. А пока мы занимаемся туалетом, не говорите, пожалуйста, дежурному врачу, что мы уже проснулись. Хорошо?

– Ладно, брейтесь, – снисходительно бросила Аллочка, выходя из палаты.

– Ну, что скажешь? – закрыв дверь, с гордостью глянул на своего соседа Цетлин.

Сейт молча раскрыл мыльную упаковку и показал ее начинку, состоявшую из переплетения мелких разноцветных деталек и проводков.

– Ты знаешь, что это такое?

– Радио? – предположил Цетлин.

– Нет. Это темпоральный модулятор.

Художник озадаченно почесал бороду.

– До того как я окончательно и бесповоротно решил стать художником, я проучился три семестра на физмате, но, разрази меня гром, не помню, что такое темпоральный модулятор.

– Это аппарат для перемещения во времени, – объяснил Сейт.

– То есть машина времени? – уточнил Цетлин.

– Можно сказать и так, – согласился с предложенной формулировкой Сейт.

Не так давно перенесший аппендиксотомию скульптор посмотрел на соседа по палате недобрым взглядом.

– И ты прикатил к нам прямиком от Людовика XIV?

– На соответствующем участке витка временной спирали, сопряженном с нашим временем, на престоле пока еще находится Людовик XIII, – ответил Сейт.

– А ты сам?.. – не закончив вопрос, Цетлин выполнил некий замысловатый жест рукой, смысл которого остался для Сейта непонятым.

– В XVII век я прибыл из XXII, – ответил Сейт и развел руками, как будто извиняясь за то, что все так получилось.

Окончательно утвердившись во мнении, что он имеет дело с классическим психом, тихим, но скучным, Цетлин откинулся на спинку койки.

– И этот твой темпоральный модулятор работает? – поинтересовался он, небрежно ткнув пальцем в электронную начинку мыльницы, которую держал в руках Сейт.

– Нет, – покачал головой инспектор.

– Жаль, – Цетлин с досадой цокнул языком. – А то смотались бы обратно к Людовику, винца бы хорошего попили.

Поднявшись с койки, Цетлин не спеша направился в сторону двери.

– Постой!

Цетлин обернулся.

Лицо у сидевшего на больничной койке психа было такое несчастное, что он вернулся и сел на прежнее место.

– Я знаю, что люди XX века имеют пока еще очень смутное представление о природе, сущности и форме временного потока, – Сейт говорил очень быстро, боясь, что Цетлин, не дослушав его, снова встанет и уйдет. – Он имеет спиральную форму. Длина каждого витка спирали колеблется в пределах от ста до ста пятидесяти лет. Преодолев зону безвременья, заполняющую пространство между витками, можно перескочить с одного витка на другой и оказаться в дне, сопряженном с нынешним. В XX веке я оказался, перескочив сразу через два витка...

– Подожди, – взмахнув рукой, остановил его Цетлин. – В теории я все равно ничего не смыслю. У тебя есть какие-нибудь реальные доказательства того, о чем ты говоришь, кроме этой неработающей мыльницы?

Сейт показал Цетлину зеленую коробочку.

– Это преобразователь пси-энергии.

– Тоже временно не работающий, – понимающе улыбнулся Цетлин.

– Надеюсь, что преобразователь в исправности. – Сдавив пси-преобразователь в руке, Сейт почувствовал, как он в ответ слегка завибрировал. – Вообще-то его трудно сломать, – улыбнулся Сейт.

– Это уже интересно, – несколько оживился Цетлин. – И на что способен этот преобразователь?

– Прибор служит для преобразования психической энергии человека в любые другие виды энергии. – Сейт взял с тумбочки карандаш. – Ты позволишь использовать его для демонстрации?

– Да ради бога! – с готовностью согласился заинтригованный скульптор.

Сейт взял карандаш за незаточенный конец и провел поперек него пси-преобразователем. Заточенная половинка карандаша с тихим стуком упала на покрытый вытертым линолеумом пол.

– Это пример преобразования – пси-энергии в механическую работу, – сделал необходимое пояснение Сейт.

Цетлин поднял с пола обрезанный черенок, погладил пальцем гладкое, как будто отшлифованное, место среза и совершенно по-новому, с интересом посмотрел на Сейта.

– Впечатляет, – сказал он. – А что-нибудь потолще карандаша перерезать сможешь?

– Все, что угодно, – уверенно улыбнулся Сейт.

Цетлин нырнул под койку и выволок оттуда пудовую гирю.

– Ну-ка, попробуй! – предложил он, поставив гирю на пол возле койки.

Сейт провел пси-преобразователем по гире, и она распалась на две ровные половины, каждая из которых гулко стукнулась о пол.

– Впечатляет! – Цетлин вцепился всей пятерней в бороду так, словно собирался вырвать ее. – И человека можно точно так же, пополам?

– Нет, – отрицательно качнул головой Сейт. – Пси-поле человека блокирует работу пси-преобразователя. На человека им можно воздействовать по-иному. Покажи-ка свой шов.

Цетлин с готовностью распахнул полы куртки.

– Повязку тоже снять? – спросил он.

– Пока не надо.

Сейт приложил пси-преобразователь поверх марлевой повязки и замер, полуприкрыв глаза.

Вначале Цетлин абсолютно ничего не чувствовал, но спустя минуту начал тихо посмеиваться.

– Щекотно, – ответил он на вопросительный взгляд Сейта.

– Значит, пора снимать повязку, – сказал Сейт, убирая пси-преобразователь.

Очень осторожно, двумя пальцами, Цетлин начал отклеивать кусочек марли.

– Смелее, – подбодрил его Сейт.

Сняв повязку, Цетлин недоверчиво погладил рукой бледно-розовый шрам, оставшийся на месте незаживавшего шва.

– А где же ниточки? – растерянно посмотрел он на Сейта.

– Наверное, на повязке остались, – с улыбкой ответил тот.

Цетлин развернул скомканную марлю. На ней действительно лежали завязанные узелками пять шелковых ниточек.

– Нет слов! – восхищенно развел руками Цетлин.

– Шрам тоже можно убрать, – сказал Сейт. – Только для этого потребуется чуть больше времени.

– Дай-ка посмотреть, – Цетлин почти выхватил пси-преобразователь из рук Сейта и быстро осмотрел прибор со всех сторон.

На поверхности плоской коробочки, сделанной из какого-то чрезвычайно прочного пластика, не было ни кнопок, ни переключателей, ни верньеров, ни даже контрольных огоньков – вообще никаких выступающих деталей.

– От батарейки работает? – спросил Цетлин, чтобы не выглядеть полным профаном.

– Прибор работает без дополнительных источников энергии. Это же просто преобразователь.

– Ничего себе – просто!

Сосредоточенно насупив брови, Цетлин взмахнул пси-преобразователем, словно мечом, явно намереваясь рассечь койку надвое. Но, к величайшему его удивлению, койка осталась цела.

– С первого раза не получится, – покачал головой Сейт. – Для того чтобы пользоваться пси-преобразователем, требуется определенный навык.

Цетлин скорчил недовольную гримасу и вернул пси-преобразователь Сейту.

– Но теперь-то ты мне веришь? – с надеждой посмотрел на соседа по палате Сейт.

Цетлин задумчиво почесал бороду и закатил глаза к белому больничному потолку. В правом углу на потолке имелось большое желтое пятно, по форме похожее на очертания Австралии, – след от недавней протечки. Скользнув взглядом по западной оконечности материка, Цетлин вновь посмотрел на Сейта.

– На 75 процентов, – сказал он и заговорщицки подмигнул пришельцу из будущего.

– Что ж, тоже неплохо, – немного натянуто улыбнулся инспектор.

– А теперь слушай меня внимательно. – Цетлин присел на край свободной койки и посмотрел на своего собеседника серьезно, как никогда прежде. – Если расскажешь все это врачам, они тебя упекут в сумасшедший дом, и выберешься ты оттуда очень не скоро, если, конечно, вообще когда-нибудь выберешься. Если ты к тому же продемонстрируешь кому-нибудь свой пси-преобразователь, то тебя увезут в другое место, далеко и надолго, возможно, что и навсегда. Следовательно, действовать будем так: на все вопросы отвечай: "Не помню. Не знаю". Короче, прикинься, что у тебя начисто отшибло память. Потянем пока время и будем соображать, что делать. Читал Чернышевского?.. По глазам вижу, что нет. Ну, да бог с ним, сами что-нибудь сообразим.

Кто бы мог сказать, верил ли Цетлин в эту минуту тому, что рассказал ему сосед по палате? Про XVII век, про XXII век, про временную спираль? Цетлин и сам не смог бы ответить на этот вопрос. Конечно, с одной стороны, мушкетерский костюм, пси-преобразователь, затянувшаяся за одну минуту незаживающая рана, шрам на месте которой в любой момент можно было потрогать рукой... Но, с другой стороны, на него упруго давила инертность сознания взрослого и в меру серьезного человека, твердо уверенного в том, что пришельцы из будущего, равно как и из прошлого, могут появляться только в фантастических романах и фильмах. Скорее всего, Цетлин просто решил включиться в интересную игру, приняв те условия, которые предлагал ему странный сосед по палате.

Ну, очень скучно было в Кипешме!

Глава 6

Дверь отворилась, и в палату в сопровождении Аллочки вошел дежурный врач – высокого роста, плотного телосложения, с выступающим брюшком и наметившейся лысиной, любимец всей больницы, добрейший Александр Петрович Зимаков.

– Ну-с, как наш больной? – спросил он, подходя к кровати, на которой сидел Сейт.

Проведя обычный в таких случаях осмотр, Зимаков остался вполне доволен результатами. С его точки зрения, пациент был абсолютно здоров. Зимакова ничуть не смущал тот факт, что Сейт почти ничего не помнил из своей биографии, поскольку неизвестно было, помнил ли он что-нибудь о себе прежде, до того, как попал в больницу. Прописав больному успокаивающее и витамины, Зимаков переключил свое внимание на Цетлина.

– А как ваш шовчик? – поинтересовался он, потирая руки.

Цетлин обеими руками схватился за бок и сделал страдающее лицо.

– Ноет, – сообщил он доверительным тоном. – И по ночам дергает. Если можно, доктор, обезболивающий укольчик на ночь?

– Напомните сестре, – взглядом указал на Аллочку Зимаков. – А завтра, не забудьте, на перевязочку!

Когда врач и сестра вышли из палаты, Сейт рассказал Цетлину всю свою историю, начиная с того, как, находясь во Франции XVII века, он решил самостоятельно задержать контрабандиста Марина.

– ...Мы две недели просто наблюдали за ним, и никто не мог внятно объяснить мне, для чего это нужно. В любой момент Марина легко можно было взять с поличным. Но всем остальным в нашей группе такая работа, похоже, даже нравилась: тихо, спокойно, никакой ответственности. А мне каково, если я всего лишь младший инспектор и это мое первое оперативное задание? Так ведь можно и всю жизнь просидеть на одном месте, ожидая, когда представится случай проявить себя!..

– Понятное дело, – с сочувствием кивал Цетлин. – У нас то же самое. Все самые выгодные заказы загребают старики, успевшие сделать себе имя, а остальным приходится выбирать из того, что осталось.

По мнению Цетлина, все, что он слышал, здорово смахивало на бред сумасшедшего, свихнувшегося на чтении фантастики. Однако не так просто было сбросить со счета пси-преобразователь, работу которого он лично наблюдал.

Заканчивалась история тем, как, попавшись на уловку Марина, младший инспектор Департамента контроля за временем Сейт оказался в XX веке на мостовой Кипешмы.

– И что же ты теперь собираешься делать? – спросил Цетлин, когда Сейт закончил свой рассказ.

– В Департаменте никому и в голову не придет искать меня в конце XX века. А я не имею возможности сообщить о себе, потому что не знаю здесь ни одной точки контакта. Все, что мне остается, – попытаться вновь запустить темпоральный модулятор, хотя на первый взгляд он полностью сгорел после первого же хроноброска.

– Но ты говорил, что у этого темпорального модулятора нет каких-то там стабилизаторов пространства, – напомнил Цетлин, – отсутствует направление линии времени, не хватает чего-то еще...

– По времени нельзя передвигаться, как по ровной и прямой дороге, – объяснил Сейт. – Можно только совершать прыжки с одного витка временной спирали на другой. Из XVII века я переместился в XX. На большее эта мыльница, я думаю, просто не способна. Если с ее помощью я смогу переместиться на виток вперед, то попаду к себе домой, – направляясь в будущее, невозможно попасть дальше того времени, которому принадлежит темпоральный модулятор. А переместившись в прошлое, я имею шанс попасть либо в XVII век, либо в начало XIX. Там я постараюсь добраться до Франции, где имеются известные мне точки контакта.

– А почему бы тебе не остаться у нас? – спросил Цетлин. – Так безопаснее. А со временем тебя, быть может, и отыщут.

– И все это время изображать из себя чудака с отшибленной памятью? – невесело усмехнулся Сейт.

– Да, перспектива не из лучших, – вынужден был согласиться Цетлин. – Так что там с твоим темпоральным модулятором?

Прежде чем ответить, Сейт еще раз заглянул в мыльницу. Электронная начинка выглядела так, словно внутри ее взорвалась петарда.

– Чтобы разобраться с ним, мне потребуются инструменты. Вероятнее всего, некоторые детали придется заменить. Было бы неплохо посмотреть справочную литературу по электронике вашего времени, чтобы знать, на что я могу рассчитывать.

– Это я тебе организую, – уверенно пообещал Цетлин.

Глава 7

После обеда больным по расписанию полагался отдых. Воспользовавшись затишьем, Цетлин сбежал в город, что не составляло большого труда, поскольку палата находилась на первом этаже и окна ее выходили на задний двор с цветущей акацией и контейнером гниющих пищевых отходов. Вернулся он часа через три, неся на каждом плече по сумке. В одной лежали инструменты городского радиолюбителя Пырькина, которые Цетлин у него отобрал почти силой, клятвенно пообещав при этом вернуть не позже чем через неделю. Во второй находились трофеи из городской библиотеки, из которой Цетлин изъял всю литературу по радио – и электротехнике, включая три годовые подшивки журнала "Радио".

Ремонт темпорального модулятора занял у Сейта четыре дня. В аппарате, вопреки его наихудшим опасениям, вышло из строя не так уже много функциональных элементов. Но, поскольку необходимых для ремонта мини-чипов в XX веке попросту не существовало, Сейту пришлось взамен им собирать громоздкие схемы из тех радиодеталей, которые приносил ему Цетлин все от того же Пырькина. Отвлекали Сейта от работы и ежедневные осмотры врачей, которых с каждым днем становилось все больше, и периодические визиты милиции. Хорошо еще, что Цетлин взял на себя кропотливый труд заполнения многочисленных тестов, которыми в огромном количестве снабжали потерявшего память пациента невропатологи и психиатры, пытавшиеся докопаться до истоков его болезни.

Когда Сейт решил, что темпоральный модулятор полностью восстановлен и готов к эксплуатации, аппарат размещался уже не в упаковке от мыла, а в коробке из-под зимних женских сапог. В качестве источника энергии, взамен напрочь сгоревшего микроконденсатора, Поль выбрал аккумулятор от "Жигулей". Заряженный аккумулятор стараниями Цетлина был уже доставлен в больничную палату и стоял под свободной койкой. Но прежде чем пускать его в дело, нужно был собрать выравниватель импульса.

То, что удалось совершить Сейту, скорее всего, оказалось бы не по плечу более опытному инспектору, прослужившему в Департаменте не один год и привыкшему пользоваться темпоральным модулятором, как любым из бытовых автоматов: главное, знать, в какой последовательности следует поворачивать ручки и переключать клавиши. Сейт же, не так давно сдававший последний экзамен по прикладной темпористике, пока еще помнил не только общий принцип действия темпорального модулятора, но и его устройство.

Больше всего сомнений вызывал у Сейта расчет мощности импульса, который нужно было подать от аккумулятора на темпоральный модулятор. В конце концов Сейт решил дать максимально возможный импульс, надеясь на то, что если темпоральный модулятор и сгорит, то снова восстанавливать его уже не придется.

Сейт работал всю ночь при свете ночника. Уже на рассвете он в последний раз проверил надежность всех соединений и паек.

– Ну что ж, все как будто в порядке, – сказал он, взглянув на своего соседа.

Цетлин достал из тумбочки бледно-голубые заношенные джинсы, клетчатую рубашку и старые кроссовки.

– Переоденься, – протянул он одежду Сейту. – Костюм не вполне соответствует той эпохе, куда ты направляешься, но все же лучше, чем больничная роба.

Больничную пижаму Сейт сложил на краю аккуратно застеленной кровати. Рядом с тумбочкой поставил тапочки. Достав из-под подушки пси-преобразователь, положил его в нагрудный карман рубашки, застегивающийся на пуговицу.

– Вот, кажется, и все, – Сейт еще раз огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что ничего не забыл.

Он сел на край кровати и поставил себе на колени коробку с темпоральным модулятором.

Цетлин вытянул из-под кровати аккумулятор, и взял в руки концы проводов от выравнивателя импульса.

– Ну что, поехали? – вопросительно посмотрел он на Сейта.

– Поехали, – кивнул Сейт.

Цетлин сосредоточенно сжал губы, чуть прищурил глаза и поднес провода к клеммам аккумулятора:

Глава 8

Сейт вынырнул из-под воды и жадно глотнул воздух.

Спустя пару секунд рядом с ним на поверхности воды появилась еще одна голова с лицом, облепленным длинными мокрыми волосами.

– Михаил? – выдохнул Сейт.

– Он самый, – Цетлин ладонью отбросил волосы с лица, которое сияло, как начищенный пятак. – Ты знаешь, я до самой последней секунды сомневался в том, что твой темпоральный модулятор сработает! А уж на то, что ты и меня с собой прихватишь, даже и не надеялся!

Сейт глотнул воздуха, словно готовясь снова уйти под воду.

– Это моя вина! – в сердцах ударил он ладонью по воде. – Я не имел возможности проверить равномерность распределения поля хроноброска и понадеялся на распределитель из старой схемы. Да и все равно мне нечем было его заменить! По-видимому, он сгорел в первый же момент, когда я еще оставался в твоем времени, и вырвавшийся протуберанец поля хроноброска захватил тебя.

– Хорошо еще, что целиком захватил, а не разорвал пополам, – весьма рассудительно заметил Цетлин. – А то получилось бы: голова в XVII веке, а ноги – в XX.

– Такого не могло случиться. Тебя бы "вытянуло" в то или иное время, в зависимости от мощности поля хроноброска. – Сейт снова ударил рукой по воде, давая выход раздражению и злости. – Прости, Михаил!

– Да кончай ты извиняться! – недовольно поморщился Цетлин. – Не время сейчас рвать на себе волосы! Я не буду на тебя в обиде, если мы не пойдем ко дну и нас не съедят акулы. Вода – соленая, море – теплое, солнце – в зените: похоже, что мы где-то в тропиках.

Загребая одной рукой, Цетлин принялся стаскивать с себя больничную пижаму.

Сейт выпрыгнул из воды вверх как можно выше и, вытянув шею, огляделся по сторонам.

– Берег! – радостно воскликнул он. – Я видел деревья! Не так далеко! Доплывем!

– Ага, – с готовностью кивнул Цетлин. – Если только акулы нас не сожрут!

– Не сожрут, – пообещал Сейт. – Акул я беру на себя. Я проходил пси-подготовку и знаю, как не подпустить к себе дикого зверя.

– Так то ж зверя, а акула – это рыба! – резонно возразил Цетлин. – Безмозглая притом! Для нее твоя пси-защита, что дробь для слона. Подплывет снизу незаметно – и хвать за ногу! Ты фильм "Челюсти" видел? – Сейт отрицательно мотнул головой. – Вот то-то и оно! Рекомендую, посмотри. Это надолго отобьет у тебя интерес к дальним заплывам.

Но разговоры разговорами, а, так или иначе, нужно было плыть.

Море было спокойным, и если бы не постоянные причитания Цетлина, с обреченностью приговоренного ожидавшего появления стаи прожорливых акул, то получасовой заплыв мог бы показаться Сейту даже приятным.

Наконец, нырнув в очередной раз, чтобы проверить, нет ли поблизости акул, Цетлин увидел под собой песчаное дно. Проплыв еще несколько метров, пловцы смогли встать на ноги. Медленно, разгребая воду руками, пошли они к берегу, до которого оставалось еще метров двести.

Расстояние до берега сократилось наполовину, когда на живописно декорированный пальмами песчаный пляж выбежала группа людей, всю одежду которых составляли чисто символические набедренные повязки и юбочки из травы. Бегая по берегу, они что-то громко кричали и размахивали руками, то и дело указывая в сторону пришельцев, явившихся из вод морских.

– По-моему, это не XXII век. – Цетлин остановился и, словно испуганный ребенок, схватил своего спутника за руку. – И даже не XX.

– Следовательно, нас выбросило в XVII век, – логично завершил его мысль Сейт.

– Нас сейчас или съедят, изжарив на костре, или принесут в жертву каким-нибудь местным богам, – с убийственной мрачностью спрогнозировал Цетлин.

– С каких это пор ты стал пессимистом? – удивленно посмотрел на него Сейт.

– Что поделаешь, – патетически развел руками художник. – Прежде мне не доводилось бывать в прошлом. В своих предположениях я исхожу из того, что мне удалось узнать об обычаях и нравах диких островитян из книг и кинофильмов. А известно мне то, что всех пришельцев они первым делом пытаются попробовать на вкус!

– Так уж и всех? – с сомнением прищурился Сейт.

– Единственным исключением, о котором я слышал, был Миклухо-Маклай, – подумав, ответил Цетлин. – Но сей факт вовсе не ломает общей закономерности.

– Ну и что ты предлагаешь? – поинтересовался Сейт.

– Не знаю, – несмотря на жару, Цетлин зябко передернул голыми плечами. – Просто хочу сказать, что мне все это не нравится.

– В таком случае пошли дальше. – Не дожидаясь, какое решение примет Цетлин, Сейт снова зашагал по направлению к суше. – Все равно деваться нам некуда.

Тем временем с десяток туземцев, что-то громко выкрикивая, вошли в воду и двинулись навстречу незадачливым путешественникам во времени.

– Ты случайно не понимаешь, что они там кричат? – спросил Цетлин.

Сейт отрицательно покачал головой.

– А пси-преобразователь? – Цетлин вновь, теперь уже с надеждой, схватил своего спутника за руку. – Он от воды не испортился? Держи его наготове!

Сейт устало вздохнул:

– Единственный способ использовать пси-преобразователь в качестве оружия – это ударить им противника по затылку.

– Ты не понял! – протестующе затряс головой Цетлин. – Мы не будем никого калечить, просто сотворим для аборигенов какое-нибудь простенькое чудо. Например, туземец замахивается на тебя копьем, а ты его – раз! – и пополам!.. Копье то есть.

– Да у них же нет никаких копий, – еще раз взглянув в сторону приближающихся туземцев, заметил Сейт.

– Как это – нет? – брови Цетлина возмущенно взлетели к середине лба. – Почему?

Казалось, художник был обижен в лучших чувствах. Он был готов дать бой кровожадным каннибалам, а островитяне, спешившие к ним навстречу, приветливо улыбались, и в руках у них в самом деле не было никакого оружия. И даже лица их не украшали устрашающие боевые узоры. Напротив, лица аборигенов были открытыми и симпатичными.

– Иа ора на! Иа ора на! – улыбаясь, радостно кричали туземцы.

Добравшись до двух усталых путешественников во времени, островитяне не набросились на них с ножами и вилками, а стали помогать им идти к берегу. При этом аборигены что-то без умолку лопотали, весело смеялись и ободряюще похлопывали пришельцев по плечам и спинам.

На берегу Цетлина и Сейта обступила целая толпа островитян, каждый из которых считал своим долгом дружески похлопать гостей, всем своим видом показывая, как он рад, что они наконец-то прибыли. Сейт пытался говорить с аборигенами на всех известных ему языках, но ответом ему всякий раз было только полное непонимание. Цетлин, убедившись, что его не собираются тут же на берегу разделывать на шашлык, обрел свой обычный оптимизм и, расчесав пятерней волосы, принялся по-русски троекратно расцеловывать островитянок, подходивших к нему для выражения своего восторга. Островитянки, следует признать, были весьма недурны собой и одеты, между прочим, только в коротенькие юбочки из травы. Расцеловываясь и раскланиваясь направо и налево, Цетлин усердно изображал из себя светского человека, ничуть не смущаясь тем, что из одежды на нем имелись только красные спортивные трусы с белыми лампасами.

Когда церемония знакомства была наконец завершена, гостей повели в сторону расположившихся неподалеку хижин. Дома стояли кругами, образуя в центре некое подобие площади, на которой уже горели костры и готовилась праздничная еда. Гостей усадили на небольшом возвышении, рядом с маленьким, седовласым старичком, к которому все обращались с чрезвычайным почтением. "Староста", – тут же окрестил старичка Цетлин.

Староста что-то отрывисто крикнул, и две молоденькие островитянки надели на шеи гостям пышные цветочные гирлянды. Цетлин встал и, придерживая одной рукой гирлянду, поднял другую высоко вверх, как это обычно делает победитель велокросса, когда ему на шею надевают лавровый венок. Аборигены взвыли от восторга. Овации, продолжавшиеся после этого в течение нескольких минут, не давали Цетлину сесть. Опустившись наконец на свое место, он легонько толкнул локтем в бок своего как будто загрустившего спутника.

– Жан-Поль, – сообщил он заговорщицким полушепотом, – мне здесь нравится.

– Мне тоже нравится, – кивнул в ответ Сейт. Вот только улыбнулся он при этом как-то не очень весело. – Судя по тому, что я не вижу вокруг себя ни одного металлического предмета, мы с тобой являемся первооткрывателями этого острова. Похоже, мы оказались где-то в Полинезии.

– Полинезия так Полинезия, – легко согласился с таким выводом Цетлин. – На мой взгляд, местные дикари – очень даже симпатичные ребята. А дикарки...

– Меня беспокоит вопрос о том, как мы будем отсюда выбираться? – перебил приятеля Сейт.

Цетлин неопределенно пожал плечами и попытался придать лицу выражение озабоченности, но получилось у него это не очень убедительно. Он не стал спорить с Сейтом, но про себя решил, что этот остров, быть может, и не земля обетованная, но все же далеко не самое худшее место на планете, поэтому и не стоит спешить покидать его. Цетлин вообще не имел привычки торопить время, считая, что если не мутить воду зря, то со временем все так или иначе само собой образуется наилучшим образом.

Празднество в честь гостей, прибывших весьма неожиданно, но тем не менее оказавшихся столь желанными, словно их давно и с нетерпением ждали, продолжалось весь день и закончилось только поздно ночью, уже при свете костров. Перемены блюд следовали одна за другой. На широких пальмовых листьях гостям подносили тушки птиц, зажаренных на вертелах и обсыпанных местными ароматными травами, мясо, по вкусу похожее на свинину, запеченное со сладким картофелем, свежие фрукты и только что испеченные лепешки, отварную рыбу в прозрачном душистом бульоне и омаров, которые не далее как полчаса тому назад разгуливали себе преспокойно по морскому дну, даже и не думая о том, что им суждено стать украшением стола на чужом пиру. После диетического больничного питания оба бывших пациента кипешминской больницы отъедались вволю.

Трапеза проходила в сопровождении пения островитян, тянувших одну и ту же бесконечно длинную мелодию, то ускоряя, то почти останавливая темп. Когда песня становилась более темпераментной, в центр круга, образованного пирующими, со страшными криками выскакивали несколько воинственно раскрашенных островитян. Размахивая руками и высоко подбрасывая согнутые в коленях ноги, они носились по кругу, громко выкрикивая что-то весьма агрессивное. Затем мелодия успокаивалась, становилась более медленной, и на площадку, ритмично покачивая бедрами, выходили девушки в юбках из белых перьев, разлетающихся в стороны в ритме танца.

Глядя на все это, Цетлин окончательно утвердился во мнении, что жизнь прекрасна и удивительна.

Глава 9

Следующий день был посвящен изучению местности. Экскурсия проходила в сопровождении троих взрослых островитян и веселой стайки ребятишек.

Остров оказался не слишком большим. Почти в самом центре его возвышался потухший вулкан с двумя черными пиками скал на вершине. Поднявшись по склону, путешественники увидели темно-синее, похожее в неподвижности своей на слюдяную пластинку озеро, лежащее в неглубокой чаше кратера. По берегам озера шелестели заросли высокого тростника.

С вершины вулкана можно было окинуть взглядом весь остров, покрытый зеленью тропической растительности, с желтой каймой песка вдоль берега и бесконечной, сливающейся с небом, синевой океана.

Что-то старательно объясняя гостям, островитяне размахивали руками и тщательно артикулировали свою речь. Но Сейт, как ни старался, не мог найти с ними общего языка.

Гораздо быстрее это получилось у Цетлина, который вполне сносно объяснялся с островитянами на языке жестов и даже пытался повторять за ними отдельные слова, чем неизменно приводил своих учителей в неописуемый восторг.

Спустившись с горы, путешественники вместе с провожатыми направились на побережье, где по просьбе Цетлина для них устроили смотр островного флота.

– Эти лодочки годятся только для каботажного плавания вокруг острова, – сделал свое заключение Сейт, взглянув на узкие долбленые каноэ, которыми островитяне пользовались для рыбной ловли.

– А позвольте полюбопытствовать, куда вы собрались плыть? – ехидно поинтересовался Цетлин.

– В Европу! – рявкнул в ответ Сейт.

– Не горячись, Жан-Поль, – Цетлин успокаивающе похлопал приятеля по плечу. – Что толку от того, что мы будем кидаться друг на друга. Давай исходить из реальных условий. Судя по всему, мы оказались в XVII веке, где-то в Полинезии... Кстати, а где находится Полинезия?

– В Тихом океане, – ответил Сейт.

Цетлин присел на корточки и пальцем начертил на песке контуры материков. Аборигены, тут же обступившие его со всех сторон, с изумлением и восторгом следили за его действиями.

– Вот – Тихий океан, – Цетлин ткнул пальцем между контурами Америки и Азии. – Ты можешь показать, где мы находимся?

– Нет, – угрюмо ответил Сейт.

– Ну, нет так нет, – не стал настаивать Цетлин. – Значит, мы находимся на одном из островов Тихого океана, который, скорее всего, еще не открыт мореплавателями. Ты желаешь оказаться в Европе. Отлично! Я тоже не против! Вопрос только в том, как мы туда попадем?

– Не знаю, – раздраженно дернул плечом Сейт. – Но надо же как-то отсюда выбираться!

– Как? – беспомощно развел руками Цетлин. – Изобрести самолет?

– Можно построить плот!

– И что дальше? Это же океан, а не пруд! Тебе приходилось плавать по океану на плоту? Скажи мне хотя бы, в какую сторону ты собираешься плыть, Тур Хейердал?

– Но нельзя же просидеть здесь до конца жизни! – в отчаянии всплеснул руками Сейт.

– А почему бы и нет? – недоумевающе посмотрел на него Цетлин. – Я лично совсем не против! Климат здесь благоприятный, народ – дружелюбный... – заметив выражение глухой ярости на лице своего спутника, Цетлин сделал паузу, после чего повернул разговор в несколько более обнадеживающее русло. – XVII век – эпоха Великих географических открытий. Может быть, через пару лет наш остров откроют какие-нибудь испанцы или голландцы. Вот тогда и махнем в Европу! А пока можно посвятить себя изучению жизни аборигенов, чтобы написать потом ученый труд.

– Я не этнограф, чтобы изучать жизнь аборигенов! – не сдержавшись, снова закричал Сейт. – Я инспектор Департамента контроля за временем!

– В таком случае могу предложить тебе заняться организацией системы безопасности острова, – тут же нашел выход из положения Цетлин. – Не исключено, что на него могут высадиться пираты...

– Ты можешь говорить серьезно? – с тоской посмотрел на своего спутника Сейт.

– Куда уж серьезнее? – усмехнулся Цетлин. – Если бы даже мы не утопили темпоральный модулятор, то вряд ли нам удалось бы запустить его еще раз. Можно сказать, что мы счастливо отделались. Сидим здесь на солнышке, сытые, никем не обиженные. А могли бы сейчас рыб кормить, окажись мы чуть подальше от острова. Хоть этому мог бы порадоваться! Для тебя большая разница, где прозябать – здесь или в XX веке, в Кипешме? Заявляю тебе авторитетно: здесь лучше! Атмосфера здоровее. Что мы можем предпринять, чтобы выбраться с этого острова или из этого времени? Мне лично ничего дельного в голову не приходит. Если тебе удастся что-то придумать, клянусь, я буду помогать тебе со всем усердием, на какое способен! В конце концов, если ты действительно инспектор Департамента контроля за временем, то я – просто художник.

– Хорошо, Михаил, давай не будем ссориться, – уже более спокойно, понимая, что и в самом деле погорячился, произнес Сейт. – Должно быть, я хуже тебя адаптируюсь к новым условиям.

– Ладно, чего уж там, я тоже наговорил лишнего, – Цетлин оглянулся на островитян, которые, рассевшись на песке, с интересом наблюдали за перепалкой двух белых пришельцев. – Пошли-ка в деревню, ребята! Что-то я проголодался. Что у нас сегодня на обед?

Глава 10

Цетлин действительно обладал уникальными адаптационными способностями. На третий день своего пребывания на острове он, как все остальные, стал носить поверх красных трусов короткую юбочку из травы. Через неделю он уже мог вполне сносно объясняться с островитянами на их языке. А к концу второй недели решил, что неудобно так долго злоупотреблять гостеприимством Старосты, в доме которого они с Сейтом жили с момента своего появления на острове, и с помощью островитян приступил к строительству собственного дома.

Сейт, похоже, тоже начал понемногу привыкать к мысли, что, хочет он того или нет, придется какое-то время пожить на острове. Чтобы хоть чем-то себя занять, он тоже присоединился к строительству. Если раньше Цетлин приводил в восторг местных жителей своей бородой и способностью произносить слова на понятном им языке, то теперь Сейт поверг их в благоговейный трепет, применив на практике свой пси-преобразователь, с помощью которого можно было не только раскалывать камни и валить деревья, но и выполнять более тонкую работу, вплоть до снятия аккуратной полупрозрачной стружки и полировки поверхности. Цетлин хотел было даже украсить косяк дверного проема резным орнаментом в традиционном русском стиле, но, выяснив что работа с пси-преобразователем требует определенных навыков и немалой сноровки, временно отказался от своей затеи.

После торжественно отпразднованного новоселья Цетлин заявил, что не может и далее даром есть свой хлеб, и, переговорив с местными мужчинами, отправился с ними на рыбную ловлю.

Его высадили на берег через полчаса, бледного и едва держащегося на ногах.

– Увы, я не моряк, – только и смог сказать он в свое оправдание, прежде чем рухнуть на песок.

Впрочем, приступ морской болезни вскоре миновал, и Цетлин, скрываясь от насмешливых взглядов вернувшихся с уловом рыбаков, ушел бродить по склонам вулкана. С собой он прихватил пси-преобразователь Сейта, сказав, что собирается попрактиковаться в обращении с ним.

Вернулся он поздно вечером в весьма приподнятом расположении духа. На вопрос Сейта, чем вызвано такое хорошее настроение, Цетлин загадочно улыбнулся и ответил, что пока это секрет.

На следующее утро он снова ушел, прихватив с собой еду и пси-преобразователь, и вернулся только под вечер, когда уже начало темнеть.

Так продолжалось несколько дней.

Однажды, вернувшись домой раньше обычного, Цетлин пригласил Сейта прогуляться на следующий день вместе с ним.

Утром Сейт наконец-то увидел, чем занимался его приятель целую неделю.

Среди зарослей низкорослого кустарника, прижавшись спиной к склону горы, стоял вырезанный из серого вулканического туфа пятиметровый идол.

Это было очень условное изображение человека. Длинное продолговатое тело без плеч, по бокам которого обозначены руки. Плоские ладони с длинными пальцами сложены на животе. Прямо на плечи, без намека на шею, водружена цилиндрическая голова с вытянутым вниз подбородком и плоской, как будто срезанной макушкой. Уши с отвислыми мочками плотно прижаты к голове. Прямой нос с вывернутыми африканскими ноздрями, такие же широкие, плоские африканские губы. Два глубоких провала на месте глаз, очерченные сверху одной широкой надбровной дугой. Фигура казалась удивительно спокойной и одновременно как будто державшейся настороже. Отсутствие у нее глаз производило впечатление некой потусторонней отрешенности, нездешности.

Сейт долго задумчиво глядел на идола.

– У меня такое чувство, что я его где-то видел, – задумчиво произнес он, проведя пальцами по подбородку, на котором у него уже начала кудрявиться короткая бородка.

– Конечно, видел, – довольно улыбнулся Цетлин. – Я воспроизвел по памяти одну из статуй с острова Пасхи.

– Точно! – хлопнул ладонью о ладонь Сейт. – Я ведь сотни раз видел их по визору! Тебе доводилось бывать на острове Пасхи? – вопрошающе посмотрел он на Цетлина.

– Я ни разу в жизни не покидал просторов моей необъятной родины! – с напыщенной гордостью выдал скульптор. – Тоже по телевизору видел, фотографии в книгах... Ну и как ты оцениваешь мою работу?

Сейт еще раз внимательно осмотрел статую.

– Честно говоря, я не вижу смысла в копировании, – не очень уверенно произнес он.

– Чудак ты, – усмехнулся Цетлин. – Я же сделал этого идола просто для практики, чтобы освоиться с новым инструментом. Работать с пси-преобразователем, скажу я тебе, одно удовольствие. Сам все делает за тебя, нужно только четко представить, что именно ты хочешь получить в итоге. Вторую такую статую я смог бы вырубить из камня всего за полдня! – воссоздавая состояние легкого аффекта, Цетлин поцеловал коробку пси-преобразователя. – Кстати, аборигены, не в пример тебе, чрезвычайно высоко оценили мое творчество, – добавил он со сдержанной гордостью скромного гения. – Староста даже спросил, не имею ли я возражений против того, чтобы эта статуя украсила одно из священных мест острова. Ты видел их, это те самые каменные плиты, которых полным-полно по всему берегу.

– И как ты к этому отнесся? – с серьезным видом спросил Сейт.

– Я, конечно, не против, – Цетлин застенчиво потупил взгляд. – Статуя и в самом деле удалась. Только как дотащить такую громадину до берега?

Сейт внимательно осмотрел идола со всех сторон и даже похлопал его ладонью по животу, после чего сказал:

– Пожалуй, я мог бы помочь с транспортировкой.

– Ты? – удивленно посмотрел на него Цетлин. – Каким образом?

– Увидишь, – Сейт загадочно подмигнул приятелю и взглядом указал на группу ребятишек, которые, как всегда, увязались следом за странными чужаками. – Пошли кого-нибудь из них в деревню. Пусть приведет с собой Старосту и еще человек десять мужчин.

– Посильнее? – спросил Цетлин.

– Поумнее, – усмехнулся Сейт.

Цетлин юмора не оценил.

Подозвав к себе голого мальчонку лет семи, он, медленно и тщательно подбирая слова, стал объяснять посыльному, что от него требовалось. Под конец он показал ему две пятерни с растопыренными пальцами. Мальчик быстро закивал головой, что-то крикнул своим друзьям и через мгновение скрылся в кустах.

В ожидании подмоги Цетлин и Сейт устроились в тени у подножия истукана. Сейт сорвал травинку и, сунув ее в угол рта, блаженно зажмурился. Он ждал расспросов Цетлина, но тот изо всех сил сдерживал себя, старательно фиксируя на лице выражение полного безразличия. Но хватило его ненадолго.

– Все-таки как ты собираешься тащить к берегу этого истукана? – непонимающе развел руками Цетлин. – В нем же тонн двадцать веса.

– Когда используешь психотехнику, вес груза, который ты собираешься переместить, не имеет значения, – ответил, чуть приоткрыв глаза, Сейт. – Главное – создать достаточное по объему пси-поле. В этом мне и должны помочь аборигены.

Цетлин недоверчиво посмотрел на Сейта, затем перевел взгляд на каменного идола.

– Думаешь, островитяне владеют пси-техникой?

– От них этого и не потребуется, – ответил Сейт. – Пси-поле есть у каждого человека, независимо от того, знает он об этом или нет. Но, к примеру, твое пси-поле для передвижения статуи использовать нельзя.

– Это почему же? – обиженно насупился Цетлин.

– Да потому что ты не веришь в то, что ее можно сдвинуть с места. А аборигенов, с их детской непосредственностью и верой в чудеса, убедить в этом не составит труда. Убеждать, кстати, придется тебе.

– Как же я смогу их в этом убедить, если и сам не верю?

– Скажи им, что я великий колдун, – предложил Сейт.

Цетлин не успел ничего ответить. На тропинке, петляющей меж зарослей густого кустарника, показался Староста. Следом за ним тянулась цепочка островитян, которых оказалось никак не меньше двадцати человек, – все как на подбор молодые крепкие мужчины.

– Десяти будет вполне достаточно, – сказал, быстро поднимаясь на ноги, Сейт. – Остальные пусть отойдут в сторону, иначе они будут только мешать.

Цетлин перевел слова Сейта Старосте.

Среди островитян тут же разгорелся оживленный спор. Все одновременно кричали и махали руками друг на друга. Ни один из них не желал уступать другому право участвовать в передвижении статуи. В конце концов Старосте пришлось применить власть. Отобрав по собственному усмотрению десять человек, он взмахом руки отогнал остальных прочь. Сделав это, Староста подошел к Сейту и что-то сказал. Сейт, все еще плохо понимавший язык аборигенов, посмотрел на Цетлина.

– Он спрашивает, что должны делать эти люди, – перевел вопрос старосты скульптор.

– Скажи ему, что по моему приказу эта статуя сама пойдет к берегу, – распорядился Сейт. – Только скажи это как можно более убедительно, чтобы у Старосты даже сомнений не зародилось в том, что я могу заставить статую двигаться!

Цетлин перевел островитянам слова Сейта. Староста слушал внимательно, время от времени наклоняя голову в знак того, что ему все ясно, и искоса с интересом поглядывал на человека, который собирался двигать статую. Но при этом на лице его не мелькнуло даже тени сомнения.

Выслушав Цетлина до конца, Староста махнул рукой в сторону отобранных им десяти островитян и стал что-то быстро говорить, показывая рукой то на них, то на статую.

– Он говорит: "Если статуя сама пойдет к берегу, для чего нужны эти люди?" – перевел Цетлин.

– Скажи, что люди должны сопровождать статую, – ответил Сейт. – Ну, что-то вроде почетного караула.

Выслушав Цетлина, Староста согласно кивнул и что-то сказал другим островитянам, которые в ответ тоже закивали.

Убедившись в том, что островитяне готовы выполнить свою часть работы, Сейт разделил их на две равные группы, каждая из которых заняла место по одну из сторон статуи. Старосте Сейт предложил встать рядом с собой, прямо напротив каменного истукана.

– Теперь, Михаил, Староста должен показать статуе, куда ей нужно идти, – сказал Сейт. – И очень вежливо попросить ее последовать за ним.

– Я не знаю, как будет "вежливо", – смущенно признался Цетлин.

– Скажи "старательно", – посоветовал Сейт.

Выслушав Цетлина, Староста снова кивнул и, обращаясь к Сейту, произнес одну короткую фразу.

– Он спрашивает, можно ли начинать? – перевел Цетлин.

Сейт утвердительно наклонил голову и указал рукой на статую, приглашая Старосту к разговору с идолом.

Почтенный островитянин распрямил спину, выгнул грудь колесом и сделал шаг вперед.

Говорил он весьма уважительно и долго, показывая руками то на островитян, стоявших по бокам от статуи, то на себя, то в сторону берега. Вдруг, – Цетлин не поверил своим глазам, – статуя качнулась сначала вперед, затем немного вправо, как будто разминаясь после долгой неподвижности. Староста взглянул на Сейта. Сейт одобрительно кивнул ему и снова указал на статую, предлагая продолжить. Староста произнес еще пару слов, и статуя, ко всеобщему удивлению, медленно двинулась вперед, переваливаясь с одного бока на другой, словно тяжелый шкаф, который кантуют умелые грузчики. Цетлин ожидал, что, увидев идущего каменного исполина, аборигены в ужасе разбегутся кто куда, но вместо этого островитяне с криками восторга, радуясь, словно дети, запрыгали на месте, как будто соревнуясь, кто выше подпрыгнет. Больше всех был рад и горд Староста, ведь это он уговорил статую сдвинуться с места! Воспользовавшись тем, что статуя, сделав несколько шагов, остановилась, Староста выстроил эскорт с обеих ее сторон ровными рядами, занял свое почетное место впереди шествия и, прихлопывая в ладоши, затянул бойкую песню, которую тут же подхватили остальные аборигены. Не прекращая петь. Староста сделал шаг вперед, подражая движению статуи. Это же проделали и остальные. И статуя тоже сделала шаг вперед. Качнувшись в другую сторону, Староста снова шагнул, и вся процессия, включая статую, повторила его движение.

Сейт, двигаясь рядом со Старостой, с удивлением наблюдал за его действиями.

– Они оказались куда способнее, чем я ожидал! – сказал он, отыскав взглядом Цетлина.

– Может быть, ты зря научил их этому фокусу? – Цетлин с сомнением посмотрел на самозабвенно занятого новым для него делом Старосту. – Они ведь всего лишь дикари. Бог знает, что им может взбрести в голову.

Сейт заговорщицки подмигнул приятелю:

– Что бы ни думал Староста о своих способностях договариваться с каменными идолами, без меня он не сможет сдвинуть с места даже глиняный горшок.

Двигаясь все более уверенно, статуя вскоре доковыляла до берега.

После водружения идола на священную площадку, которая на местном языке называлась "тагаи", здесь же, у подножия каменного колосса, было устроено торжественное празднование в честь этого достопамятного события, с танцами, песнями и поглощением невероятного количества всевозможной снеди.

Глава 11

Наутро, после окончания длившихся ночь напролет народных гуляний, Староста обратился к Цетлину с просьбой сделать еще одного идола, чтобы поставить его на соседний тагаи.

На этот раз, чтобы поразить островитян, Цетлин вырубил из вулканического туфа исполина высотой около 20 метров. Для удобства вырезать его пришлось в лежачем положении. Эта работа заняла у Цетлина почти три дня. Зато результат привел всех, без исключения, островитян в полнейший восторг.

И снова у подножия статуи всю ночь не гасли праздничные костры.

Однако Цетлин не учел того, что священных площадок тагаи на острове было очень много. И на следующий день Староста вновь попросил его заняться изготовлением новой статуи.

Сначала Цетлин делал статуи разных размеров и даже руководил созданием скульптурных групп на берегу, но со временем все это ему настолько надоело, что он перешел на изготовление стандартных трех-пятиметровых фигур, предоставив Сейту и Старосте заниматься их расстановкой по собственному усмотрению. Освоившись с работой пси-преобразователя и набив руку в вырезании фигур моаи – так называли его статуи островитяне, – Цетлин делал их по две-три штуки в день.

Когда на косяке дверного проема, где Сейт отмечал дни, проведенные на острове, появилась трехсотая зарубка, Цетлин лег на тростниковую циновку, сложил ладони на груди и сказал:

– Все. Больше я этих каменных уродов видеть не могу. У меня целая куча нереализованных творческих планов, а мне приходится поточным методом выпускать истуканов с дебильными рожами.

– Можешь поделиться своими планами со мной, – предложил Сейт.

– Есть у меня одна задумка, – Цетлин приподнялся на локте, в глазах его вспыхнули азартные огоньки. – Хочу создать здесь Скалу Президентов вроде горы Рашмор в Америке... Впрочем, в Америке ее пока еще нет... Ты только представь себе: на самом высоком пике над вулканом, озаренные солнцем, три профиля – Брежнев, Горбачев и Ельцин! Какая грандиозная, величественная картина будет открываться на этот барельеф со стороны моря!

– Представляю, – криво усмехнулся Сейт. – А теперь ты представь себе, что будут говорить об этом твоем, к счастью, не созданном, шедевре в XX веке? "Еще одна загадка древней истории!", "Неопровержимое доказательство посещения Земли инопланетянами в далеком прошлом!"... И думать об этом забудь.

– О-о-ох! – Цетлин скривил ехидную гримасу. – Инспектор всегда на посту! Моя милиция меня бережет! А то, что мы заставили весь этот остров каменными идолами, не вызовет удивления у людей будущего?

– Ну, должны же мы были как-то отплатить островитянам за оказанное гостеприимство. – Почувствовав, что первый его довод прозвучал не очень-то убедительно, Сейт тут же привел второй:

– А во-вторых, моаи не несут в себе никакой информации из будущего. В-третьих, – голос инспектора сделался уверенным, – есть же остров Пасхи!

– А мы создали всего лишь его филиал, – тут же подхватил его мысль Цетлин. – Остров Пасхи-2. К тому времени, когда его найдут, статуи все развалятся.

– Ну, до моего времени статуи острова Пасхи сохранились в целости, – возразил ему Сейт. – Недавно их покрыли стабилизирующим составом, так что теперь им не страшны тысячелетия.

– Но второго острова Пасхи я что-то не припоминаю, – озадаченно почесал затылок Цетлин.

– Я тоже, – признался Сейт. – И, честно сказать, меня это несколько удивляет...

Закончить свою мысль он не успел. За дверью послышалась какая-то негромкая возня, после чего в дверном проеме возникла фигура Старосты.

– Все! Я умер! – Цетлин растянулся на циновке и сложил руки на груди.

Войдя в хижину, Староста произнес традиционное приветствие: "Иа ора на", – после чего присел на циновку, скрестив ноги.

– Иа ора на, – ответил ему Сейт.

Староста посмотрел на спину Цетлина, молча и неподвижно лежавшего на боку, повернувшись. лицом к стене.

– Ма, я удивлен, – негромко, но с укором произнес Староста. – Почему ты больше не делаешь моаи?

Цетлин что-то тяжело и невнятно прохрипел. Староста удивленно посмотрел на Сейта.

– Что случилось с Ма?

– Он заболел, – соврал Сейт, старательно отводя взгляд в сторону от умных и проницательных глаз Старосты.

– Но разве ты не лечишь всех людей на острове, Сей? – спросил Староста. – Почему же ты не можешь помочь Ма?

Сейт в растерянности потеребил бороду. Он не знал, что ответить. Умные, всепонимающие глаза Старосты вновь взглянули на спину Цетлина.

– Ма, ты же знаешь, как нужны людям моаи, которых умеешь делать только ты один, – произнес он мягким, всепрощающим голосом. – Ты же знаешь, какую радость доставляют они всем: женщинам, мужчинам, детям, старикам. Почему же ты больше не хочешь приносить нам радость?..

Староста говорил долго и убедительно, говорил до тех пор, пока Цетлин не поднялся с циновки и не сказал:

– Достаточно! Я иду делать нового моаи.

– Не выдержал? – сочувственно спросил по-русски Сейт.

– Как я мог выдержать? – развел руками Цетлин. – Этот старик сумел бы уговорить даже каменную статую!

Едва только Староста вышел за дверь, как Цетлин упал на колени и воздев руки к крыше хижины, возопил пронзительным голосом:

– Господи! Чем я прогневил тебя?! Ты видишь, я превратился в халтурщика! Почему я должен лепить этих каменных моаи со скоростью фордовского конвейера?

Староста снова заглянул в хижину. На лице его было выражение серьезной озабоченности.

– Со мной все в порядке, – заверил Старосту Цетлин.

Поднявшись на ноги, он взял с полки пси-преобразователь и, обреченно потупив взгляд, направился к выходу, на ходу бросив Сейту:

– Собирай после обеда свою бригаду.

Глава 12

На втором году пребывания Сейта и Цетлина среди аборигенов на острове появились новые люди: трое белых людей, аккуратно подстриженных и выбритых, одетых в белые шорты и разноцветные майки. Цетлин увидел их утром на берегу в окружении ликующих туземцев, встречающих незнакомцев с таким же энтузиазмом, как когда-то они встречали его. Только было не похоже, что эти трое ухоженных парней добирались до острова вплавь. Цетлин бросился в хижину за Сейтом.

– Жан-Поль! На берегу люди! – крикнул он, откинув дверь в сторону.

– Какие люди? – не понял Сейт.

– Цивилизованные! Европейцы! В ботинках! – схватив Сейта за руку, Цетлин потащил его к выходу. – Пойдем, сам увидишь!

Все еще не понимая, что происходит, Сейт последовал за Цетлиным.

– Иа ора на! Иа ора на! – кричали на берегу островитяне, приветствуя гостей.

Растолкав аборигенов, Сейт выбежал вперед.

– Егор! – закричал он во все горло, стараясь перекрыть радостные крики островитян.

Один из гостей обернулся и удивленно посмотрел на Сейта.

– Егор! Неделин! Это же я – Жан-Поль Сейт! – со слезой в голосе крикнул инспектор, несколько раз ударив себя ладонью в грудь,

– Бог ты мой, Жан-Поль! – вне себя от изумления раскинул руки в стороны тот, к кому с такой надеждой и отчаянием взывал Сейт. – Тебя и не узнать!

Действительно, трудно было узнать в загоревшем до черноты, обросшем бородой и длинными волосами, одетом в юбочку из трав дикаре прежнего младшего инспектора Департамента контроля за временем. От остальных островитян его отличали только светлые волосы и борода.

– Ну и одичал же ты, брат! – с восторгом произнес Егор, обнимая Сейта за плечи. – Одна борода чего стоит!

– А вы-то здесь какими судьбами? – Сейт хлопал Егора по плечу так, словно хотел убедиться в том, что это человек, а не призрак, способный в любую минуту растаять в воздухе.

– Как это – какими судьбами? – удивленно вскинул брови Егор. – Тебя с твоим другом ищем.

Взглянув из-под ладони на яркое солнце, Неделин достал из кармана красную бейсболку и, расправив, натянул ее на голову.

– Как же вам удалось нас отыскать? – спросил Сейт, присаживаясь на тагаи в тени десятиметрового моаи рядышком с вновь прибывшим на остров инспектором.

– Через пару дней после твоего исчезновения в Департамент пришло анонимное письмо, в котором говорилось, что ты покинул XVII век, воспользовавшись для этого одноразовым темпоральным модулятором, и поэтому не имеешь возможности самостоятельно вернуться назад. Поскольку невозможно было установить, на каком из витков временной спирали ты оказался в результате перехода, пришлось вести широкий поиск сразу в нескольких направлениях, – Егор усмехнулся, правда, как-то совсем невесело. – Видел бы ты выражение генерального инспектора, когда он понял, что для организации твоих поисков ему понадобится снять с заданий почти всех агентов. Так что, будь уверен, тебе предстоит серьезный разговор с Барцисом. В конце концов, группе Старостина удалось отыскать в милицейских сводках конца XX века сообщение о таинственном мушкетере, потерявшем сознание на улице Кипешмы, а потом исчезнувшем без следа из городской больницы вместе с еще одним пациентом. Дальше работали аналитики, у которых теперь имелись данные для моделирования ситуации. Они назвали несколько возможных точек вашего местонахождения, куда и были отправлены поисковые отряды.

– А мы уже думали, что останемся здесь навсегда, – сказал сидевший на корточках неподалеку Цетлин.

– Извините, что расстраиваю ваши планы, – рассмеялся Егор. – Но нам необходимо сегодня же покинуть остров. Вам, – обратился он к Цетлину, – тоже придется отправиться вместе с нами.

– Как скажете, – легко согласился тот. – Только к чему такая спешка? У меня здесь осталась кое-какая незавершенка...

– Вы разве ничего не знаете? – удивленно посмотрел на бородатых дикарей Неделин.

Сейт и Цетлин быстро переглянулись.

– А что, собственно, нам следовало бы знать? – спросил за них обоих Се.йт.

– Завтра к берегу этого острова подойдет голландский корабль под командованием капитана Якоба Роггевена, остров будет нанесен на карту и назван... – Егор сделал паузу и лукаво прищурил глаза. – Вам хотя бы известно, как называется остров, на котором вы провели полтора года?

– Аборигены называют его Рапа-Нуи, – ответил Цетлин.

– Правильно, аборигены называют его Рапа-Нуи, – кивнул Неделин. – А вот Роггевен назовет его островом Пасхи.

Цетлин и Сейт ошарашенно уставились друг на друга.

Глава 13

То, что не вызвало у Сейта ни малейшей тревоги на острове, когда он был просто счастлив, узнав, что может наконец-то вернуться домой, не давало ему покоя все те три дня, что он, в компании с Цетлиным, провел в санитарном изоляторе, в ожидании встречи с генеральным инспектором Отдела искусств, который должен был решить судьбу младшего инспектора Сейта. Неделин сказал, что Барцис зол на Сейта. Зная вошедшую в пословицы невозмутимость генерального инспектора, можно было догадаться, что он не просто зол, а вне себя от бешенства. Следовательно, думать теперь надо было не о повышении, о котором мечтал младший инспектор Сейт, застегнув наручники на запястьях Марина, а о том, как бы не вылететь из Департамента. Предстоящую встречу с генеральным Сейт ожидал теперь с внутренним содроганием. Но она была так же неотвратима, как закат солнца, который непременно наступит в урочное время, хочешь ты того или нет.

Когда спустя три дня после прибытия Сейта с Цетлиным пригласили в кабинет генерального инспектора Отдела искусств, Сейт неожиданно для самого себя почувствовал облегчение. Сегодня будет вынесен окончательный приговор, и ему не придется больше ворочаться с боку на бок бессонными ночами, стараясь угадать, какие вопросы может задать ему Барцис, и придумывая достойные ответы на них.

В кабинете, в котором они оказались, миновав приемную, не было ничего, кроме встроенных стенных шкафов и большого письменного стола. За столом сидел уже далеко не молодой человек с огромной лысой головой, одетый в тонкий серый свитер под горло. Глаза его были полуприкрыты веками, наползающими складками из-под густых бровей. Большие, сильные руки лежали перед ним на столе.

Справа, у самой стены располагался еще один стол, за которым сидел личный секретарь генерального инспектора.

Войдя в кабинет, Сейт замер, вытянувшись в струнку.

Не привыкший к официальным строгостям Цетлин слегка поклонился и сказал:

– Добрый день.

Генеральный инспектор Барцис поднял веки и взглянул на вошедших.

– Ну что, натворили дел, – негромко произнес он.

Слова его прозвучали не как вопрос, а как уже готовое обвинение. Отвечать что-либо на это не имело смысла.

Взгляд генерального инспектора остановился на Цетлине.

– Михаил Цетлин, – мрачно произнес Барцис.

– Так точно, – с улыбкой ответил скульптор. "Еще бы ему не улыбаться", – с тоской подумал Сейт. Цетлин, в отличие от инспектора, не чувствовал за собой никакой вины.

– Присаживайтесь, – Барцис взглядом указал Цетлину на одно из свободных кресел.

– Благодарю вас. – Цетлин занял предложенное ему место и, обернувшись, удивленно посмотрел на Сейта, который остался стоять позади него.

Генеральный инспектор не предложил Сейту присесть. Казалось, он вообще не замечал присутствия младшего инспектора.

– Первое, – медленно произнес Барцис, глядя на Цетлина, – от имени Департамента контроля за временем я приношу вам извинения за то, что вы были втянуты в эту историю. Второе: я приношу вам извинения за ошибки в работе наших сотрудников. Сейчас я объясню, в чем дело. Когда наши реставраторы, такая же активная молодежь, как вы, работали в XX веке, затирая следы, оставленные младшим инспектором Сейтом, они, проявив чрезмерное усердие, убрали заодно и всю информацию, имеющую отношение к вашей личности. То есть человек по имени Михаил Цетлин как будто никогда и не жил в XX веке. Особенность перемещения во времени состоит в том, что мы не движемся по стреле времени в ту или иную сторону, а перепрыгиваем с одного витка временной спирали на другой. Вы покинули свое время в 1991 году. Сегодня мы имеем реальную возможность вернуть вас только в 1993-й. И при этом вы окажетесь примерно в той же ситуации, что и инспектор Сейт, когда он попал в ваше время – человек без прошлого. Поскольку вина за все случившееся лежит на Департаменте, мы предлагаем вам самому сделать выбор: вернуться в свое время или остаться у нас. В случае, если вы решите остаться, мы гарантируем вам все права гражданина. Если же вы пожелаете вернуться, мы постараемся создать для вас новую биографию.

Услышав такое, Цетлин почувствовал себя весьма неуверенно. Ему предлагали сделать выбор, от которого зависела вся его дальнейшая жизнь. Одно он понял сразу: если ему предлагают остаться в будущем, значит, в своем времени он не оставил никакого заметного следа. Как художник Михаил Цетлин не состоялся. Что, впрочем, легко можно было объяснить не отсутствием у него таланта как такового, а неблагоприятной для любого художника ситуацией, складывавшейся в России на исходе второго тысячелетия.

– Прежде чем дать ответ, я должен все как следует обдумать, – сказал Цетлин внезапно севшим голосом.

Генеральный инспектор слегка наклонил голову.

– Правильно. Подумайте, вас никто не торопит. – Барцис сделал паузу, начертив пальцем на столе длинную дугообразную линию. – Теперь, когда официальная часть нашей беседы окончена, от себя лично хочу сказать, что, будь на то моя воля, я велел бы вас примерно высечь, господин Цетлин, чтобы другим неповадно было.

Не зная, что сказать, Цетлин только удивленно вскинул брови.

– Подумать только! – Барцис с неожиданной для него эмоциональностью взмахнул рукой. – Статуи острова Пасхи, над историей создания которых ломали головы маститые ученые всех времен, как выясняется, были сделаны двумя оболтусами, которым просто нечем было заняться, да еще и с применением пси-техники! А бедные островитяне? До сих пор их поднимали на смех, когда на вопрос: "Каким образом статуи доставляли на берег?", они отвечали: "Сами шли!"

Сейт сделал попытку оправдаться, а заодно и напомнить о своем присутствии:

– Но мы не знали, что это остров Пасхи.

– Тем более! – хлопнул ладонью по столу Барцис. – Надо было сидеть тише мышей!

– Извините, – осторожно подал голос Цетлин. – Но я читал, что на острове Пасхи осталось большое количество незавершенных статуй. Я же оставил после себя только две заготовки. Да еще были найдены каменные молотки, которые использовали для изготовления статуй островитяне.

– Ничего удивительного – аборигены просто пытались копировать ваши статуи. Сделать-то они их сделали, вот только ни одну из них не смогли даже с места сдвинуть. Пока у вас еще свежа память, можно организовать для вас поездку на остров Пасхи. Посмотрите, стоит ли там хотя бы одна статуя, сделанная не вами?

– Почему же реставраторы, работавшие после нас на острове, не убрали статуи? – не унимался Цетлин.

– Потому что в их распоряжении были только одни сутки, – Барцис показал Цетлину кулак, из которого торчал указательный палец. – За столь короткий срок убрать все ваши художества было невозможно. Но даже если бы это было осуществимо... Вы представляете себе, сколько людей занималось изучением каменных идолов острова Пасхи? Сколько книг и статей о них написано? Сколько фильмов снято? Что со всем этим прикажете делать? Моаи острова Пасхи принадлежат теперь уже не вам и не мне, а всему человечеству.

– Но я ведь сам скопировал эти статуи с тех, которые видел по телевизору! – недоумевающе развел руками Цетлин.

Впервые за время всего разговора уголки губ генерального инспектора слегка приподнялись.

– Что ж, можно назвать это автоплагиатом, – сказал он.

– Так, значит... – взгляд Цетлина растерянно скользнул по голым стенам и вновь замер на лице генерального инспектора. – Получается, что остров Пасхи – это моя авторская работа?

– Время выкидывает порою и не такие фокусы, – усмехнулся Барцис.

– Но это значит, что я сам у себя украл грандиозную идею! – возопил, точно раненый вепрь, Цетлин. – Я создал монументальный скульптурный комплекс, известный всему миру, но при этом только несколько человек знают, что это моя работа! – Цетлин шумно вздохнул, медленно и скорбно развел руками и, с болью в голосе воскликнув:

– Поистине, судьба безжалостна ко мне! – согнулся пополам, уткнувшись лбом в колени.

– Ну, зато вы теперь имеете возможность слетать на остров Пасхи и посмотреть на свои работы, простоявшие без малого пять веков, – заметил Барцис.

Цетлин никак не отреагировал на его слова.

Генеральный инспектор молча посмотрел на секретаря.

Секретарь так же молча надавил на кнопку селектора и произнес только одно слово:

– Пора.

Обогнув замершего, словно соляной столп, Сейта, в кабинет вошли двое в голубых куртках медицинской службы Департамента. Осторожно взяв скульптора под руки, они извлекли его скорченное тело из кресла и, нашептывая на ухо слова утешения, повели бедолагу к выходу. После удара, который постиг художника, несчастный нуждался в покое и отдыхе.

Едва только за сопровождавшими Цетлина медиками закрылась дверь, генеральный инспектор обратил свой взор на Сейта.

– Полагаю, младший инспектор Сейт, у вас было достаточно времени для того, чтобы найти если не оправдание, так хотя бы объяснение своим действиям.

Слова, произносимые Барцисом, падали подобно каменным глыбам, уворачиваться от которых было бессмысленно.

– Я не смог найти себе оправдания, – честно признался Сейт.

Ему показалось, что всего на один неуловимо короткий миг взгляд генерального инспектора сделался не таким тяжелым, как прежде, и в нем даже мелькнуло что-то похожее на одобрение.

– А как насчет объяснений? – спросил он.

Сейт понуро склонил голову.

– Если вы хотите получить объяснения по поводу того, что произошло на острове Пасхи...

– Нет! – рявкнул, не дослушав его, генеральный инспектор. – Мне и без твоих объяснений ясно, что там произошло! И все потому, что вел ты себя как последний болван! Вместо того чтобы попытаться удержать ситуацию в рамках существующей реальности, принялся резвиться, словно мальчишка! Кем ты себя возомнил, Сейт? Повелителем времени? Или ты ловил кайф от того, с каким восторгом смотрели на тебя наивные островитяне, пораженные твоими сверхъестественными способностями?

Сейт не стал даже пытаться отвечать ни на один из заданных генеральным инспектором вопросов. Какой в этом был смысл? Он чувствовал себя раздавленным и смятым, словно ненужный обрывок бумаги, который оставалось разве что только швырнуть в мусорную корзину.

– Ты так ничего и не понял, Сейт? – тихо спросил Барцис.

Удивленный неожиданной переменой в настроении генерального инспектора, Сейт поднял взгляд.

– Ну? – с надеждой посмотрел на него Барцис. – У тебя ведь было достаточно времени на то, чтобы все как следует обдумать.

– Я виноват в том, что из-за меня были сняты с задания агенты, – неуверенно начал Сейт.

– Пустое, – поморщившись, махнул рукой Барцис. – Такое случалось и прежде. То, что тебе за это причитается, ты получишь сполна. Что еще?

– Вы полагаете, что мне следовало оставаться в XX веке и ждать, когда меня отыщут?

– Неплохая мысль, – одобрительно кивнул генеральный инспектор. И с разочарованием щелкнул пальцами. – Но я не это имел в виду! – Барцис оперся руками о край стола и тяжело откинулся на спинку кресла. – Ты разочаровал меня, Сейт. Разочаровал даже сильнее, чем я думал до встречи с тобой. Для таких людей, как ты, в Департаменте существует только одно место. Догадываешься какое?

– Склад невостребованных вещей, – угрюмо произнес Сейт.

– Точно, – улыбнулся Барцис.

В улыбке его было столько яда, что хватило бы на дюжину гремучих змей.

Склад невостребованных вещей, куда поступали предметы, попавшие в XXII век из других эпох, которые после завершения того или иного дела оказывались никому не нужными, выполнял в Департаменте функцию первого круга Ада. Попавший туда одномоментно выпадал из жизни Департамента, хотя и продолжал формально числиться его сотрудником. О них все забывали, как о вещах, за которыми им приходилось присматривать. Если кто-то из инспекторов и спускался вдруг на склад невостребованных вещей, чтобы просмотреть материалы, оставшиеся после того или иного дела, то, не взглянув на бирку, пришпиленную к карману смотрителя склада, он обычно даже имени его не мог вспомнить. Каждый практикант в Департаменте знал, что, попав однажды на склад невостребованных вещей, можно забыть о всех своих былых надеждах и стремлениях.

Сейт с удивившей даже его самого стойкостью перенес известие об этом назначении. Сглотнув вставший в горле комок, он только спросил:

– Когда мне приступать?

– Да хоть прямо сейчас, – по-прежнему с улыбкой ответил генеральный инспектор. – Зачем откладывать?

Сейт коротко кивнул, развернулся на месте и на негнущихся ногах сделал шаг к выходу из кабинета. Но уже возле двери он остановился и обернулся. Он был уверен, что в первый и последний раз оказался в кабинете генерального инспектора Отдела искусств, а потому полагал, что терять ему по большому счету нечего.

– Простите, господин генеральный инспектор, но я хотел бы знать, в чем все же состояла главная моя ошибка?

Прежде чем дать ответ, Тимур Барцис усмехнулся:

– В том, Сейт, что ты решил арестовать Марина.

Сейт ожидал чего угодно, но только не этого. Группа, в которую он входил, вела наблюдение за Мариным в течение двух недель, и все давно уже говорили о том, что пора бы его взять. Да, решив арестовать Марина, Сейт действовал без приказа. Но каждый инспектор Департамента контроля за временем, работающий в прошлом, имел право принять самостоятельное решение.

Барцис как будто угадал его мысли.

– Ты принял неверное решение, Сейт. Марин не простой контрабандист, а подлинный мастер, я бы даже сказал, виртуоз своего дела. Он никогда бы не отправился в прошлое для того, чтобы просто встать на площади с мешком контрабандного товара. А если уж он так поступил, значит, затевалось поистине нечто грандиозное. Пока мы вели Марина, у нас была возможность понять, что именно он задумал. Однако после твоей дурацкой выходки мы его потеряли. Теперь мы, скорее всего, уже никогда не узнаем, чем именно собирался заняться Марин во Франции XVII века, – генеральный инспектор Отдела искусств скорбно развел руками. – Если бы ты только мог понять, Сейт, насколько сильно это меня огорчает.

Глава 14

Двое мужчин, одетых в темно-коричневые рясы доминиканцев, не спеша прогуливались по саду. Зима была уже не за горами, и листва на деревьях приобретала все более заметный золотистый оттенок. Но дни все еще стояли теплые, а холодные осенние дожди лишь изредка окропляли землю. А поскольку сады в окрестностях Версаля пользовались заслуженной славой одного из наиболее красивых мест королевства, немало людей покинули в этот теплый осенний день свои дома для того, чтобы прогуляться по ветвящимся тропинкам под сенью деревьев, пока еще не сбросивших листву.

Но двое монахов-доминиканцев, казалось, никого вокруг себя не замечали. Они смотрели только себе под ноги, как, впрочем, и подобает истинным слугам Всевышнего. Пальцы их сноровисто, словно белка, расправляющаяся с шишкой, полной спелых семян, перебирали шарики на деревянных четках, которые они держали в руках.

– Время представляет собой одно из удивительнейших проявлений материи, – негромко говорил невысокий монах, обращаясь к своему значительно более юному спутнику. – Прикоснувшись ко времени, ты можешь только предполагать, но никогда не знаешь заранее, к чему приведут твои действия.

– Но ведь существуют законы временной спирали, – заметил молодой монах.

– Законы? – усмехнулся его невысокий спутник. – Я говорю не о законах, а о непосредственном взаимодействии связки человек – время. Этот феномен пока еще никто не сумел объяснить. Мы даже не знаем в точности, кто в этой паре на кого оказывает решающее воздействие. С одной стороны, время обладает удивительной стабильностью. Для того чтобы хотя бы немного изменить прошлое, приходится прикладывать неимоверные усилия. И в то же самое время вполне заурядный человек, случайно свернувший не на ту тропинку, способен, сам того не подозревая, в корне изменить ход мировой истории.

В этот момент монахи как раз остановились в том месте, где тропинка разделялась надвое. Молодой монах посмотрел сначала налево, а затем направо, как будто желая сделать правильный выбор, основанный не на случайности, а на точном, выверенном до последнего вздоха, расчете.

– И на какую же тропинку ты решил свернуть? – с немного лукавой улыбкой посмотрел на своего молодого спутника невысокий монах.

– Туда, – уверенно указал молодой монах налево.

– Почему именно туда? – поинтересовался второй.

– Я чувствую... Я уверен, что нам следует идти именно в этом направлении... А вы сами как считаете?

– Я полагаю, что нам следует оставаться на месте, – по-прежнему с улыбкой ответил невысокий монах. – Тем более что та, кого мы ждем, уже сама направляется в нашу сторону.

Молодой монах хотел было обернуться, чтобы посмотреть в ту же сторону, куда был устремлен взгляд его спутника, но второй монах быстро схватил его за руку.

– Нет, – негромко произнес он. – Не забывай, что нам не следует проявлять нетерпения.

Молодой монах виновато склонил голову и вновь с энтузиазмом защелкал шариками на четках.

Минуту спустя к ним подошла высокая, стройная женщина, одетая в дорогое платье из темно-синего бархата, расшитое серебряной нитью и украшенное всего одной нитью жемчуга. Но зато все жемчужины на этой нити были как на подбор, – крупные, округлой формы, с изумительным перламутровым блеском. Женщина старательно прикрывала лицо атласным лазоревым веером, так что видны были только ее маленькие, близко посаженные глаза, словно мышки, быстро бегающие по сторонам.

– Ты Марин, торговец? – обратилась женщина к невысокому монаху.

Голос у нее был низкий и чуть приглушенный. Звучал он настолько властно, что не возникало сомнений в том, что эта женщина привыкла повелевать.

– Да, госпожа, – низко склонил голову монах. – Я именно тот, кто вам нужен.

– Ты принес? – спросила женщина.

– Да, госпожа, – еще ниже склонился пред ней Марин.

– Давай! – протянув руку, женщина нетерпеливо дернула кончиками тонких пальцев.

– Простите меня, госпожа, но я хотел бы вначале удостовериться в том, что вы тоже принесли мне то, что обещали.

– Ты наглец, Марин! – возмущенно воскликнула женщина.

– Да, госпожа, – покорно согласился с таким определением переодетый монахом контрабандист.

Женщина быстро выдернула из-за широкого пояса платья небольшой кожаный кошель и нервно кинула его Марину.

Марин не спеша раскрыл кошель, чтобы заглянуть в него. Затем он так же неторопливо достал из сумки, висевшей у него на плече, объемистый сверток, упакованный в белый льняной платок.

– Здесь все, о чем вы просили, – сказал он, протягивая сверток женщине.

Та быстро схватила сверток, взмахнув широким подолом платья, развернулась на месте и убежала прочь, не сказав даже слова.

– Женщина способна на все ради набора хорошей косметики, – глядя ей вслед, глубокомысленно изрек Марин.

– Позвольте вас спросить, – обратился к Марину его спутник. – Что передала вам эта женщина?

Марин протянул юноше кошель, полученный от незнакомки.

– Рубиновые подвески? – удивленно и немного разочарованно произнес тот, заглянув в кошелек. – Для чего они вам?

– Тебе кажется, что подвески не стоят того, чтобы отправляться за ними в XVII век? – лукаво улыбнувшись, спросил Марин.

Его спутник, ничего не ответив, пожал плечами.

– Дело в том, что это подвески французской королевы Анны Австрийской, подаренные ей год назад ее мужем Людовиком XIII, – Марин сделал паузу, после чего снова спросил своего молодого спутника:

– Тебе это ни о чем не говорит?

Тот вновь вместо ответа пожал плечами.

– Ты не читал "Трех мушкетеров"? – с недоумением посмотрел на него Марин.

– Читал, конечно, – обиделся молодой монах. – Но... Ведь Дюма выдумал историю с подвесками.

– Совершенно верно, – согласился с ним Марин. – А мы попытаемся воплотить ее в жизнь.

– Вы полагаете, это возможно?

– Все, в том числе и время, в руках Всевышнего, сын мой, – одетый монахом контрабандист благочестиво воздел руки к небесам. – Но, если ему совсем немного помочь, известная нам история может стать куда более интересной и занимательной. Ты так не считаешь?

ДЕЛО О КАРТИНЕ НЕИЗВЕСТНОГО АВТОРА

Глава 1

Название бара – "Время от времени" – звучало многозначительно и символично, особенно если принять во внимание то, что находился он всего в двух шагах от главного управления Департамента контроля за временем. К тому же владельцем бара являлся не кто иной, как Федор Николаевич Векслер, бывший инспектор вышеназванного Департамента, без малого полвека проработавший в Отделе искусств.

Наверное, не было в Департаменте человека, который, услышав имя Векслера, непонимающе посмотрел бы на того, кто это имя произнес. Начав службу простым стажером, Векслер закончил ее в должности старшего инспектора, курирующего всю оперативную работу в прошлом. Проведенные им операции преподносились новичкам как образцы для подражания. Молодые инспекторы, которым не довелось лично поработать с Векслером, произносили его имя с благоговением. Те же, кто успел застать Векслера во время его службы в Департаменте, только усмехались загадочно, когда их спрашивали о том, в чем секрет успеха, неизменно сопутствовавшего Векслеру, и удачи, помогавшей ему выходить сухим из воды в таких ситуациях, когда, казалось, все козыри находились на руках у противника. Генеральный же инспектор Отдела искусств Тимур Барцис, когда при нем упоминалось имя Векслера, неизменно клал ладонь на свой массивный, гладко выбритый затылок и издавал звук, подобный тому, что во время оно использовал тираннозавр рыке, чтобы прогнать вторгшегося на его территорию соперника.

Короче, Федор Николаевич Векслер был живой легендой Отдела искусств. О нем первом слышал любой стажер, переступавший высокий порог Департамента контроля за временем.

Отсюда становится понятно, почему бар "Время от времени", который Векслер открыл после того, как, отслужив положенный срок, ушел на заслуженный отдых, пользовался неизменной популярностью среди работников Департамента. Помимо того, что большая часть инспекторов, не говоря уж о стажерах, обедали в баре у Векслера, а кто-то, задержавшийся на работе сверх урочного времени, забегал еще и поужинать, а то и позавтракать перед тем, как идти на ковер к начальству с докладом. В баре отмечали все сколько-нибудь заметные события в жизни Департамента: успешно проведенную операцию, повышение по службе, награждение, дни рождения сотрудников, свадьбы, равно как разводы, а также уход со службы, который далеко не всегда происходил в соответствии с собственным желанием "героя" застолья в сей знаменательный день. Но тут уж ничего не попишешь – такова специфика службы инспектора Департамента контроля за временем. Время – настолько деликатная форма материи, что невозможно даже прикоснуться к нему так, чтобы волны возмущений не пошли вверх по временной спирали. У инспектора же, работающего в прошлом, далеко не всегда в момент принятия решения находится это самое время на то, чтобы оценить все возможные последствия собственных действий. Нередко ему приходится действовать, руководствуясь не точным расчетом, а интуицией. Ну а если интуиция подводит, то отвечать за все приходится самому инспектору. Недаром в Департаменте говорят, что инспектор так же, как сапер, ошибается только один раз.

Всех служащих Департамента, включая и новичков, которых ветераны непременно приводили в бар знакомиться с хозяином, Векслер знал в лицо. За годы службы в Департаменте он приобрел неплохие навыки физиогномиста, поэтому, когда в баре у него появлялся посетитель, Векслер точно знал, как его следует обслужить. Одному требовались хорошая выпивка и соленая шуточка, другому необходимо было просто посидеть в одиночестве со стаканом пива, с третьим нужно было сесть за стол и выслушать исповедь, которая могла затянуться не на один час. Если же инспектор появлялся в баре в неурочное время, когда добросовестному служащему следовало бы сосредоточить все внимание на вопросах пресечения контрабанды произведений искусства из прошлого, да к тому же еще и требовал самый крепкий напиток, какой только имелся в запасе, тут уж было ясно без лишних слов – стряслась беда. И если кто и мог помочь бедолаге, так только Федор Николаевич Векслер, который ради такого случая всегда был готов, не задумываясь, покинуть свой пост за начищенной до зеркального блеска никелированной стойкой.

Поэтому, когда тринадцатого апреля, в пятницу, ровно в десять сорок две, когда в баре "Время от времени" находилось всего двое случайных посетителей, над входной дверью мелодично звякнул серебряный китайский колокольчик и легкое дуновение залетевшего с улицы ветерка едва заметно шевельнуло красные ленты с выписанными золотом иероглифами, чье сочетание допускало самое разнообразное толкование, но в отдельности соответствовало понятиям "время", "удача" и "достаток", Федору Николаевичу оказалось достаточно бросить взгляд на вошедшего, чтобы понять, что без его личного участия дело добром не разрешится. Наполнив два высоких стакана своим фирменным коктейлем, именуемым "Особая необходимость", Векслер знаком велел помощнику занять место за стойкой.

Глава 2

Игорь Егоршин занимал должность инспектора в подотделе, работающем с первой половиной XX века.

Векслеру в свое время тоже довелось поработать на этом витке временной спирали, и он с полным на то основанием мог сказать, что это один из наиболее сложных и ответственных участков работы Отдела искусств. Две мировых войны, последовавшие одна за другой и повлекшие за собой, помимо прочих бед, еще и проблемы со значительными объемами как перемещенных, так и пропавших без вести произведений искусства, создавали самую благоприятную атмосферу для мошенников и аферистов всех мастей и любых специализаций. Одна только история с поисками Янтарной комнаты чего стоила! Расскажи кому – не поверит!..

Впрочем, это уже было делом прошлого, не имеющим никакого отношения к нынешним проблемам инспектора Егоршина, которые, судя по выражению его лица, были вроде тех, что в свое время господь, смеха ради, вывалил на голову старого маразматика Иова. И решать их Егоршин, похоже, собирался в том же ключе, что и культовый библейский персонаж, – пытаясь воспринимать все как должное. Вот только, в отличие от Иова, инспектору для этого нужно было как следует выпить.

– Что нового в Департаменте? – как ни в чем не бывало поинтересовался Векслер, ставя высокие стаканы с "Особой необходимостью" на задвинутый в самый дальний угол зала столик, за которым притулился инспектор.

Егоршин даже не взглянул на хозяина бара, только рукой махнул. Из чего Векслер сделал вывод, что дела, по всей видимости, и в самом деле хуже некуда.

Присев на свободный стул, Векслер пододвинул один из стаканов Егоршину.

– Что случилось, Игорь? – спросил он негромко, искусно наполняя голос обертонами, которые у опытного психотерапевта вырабатываются не раньше, чем после семи лет неустанной практики. – Ты ведь знаешь, старику Векслеру можно рассказать все.

Егоршин взял предложенный ему стакан и одним махом ополовинил его. Это был смелый поступок. Стакан "Особой необходимости" мог запросто свалить с ног и самого умелого выпивоху. Но, к удивлению Векслера, на Егоршина порция фирменного коктейля не оказала почти никакого воздействия. Оставалось надеяться, что выпивка хотя бы поможет инспектору немного сбросить нервное напряжение, которое скручивало его, словно судорога.

Сделав небольшой глоток из своего стакана, Векслер выжидающе посмотрел на Егоршина.

Инспектор уперся взглядом в поверхность стола, синтетическое покрытие которого вполне правдоподобно имитировало карельскую березу, и сквозь стиснутые зубы зло процедил лишь одно слово:

– Стажер...

Сделав большой глоток "Особой необходимости", он счел возможным прибавить к этому:

– Зараза.

– Само собой, – ничуть не удивился Векслер. После сорока восьми лет службы в Департаменте контроля за временем его вообще трудно было чем-либо удивить. – Большинство бед в этом мире происходит от стажеров, – продолжил он глубокомысленно. – По разрушительной силе сравниться с ними могут только женщины. К счастью, энергия представительниц слабого пола направлена в иное русло. Вот, если нужно перебить посуду в доме...

– Точно, – Егоршин поднял голову, а затем резко уронил ее на грудь. – Именно посудой он и занялся.

– Кто? – не понял Векслер.

– Стажер.

Егоршин сделал еще один глоток коктейля, после чего принятая им доза волшебного напитка перевалила за критическую отметку. Теперь уже не требовалось никаких усилий для того, чтобы выжать из инспектора признание. Это было все равно что вращать мельничный жернов – трудно только с места сдвинуть.

– Два дня назад посадили мне на шею стажера. В жизни такого растяпы не видывал. Вроде бы и парень неплохой, старательный, а за что бы ни взялся – все сделает не так. И глаза, будто у побитой собаки, – посмотришь и ругаться не хочется. Я уж посадил его за стол в углу, у окошка, велел каталогами заняться. Думал, так от него вреда меньше будет. А он дотошный такой, все время с вопросами разными лезет... Ну а сегодня с утра принесли мне коробку конфискованной контрабанды. Всего-то и работы было, что оприходовать все предметы и распределить, что куда следует вернуть. Ну вот и подсунул я эту коробку стажеру. Дело неспешное, пусть, думаю, ковыряется потихонечку, а я потом за полчаса все проверю. В коробке этой и ценного-то ничего не было, кроме керамического блюда с изображением четырех танцоров. Пикассо. Он в свое время такой кухонной утвари много наделал, а нынче каждое блюдце, по которому он кистью поводил, состоит на учете в Каталоге всемирного наследия.

Инспектор тяжело вздохнул и еще разок приложился к стакану.

Заметив, что стакан Егоршина опустел, Векслер сделал знак отдыхавшему за стойкой помощнику. В общих чертах он уже представлял себе, о чем пойдет речь, а потому сделал вывод, что инспектору нужен не еще один стакан "Особой необходимости", а большая чашка черного кофе.

– Когда дело дошло до блюда, то стажер мой занервничал, заволновался, на месте заерзал, на меня взгляды искоса бросать начал. Я сижу и делаю вид, что ничего не замечаю. Пусть, думаю, сам разбирается, что к чему. Не знаю, что уж ему взбрело в голову, но вместо того, чтобы просто заглянуть в Каталог всемирного наследия, который всегда под рукой, полез он на верхнюю полку стеллажа, где стоял пенал с мемори-чипами авторских каталогов...

Егоршин медленно провел рукой по коротко остриженным светло-русым волосам и беззвучно, одними губами выругался.

– Короче, слезая со стула, этот недотепа оступился, потерял равновесие и опустился своим тощим задом точнехонько на блюдо с танцорами!

Инспектор в сердцах хватил кулаком по столу.

– Ну-ну, – поспешил успокоить его Векслер. – И не такое случается.

– Да? – с обидой глянул на Векслера инспектор. – Тарелка разлетелась на восемь частей! Восемь! – при этом Егоршин взмахнул руками, но почему-то показал не восемь пальцев, а две растопыренные пятерни. – И это не считая мелких осколочков! Что мне теперь прикажете делать? Когда дело дойдет до Барциса, он не станет разбираться, чей зад придал блюду столь непрезентабельный вид! Он с меня голову снимет!

– Ну, может быть, все не так уж и плохо, как кажется, – Векслер пододвинул инспектору большую чашку дымящегося кофе, которую принес помощник.

Егоршин безнадежно махнул рукой и принялся за кофе.

– Ты, Игорек, кому-нибудь уже рассказал о своей беде? – как бы между прочим поинтересовался Векслер.

Егоршин отрицательно мотнул головой. Векслер с пониманием кивнул, – естественно, инспектор пытался до последнего оттянуть момент неизбежной экзекуции.

– А стажер сейчас где?

– Я его в кабинете запер, – ответил Егоршин. – Велел все осколки до последнего собрать. Чтобы блюдо можно было склеить, и поаккуратней, понезаметней.

– Это правильно, – одобрительно наклонил голову Векслер.

– А что толку, – Егоршин запрокинул голову назад, словно хотел получше рассмотреть нарисованных на потолке китайских драконов. Но вместо этого закрыл глаза и пару раз как следует тряхнул головой. – Все равно разбитое блюдо целым не сделаешь.

– Ну, отчего же, – загадочно улыбнулся Векслер. – Если все осколки на месте...

Егоршин недоверчиво, но одновременно с затаенной, почти безумной надеждой, похожей на ожидание кажущегося невозможным чуда, посмотрел на своего многомудрого собеседника.

Векслер поставил локоть на стол и, чуть подавшись вперед, прищурившись, посмотрел на инспектора. Он как будто хотел оценить, сможет ли инспектор выдержать груз той истины, которую он собирался перед ним открыть.

– Ты хочешь сказать, что у тебя в кабинете нет дубликатора? – едва слышно произнес он.

Егоршин, словно испугавшись чего-то, откинулся на спинку стула и ошарашенно уставился на Векслера, сидевшего напротив него с видом невозмутимо-спокойным, точно Будда.

– Вы имеете в виду?..

Инспектор умолк, не закончив начатую фразу. Суть, заключенная в вопросе, так и оставшемся незаданным, представлялась ему настолько святотатственной, что, будучи облеченной в словесную форму, она, быть может, способна была обрушить стены и потолок с изображением парящих между облаками драконов.

На лице Векслера не дрогнул ни единый мускул.

– Именно это я и имел в виду, – взгляд его, однажды поймав, уже не отпускал от себя взгляда инспектора Егоршина. – Собери все до единого осколки разбитого блюда, аккуратно склей их молекулярным клеем и сунь в камеру дубликатора, предварительно введя в программу дополнительное задание на устранение всех дефектов и следов клея. В результате ты получишь блюдо точно таким, каким оно было до того, как на него сел твой стажер, – дабы особо подчеркнуть этот момент, Векслер сделал секундную паузу. – Оригинал после этого уничтожь.

Егоршин судорожно сглотнул. От внезапно открывшейся перспективы в горле у него пересохло. Вспомнив о чашке, в которой еще оставалось немного остывшего кофе, инспектор схватил ее и одним глотком осушил до дна.

– Но ведь это подлог, – сдавленным полушепотом произнес он.

– Разве? – изображая недоумение, Векслер картинно поднял левую бровь, изогнув ее при этом дугой. – У тебя на руках останется блюдо, до последнего атома идентичное тому, которого когда-то коснулся своей кистью Пикассо. К тому же существующее в единственном числе.

– Но ведь это будет ненастоящее блюдо, – еще тише произнес Егоршин.

– А кто об этом будет знать? – Векслер быстро глянул по сторонам, как будто хотел убедиться в. том, что их никто не подслушивает. – Твой стажер будет молчать об этом случае, поскольку именно он в нем повинен. А ему ведь еще нужно закончить стажировку. Тебе, как я полагаю, тоже нет никакого резона рассказывать о случившемся каждому встречному. Ну, а я, – Векслер улыбнулся и, приподняв лежавшие на столе ладони, – узкие, с длинными, словно у скрипача, пальцами, – чуть развел их в стороны. – Можешь мне довериться, Игорек. Я и сам в свое время проделывал подобные фокусы.

Егоршин быстро облизнул пересохшие губы и заглянул в чашку. Убедившись в том, что в ней не осталось ничего, кроме кофейной гущи, он поднял голову, и затравленный взгляд его вновь встретился со спокойным и уверенным взглядом Векслера.

– А как же Пикассо?

– А при чем здесь Пикассо? – недоумевающе наклонил голову к плечу Векслер.

– Но, как же... Блюдо... – сосредоточившись, Егоршин смог все-таки сформулировать мысль, не дававшую ему покоя. – Оно ведь было одухотворено гением Пикассо.

Векслер усмехнулся и покачал головой, дивясь наивности нынешнего поколения инспекторов. Казалось бы, уже успели порыскать по виткам временной спирали, посмотрели, что там да как. А все туда же – человеческий фактор, непревзойденный гений мастера, неповторимый мазок волшебной кисти... Ну прямо как выпускницы Института благородных девиц.

– Пикассо, говоришь...

Повернувшись к стойке, Векслер вновь махнул рукой своему проницательному помощнику. В свое время тот был принят на работу именно благодаря удивительной способности понимать хозяина не то что с полуслова, а и вовсе без слов.

Не прошло и минуты, как на столике появилась новая чашка кофе для инспектора, чашка чая с бергамотом для хозяина бара и тарелка с сандвичами: сыр и ветчина, прослоенные кетчупом с майонезом, – именно то, что любил Векслер.

Подавая пример инспектору, Векслер первым взял сандвич с тарелки.

– Я, конечно, не отрицаю того, что Пикассо был гением, – Векслер сделал глоток чая из чашки. – Но в чем именно заключалась его гениальность? В умении удивить подлинных ценителей? А может быть, просто в умении потрафить самолюбию неискушенного зрителя, который, глядя на его картину, радуется тому, какой он сам умный? Или же художник просто умел предугадать, что именно хочет увидеть публика в данный момент?

Всем известно, что в творчестве Пикассо сначала был голубой период, потом розовый, затем он создал кубизм, после чего обратился к неоклассицизму, чтобы в конце концов прийти к сюрреализму. Но никто не может ответить на вопрос, в чем заключалась причина этих удивительных метаморфоз. Что заставляло мастера неожиданно для всех резко менять как технику, так и стилистику своей работы? Никто не знает ответа на этот вопрос, – Векслер сделал театральную паузу, после чего многозначительно произнес:

– Никто, кроме меня.

Глянув на инспектора и убедившись в том, что он слушает его, забыв о кофе и сандвичах, Векслер начал свою историю:

– О голубом и розовом периоде творчества Пикассо ничего сказать не могу. Но вот о том, что послужило толчком, обратившим его к кубизму, мне известно доподлинно...

Глава 3

Точно не могу сейчас сказать, в каком году было дело. Но помню, что именно в тот год были отменены квоты на путешествия во времени для частных лиц. Работы у нас после этого прибавилось, поскольку к профессиональным контрабандистам, осведомленным не хуже нас с тобой о том, что можно, а чего нельзя брать из нашего времени в прошлое, и что в прошлом ни в коем случае нельзя трогать, присоединились еще и толпы дилетантов, волокущих из туристических поездок в прошлое все что ни попадя. Поверишь ли, у одного из таких туристов, прибывшего из пятнадцатого века, я лично изъял подлинник Босха, которого нет ни в одном каталоге! А у кого он его прикупил, этот любитель живописи и сам не мог толком объяснить.

Впрочем, если хочешь точно выяснить, когда случилась эта история, можешь проверить по таблице сопряженных годов.

Я получил задание, о котором инспектор Отдела искусств может только мечтать. Мне предстояло вернуть на место картину, изъятую у контрабандиста по имени Павел Марин.

Ну, естественно, кто же в Департаменте не знает Марина! Он столько лет в качестве заключенного провел в зоне безвременья, что успел поработать с тремя поколениями инспекторов из Отдела искусств. Марин – это уникальнейшая личность. Он превосходно знает историю искусств, держит в памяти весь Каталог всемирного наследия и никогда не позволяет себе взять из прошлого что-то, что могло бы создать проблемы в будущем. Не то что нынешние нигилисты, именующие себя клинерами! До сих пор не могу понять, почему Марин подался в контрабандисты, а не поступил на работу в Департамент. Порою мне кажется, что он занимается контрабандой вовсе не из корысти, а исключительно из любви к искусству, – как ни парадоксально это звучит.

Картина, о которой идет речь, по сути не представляла собой ничего ценного. До той поры, пока Марин не умыкнул ее, она хранилась в личной коллекции графа Витольди. Картина имела размеры тридцать два на двадцать три сантиметра, незамысловато именовалась "Утро" и принадлежала, как утверждал каталог, составленный самим графом, неизвестному голландскому художнику первой половины семнадцатого века. Что было изображено на картине, понятно из названия. Бог знает, по какой причине граф завещал свою коллекцию Шотландской национальной галерее в Эдинбурге. Получив после смерти графа находившиеся в его коллекции картины, шотландские эксперты пришли к выводу, что "Утро" является дешевой подделкой, выполненной не раньше конца девятнадцатого века, – кстати, с этим мнением, осмотрев картину, согласились и наши специалисты, – после чего картина была отправлена в запасник. Публике картина была представлена всего однажды – вследствие какого-то совершенно невероятного стечения обстоятельств она попала на престижную международную художественную выставку в Лувре, проводившуюся в 1977 году. Естественно, "Утро" попало в каталог выставки, что автоматически ставило ее в один ряд с высочайшими достижениями человеческого гения в области изобразительного искусства. Марин, должно быть, Луврского каталога не видел, а потому, доверившись собственному художественному вкусу, счел возможным переместить "Утро" из начала XX в середину XXII века. Здесь его ожидала засада, и Марин скрылся, бросив весь свой товар.

Картинка – дрянь, но следовало вернуть ее на место. Что мне и надлежало сделать, отправившись в 1906 год. Приятная сторона дела, помимо того, что само по себе оно было совершенно необременительным, заключалась в том, что стояла середина июля, а вышеназванный граф Витольди, из домашней коллекции которого была похищена картина, проживал не где-нибудь, а в Каннах.

Заманчивую перспективу провести несколько дней на роскошном курорте на побережье Средиземного моря несколько подмачивал тот факт, что в компании со мной должен был отправиться лаборант-исследователь из Отдела экологии.

Задачи служащих Отдела экологии не в пример проще тех, которые приходится решать нам. Все, что от них требуется, это собрать образцы воздуха, воды, грунта, растений, еды и вообще всего, что попадется под руку, чтобы потом, вернувшись назад, можно было в очередной раз удостовериться в том, что к настоящему времени наш мир сделался совершенно непригодным для жизни.

Казалось бы, бог с ними, – каждый выполняет свою работу. Но все дело в том, что экологи имеют весьма смутное представление об исторических особенностях и реалиях того времени, куда они направляются. Проходить соответствующую подготовку они отказываются, мотивируя это тем, что не хотят забивать голову информацией, которая им, скорее всего, больше никогда не понадобится. В итоге получается, что к каждому лаборанту-исследователю, отправляющемуся в прошлое с набором пластиковой тары для образцов, требуется приставить провожатого, знакомого с тем временем, в котором им предстоит работать. Чаще всего это был кто-то из Отдела искусств или Отдела науки и техники. Для нас это стало чем-то вроде повинности, которую, хочешь не хочешь, приходится отбывать.

В то время, когда происходила история, о которой я рассказываю, Департамент решил провести эксперимент, суть которого заключалась в том, что к каждому инспектору из Отдела искусств или Отдела науки и техники, отправляющемуся на задание в прошлое, прикреплялся лаборант-исследователь из Отдела экологии. Не посоветовавшись с нами, непосредственными исполнителями, умные головы из руководства Департамента решили, что таким образом они резко сократят число межвременных переходов и тем самым снизят себестоимость проводимых экологами исследований.

В паре со мной оказался совсем еще молодой паренек, лет двадцати двух, рыжий, весь в веснушках и со смешным носом, похожим на птичий клюв. Звали его... Впрочем, имя его не имеет значения. Тем более что сейчас этот бывший лаборант-исследователь из Отдела экологии занимает не самую последнюю должность в Объединенном правительстве. Поэтому назовем его просто Славиком.

Я Славику доходчиво объяснил, что к чему и что почем. В том смысле, что сначала я делаю свою работу, а уж потом, если остается время, помогаю ему с его заданием. Парень оказался понятливым. Дважды объяснять ему ничего не пришлось – он сразу же со всем согласился.

– Нет проблем, Федор Николаевич, – заявил он. – Три дня на берегу Средиземного моря, в разгар курортного сезона, да еще и в начале двадцатого века, – это счастливый билет, который вытягивает не каждый. Надеюсь, пока вы занимаетесь своим делом, мне будет дозволено ходить на пляж одному?

После этого я понял, что со Славиком у меня проблем не будет. Сказать по чести, я и сам рассчитывал управиться с делом в первый же день, а оставшееся время посвятить изучению местных достопримечательностей, среди которых был отмечен и пляж.

Глава 4

В назначенный срок мы прибыли на место. В отеле "Палас" для нас уже были зарезервированы два смежных номера с окнами на море. В соответствии с разработанной легендой, мы со Славиком должны были изображать двух английских плейбоев, наследников не слишком титулованных, но зато достаточно богатых семей, приехавших в Канны отдохнуть и промотать часть семейного состояния.

Погода на побережье стояла великолепнейшая. Мягкий средиземноморский климат обеспечивал теплые дни без изнуряющей жары. А за то, что в те три дня, которые нам предстояло пробыть гостями Канн, дождь не ожидается, поручился Славик, перед отправкой внимательно изучивший метеосводки за соответствующий исторический период.

Выйдя на балкон и взглянув на лазурное море, похожее на туго натянутый шелковый платок, очерченное острым серпом золотистого полумесяца песчаного пляжа, я впервые по-настоящему, не разумом, а всей душой ощутил, что за два с половиной столетия в мире и в самом деле что-то серьезно изменилось. В середине двадцать второго века, выйдя на тот же самый балкон несколько раз перестроенного, оборудованного по последнему слову техники отеля "Палас", увидишь тот же самый берег и то же самое море. Но при этом тебе ни за что не удастся ощутить той тишины и того покоя, которые разливались над морем в том достопамятном 1906 году.

Быть может, историк возразит мне и станет утверждать, что тишина, окутавшая в то далекое утро каннский берег, на самом деле была напряженной и зловещей, и, прислушавшись как следует, в ней уже можно было различить эхо грядущей войны, но лично мне казалось, что тогда никто даже в страшном сне не мог услышать тот роковой выстрел в Сараеве, который всего через несколько лет перевернет этот тихий и спокойный мир, ввергнув его в пучину бойни, равной которой человечество еще не знало.

От размышлений о судьбах мира меня оторвал мой напарник. Выскочив на балкон, Славик окинул взглядом расстилающиеся до самого горизонта морские просторы, вдохнул полной грудью экологически чистый воздух и, блаженно улыбнувшись, посмотрел на меня.

– Каков план действий, Федор Николаевич?

Я только с досадой цокнул языком и покачал головой. Конечно, в начале двадцатого века в Каннах запросто могла звучать и русская речь, но, если уж мы взялись изображать парочку английских лоботрясов, то и разговаривать следовало на английском.

– Я собираюсь заняться делом, – ответил я на абсолютно правильном английском с легким налетом мягкого стратфордширского акцента. – Как сообщил агент, у графа Витольди на сегодня заказан билет в оперу. Случай подходящий, и я хочу сегодня же вечером вернуть картину ее законному владельцу.

– А я, если позволите, отправлюсь на пляж, – с надеждой посмотрел на меня Славик, не забыв, однако, перейти на английский.

На всякий случай, чтобы парень не расслаблялся, я все же спросил у него:

– А как же твои образцы?

– Воздух, – указал Славик на небо, – вода, – протянул он руку в сторону морского берега, – все рядом. Мне и десяти минут не потребуется на то, чтобы заполнить емкости. А образцы пищи возьму за ужином.

– Смотри, Славик, – строго глянул я на парня. – Чтобы, когда вернемся в Департамент, ко мне от твоего начальства никаких претензий не было.

– Никаких, Федор Николаевич, – клятвенно приложил ладонь к груди Славик. – Я свое дело знаю.

В этом-то я как раз не сомневался.

– Инструкции помнишь?

– Без особой необходимости с местными жителями в контакты не вступать, – начал по памяти перечислять Славик те наставления, что я ему дал. – Ни поведением, ни внешним видом не выделяться из общей массы. Деньгами не сорить. Быть в номере не позже одиннадцати.

– Как насчет одежды?

– Никакой синтетики, все только из натуральных материалов. Вся одежда соответствует принятому в настоящем времени стилю. Бирки с наименованиями фирм-производителей спороты. У меня даже есть закрытый купальный костюм. Я приобрел его в магазине, предлагающем наряды для костюмированных вечеров.

Естественно, я не сомневался в том, что, едва оказавшись на пляже, Славик забудет большую часть из того, что я ему говорил. Но я не видел ничего страшного в том, что он перекинется парой игривых фраз с симпатичной девушкой, а может быть, даже и попытается назначить ей свидание, – все равно со своей нелепой внешностью паренек не имел ни малейшего шанса на сиюминутный успех. А на то, чтобы по полной программе раскрутить легенду о богатом плейбое, у него просто не было времени.

Сыграло свою роль и удивительное, я бы даже сказал, ошеломляющее ощущение покоя – после нескольких месяцев бесконечной и по большей части совершенно бессмысленной суеты в Департаменте оно буквально околдовало меня. В иной ситуации я ни в коем случае не отпустил бы Славика на пляж одного. Но в тот момент я был просто уверен, что с ним ничего не случится. Не то это было место, чтобы здесь могло произойти что-то дурное.

Глава 5

Отпустив Славика, я начал собирать вещи. В белый парусиновый портфель с подкладкой, прошитой углеродной нитью и дактилоскопическим кодом на замке, я уложил картину, которую следовало вернуть в коллекцию графа Витольди, пару пачек денег, которые могли понадобиться в самый неожиданный момент, связку универсальных отмычек, чехлы для ботинок, позволяющие ступать бесшумно и не оставляя следов, и еще кое-какую мелочь. В карманах же у меня не было ничего, кроме документов на вымышленное имя и большого бумажника из крокодиловой кожи, набитого визитными карточками и купюрами крупного достоинства.

Выйдя из отеля, я, как обычно, для начала прогулялся по набережной, среди прохаживающихся вдоль мраморной балюстрады семейных пар, которых сопровождали присматривающие за детьми горничные или гувернантки. На мне был легкий ослепительно белый костюм и такая же белая шелковая рубашка. Ворот ее поддерживал галстук небесно-голубого цвета, завязанный широким узлом, в центре которого сверкала золотая иголка с искусственным алмазом в двадцать два карата. Ни один из нынешних ювелиров не смог бы отличить этот камешек от настоящего. На ногах у меня были блестящие черные ботинки с острыми носами. Голову прикрывала мягкая светло-серая шляпа с узкой малиновой лентой и чуть подвернутыми кверху полями.

Погуляв с полчаса, я понял, что чувствую себя в толпе богатых бездельников не просто легко и непринужденно, но даже вполне комфортно. Мне не составляло никакого труда выдавать себя за такого же хлыща, как любой из тех, что то и дело попадались мне навстречу. Единственным предметом, несколько портившим общее впечатление от моей внешности, был портфель, который я нес в руке. Но с этим приходилось мириться, поскольку в портфеле находились вещи, необходимые для работы. Мне оставалось только придать себе несколько чопорный вид, позволявший сразу же опознать во мне одного из истинных сынов туманного Альбиона, которым, по мнению подавляющего большинства жителей континента, была свойственна некоторая чудаковатость.

Почувствовав себя уверенно в 1906 году, я остановил проезжавший мимо кабриолет и велел кучеру отвезти меня к ресторану "Александрия", находившемуся на том же конце города, что и вилла графа Витольди.

Поездка заняла около получаса. Кучер не торопился, а я не требовал от него погонять лошадь. Мне было приятно ехать не спеша мимо цветущих садов и великолепных фонтанов, в струях которых переливались радужные отблески солнечного света, мимо площадей со стилизованными под античность статуями, облюбованными стаями сизых голубей, мимо великолепных фасадов домов с широкими мраморными лестницами и небольших уютных летних кафе, прячущихся в тени веранд, затянутых лианами дикого винограда. Кучер превосходно знал свое дело – к указанному месту он вез меня, быть может, не самой близкой, но зато уж, несомненно, самой красивой дорогой.

Выйдя из кабриолета возле ресторана "Александрия", я щедро расплатился с кучером, дабы у него, так же как и у меня, остались самые приятные воспоминания о нашей поездке. Окинув взглядом фасад ресторана с гигантскими мраморными львами по краям лестницы, возложившими передние лапы на большие шары, я про себя отметил, что здесь можно будет пообедать.

В этой части города гуляющих было значительно меньше. Поэтому я придал своему лицу выражение серьезности и даже некоторой озабоченности. Походка моя по-прежнему оставалась неспешной, но при этом в ней уже не присутствовало ленивой расслабленности. Каждому взглянувшему на меня сразу же должно было стать ясно, что я вовсе не без дела прогуливаюсь по улице, а пытаюсь таким образом скоротать время, оставшееся до серьезной деловой встречи, на которую я прибыл слишком рано.

Пройдя чуть более ста метров по улице, укрытой от солнца развесистыми кронами цветущих каштанов, на перекрестке я свернул налево. Улица, на которой я оказался, была еще более тихой и безлюдной. Медленно спускаясь под едва заметный уклон, ее брусчатая мостовая вела меня к берегу моря, поделенному на участки, принадлежащие частным лицам.

Виллу графа Витольди, знакомую по фотографиям, я узнал без труда. Своей архитектурой она заметно отличалась от всего, что можно было увидеть вокруг. Это было приземистое двухэтажное здание с плоской крышей, построенное по эскизам архитектора, предчувствовавшего или же гениально предугадавшего пришествие эпохи конструктивизма. Здание находилось в глубине сада, за которым, судя по его запущенному виду, не очень старательно ухаживали. Сад же окружала двухметровая ограда из металлических прутьев толщиною в два пальца, переплетенных тремя полосами шириною в ладонь. Через каждые полметра изгородь украшали выкованные из металла стилизованные щиты ромбической формы с причудливой виньеткой из переплетающихся ржаных колосьев и виноградных листьев по краю и оскаленной львиной мордой в центре.

В Департаменте меня снабдили подробнейшим планом как самой виллы с садом, так и прилегающего к ней участка пляжа. Но я всегда, прежде чем начать операцию, предпочитал лично удостовериться в том, что меня не ожидают никакие неприятные сюрпризы. В нашей работе всякое случается. Кто знает, быть может, именно сегодня утром граф решил сменить все замки в доме. Или нанял для охраны виллы пару частных детективов.

Включив универсальный сканер, встроенный в ручку портфеля, я не спеша обошел по периметру весь окружающий виллу забор. Заняло это у меня без малого час. Но зато теперь я располагал самой свежей информацией относительно дома, в который сегодня вечером мне предстояло проникнуть.

Агент, постоянно работающий на данном витке временной спирали, сообщил, что картина "Утро", обнаруженная в вещах, брошенных Мариным, пропала из дома графа Витольди ровно неделю назад. Я был уверен в том, что похитителем был не Марин, потому что главным правилом этого контрабандиста было не совершать никаких противоправных действий в прошлом, за которые в настоящем он мог получить дополнительный срок. Все то, что он доставлял из прошлого, Марин покупал или выменивал. Следовательно, и картину "Утро" он приобрел у кого-то из местных воришек.

Казалось бы, схема преступления ясна. В целом – да. Но два вопроса, на которые я так и не смог получить вразумительного ответа, заставляли меня не то чтобы серьезно нервничать, но испытывать некоторое внутреннее неудобство.

Трудно было поверить, что за неделю, истекшую со дня похищения картины, граф Витольди не заметил исчезновения одного из экспонатов своей коллекции. А если так, почему он до сих по не заявил об этом в полицию?

Допустим, у графа могли быть какие-то неизвестные нам причины молчать о пропаже. Допустим, в свое время он и сам приобрел картину не вполне законным путем. С определенной натяжкой эту версию можно было принять за объяснение странного молчания графа.

Все бы ничего, если бы не было второго вопроса: почему неизвестный похититель взял из коллекции графа только одну, да и то далеко не самую ценную картину? Как сообщил все тот же агент, преступник действовал аккуратно и не оставил после себя никаких следов. Следовательно, был не новичок. Если уж он влез в картинную галерею, значит, именно туда ему и нужно было попасть. Кроме картин, в галерее ничего ценного для вора не было. Выходит, похититель проник на виллу графа Витольди только за тем, чтобы унести картину. И не какую-нибудь, а именно "Утро", которая теперь лежала у меня в портфеле.

Вывод напрашивался сам собой – похититель действовал по наводке. Не могу сказать, сколько стоило заказное похищение картины во Франции в 1906 году, но полагаю, что сумма была далеко не символическая. Кому же могло прийти в голову платить за похищение картины, которая, по большому счету, не представляла собой никакой ценности?

Единственным разумным объяснением являлось то, что похититель по ошибке прихватил не ту картину.

Косвенным подтверждением этому служил и факт, что картина в конечном итоге оказалась у Марина. Видимо, заказчик отказался платить деньги, увидев добычу похитителя, и тот продал картину случайному покупателю. Но в таком случае следовало признать, что похититель был полным остолопом. А это, в свою очередь, совершенно противоречило тому, как ловко и аккуратно обстряпал он дельце.

Закончив обход виллы, я вернулся в ресторан "Александрия". Настало время обеда, и зал ресторана был почти полон. Но, сунув в руку метрдотелю пару симпатичных купюр, я тут же получил отдельный кабинет.

Обед, который я съел в ресторане, достоин отдельного описания. Я не стану этого делать вовсе не из недостатка мастерства, а лишь потому, что не хочу отваживать посетителей от собственного заведения. После описания всех прелестей французской кухни, каковой она была в начале XX века, все, что подается у нас на стол сегодня, покажется пресным и безвкусным.

Итак, завершив обед, который явился подлинным шедевром кулинарного искусства, я попросил официанта принести мне сигару, бутылку "Шабли" и пару местных газет. Получив все вышеназванное, я наградил его щедрыми чаевыми, после чего просьба не беспокоить меня была воспринята им с полным пониманием.

Поскольку я не курю, мне пришлось надеть на конец сигары насадку-имитатор. После этого я зажег сигару, положил ее в пепельницу и просто забыл о ней. Если бы кто-то случайно вошел в кабинет, мне достаточно было взять сигару в руку, чтобы создать видимость процесса курения. А вот в удовольствии попробовать вино я себе отказать не смог. Однако, отпив полбокала удивительно ароматного, немного терпкого, чуть-чуть приятно щекочущего кончик языка вина, я принялся за дело.

Достав из портфеля рабочий планшет с трехмерным изображением, я перегрузил в его память всю информацию, собранную сканером за время прогулки вокруг виллы графа Витольди. Изучив эти данные, я не обнаружил ничего принципиально нового по сравнению с тем, что сообщил агент. За истекшую неделю замки в доме не менялись. Никаких новых охранных систем установлено не было. Судя по всему, самой надежной охраной граф считал свору доберманов, которых на ночь выпускали в сад. Кстати, в связи с этим возникал еще один любопытный вопрос: почему сторожевые псы никак не отреагировали на появление похитителя?

Биодатчик указывал на то, что, помимо графа, в доме обреталось еще шесть человек. Если все они были из числа прислуги, то после восьми часов вечера их должно было остаться только трое.

Картинная галерея находилась в правом крыле здания, на первом этаже. Проникнуть в нее можно было как через окно, так и через отдельную дверь, ведущую в небольшую прихожую перед галереей, в которой стоял только круглый столик с телефоном, – должно быть, на тот случай, если потребуется срочно вызвать полицию.

Что ж, все эти детали ничуть не противоречили моему плану, который я собирался привести в исполнение сегодня вечером. Я намеревался проникнуть незамеченным в картинную галерею графа и вернуть "Утро" на его прежнее место. Если граф не заявил об исчезновении картины до сих пор, то, следует полагать, он не станет поднимать шум и после ее таинственного возвращения.

Спрятав планшет в портфель, я взял в руку бокал вина и, полный блаженства, откинулся на спинку кресла. Думал я теперь уже не о деталях предстоящей операции, а о том, что после ее успешного завершения у меня останутся еще два дня, которые я проведу в полное свое удовольствие.

Глава 6

Времени до десяти вечера, когда граф Витольди должен был покинуть свою резиденцию, оставалось вполне достаточно для того, чтобы, прихватив в гостинице купальный костюм, посетить пляж и окунуться в лазурные воды Средиземного моря. Но я не позволил себе расслабиться. Завтра, после окончания операции, – все что угодно, но сегодня я должен был оставаться собранным и нацеленным только на то, что мне предстояло сделать. По собственному опыту мне было известно, что зачастую именно те операции, которые на первый взгляд кажутся до смешного простыми, на деле преподносят такие сюрпризы, о которых потом еще долго вспоминают в Отделе. Например, история о яйцах Фаберже... Да что я буду рассказывать, когда все ее и без того знают.

Покинув ресторан, я немного прогулялся по центру города, наслаждаясь тишиной и спокойствием, какие невозможно ощутить в современных городах, перегруженных транспортом и до предела заполненных людьми, вечно торопящимися куда-то и в спешке, на ходу обсуждающими через ком-браслеты какие-то чрезвычайно важные дела. Там же, где я находился, сам ритм жизни, казалось, был совершенно иной, замедленный, по сравнению с привычным для нас. Незнакомые люди, встречаясь на улице, улыбались друг другу и вежливо раскланивались. А если кто-то обращался к тебе с каким-то незначительным вопросом, то это непременно предварялось длинной вступительной речью, в которой извинения за то, что тебя отвлекают от созерцания разгуливающих по брусчатке раскормленных голубей, смахивающих на миниатюрных индюков, искусно переплетались с заверениями в искренней признательности за помощь, которую ты даже еще и не успел оказать.

Подозвав кабриолет, я попросил отвезти меня к набережной.

Прогуливаясь берегом моря, я не без интереса наблюдал за купающимися. Их купальные костюмы порою вызывали усмешку. Но зато детская непринужденность, с которой они плескались в воде или играли с мячом, могла вызвать у меня разве что зависть. В этих людях, казалось, не было ни капли расчетливого рационализма, в той или иной степени присущего всем без исключения нашим современникам.

Купающихся было не так много – почти все сидели под зонтами неподалеку от кромки моря, наблюдая за медленно набегающими на песчаный берег прозрачными голубыми волнами, отороченными узкой каймой белой пены, и ведя какие-то неспешные и, судя по всему, ни к чему не обязывающие беседы. Я подумал, что, возможно, увижу среди них Славика. Но, дойдя до аллеи, ведущей к отелю, в котором мы остановились, я так и не заметил на берегу его красно-белого полосатого купального костюма. Меня это ничуть не взволновало. Возможно, он заплыл так далеко в море, что с берега его было невозможно отличить от других любителей дальних заплывов. А может быть, вволю наплескавшись, Славик решил переместиться с пляжа в одно из маленьких, симпатичных кафе, во множестве разбросанных поблизости.

Начало смеркаться, и я вернулся в отель, чтобы сменить одежду.

Достоинством костюма, который я выбрал для ночной прогулки, помимо его темного цвета, являлись еще и вшитые под подкладку эластичные тяжи. Совершенно незаметные для постороннего взгляда, они могли в одну секунду превратить элегантный костюм в облегающее тело трико, стоило мне только потянуть спрятанную в углу кармана петлю. И точно таким же образом я мог быстро превратить спортивное трико в вечерний костюм, на котором не было ни единой лишней складочки.

Так и не дождавшись Славика, я спустился в ресторан отеля и заказал себе ужин, позаботившись о том, чтобы он был не слишком обременительным для желудка.

Уже на выходе из отеля я в дверях столкнулся со Славиком. На нем были широкие светло-серые брюки и легкая кремовая рубашка с короткими рукавами. Под мышкой мой напарник держал теннисную ракетку с плетеной ручкой. На губах у него блуждала немного растерянная улыбка, которая могла возникнуть только на лице абсолютно счастливого человека.

Я взял Славика за локоть и отвел его чуть в сторону от дверей.

– Как провел время?

– Великолепно! – Славик восторженно закатил глаза. – Не припомню, когда я в последний раз так роскошно отдыхал.

– Никаких проблем?

– Нет.

Однако прозвучало это "нет" как-то не очень уверенно.

Я посмотрел Славику в глаза. То, что он даже не попытался отвести взгляд в сторону, было хорошим знаком.

– Что? – спросил я.

– Да парень какой-то на пляже пристал, – сказав это, Славик пренебрежительно дернул плечом, как будто хотел показать, что дело не стоит того, чтобы уделять ему особое внимание.

Но все же у него, видимо, имелись какие-то сомнения.

– В каком смысле "пристал"? – взгляд мой, устремленный на Славика, сделался по-отечески строгим.

– Майка ему моя понравилась! – движение разведенных в стороны рук можно было расценить и как сожаление по поводу того, что все так вышло, и как извинение за некую допущенную промашку, и как возмущение по поводу фривольного поведения незнакомца. – Сначала спросил, откуда, мол, такая? Я ответил, что колониальный товар, ручная работа. Так он пристал: продай да продай... Еле отделался...

Я насторожился.

– Что за майка?

– Да самая обыкновенная. Белая хлопчатобумажная тенниска с короткими рукавами и шнуровкой.

– Какие-нибудь надписи?

– Нет, – уверенно отверг мое предположение Славик.

– А рисунки?

– Только на кармане. Какой-то мелкий и совершенно невразумительный... Да, по сути, и не рисунок вовсе, а просто разноцветные пятна.

– Где сейчас майка?

– Наверху, в номере, – Славик большим пальцем указал на потолок. – Я после обеда зашел. чтобы переодеться.

– Ладно, – я ободряюще хлопнул Славика по плечу и посмотрел на часы. Времени на разговоры у меня уже не оставалось. – Завтра посмотрим на твою майку.

Глава 7

Славик отправился в свой номер, чтобы переодеться к ужину, я же вышел на улицу и взмахом руки подозвал к себе стоявший неподалеку кабриолет.

Еще раз сверившись с часами, я попросил кучера высадить меня поблизости от ресторана "Александрия".

Кто неизменно привлекает к себе внимание прохожих? Верно, человек, который стоит на месте, то и дело оглядываясь по сторонам и явно чего-то ожидая. При случае прохожий непременно припомнит этого человека. В то время как тот же самый человек, не спеша, но и не рассеянно идущий по улице, вряд ли привлечет к себе чье-то внимание. Именно поэтому, находясь на задании, я всегда предпочитал выстроить свой маршрут к намеченной цели таким образом, чтобы не приходилось нигде задерживаться.

Я вышел к перекрестку точно в тот момент, когда черный лимузин графа Витольди, пыхтя и фыркая, выехал из-за угла, свернул направо и укатил, оставив за собой облачко сизого выхлопа, ненадолго повисшее в прозрачном вечернем воздухе.

Глядя ему вслед, я с грустью подумал о том, что начинается эпоха тотального загрязнения окружающей среды, которую, к сожалению, очень не скоро сменит эпоха борьбы за ее защиту. Увы, в те далекие от нас времена никто еще не имел представления об экологически чистом топливе. Да, наверное, никто и не думал о том, насколько оно необходимо. Тут уж ничего не попишешь – человек испокон веков живет если и не одним днем, то, в лучшем случае, временном отрезком, не превышающим продолжительность его жизни. Но, вопреки мнению многих маститых исследователей, я все же полагаю, что, на фоне других живых существ, населяющих нашу Землю, которые вообще не осознают неизбежности хода времени, наше к нему отношение – это все же несомненный прогресс.

Итак, убедившись в том, что хозяин интересующей меня виллы покинул дом, я мог начать действовать. Я не спеша спустился к берегу моря, что заняло у меня около двадцати минут. Правое крыло виллы графа Витольди, в котором располагалась картинная галерея, тонуло во мраке. Огни в окнах горели только в левом крыле, где находились комнаты прислуги. Включив сканер, я прошелся вдоль забора, чтобы снять общий профиль и выяснить, сколько человек находится в доме.

Дойдя до середины забора, я услышал приглушенное рычание. Из-за забора на меня смотрела злобно оскаленная черная собачья морда. Я приветливо улыбнулся песику и помахал ему рукой. Снедаемый желанием вцепиться мне в горло, доберман с лаем кинулся грудью на решетку, словно всерьез рассчитывал проломить ее. Я неодобрительно покачал головой и продолжил путь. Звери, охранявшие собственность графа Витольди, внушали уважение, но у меня имелось надежное средство для защиты от них.

Дойдя до конца ограды, я прошел еще метров сорок вперед и присел на прибрежный камень. Осторожно посмотрев по сторонам и убедившись, что за мной никто не наблюдает, я достал из портфеля рабочий планшет.

Результаты сканирования оказались именно такими, какие я и ожидал. В доме находились трое человек. Двое сидели за столом в подсобном помещении для прислуги. Чем именно они там занимались, на полученном со сканера изображении рассмотреть было невозможно, но я почему-то подумал, что они играют в карты. Третий человек находился в обеденном зале – должно быть, наводил там порядок. По саду бегали шесть злобных псов. Путь к галерее был свободен.

Убрав планшет в портфель, я посмотрел на часы. Начало двенадцатого. Стемнело уже настолько, что в двух шагах ничего не было видно. Зато, если запрокинуть голову, можно было полюбоваться бриллиантовой россыпью звезд и тонюсеньким серпом луны. Со стороны моря доносился едва слышный шорох набегающих на песчаный берег волн. Легкий ветерок нес с собой чуть кисловатый запах соленых морских брызг и выброшенных на берег подгнивших водорослей. Где-то вдалеке кто-то громко кричал по-немецки, пытаясь отыскать потерявшегося в ночи приятеля по имени Курт. Тишина и покой. Самое время, чтобы заняться делом злоумышленнику. Слуги, довольные тем, что хозяин покинул дом, отдыхают от повседневных забот. Чуть позже они начнут прислушиваться и реагировать на каждый посторонний звук, доносящийся из сада. Но до тех пор охрана виллы была полностью доверена доберманам.

Я достал из портфеля очки в тонкой металлической оправе с чуть затемненными стеклами. С виду самые обыкновенные очки, которые приходится носить человеку с ослабленным зрением. Но в их левую дужку был встроен усилитель световых сигналов, а в правую – инфракрасный сканер. С такой экипировкой я мог видеть в темноте лучше кошки.

Я обошел виллу со стороны моря. Выбрав место, откуда было ближе всего до галереи, я присел возле ограды на корточки и достал из портфеля миниатюрный, размером с авторучку, плазменный резак. Для того чтобы проникнуть в сад, мне нужно было вырезать всего один металлический прут из ограды. Но едва я принялся за работу, как из кустов, захлебываясь безумным лаем, вылетела сразу пара доберманов, намеревавшихся добросовестно исполнить свой служебный долг. Право же, напрасно они проявляли такое рвение. Я сунул руку в карман и нажал на кнопку небольшого цилиндрического приборчика, который мы в отделе называем "жужжалкой". Доберманов как языком слизнуло. Были – и нет их. Умотали куда-то, поджав хвосты.

Жужжалка воспроизводит определенный набор звуков в ультразвуковом диапазоне. Ухо человека уловить их не в состоянии, а вот животные слышат великолепно. На собак жужжалки наводят такой страх, что они сломя голову бегут куда подальше от источника звуков.

На то, чтобы в двух местам перерезать прут ограды, у меня ушло минут пять. Аккуратно положив вырезанный кусок на траву, – на обратном пути я собирался установить его на прежнем месте с помощью молекулярного клея, – я потянул за петлю в левом кармане пиджака, и мой великолепный костюм превратился в черное трико, идеально подходящее для лазанья по чужим домам. Подошвы ботинок я обработал составом из небольшого распылителя. Теперь в них можно было ступать почти беззвучно. К тому же к подошвам не липла никакая грязь, а значит, на паркетном полу галереи я не оставлю следов.

Отобрав инструменты, которые могли мне понадобиться, я рассовал их по карманам. После этого вытянул из днища портфеля широкую ленту с "липучкой" и с ее помощью надежно закрепил портфель на спине.

Внимательно прислушавшись и не уловив никаких посторонних звуков, я бочком пролез в сад через проделанную в ограде дыру.

В окнах картинной галереи по-прежнему не было огней. Добравшись до наружной двери, я вставил в замок универсальную отмычку и нажал на кнопку активации. Подбор варианта ключа занял секунд десять – замок был не самым простым. Смазав дверные петли специальным составом, дабы они невзначай не скрипнули, я осторожно приоткрыл дверь и проскользнул за нее.

Прикрыв дверь за собой, я осмотрел помещение, в котором оказался. Кроме столика, на котором стоял телефон, в прихожей ничего и никого не было.

Дверь, ведущая в галерею, не запиралась. Вновь использовав смазку, я взялся за дверную ручку и осторожно потянул ее на себя.

Галерея представляла собой длинный зал шириною около пяти метров. По одной из стен через равные интервалы следовали окна, закрытые тяжелыми узорчатыми портьерами. На противоположной стене располагались экспонаты коллекции графа. За стеной находился точно такой же зал. Чтобы попасть в него, нужно было пройти до конца первого зала галереи и повернуть направо. Но мне туда идти было незачем. Место, на которое я должен был повесить злополучную картину, находилось примерно посередине между входом в галерею и поворотом, ведущим во второй зал.

По имевшейся в отделе трехмерной виртуальной проекции я так хорошо изучил расположение картин на стене, что мог бы найти нужное место с завязанными глазами. Ну а с моими чудо-очками это и вовсе не составляло труда. Ступая беззвучно, я уверенно прошел к месту, где должно было висеть "Утро". Крючок, предназначенный для картины, само собой, был пуст. Я снял со спины портфель, открыл его и поставил на пол. Осторожно, двумя руками извлек из портфеля картину, освободил ее от обертки и уже приготовился повесить на то же самое место, откуда снял ее неизвестный похититель, когда внезапно в зале вспыхнул весь верхний свет.

Усилитель световых сигналов, встроенный в дужку очков, имел режим автоматической настройки, но все же я на секунду ослеп. Да так и замер на месте с картиной в руках.

Когда же я вновь обрел способность видеть то, что происходит вокруг, меня уже держали за руки двое жандармов. Еще двое стояли в стороне, держа наготове наручники и револьверы. Тут же находился и граф Витольди, который должен был сейчас наслаждаться чудной музыкой Верди. А рядом с ним стоял человек в темно-коричневом штатском костюме-тройке. В руках, заведенных за спину, он держал толстую трость с загнутой рукояткой. Глядя на меня, он улыбался, насмешливо и одновременно как будто с сочувствием, пряча улыбку в пышных усах, которые, вне всяких сомнений, были искусственными. И я знал этого человека. Это был Павел Марин, тот самый контрабандист, в брошенных вещах которого была обнаружена картина, которую я держал в руках. И это оказалось ударом куда более сильным, чем тот факт, что я каким-то совершенно непостижимым для меня образом очутился в руках стражей закона. Явление Марина потрясло меня настолько, что на какое-то время я лишился дара речи.

– Что ж, комиссар Мегрэ, – с улыбкой посмотрел на Марина граф. – Признаться, я сомневался до самого конца. Но вы оказались на высоте. Позвольте выразить вам мою самую искреннюю признательность.

Улыбка на лице Марина сделалась смущенной, но при этом настолько неестественной, что только полный остолоп мог не заметить фальши. Видимо, таковым и являлся граф Витольди, – он горячо пожал протянутую ему Мариным руку.

– Комиссар Мегрэ? – недоумевающе повторил я следом за графом имя, которым он назвал контрабандиста.

– Да, друг мой, – Марин подошел ко мне и забрал из моих рук картину. – Сегодня тебе не повезло. Но, если тебя это утешит, имей в виду, что еще ни один преступник не уходил от комиссара Мегрэ!

Бог ты мой! Это было сказано с таким пафосом, словно Марин и в самом деле рассчитывал убедить меня в том, что он решил сменить специальность, – бросить профессию контрабандиста и с рвением приняться за очистку общества от преступных элементов. Наверное, это было бы смешно, если бы я только мог понять, что за игру затеял Марин.

Как только картина из моих рук перешла в руки Марина, на моих запястьях защелкнулись холодные браслеты стальных наручников. И одновременно с этим ко мне вернулась способность четко и ясно оценивать ситуацию, которая, следует признать, была хуже некуда.

Использовать психотехнику для блокирования сознания одновременно шести человек, находившихся рядом со мной, я не мог. Следовательно, мне не оставалось ничего иного, как только позволить им препроводить меня в участок. Находившиеся при мне инструменты были закамуфлированы под самую обычную мелочь, которую можно найти в кармане у каждого. Костюм я верну в обычное состояние, как только представится такая возможность. Документы у меня были отличные. Так что оставалось только сидеть и ждать, когда в Отделе меня хватятся и пришлют помощь. За то, что случилось, по головке меня, конечно, не погладят. Ну, так что делать – у каждого в жизни бывают не самые удачные дни. Оставалось только смириться и склонить голову, признав поражение.

Я так и сделал. И в тот момент, когда я наклонил голову, взгляд мой упал на стоявший у стены портфель. Вскрыть запертый портфель, не имея отпечатка моего большого пальца левой руки, было практически невозможно. Пытаться разрезать материал, из которого он сделан, все равно что ковырять гвоздем бетонную стену. Но, достав из портфеля картину, я оставил его открытым. И, если кому-нибудь придет в голову заглянуть в него, то найдет он там очень много любопытных вещиц, которым совсем не место в двадцатом веке.

Внутри у меня все оборвалось. За такой ляп меня в два счета вышибут из Департамента. И никто даже слушать не станет мои объяснения по поводу того, что ситуация, в которой я оказался, была не то что непредсказуемой, а попросту невозможной. Хотя бы уже потому, что число людей, находившихся рядом со мной, вдвое превышало незадолго до этого показанное сканером.

Марин тем временем взял картину обеими руками за края рамы и немного подался назад, словно хотел взглянуть на нее в перспективе. На лице у него появилось умильно-восторженное выражение, сравнимое с тем, которое можно увидеть на кошачьей морде, когда кошка заметила, что хозяйка забыла на столе открытую банку сметаны. Выдержав паузу, он обратил свой маслянистый взор на графа Витольд и.

– Граф! – торжественно провозгласил Марин. – Позвольте вернуть вам в целости и сохранности жемчужину вашей великолепнейшей коллекции!

Разум мой решительно отказывался понимать что-либо в происходящем. Контрабандист, выдающий себя за полицейского, – и не за кого-нибудь, а за самого комиссара Мегрэ! – возвращал хозяину картину, которую незадолго до этого сам же пытался умыкнуть. Но в неизмеримо большей степени меня поражало то, что Марин рассыпался в восторгах по поводу более чем заурядной картинки, находившейся у него в руках. Возможность того, что он искренне заблуждался на сей счет, я сразу же отбросил, – на моей памяти не было ни единого случая, чтобы Марин ошибся в оценке того или иного произведения искусства. А если так, то, следовательно, он вел какую-то свою игру. Мне было обидно, что Марину удалось провести меня, но еще обидней, что я не мог даже в общих чертах понять смысл его затеи.

В ответ на восторженную сентенцию Марина на губах графа появилась вполне искренняя смущенная улыбка.

– Должен вам признаться, комиссар, до сегодняшнего дня я не придавал этой картине большого значения. Она досталась мне по случаю, почти за бесценок. Но теперь...

Не закончив фразу, граф развел руками, давая понять, что отношение его к картине, которую пытались украсть из коллекции, включавшей работы общепризнанных мастеров, в корне переменилось.

– Прошу вас, граф! – Марин протянул владельцу "спасенную" картину.

– Нет-нет, комиссар! – протестующе взмахнул руками граф. – Я настаиваю, чтобы вы лично вернули картину на ее законное место!

Проходя мимо, Марин бросил на меня насмешливый взгляд. Но меня сейчас интересовал не он, а открытый портфель, как-то совсем уж одиноко и невостребованно стоявший у стены.

Марин повесил картину на предназначавшийся для нее крючок. Сделав шаг назад, он оценивающе посмотрел на дело рук своих, после чего аккуратно поправил картину, исправляя совершенно незаметный наклон.

– Что ж, граф, – вновь обратил он свой взор на хозяина галереи. – Вы получили назад свою картину, позвольте же и мне забрать то, что мне причитается, – при этих словах Марин улыбнулся и кивнул в мою сторону.

Граф Витольди смерил меня холодным, презрительным взглядом, после чего одарил Марина самой благосклонной из своих улыбок.

– Это ваше право, дорогой мой комиссар, – сказал он. – Хотя, будь на то моя воля, я бы выгнал этого мерзавца в сад и спустил бы на него собак. Уж они бы живо отбили у него охоту лазить по чужим домам.

– Разделяю ваши чувства, граф, – с пониманием наклонил голову Марин. – Но, увы, – он с сожалением развел руками, – я вынужден подчиняться закону.

Марин наклонился и небрежно поднял с пола мой портфель. После этого он снял с меня очки и кинул их туда. Следом за очками последовала жужжалка, которую Марин извлек у меня из кармана, и прочие инструменты, находившиеся при мне. Мимоходом он дернул петлю в левом кармане моего трико, превратив его в элегантный костюм. Достав из внутреннего кармана моего пиджака бумажник, Марин заглянул в документы, усмехнулся и тоже кинул бумажник в портфель. Быстро взглянув мне в глаза, он застегнул портфель. Хотя прекрасно знал, что открыть его могу только я один.

– Лишь поздний час, дорогой комиссар Мегрэ, удерживает меня от желания настоять на том, чтобы вы отужинали со мной, – со всей учтивостью обратился к Марину граф. – Поскольку вы планируете завтра же отбыть в Париж, боюсь, у меня не будет иной возможности отблагодарить вас за ту поистине бесценную услугу, которую вы мне оказали.

Марин с озабоченным видом сдвинул брови к переносице. Откинув в сторону полу пиджака, он достал из жилетного кармашка позолоченные часы и, щелкнув крышкой, взглянул на циферблат.

– Время и в самом деле позднее, – сказал он. – Но я по себе знаю, насколько неудобно чувствовать себя перед кем-то в долгу. Поэтому я готов принять ваше предложение относительно ужина.

– Великолепно! – граф плавно взмахнул руками, как будто не восторг выражал, а пытался найти невидимую нитку, повисшую в воздухе где-то рядом с ним.

– Господа, – обратился Марин к жандармам. – Надеюсь, вы сумеете препроводить арестованного в участок?

Жандарм с сержантскими нашивками на рукаве молча взял под козырек.

– Выполняйте, – коротко кивнул Марин.

Глава 8

Марин с графом остались в зале, а жандармы, державшие меня – следует сказать, весьма деликатно, – двинулись к выходу.

Мне не хотелось идти с ними. Но сопротивляться было бы глупо и совершенно бессмысленно. А о бегстве я даже и не помышлял, поскольку совершенно пал духом. Марин обставил меня по всем статьям. Я не мог думать ни о чем другом, кроме как о том, что после всей этой истории я мало того что вылечу из Департамента, но к тому же еще стану всеобщим посмешищем. А операция, которую я столь фантастическим образом провалил, войдет в фольклор и будет пересказываться каждому поколению стажеров со все новыми цветистыми подробностями. Большинство из них, конечно же, не будет иметь никакого отношения к реальности, да только кто тогда об этом вспомнит.

Жандармы вывели меня на вымощенную шестигранными плитками дорожку парка. Неподалеку стояли слуги графа Витольди, державшие на поводках злобно скалившихся доберманов.

Когда мы подошли к парадным воротам виллы, возле них уже стояла черная закрытая карета, запряженная парой лошадей. Окна были задернуты шторками. Для чего были нужны шторки, я понял, когда оказался внутри кареты, – они закрывали от случайных прохожих толстые металлические прутья, крест-накрест перекрывавшие оконные проемы. Чтобы не смущать гостей, прибывших на курорт отдохнуть, расслабиться и по возможности забыть о всех темных и неприглядных сторонах жизни.

Усадив меня в карету, двое жандармов сели по краям от меня. Двое других, с большими электрическими фонарями в руках, расположились напротив.

За спиной у меня звучно щелкнул кнут. Возница громко крикнул, и карета покатила вперед.

Ехали мы недолго, не более десяти минут. Когда меня вывели из кареты, я успел рассмотреть только серый невзрачный фасад трехэтажного здания.

Пройдя через пару дверей, узорчатые стекла в которых весьма удачно маскировали прутья решеток, мы оказались в дежурном помещении жандармерии.

Жандарм, сидевший за столом, окинул меня сонным взглядом.

– Это кто еще? – недовольно поинтересовался он у тех, кто меня доставил.

– Лондонский Похититель Картин, задержанный комиссаром Мегрэ, – ответил жандарм, поддерживавший меня за левый локоть.

Взгляд сидевшего за столом мгновенно прояснился. Вновь взглянув на меня, уже как на приму, он быстро достал из ящика стола книгу регистрации, открыл ее на чистой странице и, вскинув руку с зажатым в ней пером, посмотрел на меня так, будто я сам должен был знать, какая именно информация его интересует.

Ну, думаю, здорово! Оказывается, я, сам того не подозревая, стал знаменитостью. Лондонский Похититель Картин! Как звучит-то! Почти как Джек-Потрошитель!

На немой вопрос дежурного жандарма я ответил, как любой другой рецидивист, окажись он на моем месте:

– Ошибочка вышла, господин начальник. Картину я не брал. Случайно оказался рядом. А тот парень, который вам нужен, как раз пробежал мимо меня.

Говорил я, как мне казалось, весьма убедительно. И в речи моей не присутствовало даже намека на английский акцент.

Но старался я понапрасну – на жандармов мои слова не произвели ни малейшего впечатления.

– Ваше имя? – спросил дежурный.

Я назвал имя, которое было указано в документах, отобранных у меня Мариным.

Затем меня так же вежливо попросил назвать гражданство, постоянное место проживания и род занятия, которым я зарабатываю себе на хлеб.

Я отвечал, а жандарм аккуратно записывал мои слова.

Впрочем, интересовало его немногое. Задав с десяток вопросов, последним из которых оказался вопрос о моем вероисповедании, он захлопнул книгу и сунул ее в стол.

– И что теперь? – полюбопытствовал я.

– Теперь вас проводят в камеру, – ответил дежурный и взглядом указал вдоль по коридору. После чего спросил:

– Вы ужинать будете?

– Нет, – отрицательно качнул головой я.

– Прошу, – дежурный вновь, на этот раз рукой, указал верное направление.

Сопровождавшие меня жандармы крепче сжали мне локти.

Не двигаясь с места, я уперся пятками в пол.

– Одну минуточку. Когда мне будет предъявлено официальное обвинение?

– Спросите об этом комиссара Мегрэ, когда он придет за вами завтра, – ответил дежурный. Мне показалось, что я ослышался.

– Он придет за мной завтра? – переспросил я. Должно быть, голос мой звучал весьма странно, потому что все пятеро жандармов посмотрели на меня так, словно я вдруг начал говорить по-китайски.

– Ну да, – как-то не очень уверенно ответил дежурный. – Комиссар Мегрэ доставит вас в Париж. Там, как я понимаю, вы будете переданы представителям Скотленд-Ярда, которые давно уже охотятся за вами по всей Европе.

Я наклонил голову и сосредоточился, пытаясь проникнуть в смысл того, что сказал дежурный. Жандармы, державшие меня за руки, не проявляя ни малейших признаков беспокойства, спокойно ждали, когда я позволю им препроводить себя в камеру.

– Чушь какая-то, – это было все, что я смог сказать после тщательного анализа новой информации.

Жандарм, сидевший за столом, молча пожал плечами, словно извинялся передо мной за несовершенство французского законодательства.

– Идемте? – спросил охранник, находившийся по левую руку от меня.

– Идемте, – обреченно согласился я.

Все. Я готов был смириться и просто ждать, чем закончится эта совершенно непонятная и, даже более того, бессмысленная, глупая, нелогичная история, в которой роль главного положительного героя взял на себя известный контрабандист. В конце концов, к тому, чтобы ждать, меня обязывало и одно из неписаных правил инспекторов Департамента контроля за временем: если ситуация вышла из-под контроля, лучше не делай ничего, иначе окончательно все запутаешь, – жди, когда прибудут реставраторы. И я приготовился ждать.

Камера, в которую меня отвели, оказалась совсем не так плоха, как я ожидал. В ней имелась койка с соломенным матрасом, застеленная грубым шерстяным одеялом, и специальное ведро, от которого почти не пахло. Но, что самое главное, – у меня не было соседей. Должно быть, одиночка досталась мне как следствие той славы, которую я заимел благодаря Марину. Не каждый же день в Каннах объявляется знаменитый Лондонский Похититель Картин.

Не раздеваясь, я лег на кровать и, положив наконец-то освобожденные от оков руки под голову, уставился в серый потолок.

Так я и пролежал до самого рассвета.

Глава 9

В камере не было окон. О наступлении утра я понял по тому, что мне принесли завтрак.

К макаронам под сырным соусом с зеленью доставивший завтрак жандарм предложил мне на выбор бокал красного вина или чашку кофе. Я попросил его налить мне кофе.

Жандарм относился ко мне со всем уважением, однако от беседы, которую я попытался с ним завязать в надежде разузнать что-нибудь новенькое относительно дела Лондонского Похитителя Картин, отказался.

Позавтракав и выпив кофе, я почувствовал себя чуть бодрее. Усевшись на койку, я вперил взгляд в противоположную стену и предался размышлениям о превратностях судьбы.

А что мне еще оставалось?

Использовав психотехнику, я мог заставить охранника открыть дверь камеры. Но вряд ли мне удалось бы после этого выйти незамеченным из здания жандармерии. А если я попадусь при побеге, это только подтвердит мою дурную репутацию и вынудит жандармов ужесточить меры безопасности. Пока со мной по крайней мере хорошо обращались. И даже вкусно покормили. Это следовало ценить.

Именно поэтому думал я не о побеге, а о том, что произошло вчера вечером. Действия Марина по-прежнему оставались для меня необъяснимыми. И сколько я ни старался, мне не удавалось даже близко подобраться к разгадке. С какой бы точки зрения я ни пытался посмотреть на то, что делал Марин, я не видел в этом ни малейшего смысла. Больше всего в тот момент мне хотелось забыть, что я являюсь инспектором Отдела искусств и мне еще предстоит по возвращении предстать пред светлым ликом Тимура Барциса и держать ответ за все, произошедшее в Каннах за двести с лишним лет до моего рождения.

Я травил себе душу картинами страшной мести, которую учиню над Мариным, как только он попадется мне в руки, – а в том, что рано или поздно именно так и произойдет, я ни секунды не сомневался! – до тех пор, пока мой обидчик не возник передо мной, во плоти и крови.

Марин стоял на пороге камеры и ухмылялся в свои наклеенные усы. Если бы только он был один!.. Но вместе в ним явились двое жандармов, которые молча занимали отведенное им место за спиной самозваного комиссара. Марин крайне редко допускал ошибки.

– Пора, – сказал, обращаясь ко мне, Марин и протянул руку в направлении выхода.

– Куда теперь? – мне удалось даже презрительно усмехнуться, когда я задавал этот вопрос.

Впрочем, Марин на это никак не отреагировал.

– На вокзал, – Марин дружески улыбнулся мне. – Вам приходилось бывать в Париже?

– И неоднократно, – ответил я. – Только я решительно не понимаю, что мы будем делать там на этот раз?

– В Париже вас уже ждут представители Скотленд-Ярда, прибывшие специально за тем, чтобы доставить вас на родину. Честно признаться, – Марин недовольно поморщился, отчего его искусственные усы сделались похожими на платяную щетку, – я с удовольствием передам своим английским коллегам всю дальнейшую заботу о вас. И буду надеяться, что за свои преступления вы получите достаточно долгий срок, чтобы больше не появляться во Франции, – Марин усмехнулся. – По крайней мере в этой жизни.

Я пристально посмотрел Марину в глаза. Глаза у него были маленькие, почти круглые, поблескивающие, как мелкие разменные монетки. Белки в сетке красноватых прожилок, – похоже, Марин, как и я, не спал этой ночью, – радужка серо-голубого цвета, с крошечными темно-коричневыми крапинками, зрачок чуть расширен.

– Давай закончим это представление, Марин, – тихо произнес я.

Марин несколько раз быстро сморгнул. Он почувствовал, что я пытаюсь оказать на него психологическое воздействие. Но присутствие жандармов у него за спиной мешало мне действовать в полную силу, и Марину без особого труда удалось избавиться от легкого морока, который я на него навел.

– О чем вы, друг мой? – вновь насмешливо взглянул он на меня.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем идет речь, – медленно процедил я сквозь зубы и вновь попытался поймать взгляд Марина.

Но на этот раз он был наготове и не позволил мне даже на мгновение прикоснуться к своему сознанию.

– Комиссар, – негромко произнес за спиной у Марина один из жандармов, давая понять, что он готов вмешаться.

– Нет-нет! – не оборачиваясь, быстро помахал рукой над плечом Марин. – Все в порядке, – он прищурился так, что глаза его сделались похожими на узенькие щелочки, – не так ли, мсье Векслер?

Сказав это, он вновь указал рукой в направлении выхода.

Я сделал всего два шага в указанном направлении.

И тотчас же жандармы схватили меня за локти, завернули руки за спину, и на запястьях у меня сомкнулись браслеты наручников. Меня подхватили под руки и быстро повели к выходу. Сопротивляться не имело смысла, поскольку в противном случае меня попросту поволокли бы по коридору.

Мы проследовали через дежурное помещение. Марин на секунду задержался возле стола, чтобы расписаться в книге регистрации. Сидевший за столом дежурный проводил меня заинтересованным взглядом. Наверное, вечером станет рассказывать жене о том, что видел сегодня знаменитого Лондонского Похитителя Картин.

На улице нас уже ждала закрытая карета, возможно, та же самая, на которой вчера меня привезли в участок. Усадив меня в карету, жандармы заняли боковые места, и карета сразу же тронулась с места.

Марина вместе с нами в карете не было, и у меня мелькнула мысль, уж не сбежал ли он, оставив меня на попечении каннской полиции?

Но, как вскоре выяснилось, Марин просто решил добраться до вокзала другим транспортом. Я вновь увидел его, выйдя из кареты, которая подкатила к последнему вагону готового к отправлению поезда. Он о чем-то любезно разговаривал с человеком, одетым в темно-синюю с красной окантовкой форму железнодорожника. В левой руке Марин держал мой портфель.

Улыбнувшись своему собеседнику и получив такую же приветливую улыбку в ответ, Марин подошел к нам.

– Ну, что ж, господа, – обратился он к сопровождавшим меня жандармам. – Благодарю вас за помощь. Поезд отправляется через две минуты. Надеюсь, мы доберемся без проблем. А в Париже на вокзале нас уже будут встречать местные представители власти.

После того как Марин сердечно пожал руки обоим жандармам, они сели в карету с плотно занавешенными окнами, которая, развернувшись, покатила в ту сторону, где на песчаный берег медленно набегали одна за другой прозрачные волны ласкового Средиземного моря, в котором сейчас, возможно, купался Славик.

– Надеюсь, теперь мы можем все спокойно обсудить? – спросил я, глянув на Марина через плечо.

– Заходите в вагон, – произнес он, прячась у меня за спиной.

– Быть может, ты хотя бы снимешь с меня наручники? – спросил я, не двигаясь с места.

– Заходите в вагон, – Марин слегка подтолкнул меня в спину. – Поезд скоро отправляется.

– Ты что, всерьез вознамерился везти меня в Париж?! – возмущенно воскликнул я. – Тебе не кажется, что ты слишком увлекся игрой, Марин?

Со стороны головного вагона поезда раздался протяжный гудок.

Марин схватил меня сзади за локти и затолкнул в вагон.

Поезд дернулся, и я широко расставил ноги, пытаясь сохранить равновесие. Все же меня повело влево, и я уперся плечом в стенку.

За спиной у меня хлопнула вагонная дверь.

– Что все это значит, Марин? – спросил я.

Мне никто не ответил.

Я обернулся. Тамбур вагона позади меня был пуст.

Поезд уже отъехал от станции и, быстро набирая скорость, уносил меня прочь от Каннов, от купающегося в море Славика и от оставшегося на платформе Марина.

В углу тамбура стоял мой портфель, к ручке которого было прицеплено кольцо с ключом от наручников.

Я не успел ничего сделать, когда из вагона, едва не сбив меня с ног, вылетел проводник и в изумлении уставился на меня.

– Все в порядке, – улыбнулся я, поймав глазами его взгляд.

Проводник в ответ глупо улыбнулся. Повинуясь моему мысленному приказу, он взял в руку ключ и снял с меня наручники.

– Благодарю вас, – сказал я, растирая затекшие руки.

Открыв портфель, я заглянул в него. На первый взгляд все было на месте.

Забрав у проводника наручники и ключ, я кинул их в портфель.

– Очнись, приятель, – сказал я и быстро провел перед глазами проводника ладонью с растопыренными пальцами.

Проводник вздрогнул и удивленно посмотрел на меня.

– Едва не опоздал, – виновато улыбнулся я. – Буквально в последнюю секунду запрыгнул в вагон.

– Бывает, – с пониманием кивнул проводник.

– Какая следующая станция? – спросил я.

– Перье, – ответил проводник.

– Когда?

– Через три часа.

– В таком случае проводите меня в купе. Я хочу отдохнуть.

На лице проводника появилось озадаченное выражение.

– А какое у вас купе? – поинтересовался он.

– Не знаю, друг мой, – улыбнулся я и вновь пристально посмотрел проводнику в глаза. – Вам должно быть виднее.

– Да, – тут же кивнул проводник. – Да, – кивнул он во второй раз, уже более уверенно, чем в первый. – Седьмое купе свободно. Должно быть, оно ваше.

Глава 10

Обратный поезд в Канны должен был проследовать через Перье только следующим утром.

Не имея желания ждать до утра, я попросил одного из местных жителей отвезти меня на своей коляске, предложив за эту простую услугу такую сумму, от которой у бедняги глаза полезли на лоб. Получив задаток, он уже ни секунды не колебался. К тому времени, когда я вышел из небольшого трактирчика, в который заглянул, чтобы перекусить перед долгой дорогой, коляска, запряженная гнедой лошадью, уже ждала меня у порога.

Возница щелкнул кнутом, и коляска покатила вперед по ровной и прямой, как стрела, грунтовой дороге.

Вскоре мы выехали за город.

Погода стояла восхитительная. По небу плыли легкие, полупрозрачные облака, временами закрывавшие ослепительно яркий диск солнца. Было по-летнему тепло, но при этом земля не страдала от изнуряющей жары. Дорога пролегала среди зеленых лугов, на которых паслись стада флегматичных коров. Светло-коричневые пятна на их спинах по форме напоминали разрозненные фрагменты головоломки, которую никому никогда не удастся собрать воедино. Не прекращая жевать, коровы поворачивали головы, провожая нас меланхоличными взглядами. Заглянув в их глаза, можно было подумать, что им известно все на свете, в силу чего само их существование становилось мучительно скучным. Одна из коров, посмотрев нам вслед, протяжно замычала. Как будто хотела сказать: "Ну и болван же ты, Векслер".

Ближе к Каннам на нашем пути все чаще стали встречаться фруктовые сады, похожие скорее на райские кущи. Яблони, сливы и вишни склоняли ветви под тяжестью плодов, прячущихся где-то среди густой листвы. Спелость их пока еще не достигла той степени, которая привлекает к себе сборщиков.

Возницу – мужчину лет шестидесяти с красным лицом гипертоника и короткой седой бородкой – местные красоты, к которым он привык с детства, судя по всему, не вдохновляли на размышления о прекрасном и вечном. Чтобы как-то скоротать время в пути, он пару раз пытался завести со мной непринужденный и ни к чему не обязывающий разговор. Но отвечал я ему настолько рассеянно и односложно, что очень скоро он оставил свои попытки.

Я же, как ни старался, не мог избавиться от одолевавших меня мрачных мыслей.

Казалось бы, в конечном итоге все сложилось как нельзя более удачно: я на свободе, ни один из инструментов, находившихся у меня в портфеле, не пропал, а злосчастная картина "Утро", из-за которой и разгорелся весь этот сыр-бор, возвращена законному владельцу. О случившемся почти никому не было известно. А те, кто был посвящен в события минувшей ночи, вряд ли станут распространяться о них. Вернувшись в гостиницу и отыскав Славика, я смогу со спокойной совестью и чувством выполненного долга возвращаться в свое время. Но на душе у меня по-прежнему было неспокойно. Я никак не мог взять в толк, что же на самом деле крылось за совершенно нелогичными с виду действиями, которые совершал Марин. Единственное, что мне было ясно, так только то, что все события, начинавшиеся с того момента, когда Марин позволил служащим Департамента контроля за временем обнаружить и конфисковать свой груз, были далеко не случайными. Я знал себя лучше, чем кто-либо другой, а потому был уверен, что не смогу успокоиться до-тех пор, пока не найду всему этому объяснения.

Глава 11

В Канны мы въехали уже на закате. Далеко не новая коляска, вполне респектабельно смотревшаяся на проселочной дороге, на улицах города выглядела чем-то откровенно инородным. Мне-то до этого не было никакого дела, но дверца коляски, на которой были вырезаны целующиеся голубки, а в особенности сидевший на козлах возница, одетый в алую рубаху с широкими рукавами и фиолетовый вышитый жилет, приковывали к себе взгляды прохожих. Дабы не привлекать к своей личности излишнего внимания, я попросил возницу остановиться и, расплатившись с обещанной щедростью, отпустил его.

Как только коляска, доставившая меня в город, скрылась за поворотом, я взмахом руки подозвал стоявший неподалеку кабриолет и велел доставить меня в "Палас".

Войдя в холл отеля, я взял у портье ключ от номера и поинтересовался, нет ли каких-либо сообщений для меня. Бросив взгляд на пустую почтовую ячейку, портье отрицательно качнул головой.

Поднявшись в свой номер, я первым делом разделся и встал под душ. Наклонив голову, я подставил затылок и плечи под колючие удары упругих струй.

За время поездки я успел перебрать и отбросить по причине полной несостоятельности все версии, какими только можно было попытаться объяснить то, что вытворял Марин. Я устал. Устал настолько, что не мог уже ни о чем думать. Единственная мысль сидела у меня в мозгу, точно заноза: во что бы то ни стало я должен найти Марина и получить, а если потребуется, то вытянуть, выдавить, вытрясти из него объяснение.

Выйдя из душа, я накинул на плечи халат, завязал пояс и, взяв в руку стакан с апельсиновым соком, подошел к окну.

Солнце уже почти село. Только узенький край его, отливающий багровым, цеплялся за тонкую нить горизонта, почти незаметную на фоне темно-синего неба, плавно перетекающего в море, поверхность которого теребила легкая зыбь.

В дверь, разделявшую два соседних номера, негромко постучали.

Я поставил недопитый стакан на столик, подтянул пояс халата и, подойдя к двери, повернул ручку замка.

Стоявший за дверью Славик, увидев меня, улыбнулся. Улыбка его почему-то была виноватой.

– Я услышал, что вы вернулись, – сказал он.

Я молча сделал шаг в сторону, давая ему возможность войти. В конце концов, он был моим напарником.

Славик прошелся по комнате, подошел к окну, стукнул пальцами по стеклу и, развернувшись на пятках, посмотрел на меня. Как и вчера, на нем были светло-серые брюки и теннисные туфли. Только рубашка с короткими рукавами была сегодня не кремовая, а нежно-голубая.

Собственно, то, как он был одет, не имело никакого значения. Мне не понравился его взгляд. Так смотрят, когда хотят сознаться в каком-нибудь весьма неблаговидном поступке. Я приготовился к тому, что услышу нечто такое, после чего все мои неприятности покажутся мне совершеннейшим пустяком. Занятый собственными делами, я бросил Славика одного, напрочь позабыв о том, что парень не имел опыта работы в прошлом и ему в любой момент мог понадобиться мой совет, а то и помощь.

– Слушаю тебя, – произнес я голосом, который должен был дать понять Славику, что все сказанное им будет воспринято с пониманием.

Неожиданно взгляд Славика скользнул в сторону и остановился на оставленном мною недопитом стакане с соком.

– Можно я налью себе сока? – спросил Славик.

Я сделал приглашающий жест рукой. Славик не спеша подошел к столу, медленно снял стеклянную крышку с высокого узкогорлого графина и так же медленно до краев наполнил пустой стакан. Взяв стакан в руку, он сделал из него только один маленький глоток. Пить ему совершенно не хотелось – он делал это, только чтобы оттянуть время, когда нужно будет говорить о том, ради чего он, собственно, и пришел.

– Как ваши дела? – спросил Славик, глянув на меня поверх края стакана.

– Все в порядке, – коротко кивнул я. Славику было совершенно ни к чему знать о моих злоключениях в доме графа Витольди.

Славик тоже кивнул и вновь прошелся по комнате.

– Значит, завтра возвращаемся? – спросил он. Вопрос был напрочь лишен какого-либо смысла, поэтому я и не стал на него отвечать. Славик не хуже меня знал, что даже в том случае, если бы "Утро", как прежде, лежало в моем портфеле, мы были обязаны в указанный срок вернуться в Департамент.

Славик поставил стакан, полный сока, на столик.

– Я снова встретил сегодня на пляже того парня, – произнес он, повинно склонив голову.

Я непонимающе сдвинул брови. В голове у меня, вопреки всякому здравому смыслу, промелькнула мысль о Марине.

– Какого еще парня?

– Ну, тот самый, – не глядя на меня, угрюмо произнес Славик. – Про которого я вам вчера рассказывал.

Я что-то начал припоминать.

– Тот, что хотел купить у тебя майку?

– Ага, – не поднимая взгляда, кивнул Славик.

– Ну, и что?

– Он как будто ждал меня, – в голосе Славика прозвучала не то обида, не то желание оправдаться. – Как только я сел в шезлонг, он тут же подбежал ко мне и начал предлагать деньги.

– Ты снова был в той же самой майке? – Я же не знал, что снова встречу этого психа, – виновато развел руками Славик.

Взяв со столика стакан, он сделал из него большой, торопливый глоток.

– Покажи мне майку, – кивнул я в направлении двери, ведущей в соседний номер.

Славик аккуратно поставил стакан на стол.

– Так нет же ее у меня, – глухо произнес он.

– Как это нет? – не понял я.

– Должно быть, тот самый парень стащил, когда я пошел купаться. Он мне в ботинок деньги засунул, – Славик вытащил из кармана и показал мне несколько смятых купюр. – Все, что предлагал за майку.

Я медленно провел рукой по мокрым волосам. Мне сейчас только проблемы с украденной майкой и не хватало.

– Майка была чистая? – спросил я.

Славик удивленно глянул на меня.

– Я надел ее второй раз.

Я недовольно поморщился.

– Я имею в виду другое – майка имела какие-либо отличительные признаки, по которым можно определить, что она не принадлежит этому времени?

Славик задумался. Это меня порадовало, – значит, он со всей серьезностью отнесся к моему вопросу.

– Нет, – уверенно покачал головой Славик. – Это была самая обыкновенная хлопчатобумажная майка, а все этикетки я с нее срезал.

– Ты говорил о рисунке на кармане, – напомнил я.

– Да ничего необычного в нем не было, – Славик пожал плечами. – Какой-то геометрический рисунок.

– Часом, не голограмма?

– Ну, что вы! – обиделся Славик.

И все же что-то в этой майке привлекло внимание неизвестного похитителя, который не просто украл вещь, на первый взгляд не представляющую собой никакой ценности, а честно за нее расплатился. Но сейчас я был не в состоянии думать об этом. Я просто подошел к Славику и по-дружески обнял его за плечи.

– Вот что я тебе скажу, Славик, – проникновенно произнес я. – В нашей работе порою случаются накладки. И совсем необязательно, чтобы о каждой из них становилось известно начальству. Ты меня понимаешь?

Славик на секунду задумался, после чего быстро кивнул.

– Значит, когда ты будешь писать отчет... – я не закончил фразу, предоставив Славику возможность сделать это самому.

– Я не стану упоминать в нем об украденной майке, – правильно все понял Славик.

– Отлично, – я ободряюще похлопал парня по плечу.

– А с деньгами что делать? – Славик вновь показал мне вырученные за майку франки.

– Купи себе какой-нибудь сувенир, – посоветовал я.

– Неудобно как-то, – смутился Славик. – Я ведь не собирался здесь майками торговать.

– Ну, в таком случае купи подарок своей подружке, – улыбнулся я. – В местных лавочках можно приобрести недорогую, но очень симпатичную безделушку. Только потом, когда станешь дарить, не говори, откуда ты ее привез. – Заметив сомнение во взгляде Славика, я поспешил заверить его:

– О таможне не беспокойся, там у меня свои ребята.

Славик улыбнулся;

– Хорошая у вас работа.

– В каком смысле? – решил уточнить я.

– Ну, море, солнце, сувениры... – широким жестом руки Славик обвел стены гостиничного номера, словно именно в нем заключалось все то, что было им названо. – Если бы я знал, что у вас так здорово, то занимался бы не экологией, а искусствоведением.

Я только невесело усмехнулся в ответ. Если бы мне сегодня было предоставлено право выбора, я бы, не задумываясь, с преогромным удовольствием махнулся местами со своим напарником. Но Славику я об этом говорить не стал – все равно бы он меня не понял.

Глава 12

Утром меня разбудил телефонный звонок. Прежде чем снять трубку, я посмотрел на часы, лежавшие на столике рядом с телефоном. Я проспал почти до десяти часов, хотя обычно поднимаюсь в восемь.

Телефон зазвонил вновь, пронзительно и резко.

Поморщившись, я снял трубку.

– Слушаю, – произнес я чуть хрипловатым спросонья голосом.

– Мсье Векслер?

Голос показался мне знакомым.

– Кто это? – спросил я.

– Комиссар Мегрэ, – насмешливо ответил голос.

Я вскочил с постели, словно на меня вылили ушат ледяной воды.

– Марин!

– Рад, что вы меня помните.

Чтобы справиться с ударившей в голову злостью, я сделал глубокий вдох и на время задержал дыхание.

– Мсье Векслер? – позвал меня голос Марина из трубки.

– Самый лучший для тебя выход, Марин, это явиться с повинной, – произнес я профессионально поставленным, холодным, как стальной клинок, голосом.

Марин в ответ только усмехнулся.

– Я не намерен облегчать вам работу, мсье Векслер.

– В таком случае...

– Давайте сменим тему разговора, мсье Векслер, – не дослушав, перебил меня Марин. – Я испытываю чувство неловкости из-за того, что причинил вам некоторые неприятности. Вы же, как я полагаю, хотели бы понять, что вчера произошло. На набережной, неподалеку от вашего отеля, находится открытое кафе "Морской конек". Я буду ждать вас там в одиннадцать. Имейте в виду, мсье Векслер, что в это время в кафе много посетителей.

Я не успел ничего ответить – Марин повесил трубку. Он, похоже, не сомневался в том, что я приду на назначенную им встречу.

Глава 13

Марин не первый год имел дело с Департаментом контроля за временем. Порою ему удавалось обвести нас вокруг пальца, порою удача была на нашей стороне, и на какой-то срок, чаще всего весьма незначительный, Марин препровождался в зону безвременья. Марин успел изучить наши методы работы и нередко использовал против нас наше же оружие. Сам же Марин никогда не повторял дважды один и тот же ход, даже если этот ход был безупречным и удачным во всех отношениях. Марин всегда был непредсказуем, и именно это, в совокупности с глубокими познаниями в области, которую он избрал своим основным полем деятельности, являлось и остается, как мне кажется, главной причиной того, что он до сих пор в гордом одиночестве красуется на вершине Олимпа. Если, конечно, можно так выразиться о бизнесе, выстроенном на контрабанде предметов искусства из прошлого.

Подойдя к назначенному месту встречи, я убедился в том, что и на этот раз Марин продумал все до мелочей. Открытая веранда кафе "Морской конек" выходила одной стороной на набережную, по которой прогуливались отдыхающие, считавшие купание в море занятием, недостойным их высокого положения в обществе. В другую сторону было рукой подать до пляжа, на котором во множестве стояли кабинки для переодевания, раскрытые шезлонги и огромные разноцветные зонты, а людей было не меньше, чем на набережной. Таким образом, у Марина имелось сразу два направления на тот случай, если он заметит что-то подозрительное и решит ретироваться. На самой веранде не было ни одного свободного столика. Проходы между столиками были настолько узкими, что пробираться между изогнутыми, словно арфы, спинками двух соседних стульев приходилось боком. Я был уверен, Марин выбрал столик где-нибудь в самом центре веранды, – он знал, что присутствие большого числа людей не позволит мне создать надежную пси-блокаду.

Войдя на веранду, я сразу же столкнулся с улыбчивым официантом в белой накрахмаленной рубашке, темно-синем, в цвет узким брюкам, жилете и с огромной малиновой бабочкой под воротником. Деликатно, но решительно официант преградил мне дорогу.

– Извините, мсье, но в данный момент свободных мест в кафе нет, – сообщил он мне, приветливо улыбаясь.

– У меня назначена встреча. Я полагаю, что мой знакомый уже занял мне место.

Я быстрым взглядом обвел веранду.

Нужно ли говорить, что я оказался прав: Марин занял место за маленьким столиком неподалеку от центра веранды. Приподнявшись, он махнул мне рукой.

Проведя по воздуху двумя сложенными вместе пальцами, я устранил со своего пути официанта и начал пробираться к облюбованному Маринрм столику.

Сегодня Марин был одет в строгий темно-коричневый костюм в мелкий рубчик. На краю стола лежала серая шляпа с узкими полями. Определенная метаморфоза произошла и с лицом Марина – теперь его уже не украшали густые черные усы, придававшие ему исключительно самоуверенный и глупый вид. Без усов Марин выглядел вполне симпатично. Что, впрочем, не вводило меня в заблуждение и не позволяло забыть о происшествиях вчерашнего вечера.

– Добрый день, комиссар Мегрэ, – язвительно улыбнулся я, остановившись рядом со столиком Марина.

Марин с тоской посмотрел на меня, так, словно я продолжал разыгрывать какую-то невообразимо глупую пьесу, которую уже никто не желал смотреть, и молча указал на свободный стул.

На столе стояла большая бутылка красного вина и несколько тарелок с легкими закусками.

– Я позволил себе смелость заказать для вас ассорти из морских деликатесов, – Марин провел рукой над блюдом, один вид которого мог заставить облизнуться даже человека, напрочь лишенного аппетита.

Я с подозрением посмотрел на Марина: откуда ему были известны мои кулинарные пристрастия?

Марин как ни в чем не бывало пододвинул к себе салат из капусты и яблок, приправленный оливковым маслом. Затем откупорил бутылку и плеснул вина в широкие бокалы, стоявшие в центре стола.

– Полагаю, что, если я предложу выпить за дружбу, вы этот тост не поддержите?

Я только криво усмехнулся в ответ.

– В таком случае – за взаимопонимание, – Марин поднял бокал и посмотрел на меня сквозь стекло. Руки мои неподвижно лежали на краю стола. Едва заметно пожав плечами, Марин сделал пару глотков, после чего поставил бокал на стол и принялся за салат.

Минуты две он ел, а я молча наблюдал за ним. Наконец Марин положил вилку на край тарелки и посмотрел на меня осуждающим взглядом, как будто я на виду у всех занимался чем-то совершенно непристойным.

– Вы так и будете следить за тем, как я ем?

Изображая удивление, я приподнял бровь.

– А что я, по-вашему, должен делать?

– Вы не любите морепродукты?

Марин взглядом указал на блюдо, на котором были аккуратно разложены морские гребешки, запеченные устрицы, кусочки щупальцев осьминога и очищенные от панцирей креветки, каждая размером с ладонь.

– Люблю, – спокойно ответил я.

– Тогда в чем же дело?

– Я пришел сюда не для того, чтобы есть.

Марин усмехнулся и покачал головой. Взяв свой бокал, он допил остававшееся в нем вино и вновь наполнил его.

– Послушайте, инспектор, я, кажется, уже принес вам свои извинения...

– Разве?

– Хорошо, – Марин коснулся края стола ребром ладони. – Я сейчас приношу вам свои извинения. Теперь вы удовлетворены?

– Я буду удовлетворен только тогда, когда надену на тебя наручники и в таком виде доставлю в Департамент.

На лице Марина появилась странная гримаса, которая выражала одновременно презрение и сочувствие. И все это я должен был принимать на свой счет.

– Вот только не нужно этой дешевой патетики, инспектор, – Марин тяжело вздохнул. – Ваше начальство сейчас лишено возможности слышать вас, а потому некому оценить вашу несгибаемую преданность служебному долгу.

– Я...

Марин не пожелал слушать меня.

– Вы хотите получить объяснения по поводу того, что произошло вчера?

Я замер, как сеттер, сделавший стойку на затаившуюся в кустах куропатку, которую он пока еще не видел, но уже чувствовал, что дичь где-то рядом.

Марин поднял бокал и выжидающе посмотрел на меня.

Помедлив секунду, я взял со стола свой бокал.

Марин улыбнулся.

– За взаимопонимание, – вновь провозгласил он и коснулся своим бокалом края моего.

Сделав глоток вина, я поставил бокал на стол и наколол на зубец вилки одну из гигантских креветок.

Марин тоже взялся за вилку.

– Вы говорите на суахили, инспектор? – спросил он.

Едва только Марин произнес эти слова, в моем подсознании включилась кодовая система, открывающая доступ к словарному запасу и грамматике названного языка.

Я коротко кивнул и подцепил на вилку морской гребешок.

– Отлично, – Марин с ходу перешел на суахили. – Полагаю, что, помимо нас, в этом кафе язык суахили никому не знаком. Мне не хотелось бы, чтобы предмет нашего с вами обсуждения сделался достоянием гласности.

– Я не брал на себя обязательства хранить молчание, – заметил я.

– Полагаю, инспектор, у вас не возникнет желания делиться со своим начальством тем, что станет вам известно в ходе нашего разговора, – улыбнулся Марин. – Мне кажется, что для вас все складывается не так уж плохо. Картина возвращена в коллекцию графа Витольди, и никто, кроме нас с вами, не знает, каким образом это произошло.

– Чего ради нужно было устраивать суету вокруг картины, которая, как мы оба понимаем, не представляет собой никакой ценности? – спросил я.

– Это был эксперимент, – ответил на мой вопрос Марин.

Вилка с насаженным на нее гребешком зависла в воздухе, не добравшись до моего рта.

– Эксперимент? – мне показалось, что я ослышался.

– Именно так, – подтвердил Марин.

Я не смог удержаться от язвительного замечания:

– Прежде ты не воровал картины.

Марина, похоже, обидели мои слова.

– Не думаю, что это можно считать воровством, – сказал он. – Я же собирался вернуть картину хозяину. Кроме того, Витольди даже не обратился в полицию.

– Об этом я хотел бы узнать поподробнее, – я попробовал чуть подкопченную устрицу и остался весьма доволен ее нежным вкусом.

Марин самодовольно улыбнулся. Должно быть, он полагал, что сию часть головоломки я должен был разгадать, и его самолюбию польстило то, что мне это не удалось.

– Граф Витольди попросту не заметил исчезновения картины. Прежде чем снять "Утро" со стены, я сделал с него голографическую копию, после чего установил воспроизводящий чип на том месте, где должна была находиться картина. Правда, здорово придумано?

Марин глянул на меня, как будто ожидал услышать слова похвалы.

– После этого ты намеренно засветился при временном переходе и позволил конфисковать свой груз, в котором находилось "Утро", – продолжил я начатую Мариным историю. – Ты зная, что кто-то из Отдела искусств явится сюда, чтобы вернуть картину ее законному владельцу, и заранее подготовил засаду.

– Совершенно верно, – подтвердил мою догадку Марин. – Я явился в местную жандармерию с документами на имя комиссара Мегрэ, прибывшего из Парижа, чтобы задержать знаменитого Лондонского Похитителя Картин. По имевшимся у комиссара сведениям, Лондонский Похититель намеревался приехать в Канны и похитить картину "Утро" из коллекции графа Витольди. Уверяю вас, инспектор, я представил вас самым наилучшим образом. В соответствии с моей характеристикой, вы являлись похитителем-джентльменом, прекрасно разбирающимся в искусстве и берущимся за выполнение лишь самых дорогих заказов, полученных от лиц, чья кредитоспособность не вызывает сомнений. Купившись на эту историю, местная жандармерия выделила мне четверых человек для организации засады.

Следует отдать должное графу Витольди, он с огромным скепсисом отнесся к самой мысли о том, что знаменитый Лондонский Похититель Картин явится сюда только за тем, чтобы украсть "Утро". По его мнению, картина не представляла собой большой ценности. Но тем не менее он не стал возражать против того, чтобы в его доме несколько дней подежурили жандармы.

– Мой сканер не отметил наличия в доме посторонних лиц, – заметил я.

– Дорогой мой инспектор, – снисходительно улыбнулся Марин. – Пройдоха Шмульц давно уже поставил на поток производство устройства, блокирующего любые сканеры. Дерет он за свою работу немало, но зато с помощью его аппарата я смогу убедить ваш сканер, что в доме нет ни единой живой души, в то время как там будет проходить банкет по поводу столетнего юбилея хозяина. Кстати, вас, инспектор, я засек именно в тот момент, когда вы прогуливались вокруг виллы графа Витольди, сканируя внутреннее пространство дома. А едва только приметив вас, я понял, что вечером вы явитесь в дом, чтобы вернуть картину на место. Как и следовало ожидать, с наступлением сумерек вы надели очки с инфракрасным сканером, которые помешали вам увидеть голографическое изображение, заменявшее реальную картину на стене галереи. Вот, собственно, и все. Оставалось только дождаться того момента, когда вы возьмете картину в руки, чтобы повесить ее на крючок, и отключить в этот момент голографическое изображение. Ни у кого из тех, кто увидел вас, когда зажегся свет, не возникло сомнений в том, что вы только что сняли картину со стены.

Я сделал глоток из бокала и покачал головой.

– И все равно я не понимаю, чего ради все это было затеяно.

– Я же сказал: это был эксперимент, – с многозначительным видом Марин поднял вверх указательный палец, после чего еще раз повторил:

– Эксперимент, инспектор!

– Пусть так, – кивнул я. – Ты убедился в том, что можешь красть картины так же искусно, как и определять на глаз их стоимость. Зачем тебе потребовалось возвращать картину владельцу? Да еще обставлять все так, чтобы выставить похитителем меня?

Марин посмотрел на меня так, словно сомневался в моей искренности.

– Вы так и не поняли этого, инспектор?

Я недоумевающе повел плечом.

– Вы полагаете, что я похитил картину только ради того, чтобы проверить, удастся ли мне совершить идеальное преступление? – Марин откинулся на спинку стула и захохотал так, что на него оглянулись дама в огромной белой шляпе с цветами, сидевшая за соседним столиком, и официант, прохаживавшийся по веранде, чтобы убедиться в том, что ни у кого из посетителей нет претензий к качеству обслуживания. – Вы серьезно так считаете, инспектор? – вновь посмотрел он на меня.

– А что я, по-твоему, должен думать? – буркнул я в ответ.

Я уже понимал, что причина, по которой Марин решил похитить картину из коллекции графа Витольди, была иной, но другого ответа на вопрос Марина у меня не было.

– Я полагал, что в Отделе искусств у меня неплохая репутация, – улыбнулся Марин.

– В Отделе искусств у тебя репутация прожженного контрабандиста, которого непросто поймать, – довольно резко ответил я на его реплику.

Марин сделал неопределенный жест рукой, после чего снова принялся за свой салат.

– Так что же это был за эксперимент? – спросил я, хотя и понимал, что именно этого и дожидался от меня Марин.

Марин тут же положил вилку на край тарелки и аккуратно промокнул губы салфеткой.

– Мне захотелось выяснить, насколько сильно стечение внешних обстоятельств может повлиять на ценность той или иной картины. Картина "Утро", как вы сами понимаете, всего лишь слабая подделка под голландскую школу пейзажа. Но с вашей помощью мне удалось убедить графа Витольди в том, что она является наиболее ценным экспонатом его коллекции, в которой, между прочим, имеются по-настоящему достойные вещи. История с Лондонским Похитителем Картин, прибывшим с Британских островов на континент только ради того, чтобы выкрасть эту картину, сработала. Поверив в ценность "Утра", граф сумел убедить в этом и других ценителей живописи, с которыми был близко знаком. В Каталог всемирного наследия "Утро" все же не попало. Но тем не менее я считаю немалым своим успехом тот факт, что ничем не примечательная картинка оказалась представленной на весьма престижной выставке в Лувре.

Я не мог поверить тому, что слышал. Вся эта многоходовая комбинация, в которую Марину удалось втянуть Департамент, была просчитана и произведена только ради того, чтобы грубую подделку признали шедевром? Подобное просто не укладывалось в голове. Я чувствовал, что Марин говорит мне не всю правду, что должно существовать и другое объяснение, лежащее в совершенно иной плоскости. Но я не мог поймать Марина даже на незначительных неточностях. Все, что он рассказывал, вполне укладывалось в представленную им схему, в которую я должен был безоговорочно поверить.

– Я вижу, вы все еще сомневаетесь, инспектор, – Марин взял со стола бутылку и наполнил наши бокалы вином. – Уверяю вас, "Утро" сейчас находится в картинной галерее графа Витольди.

В этом-то я как раз не сомневался. Сомнения вызывало у меня то, что Марин решил рассказать мне о своем, как он сам выразился, эксперименте.

Зачем ему это понадобилось? Он удовлетворил свое любопытство, выставив при этом дураком инспектора Департамента контроля за временем. Так что же еще? Вряд ли он пытался удовлетворить подобным образом собственное тщеславие – он ведь понимал, что я не стану никому рассказывать об этой истории. Так, спрашивается, чего ради он пригласил меня на эту встречу в кафе? Просто чтобы угостить вином и ассорти из морских деликатесов?

Пока я думал над этим вопросом, Марин взял свою шляпу, лежавшую на краю стола, надел ее на голову и неторопливо поднялся со стула.

– Было приятно поговорить с вами, инспектор, – сказал он уже по-французски. – Но, к сожалению, мне пора возвращаться к своим делам.

– Ты больше ничего не хочешь мне сказать? – спросил я.

Марин только улыбнулся в ответ и, лавируя между столиками, быстро зашагал к выходу с веранды. Оказавшись на набережной, он сделал всего три шага и словно растворился среди гуляющих.

Я не пытался преследовать его. Задание, с которым я прибыл в 1906 год, было выполнено. Время перевалило за полдень. Пора было собираться домой.

Глава 14

Закончив рассказ, Федор Николаевич Векслер обвел взглядом своих слушателей, которых к этому времени собралось уже человек двенадцать, а то и поболее. В Департаменте контроля за временем начался обеденный перерыв, и бар быстро заполнился людьми. И хотя Векслер вроде бы не собирался продолжать, самые искушенные из его слушателей знали, что это всего лишь театральная пауза, которую умело держит опытный актер, чтобы распалить интерес зрителей перед взрывным финалом.

– И это все? – спросил один из молодых инспекторов, для которого выступление Векслера было в новинку.

– Да, пожалуй, что и все, – Векслер взял чашку с остывшим чаем, сделал из нее глоток, недовольно сморщился и взмахнул рукой, подзывая помощника.

Минуты не прошло, как на столе перед ним появилась чашка свежезаваренного чая.

Сделав глоток, Векслер одобрительно хмыкнул и аккуратно поставил чашку на блюдце. Взгляд его скользнул по сплоченным рядам заинтересованных слушателей. Никто из них не знал, чем закончится история, и от осознания этого Векслер испытывал удовольствие, сравнимое с тем, что предвкушает актер, собирающийся произнести монолог, после которого представление зрителей обо всем, что они видели, перевернется с ног на голову.

– Но Марин не был бы Мариным, если бы за всем, что он делал, не стояли корыстные интересы, – Векслер поднял вверх указательный палец, призывая всех, кто его слушал, к вниманию. – Я ни в коем случае не хочу сказать, что Марин корыстный человек. Более того, я могу поведать вам не одну историю о том, как он отказывался от собственной выгоды ради того, чтобы поставить на место какого-нибудь распоясавшегося прохиндея, который ровным счетом ничего не понимал в искусстве, но при этом считал, что способен в корне изменить представления людей о прекрасном. И все же Марин был и остается контрабандистом. Это его призвание и его судьба. Запомните это, друзья мои. Я-то уже на пенсии, а вам, я уверен, еще не раз предстоит столкнуться с его художествами.

Что касается истории, о которой идет речь, – Векслер вновь сделал паузу, придав лицу таинственное выражение. – Надеюсь, все, что будет здесь сказано, останется между нами?

Народ, собравшийся вокруг столика Егоршина, зашумел. Каждый хотел сказать что-то свое, но в результате получался только гомон, из которого невозможно было вычленить ни единого членораздельного звука.

Векслер взмахнул рукой, и в баре мгновенно воцарилась тишина.

– Вернувшись в Департамент, я сдал руководству отчет, которым оно осталось вполне довольно. Славик тоже успешно отчитался перед своим начальством об экспедиции в 1906 год и даже заслужил какое-то поощрение. Вскоре я получил повышение по службе и теперь по большей части работал в департаменте, планируя операции, которые предстояло выполнять другим. Казалось бы, о каннской истории можно было забыть. Но какое-то странное чувство, похожее на зуд в том месте, которое никак не удается почесать, не давало мне покоя. Я не сомневался, что во время встречи в кафе "Морской конек" Марин сказал мне правду. Но при этом я был так же уверен в том, что он рассказал мне не всю правду. Кончилось это тем, что я послал запрос в Шотландскую национальную галерею, в которой по сей день хранится картина "Утро". Ответ, который я получил из Эдинбурга, наконец-то расставил все по своим местам. Мне сообщили, что все это время картина "Утро" кисти неизвестного художника хранилась в запасниках музея, поскольку, по мнению экспертов, она не представляла собой никакого интереса. Но месяц назад с дирекцией галереи связался некий человек по имени Гай Гутар, проживающий на одном из островов Новой Зеландии, и предъявил свои права на картину. У него имелись прошедшие экспертизу документы, из них следовало, что он является единственным законным наследником человека, который в свое время, как выяснилось, вовсе не продал, а лишь передал на хранение графу Витольди картину "Утро". В соответствии с не так давно принятым законом "О праве наследования предметов и изделий, представляющих собой историческую и культурную ценность" господин Гутар не мог заставить музей вернуть ему картину, но зато он имел полное право требовать материальную компенсацию. Картина "Утро" всего лишь раз, в 1977 году, была занесена в официальный выставочный каталог проходившей в Лувре международной художественной выставки. Но благодаря этому она подпадала под действие вышеупомянутого закона. Не случись этого, у господина Гутара не было бы никаких оснований требовать компенсацию за картину, некогда принадлежавшую его далекому предку.

Честно признаюсь, все мои попытки обнаружить связь между Гаем Гутаром и Мариным не увенчались успехом. Но Марин потому и носит титул короля контрабандистов с момента открытия временной спирали, что тщательнейшим образом планирует все свои операции и почти не оставляет следов. У меня нет никаких доказательств, но я убежден, что афера с картиной "Утро" была провернута Мариным не просто из чисто спортивного интереса. Если его и интересовал вопрос, насколько сильное воздействие оказывают на судьбу того или иного произведения искусства внешние условия, то за всем этим стоял еще и вполне конкретный материальный интерес, поскольку сумма компенсации, причитающейся владельцу картины, признанной культурным наследием человечества, может показаться весьма соблазнительной даже далеко не самому бедному человеку.

– В таком случае чего ради Марин решил рассказать вам о том, как он все это устроил? – поинтересовался совсем молоденький инспектор.

– Элементарно, друг мой, – опередив Векслера, ответил ему более старший, умудренный опытом коллега. – Если бы Федор Николаевич не был на все сто процентов уверен в том, что картина возвращена законному владельцу, он бы непременно доложил обо всем произошедшем руководству. А после приватной беседы с инспектором, в которой он вполне убедительно разъяснил ему свои мотивы, Марин мог не опасаться, что в компьютерной сети Департамента появится новый файл под именем "Павел Марин. Контрабанда и мошенничество".

– Совершенно верно, – согласился с выводами инспектора Векслер.

Глава 15

– Но какое все это имеет отношение к Пикассо? – непонимающе приподнял бровь инспектор Егоршин. – Помнится, собирались рассказать именно о нем.

Слушая историю, рассказанную Векслером, инспектор несколько приободрился и воспрял духом. Ситуация, в которой он оказался по вине неловкого стажера, уже не казалась ему настолько безвыходной, что хоть в петлю лезь или с моста вниз головой.

– Все верно, – не стал отказываться от заявленной в самом начале разговора темы Векслер. – Как я уже, говорил, дело происходило в июле 1906 года в Каннах, – Векслер воздел вверх указательный палец. – Прошу обратить на это особое внимание. Как всем нам известно, именно в 1906 году закончился так называемый розовый период в творчестве Пикассо. Начиная со следующего года он уже всерьез берется за кубизм.

Итак, история, начавшаяся в 1906 году, нашла свое завершение только в наше время.

Славику, как оказалось, настолько понравилась наша совместная экскурсия в Канны, что он всерьез начал подумывать о том, чтобы перейти из Отдела экологии в Отдел искусств. Как-то раз, недели через две после нашего возвращения, Славик заскочил ко мне в кабинет, чтобы обсудить эту идею. Мне все это было не особенно интересно, но я, как вежливый человек, указал Славику на свободный стул, не забыв, однако, предупредить о том, что могу уделить ему всего пару минут.

Славик уселся на стул, закинул ногу на ногу и совсем уж было собрался приступить к изложению своих планов, как вдруг взгляд его упал на стену, на которой у меня висел голографический календарь.

– Это он, – только и произнес Славик, не сводя глаз с открытого листа календаря.

В голосе его было столько недоумения, что можно было подумать, будто он увидел у меня на стене портрет улыбающегося генерального инспектора Барциса.

– Черт! – Славик в растерянности быстро провел ладонью по лицу. – Точно! Это он! – произнес он еще раз, уже без каких-либо колебаний, да вдобавок еще и ткнул пальцем в календарь.

Календарь, между тем, был самый обыкновенный, точно такой же можно было увидеть едва ли не в каждом кабинете Отдела искусств, – нам их выдали в начале года вместе с чистыми мемори-чипами. Календарь был посвящен предстоящему юбилею Пабло Пикассо. На открытом листе был размещен портрет молодого Пикассо в возрасте двадцати пяти лет.

Я посмотрел на портрет художника и, не приметив в нем ничего необычного, перевел взгляд на Славика.

– И что с того?

Славик посмотрел на меня. Глаза его возбужденно поблескивали.

– Это, – он снова ткнул пальцем в календарь, – тот самый парень, который на пляже в Каннах стащил у меня майку!

В душе у меня зародилось недоброе предчувствие.

Я переключил стереоэкран компьютера на дублирование изображения в двух плоскостях, чтобы видно было как мне, так и Славику. Запустив каталог Картера, я открыл раздел, посвященный Пикассо.

– Посмотри внимательно на картины, – предложил я Славику. – Не попадется ли что-нибудь знакомое.

Славик недовольно наморщил нос, – несмотря на желание перейти в Отдел искусств, интереса к живописи он не проявлял. Но отказаться было неудобно. Взяв джойстик, он начал быстро перелистывать иллюстрации каталога.

Какое-то время взгляд его равнодушно соскальзывал с одной картины на другую. И вдруг застыл. Точно так же, как в тот момент, когда он увидел на стене портрет Пикассо.

– Это, – тихо, почти шепотом произнес Славик.

– Перед нами на экране была картина "Авиньонские девицы", работа, выполненная Пикассо в 1907 году, его первый эксперимент с направлением в живописи, которое двумя годами позже получило название "кубизм".

Я уже понял, в чем дело, но все же спросил у Славика:

– Этот рисунок был на майке, которую у тебя стащили на пляже? – Славик молча кивнул.

Я выключил экран. И посоветовал Славику даже и не думать о переходе в Отдел искусств.

Мне показалось, что он правильно меня понял.

Глава 16

– Что же получается? – недоумевающе развел руками Егоршин. – Пикассо – плагиатор?

– Круто берешь, – усмехнувшись краем рта, слегка покачал головой Векслер. – А если так, то будь добр дать какое-то обоснование тому, о чем говоришь.

– Ну, здесь все просто, – с демонстративной небрежностью взмахнул рукой Егоршин. – Пикассо увидел "Авиньонских девиц" еще до того, как сам написал картину. Следовательно, он не сотворил что-то новое, а просто воспроизвел то, что видел.

– А каким образом "Авиньонские девицы" оказались на майке?

– Откуда же мне знать, – пожал плечами Егоршин. – Должно быть, какой-то модельер решил, что картина Пикассо будет хорошо смотреться на ней.

– Так, значит, она все же принадлежит кисти Пикассо?

Егоршин хотел было что-то ответить, но, подумав, смолчал.

– Получается, что Пикассо воспроизвел свою собственную картину? – Векслер обвел вопросительным, да при этом еще и немного насмешливым взглядом обступивших его столик инспекторов. – По-вашему, это можно назвать плагиатом?

– Для чего же Пикассо утащил майку? – спросил один из инспекторов.

– Между прочим, на тот момент, о котором идет речь, кубизма вообще не существовало, – заметил другой.

– И о чем это говорит? – насмешливо прищурился Векслер.

Инспектор, сделавший последнее замечание, смущенно пожал плечами.

– Если вас интересует мое мнение, – сказал Векслер, – то я полагаю, что к тому моменту, когда в руки Пикассо попала майка моего напарника, он думал о новом стиле, который, по сути, уже существовал в его сознании. Но по какой-то причине Пикассо все еще не решался совершить революцию в искусстве. Возможно, он сомневался, будут ли оценены по достоинству его творческие поиски. Изображение же, которое Пикассо увидел на майке, убедило его в том, что медлить далее нельзя. Само собой, Пикассо не знал, что майка попала к нему из далекого будущего, поэтому, увидев ее, он, скорее всего, решил, что идея кубизма витает в воздухе, и если не он, то кто-то другой непременно реализует ее в самое ближайшее время. Вот и все, – Векслер показал слушателям открытые ладони, словно хотел продемонстрировать, что он ничего от них не утаил. – Но если бы не Славик, то не исключено, что первая картина в стиле кубизма появилась бы двумя-тремя годами позже.

– Два-три года – немалый срок, – качнул головой светловолосый инспектор, державший в руке сандвич с тунцом, который он даже не надкусил. – История искусства могла пойти иначе, не продемонстрируй Пикассо публике свои картины, написанные в новом стиле, в 1907 году.

Прежде чем ответить, Векслер заглянул в свою чашку, в которой оставалось только несколько чаинок, прилипших к стенкам.

– Очень многое в мире пошло бы совсем иначе, не открой мы однажды временной спирали и не научись прыгать с одного ее витка на другой. Должно быть, у каждого из нас имеется история, о которой он не очень-то хочет распространяться, – Векслер обвел строгим, придирчивым взглядом столпившихся вокруг его столика инспекторов Департамента контроля за временем. – Порою мне кажется, что если всех вас как следует порасспросить, то сыскался бы и тот голубь, что принес благую весть Деве Марии.

Сказано это было в шутку. Но почему-то вдруг все инспекторы разом принялись изучать рисунки на потолке бара.

ДЕЛО О КАРТИНАХ ВАН ГОГА

Глава 1

Утро выдалось божественно прекрасным. Небо сияло изумительно волшебной, кажущейся почти невозможной голубизной, для которой Винсент давно уже подбирал краски.

К сожалению, рассмотреть остальное мешала стена.

Винсент неторопливо направился к воротам.

Ворота, как всегда, были не заперты. Но обычно возле них сидел на табурете сторож, старик с неизменной потухшей трубкой в углу рта.

Анри Божеле. Так звали сторожа приюта для душевнобольных в Сен-Поль-де-Мозоле. Собственно, он почти все время дремал, сидя на низком неокрашенном табурете, оперевшись спиной о выбеленный столб. Его фигура являла собой некий сакральный символ, не понятный никому, кроме обитателей приюта, у каждого из которых при одном только взгляде на старика Божеле пропадало само желание пересечь черту, отделяющую территорию приюта от мира, лежащего за воротами. За те пять лет, что Анри Божеле исполнял обязанности сторожа в приюте, у него ни разу не возникло непонимания с кем-либо из больных.

Но сегодня старика Божеле на месте не было. Возле чуть приоткрытой створки ворот стоял только его табурет.

Сей удивительный факт вызвал у Винсента легкое недоумение. В его понимании отсутствие старика Божеле на обычном месте было равносильно тому, как если бы таинственным образом исчезли сами ворота.

Винсент приблизился к воротам и тронул правую створку рукой. Металлическая решетка качнулась на петлях, тихо пропевших свою короткую скрипучую песню, знакомую каждому, кто хотя бы раз выходил за ворота.

Винсент выглянул за ворота лишь за тем, чтобы убедиться, что старика Божеле нет и там.

Вдоль ограды тянулась узкая грунтовая дорога, по которой редко кто проезжал. А чуть дальше, всего в нескольких метрах от обочины, начиналось поле, засаженное подсолнухами.

Не поле, а бескрайнее море фантастических желтых цветов.

Огромные круглые соцветия с большими корзинками, плотно заполненными крошечными оранжевыми цветками, окаймленные широкими ярко-желтыми лепестками, сидели на упругих зеленых стеблях, сгибающихся под этой тяжестью, и плавно качались из стороны в сторону, когда над полем пролетал легкий, едва ощутимый вздох ветра.

Винсент приподнял голову, чтобы взглянуть на неспешно проплывающие над полем облака. Созданное самой природой сочетание голубого, желтого и белого цветов было настолько великолепным, что у художника на мгновение перехватило дыхание. Голова закружилась, а в ушах послышался слабый, отдаленный, протяжный звон, похожий на комариную трель. Перед глазами поплыли, накладываясь друг на друга, словно мазки, положенные широкой кистью, фрагменты картин, которые Винсент только собирался написать.

Винсенту было знакомо подобное состояние. Он неизменно погружался в него всякий раз перед тем, как приняться за новую картину. Прежде Винсент полагал, что это удивительное состояние даровано ему богом, который, выбрав его в качестве посредника, предоставил ему чудесную возможность не просто запечатлять удивительные моменты окружающей его реальности, но раскрывать при этом внутреннюю суть предметов и образов, которые для подавляющего большинства людей чаще всего оставались невидимыми. Но врачи в приюте объяснили ему, что это не так. Посещающие его видения вовсе не божественное откровение, а всего лишь плод его больной фантазии. Поэтому, если он хочет чувствовать себя здоровым, ему следует бороться с видениями, гоня их прочь всякий раз, как только они попытаются овладеть его разумом.

У Винсента не было никаких оснований не верить тому, что говорили врачи. С тех пор, как он оказался в Сен-Поль-де-Мозоле, художник и в самом деле стал чувствовать себя лучше. И, хотя видения посещали его все реже, он нарисовал много новых картин, перенося на холст то, что уже было явлено ему когда-то. А одну из картин, "Красную виноградную лозу", даже удалось продать. Купила ее дама, которую пригласил в приют один из врачей, предложив ей взглянуть на картины Винсента. Даму звали Анна Бош, и заплатила она за картину Винсента ровно четыреста франков. Винсент был на седьмом небе от счастья. "Красная виноградная лоза" оказалась первой картиной, которую ему удалось продать. Кроме того, что теперь у него имелись деньги, необходимые для покупки холста, красок и кистей, сам факт продажи свидетельствовал о том, что есть люди, которым удалось увидеть в картинах Винсента то, что он пытался до них донести.

Чтобы прийти в себя, Винсент сделал глубокий вдох. Достав из кармана пеньковую трубочку на тонком прямом чубуке, он аккуратно набил ее табаком и, сунув в угол рта, не спеша раскурил. Выпустив из уголка рта струйку сизого табачного дыма, Винсент вновь посмотрел на поле подсолнухов.

На этот раз на губах его появилась мечтательная, немного смущенная улыбка. Полуприкрыв глаза, Винсент задумался о чем-то своем. Время от времени он подносил к губам трубку и делал глубокую затяжку.

Так он стоял неподвижно возле открытых ворот приюта минут семь, пока в трубке не выгорел весь табак.

Выбив трубку о выбеленную стойку ворот, Винсент сунул ее в карман и неторопливо зашагал в сторону поля.

Раздвинув обеими руками зеленые, мясистые стебли, Винсент погрузился в море подсолнухов, наполненное тихим шелестом листвы и тяжелыми, дурманящими запахами летнего полдня, смешавшего воедино ароматы сухой земли, подвядшей на солнце листвы, пыльцы, слетающей с оранжевых рылец миллионов крошечных цветков, и еще что-то, напоминающее о пчелином улье, соты в котором полны меда.

Винсент двигался вперед, не выбирая пути. Он не знал, куда и зачем идет. Он просто прокладывал себе дорогу среди стеблей подсолнухов. Время от времени, ладонью прикрывая глаза от острых солнечных лучей, он поглядывал на небо, как будто надеялся, что оттуда, сверху, ему будет явлен знак, узрев который он наконец-то поймет, верным ли путем движется.

Неожиданно поле кончилось.

Винсент вышел на выкошенную лужайку и чуточку удивленно посмотрел по сторонам. Причина его удивления крылась в том, что когда Винсент пробирался среди подсолнухов, видя вокруг себя только безбрежное желто-оранжевое, слегка колышущееся полотно, он почти поверил, что поле это никогда не кончится, поскольку оно и есть весь мир. И, вопреки расхожему мнению, жизнь – это тоже поле, которое каждому надлежит перейти.

Неподалеку виднелся крестьянский двор. Трехоконный дом под двускатной крышей, чуть покосившийся сарай, хлев с распахнутыми воротами и истоптанный скотиной двор были обнесены изгородью из двух длинных параллельных жердей, перекинутых от столба к столбу.

Винсент подошел к изгороди и, взобравшись на верхнюю перекладину, уселся на нее, поджав ноги, словно петух на насесте. Окинув взглядом двор, он не увидел ни единого живого существа, если не считать бабочки-капустницы, присевшей на конец топорища, глубоко загнанного в чурбак колуна.

Что-то странное происходило сегодня в мире. Вначале от ворот приюта исчез старик Божеле, который никогда не покидал своего поста, а теперь еще и этот опустевший двор. Куда исчезли все люди?

Размышляя над этим вопросом, Винсент достал из кармана трубочку, набил ее табаком и не спеша выкурил.

Выбив трубку о перекладину изгороди, Винсент спрыгнул на землю.

Сначала он заглянул в хлев. Здесь царил полумрак. Свет проникал через узкие горизонтальные окошки, похожие на бойницы. Резко пахло теплым навозом и прелой соломой. Но, так же как на дворе, в хлеву не было ни единого живого существа. Не видно было даже кур, которые на каждом крестьянском дворе глупо топчутся тут и там, разрывая лапами землю и мусор, в надежде отыскать что-нибудь, что можно кинуть в набитый мелкими камешками желудок.

Винсент озадаченно покачал головой. Выйдя из хлева, он направился к сараю. Двери сарая были распахнуты настежь. Зайдя в помещение, Винсент увидел справа от себя длинный стол – две широкие, гладко оструганные доски, уложенные на козлы. На столе и вокруг него были рассыпаны золотистые стружки, наполнявшие воздух восхитительным ароматом древесной смолы.

Винсент взял лежавшую на краю стола соломенную шляпу с широкими полями. Шляпа была изрядно помятой и далеко не новой. Из прорех на тулье и полях торчали пучки бледно-желтой соломы. Покрутив шляпу в руках, Винсент надел ее на голову и медленно двинулся вдоль стены, на которой были развешаны столярные инструменты.

Так он дошел до противоположной стены с большим окном. Рамы со стеклами в окне не было, а широкая ставня, которой окно закрывалось на ночь, стояла снаружи, прислоненная к стенке сарая.

На краю подоконника, залитого золотистым солнечным светом, лежала вещь, которую Винсент никак не ожидал здесь увидеть. Это был черный, покрытый слоем смазки пистолет, выглядевший совсем как новенький. Винсент ничего не понимал в оружии, а потому не мог определить даже марку пистолета. Да ему это было и не интересно вовсе.

Винсент взял пистолет в руку. Ладонь почувствовала приятное тепло нагретого солнцем металла. Капля смазки потекла по запястью. Винсент поймал ее указательным пальцем другой руки, после чего вытер палец о край рубахи.

Винсент надавил большим пальцем на выступающую скобу затвора. Сухо щелкнула взводящая курок пружина.

Винсент посмотрел за окно, на расстилающееся от края и до края, залитое ясным июльским солнцем поле золотых подсолнухов, за которым не было видно даже крыш приюта, который он покинул, и улыбнулся – счастливо, как еще никогда в жизни.

Прижав ствол пистолета к тому месту с левой стороны груди, под которым явственно ощущались ровные, неспешные удары сердца, Винсент нажал на спусковой крючок.

Глава 2

Тимур Барцис, генеральный инспектор Отдела искусств Департамента контроля за временем, возвышался над огромным, тяжелым двухтумбовым столом как скала, как монолит, как вечная, незыблемая основа всех основ. Абрис этой впечатляющей своими масштабами композиции напоминал пирамиду, причем, как отметил про себя инспектор Малявин, скорее пирамиду Храма Солнца в Мачу-Пикчу, нежели погребальную египетскую.

Про стол, так же как про самого генерального инспектора, по Департаменту ходили легенды. Кто-то даже поговаривал, что стол этот, в достопамятные времена принадлежавший Леониду Брежневу, одному из правителей Советской Империи, до того приглянулся Барцису в бытность его оперативником, что, став генеральным инспектором, он не удержался и во время операции, проводимой под его контролем в середине 70-х годов XX столетия, умыкнул его прямо из Кремля.

Редкая возможность как следует изучить легендарный стол отнюдь не наполняла радостью души инспекторов Малявина и Фроста. Так уж повелось в Отделе искусств: вызов в кабинет генерального инспектора чаще всего не сулил оперативнику ничего хорошего.

– Итак, господа, – генеральный инспектор поднял голову и обратил свое красное, одутловатое лицо с огромным носом-картошкой и высоко поднятыми широкими надбровными дугами в сторону инспекторов. Тяжелый взгляд медленно переместился с одного на другого.

Малявин зябко передернул плечами и, опустив глаза, принялся изучать носок своего левого ботинка. Фросту же пришла в голову безумная мысль побороться с генеральным инспектором взглядами. На это его спровоцировало, скорее всего, то, что он не ощущал за собой никакой вины. Но он совершенно упустил из виду тот факт, что вина – понятие весьма субъективное. И если сам ты не чувствуешь за собой никакой вины, то это вовсе не означает, что начальство придерживается на сей счет той же точки зрения.

Должным образом оценив тоскливый взгляд Фроста, генеральный инспектор решил начать именно с него.

– Может быть, вы перестанете строить мне глазки, инспектор Фрост, – медленно изрек он. – Я предпочел бы услышать ваше мнение о последнем Лондонском аукционе.

– Ничего особенного, – дернул плечом Фрост. – Ни одна из работ, выставлявшихся в этом году на аукционе, не представляет интереса для нашего ведомства. Мемори-чип с компьютерной версией каталога мы с инспектором Малявиным приложили к нашему отчету и сдали в архив.

– В архив, значит, – как будто просто констатируя факт, Барцис пару раз вяло кивнул. – А как насчет двух новых картин Ван Гога, не внесенных в Каталог всемирного наследия? Их, выходит, тоже в архив?

Малявин, не отрывая взгляда от ботинка, меланхолично кивнул. Едва узнав о том, что шеф затребовал его с Фростом к себе, он уже понял, о чем именно пойдет речь.

Последние пару месяцев Винсент Ван Гог не давал старику покоя. Да и не только ему одному. Весь отдел передернуло два месяца назад, когда на традиционной весенней галерее в Киеве были выставлены сразу три новые, никому прежде не известные картины Ван Гога. Спустя пару недель на аукционе "Кристи" всплыли еще две новые работы Винсента. Барцис поставил на уши весь отдел, но, естественно, никаких следов таинственного обладателя неизвестных картин Ван Гога, неожиданно решившего расстаться со своим сокровищем, обнаружить не удалось. Торговцы искусством, которые были обязаны предоставлять Департаменту контроля за временем всю необходимую информацию, ничем помочь не могли – все сделки по Ван Гогу были заключены через подставных лиц. Торговцев такое положение дел вполне устраивало, поскольку в противном случае они рисковали потерять самых выгодных своих клиентов. А инспекторам Департамента оставалось только зло скрипеть зубами да грозить торговцам санкциями, которых те, как правило, не слишком-то боялись, поскольку государственные служащие всегда были вынуждены действовать в рамках закона, который они же сами и защищали, а у частных предпринимателей зачастую оставались лазейки, через которые они при каждом удобном случае пытались что-нибудь протащить.

Пять ранее неизвестных картин Ван Гога, появившиеся за две недели, – это, как ни крути, нечто выходящее за рамки обыденного. Поэтому критику, которую обрушил генеральный инспектор Отдела искусств на головы своих подчиненных, следовало признать вполне обоснованной. Однако со временем все как будто улеглось. Факт внезапного появления пяти картин Ван Гога сам по себе, несомненно, настораживал, однако никакого злого умысла за ним, похоже, не крылось. Новые работы великого голландца заняли свои места в Каталоге всемирного наследия, а сотрудники Департамента, забыв о Винсенте, занялись более неотложными делами. Впрочем, как оказывается, забыли о нем все, за исключением генерального инспектора.

Меланхолично ковыряя носком ботинка ковер на полу кабинета, Малявин пытался припомнить, чем он мог в последнее время прогневать судьбу? Почему еще две новые картины Ван Гога всплыли на всеобщее обозрение именно на том аукционе, на котором пришлось присутствовать ему с напарником? Разве мало на свете других мест, где торгуют картинами?

Как бы там ни было, выбранная Малявиным тактика отмалчивания оказалась более чем успешной. Генеральный инспектор только время от времени бросал на него косой взгляд, вроде как просто для того, чтобы не забыть о его существовании, но все внимание шефа было обращено на Фроста.

А Фроста словно вдруг прорвало. Вместо того чтобы повинно склонить голову, он вознамерился защитить свои честь и достоинство, прочитав Барцису вводный курс теоретической темпористики.

– Видите ли, господин генеральный инспектор, – уверенно начал Фрост. – Все дело в том, что время представляет собой не прямую линию, а спираль с длиной витков, варьирующейся в своей протяженности от ста до ста пятидесяти лет. Соответственно, и путешествие во времени представляет собой не путь по прямой, а, образно выражаясь, прыжок с одного витка временной спирали на другой. Используя темпоральный модулятор, мы можем попасть не в любой, какой пожелаем, день прошлого, а лишь в один из дней, сопряженных через определенное число витков временной спирали с днем сегодняшним...

Малявин, мельком взглянув на Барциса, заметил, что лицо генерального инспектора медленно приобретает багровый оттенок, подобно тому, как краснеет панцирь рака, брошенного в чан с бурлящим кипятком. Не успел Малявин мысленно отправить всем знакомым и незнакомым богам, к услугам которых прежде прибегать ему еще не доводилось, просьбу о том, чтобы его напарнику не пришло в голову объяснять генеральному инспектору принцип действия темпорального модулятора, как Фрост незамедлительно перешел именно к этому вопросу.

– Принцип сопряженности, открытый в семидесятых годах двадцать первого века Стоцким, позволяет проникнуть в зону безвременья, заполняющую пространство между витками временной спирали, и, используя резонансные импульсы...

Тут уж Малявин счел необходимым вмешаться, хотя прекрасно понимал, что тем самым рисковал, подобно громоотводу, навлечь на себя заряд начальственного гнева, масса которого, судя по выражению лица шефа, была близка к критической.

– Я позволю себе перебить моего коллегу, – вклинился в речь Фроста Малявин, как только тот сделал короткую паузу, чтобы набрать в легкие воздуха, – поскольку вводная часть его речи грозит затянуться. – Он незаметно ткнул кулаком в спину попытавшегося было что-то возразить Фроста и открыто посмотрел в глаза генеральному инспектору. – Он просто хотел сказать, что из сегодняшнего дня мы можем переместиться на отрезок витка временной спирали, соответствующий 1864 году, когда Винсенту Ван Гогу исполнилось одиннадцать лет и о карьере художника он даже не помышлял. Следовательно, возможность контрабанды картин Ван Гога из этого года полностью исключена. Отрезок следующего витка временной спирали, сопряженный с сегодняшним днем, соответствует 1992 году. В это время Ван Гог уже признанный художник, давно ушедший в лучший мир, все его работы разошлись по музеям и частным коллекциям и занесены в каталоги. Исчезновение даже одной картины Ван Гога из 1992 года не могло остаться незамеченным. Не говоря уж о семи.

– Таким образом, – тоном, не предвещающим ничего хорошего, начал Барцис, – вы хотите убедить меня в том, что семь ранее неизвестных картин Ван Гога, появившиеся на торгах за последние два месяца, никак не могут быть предметом контрабанды из прошлого. А следовательно, и Департаменту контроля за временем нет до них никакого дела. Я правильно вас понял?

Прежде чем Малявин успел взвесить и всесторонне оценить реплику шефа с тем, чтобы подобрать тот единственный правильный ответ, который позволил бы обоим инспекторам избежать дальнейших неприятностей, Фрост уже радостно воскликнул:

– Вы, как всегда, ухватили самую суть проблемы, господин генеральный инспектор!

Малявин был уверен, что после такого Барцис непременно взорвется. Но, вопреки столь неутешительному прогнозу, генеральный инспектор сумел сохранить присущее ему ледяное спокойствие и каменное самообладание.

– Ну вот и отлично, – гораздо тише, чем обычно, что в данной ситуации также следовало расценивать как дурное знамение, произнес он. – Поскольку совместными усилиями мы установили, что в темпористике я кое-что смыслю, самое время и вам, господа инспекторы, продемонстрировать свои способности. На это у вас ровно неделя. В следующую среду вы, вот в этом самом кабинете, поведаете мне о происхождении семи ранее неизвестных работ Ван Гога. До этого времени можете быть свободны.

Констатируя тот факт, что сегодняшний разговор завершен, генеральный инспектор припечатал к лакированной поверхности стола широкую, тяжелую ладонь.

Глава 3

Малявин первым рванулся к выходу.

Фрост, несколько подзадержавшись на старте, едва сумел догнать его в коридоре.

– Ты в своем уме?! – не глядя на напарника, севшим от возмущения голосом зашипел Малявин. – Не смог придумать другого развлечения, кроме как начать злить старика?!

– Я почувствовал, что он собирается повесить на нас это мертвое дело! – в искреннем порыве оскорбленной добродетели взвился на дыбы Фрост, по-прежнему не чувствующий за собой никакой вины.

– Отлично! – вскинул руки к потолку Малявин. – Только не мни себя Кассандрой! То, что мы получили дело, вовсе не подтверждает твои провидческие способности, а свидетельствует о том, что усилия, которые ты для этого приложил, не пропали втуне!

Выплеснув разом все свое возмущение безответственным поведением напарника, Малявин почувствовал себя значительно лучше. Остановившись возле кафе-автомата, он уже почти спокойным голосом спросил:

– Тебе кофе взять?

– Да, – угрюмо кивнул Фрост. – Черный, с тремя кусками сахара.

– Знаю, – буркнул Малявин.

Глава 4

В кабинете Фрост первым делом схватил с полки толстенный каталог "Античное искусство" и, широко размахнувшись, что было сил шарахнул книгой по столу.

– Когда я в должности стажера пришел в Департамент контроля за временем, мне предложили на выбор три отдела: наркотики, нравы и искусство, – Фрост раскрутил за спинку вращающееся кресло и, точно угадав момент, прыгнул в него. – Я выбрал Отдел искусств, решив, что это самое спокойное место. С тех пор я вот уже одиннадцатый год ежедневно убеждаюсь в том, как глуп был в молодости.

Сделав последний оборот, кресло остановилось. Фрост посмотрел на коллегу в надежде найти в его взгляде сочувствие или, на худой конец, хотя бы понимание. Но вместо этого обнаружил лишь неизбывную тоску.

– Я слышу это от тебя всякий раз после того, как мы выходим из кабинета шефа. – Малявин поставил перед напарником пластиковый стакан с кофе. – И вот что я думаю: если бы с того дня, когда ты начал работать в Отделе искусств, ты поумнел хотя бы на йоту, то сегодня дело о неизвестных картинах Ван Гога досталось бы не нам.

– А при чем здесь я? – обиженно развел руками Фрост. – Старик с самого начала задумал скинуть на нас это дело.

– Напрасно ты так думаешь, – недобро усмехнулся Малявин. – Решение о передаче дела нам Барцис принял только после твоего блестящего выступления.

– С чего ты это взял?

– Наблюдательнее надо быть, коллега, – Малявин снисходительно похлопал напарника по плечу. – У старика под рукой лежал лист бумаги, на котором красным карандашом было написано: "Первое. Малявин и Фрост – Лондонский аукцион. Второе. Герасимов – Ван Гог". После того как ты помог старику уяснить принцип действия темпорального модулятора, его рука, не дрогнув, вычеркнула второй пункт.

– Я действовал в наших общих интересах, – убежденно заявил Фрост.

– А, что теперь толковать об этом... – вяло махнул рукой Малявин.

Присев на угол стола, он сделал глоток кофе и недовольно поморщился. Наладчик, два дня ковырявшийся в автомате, так и не смог научить его готовить напиток, соответствующий названию. То, что наполняло стакан, походило на кофе только цветом и температурой, но никак не ароматом.

– С чего предлагаете начать расследование, коллега? – отставив стакан в сторону, воззрился на напарника Малявин.

– Но ты-то понимаешь, что эти картины никак не могут являться контрабандой из прошлого? – с надеждой посмотрел на него Фрост.

– Это я понимаю, – кивнул Малявин. – Чего я никак не могу понять, так это того, откуда в XXII веке могли появиться семь! – Акцентируя внимание на этой цифре, Малявин поднял указательный палец. – Семь ранее неизвестных картин Ван Гога! Если у тебя имеются на этот счет какие-то соображения...

– Неожиданная находка где-нибудь в запасниках исключается? – на всякий случай спросил Фрост.

– Абсолютно, – покачал головой Малявин. – Случайно могла бы затеряться одна картина, но никак не семь.

– А как тебе гипотеза насчет династии безумных коллекционеров, прятавших все это время картины Ван Гога в своем фамильном склепе? – предложил новую версию Фрост.

– Это звучит уже лучше, – сохраняя серьезный вид, кивнул Малявин. – Но нам придется представить шефу главу этой спятившей семейки.

– Если серьезно, у меня нет абсолютно никаких идей, – безнадежно покачал головой Фрост.

– Аналогично, – тяжко вздохнул Малявин. – И все же нам нужна для начала хоть какая-то версия, за разработку которой можно взяться.

– Что мы имеем, – Фрост приготовил раскрытую ладонь, с тем, чтобы начать загибать на ней пальцы. – Семь интересующих нас картин Ван Гога не могли быть переправлены контрабандным путем из прошлого. Версию о неожиданной находке в наше время мы тоже исключаем. Следовательно... – Фрост сделал многозначительную паузу. – Это не Ван Гог.

– Подделка? – спросил Малявин.

– Единственное возможное решение, – ответил Фрост.

– А как же заключения экспертов?

– Эксперты, работающие на торговцев произведениями искусств, получают свою долю от выручки, а потому заинтересованы в том, чтобы картины были оценены как можно дороже. Ну а что касается музейных экспертов, то им, возможно, и удалось докопаться до истины, вот только не хотят они признаваться в том, что ценное приобретение оказалось на самом деле всего лишь умело сработанной подделкой.

Малявин потер рукой подбородок.

– Звучит вполне правдоподобно, – сказал он. – Остается только получить доказательства.

– Две из пяти картин приобретены Цветаевским музеем, – улыбнулся Фрост. – С него и начнем.

Глава 5

Спустя два часа инспекторы сидели в кабинете директора Цветаевского музея, имея на руках санкцию ответственного эксперта Департамента контроля за временем, удостоверяющую необходимость дополнительной экспертизы недавно приобретенных музеем картин Ван Гога "Нарциссы" и "Мост над бурными водами".

Ознакомившись с предоставленной ему бумагой, директор тяжело вздохнул.

– Так и знал, что с этими двумя картинами возникнут проблемы, – признался он. – Но удержаться от их приобретения не смог. Это подлинные шедевры Ван Гога, ставшие украшением нашей коллекции.

– Какие именно проблемы вы имели в виду? – тут же поинтересовался Фрост.

– Не знаю, – растерянно пожал плечами директор. – Но вот вы пришли, а значит, и проблемы возникли... Я же здравомыслящий человек и понимаю, что просто так, ниоткуда в XXII веке картины Ван Гога возникнуть не могут.

– Ну, пока мы никаких претензий к вам не имеем, – заверил директора Малявин. – Мы просто хотели бы взглянуть на картины и взять на экспертизу образцы использованных в них материалов.

При последних словах инспектора директор болезненно поморщился, словно это у него собирались брать образцы живой плоти.

– Картины выставлены в зале, – сказал он. – Если не возражаете, мы взглянем на них прямо там.

– Конечно, – согласился Малявин. – Только на то время, пока мы будем работать с картинами, зал придется закрыть для посетителей.

Глава 6

Новинки занимали почетные места среди двух десятков других картин великого голландца, составляющих постоянную экспозицию музея. Небольшого размера, как почти все работы Ван Гога, они были заключены в простые светлые деревянные рамы.

Полотна, ставшие для инспекторов причиной головной боли, были поистине великолепны.

На первой, называвшейся "Нарциссы", был изображен букет цветов, поставленный в прозрачный стакан с водой. Фон картины был почти абсолютно черным, с незначительными темно-фиолетовыми вкраплениями и редкими золотистыми точками, похожими на пронзившие беспросветную ночную мглу звезды. Удивительный визуальный эффект возникал за счет того, что стакан не имел под собой опоры, но при этом не висел в окружающей его темноте, а твердо и уверенно стоял на чем-то, утопающем во мраке и остающемся невидимым для зрителя.

Вторая картина также полностью соответствовала своему названию. На ней был изображен крутой изгиб реки. Ударившись в ближний к зрителю берег, водный поток словно бы распадался на бесчисленное количество тончайших нитей, которые, причудливо извиваясь, сплетались в замысловатые орнаменты, похожие на таинственные знаки никому не известной письменности. Река исчезала за краем рамы и снова возникала на втором плане картины. Именно там, в правом верхнем углу, над водным потоком нависал небольшой горбатый каменный мост без перил, который был почти неразличим из-за царившей вокруг темноты. Ночь, изображенная на картине, была безлунной. Только редкие золотистые точки звезд, складывающиеся в незнакомые созвездия, украшали почти абсолютно черное небо, которое благодаря мастерству художника казалось бесконечно глубоким. Весь мир был поглощен мглой. Оставалась одна только река, но и ее воды уносились все туда же, во тьму.

Возле картин инспекторов уже поджидал штатный эксперт музея с папкой документации под мышкой.

– Вы уверены в подлинности картин? – вкрадчиво поинтересовался у директора Малявин.

– Вне всяких сомнений, – уверенно ответил тот.

– Меня настораживает то, что у обеих картин одинаковый фон, – признался Малявин.

– Так же, как и у остальных пяти вновь явленных миру работ великого мастера, – улыбнувшись, добавил директор. – По-видимому, все они относятся к одному периоду в творчестве Ван Гога.

– Точной датировки нет?

– Нет, – покачал головой директор. – Но, по заключениям видевших эти картины специалистов, они, скорее всего, были созданы в последние годы жизни художника.

Эксперт распахнул перед Фростом свою папку так, как это обычно делает официант, предлагая клиенту ознакомиться с меню.

– Вот акты, сопровождавшие картины при продаже, – эксперт быстро перекинул несколько листов. – А это результаты экспертизы, проведенной лабораторией нашего музея. Как вы можете убедиться, для того чтобы подтвердить подлинность картин, мы тщательнейшим образом провели все необходимые исследования...

Предоставив Фросту возможность поговорить с экспертом, Малявин занялся непосредственно картинами. Подойдя к той, на которой были изображены нарциссы, он кончиками пальцев провел по периметру рамы, словно желая убедиться в том, что на ней нет пыли.

– Картины были приобретены в рамах? – спросил он директора музея.

– Нет, – ответил тот. – Рамы наши. Бывший хозяин картин хранил их скрученными в рулоны. Даже на подрамники их натянули только для того, чтобы выставить на продажу.

Малявин удивленно поднял бровь, – хранить шедевры Ван Гога, свернутыми в рулоны, было более чем странно.

Инспектор осторожно провел пальцем по поверхности картины. Как и следовало ожидать, краски были покрыты сверху тонким, незаметным для глаза слоем стабилизирующего состава "200-В". Синтезированный лет тридцать назад жидкий полимер с необыкновенно высоким показателем текучести и близкой к нулевой степенью преломления света, обладающий способностью быстро твердеть на воздухе, в кратчайший срок завоевал признание как музейных работников, заботящихся о сохранности шедевров, так и самих художников, стремящихся сохранить свои работы для потомков.

– Вы купили картины уже покрытые стабилизатором? – поинтересовался Малявин.

– Естественно, – наклонил голову директор. – В наше время воспользоваться стабилизатором может любой. Однако следует признать, что эти две работы стабилизированы со знанием дела.

– Мы не смогли обнаружить в покрытии ни единого изъяна, – вклинился в разговор музейный эксперт, которому успела наскучить не особенно содержательная беседа с Фростом.

Чтобы взглянуть на тыльную сторону картины "Мост над бурными водами", Фрост приподнял ее за нижний край рамы.

– Осторожнее! – бросившись к нему, директор схватился за раму с таким испуганным видом, словно инспектор собирался снять картину со стены и унести с собой.

– Все в порядке, – недоумевающе взглянул на музейного работника Фрост. – Я умею обращаться с подобными вещами.

– Задние стороны холстов обеих картин абсолютно чистые, – сказал директор. – Никаких надписей, пометок или штампов.

Фрост удовлетворенно кивнул, но все же решил самолично удостовериться в истинности слов директора.

– Кто дал названия картинам? – спросил Малявин, разглядывая тыльную сторону "Нарциссов". – На картинах стоит только подпись художника, но нет ни даты, ни названия.

– Не знаю, – пожал плечами директор. – Мы оставили те названия, под которыми картины значились в аукционном каталоге.

– Ну что ж, – Фрост поправил картину на стене. – Нам остается только взять образцы для анализов.

При этих его словах директор побледнел так, что оба инспектора испугались, не случится ли у него сердечный приступ. Лицо же эксперта, напротив, сделалось багровым, словно перед апоплексическим ударом.

– Не волнуйтесь вы так, – попытался успокоить музейных работников Малявин. – У нас первоклассное оборудование.

Поставив на пол принесенный с собой кейс, Малявин раскрыл его и продемонстрировал музейным работникам семплер новейшего образца, снабженный автоматической насадкой для восстановления материи на молекулярном уровне.

– Неужели это так необходимо?.. – поднеся руку к горлу, сдавленным голосом произнес директор.

Скорбно прикрыв глаза веками, Малявин молча наклонил голову. В эту минуту он был похож на врача, убеждающего родственников тяжелобольного в том, что предписанная им операция на самом деле необходима. Выждав положенное в подобных случаях время, инспектор обратился лицом к картине и в левом нижнем углу, возле самой рамы пронзил полотно микроиглой семплера.

Процедура была обычная, сотни раз проверенная на других, менее ценных экспонатах. Мало того что прокол был практически незаметен для глаза, так еще и восстановитель материи воспроизвел на прежних местах все до последней молекулы, извлеченные из полотна иглой. Не было ни единого случая, чтобы кто-либо из экспертов, которым предлагалось изучить картину после взятия с нее образца, смог обнаружить место, где полотно было проколото иглой семплера. Музейным работникам все это было превосходно известно, и тем не менее, извлекая иглу семплера из картины, Малявин услышал у себя за спиной слово, едва слышно, но весьма выразительно произнесенное музейным экспертом:

– Вандалы!..

Малявин предпочел сделать вид, что не расслышал сказанного. Тяжело вздохнув, он наклонился, чтобы уложить семплер в предназначенную для него ячейку на дне кейса. Музейные работники могли думать о нем все, что угодно, но задачу свою он выполнил: оставшийся в полой игле столбик материала, представляющий собой образец среза полотна вместе со слоем нанесенной на него краски, будет передан на исследование в лабораторию Департамента контроля за временем.

Глава 7

Малявин с Фростом успели сдать образцы в лабораторию Департамента за десять минут до ее закрытия. Акцентируя особое внимание на том, что дело не терпит отлагательств и находится под личным контролем Барциса, инспекторы сумели добиться твердых заверений, что результаты исследований будут готовы к завтрашнему утру.

И все же на следующий день, несмотря на все обещания, сотрудник лаборатории появился в кабинете инспекторов только ближе к обеду. Но был это не простой лаборант, обычно бегающий по этажам с документацией, а сам Игорь Кравич, о котором руководитель лабораторного отдела Департамента без тени улыбки говорил: "Если Кравич уйдет из лаборатории, ее придется закрыть". Кравич являл собой редкий тип не просто мастера, а подлинного фаната дела, которому посвятил жизнь. Он владел практически всеми методами исследования материи, позволяющими определить ее возраст. Рассказывают, что как-то раз он на спор определил точные даты и места изготовления трех совершенно одинаковых на первый взгляд носовых платков, всего лишь потерев материю между пальцами. Возможно, это была всего лишь байка. Но по поводу результатов, полученных Кравичем в лабораторных условиях, сомнений ни у кого не возникало.

Войдя в кабинет, Кравич бросил на стол перед Фростом стандартную синюю папку, а сам упал в кресло, ладонью прикрыв глаза от яркого света.

– Кофе... – едва слышно выдохнул он.

– Момент... Малявин выбежал за дверь и вскоре вернулся с двумя стаканами пойла, изготовляемого кафе-автоматом.

Приняв из его рук первый стакан, Кравич осушил его единым залпом, словно принимал лекарство. Возможно, вкус у кофе был и отвратительным, но кофеина в нем было достаточно. Сделав глубокий вдох, Кравич смог отвести ладонь от глаз и взглянуть на дневной свет покрасневшими от бессонницы глазами.

– Опять всю ночь работал? – с сочувствием спросил Фрост.

Кравич молча кивнул. Малявин протянул ему второй стакан кофе.

– Ну и задачку вы мне подкинули! – сделав глоток, с восхищением цокнул языком Кравич.

– Удалось обнаружить что-нибудь любопытное? – насторожился Малявин.

– Все здесь, – Кравич стукнул ногтем по принесенной папке.

Фрост раскрыл лежавшую перед ним папку и начал перебирать подшитые в ней листы, с восхищением и полнейшим непониманием всматриваясь в безупречную четкость вычерченных самописцами графиков, аляповатую пестроту цветных спектрограмм и восхитительную строгость бесконечных столбцов чисел.

– Это годится для отчета, – прихлопнул бумаги ладонью Малявин. – А нам ты простым человеческим языком объясни, что тебе удалось выяснить? Эти две картины настоящие или нет?

– Что ты понимаешь под словом "настоящие"? – как-то очень уж хитро посмотрел на инспектора Кравич.

– Эти картины принадлежат кисти Ван Гога? – задал более конкретный вопрос Фрост.

– Да, – уверенно ответил Кравич.

– Черт! – с досадой щелкнул пальцами Малявин.

– Но Ван Гог не мог их написать, – добавил Кравич.

Оба инспектора с немым недоумением воззрились на эксперта, который, откинувшись в кресле, спокойно попивал свой кофе.

– Как прикажешь это понимать? – первым пришел в себя Фрост.

– Все по порядку, – поставив опустевший стакан на стол, Кравич подался вперед, в сторону слушателей. – В первую очередь я подверг компьютерному анализу голографические снимки обеих картин. Как вам, должно быть, известно, можно подделать стиль и манеру рисования того или иного художника, но движения грифеля его карандаша или мазки кисти неповторимы, как почерк человека. При тщательном анализе подделку всегда можно отличить, если имеется необходимое для точного сравнения количество образцов, достоверно принадлежащих интересующему нас мастеру. С Ван Гогом никаких проблем нет, поскольку образцов его художественного "почерка" более чем достаточно. После проведенного анализа компьютер дал ответ, что обе картины – и "Нарциссы", и "Мост над бурными водами" – принадлежат кисти Ван Гога со степенью вероятности 99, 97 процента. Более точный результат удается получить крайне редко.

– Значит, это все же настоящий Ван Гог? – спросил Фрост, не выдержав томительного ожидания.

– Совершенно верно, – подтвердил Кравич. – Дальнейшее вас интересует?

– Конечно, – поспешил заверить его Малявин.

– Анализ доставленных вами образцов полотна и красок с обеих картин однозначно свидетельствует о том, что изготовлены они были в 60-е годы XIX века. Если бы кто-то попытался позднее воспроизвести технологии того времени, то даже в случае абсолютной неотличимости химического состава красок и полотна от оригиналов, на подделку указали бы характерные примеси, попавшие в материалы из атмосферы. Но вот углеродный анализ тех же материалов свидетельствует об обратном – их возраст не два с лишним века, а всего несколько лет...

– Наш нынешний год сопряжен с 1864 годом, – быстро прикинул в уме Малявин. – Значит, кто-то мог привезти из того времени полотно, краски и кисти, которыми пользовался и Ван Гог...

– А заодно доставил в наше время и самого Ван Гога, – усмехнувшись, добавил Фрост. – Все было бы прекрасно, только в 1864-м Винсенту едва исполнилось одиннадцать лет.

– Да, – задумчиво потер подбородок Малявин. – Несостыковочка получается.

– Может быть, вы все же дослушаете меня до конца, а потом уже будете высказывать свои умозаключения? – недовольно глянул на инспекторов Кравич.

– Да-да!

– Конечно!

– Ну так вот, – Кравич расправил на колене край прожженного кислотой халата. – Судя по голокопиям, слой красок на картинах находится в идеальном состоянии. Подобное, скажу я вам, возможно только в том случае, если покрыть картину стабилизирующим составом не позднее чем через год после ее написания. Вот, собственно, и все, что я могу вам сообщить по данному вопросу... Да, для консервации картин был использован стандартный стабилизатор "200-В", имеющийся в продаже любом художественном салоне.

Оттолкнувшись руками от подлокотников, Кравич одним движением поднялся на ноги и направился к двери.

– Эй, постой! – окликнул его Фрост. – Ты хочешь сказать, что картины стабилизатором покрывал сам Ван Гог?

– Откуда мне знать? – пожал плечами Кравич. – Я рассказал вам все, что мне удалось обнаружить. А откуда появились эти картины – решать вам.

С этими словами главный эксперт Департамента контроля за временем, хлопнув дверью, покинул кабинет, оставив двух озадаченных инспекторов в состоянии глубокой задумчивости.

Глава 8

Фрост еще раз, без всякой надежды, перелистал страницы оставленной Кравичем папки. В самом конце, после графиков и диаграмм, был подшит лист с напечатанными на принтере пятью строчками, в которых говорилось примерно то же самое, о чем только что рассказал инспекторам эксперт.

– С таким заключением к шефу не пойдешь, – захлопнув папку, посмотрел на напарника Фрост.

– Да уж, – согласился тот и, собрав оставленные Кравичем пустые стаканы, кинул их в контейнер для мусора. – Картины написаны Ван Гогом, но написать их он не мог, – процитировал Малявин слова эксперта и, недолго подумав, добавил:

– Абсурд!

– Давай посмотрим на дело с другого конца, – предложил Фрост. – Кравич утверждает, что картины покрыты слоем стабилизатора не позднее года после их написания. Стабилизирующий состав "200-В" начал использоваться лет тридцать назад. Следовательно, как ни крути, мы имеем дело с махинациями во времени. Либо стабилизатор был отправлен в прошлое, либо картины, сразу же после их создания, каким-то образом попали в наши дни.

– Картины никак не могли оказаться в нашем времени сразу после того, как вышли из-под кисти Ван Гога, поскольку предыдущий период сопряжения настоящего времени с последней четвертью XIX века закончился 45 лет назад, еще до создания стабилизатора "200-В". А следовательно, логичнее предположить, что флаконы со стабилизатором были переправлены в XIX век.

– И были торжественно вручены одиннадцатилетнему Ван Гогу, который хранил их всю жизнь и использовал перед самой смертью, – продолжил Фрост. – А законсервированные картины он спрятал в условленном месте, о котором заранее договорился с таинственным незнакомцем, подарившим ему стабилизирующий состав. Ну а хитрый контрабандист сразу же после знакомства с малолетним Ван Гогом отправился в сопряженный с сегодняшним днем виток временной спирали и в 1992 году извлек картины из тайника и теперь продает их с аукциона.

Малявин как будто не обратил внимания на откровенно насмешливый тон напарника.

– Я думаю, все происходило не совсем так, как ты описал, – сказал он. – Но сама идея мне нравится.

– Ты это серьезно? – недоверчиво сдвинул брови Фрост.

– Абсолютно, – кивнул Малявин. – Иначе просто невозможно объяснить происхождение картин.

– Все равно получается несостыковка, – покачал головой Фрост. – Даже если предположить, что картины были доставлены к нам из 1992 года, выходит, что с момента их написания до продажи прошло больше века. А Кравич уверяет, что материалам, использованным для создания картин, всего-то несколько лет. Такое впечатление, что кто-то вырывал их буквально из рук художника, быстро покрывал стабилизатором и сразу же тащил на аукцион.

– Подобное могло бы произойти не в наши дни, а, скажем, лет через двадцать, – возразил Малявин. – Если, конечно, не брать в расчет возможность того, что одиннадцатилетний Ван Гог, создав несколько шедевров, подарил их незнакомому дяде, а потом надолго забросил занятия живописью. Быть может, определяя возраст материалов, Кравич не учел того, что они были защищены от контактов с окружающей средой слоем стабилизатора, а поэтому и старели медленнее?

– На результаты углеродного анализа это не влияет, – возразил Фрост.

– Ну, значит, где-то еще была допущена ошибка! – досадливо взмахнул рукой Малявин. – В противном случае, имея на руках предоставленные Кравичем результаты экспертизы, можно смело садиться за пересмотр основных постулатов темпористики! Нам сейчас только этого и не хватало!

Подумав, Фрост решил, что спорить с основоположниками темпористики сейчас действительно не время.

– Хорошо, – миролюбиво произнес он. – Что ты предлагаешь?

– Предлагаю принять за рабочую версию возможность того, что некий весьма хитрый и расчетливый контрабандист из нашего времени связался с человеком из XIX века, близко знакомым с юным Ван Югом...

– И передал ему на хранение флаконы со стабилизирующим составом, чтобы он при случае...

– Нет-нет-нет, – хитро улыбнувшись, покачал указательным пальцем Малявин. – Он просто предложил ему внимательно наблюдать за будущим художником, обещая за это регулярное вознаграждение. Передать ему стабилизирующий состав и договориться о месте, где будут спрятаны картины, он рассчитывает лет эдак через двадцать. После этого он отправляется в 1992 год, находит место, выбранное им в качестве тайника, и, обнаружив в нем картины, убеждается в том, что его партнер из XIX века поступил с ним честно. Он извлекает картины из тайника и, вернувшись в наше время, продает их с аукциона. Теперь у него есть деньги и для собственного безбедного существования, и для выплаты вознаграждения своему партнеру из прошлого. Ему остается только дождаться нужного времени и переправить в XIX век стабилизирующий состав.

– В принципе такое возможно, – подумав, согласился Фрост. – Но в целом практически неосуществимо. При воздействии одновременно на два временных витка, не относящихся к настоящему времени, возникает слишком много элементов неопределенности. Что, если, получив картины и деньги за них, наш гипотетический контрабандист попросту забудет о том, что ему еще только предстоит переправить своему партнеру из прошлого стабилизирующий состав? Или по какой-то иной причине не сможет этого сделать? Или же попросту не заплатит своему партнеру вознаграждение, в связи с чем сделка окажется расторгнутой?

– Но если картины уже здесь, значит, у него все получилось, – ответил Малявин. Секунд двадцать он наблюдал за напарником, задумчиво постукивающим кончиком карандаша по столу, после чего добавил:

– Поделись, если у тебя на уме есть что-нибудь более интересное?

Фрост кинул карандаш в подставку для авторучек.

– И каким же образом ты собираешься вести поиски этого предполагаемого злоумышленника? – взглянув на Малявина, спросил он. – Со стороны торговцев, продавших картины, к нему подобраться не удалось...

– Естественно, – кивнул Малявин. – Мы ведь имеем дело не с новичком, а с профессионалом очень высокого класса. Человек, спланировавший и провернувший столь сложную операцию, должен разбираться в теории темпористики не хуже университетских золотых голов. Да и практика у него должна быть серьезная. Прежде всего нам следует проверить всех известных контрабандистов, чтобы выяснить, чем занят сейчас каждый из них.

– Особое внимание следует обращать на тех, кто внезапно отошел от дел, – добавил Фрост. – Не думаю, чтобы человек, сорвавший куш на Ван Гоге, продолжал бы мотаться в прошлое с рюкзаком, набитым безделушками.

– Ошибаешься, – возразил ему Малявин. – Если наша догадка верна, то нашему клиенту необходимо время от времени бывать в прошлом для того, чтобы напоминать своему партнеру о его миссии. К тому же для некоторых контрабандистов перебрасывание товаров из одного времени в другое это не столько способ заработать на жизнь, сколько своего рода вид спорта.

– Или даже своего рода искусство, – усмехнулся Фрост. – Вспомни хотя бы Марина. Сколько раз он уже отбывал срок в зоне безвременья, но как только вновь оказывается на свободе, первым делом покупает новый темпоральный модулятор.

– Кстати, Марин вполне мог бы провернуть операцию вроде этой, с Ван Гогом. Лет пять назад он, помнится, попался на том, что пытался договориться с Цезарем Борджиа, чтобы тот заказал работавшему на него в то время Леонардо да Винчи авторскую копию с портрета Джоконды.

– Да, – подумав, согласился Фрост. – Если бы Марин собрался как-нибудь описать все свои дела, включая те, о которых агентам Департамента ничего не известно, то получился бы великолепный учебник для стажеров.

– И пособие для начинающих контрабандистов.

– Марин, Марин, Марин... – Фрост трижды, провел пальцем над контактной светоячейкой компьютерной клавиатуры. – На этот раз Марин вне подозрения, – сообщил он, бегло просмотрев появившееся на экране досье. – У него железное алиби. Вот уже почти год, как он находится в зоне безвременья.

– Какой у него срок?

– Год и два месяца. От стандартного обвинения, – нелицензированное использование темпорального модулятора, – Марин отказываться не стал. А вот товар, который должен был находиться при нем, до сих пор не найден.

– А Марин, естественно, божится, что путешествовал в прошлое исключительно с познавательными целями, – усмехнувшись, качнул головой Малявин.

– Естественно.

– Давай в таком случае с него и начнем. Возможно, он сможет подсказать нам направление для дальнейших поисков.

– Ты думаешь, Марин станет сдавать своих коллег? – Фрост скептически поджал губы.

– А мы и не будем просить его об этом, – хитро улыбнулся Малявин. – Просто поделимся с ним нашей версией и попросим сделать свои замечания. Марин уже почти год находится в зоне безвременья, и посетители у него, как я думаю, бывают нечасто. Он не откажет себе в удовольствии порассуждать на интересную для него тему. А между делом, глядишь, и сообщит нам что-нибудь полезное.

Глава 9

Что представляет собой зона безвременья, внятно не может объяснить ни один из признанных корифеев темпористики. На иллюстрациях в учебниках зона безвременья занимает пространство между витками временной спирали, которая сама по себе всего лишь наглядная модель, а вовсе не точное воспроизведение того, что на самом деле представляет собой непрерывный поток времени. С таким же успехом, исследуя строение молекул, можно ожидать, что воочию увидишь разноцветные шарики, соединенные друг с другом тонкими проволочками.

И тем не менее зона безвременья существовала. Вход в нее можно было открыть с помощью любого, даже самого примитивного темпорального модулятора. Так же не составляло труда открыть и выход, вот только никогда нельзя было определить заранее, в какое время он приведет, поскольку в зоне безвременья не действовал принцип сопряженности витков временной спирали.

Сразу же после открытия зоны безвременья было предложено использовать ее для сброса токсичных отходов. Естественно, столь мудрое решение могло зародиться только в голове кого-нибудь из членов правительства. К счастью, Департаменту контроля за временем удалось добиться наложения вето на этот проект.

Сам Департамент, создав несколько постоянных узлов перехода в зону безвременья, приспособил ее под место отбытия наказания для нарушителей закона о межвременных переходах. В зоне безвременья человек не испытывал абсолютно никаких физиологических потребностей, что значительно упрощало и удешевляло содержание правонарушителей. Даже больные с хроническими заболеваниями на время заключения забывали о своих недугах.

Заключенному надевался на руку электронный браслет с персональным кодом, после чего осужденный проходил через камеру перехода и исчезал в бездне безвременья. Вновь дверь камеры открывалась перед ним только тогда, когда старший охранник набирал на пульте управления код заключенного. Сам наказуемый, в случае необходимости, мог так же с помощью браслета связаться с охранниками и попросить о встрече.

Все нарушители закона, направляемые Департаментом контроля за временем для отбытия наказания в зону безвременья, были неплохо подкованы в области как теоретической, так и практической темпористики, поэтому за все время существования подобной практики наказаний не было ни единого случая, чтобы кто-либо из заключенных попытался скрыться от охранников, сняв с руки браслет. Каждый из них отлично понимал, что самостоятельно выбраться из зоны безвременья ему не удастся никогда. Избавившись от браслета, можно было только превратить определенное судом наказание, в бессрочное заключение в пустоте.

Глава 10

Охранник вставил в щель определителя пропуск, который вручил ему Фрост, и пробежал глазами появившуюся на экране информацию.

– Павел Марин, – прочитал он. – Срок: год и два месяца. Отбыл: девять месяцев и двенадцать дней. Дополнительное расследование? – спросил он, подняв взгляд на инспекторов.

– Частный визит, – мрачно буркнул в ответ Малявин.

Вообще-то охранника стоило бы поставить на место. Получив удостоверение инспектора Департамента и одноразовый электронный пропуск, он не имел права расспрашивать посетителей о том, с какой целью они хотят встретиться с заключенным. Его дело – открыть вход. Да только не хотелось сейчас инспектору цепляться к охраннику, – и без того настроение было мерзкое.

Охранник понял, что едва не нарвался на неприятность. Вручив Фросту два электронных браслета, он набрал на клавиатуре код заключенного Павла Марина и молча указал инспекторам на дверь камеры перехода.

– Посетители у Марина бывают? – задал вопрос охраннику Малявин.

– Редко, – ответил тот. – Примерно раз в месяц заглядывает к нему двоюродный дядя. Приносит книги, краски и холсты, – заметив недоуменно приподнявшуюся бровь инспектора, охранник счел нужным пояснить:

– Марин неожиданно открыл в себе талант живописца.

– Ну и как у него, получается? – спросил Фрост.

Охранник презрительно скривился.

– Мой трехлетний сынишка рисует лучше.

Дождавшись щелчка автоматического замка, Малявин открыл дверь, по внешнему виду ничем не отличавшуюся от тысяч других, которые ему приходилось открывать. Однако здесь, за стандартной, выполненной под дерево облицовкой, крылась толстая стальная плита, пронизанная многочисленными полостями, заполненными сложной автоматикой и проводами.

Переступив порог, инспекторы оказались в ярко освещенной камере, похожей на кабину лифта. Напротив двери, через которую они вошли, находилась еще одна, точно такая же.

Как только первая дверь закрылась, над второй зажглось узкое горизонтальное табло, по которому быстро побежала красная полоса. Наблюдая за индикатором перехода, Малявин застегнул на руке браслет, который передал ему Фрост.

Едва красная полоска заполнила все табло, цвет ее сменился на зеленый. В двери щелкнул замок. Фрост легонько толкнул дверь, и она плавно отошла в сторону.

Инспекторам и прежде доводилось бывать в зоне безвременья, и оба они представляли себе, что именно следует ожидать после того, как откроется вторая дверь камеры перехода. Но к жутковатому ощущению падения в бездну, возникающему всякий раз в первое мгновение после перехода в зону безвременья, привыкнуть было невозможно.

Взявшись рукой за край дверного косяка, Фрост в нерешительности замер. За порогом была пустота.

И не только за порогом. Пустота простиралась во все стороны, заполняя собой все доступное взгляду пространство. Единственной материальной вещью, за которую можно было ухватиться рукой, оставалась дверь.

Пустота за порогом была черная, густая, глубокая, бесконечная, как сама вечность. Казалось, стоит протянуть руку, и рука исчезнет, проглоченная пустотой. Но, что странно, одновременно с этим темнота была абсолютно нереальной, похожей на задник декорации для театральной постановки, действие которой происходит ночью. В этом алогичном, противоестественном пространстве отказывали все органы чувств, помогающие человеку в обычной обстановке определять свое местоположение. Взгляд бесцельно блуждал по сторонам, стараясь поймать хоть какой-то ориентир, указывающий, где находится верх, а где низ. Глаза, пытаясь бороться с пустотой и мраком, напрягались до тех пор, пока не начинало казаться, будто непроглядную тьму пронизывают мириады крошечных, ослепительно ярких звездочек.

Впрочем, продолжалось все это недолго. Если у прибывшего в зону безвременья человека не было проблем с вестибулярным аппаратом, то головокружение и растерянность исчезали спустя несколько секунд.

Фросту, для того чтобы прийти в себя после перехода, потребовалось лишь сделать глубокий вдох. Он шагнул за порог и оглянулся на задержавшегося в камере перехода Малявина.

Как только оба инспектора покинули камеру, дверь автоматически закрылась, и тотчас же все ее линейные размеры сжались в точку, затерявшуюся во тьме. Однако с таким же успехом можно было предположить, что дверь стремительно унеслась куда-то вдаль, сделавшись почти неразличимой, – находясь в пустоте и не имея никаких определенных ориентиров, судить о расстоянии было невозможно.

Впрочем, как только дверь камеры перехода исчезла, выяснилось, что окружающее пространство не так уж и пусто.

– Добро пожаловать, господа! – услышали инспекторы позади себя приветливый голос и, оглянувшись, увидели человека, сидевшего прямо в пустоте так, словно под ним находилось просторное кресло.

На вид человеку было лет пятьдесят или чуть больше. Лицо у него было широкое и открытое, а роскошная грива чуть вьющихся волос придавала ему некоторое сходство с Бетховеном. Одет он был в домашний костюм из темно-синего плюша: штаны и короткая курточка, подпоясанная плетеным шнурком с широкими кистями на концах. На ногах – шлепанцы с острыми, загнутыми кверху носами.

Неподалеку от него, так же прямо в пустоте, стоял или, быть может, правильнее было бы сказать, висел телемонитор, рядом с которым располагалась небольшая стойка, заполненная видеодисками. В зоне безвременья не действовали никакие средства связи, но заключенные могли, заблаговременно ознакомившись с программой, заказать ту или иную телепередачу, с тем, чтобы получить ее, записанной на видеодиск. Работал телемонитор от аккумуляторных батарей, срок службы которых в зоне безвременья был практически неограничен.

За телемонитором висела в пустоте полка с книгами, причем книг было значительно больше, чем видеодисков. Рядом стоял небольшой мольберт с наброшенной поверх него широкой полосой белой материи.

– Хотя я и не имею чести знать вас, но тем не менее рад вас видеть, господа, – приветливо, как старым знакомым, улыбнулся инспекторам заключенный. – Гости у меня бывают нечасто. Прошу вас, присаживайтесь.

Он сделал приглашающий жест рукой, как будто указывая на несуществующие кресла.

– Павел Марин? – сделав шаг вперед, строго официальным голосом осведомился Малявин.

– А вы рассчитывали встретить здесь кого-то другого? – едва заметно улыбнулся заключенный.

– Инспекторы Департамента контроля за временем Малявин и Фрост, – Малявин протянул Марину свое служебное удостоверение. – Отдел искусств.

– И чему же я обязан вашим визитом? – спросил заключенный, даже не взглянув на удостоверение.

Фрост, отставив руку назад, попытался нащупать невидимую опору, которая в зоне безвременья сама собой появлялась именно там и тогда, когда возникала необходимость в ней.

– Смелее, молодой человек, – подбодрил его Марин. – Рукой вы ничего не найдете. Полностью положитесь на свои драгоценные ягодицы.

Фрост резко опустился вниз и почувствовал, что сидит на ровной, в меру податливой горизонтальной поверхности. Откинувшись назад, он прижался спиной к невидимой спинке.

– Интереснейшее место, – сказал, поведя руками по сторонам, Марин. – Я здесь уже не в первый раз, но все время открываю для себя что-то новое.

Малявин подошел к телемонитору и провел кончиками пальцев по его верхней горизонтальной поверхности, на которой не было даже следов пыли.

– Новости смотрите, Марин? – повернув голову в сторону заключенного, спросил он.

– Нет, – равнодушно покачал головой тот. – Дома, бывало, иногда смотрел... Между делом, за едой... А сейчас не испытываю абсолютно никакого интереса. Я заказываю только видеодиски с фильмами. Да и то старые, хорошо знакомые, чтобы не увидеть вдруг какую-нибудь несусветную чушь или, прости господи, похабщину... Чего я совершенно не переношу, так это бездарности и пошлости.

– Значит, и про Ван Гога вам ничего не известно?

– Ван Гог – один из моих любимых художников, – улыбнулся Марин. – Что конкретно вас интересует, инспектор?

– Что вы думаете об этом? – Фрост протянул Марину репродукции семи новых работ художника.

Несколько минут Марин внимательно рассматривал предложенные ему изображения. Как отметил Малявин, особенно долго задержался его взгляд на картине "Нарциссы".

– Имея в распоряжении только репродукции, очень трудно сделать какие-либо конкретные выводы, – Марин вернул фотографии инспектору. – Очень похоже на Ван Гога, но я никогда прежде не встречал эти картины ни в одном из каталогов художника. Поскольку творческое наследие Ван Гога уже давно изучено и аккуратно систематизировано, можно сделать вывод, что вы, скорее всего, имеете дело с искусно выполненными подделками. Хотя следует признать, что если бы картины действительно принадлежали кисти Ван Гога, то могли бы украсить коллекцию любого музея.

– А что бы вы сказали, если бы узнали, что эти картины подлинные? – спросил Фрост.

– Сказал бы, что этого не может быть, – ответил Марин. – Я понимаю, на что вы намекаете. Вас, конечно же, интересует не моя оценка этих картин, а мое профессиональное мнение по поводу того, каким образом могла быть осуществлена их доставка в наше время, – Марин перевел взгляд с одного инспектора на другого. – Право же, я смущен, господа. Я знаю, что в Юридической академии до сих пор не существует специального отделения для подготовки кадров, так необходимых Департаменту контроля за временем, и выпускникам, выбравшим для себя нелегкую стезю распутывания временных петель, приходится перенимать опыт у более старших и опытных товарищей уже в период стажировки. Но вы, судя по возрасту, уже миновали этот непростой период своей жизни. Неужели я должен излагать вам принцип сопряженности, чтобы убедить вас в том, что в настоящее время контрабанда картин Ван Гога физически невозможна. Благоприятный период наступит лет через двадцать. Вот тогда уж вам придется внимательно следить за музеями и частными коллекциями, имеющими в своих собраниях работы великого голландца. Но даже тогда вы можете быть совершенно спокойны на мой счет. Я – законопослушный гражданин.

Пока Марин произносил свою речь, Малявин изучал стоявшие на полке книги. В основном это были художественные произведения. Вперемешку стояли дешевые издания в мягких переплетах: Пруст, Агата Кристи, Джойс, Желязны, Набоков, Дик и еще с десяток других неизвестных инспектору авторов.

– Законопослушные граждане не отбывают сроки в зоне безвременья, – довольно язвительно заметил Фрост.

– Всему виной несовершенство законодательной системы, – спокойно возразил ему Марин. – Ни разу за всю свою практику, которую рассчитываю продолжать и в дальнейшем, я не предпринимал попыток вывезти из прошлого произведение, внесенное в Каталог всемирного наследия. Хотя предложения были. И, надо заметить, весьма соблазнительные. Кому, скажите мне, я причиняю вред тем, что нахожу и доставляю в наше время работы никому не известных ремесленников и непризнанных художников, чьи имена затерялись в веках, если их произведения, на мой взгляд, представляют определенный интерес?

– Да? А как насчет копии "Джоконды", которую вы собирались заказать Леонардо через подставных лиц?

– Это вы Цезаря Борджиа называете подставным лицом? Леонардо работал по его заказам. К тому же речь шла не совсем о копии.

– Но вы же собирались заказать второй ее портрет!

– Ну и что? Я же не собирался везти его в настоящее время.

– Тогда для чего вам он понадобился?

– Просто хотел посмотреть, как Мона Лиза будет выглядеть без своей глупой ухмылочки.

– Не проще ли было взглянуть на живую Джоконду?

– На живую? – Марин усмехнулся и покачал головой. – Это была не женщина, а дьяволица. К ней страшно было даже подойти. Кроме того...

– А как насчет Ван Гога? – перебил Марина Фрост.

– Разве я еще не ответил на ваш вопрос? – удивленно поднял брови Марин. – В настоящее время доставка картин Винсента Ван Гога из прошлого неосуществима, в силу существующих физических законов, которые никто, ни за какие деньги не сможет отменить.

– И тем не менее все семь картин, репродукции которых мы вам показали, являются подлинниками, – сказал Малявин. – Как установила самая тщательная экспертиза, их не мог написать никто, кроме Ван Гога.

– Серьезно? – удивленно приподнял бровь Марин.

– Но при этом те же эксперты оценивают их возраст максимум в пару десятилетий, – продолжал Малявин. – Так что, как ни крути, налицо факт контрабанды.

– И что же вы хотите от меня? – взгляд у Марина был подобен взгляду младенца, незнакомого с самим понятием греха.

Он прекрасно понимал, что привело к нему инспекторов, но хотел, чтобы кто-нибудь из них сам в этом признался. Для него это было бы маленькой победой в заочном поединке с Департаментом контроля за временем.

– Мы хотим, чтобы вы как законопослушный гражданин, каковым себя считаете, помогли нам разобраться с этим случаем, – быстро произнес Фрост.

Фраза была произнесена таким тоном, словно инспектор не просил контрабандиста о помощи, а просто хотел услышать его мнение, чтобы сопоставить с тем, которое у самого Фроста уже имелось.

– Каким же образом я могу это сделать? – закинув ногу на ногу, Марин водрузил локоть правой руки на невидимый подлокотник.

– Как действовали бы вы сами, если бы вам понадобилось добыть эти картины?

– Я бы и пальцем не тронул ни одну из картин Ван Гога, – ответил ему Марин. – Для меня это святое.

– А если бы вам предоставилась возможность спасти произведения, которые в наше время считаются безвозвратно утраченными?

– Это совершенно иной случай, – подумав, сказал Марин. – При таких обстоятельствах я, пожалуй, рискнул бы даже пойти на конфликт с законом. Но, насколько мне известно, до наших дней не дошло известий о пропавших картинах Ван Гога. К тому же, для того чтобы заполучить их, нужно оказаться в прошлом к моменту их гибели, а до наступления периода сопряжения времен это, как вы сами понимаете, неосуществимо.

– Ну а что, если действовать не самому, а через сообщника, оставшегося в прошлом?

По тому, как загорелись глаза Марина, инспектор понял, что тот мгновенно уловил суть его идеи, поэтому и не стал вдаваться в подробности.

– Вы имеете в виду, что кто-то из современников Ван Гога, получив соответствующее вознаграждение, мог припрятать какие-то из его картин в заранее оговоренном месте, а его сообщник из нашего времени, совершив путешествие в точку следующего сопряжения, – если не ошибаюсь, это январь 1992 года, – извлек их на свет. – Марин взглянул на Малявина, требуя подтверждения своей догадки. Инспектор молча кивнул. – Поздравляю вас, инспектор. Мысль действительно интересная, – согласился Марин. – Увы, существует одно "но". Для того чтобы осуществить эту операцию на практике, оба компаньона, – тот, что остался в прошлом, и тот, что вернулся в настоящее, – должны на протяжении нескольких десятилетий неукоснительно и четко выполнять взятые на себя обязательства. В противном случае будет нарушена причинно-следственная связь, и на каком-то из этапов операции произойдет неминуемый сбой. Это работа не для тех, кто путешествует в прошлое исключительно ради наживы. Здесь требуется точно просчитывать каждый шаг, а подобные людишки для этого слишком суетны и нетерпеливы. Кроме того, они еще и нечистоплотны при расчетах. Задумать и осуществить операцию протяженностью в несколько десятилетий... – Марин с сомнением покачал головой. – Это не для них. Каждый из них думает только о том, как бы урвать свой кусок прямо сейчас, не откладывая на потом, даже если долгосрочный вклад будет сулить фантастическую прибыль.

– То есть вы хотите сказать, что не знаете ни одного человека, который мог бы осуществить подобную махинацию с картинами Ван Гога? – уточнил Фрост.

– "Операцию", – деликатно поправил его Марин. – Не "махинацию", а "операцию".

– Как вам будет угодно, – благоразумно не стал вступать в спор инспектор.

– Почему же, – откинулся на спинку невидимого кресла Марин. – Мне известны двое таких людей. – Внешне он не подал вида, но про себя от души рассмеялся, заметив, как насторожились оба инспектора. – Один из них – это я. Но, во-первых, как я уже говорил, я никогда не имею дела с работами, входящими в Каталог всемирного наследия, – Марин поднял руку, предвосхищая возможные возражения со стороны инспекторов. – И даже с теми, которые могли, но по какой-то причине в него не попали. Во-вторых, я вот уже девять месяцев нахожусь здесь, – заключенный картинно повел руками по сторонам. – В пустоте безвременья.

– Ну а второй? – нетерпеливо спросил Малявин.

– Вторым мог бы быть Игорь Николаевич Травинский, – Марин произнес это имя едва ли не с благоговением. – Матерый человечище! Но не так давно старику перевалило за сто десять. Иногда он еще совершает прогулки в прошлое. Но он слишком ответственный человек для того, чтобы начать раскручивать операцию, до финала которой ему, скорее всего, не суждено дожить.

– Дело можно передать преемнику, – заметил фрост.

– В подобных делах можно рассчитывать только на самого себя, – не согласился с ним Марин. – Кстати, это еще одно возражение против долгосрочных контрактов с представителями прошлого, без которых в предложенной вами операции с картинами Ван Гога попросту не обойтись.

– Значит, вы полностью исключаете подобную возможность?

– Как бы мне ни хотелось вас обнадежить... – Марин скорбно развел руками. – Скорее всего, вы имеете дело с безупречно сработанными подделками.

– Наверное, никто сильнее нас не желает, чтобы эти картины оказались подделками, – обреченно вздохнул Фрост.

– В таком случае взгляните на дело с другой стороны, – предложил Марин. – Человечество обрело восемь новых картин Ван Гога...

– Семь, – автоматически поправил его Фрост.

– Да, – быстро кивнул Марин. – Семь новых, прежде никому не известных картин Ван Гога! Это же прекрасно!

– Что ж, человечество может ликовать.

– Кстати, Марин, – направил указательный палец на заключенного Малявин. – Вы сказали, что могли бы и сами осуществить такую операцию.

– Но при этом добавил, что никогда бы не взялся за нее, – возразил Марин. – Это не мой стиль.

– А для чего здесь это? – Малявин снял с полки и продемонстрировал солидный том под названием "Жизнь Ван Гога".

– Моя любимая книга, – спокойно ответил Марин. – Я ее часто перечитываю.

– А это? – Малявин протянул заключенному другую книгу, "Русско-голландский разговорник".

– Ну и что? – пожал плечами Марин. – От скуки чем только не займешься. Я вот решил заняться иностранными языками.

– Не проще ли пройти гипнокурс?

– Только не в зоне безвременья, – усмехнувшись, покачал головой Марин.

– Почему именно голландский?

– А почему бы и нет? Хотя бы потому, что Ван Гог был голландцем. Возможно, в будущем я совершу путешествие в прошлое, ради того, чтобы встретиться и поговорить с ним.

– Для изучения иностранных языков больше подходят самоучители, а не разговорники.

– Послушайте, инспектор, – устало произнес Марин. – В чем, собственно, вы меня обвиняете? В том, что, находясь в зоне безвременья, я каким-то образом сумел закрутить аферу, с которой вы никак не можете разобраться? Вам не кажется, что подобное предположение попросту смешно?

– Нет-нет, Марин, – протестующе взмахнул рукой Малявин. – Я вовсе не собираюсь выдвигать против вас какое-либо обвинение. Мне просто показалась занятной подобная цепь совпадений: невесть откуда появившиеся доселе неизвестные картины Ван Гога, "Жизнь Ван Гога" у вас на полке, этот "Русско-голландский разговорник" и плюс ко всему ваше внезапное увлечение живописью.

Малявин сделал жест рукой в сторону мольберта с накинутым на него покровом.

– Ну, я давно мечтал попробовать себя в живописи, – польщенный тем, что на его увлечение обратили внимание, Марин улыбнулся. – Раньше у меня на это просто не хватало времени. Зато сейчас – сколько угодно, – Марин не спеша поднялся на ноги. – Должен вам заметить, господа, зона безвременья – идеальное место для творчества. Во-первых, никто и ничто не отвлекает от работы. А во-вторых, пребывание в зоне безвременья продлевает творческое долголетие. Будь я настоящим художником или писателем, так непременно совершал бы какие-нибудь мелкие правонарушения, чтобы на время исчезать в зоне безвременья, а затем вновь появляться перед поклонниками своего таланта с новым шедевром в руках. И, что так же немаловажно, – почти непостаревшим. Насладился вволю славой – и снова ушел в зону безвременья, чтобы полностью отдаться творчеству.

Марин подошел к мольберту, рядом с которым стояли, прислоненные одна к другой, несколько картин.

– Не желаете взглянуть? – предложил он, положив руку на край одной из картин.

Отказаться было бы неудобно, и Малявин коротко кивнул.

Поднявшись со своего места, подошел к ним и Фрост, которого, похоже, всерьез заинтересовали результаты творческого самовыражения Марина.

Прежде чем показать картины, Марин счел необходимым сделать небольшое пояснение:

– В своих работах я отдаю предпочтение традициям чистого абстракционизма начала XX века. На мой взгляд, это направление в живописи, хотя, быть может, и не самое простое в плане восприятия, тем не менее позволяет автору наиболее адекватно выразить идею, заставившую его взяться за кисть. Названия своим работам я не даю, поскольку, как мне кажется, зритель должен воспринимать каждую из них непосредственно такой, какая она есть, а не пытаться выискивать смысл, опираясь на зачастую абсолютно ничего не значащее сочетание слов. Итак...

Марин развернул в сторону зрителей первую картину.

Фрост как истинный ценитель приложил указательный палец к подбородку и склонил голову к плечу. Малявин просто почесал затылок.

Работа была выполнена в масле. На абсолютно черном фоне было изображено несколько кривых, небрежно намалеванных белых кругов. Краска была наложена густым слоем, настолько неумело и небрежно, что если бы картина лежала горизонтально, то поверхность ее легко можно было принять за макет участка местности, расположенного где-нибудь на темной стороне Луны.

– Ну как? – нетерпеливо спросил Марин.

– Что-то мне это напоминает... – неуверенно пробормотал Малявин.

Фрост молча повел подбородком сверху вниз. Марин быстро убрал картину с кругами и поставил на ее место другую, которая отличалась от первой только тем, что фон у нее был ярко-оранжевый, а вместо кругов были нарисованы какие-то зеленые спирали, похожие на побеги бобовых культур. Затем последовали три картины, состоящие из накладывающихся друг на друга разноцветных мазков и клякс, напоминающих увеличенные варианты карточек, которые показывает своим пациентам психиатр, предлагая угадать, что на них нарисовано.

– Это, конечно же, любительские работы, – смущенно произнес Марин, выставляя на суд зрителей очередную картину, на которой, судя по всему, был изображен пожар на солнце.

– Что-то в этом есть, – попытался подбодрить начинающего художника Фрост.

– По крайней мере, красок вы не пожалели, – сказал единственное, что пришло в голову, Малявин.

Фрост осуждающе посмотрел на напарника. Чтобы хоть как-то сгладить неловкость от не в меру откровенного замечания коллеги, Фрост указал на мольберт и спросил:

– А здесь что?

– Эта работа пока еще не закончена, – ответил Марин. – Мне не хотелось бы показывать ее в таком виде. Но, если вы желаете...

Он подошел к мольберту и сдернул с него покров.

Если можно говорить о стиле, присущем Марину-художнику, то стоящая на мольберте картина соответствовала ему на все сто десять процентов.

Фрост подошел поближе и, наклонившись вперед, внимательно посмотрел на левый нижний угол картины.

– Это место вам особенно удалось, – сказал он художнику, указав на темно-пурпурное пятно.

Марин польщенно улыбнулся и с благодарностью наклонил голову.

– Если вы не возражаете, я хотел бы подарить вам одну из своих работ, – предложил он Фросту.

Живо представив себе, как будет выглядеть его напарник, выходящий из камеры перехода, а затем идущий по длинным коридорам Департамента с одним из ужасающих полотен Марина в руках, Малявин быстро заслонил коллегу грудью.

– Нет-нет, в другой раз... Нам еще предстоит нанести пару визитов...

Не давая возможности Фросту что-либо возразить, Малявин нажал кнопку вызова на браслете.

В ту же секунду слева от них материализовалась дверь камеры перехода.

– Ну что ж, – с явным разочарованием, но в то же время проявляя деликатность и понимание, улыбнулся Марин. – Был рад с вами познакомиться.

Глава 11

– Ьы обратил внимание на то, что все свои картины Марин покрыл стабилизирующим составом? – насмешливо заметил Малявин, когда, покинув камеру перехода и сдав браслеты охраннику, они с Фростом вышли в коридор. – Должно быть, надеется, что потомки его оценят.

– Все, кроме последней, – Фрост показал напарнику испачканный краской рукав. – Новый пиджак. Третий раз надел... Жена дома убьет...

Остановившись возле окна, Малявин поставил на подоконник свой кейс. С видом мага, совершающего наиболее сложный трюк из своего репертуара, он поднял крышку кейса и продемонстрировал герметичную пластиковую упаковку с мелкопористым гигроскопичным фильтром, предназначенным для сбора микрообразцов. Приложив фильтр к пятну на рукаве Фроста, он на пару секунд крепко прижал его. После того как фильтр был удален, на светлосерой материи не осталось даже следа краски.

– Чудеса современной науки! – победоносно улыбнулся Малявин. После чего с укоризной произнес:

– Между прочим, истратил на тебя единицу дорогостоящего материала. Теперь, чтобы не оплачивать фильтр из собственного кармана, придется сдать его на исследование.

– Шутишь? – недоверчиво прищурился Фрост.

– Какие там шутки. Взамен каждого использованного фильтра я обязан подшить к делу бланк с результатами исследований, – Малявин открыл пакет для образцов и аккуратно уложил в него фильтр. – Надеюсь, Кравич на меня не обидится.

– Ну а что ты скажешь по поводу нашего расследования? – спросил у напарника Фрост, когда они вновь зашагали по коридору Департамента, держа направление в сторону выхода из здания.

– Думаю, что оно благополучно зависло в пустоте, – с ледяным спокойствием ответил ему Малявин. – И, как мне кажется, у нас нет ни малейшего шанса в нем разобраться. Поверь моему слову, дело о неизвестных картинах Ван Гога на долгие годы превратится в крест, который шеф с садистским наслаждением станет возлагать на спины тех, кого решит покарать.

– Но что-то же нужно делать, – как-то не очень уверенно произнес Фрост.

– Я лично собираюсь прямо сейчас отправиться домой, – сообщил ему Малявин. – Приготовлю себе яичницу с крабами и съем ее, запивая темным "Московским".

Глава 12

В пятницу утром, едва только инспекторы Малявин и Фрост успели поздравить друг друга с началом нового рабочего дня, в гости к ним нагрянул непревзойденный эксперт из лаборатории Департамента. На этот раз Кравич не выглядел утомленным бессонной ночью, и даже его черные, жесткие, как проволока, волосы, которые он стриг строго два раза в год, не торчали, как обычно, во все стороны, а были аккуратно зачесаны за уши.

– Примите мои поздравления, ребятки, – весьма многозначительно изрек он, развалившись в кресле для посетителей и помахивая в воздухе тоненькой синей папкой, которую держал за края двумя руками.

– Принимаем, – с готовностью согласился Фрост. – Только, позволь узнать, с чем именно ты нас поздравляешь?

– Похоже, ваше расследование сдвинулось с мертвой точки, – Кравич кинул папку, которую держал в руках, на стол Малявина.

Инспектор непонимающе посмотрел на папку, затем, не меняя выражения, перевел взгляд на Кравича.

– Это что еще такое? – осторожно указал он на папку. При этом Малявин даже не коснулся ее пальцем, словно боялся, что оттуда может выскочить чертик с острыми зубами, и палец станет на одну фалангу короче.

– Результаты анализа образца, который ты принес мне вчера вечером, – ответил эксперт. – Это та же самая краска, которой написаны картины Ван Гога.

– Что?!! – вскричали в унисон оба инспектора, навалившись грудью каждый на свой стол.

Испуганно подавшись назад, Кравич вжался в спинку кресла.

– Вы что, ребята, не выспались? – с опаской посмотрел он сначала на Фроста, а затем на Малявина.

– Повтори еще раз то, что ты сказал, – зловещим полушепотом потребовал Малявин. – Только медленно и разборчиво.

– На фильтре, который ты вчера передал мне, была та же самая краска, которую я обнаружил в образцах, предоставленных вами два дня назад, – сказал Кравич. – Тогда вы сказали, что это пробы с картин Ван Гога.

Малявин и Фрост быстро переглянулись.

– Ты понимаешь, о чем идет речь? – спросил у напарника Малявин.

– Нет, – уверенно покачал головой тот.

– Я тоже, – Малявин озадаченно прикусил нижнюю губу.

– А я так и подавно, – отчего-то хихикнул Кравич.

Озаренный внезапной догадкой, Фрост метнулся к аппарату внутренней связи и торопливо, то и дело попадая пальцем не на ту кнопку, стал набирать номер отдела охраны зоны безвременья.

– Охрана?! – крикнул он в трубку так, что Малявин с Кравичем болезненно поморщились. – Это инспектор Фрост из Отдела искусств... Да, это я был у вас вчера... С напарником... Совершенно верно, мы беседовали с Павлом Мариным... Именно он меня и интересует... Черт возьми, уважаемый, вы мне дадите сказать хоть слово! – быстро взглянув на находящихся в комнате коллег, Фрост тяжело вздохнул, покачал головой и провел пальцами по лбу. – У Марина после нас вчера были посетители?.. Понял... Ясно... Задержите всю корреспонденцию, через полчаса мы будем у вас. – Фрост бросил трубку на рычаг. – Сегодня у Марина свидание с двоюродным дядюшкой, который его периодически навещает, – сказал он, обращаясь к Малявину. – Марин каждый раз отдает ему свои новые картины. Сегодня утром он передал в инспекцию на проверку семь картин. Я приказал арестовать их.

– Но Марин – это не Ван Гог, даже если он работает теми же красками, – с сомнением покачал головой Малявин.

– Но и впечатление идиота он тоже не производит, – заметил Фрост.

– Нет, – согласился Малявин. – Ну и что с того?

– Только полному идиоту могло прийти в голову использовать для своей мазни краски, доставленные контрабандным путем из XIX века. Ты представляешь, во сколько обходится такая причуда? Идем, – Фрост поднялся из-за стола и проверил, на месте ли служебное удостоверение. – А ты, – повернулся он к Кравичу, – сиди у себя в лаборатории и будь готов.

– А что вы сегодня притащите? – поинтересовался эксперт.

– Ты любишь живопись? – спросил Малявин.

– Да, – подумав, кивнул Кравич.

– В таком случае будь готов к самому худшему.

Глава 13

Спустя час инспекторы, как и обещали, появились в лаборатории Департамента. Тубус, в котором лежали свернутые в тугой рулон картины заключенного Павла Марина, перешел из рук инспектора Фроста в руки эксперта Кравича.

Еще через полтора часа в коридор, где, расположившись на стульях, инспекторы ели сосиски, запивая их кофе из автомата, вышел Кравич и пригласил их пройти в свой кабинет.

Картины Марина, подобно большой пестрой скатерти, были расстелены на длинном лабораторном столе.

– Все именно так, как вы и предполагали, – сообщил инспекторам Кравич. – Полотна и краски, использованные для этой пачкотни, абсолютно идентичны тем, которыми пользовался в своих ранее неизвестных работах Ван Гог. Более того, краски были взяты из одной емкости. И все это, – я имею в виду, конечно, не сами картины, а полотно и краски, – было изготовлено в первой половине XIX века. Однако стиль работы, как видно даже невооруженным глазом, не имеет ничего общего с творениями Ван Гога. И, уверяю вас, то, что вы видите перед собой, это вовсе не имитация. Автор этих "абстрактных" полотен совершенно не умеет рисовать. Возможность того, что он мог подделывать картины Ван Гога, исключена полностью. Все картины, кроме одной, покрыты стабилизирующим составом "200-В". Картина, оставшаяся незаконсервированной, – Кравич поднял натянутую на проволочный подрамник картину, которую накануне инспекторы видели стоявшей на мольберте в "мастерской" Марина в зоне безвременья, – представляет для нас наибольший интерес. С помощью компьютерной томографии удалось выяснить, что под верхним слоем краски находится другое изображение, покрытое стабилизирующим составом. Вот то, что удалось рассмотреть, не снимая верхнего слоя красок.

Эксперт положил картину на стол и протянул инспекторам фотоснимок. Изображение было нерезким и неконтрастным, но тем не менее можно было понять, что это портрет. Черты лица человека, изображенного на портрете, было почти невозможно различить, но почему-то складывалось впечатление, что это мужчина.

– Ну и каковы ваши дальнейшие планы? – поинтересовался Кравич.

– Сколько времени займет расчистка первоначального изображения? – спросил Малявин.

– Поскольку нижний слой краски покрыт стабилизирующим составом, тот, что находится сверху, можно просто смыть, – ответил эксперт. – Я не очень-то доверяю автоматике, но в данном случае сгодится и она. За час управлюсь.

Малявин взглянул на напарника.

Фрост молча кивнул.

– Действуй, – распорядился инспектор.

Глава 14

Кравич управился за сорок пять минут. Когда он достал растянутую на раме картину из пасти реставрационного агрегата, глазам инспекторов предстал портрет, вне всякого сомнения, принадлежавший кисти Ван Гога. На аспидно-черном фоне, с поворотом головы примерно в три четверти был изображен небезызвестный всем присутствующим Павел Марин.

– А ведь он еще пытался учить нас принципу сопряженности времен, – взглянув на коллегу, с плохо скрытой обидой произнес Фрост.

– И я почти поверил ему, – разочарованно добавил Малявин.

Глава 15

Малявин поставил картину на мольберт и, сложив руки на груди, выжидающе посмотрел на Марина.

Заключенный сидел на невидимом, скорее всего, вовсе несуществующем кресле, перекинув руки через подлокотники, и, закинув ногу на ногу, мерно покачивал висящим на кончиках пальцев стопы шлепанцем. На лице его можно было прочесть выражение сожаления, но отнюдь не раскаяния.

– Мы пока еще не возбуждали против вас уголовного дела, Марин, – сказал, присев на краешек пустоты, Фрост. – Однако лично я сильно сомневаюсь в том, что вы сможете дать нам вразумительные объяснения по данному вопросу, – инспектор указал рукой на стоящий на мольберте портрет Марина кисти Ван Гога. – Налицо не только факт контрабанды из прошлого, но и необратимое вмешательство в исторический процесс.

– Обвинение? – Марин презрительно усмехнулся. – А, собственно, какое обвинение вы собираетесь против меня выдвинуть? Вы надеетесь доказать, что, отбывая заключение в зоне безвременья, я каким-то образом оказался причастен к новому правонарушению?

– Именно так, – медленно наклонил голову Малявин. – Вы причастны к афере с картинами Ван Гога, о которой мы с вами вчера говорили.

– Не смешите меня, инспектор, – Марин откинулся на спинку невидимого кресла. – Вы никогда не сумеете это доказать.

– Разве это не доказательство? – указал на картину Малявин. – Портрет работы Ван Гога находился под вашей абстракционистской мазней.

Марин сделал вид, что обиделся.

– Если мои работы вам не понравились, это вовсе не повод, чтобы называть их мазней, – буркнул он.

– Речь сейчас идет не о ваших работах, а о картинах Ван Гога, – напомнил Фрост.

– Это? – Марин кончиками пальцев указал на стоявший на мольберте портрет. – Такой работы нет ни в одном из каталогов Ван Гога, и вам не удастся убедить жюри присяжных в том, что это подлинник. А я буду стоять на том, что мне просто попался холст, который прежде уже был в работе.

– Но вы-то сами согласны с тем, что перед нами работа Ван Гога? – спросил Фрост.

– Свое мнение я оставлю при себе, – ответил Марин. – Я имею право не отвечать на ваши вопросы.

– Но это же ваш портрет, Марин!

– Серьезно? – вглядываясь в картину, Марин подался вперед. – Да, – кивнул он через некоторое время, – отдаленное сходство действительно присутствует.

– Каким образом Ван Гог смог написать ваш портрет?

– Перед нами, скорее всего, подделка, – недовольно поморщился Марин. – Вам не хуже, чем мне, известен принцип сопряженности витков временной спирали...

– Именно поэтому мы и хотим выяснить, каким образом вам удалось встретиться с Ван Гогом, – перебил его Фрост.

– Я отказываюсь вас понимать, – удрученно покачал головой Марин.

– Хорошо, поговорим иначе, – Фрост обошел Марина и заглянул ему в лицо с другой стороны. – Сколько вам еще осталось сидеть?

– Четыре с половиной месяца, – ответил Марин и с удивлением посмотрел на инспектора. – А разве вам это неизвестно?

Фрост пропустил вопрос Марина мимо ушей.

– Что вы скажете, если мы предложим вам выйти на свободу через неделю?

– Буду весьма вам за это признателен, – не поднимаясь со своего места, Марин учтиво поклонился.

– Но в этом случае и вы должны будете нам помочь.

– Все, что в моих силах, господин инспектор, – Марин приложил руки к груди.

– Отлично, – Фрост снова обошел вокруг Марина и сел напротив него. – Если вы объясните нам, каким образом попали в наше время ранее неизвестные работы Ван Гога, включая эту, – инспектор указал на портрет, – то мы сможем оформить это как помощь следствию. И, поскольку вы уже отбыли две трети своего срока, мы подадим ходатайство о вашем досрочном условном освобождении.

– И я выйду на свободу только для того, чтобы предстать перед судом по обвинению в контрабанде картин Ван Гога, – усмехнувшись, добавил Марин. – Вы принимаете меня за идиота, господин инспектор? Срок, который мне светит за Ван Гога, будет в несколько раз длиннее того, что я отбываю сейчас.

– Так или иначе, Марин, новый срок вам мотать придется, – постучав пальцами по картине, заверил его Малявин.

– Ошибаетесь, господин инспектор, – рассмеялся в лицо Малявину Марин. – Без моего признания вы ничего не сможете доказать. В противном случае, вы бы не пришли ко мне?

– Я бы на вашем месте не был столь самоуверенным, Марин, – с укоризной покачал головой Фрост. – Доказать вашу вину будет действительно непросто. Но вам так же должно быть известно, что дела, связанные с необратимым вмешательством в исторический процесс, никогда не сдаются в архив незавершенными. Сколько бы времени ни заняло следствие, виновный будет наказан.

– Ну а если никакого вмешательства в исторический процесс не было? – подавшись вперед, негромко спросил Марин.

– Увы, – покачав головой, Фрост в который уже раз указал на портрет Марина. – Ваш портрет, написанный Ван Гогом, является несомненным доказательством того, что факт вмешательства имел место.

– Скажите мне, господин инспектор, какое именно действие закон определяет как контрабанду? – задал вопрос Марин.

– Вы имеете в виду контрабанду во времени? – уточнил Фрост.

– Именно, – подтвердил Марин.

– Контрабандой считается доставка какого-либо предмета, принадлежащего определенному времени, в иной временной период, – процитировал строку из свода законов Фрост. – То есть с одного сопряженного витка временной спирали на другой, вне зависимости от того, куда он был перемещен, в прошлое или в будущее.

– Ну а если предмет никогда, ни единой секунды не принадлежал ни одному из времен, можно ли квалифицировать как контрабанду его доставку в наше время?

Инспекторы непонимающе переглянулись.

– Что вы имеете в виду? – осторожно спросил Малявин.

– Ответьте, пожалуйста, на мой вопрос, господин инспектор, – вежливо попросил Марин. – А после этого я дам вам все необходимые разъяснения.

– Насколько мне известно, подобных прецедентов пока еще не было, – ответил Малявин.

– Я думаю, что доставку в наше время некоего гипотетического предмета, никогда не принадлежавшего ни одному из времен, можно квалифицировать двояко: либо как контрабанду, либо как находку, – Фрост сделал паузу и, многозначительно посмотрев на Марина, добавил:

– В зависимости от конкретных обстоятельств.

– Ну а если окажется, что этот портрет, – Марин кивнул в сторону стоявшей на мольберте картины, – никогда, ни единой секунды не находился в XIX веке, мы сможем квалифицировать мой случай именно как находку?

– Что вы хотите этим сказать? Что Ван Гог написал ваш портрет, находясь в нашем времени?

Малявин чувствовал, что Марин готовит им какой-то подвох, но при этом никак не мог понять, в чем именно этот подвох заключается. И это нервировало инспектора.

– Нет, – покачал головой Марин. – Он вообще не писал его, ни в одном из времен. Так же, как и другие семь картин.

– Давайте-ка поконкретнее и с самого начала, – Фрост достал из кармана диктофон и, включив запись, оставил его висящим в пустоте.

– Э, нет, – протестующе взмахнул рукой Марин. – Давайте еще раз уточним: если я все расскажу вам о картинах Ван Гога и при этом докажу, что я получил их, не покидая своего времени, вы гарантируете, что против меня не будет выдвинуто обвинение?

– Да, – уверенно кивнул Фрост.

– А как насчет досрочного освобождения? – прищурился Марин.

– Считайте, что мы уже обо всем договорились, – заверил его инспектор.

– Отлично. – Марин поудобнее устроился в пустоте и начал рассказ.

Глава 16

Это случилось на третьем месяце моего заключения. Я сидел в кресле и читал книгу. Как сейчас помню, это был роман Дика "Сканирование втемную". Я уже привык к тому, что вокруг ничего не происходит, и поэтому не сразу обратил внимание на то, что взгляд мой, скользя время от времени над верхним краем раскрытой книги, фиксирует какое-то движение. Я положил книгу на колени и посмотрел на то, что привлекло мое внимание. Это был человек, движущийся в мою сторону. Он находился еще далеко, и фигура его казалась не больше мизинца.

Уже то, что человек, находясь на значительном удалении, медленно приближался ко мне, было в высшей степени удивительно. В зоне безвременья не существует расстояний. Все находится рядом, в одном месте. Даже дверь камеры перехода не приближается издали, а мгновенно возникает в пустоте. И тем не менее человек двигался в абсолютной пустоте безвременья, медленно приближаясь ко мне.

Когда он подошел достаточно близко, чтобы я смог как следует его рассмотреть, я увидел, что он очень стар. По крайней мере, он показался мне тогда очень старым. Худое лицо незнакомца покрывала частая сетка глубоких морщин. Коротко остриженные волосы на голове были почти седыми, лишь местами сквозь седину пробивались рыжие пряди, похожие на перепачканную засохшей краской щетину, вылезшую из старой кисти. Одет он был в какой-то странный костюм, застиранный сверх всякой меры и сильно помятый, мерзкого бледно-бледно-коричневого цвета, похожий не то на больничную пижаму, не то на тюремную робу.

Я терялся в догадках: что за странный человек появился в месте моего заключения?

Поначалу я решил, что это один из моих коллег, решивший осваивать зону безвременья и заблудившийся в ней. Но как такое могло произойти, если в соответствии с основополагающими принципами темпористики случайные встречи в зоне безвременья абсолютно исключены? Однако у меня и мысли не возникло нажать на браслете кнопку вызова охраны. Прежде чем помочь человеку выбраться из зоны безвременья, я хотел узнать, входит ли в его планы встреча с представителями власти?

Тем временем незнакомец подошел ко мне совсем близко. Взглянув на меня бледно-голубыми глазами, в которых отражалась вековая усталость и неизбывная вселенская печаль, он что-то произнес на незнакомом мне языке. В силу своих профессиональных интересов, я в свое время изучил многие языки, используя метод гипнопедии, но, как вам известно, воспользоваться знаниями, полученными таким образом, в зоне безвременья невозможно. Поэтому я только улыбнулся и развел руками, давая понять, что не понимаю его вопрос. Он снова что-то произнес. На этот раз это был не вопрос, а, как мне показалось, восторженное восклицание. При этом он посмотрел вверх и сделал руками широкое движение, как будто очерчивая контуры огромного круга. Я опять улыбнулся и покачал головой.

Я был уверен, что никогда прежде не встречался с этим человеком, но в облике его сквозило что-то знакомое.

Я вспомнил, где видел это лицо, когда человек повернулся ко мне чуть боком.

Помните знаменитый "Автопортрет с отрезанным ухом"?.. Да, у человека, который стоял предо мной, тоже не было части левого уха.

– Винсент Ван Гог? – спросил я.

Человек, посмотрев на меня, улыбнулся, как мне показалось, несколько удивленно и быстро кивнул. При этом он снова повернулся ко мне лицом, и я увидел на левой стороне его груди темное влажное пятно.

Как известно, последний год жизни Ван Гог провел в приюте для душевнобольных в Сен-Поль-де-Мозоле. 29 июля 1890 года после обеда Ван Гог в одиночку ушел из приюта. Побродив по полю, он зашел в крестьянский дом. Никого не застав дома, художник взял пистолет и выстрелил себе в сердце. Но пуля, попав в ребро, отклонилась и прошла мимо сердца. Зажав рану рукой, Ван Гог вернулся в приют. Умер он только ночью.

Не спрашивайте меня, каким образом в день своей смерти Ван Гог попал в зону безвременья. Ответа я не знаю. Могу только предположить, что это каким-то образом связано с психическим заболеванием, которым страдал великий художник. По-видимому, он вернулся в свое время в тот же момент, когда и покинул его, – ведь принципа сопряженности времен для него не существовало! – поэтому никто и не заметил его отсутствия. Хотя гостил он у меня довольно долго. Если он и пытался в своем времени рассказать кому-нибудь о том, что с ним произошло, то история эта, скорее всего, была принята за бред умирающего.

Оказавшись в зоне безвременья, Ван Гог забыл обо всех своих недомоганиях. И даже рана в груди, которую он сам себе нанес, нисколько его не беспокоила. Жажда творчества кипела в нем с неистовой силой. Он знаками дал мне понять, что ему нужны краски, кисти и что-то, на чем можно было бы рисовать. Я смог предложить ему только свой блокнот и авторучку. Художник попытался сделать несколько набросков, но у него не было навыков работы с материалами, которые у меня имелись. Авторучка скользила у него между пальцами, а ее острый наконечник рвал тонкую бумагу. Ван Гог ругался, комкал вырванные из блокнота листы и отбрасывал их в сторону.

Я как мог попытался успокоить его, заверив в том, что в ближайшее время достану для него холст, краски и кисти. Для этой цели я связался с охраной и передал сообщение своему двоюродному дяде, в котором просил его немедленно встретиться со мной.

Он пришел ко мне на свидание на следующий день. К тому времени у меня уже был готов план. Замечу, что руководствовался я при этом вовсе не корыстными интересами. Я просто хотел помочь несчастному художнику, у которого каким-то чудом перед самой смертью появилась возможность создать еще несколько живописных работ.

Но, решив помочь Винсенту, я подумал и о том, что, если работы его будут выполнены современными материалами, то мне никогда не удастся убедить кого-либо в том, что это прежде неизвестные, – да что там неизвестные, несуществовавшие! – картины Ван Гога. А между тем я собирался вернуть эти картины людям. Руководствуясь этими соображениями, я вручил дяде записку к одному из моих коллег, который в кратчайшие сроки мог достать все необходимое. Кстати, именно стремление к тому, чтобы новые картины Ван Гога были приняты как подлинники, надоумило меня продать их с аукциона. А как иначе я мог их представить? Подкинуть на порог какой-нибудь картинной галереи? Глупость полнейшая! Это сразу же породило бы сомнения в подлинности картин... Но отрицать не стану, свою часть выручки от этой сделки я, естественно, получил.

Сразу хочу сказать, что мой дядя не имеет ни малейшего отношения к тому, что вы называете аферой с картинами Ван Гога. Он даже не знал, с чем имеет дело. Просто отправлял посылки по указанным мною адресам.

Итак, получив наконец холсты, краски и кисти, Ван Гог принялся за работу. Надо было видеть, с каким упоением он отдавался ей! Он трудился как одержимый! От начатой картины он мог отойти буквально на несколько минут, только для того, чтобы присесть чуть в стороне, свесив руки с зажатыми в них кистями между колен, и окинуть свое творение оценивающим взглядом. Глядя на него, можно было понять, что он счастлив. Возможно, как никогда в жизни.

Но каково было мне наблюдать за работой великого художника и знать при этом, что через несколько часов после того, как Винсент вернется в свое время, он должен будет умереть!

Я никак не мог решить, что же мне делать? Временами меня так и подмывало нажать кнопку вызова охраны. В конце концов, почему я должен был брать на себя ответственность за судьбу Ван Гога, когда у нас имеется Департамент контроля за временем, который как раз и должен заниматься подобными вопросами?..

Наверное, в итоге я именно так и поступил бы. Но до тех пор, пока Ван Гог был занят работой и никуда, похоже, не собирался уходить, я решил ничего не предпринимать.

Мы почти не разговаривали. Я о многом хотел расспросить Ван Гога, но он не обращал на мои вопросы никакого внимания. И дело тут было вовсе не в моем ужасном знании языка, на котором я к нему обращался. Художник был всецело поглощен работой. Он не желал ни секунды тратить на что-либо иное, кроме красок, накладываемых на полотно. Я так и не смог выяснить, понимал ли он, что с ним произошло и где он находится?

Одна за другой появлялись картины, созданные неподражаемым мастерством великого художника, его поразительным видением мира, сочетающимся с болезненным воображением. Кстати, если вы внимательно рассматривали его картины, то, несомненно, заметили, что фоном для них послужило не что иное, как пустота, окружающая нас в зоне безвременья.

Ван Гог никогда не позволял мне смотреть на еще не законченные работы. Обычно, наложив последний мазок, он окидывал картину придирчивым взглядом, делал два шага назад и, склонив голову к плечу, как-то странно усмехался. Мне так и не удалось понять, что за чувства он испытывал, глядя на завершенную работу. Только после этого он бросал в мою сторону быстрый, чуть лукавый взгляд и легким, едва заметным движением кончиками пальцев подзывал меня к себе. Сам он при этом отходил в сторону, – похоже, мои восторги по поводу его новой работы были ему совершенно безразличны.

Если бы я знал заранее, что Ван Гог задумал написать мой портрет, я ни за что не позволил бы ему сделать это. Кому, как не мне, знать, что подобная картина, – портрет человека XXII века, написанный художником XIX, – явилась бы грубейшим нарушением закона непрерывности временной последовательности и первого принципа причинно-следственной связи. Но Ван Гог, как обычно, показал мне уже законченную работу. Увидев ее, я на какое-то время потерял дар речи. Видеть свой портрет, написанный рукой гения, – это, скажу я вам, несравнимо ни с чем! Я не знал, что мне делать, что сказать Винсенту. Я был настолько потрясен и взволнован, что горло мне сдавил спазм, как будто я собирался разрыдаться. Когда же я наконец смог в какой-то степени совладать со своими чувствами и оглянулся, ища взглядом Ван Гога, рядом со мной никого не было. Он просто исчез. Так же неожиданно, как появился.

В свое оправдание могу сказать только то, что продавать последнюю картину я не собирался. Я хотел оставить ее себе, как память о встрече с Винсентом Ван Гогом, которая никогда не могла состояться в реальности.

Глава 17

– Послушайте, Марин, почему вы не рассказали об этом с самого начала? – спросил инспектор Фрост. – Для чего нужно было устраивать мистификацию с продажей ранее неизвестных картин Ван Гога, если вы могли сразу обратиться в Департамент контроля за временем? Вы же сами прекрасно понимаете, что в данном случае вам невозможно предъявить никакого обвинения? Напротив, лично я считаю, что вы действовали, руководствуясь самыми наилучшими побуждениями. Ну, для чего нужно было всех вводить в заблуждение?

Прежде чем ответить, Марин задумался.

– Ну, во-первых, я работал именно так, как привык. Недоверие к Департаменту является одной из основных особенностей моей профессии. А во-вторых, – и это, пожалуй, самое главное, – я не хотел, чтобы удивительное событие последнего дня жизни Ван Гога стало достоянием гласности. История жизни Винсента Ван Гога уже написана, и, как мне кажется, не имеет смысла что-либо к ней добавлять.

Глава 18

После того как руководство Департамента контроля за временем ознакомилось с материалами дела, оно было переведено в мемори-чип под кодом "Секретно. Только для служебного пользования". Подобное решение мотивировалось тем, что, по мнению руководства, сообщение о неизвестных прежде свойствах зоны безвременья могло послужить причиной того, что на ее исследование бросились бы искатели приключений и легкой наживы. И в таком случае Департаменту контроля за временем пришлось бы заниматься только спасательными работами.

Контрабандист Павел Марин, отбывавший заключение в зоне безвременья, за помощь следствию был условно освобожден на четыре месяца и десять дней раньше положенного срока.

Все восемь картин Ван Гога, написанные художником в зоне безвременья, были признаны подлинными и включены в Каталог всемирного наследия.

Последняя картина Ван Гога заняла почетное место в ряду других работ художника в экспозиции Цветаевского музея в Москве. На медной табличке, закрепленной на раме, значится: "Винсент Ван Гог. Портрет неизвестного. 1890 год. Картина передана в дар музею П. Мариным".

Глава 19

Винсент почувствовал сильный толчок в грудь и, чтобы не упасть, сделал шаг назад. Опустив руку, все еще сжимавшую пистолет, из дула которого выползала тоненькая струйка порохового дыма, Винсент удивленно посмотрел на расплывающееся по светло-коричневому полотну больничной куртки алое пятно.

Что произошло? Почему он все еще жив? Винсент приложил к ране ладонь. Сердце в его простреленной груди по-прежнему ровно отсчитывало секунды жизни. Пуля, направленная в этот удивительный природный метроном, средоточие всех радостей и печалей человеческих, скользнула по ребру и ушла в сторону. Винсент даже не чувствовал боли, как и в тот раз, когда в порыве ярости отмахнул себе сапожным ножом половину уха.

Винсент осторожно положил пистолет на прежнее место. Он был ему больше не нужен. Зажав рану на груди рукой, Винсент вышел на двор, где по-прежнему не было ни единой живой души, кроме бабочки-капустницы, замершей неподвижно с раскрытыми крыльями на обухе колуна.

Винсент пересек двор и погрузился в желтое море подсолнухов. Он двигался в обратном направлении, туда, где находился приют, ставший для него последним пристанищем в этом мире.

Место старика Божоле у ворот приюта все еще пустовало.

Войдя во двор, Винсент оглянулся назад, чтобы в последний раз взглянуть на ту удивительную картину, которую нарисовала сегодня природа.

Поднявшись в свою комнату, Винсент разделся, аккуратно повесил на стул перепачканную кровью одежду и лег в постель. Он по-прежнему чувствовал то удивительное умиротворение, что снизошло на него сегодня после обеда, когда он вышел за ворота приюта. Вот только слабость не позволяла ему оставаться на ногах.

Повернувшись на бок, Винсент достал из кармана штанов трубку, кисет и спички. Разложив все это на коленях поверх одеяла, он аккуратно, не просыпав ни крупинки табаку, набил трубку и, чиркнув спичкой, раскурил ее.

Лежа в кровати и покуривая трубочку, Винсент думал не о жизни, которая неумолимо утекала из его тела, а о том удивительном человеке, портрет которого он написал, находясь в пустоте. Что это было: сон или некая иная реальность, постичь которую в состоянии лишь тот, кого уже ничто не связывает с тем, что принято считать действительностью?

Примерно через полчаса в комнату заглянула сестра. Увидев окровавленную одежду и пятно, расплывающееся поверх тонкого одеяла, которое натянул на себя Винсент, она в ужасе вскрикнула и выбежала в коридор.

Спустя некоторое время из ближайшего поселка прибыл врач в сопровождении полиции.

Винсент, как и прежде, лежал в кровати, сложив руки крест-накрест на груди, и с невозмутимым видом посасывал дымящуюся трубочку.

Осмотрев Винсента, врач сказал, что уже ничем не может ему помочь.

Но Винсента это ничуть не расстроило. Он вновь погрузился в мир видений, и в этом мире ему являлись картины, которые так и не были написаны. Винсент видел перед собой желто-оранжевое поле спелых подсолнухов, к самому краю которого он подошел.

Винсент скончался ночью. Тело его положили на зеленое сукно бильярдного стола. По стенам комнаты были развешены картины, написанные художником за тот год, что он провел в доме для умалишенных в Сен-Поль-де-Мозоле. Среди них не было лишь картины "Красная виноградная лоза", проданной незадолго до смерти Винсента за четыреста франков некой Анне Бош, и восьми его последних картин, которые Ван Гог написал уже после того, как подвел итог своей скорбной жизни.

ДЕЛО О ПОРТРЕТЕ МОНЫ ЛИЗЫ

Глава 1

Предмет, оказавшийся в руках Леонардо, не был похож ни на что. За свою жизнь, – а не так давно, в апреле, ему исполнился пятьдесят один год, – Леонардо повидал немало диковинок, но сейчас он готов был признать, что держит в руках самую удивительную вещь из всех, что когда-либо создавались гением человеческого разума в сочетании с немыслимо тонкой работой искуснейшего из мастеров.

Взявшись двумя пальцами за кончики черной полоски, сделанной из прочного, упругого, но при этом необычайно пластичного материала, Леонардо растянул ее и, наклонив голову, так, что длинные волосы упали на правое плечо, посмотрел на плоский прямоугольник со срезанными углами, закрепленный по центру.

Леонардо сделал два шага к окну, плечом приоткрыл створку, забранную свинцовым переплетом с небольшими четырехугольными стеклами-миллефиори, внутрь которых были вплавлены разноцветные звездочки и цветы, и присел на подоконник. Ему хотелось получше рассмотреть драгоценную вещицу.

Человек, передавший Леонардо удивительный прямоугольный предмет на черной полоске, назвал его часами. Но с часами, что висели на стене мастерской Леонардо, они не имели ничего общего. Начать хотя бы с того, что на крошечных часах, которые, как объяснил Леонардо незнакомец, следовало носить, пристегнув ремешком к запястью, не было циферблата. Цифры, соответствующие часам и минутам, горели в узком окошке, расположенном в верхней части часового корпуса.

Освоиться с цифрами, указывающими время, для Леонардо не составило труда. Разобраться же с прочими функциями, которые, как выяснилось, могли выполнять диковинные часы, оказалось куда труднее. Человек, принесший часы, показал, как с их помощью можно легко и быстро производить математические расчеты. Все остальное он обещал объяснить после того, как Леонардо согласится отдать за часы картину, которую он на днях закончил.

Незнакомец обставил свое предложение с искусством, достойным опытнейшего демона-искусителя со стажем в несколько веков: он ушел, пообещав снова зайти завтра после полудня, но оставил Леонардо часы, предоставив мастеру возможность самому разобраться с тем, на что они были способны.

Леонардо уже попытался наугад нажимать на клетки, обозначенные незнакомыми ему символами. Но в ответ на это в светящейся ячейке появлялись либо точно такие же непонятные значки, либо цифры, неизвестно что обозначавшие.

Леонардо перевернул часы. С обратной стороны корпус был закрыт тонкой металлической пластинкой с выбитым на ней семизначным числом. Нитевидная щель, тянущаяся по краю крышки, свидетельствовала о том, что корпус часов можно открыть. Но незнакомец предупредил Леонардо, что делать этого не следует. По его словам, часы могли работать без завода на протяжении двадцати пяти лет. Но только в том случае, если их корпус будет оставаться закрытым.

Леонардо был почти уверен, что ему, с его знанием тончайших механизмов и опытом работы с прихотливыми устройствами, удастся вскрыть корпус часов, не повредив ни одной из деталей, приводящих этот удивительный прибор в действие. Но, поскольку крошечное, размером с маковое зернышко сомнение у него все же оставалось, он хотел для начала разобраться с теми функциями часов, которые пока были ему неизвестны.

В дверь негромко постучали.

Спрыгнув с подоконника, Леонардо быстро спрятал часы в карман.

Тайна также являлась одним из условий, на которых настаивал незнакомец. Да Леонардо и сам понимал, что устройства, подобные сим удивительным часам, равно как и место, где они были изготовлены, представляют собой один из тех великих секретов, которые не скоро станут достоянием всего человечества. Ему доводилось слышать о тайных обществах, хранящих знания древних цивилизаций, о самом существовании которых мало кому было известно. Однажды ему даже было осторожно предложено вступить в одно из них. Но Леонардо предпочитал жить открыто, не делая тайны из того, что ему удавалось создать с помощью собственного разума и рук, поэтому он, не раздумывая, ответил отказом.

Принадлежал ли незнакомец, принесший Леонардо часы, к одному из тайных обществ? А если так, то что побудило его нарушить запрет, который, вне всяких сомнений, был наложен на передачу подобных изделий непосвященным? Почему он хотел обменять часы, наверняка стоившие целого состояния, всего лишь на картину? Об этом незнакомец не стал рассказывать Леонардо. А Леонардо благоразумно не стал задавать вопросы, ответы на которые он все равно бы не получил.

Тяжелая дубовая дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в нее смог заглянуть юноша шестнадцати лет.

– Входи, Франческо, – улыбнувшись, махнул рукой Леонардо.

Юноша вошел в мастерскую и аккуратно прикрыл за собой дверь, – мастер Леонардо настаивал на том, чтобы двери в комнатах, в которых он работал, были всегда закрыты. Франческо был одет в малиновый кафтан, перехваченный на талии плетеным золотистым шнурком, и узкие панталоны, доходившие до колен, сшитые из бело-голубых продольных полос. На ногах – башмаки с отворотами, но без новомодных удлиненных носков.

Два года назад Леонардо взял соседского сына к себе в подмастерья. Франческо, хитрый и вороватый подросток, которого родители ни к одному делу не могли пристроить, оказался весьма смышленым учеником. Для начала Леонардо научил его разбираться в медицинских инструментах, правильно подготавливать и подавать их во время опытов, которые он проводил на животных. Достоинством Франческо оказалось и то, что в отличие от многих других помощников, с которыми приходилось работать Леонардо, он не пугался вида крови и не падал в обморок, едва взглянув на раскрытую брюшную полость с еще живыми, теплыми внутренними органами.

Однако особый интерес Франческо проявлял не к медицинским опытам мастера и не к работе по созданию удивительных, невиданных прежде механизмов и устройств, которыми также занимался Леонардо, а к рисунку и живописи. Он мог часами стоять неподвижно, завороженно наблюдая за тем, как мастер накладывает осторожные полупрозрачные мазки на уже подсохший слой краски, отчего изображенные на картине фигуры казались окутанными слоем кристально чистого воздуха. Никому из великих мастеров живописи, кроме мастера Леонардо, не удавалось создать подобный визуальный эффект!

Страсть юноши не осталась незамеченной. Первым делом мастер Леонардо научил его смешивать краски и выбирать кисти. Франческо на удивление быстро освоил эти навыки, после чего мастер Леонардо начал учить его рисовать карандашом. Но оказалось, что Франческо уже умеет передавать не только контуры предметов, но и их объем. А взглянув на нарисованную способным юношей кисть руки, Леонардо с досадой подумал, что у него самого изображение рук так и оставалось слабым местом. И тогда Леонардо дал своему подмастерью небольшой, около сорока сантиметров в длину испорченный кусок холста, чтобы Франческо мог поупражняться в накладывании красок и отработать твердость и точность мазка.

– Посыльный принес письмо, – негромко произнес Франческо. – От синьора дель Джокондо.

– Давай, – требовательно дернул кончиками пальцев Леонардо.

Франческо быстрым шагом пересек комнату и вручил мастеру запечатанный конверт.

Нетерпеливым движением сорвав печать, Леонардо развернул хрустящий лист чуть желтоватой плотной бумаги. Быстро пробежав глазами по ровным, аккуратно выписанным секретарем Франческо дель Джокондо строчкам и едва глянув на корявую, неразборчивую подпись внизу, Леонардо усмехнулся и, скомкав бумагу, кинул ее в угол мастерской.

– Хорошие новости? – осторожно осведомился Франческо.

– Очень даже, – весело подмигнул юноше Леонардо. – Дель Джокондо отказывается от покупки портрета своей жены, поскольку считает, что я изобразил ее слишком фривольно, и в соответствии с имеющимся договором требует вернуть половину из уплаченной мне за работу суммы.

– И вы этому рады? – искренне удивился Франческо.

Леонардо взмахнул согнутой в локте рукой и щелкнул пальцами, как будто собирался пуститься в пляс.

– В иной ситуации я, возможно, и расстроился бы. Но сейчас я рад, поскольку за минуту до того, как ты вошел в мастерскую, я пытался придумать предлог, под которым можно было бы оставить заказанный дель Джокондо портрет себе. В случае, если бы инициатива исходила от меня, мне пришлось бы вернуть заказчику всю сумму, уплаченную за портрет. А так, раз уж дель Джокондо сам отказался от моей работы, я имею законное право оставить себе половину.

Франческо непонимающе пожал плечами, – по его мнению, вся сумма была куда лучше половины, – но перечить мастеру не стал.

– Посыльный еще здесь? – спросил Леонардо.

– Нет, оставил письмо и ушел.

– Тогда отнесешь деньги дель Джокондо сам. И немедленно, пока этот скряга не передумал.

Леонардо подошел к стоявшему в дальнем конце мастерской большому сундуку, стенки которого были покрыты резьбой, изображающей переплетающиеся виноградные лозы, а на крышке красовалась большая сова с раскинутыми крыльями и страшно выпученными глазами. Достав из кармана связку ключей, Леонардо отомкнул сундук, поднял крышку и вынул плоский, окованный железом ларец. Захлопнув крышку сундука, Леонардо поставил ларец сверху и отомкнул его другим ключом.

Подмастерье, стоявший в трех шагах позади Леонардо, вытянул шею, пытаясь рассмотреть то, что лежало в ларце. Но широкая спина мастера закрывала ему обзор.

Отсчитав требуемую сумму, Леонардо ссыпал монеты в кожаный кошель, затянул шнурок и обмотал его вокруг горловины.

– Держи, – он кинул увесистый кошель Франческо. – Отнеси дель Джокондо. И имей в виду, – добавил он строгим голосом, – я не ошибаюсь, когда считаю деньги.

Столь откровенный намек ничуть не смутил Франческо.

– Конечно, мастер, – ответил он как ни в чем не бывало.

Леонардо запер ларец, поставил его в сундук, захлопнул крышку и, повернув ключ в замке, спрятал связку в карман.

Когда он обернулся, подмастерье, как прежде, стоял на том же самом месте.

– Ну? – сдвинул густые брови Леонардо.

– Значит, картина останется у нас? – Франческо задал этот вопрос, слегка понизив голос, с придыханием, так, словно речь шла о чем-то чрезвычайно важном для него.

Леонардо машинально глянул в ту сторону, где посреди комнаты, на наиболее удачно освещенном месте, стоял мольберт с недавно законченной картиной, поверх которой было накинуто легкое белое покрывало.

– Не у нас, а у меня, – поправил он юношу. – И только до завтра.

– Только до завтра, – упавшим голосом, словно эхо, повторил следом за мастером Франческо.

– Да, – Леонардо, казалось, не заметил перемены в настроении юноши. – Я уже нашел нового покупателя.

– Мастер, – с надеждой глянул на Леонардо юноша. – Вы позволите мне еще раз взглянуть на нее?

Леонардо едва заметно усмехнулся. Он уже давно заметил, что взгляд Франческо загорался огнем страсти всякий раз, стоило ему только посмотреть на портрет Моны Лизы дель Джокондо. Поначалу Леонардо было решил, что его подмастерье без ума от молодой жены дель Джокондо. И даже опасался, как бы по молодости лет юноша не натворил каких-нибудь глупостей, за которые потом дорого придется расплачиваться. Но, как вскоре выяснилось, Франческо был влюблен именно в портрет, а вовсе не в ту живую женщину, с которой он был написан. Этого Леонардо не мог понять.

Мастер подошел к мольберту и сдернул с картины покрывало.

Франческо замер, весь обратившись в зрение. Взгляд его плавно скользил по фигуре и лицу изображенной на картине женщины, чьи восхитительные черты были богоподобны. Казалось, он хотел, чтобы каждый мазок, отображающий движение кисти художника, навеки запечатлелся в его памяти.

– Ты тоже находишь картину непристойной? – спросил у подмастерья Леонардо.

– Что вы? – не отводя взгляд от изображения, негодующе воскликнул Франческо. Затем, после паузы, он тихо выдохнул:

– Она восхитительна!

Леонардо довольно улыбнулся. Несмотря на то, что это была уже далеко не первая его работа, каждая из которых вызывала неизменные восторги зрителей, он все еще получал истинное удовольствие от похвалы. Недовольство же безголовых ослов вроде дель Джокондо мастер просто не принимал в расчет. Он обладал весьма полезной способностью быстро и прочно забывать эпизоды, о которых не хотел вспоминать в дальнейшем.

Глава 2

Опытные вулканологи считают, что вулкан наиболее опасен и непредсказуем именно тогда, когда внешне все выглядит тихо и мирно: не вздрагивает то и дело земля у подножия огнедышащей горы, не вырываются из трещин в камнях струи едких, удушающих серных газов, не взлетают высоко вверх тучи серого пепла, а темными ночами над жерлом вулкана не висит красноватое марево, – как будто раскаленное магматическое озеро навсегда застыло, покрывшись толстой коркой холодного базальта. Но на самом деле в это время в глубинах вулкана протекают незаметные стороннему наблюдателю процессы, результатом которых может стать разрушительной силы выброс, способный уничтожить любые признаки жизни на много километров вокруг. Впрочем, как говорят все те же специалисты-вулканологи, с таким же успехом может и ничего не случиться. Зарождающаяся в глубинах вулкана мощь уйдет глубоко вниз, под землю, спровоцировав разве что появление новой трещины в тектонической плите, той самой, которая в незапамятные времена выдавила на поверхность огнедышащую гору. Но, в любом случае, если вулкан вдруг затихает, вулканологи настоятельно советуют оставаться настороже и быть готовым к самому худшему. В конце концов, если ничего так и не случится, это станет великолепным поводом от души посмеяться над незадачливыми предсказателями, чтобы больше никогда уже не вспоминать о собственных страхах, пережитых в минуты нервозного ожидания кажущейся неминуемой катастрофы.

Тимур Барцис, генеральный инспектор Отдела искусств Департамента контроля за временем, был похож на вулкан, находящийся в стадии временной стабилизации протекающих внутри его процессов. Кипящая в нем энергия почти никак не проявлялась ни в его нарочито замедленных движениях, ни в выражении лица, которое порою казалось лишенным мимической мускулатуры. Однако все сотрудники Отдела искусств знали, что, находясь поблизости от Барциса, взрыва следовало ожидать в любую минуту. Если же аудиенция у генерального инспектора заканчивалась без эксцессов, то, выходя из начальственного кабинета, следовало поблагодарить за это провидение, проявившее на сей раз благосклонность.

Чуть повернув бритую голову, похожую на большой кокосовый орех, в сторону стоявшего навытяжку слева от стола инспектора Ладина, Барцис едва заметно шевельнул левой бровью. Принимая в расчет присущую генеральному инспектору скудость мимики, расценивать сей жест можно было двояко: как признак заинтересованности или как симптом недовольства.

– И что дальше? – гулко пророкотал генеральный инспектор.

– Он сказал, что будет говорить только с вами, – инспектор Ладин быстро сглотнул и с вожделением посмотрел на небольшой столик возле окна, на котором стояли бутылки с минеральной водой, охлаждаемые нагнетаемым снизу потоком ледяного воздуха.

Барцис задумался. Лицо его при этом сделалось настолько неподвижным, что можно было подумать, будто он заснул с открытыми глазами.

Спустя минуту указательный палец левой руки генерального инспектора поднялся на полсантиметра вверх. Это могло означать только одно – он принял решение.

– Переключи на внешнюю связь, – велел он секретарю.

Секретарь на вращающемся кресле повернулся на пол-оборота влево и щелкнул парой клавиш контрольного селектора. Из невидимых динамиков, расположенных где-то под потолком, раздался приятный переливчатый сигнал зуммера.

– Можете говорить, – тихо сказал секретарь.

– Слушаю, – коротко произнес Барцис.

– С кем я разговариваю?! – прокричал из динамиков неприятно высокий, подвизгивающий в конце фразы голос. – Мне нужен генеральный инспектор Отдела искусств! Ни с кем другим я говорить не стану!

Не дожидаясь указаний, секретарь уменьшил громкость.

Барцис скосил взгляд на лист распечатки, которую вручил ему Ладин. Это были результаты анализа голосовых характеристик звонившего, в соответствии с которыми желающий говорить с генеральным инспектором незнакомец имел психопатический тип личности с явно выраженным комплексом неполноценности и необоснованными претензиями на всеобщее признание.

Левый уголок губ генерального инспектора чуть приподнялся вверх, – похоже было, что Барцис не ожидал от разговора ничего хорошего.

– Как ваше имя? – медленно произнес он.

– С кем я разговариваю?! – вновь взвизгнул незнакомец.

– Тимур Барцис, генеральный инспектор Отдела искусств Департамента контроля за временем.

– Как вы можете это подтвердить? – спросил незнакомец после непродолжительной паузы.

– А какое подтверждение вы хотели бы получить? – поинтересовался Барцис.

Незнакомец, похоже, задумался.

– Я верю вам! – неожиданно объявил он.

– Рад это слышать, – усмехнулся одними губами Барцис.

Незнакомец словно и не услышал его вовсе.

– И знаете, почему я вам верю? – спросил он и тут же, не сделав даже секундной паузы, сам ответил на вопрос:

– Потому что вы обязаны со мной поговорить! – он сделал особый нажим на слове "обязаны". – В противном случае произойдет непоправимое! Да-да! Именно – непоправимое!..

Незнакомец был готов и далее продолжать свою довольно-таки бессвязную речь, но Барцис перебил его:

– Быть может, для начала вы представитесь?

– Конечно! – с отчаянной решимостью выкрикнул незнакомец, да так, что секретарю вновь пришлось понизить уровень звука. – Мое имя должно быть вам знакомо! А вскоре оно станет известно всем и каждому! Меня зовут Юрген Хрычов!

– Хрящ, – произнес одними губами инспектор Ладин.

Барцис скосил взгляд на инспектора и едва заметно кивнул.

Вне всяких сомнений, имя Юргена Хрычова было известно каждому сотруднику Отдела искусств. Неудачливый художник, не сумевший сыскать ни благорасположения критиков, ни любви истинных ценителей живописи, ни признания широких масс неискушенной публики, нередко отдающей свое сердце трудолюбивым ремесленникам без искры божьей в душе, но зато с исключительным пониманием той простоты и безыскусности, которая, как это ни странно звучит, остается востребованной во все времена, Юрген Хрычов решил отправиться на поиски славы иным путем. Он объявил себя лидером группы нигилистов-реформаторов от искусства. По большей части это были такие же несостоявшиеся или же попросту обделенные талантом художники и примкнувшая к ним анархиствующая молодежь, приходящая в граничащий с легким помешательством экстаз от книг Троцкого, Че Гевары и Придорогина. Хрычов, взявший себе к тому времени мужественный псевдоним Хрящ, доходчиво объяснил своим адептам следующее: их жизненные неудачи проистекают из того, что все места в Зале Славы, на которые имеет право претендовать каждый, уже заняты мертвецами. Все великие картины уже написаны! Все значительные литературные произведения созданы! Невозможно открыть новый стиль или направление ни в одном из видов искусства, если тысячи и тысячи людей до тебя уже неоднократно вспахивали это поле!.. Ну, и так далее, в том же духе.

Софистика, конечно, но на неокрепшие умы его последователей, именующих себя клинерами, речи Хрычова-Хряща оказывали сильное воздействие.

Поначалу в Департаменте контроля за временем клинерам не придали большого значения. Решили, пусть, мол, болтают себе что вздумается, вреда от этого большого не будет. А со временем, глядишь, и сами поймут, что были не правы.

И это при том, что Хрычов заваливал Департамент лозунгами и прокламациями, призывающими произвести основательную ревизию Каталога всемирного наследия. В соответствии с идеями Хрычова, чистка должна была освободить поле деятельности для молодых талантов, которые в существующих условиях не имели возможности самореализоваться. "Уничтожим старые, набившие оскомину картины! – писал в одном из своих манифестов неистовый лидер клинеров. – Разобьем застывшие в тупой неподвижности античные статуи! Сожжем книги, знакомые каждому с детства! Заново, на пепелище и так уже надолго пережившей свое время дегенеративной культуры прошлого создадим Великое Новое Искусство!"

На возглавляемых Хрящом клинеров обратили внимание только после предпринятой ими попытки уничтожения фресок Сикстинской капеллы. Поскольку против современных средств безопасности злоумышленники были бессильны, они решили перенести акцию в прошлое. Для воплощения своих планов в жизнь клинеры собирались воспользоваться самодельными ручными огнеметами. Акт вандализма удалось предотвратить, но, увы, не в результате операции, успешно проведенной Департаментом контроля за временем. Клинеры совершили роковую ошибку еще в процессе подготовки этого безумного деяния, обратившись за консультацией к контрабандисту, давно и весьма успешно промышляющему на витках временной спирали. Специалиста звали Павел Марин. Внимательно выслушав явившихся к нему прыщавых юнцов с горящими взглядами и козлиными бородками, Марин дал им пару советов относительно того, как следует вести себя в той или иной ситуации. А после ухода клинеров незамедлительно сообщил о готовящейся акции в Департамент. В отличие от мнящих себя героями ниспровергателей истин, Марин превосходно понимал, чем лично для него обернется чья-то чужая, пусть даже неудавшаяся попытка уничтожить один из величайших памятников культуры. У Марина имелись свои планы, и его вовсе не устраивала возможность объявления чрезвычайного положения в зоне контроля за временными переходами.

Однако после провала первой операции по уничтожению старого, отжившего свой век искусства Хрящ, вопреки ожиданиям, не пал духом. Напротив, он объявил поражение победой. "Нас боятся, – писал он в очередном своем воззвании, – а это значит, что мы – Сила, способная изменить Историю!" Текст воззвания был размещен на пиратском сайте клинеров во Всеобщей коммуникационной сети, а также разослан по адресам музеев, библиотек, картинных галерей, научных центров и прочих учреждений и организаций, имеющих хотя бы косвенное отношение к культуре. Естественно, не был забыт и Департамент контроля за временем, – очередную эпистолу Хрычова получил персонально каждый сотрудник, включая секретарей и технических служащих.

После этого клинеры уже не могли пожаловаться на недостаток внимания со стороны инспекторов Отдела искусств.

В течение года были предотвращены еще пять попыток аналогичных диверсий на различных витках временной спирали. Результатами новых акций клинеров стало лишь то, что восемнадцать человек из состава организации получили различной продолжительности сроки, которые им предстояло отбыть в зоне безвременья, а Юрген Хрычов развернул активную пропагандистскую кампанию в поддержку "жертв произвола властей", как он именовал своих незадачливых подельников.

Хрящ же оставался неуловим. Так, по крайней мере, он сам считал. По сути же, Департамент и не предпринимал активных поисков Хрычова. Лидеру клинеров нельзя было предъявить никакого официального обвинения, – Хрящ занимался лишь планированием и подготовкой своих широко рекламируемых "акций восстановления исторической справедливости", но сам участия в них не принимал. А за творческую бездарность и скудоумие никакого наказания, увы, до сих пор не предусмотрено.

Нажав клавишу, Барцис временно отключил микрофон, посредством которого общался с Хрычовым.

– Звонок? – коротко спросил он.

– Уже отслежен, – правильно понял инспектор Ладин. – Вернее, сделана попытка отследить, – тут же поправил он себя. – Вызов идет через сеть с использованием системы разводящих зеркал, – Ладин, словно извиняясь за что-то, развел руками.

Барцис неодобрительно цокнул языком, как будто инспектор и в самом деле был в чем-то виноват, и отпустил удерживаемую клавишу.

– Так о чем идет речь, господин Хрычов? – совершенно равнодушным голосом осведомился он у своего невидимого собеседника.

Прежде чем ответить. Хрящ демонически расхохотался.

Барцис покачал головой, молча сетуя на совершенно неуместную, как ему казалось, экзальтированность собеседника.

– Речь идет о "Джоконде"! – весьма многозначительно произнес Хрящ.

– О "Джоконде"? – переспросил Барцис.

– О "Джоконде" Леонардо да Винчи, – подтвердил Хрычов. И на всякий случай уточнил:

– О той, что пока еще выставлена в Лувре.

– И что же интересного вы хотите рассказать мне о "Джоконде"?

Голос генерального инспектора по-прежнему не выражал никаких чувств, хотя в душе у него уже зародилось очень недоброе предчувствие.

– Картина находится в наших руках! – гордо сообщил Хрящ. – И по сему поводу возглавляемый мною Союз борьбы за новое искусство обращается к вам с рядом требований, которые должны быть выполнены в оговоренный срок. В противном случае "Джоконда" будет уничтожена.

– Что за требования? – спросил Барцис.

– Они уже высланы вам электронной почтой.

Генеральный инспектор глянул на секретаря. Тот коротко кивнул. Обеими руками он быстро подхватывал и складывал в стопку выскальзывающие из принтера листы.

– Во-первых, мы требуем, чтобы в Москве был открыт выставочный зал, постоянную экспозицию которого должны составить работы членов нашего Союза, – продолжал между тем Хрычов. – Список работ прилагается. После двух месяцев работы в Москве выставка должна быть провезена по всему миру. Список городов, в которых выставка должна побывать непременно, также прилагается.

Секретарь положил перед генеральным инспектором увесистую стопку листов. Придавив верхний лист четырьмя пальцами, Барцис подцепил угол стопки большим пальцем и быстро пролистнул ее, только чтобы оценить объем послания.

– Далее в послании приведен список произведений поэтов и прозаиков, входящих в наш Союз, чьи книги должны выйти в свет в ближайшие два-три месяца в достойном типографском исполнении. Ориентировочные тиражи книг указаны.

Список кандидатов на бестселлеры года с трудом уместился на сорока трех страницах.

– Кроме этого, мы выдвигаем требования выпуска массовыми тиражами мемори-чипов с записью музыки членов нашего Союза. Тем же, кто не имел пока еще возможности воплотить свои замыслы в жизнь, должны быть предоставлены студии для работы. В соответствии со списком.

– И это все? – спросил Барцис.

– Да, – подумав, согласился Хрящ. – Как видите, мы – реалисты и не требуем ничего невозможного. Поэтому мы рассчитываем получить от вас ответ в течение суток.

– Мне нравятся ваши требования, – медленно произнес Барцис. – Но мне не нравится то, что вы не предъявляете никаких доказательств того, что картина находится у вас. Где гарантии, что это не блеф?

Хрящ снова рассмеялся.

– Я думал, мы доверяем друг другу, господин генеральный инспектор.

– Всякому доверию существуют пределы.

– У вас двадцать четыре часа на размышление, – сказал, как отрубил, Хрычов. – Если в течение этого срока вы не предоставите нам гарантий того, что все наши требования будут выполнены, "Джоконда" будет уничтожена. И тогда вы, просто заглянув в Квадратный кабинет Лувра, сможете убедиться в том, что я не блефовал.

– Хорошо, – не стал вступать в бессмысленный спор с неврастеником Барцис. – Как я могу связаться с вами?

– Я сам свяжусь с вами, когда придет время, – ответил Хрычов и, не прощаясь, отключился.

Генеральный инспектор медленно поднял левую руку и провел ладонью по бритому затылку с тремя широкими складками кожи. Правой рукой Барцис включил стереоскопический экран, повисший в воздухе прямо перед ним.

– Нынешний год сопряжен с 1503-м, – сказал он, взглянув на высветившиеся на экране данные. – В этом году Леонардо да Винчи закончил работу над портретом Моны Лизы дель Джокондо.

Рука генерального инспектора легла на стопку бумаг с выдвинутыми Юргеном Хрычовым требованиями. Тяжелый взгляд его переместился на стоявшего слева от стола инспектора.

– Вы слышали, сколько времени отвел нам Хрящ?

– Да, – коротко кивнул Ладин и уже в который раз с вожделением посмотрел на столик с холодной минералкой.

– У вас ровно половина этого срока, инспектор. Через двенадцать часов я жду вас с докладом, из которого мне должно стать ясно, какие меры следует предпринять и как разговаривать с Хрычовым в дальнейшем. Действуйте, инспектор.

На этот раз вулкан не взорвался.

Глава 3

С Леонардо да Винчи инспектор Ладин познакомился три года назад.

По долгу службы инспектору приходилось часто бывать во Флоренции начала XVI века. Он специализировался на культуре раннего Возрождения и, испытывая неподдельный интерес к тому, что было создано в эту удивительную эпоху, досконально изучил местные традиции и особенности. Попервоначалу многое в этом времени воспринималось Ладиным едва ли не как дикость. Однако, пообвыкнув, он стал если не с пониманием, то, по крайней мере, вполне спокойно относиться к тому, что даже прогуливаясь по пьяцца делла Сеньория, приходилось постоянно смотреть под ноги, дабы не вляпаться в вонючую лужу нечистот.

Зайдя как-то раз в мастерскую художника, инспектор представился венецианским купцом Паоло дель Ланци и выразил желание познакомиться с последними работами знаменитого живописца и изобретателя. Леонардо сразу же разглядел в нем тонкого знатока и ценителя искусства. А познания дель Ланци в области механики, оптики и естественных наук произвели на мастера Леонардо неизгладимое впечатление. Конечно же, инспектор не говорил с Леонардо ни о чем, что могло бы выходить за рамки познаний великого изобретателя, но сам факт, что купец, занимающийся перепродажей флорентийского стекла и майолики, не только превосходно разбирался в искусстве, но был к тому же осведомлен обо всех последних достижениях науки, заставил мастера отнестись к гостю с вниманием и уважением, каковыми он удостаивал немногих.

С тех пор инспектор Ладин примерно раз в полгода наведывался в дом мастера Леонардо, чтобы взглянуть на новые работы художника и поговорить об изобретениях, над которыми тот работал. Как ни странно, двое людей, которых во времени разделяли пять с половиной веков, оказались удивительно близки друг другу по духу и стилю мышления.

Последний раз Ладин навещал Леонардо два с половиной месяца назад. Но сейчас у него имелась весьма веская причина для того, чтобы нанести мастеру внеочередной визит. Ну а над обоснованием внепланового появления во Флоренции венецианского купца как следует поработали ребята из группы поддержки, создавшие всего за полчаса вполне достоверную легенду.

Дом, в котором жил Леонардо, находился в правобережной части города, неподалеку от церкви Санта-Мария Новелла. Небольшой двухэтажный особнячок, прячущийся в тени ухоженного сада, украшали остродужные арки и высокие стрельчатые окна, окаймленные растительным орнаментом, вне всяких сомнений, позаимствованные из ранней европейской готики.

Подмастерье, встретивший инспектора у порога, побежал доложить о нем мастеру. В ожидании, когда Леонардо спустится, инспектор уже в который раз окинул придирчивым взглядом свой костюм. Он рискнул надеть панталоны без вырезов, нераспашной кафтан с прямым воротом, почти без складок, с узкими рукавами, и башмаки с расширенными носами. Подобный стиль одежды только еще начал входить в моду на территории Италии, и Ладин немного побаивался, что его костюм покажется флорентийцам излишне экстравагантным.

Леонардо сбежал по узкой пристенной лестнице со второго этажа, где находилась мастерская, в которой он проводил большую часть своего времени.

– Рад тебя видеть, сеньор дель Ланци! – разведя руки в стороны, Леонардо приветливо улыбнулся. – Какими судьбами? Я не ждал тебя раньше осени.

– Как всегда, во Флоренцию меня привели дела, – немного смущенно улыбнулся инспектор.

Он подошел к Леонардо, и они, по давно уже сложившейся традиции, обнялись.

Леонардо, как обычно, был одет только в панталоны и белую рубашку с широкими рукавами, поверх которой был накинут расстегнутый малиновый жилет с вертикальным узором в виде нераспустившихся розовых бутонов. С точки зрения любого из представителей флорентийской знати, подобный костюм был совершенно недопустим для человека, чей общественный статус соответствовал тому, который занимал Леонардо да Винчи. Но сам Леонардо не придавал этому никакого значения. И тем, кто хотел иметь с ним дело, приходилось мириться со вкусами мастера.

– Хорошие новости или плохие? – отстранившись на расстояние вытянутых рук и по-прежнему держа инспектора за плечи, спросил Леонардо.

– Смотря как на это взглянуть, – Ладин сделал неопределенный жест рукой. – Один из моих флорентийских поставщиков оказался недобросовестен в отношении взятых на себя обязательств. По счастью, мне вовремя стало об этом известно. Поэтому я и прибыл во Флоренцию, чтобы разобраться со всем на месте, а если потребуется, найти себе другого партнера.

– Ну, у нас, во Флоренции, с каждым торгашом следует держать ухо востро, – Леонардо ободряюще похлопал приятеля по плечу. – Такой уж здесь народ.

– В любом случае я рад, что представилась возможность повидаться с тобой, – улыбнулся инспектор.

Искренность его не вызывала сомнений. Он и в самом деле был рад встрече.

– Франческо, накрывай на стол! – крикнул Леонардо, заметив заглянувшего в комнату подмастерья.

– Нет-нет, – тут же протестующе взмахнул рукой инспектор. – У меня не так много времени, чтобы тратить его на пережевывание пищи. Пообедать я смогу и в другом месте, где мне не смогут предложить ничего более интересного.

– Ах, Паоло! – лукаво улыбнувшись, Леонардо погрозил приятелю пальцем. – Вижу, ты уже наслышан о моих новых работах!

– Да, – наклонил голову инспектор. – И на некоторые из них я непременно хочу взглянуть.

– Прошу! – Леонардо приглашающим жестом вытянул руку, указывая на лестницу, ведущую на второй этаж.

Уже поднимаясь наверх следом за гостем, Леонардо обернулся и на ходу кинул подмастерью:

– Кувшин вина!

Войдя в мастерскую, залитую ярким, почти осязаемо белым светом позднего летнего утра, Ладин остановился и как зачарованный посмотрел по сторонам. Всякий раз, когда он оказывался здесь, ему казалось, что он попадал в некий нереальный мир, существующий по каким-то своим законам, не имеющим никакого касательства к окружающей действительности. Изумление, восторг и ожидание чуда, – вот чувства, охватывающие инспектора, едва только он оказывался в этом удивительном месте, существующем то ли в ином измерении, то ли и вовсе вне времени и пространства, и в этом Храме Искусства, в котором творил величайший гений эпохи Возрождения, а может быть, и всего человечества.

До того момента, как виток временной спирали, на котором обосновался Департамент контроля за временем, вошел в сопряжении с витком, соответствующим эпохе Возрождения, существовала гипотеза, что Леонардо да Винчи – человек еще более отдаленного будущего, совершивший временной переход во вторую половину XV века и по каким-то причинам навсегда оставшийся в прошлом. Однако тщательнейшее наблюдение за жизнью молодого Леонардо да Винчи не оставило от этого предположения камня на камне. Каждый год жизни мастера был тщательнейшим образом отслежен и задокументирован. В ней не было места для подмены. Леонардо был сыном своего времени. А природа его гениальнейших предвидений и прозрений по-прежнему оставалась загадкой. Жизнь Леонардо ничем особенно не отличалась от жизни любого из его современников. Он получил обычное для своего времени образование и общался с людьми, которые не могли заглянуть дальше сегодняшнего дня. Как выявили наблюдения за жизнью Леонардо, он не был лишен слабостей, присущих большинству смертных, а работоспособность его соответствовала той, что проявлял добросовестный ремесленник, шьющий башмаки. Так почему же именно в его голове рождались идеи, многие из которых были по достоинству оценены только спустя столетия?

От размышлений о сути данного феномена Ладина оторвал вопрос, заданный Леонардо:

– Что именно ты желаешь увидеть, Паоло?

Ладин обернулся на звук голоса.

Леонардо стоял в двух шагах от инспектора. Причудливая игра света из окна, оказавшегося у него за спиной, создавала фантастическое сияние вокруг фигуры мастера. А грива слегка растрепанных, волнистых темных волос на его голове была похожа на невиданную пряжу, в которую вплетены солнечные лучи. Поистине, можно было решить, что видишь перед собой живое воплощение античного бога, для которого в мире не существует тайн.

Смущенный молчанием гостя, Леонардо в легком недоумении чуть развел руки в стороны и повторил свой вопрос:

– Так что же?

Ладин тряхнул головой, прогоняя наваждение.

– Я слышал, ты пишешь портрет молодой жены синьора дель Джокондо, – сказал он.

– Портрет уже закончен, – на лице Леонардо появилось выражение легкого недовольства. – Откуда тебе стало известно о нем?

– Слухами мир полнится, – таинственно улыбнулся инспектор. – А когда художник создает гениальное творение, весть о нем разносится молниеносно.

– Гениальное... – Леонардо усмехнулся и с озадаченным видом покачал головой. – Боюсь, друг мой, тебя ввели в заблуждение. Портрет получился неплохой, но лично я считаю его далеко не лучшей из своих работ. К тому же я пока еще не расстаюсь с надеждой написать нечто такое, что обессмертит мое имя в веках.

– Ты и без того уже стал легендой, – не смог удержаться Ладин.

Леонардо только пренебрежительно взмахнул рукой.

– За портрет Моны Лизы я взялся исключительно ради денег. Но натура, с которой я его писал, оказалась такой великолепной, что я невольно увлекся. В результате картина получилась столь хороша, что дель Джокондо отказался ее брать, – Леонардо усмехнулся. – Он сказал, что портрет получился слишком уж фривольным. Но, – художник интимно понизил голос, – видел бы ты его женушку. Такая красотка!

Леонардо приложил кончики сложенных щепотью пальцев к губам и изобразил восторженный поцелуй.

– Так, значит, картина все еще у тебя? – с надеждой спросил инспектор.

– Увы...

Прервав художника, открылась дверь мастерской.

Леонардо принял из рук заглянувшего в комнату подмастерья поднос с высоким кувшином, наполненным красным виноградным вином, и двумя стеклянными чашами в серебряных подставках в виде опрокинутых цветочных бутонов с декоративно выгнутыми лепестками, и поставил его на стол с восьмиугольной столешницей, инкрустированной слоновой костью и серебром. Сняв с кувшина крышку, он наполнил чаши вином и протянул одну из них гостю.

– Ты сказал "увы", – напомнил мастеру инспектор. – Что это значит?

– Увы, в том смысле, что ты не сможешь увидеть картину, поскольку ее у меня нет.

– Но ведь синьор Джокондо отказался от портрета.

– Нашелся другой покупатель. – Леонардо сделал глоток вина и, вытянув руку, отнес чашу с вином в сторону, чтобы взглянуть сквозь нее на солнечные лучи, скользящие по подоконнику. – Картина была мне совершенно безразлична. Я бы, не задумываясь, продал ее и за половину той суммы, что обещал мне дель Джокондо. Плата же, предложенная внезапно объявившимся покупателем, оказалась такой, что я не смог отказаться.

– Надо же... – не в силах скрыть досаду, Ладин резко дернул подбородком. – И давно это случилось?

– Вчера днем, – ответил Леонардо.

Реакция гостя на то, что картина, которую он хотел увидеть, уже покинула мастерскую художника, показалась мастеру несколько чрезмерной, но он деликатно сделал вид, что не обратил на это внимания.

– Кто покупатель? – Ладин невольно заговорил как истинный инспектор, ведущий допрос свидетеля.

– Представления не имею, – Леонардо провел перед собой рукой, в которой держал чашу с вином, пропустив ножку подставки между пальцами. – Я видел его впервые. По одежде – человек среднего достатка. Не очень удачливый торговец или, напротив, преуспевающий ремесленник. Скорее всего, не местный. И даже не итальянец.

– Почему ты так решил?

– У него была очень странная речь. Он правильно произносил слова, но при этом строил фразы так, что, почти не рискуя ошибиться, можно было предположить, что язык, на котором он объяснялся, для него не родной, – Леонардо сделал глоток вина и задумчиво посмотрел на застекленную оконную раму. – Полагаю, он купил картину не для себя лично, а выполняя чье-то поручение.

Ладин приподнял левую бровь и вопросительно посмотрел на Леонардо.

Художник усмехнулся:

– Он только мельком взглянул на картину. Спросил лишь: "Это Джоконда?" А получив утвердительный ответ, тут же заявил, что желает ее купить.

– Сколько он заплатил?

– Извини, друг мой, но этого я тебе сказать не могу, – хитро улыбнувшись, покачал головой Леонардо.

Ладин с пониманием кивнул.

– А тебе известно, как можно отыскать этого покупателя?

– Зачем он тебе? – Леонардо подозрительно прищурился, но это была всего лишь игра, а вовсе не попытка выведать у гостя что-то, чего он сам не хотел говорить. – Хочешь перекупить у него картину?

Инспектор улыбнулся шутке мастера, но улыбка получилась откровенно фальшивой.

– Хочу всего лишь взглянуть на нее, – сказал он в свое оправдание.

– Зачем? – таинственным полушепотом произнес Леонардо. – Картина – это всего лишь запечатленный образ, который никогда не сравнится с живым Оригиналом. Правда, мой подмастерье, как я полагаю, по-настоящему влюбился в нарисованную мною Джоконду. Впрочем, юноше это можно простить...

– А Франческо ничего не знает о человеке, купившем картину? – довольно бестактно перебил художника инспектор.

Поскольку сам Леонардо ничего не мог сообщить о таинственном покупателе, подмастерье художника оставался единственной ниточкой, которая могла вывести на его след.

Леонардо как-то странно глянул на своего гостя. Поставив чашу с вином на стол, он приоткрыл дверь на лестницу и, выглянув за нее, зычно крикнул:

– Франческо!

Не прошло и минуты, как запыхавшийся подмастерье влетел в мастерскую.

Мастер глянул на него, сурово сдвинув брови к переносице, словно собирался уличить юношу в каком-то неблаговидном поступке, который тот тщетно пытался утаить.

Под колючим взглядом проницательных глаз Леонардо Франческо невольно поежился. Одновременно он принялся мысленно перебирать водившиеся за ним грешки, о которых, как он полагал, мастеру не было известно.

– Ты помнишь того человека, что купил у меня портрет синьоры дель Джокондо? – строгим голосом спросил Леонардо.

– Да, мастер, – поспешно кивнул Франческо.

– Что тебе о нем известно?

Парень втянул голову в плечи, словно ожидая удара.

– Ничего, мастер.

Однако ответил он не сразу, а после паузы, которую нельзя было не заметить. И это свидетельствовало о том, что подмастерье лжет. Или по меньшей мере не говорит всей правды.

– Франческо, – Леонардо едва заметно прищурил левый глаз. – Тебе хотя бы раз удавалось меня обмануть?

– Нет, мастер, – испуганно затряс головой подмастерье.

– Почему же ты вновь пытаешься это сделать?

Голос Леонардо прозвучал по-отечески ласково. Но Франческо было превосходно известно, что за внешним спокойствием мастера скрывается взрывная сила, которая способна снести на своем пути любую преграду. А в ярости Леонардо мог запросто запустить в него первое, что попадется под руку. Именно поэтому Франческо окинул быстрым взглядом комнату, чтобы найти и оценить самый опасный предмет из тех, до которых могла дотянуться рука мастера. Это оказался пюпитр с серебряной отделкой, на котором лежала незаконченная рукопись Леонардо. И только после этого Франческо предпринял отчаянную попытку оправдаться:

– Я говорю правду, мастер. Мне ничего не известно о том синьоре, который купил у нас картину, – быстро затараторил юноша.

– Не у нас, а у меня, – автоматически поправил его Леонардо.

– Конечно, у вас, синьор Леонардо, – не раздумывая, согласился Франческо. – А я лишь помог ему донести картину.

– Кто тебе велел это делать? У тебя что, своих дел мало? Решил перехватить деньжат на стороне?

Франческо оказался прав, – рука Леонардо потянулась к пюпитру.

– Нет-нет, сеньор Леонардо! – в испуге взмахнул перед собой руками несчастный подмастерье. – Я не взял ни единого сольдо у синьора, купившего у нас... у вас картину!..

Доска пюпитра взлетела вверх. Лежавшие на ней листы бумаги разлетелись по комнате, порхая, словно большие белые бабочки.

Подмастерье пригнулся, подставляя под удар спину.

– Постой! – неожиданно остановил