/ / Language: Русский / Genre:adv_animal

Наветренная дорога

Арчи Карр

Американский ученый–зоолог Арчи Карр всю жизнь посвятил изучению мор­ских черепах и в поисках этих животных не раз путешествовал по островам Кариб­ского моря. О своих встречах, наблюдениях и раздумьях, а также об уникальной при­роде Центральной Америки рассказывает он в этой увлекательной книге.

Наветренная дорога

Пер. с английского В. О. Блувштейна, Худож. А. В. Ермаков. — М.: Армада–пресс, 2002. — 256 с.: ил. — (Зеленая серия)

ISBN 5–309–00349–5

ОТ АВТОРА

На юге Карибского моря пассат дует так добросовестно, что там редко услышишь название стран света, островитяне говорят: «Жить на подветренной стороне» или «Отправиться в гости к тетке в наветренную сторону». На всех островах, кроме са­мых маленьких, наиболее скалистых и наименее населенных, дороги проходят вдоль берегов, обдуваемых ветром, и называются наветренными дорогами.

Я привык к этому названию, полюбил его, да и получилось так, что написанная мною книга была задумана во время странствований по побережью Карибского моря, где лучшие берега — наветренные. Чистые и высокие, намытые прибойной волной, они служили мне дорогами, по которым я путешествовал. И это были хоро­шие дороги!

Если, находясь в тропиках, вы не ощутите их прелести — поезжайте в наветрен­ную сторону, туда, где пассатный ветер вторгается на сушу. Оставьте вашу автома­шину, скажем, в бухте Маракас, в северо–западной части Тринидада, и отправляй­тесь пешком по чудесному берегу или же подымитесь на высоты северного берега Ямайки, и вы увидите пейзажи, которые я считал вымыслом в те давние дни, когда мне их показывали в стереоскопе.

Пойдите по наветренной дороге на острове Тобаго из Скарборо в Спейсид, и, если море не сердится, переправьтесь на лодке на Малый Тобаго и полюбуйтесь на райских птиц.

Отправляйтесь по морю на запад от Гаваны и, повернув под ветер возле Баракоа, остановитесь в узкой морской бухте около маленького ресторана, чтобы попробовать rabir‑rubias[1], поджаренных на оливковом масле. Найдите ту часть поселка, где в ска­лах возле маленьких домов вырублены бассейны, наполненные чистейшей водой, и где по соседству с людьми, словно доверчивые куры, обитают черепахи–логгерхеды.

Отправляйтесь из Пуэрто–Лимона в горы Коста–Рики, взбирайтесь на вершины и отроги и любуйтесь узкими полосками поросших пальмами берегов.

А если вы окажетесь на острове Большой Кайман, да к тому же еще в июле, когда заросли кустарника, заполонившие середину острова, поглощают ветер прежде, чем он долетит до Джорджтауна, и раньше, чем принесенные им москиты останутся в те­нистых местах, если вы попадете туда в дни, когда остров оставлен на произвол же­стоких лучей солнца и весь этот край перестает быть прекрасным, тогда отправляй­тесь по дороге, ведущей в наветренную сторону, — и вскоре вы ощутите разницу.

Для этой поездки наймите такси. Оно есть у Джорджа Поттера, а также у золоти­стоволосой женщины, которую прозвали «Жимолость». Подбросьте монету — и, мо­жет быть, жребий выпадет на долю Джорджа. Вероятно, его жена только что верну­лась с островов здешней бухты, куда она плавала на «Кацике», а на обратном пути свирепствовал такой шторм, что для облегчения суденышка пришлось выбросить за борт кухонную плиту. Джорджу захочется взять с собой жену, он вам этого не скажет, но это будет соответствовать его желаниям. Потом оглушительно загалдят ребятиш­ки, которым тоже хочется ехать, и вам придется разделить место с шестью членами семьи Джорджа. Но все они такие веселые, и их так мало беспокоит теснота.

Однако не радуйтесь преждевременно. Теперь у вас появится новая забота — по­иски прохлады. Но старайтесь не думать о ней, забудьте об отчаянной жаре и насла­ждайтесь так мало известным людям спокойным очарованием здешних мест. Насла­ждайтесь вволю, ведь здесь этим не торгуют, и вообще на Большом Каймане никто не пытается вам что‑либо продать.

Сделайте две остановки прежде, чем вы расстанетесь с «Железным берегом», как здесь называют ржаво–коричневую скалу на обдуваемом ветром выступе острова. Сначала остановитесь возле кладбища, где море приносит воду и уносит ее из не­большого, высеченного в скале бассейна, увлекая за собой живущий в нем молодняк черепахи–биссы и выплескивая его на солнце. И тогда посмотрим, хватит ли у вас сил оторвать глаза от пятицветного огня, которым переливаются лучистые панцири черепах. Вторую остановку сделайте у маленькой верфи, чтобы посмотреть на то, чем издавна славятся кайманцы, и вы увидите, как старинные традиции сохраняются там, где создаются строгие, словно изваянные, лодки, выдолбленные из красного дерева. Посмотрите внимательно, потому что это остатки истинно великого!

Теперь вы можете начать семимильную поездку в наветренную сторону. Однако не торопитесь и, когда услышите трубный глас раковины, остановитесь и присмотри­тесь, чтобы запомнить, как по белой каменистой дороге едет долговязый, загорелый и босоногий человек в широкополой соломенной шляпе и как шуршат колеса его ве­лосипеда. Каждые полминуты он продолжительно и однозвучно трубит в раковину, возвещая о том, что в привязанной к седлу корзине имеются ракушки и барабульки. Это именно то, что вы искали. К тому же на двери маленького магазина, стоящего у раскаленной дороги в том месте, где кончается поселок, начерчено мелом, совсем как на доске расписания поездов на маленькой железнодорожной станции:

ТОЛЬКО ЧТО ПОЛУЧЕНЫ

Бататы

Лук–порей

Свежие устрицы

Конфеты

Кокосовые орехи

Не проезжайте мимо! Скажите Поттерам, чтобы они узнали, что в действительно­сти только что поступило в лавочку. Такие поручения сделают для них поездку еще более привлекательной.

Когда вы двинетесь дальше, спросите у Джорджа, где дом Розабеллы Бэрд, кото­рую считают лучшей поварихой Джорджтауна (а такое суждение здесь высказывают неспроста). Он вам укажет на единственную крытую пальмовыми листьями хижину. Войдите в нее и скажите Розабелле, что всегда любили хорошо покушать, и тщатель­но замаскируйте ваше удивление, когда она проявит к вам знаки благожелательства. Внимательно выслушайте ее мнение о тушеной рыбе по–каймански или о том, как стряпают на здешних островах пряную рыбную похлебку, или треску с плодами аки, или фаршированного черного краба, или блюда из зеленой черепахи, которые дела­ют местных жителей сильными и не боящимися моря.

Скажите толком Розабелле, что вам приготовить, а сами поезжайте по истосковав­шейся по дождю местности и сверните к наветренному берегу. Вы ощутите его сразу по наклону как бы плывущих навстречу вам деревьев, по живительному, бьющему в лицо потоку воздуха. Вы увидите волны, гонимые океанским ветром, а на берегу — остатки каменных стен древнего поселения, разрушенного ураганами сотни лет на­зад. И вы скажете: «Вот оно, настоящее место!»

Выйдите из машины и спросите у Джорджа, подождет ли он вас или вернется до­мой, но… он уже обнял жену, а детишки устремились ловить крабов. Тогда оставьте их в покое. И вот вы на наветренном берегу, где исчезает тяжелое бремя зноя под­ветренных мест, где пассатный ветер перебирает перья сидящих в кустах больших черных птиц ани и где только скалы хранят молчание. Вы пройдете сквозь шелестя­щий казуариновый лесок, который, как вам здесь расскажут, вырос много лет назад, когда один из штормов принес и разбросал семена.

Подойдите к вымытому добела дому, стоящему в чисто выметенном тенистом саду. Возле дома маленький ресторан, всего лишь три столика с навесом. Здесь можно получить бутылки с разными напитками, привезенными из Тампы, и кофе с гор Блу–Маунтин. И если вы пришли ради этого, садитесь за столик. Девушка–негри­тянка приготовит для вас кофе, а потом сядет рядом, не смущаясь тем, что вы бе­лый, и будет говорить с вами так, как могут разговаривать только люди, живущие в уединении.

Очень может быть, что вам захочется остаться здесь надолго, чтобы пить кофе в тени, прислушиваться к ветру, гудящему в зарослях мимоз, наблюдать за кривохво­стыми прибрежными ящерицами, восседающими каждая на своем бревне, камне или пне.

Прежде чем за вами приедет Джордж, спросите у девушки, где находится за­росшая колючими растениями тропа, которая ведет к покатому берегу, откуда в не­обозримой дали вырисовывается остров Кайман–Брак. Там ни один риф не замедля­ет бега протяжно вздымающихся волн, и в угоду зеленым черепахам берег покрыт ровным и гладким, цвета дубленой кожи, песком.

Отправляйтесь по этой тропе так же, как это делал я: просто так, без всякой прак­тической цели. Взгляните на лежащую перед вами без единого следа черепах раска­ленную зноем полосу песка и подумайте о судьбе ушедших навсегда черепашьих стад и об изменившемся мире; вспомните, как восторгались путешественники, когда проплывали сквозь полчища зеленых черепах, привыкших на протяжении столетий собираться здесь в июле.

В годы, когда непрерывно росла моя привязанность к тропикам, среди серьезных ученых было принято ругать то, что называлось «приключениями». Приключения в экспедиции, утверждали они, являются доказательством либо неумелости, либо праздного вымысла. В этом была доля истины. В те годы непрерывный поток людей мчался по тропикам, измышлялись сенсационные происшествия и их описания пуб­ликовались якобы в интересах науки. Честные люди могли только сожалеть о подоб­ных выходках.

Подлинная задача этой книги, помимо описаний моих пытливых блужданий по тро­пикам, — подытожить то, что известно о морских черепахах. Прежде всего о зеле­ных, а потом уж об остальных: логгерхедах, ридлеях, биссах и кожистых. Вместе с тем ее нельзя назвать книгой о черепахах. Результаты моих исследований чересчур малы, чтобы могли служить материалом для целой книги. Каждое мое путешествие в бассейн Карибского моря являлось только очередным вкладом в процесс составле­ния головоломки.

Возможно, что разгадка этой головоломки совершится неожиданно, но сам процесс формулирования проблемы представлял собой ряд мелких и неоднократно подтвер­ждавшихся открытий, каждое из которых досадно мало способствовало решению во­проса в целом. Это были медленные поиски фактов, и хоть зачастую они оказыва­лись курьезными и второстепенными, но были тщательно собраны во время долгих скитаний и накоплены в надежде, что когда‑нибудь они сыграют свою роль.

Я хочу рассказать вам, насколько такие поиски, да и любое путешествие лучше, чем лишенные стимула приключения. Вы тоже можете совершить такую поездку, но не сбивайтесь с пути и не давайте увлечь себя в сторону.

Путешествие по незнакомым местам может либо доставлять удовольствие, либо действовать на нервы. Такова и эта книга… Все же я надеюсь, что вам доставит удо­вольствие повесть о морских черепахах, хоть она и не окончена. В первой и двух по­следних главах я расскажу о том немногом, что может помочь решению загадки о че­репахах, а в промежутке — о многом другом.

Глава первая

ЗАГАДКА РИДЛЕИ

Двенадцатифутовая острога описала широкую дугу, вонзилась в скользнувшую тень, ушла в воду на четверть своей длины и замерла, встретив твердый панцирь че­репахи. Затем шест упал и поплыл по поверхности.

― Промах… — сказал я.

Мне не следовало бы торопиться с выводами, так как удар острогой нанес Иона Томпсон.

Впрочем, разве можно было попасть в цель при таких обстоятельствах? Нос ма­ленького промыслового бота прыгал и мотался по зыби пролива из стороны в сторо­ну. Порывистый бриз покрыл поверхность моря глубокими морщинами волн, и они на бегу отбрасывали рассеянные блики. С самого начала нужно сказать, что вода была молочно–белой, а черепаха плыла на глубине ярда, футах в тридцати от нас, и мета­лась, как кролик. Попасть острогой в такую черепаху все равно что попасть из ружья в перепуганную свинью, стоя в кузове грузовика, движущегося по вспаханному полю. Только свинья была бы на виду, а черепаха мерцала тусклым пятном в мутной воде.

― Железное острие торчит в ней… — сказал Иона.

И тут я увидел, что веревка змейкой уползает из ведра, стоявшего на носу лодки.

― Как вам это удалось? — спросил я.

Мне шестьдесят пять, и я рано начал. Гораздо труднее с зелеными: они носятся, как чайки. А это ридлея.

Он подхватил шест багром, поднял медленно уползавшую веревку и зажал ее обеи­ми руками. От натяжения нас чуть–чуть отнесло в сторону, и прямо около носа, футах в пятидесяти, воду рассек ласт черепахи. Иона начал осторожно выбирать ве­ревку, и бот приблизился к всплывшей на поверхность ридлее. Когда расстояние уменьшилось, он передал сыну натянутую веревку и ловко набросил петлю на судо­рожно дергавшийся ласт. Потом сделал еще усилие — и черепаха, скользнув через планшир, упала кверху брюхом на настил, где заскребла и замолотила по гладким доскам ластами.

― Встаньте подальше… — сказал Иона. — Она бешеная. Ридлеи всегда бесятся.

Я поднес веревку к черепахе. Она схватила конец, разгрызла его и в неистовстве забилась по палубе.

Ридлею нельзя долго держать на спине. Только несколько часов. Они становятся сумасшедшими, и у них разрывается сердце.

Вот так началось мое знакомство с атлантическими ридлеями. Так возникла пере­до мной огромная задача ридлеи.

Море — хранитель величайших тайн. Конечно, еще многое нужно постичь на суше, но в глубинах океанов таятся ответы на множество основных вопросов естественной истории. Где‑то в просторах моря обитают молодые лососи, и туда же, покинув род­ные скалы, направляются с островов Прибылова молодые котики. В силу случайного сочетания неизвестных нам причин возникает «красный прилив», который время от времени вторгается в богатые рыбой прибрежные воды Флориды, убивает мириады рыб, заставляя туристов бежать прочь от распространяющейся вони, а потом уходит, не будучи ни объясненным, ни понятым.

С той поры как человек обрел способность удивляться. он стал ломать голову над тем. как появились молодые угри в водоемах, вырытых среди пастбищ. Когда впо­следствии ему объясняли, что угри пришли из моря, где их родители метали икру, для него это было так же непонятно, как и теория астрофизики. Когда пятнадцать лет назад Джон Смит обнаружил кистеперую рыбу, это живое допотопное существо ста­ло для биолога таким же значительным и волнующим свидетельством прошлого, как ископаемый динозавр.

Кто в состоянии проследить пути миграций большой голубой макайры или китовой акулы? Или поведать что- нибудь о ластохвосте, или гигантском кальмаре, или о ме­стах нереста миллионов некрасивых султанок, или рассказать, откуда появляются мерцающие косяки тарпонов?

А кто может сказать, кто такие ридлеи?

Восемнадцать лет прошло с того дня, как Иона Томпсон вытащил при мне ту пер­вую ридлею, и было это в Санди–Ки, во Флоридской бухте. Очутился я там потому, что получил письмо от моего друга Стью Спрингера — одаренного натуралиста и знатока морских судов. В те дни он занимался промыслом акул в Исламорада, в се­верной части Флорида–Ки. В письме он сетовал на черепах, которых его рыбаки ис­пользовали как приманку при ловле акул. Эти черепахи, плоские и серые, с большой головой и широким, но коротким панцирем, были, по его словам, вредными черепа­хами. В противоположность послушным зеленым черепахам, соглашающимся неде­лю кряду лежать на палубе брюхом кверху, или философски настроенным логгерхе­дам, здешнюю породу никак нельзя отнести к спокойным, а скорее к опасным спутни­кам в плавании. Стью писал, что после того, как их перевалят на планшир, они начи­нают кусаться и драться и наносят удары ластами, покуда не обессилеют от ожесто­чения и отчаяния. Жители здешних отмелей зовут их ридлеями. Стью сообщал, что не мог сыскать в книгах правильного наименования, по–видимому, из‑за отсутствия достаточных о них сведений. И я тоже не смог.

Прочитав письмо, я решил, что Стью говорит о черепахе, которая впервые была описана лет шестьдесят тому назад и названа черепахой Кемпа — по имени Ричар­да Кемпа из Ки–Уэста, пославшего экземпляр черепахи Самуэлю Гарману в Гарвард­ский музей сравнительной зоологии. О происхождении черепахи Кемпа практически ничего не известно. Кое‑кто вообще не в состоянии отличить ее от логгерхерда, а многие даже сомневались в ее реальном существовании.

Некоторые герпетологи опубликовали отчеты или упомянули в своих трудах об остеологии ридлей, но подавляющее большинство специалистов по пресмыкающим­ся никогда не видели ридлей и считали, что черепаха Кемпа низший, если только не ложный вид, не заслуживающий того, чтобы проливать пот над его изучением.

Стью держался иного мнения, а я с глубоким уважением отношусь к его проница­тельности; поэтому я и решил отправиться в здешние края и посмотреть в натуре на эту вспыльчивую черепаху. И возможно, что причиной моей длительной привязанно­сти к ридлеям являются воспоминания об этой незабываемой поездке к прибрежным мелям.

Моя жена отправилась со мной. В те годы мы были молоды, а здешнее взморье не было еще чьим‑то недвижимым имуществом, как это стало теперь; тогда здесь мож­но было встретить всего лишь нескольких сунувших сюда нос чужаков. Большинство местных жителей были потомками багамцев и англичан, промышлявших здесь чере­пах сотню–другую лет назад.

В те дни вы могли ловить здесь любую рыбу, какую только хотели, и для этого во­все не надо было фрахтовать специальную лодку. Рифы были почти нетронутыми, а груперы и бельдюги буквально хватали вас за рубашку. Даже луцианы держались очень просто. Плавая в каком‑либо проливчике или около кораллового выступа, вы могли наловить столько желтохвосток, что улов покрыл бы дно вашей лодки, или на­полнить ее пестрым грузом анизостремусов, королевских спинорогов, рокхиндов или испанских хогфишей. А если плохая погода гнала вас домой, то всегда можно было вдоволь наловить хэмулид, которые очень хороши с овсяной кашей. Да и хэмулиды здесь вдвое крупнее обычных, и на вкус они очень приятны.

Вам стоило только поболтать приманкой в проливе — и появлялась морская щука, всегда сопутствующая косякам тарпонов, идущих из Баия–Онда, или же полазить по известковым отмелям, чтобы обнаружить косые тени альбулей, мирно снующих в по­исках корма. И если у вас имелась некоторая сноровка, один из них становился ва­шей добычей, и тогда жизнь казалась совсем другой.

В те годы отмели были прекрасны сами по себе, даже вне связи с таившимися в них загадками природы. Прибрежные дороги уже существовали, но здесь не ощуща­лось ни малейшего признака того, что когда‑нибудь прибрежные острова сделаются пригородами Майами. Право, этого нельзя было заметить, но вместе с тем вы пони­мали, что это неминуемо произойдет.

Вы знали, что когда‑нибудь эта прелестная бухта наполнится брюзжащими крити­канами, что берега сделаются лежбищами для людей и свалкой оставленного ими мусора, а солнечные закаты испоганит свет неоновых ламп. Одним из первых исчез­нет старый крокодил, живущий в норе слишком близко к шоссейной дороге, а рыбы повсюду станет мало, и она будет боязливой. Даже старые серебряно–седые стволы красного дерева уползут, словно змеи, в столярные мастерские, а из узорчатых, как рисунок на гемме, и завивающихся, как улитки, ветвей ямайского кизила будут де­лать шершавые гамаки.

Не изменятся только очертания и расположение островов. Синие воды Гольфстри­ма будут всегда плескать у восточных берегов полукружием лежащего архипелага; сохранятся кажущиеся неправдоподобными сочетания красок в бухтах; останутся теплые, кружащиеся воронками известково–белые воды, смыкающиеся с каждой те­нью переливами цветов — от бирюзового до темно–зеленого и молочно–нефритово­го. Тысячи крошечных островков, заросших по берегам мангровыми деревьями, останутся здесь вместе с огромными черными губками, и крупные морские окуни бу­дут искать среди них убежища от рыболовов, восседающих на старом паромном при­чале. Кое‑что останется…

В тот год Марджи и я приехали сюда, чтобы посмотреть на ридлей, о которых упо­минал Стью. Отмели были такими чудесными и нетронутыми, что мы даже не обиде­лись на построенную здесь дорогу, по которой, кстати говоря, сами приехали. Никто на свете так не обижается на появление признаков человеческого прогресса, как на­туралист, особенно если он молод. Я хорошо помню, как страстно мы тогда желали, чтобы отмели навсегда были отданы солнцу и ветру, хохлатым белым голубям, крас­новатым енотам и маленьким ланям, а также небольшому числу чуждых суете людей с такими же именами, как Лоу, Томпсон, Суитинг. И конечно, нам.

Помню, как Марджи спросила меня тогда, неужели я буду столь бессердечным, что откажу моему здешнему приятелю в удовольствии угостить нас супом с устрицами. И я сказал: «Будь я проклят, если этого не сделаю, так как во всем мире можно найти такой же устричный суп, а мой приятель уж слишком им возгордился». А нынче, всего лишь двадцать лет спустя, вы можете обшарить весь архипелаг и не найти ложки этого супа. Да и устриц не найдете, хотя вам знакомы укромные уголки, в кото­рых они прячутся. Их нет, как нет больше крабов и легкой ловли рыбы.

Но ридлеи до сих пор здесь, и нам пора вернуться к ним.

Мы едва успели бросить вещи на койки в одной из хижин Стью, как он повел нас дальше, и мы очутились в лодке вместе с двумя жителями острова Матакамбе — не­ким мистером Ионой Томпсоном и его взрослым сыном, чрезвычайно на него похо­жим.

В 1935 году, когда атмосферное давление резко снизилось, а промчавшийся со скоростью двухсот миль в час ураган поднял двенадцатифутовую стену воды, кото­рая ринулась через низкие острова, уничтожая и унося с собой все, что встречалось на пути, мистер Томпсон получил серьезное ранение в бедро. Официальный отчет об этом урагане гласил, что погибло восемьсот человек, главным образом ветеранов Первой мировой войны, живших в палатках на острове Матакамбе. Впрочем, все прекрасно знали, что подсчет жертв был закончен слишком рано. В живых остались главным образом коренные жители, которые укрылись от неистового моря и ветра в гладкопалубных лодках, накрепко причаленных в густых прибрежных мангровых зарослях. Поток воды опрокинул даже железнодорожный локомотив и утащил на двадцать миль в глубь материка обломки бетона, а здесь люди на маленьких лодках ухитрились спастись. Иона Томпсон тоже спасся, однако летевшая балка чуть не разбила его. Он получил такое ранение, которое делает инвалидом любого человека, но Иона быстро поправился и вскоре занял первое место среди рыбаков на верхних отмелях.

Он владел острогой лучше всех людей любого цвета кожи, которых я когда‑либо видел, он знал толк в погоде, в воде и в рыбе, и, что было самым важным, он знал черепах.

Пожаловавшись на сердитую черепаху, которую только что вытащил на палубу, он сказал:

― Люди говорят, что ридлея — это помесь…

Я прислушался к его словам и поддержал дальнейший разговор.

― Мы даже не знаем, где она откладывает яйца, — продолжал он. — Другие чере­пахи выходят на берег в то или другое время, но ридлею никогда не увидишь. Все го­ворят, что они получаются, когда логгерхед забавляется с зеленой черепахой…

Затем он смущенно пробормотал еще что‑то, и я полагаю, что понял его правиль­но.

Мы думаем, они принадлежат к среднему роду и ни на что не способны.

Вот примерный смысл того, что он произнес.

Я не находил ничего предосудительного в том, что этот человек считал ридлей не­размножающимися, однако никогда не соглашался с подобными предположениями, да и теперь не соглашаюсь. Я понимал, что ридлеи — резко отличные от других ви­дов и своеобразные создания, но сомневался в том, что они являются промежуточ­ным видом, результатом скрещивания разных пород. Вот, скажем, мул — четко выра­женная помесь осла и кобылы, но ридлеи — самостоятельный вид животного. И хотя кивнул Ионе Томпсону в знак согласия, но тогда же решил любым путем добиться ис­тины.

Как я уже сказал, все это произошло давно, но с тех пор я успел очень мало. За­гадка ридлеи, вместо того чтобы уменьшиться, выросла еще больше, и сегодня я еще дальше от разгадки, чем в те дни. Полученные мной ответы настолько расплыв­чаты, что я стал считать ридлею наиболее загадочным из всех дышащих воздухом животных Северной Америки[2].

Прежде всего возникает хотя и не столь уж важный, но интригующий вопрос о на­именовании животного.

Ридлея! Что это за название и откуда оно взялось?

Вдоль всего восточного побережья Флориды от Фернандины до Ки–Уэста и дальше до Пенсаколы — я задавал этот вопрос, и жители смотрели на меня с изумлением. Большинству людей мой вопрос казался таким же странным, как если бы я спросил, почему макрель зовется макрелью, а собака — собакой. Однажды я натолкнулся на человека, который называл ридлей «мулатами» и «черепахой–мулом», исходя из предполагаемого способа их размножения. Но во всех остальных случаях их имено­вали ридлеями, и ни одна душа не знала почему. Несколько раз мне пришлось слы­шать, как отдельные рыбаки называли их «ридлер», но вполне возможно, что это всего лишь прежняя, хотя и ничем не подтвержденная этимологическая форма. Как бы там ни было, но по сравнению со всем тем, чего мы не знаем о ридлеях, вопрос о наименовании — сущая безделица, а наше незнание хотя и крайне досадно, но не безнадежно.

Еще более неясным и своеобразным является район распространения ридлей, то есть территория, на которой их можно обнаружить. Все прочие породы морских чере­пах — кожистые, зеленые, логгерхеды и биссы — можно найти в Атлантике, Кариб­ском море, Тихом и Индийском океанах. Даже когда представители этих пород, оби­тающие в индо–тихоокеанском районе, изолированы материком или холодным тече­нием от своих собратьев — черепах атлантическо–карибского района, они сохраня­ют сходство. Если вы, скажем, отправитесь в Колон на карибский берег Панамы, пой­маете там зеленую черепаху и отвезете ее на Тихоокеанское побережье, например в Панама–Сити, где сравните во всех подробностях с черепахой, пойманной в Тихом океане, то, право, нужно очень тщательно рассматривать, чтобы обнаружить между ними разницу. Такое сходство обычно для многих морских животных, как позвоноч­ных, так и беспозвоночных, на всем протяжении обеих сторон Панамского перешей­ка. Изолированные чуждой им средой на тысячемильном расстоянии, они мало чем отличаются друг от друга, хотя в других местах такое обособление приводит к суще­ственным различиям. Сохранение сходства удивительно потому, что живые существа Карибского моря были отрезаны перешейком от своих тихоокеанских сородичей, ве­роятно, тридцать миллионов лет назад.

Такое же сходство наблюдается и у ридлей: атлантические ридлеи очень сходны с ридлеями, обитающими в восточной части Тихого океана. Ридлеи живут в теплых во­дах и, по–видимому, не путешествуют вокруг мысов Горн или Доброй Надежды, где господствуют холодные воды. Быть может, только молодняк заносится течением к югу.

Получить ясное представление о размерах района распространения ридлей не так‑то просто. Этого нельзя сделать во время послеобеденной прогулки, когда можно пойти да и наловить морских черепах, к тому же ни в одном музее мира вы не найде­те хорошо составленной коллекции этих животных.

До того как биолог Кинси занялся проблемами пола, он занимался энтомологией. В свое время он изучал определенную группу крошечных ос, устраивающих орехо­подобные гнезда на ветках деревьев. Разгуливая в свободное время по дорогам, он останавливался в сотнях мест и собирал интересовавших его насекомых. Его кол­лекция насчитывала семнадцать тысяч ос, и, основываясь на этом материале, он на­писал монографию, которая считается классической. Так и нужно вести работу по определению района распространения животного; однако этим нельзя воспользо­ваться при изучении морских черепах–ридлей.

Подсчитывая количество ридлей, которых в течение последних восемнадцати лет я выпросил или купил у рыбаков, видел при убое на промыслах, а также в коллекци­ях Американского музея сравнительной зоологии, Американского музея естествен­ной истории и Британского музея, я смог насчитать их не более сотни. Если учесть, что опубликованная о ридлеях научная информация невелика, а рассказы рыбаков требуют тщательной проверки, то становится ясно, каким ничтожным материалом мы располагаем. Но все же его достаточно для повести о ридлеях, и притом повести своеобразной.

В каких местах побережья Северной Америки обитают ридлеи?

Они водятся вдоль западного побережья Флориды от дельты реки Сувонни до Фло­ридской бухты и вдоль восточного берега от Сент–Огастина до Мелборна. На восточ­ном берегу ридлеи более всего известны рыбакам, промышляющим сравнительно далеко в море. По–видимому, Флоридское течение, от которого берет свое начало Гольфстрим, относит животных к северу. Один рыбак с мыса Канаверал утверждал, что за двадцать лет наловил тысячу ридлей.

Ридлеи встречаются вдоль берегов Мексиканского залива вплоть до Техаса, их здесь вылавливают вместе с зелеными черепахами. Что делается на Тихоокеанском побережье Мексики, мы не знаем, и вообще никто не знает, как далеко к югу прости­рается район распространения этих черепах. В нескольких опубликованных статьях о мексиканских морских черепахах упоминаются только четыре породы, но ничего не говорится о ридлеях.

По каким‑то необъяснимым причинам ридлеи не встречаются в районах Бермуд­ских и Багамских островов, где другие породы черепах водятся или, по крайней мере, водились в изобилии. И что самое странное, они отсутствуют в Карибском море.

Ридлей находят на атлантических берегах Северной Америки. Но, как я полагаю, размещение их здесь не определяется районом распространения, как принято пони­мать в зоогеографическом смысле, то есть территорией, на которой обитает живот­ное и где оно добровольно перемещается. Оно является односторонним пассивным рассеиванием, вызванным Флоридским течением и Гольфстримом. Унесенные из родных мест ридлеи плывут по течению, оказывая на свою судьбу такое же ничтожно малое влияние, как, скажем, планктон. Только отдельные черепахи, плывущие по краю течения, попадают в прибрежные воды Атлантического побережья Северной Америки, достигают берега и живут в более или менее подходящих условиях, а плы­вущих в центре течение относит дальше.

Почти несомненно, что появление ридлей в Северной Каролине, нью–йоркской га­вани и на острове Мартас- Винъярд объясняется поворотом течения к северу. Как бы мало мы ни знали о ридлеях, можно быть уверенным, что здесь они не родятся. Их сюда заносит течение. В Массачусетсе они также не останавливаются — Гольф­стрим уходит дальше, и они уплывают вместе с ним. Трудно сказать, как проходит их жизнь все это время, но великое течение несет их в холодную Северную Атлантику. где оно отклоняется к востоку и проходит по Большой Ньюфаундлендской банке, на­талкивается на арктические айсберги, потом направляется к Западной Европе — здесь оно очень влияет на климат, делая его более теплым — и выбрасывает ридлей на берега Ирландии, Корнуолла, островов Силли, Южной Франции и Азорских остро­вов.

Район распространения ридлей (в Атлантике) не определяется очертаниями океа­на или полосой какого- либо побережья. В основном это Гольфстрим. Ридлеи яв­ляются неотъемлемой частью этого водоворота нашей планеты, зарождение которо­го начинается еще там, где экваториальное течение нагнетает массы воды через Юкатанский пролив в Мексиканский залив, уровень воды в котором на шесть—во­семнадцать дюймов выше, чем в Атлантическом океане. Теплые слои воды переме­щаются, совершая движение по часовой стрелке, в восточную часть залива и прохо­дят через Флоридский пролив, где образуют так называемое Флоридское течение. Вскоре это течение встречается с Антильским течением, и вместе они образуют Гольфстрим в точном смысле этого слова[3]. Где‑то по линии этого движения — ско­рость его вначале три узла, — обитают ридлеи, которые медленно плывут по тече­нию на протяжении многих тысяч миль.

Было бы неправильным утверждать, что ридлеи — обычное явление для Европы. В европейских водах ридлеи, как и все другие морские черепахи, встречаются редко. Недавно я видел в Британском музее всего лишь шесть экземпляров этих животных, а коллекция морских черепах в этом музее — лучшая в мире. Эти шесть черепах представляют не только все европейские образцы, но и половину всех ридлей, по­павших в руки здешних натуралистов. Интересно, сколько же ридлей должно было начать свое путешествие в Америке, чтобы эти шесть смогли попасть в коллекцию Британского музея?

Два экземпляра из шести попавших в Англию черепах имеют большое значение для распознания загадочной жизни этих животных. Они небольшого размера, длина одного восемь, а другого четыре дюйма; выловлены они в октябре — декабре. Ма­лый размер объясняется тем, что молодые черепашки легче уносятся течением, чем большие; однако сезонность их появления пока объяснить нельзя.

Вероятно, вы уже поняли, что выявление берегов, где черепаший молодняк появ­ляется на свет, наиболее разумный способ разрешения проблемы, откуда ридлеи по­падают в Гольфстрим. Несомненно, это самое осмысленное. Но горе заключается в том, что эти берега невозможно обнаружить. Ведь до сих пор не найдены доказа­тельства размножения атлантических ридлей обычным образом. Я же по–прежнему застрял на том месте, куда меня привело рассуждение Иона Томпсона и его земля­ков.

Люди постоянно ловят этих черепах, но никогда и никто не обнаружил беременной самки ридлеи, не находил желтые, похожие на бусы яички, которые большую часть года можно увидеть в любой самке черепахи. Никто и никогда не заметил ридлей, роющих гнезда на берегу, и не обнаружил вылупившегося молодняка. Любая только что появившаяся на свет черепаха имеет мягкий пупочный рубец, обозначающий ме­сто соединения с желтком яйца; на морде юной черепахи есть острый шип, называе­мый «яичным зубом», которым молодое существо пробивает оболочку яйца. Призна­ки младенчества сохраняются и после вылупления на протяжении многих недель, но никто не видел маленькую ридлею, имеющую эти возрастные особенности.

Когда в 1880 году Кемп прислал свою ридлею в Гарвард, он утверждал: «Мы зна­ем, что они выходят для кладки яиц на берег в декабре, январе и феврале, но не мо­жем сказать, как часто и каково количество снесенных яиц».

Думаю, он просто ничего не знал, и к этому выводу я пришел после первого посе­щения Спрингеровского акульего промысла. Так как утверждение Кемпа шло вразрез с обычными сроками кладки яиц черепахами, я приложил все усилия, чтобы его про­верить, но подтверждения не нашел. На всем побережье от Хомстеда до Ки–Уэста я беседовал с людьми, знающими ридлей, но никто и никогда не слышат, чтобы чере­пахи откладывали яйца в зимнее время. Наряду с этим выяснилось, что никто и ни­когда не видел гнезда ридлеи, или яйца, или молодняка. С тех пор я слышал все ту же версию от более чем ста шестидесяти опытнейших рыбаков, которых встречал между мысом Гаттераса и устьем реки Миссисипи Я анатомировал всех взрослых ридлей, каких только мне удавалось достать, расспрашивал людей, занимающихся убоем черепах для продажи на рынке, и постепенно начат ощущать действительные размеры возникшей передо мной загадки.

Когда расспрашиваешь рыбаков или людей, промышляющих черепахами, то обыч­но слышишь три разные версии Большинство соглашается с Ионой Томпсоном в том, что ридлеи самостоятельно не размножаются, они появляются на свет в результате скрещивания двух разных пород. Один старикашка из бухты Сент–Льюис сказал то, о чем вы уже слышали: «Эта ваша ридлея детей не выводит Вообще она помесь, на ней, как у мула, вся родословная кончается».

Кое‑кто из людей, с которыми я беседовал, правда, их было немного, говорил, что ридлеи размножаются, как все живые существа, но они это делают очень далеко, дальше известных нам мест размножения черепах, и не исключено, что даже на отдаленных берегах Карибского моря, где их когда‑нибудь обнаружит человек. В этом предположении не было ничего удивительного. Ведь Карибское море — большой район, а в те годы мне были известны только отдельные места на его побе­режье.

Такие разговоры вселяли в меня бодрость, и мне становилось легче, чем при раз­думье о существах, лишенных потомства и предков.

Но представьте мое состояние, когда впоследствии, закончив ряд тщательно про­думанных обследований берегов Карибского моря и объездив добрую дюжину стран и островов, я не обнаружил ни ридлей, ни людей, что- либо о них знавших. Я выхо­дил на лов вместе с промышленниками, проверял садки для пойманных черепах, рылся среди панцирей, валявшихся в груде отбросов, осматривал чучела черепах на полках музеев. Я прошел пешком вдоль самых удобных для размножения черепах берегов этого полушария и видел всякую всячину, но не ридлей. Где бы я ни был, люди знали четыре породы морских черепах, но ридлей среди них не было.

Это было для меня потрясением. Вся проблема была снова отброшена к району Мексиканского залива, и мое невежество в этом вопросе становилось нестерпимым.

Существовало и третье объяснение, которое я слышал от небольшого числа лю­дей, сводившееся к тому, что ридлеи ежегодно появляются в июне и откладывают яйца в одних и тех же местах одновременно с другими породами черепах. Я пять раз слышал об этом от вполне серьезных людей, привыкших отвечать за свои слова. Это означает, что пять раз люди называли мне определенные участки на побережье, где, по их утверждению, ридлеи откладывали яйца.

В четырех случаях все оказалось вымыслом, и, как только я подверг рассказчиков перекрестному допросу, выяснилось, что рассказы основываются на слухах или на ошибочных определениях пород черепах. Только в одном случае разработанная мною на протяжении многих лет разгромная система допроса оказалась недостаточ­но сильной, чтобы обнаружить слабое место в утверждении человека, будто он одна­жды видел, как на совершенно определенном участке побережья самка–ридлея от­кладывала яйца. Мы расстались, когда разговор зашел в тупик: он — при своем убе­ждении, будто двадцать пять лет назад видел одинокую ридлею, откладывавшую яйца в лунную ночь, а я — что имею дело с помешанным.

Я готов признать некоторую вероятность того, что в июньское полнолуние ридлеи выползают на берег и устраивают гнезда на обочине шоссейной дороги, как это де­лают логгерхеды. Но от этого предположения мне не легче.

Вот вам и загадка о ридлеях!

Большое прибрежное животное, съедобное, отнюдь не редкое и хорошо известное каждому жителю северо–восточной части побережья Мексиканского залива или по­бережья Флоридского полуострова — и никто не знает, как и где оно размножается. Ридлеи уносятся от Атлантического побережья Флоридским течением и Гольфстри­мом, просачиваются в прибрежные воды лежащего к северу залива Массачусетс, приплывают в Европу и изредка вместе с отклонившимся течением достигают Азор­ских островов, а может быть, и более далеких мест. И нигде на протяжении этого огромного пространства нельзя обнаружить лаже намека на то, как они размножают­ся.

Что тут поделаешь? Было время, когда я думал, что разгадка придет ко мне сама собой, но теперь я в это не верю. Чтобы найти решение, надо работать, и борьба за открытие истины потребует усилий, воображения и терпеливости. Очень может быть, что это будет непрерывная головоломка, связанная со сменой предположений и мест действия, основанная на поисках и ошибках.

Такой проблемы не решить на прогулке в праздничный день, с ней ничего не поде­лаешь в условиях лаборатории.

Как только будет за что ухватиться, решение может оказаться донельзя простым и ясным, но пока загадка остается трудной и навязчивой.

Тем не менее интересно, хотя и без большой пользы, подытожить всю имеющуюся информацию и подумать, что еще можно сделать.

Большинство так называемых научных законов возникло из теорий, а теории яв­ляются всего лишь плодами научного воображения и остаются ими до той поры, по­куда не подкрепляются доказательствами. Научный путь формулирования теории сводится к объяснению всякого явления, которое возникает перед вами, каким бы не­вероятным оно ни казалось. Иногда самые нелепые предположения оказываются правильными.

В загадочном случае с ридлеями нужно без малейшей предвзятости разобрать все имеющиеся варианты, откуда бы они ни исходили: из пропахших сельдью рук мало­грамотных людей, от недоброжелательно настроенных коллег или из моих грустных воспоминаний. Мы должны все принять во внимание, все оценить по достоинству и провести беспристрастный отбор. Это и будет нашим первоначальным ответом на загадку о ридлеях. Возможно, он окажется неверным, но сегодня этот ответ будет лучшим из возможных.

Из всех само собой напрашивающихся объяснений наиболее простым является утверждение, что ридлеи вообще не воспроизводят потомство, а возникают в ре­зультате случайного зарождения. Это наиболее простой ответ, соответствующий объему наших знаний, и в стародавние времена он был бы принят как единственно разумный. Но современные биологи утверждают, что всякое живое существо имеет хотя бы одного родителя, и, таким образом, нашему воображению ставится предел.

Одним из вариантов этого объяснения может быть суждение, высказанное знако­мыми мне людьми, среди которых я насчитываю несколько очень разумных. Быть может, говорили они. ридлеи были когда‑то вполне способны к размножению, но неожиданно потеряли эту способность, стали в результате какого‑то случайного не­счастья бесплодными? Но, я думаю, в этом случае ридлеи. которых мы встречаем сегодня, были бы последними представителями угасающего рода. А это не так. Поэтому не стоит заниматься доказательством вздорности этого несостоятельного предположения. Откровенно говоря, я упоминаю такую версию только во имя научно­го подхода.

Мы должны исходить из предположения, что животное где‑то и когда‑то размножа­ется. Должно быть только так, а потому неизвестными для нас остаются лишь места и способы размножения.

Может быть, эта черепаха не кладет яиц, а является живородящей и. подобно мор­ской змее, выводит молодняк далеко в море? Такое предположение звучит убеди­тельно, поскольку оно объясняет отсутствие на берегу гнезд и яиц ридлей. Но не за­бывайте, что мы не обнаруживали беременных самок, а они должны быть беремен­ны. независимо от того, относятся ли они к живородящим или откладывают яйца. Но дело не только в этом: черепаха, не несущая яиц, — слишком необычна. У этих жи­вотных удивительно устойчивы природные свойства. Живородящая черепаха была бы не менее странной, чем собака, откладывающая яйца. Все известные нам поро­ды черепах, сухопутные или морские, роют ямы и откладывают в них яйца с белой скорлупой. И так они поступали со времен мелового периода.

Предположим, что ридлеи несут яйца, способные удерживаться на поверхности моря, и откладывают их прямо в воду, причем делают это в таком отдалении, что мо­лодняк успевает вырасти прежде, чем мы его увидим Допустим, что такие места рас­положены очень далеко в море и что самке нужно много времени, чтобы добраться до них, а когда мы этих самок видим, они еще не несут в себе яиц. Но ведь это толь­ко разновидность предыдущего предположения с небольшими улучшениями, непри­емлемого по уже высказанным доводам. Это было бы слишком большим новше­ством для черепах, которые вряд ли допускали какие‑либо «нововведения» на про­тяжении пятидесяти миллионов лет. Кроме того, просачивающаяся в яйцо соленая вода убивает в нем зародыш всяких рептилий, в том числе и морских черепах. Нам пришлось бы предложить какое‑то новое и очень остроумно устроенное яйцо для на­шей теоретической пелагической черепахи. Может быть, вместо необычного способа размножения существует необычное время размножения. которое и увело нас от ис­тины? Возможно, что сезон кладки яиц очень краток и причудлив по времени или бы­вает только в канун Нового года или Крещения, а быть может, в самую короткую или самую холодную ночь? У всех морских черепах Атлантики сезон кладки яиц продол­жается несколько недель в конце весны и начале лета; быть может, ридлеи приуро­чили его к середине зимы, когда охотники за черепахами заняты другими делами? Почему бы и нет! Но в этом случае опять возникает злосчастный вопрос о беременных самках. И опять‑таки дело не только в этом! В середине зимы на побережье Флориды царит необычайное оживление: люди катаются на автомобилях, развлекаются, ловят с берега рыбу, собирают ракушки и даже плавают. Нельзя себе представить, чтобы зимой, и не только зимой, следы черепах остались незамеченными.

Теперь допустим, что обитающие у южного побережья Северной Америки ридлеи родились где‑то в неизвестном месте и либо переселились в Мексиканский залив сами, либо их занесли сюда течения. На первый взгляд такое предположение выгля­дит отлично, так как имеются морские течения, которые могут это сделать, да и несо­мненно делают — проходя через Атлантику, они приносят с собой этих черепах из Африки к Антильским островам и, весьма вероятно, к Мексиканскому заливу. Но если вы внимательно присмотритесь к чужеземным ридлеям, которых может занести течение, то убедитесь, что черепахи Мексиканского залива совсем иного вида. Преж­де всего, ридлей в Мексиканском заливе слишком много, чтобы считать их сборищем отдельных заблудившихся животных. Кроме того, имеется еще одно, более убеди­тельное доказательство: существует простое, но постоянное различие между ридлея­ми Мексиканского залива и теми, которые живут у берегов Западной Африки или у тихоокеанских берегов Южной Америки (а это единственные стада черепах, ко­торые находятся вблизи течений, попадающих в воды Флориды). На всем земном шаре все ридлеи имеют на верхнем панцире на две—шесть чешуй больше, чем че­репахи Мексиканского залива. И если мы согласимся с предположением, что все здешние ридлеи занесены Экваториальным течением, то мы должны также согла­ситься с тем, что каждая из этих черепах где‑то подолгу останавливалась, чтобы переделать свой панцирь. Очень может быть, что какая‑нибудь отдельная мекси­канская черепаха была принесена Экваториальным течением в Мексиканский залив, но если это так, то она, безусловно, начала свое путешествие от берегов Америки года три назад, была подхвачена Флоридским течением, выдержала плавание в ве­личайшем в мире течении — Гольфстриме и в конце концов возвратилась в родные воды.

Любая африканская черепаха, попавшая в Мексиканский залив, может быть сразу опознана. Поэтому мало оснований для того, чтобы рассматривать океанские тече­ния как ключ к решению загадки.

Как я уже говорил, ридлеи обитают и в Тихом океане. Но тихоокеанские самцы ридлеи спариваются с самками, которые затем выползают на берег, роют гнезда в песке и откладывают в них белые круглые яйца. Из яиц вылупливается черепашья молодь, имеющая «яичный зуб» и пупочный след, как у всякой новорожденной чере­пахи.

Где же смысл в том, чтобы считать ридлей в одном месте района распространения гибридами, а в другом — самостоятельным видом? Почему возле Акапулько они сами продолжают свой род, а возле Тампы поручают это дело другим черепахам? Какое печальное суждение и, право, какое несостоятельное!

Кроме того, надо иметь в виду, что, хоть атлантические и тихоокеанские ридлеи разделены большой территорией, внешне они очень мало отличаются друг от друга. Различия между ними меньше, чем при сравнении их с другими породами морских черепах. Насколько я мог установить, разница заключается в дополнительной чешуе на панцире и иногда в несколько более интенсивной окраске тихоокеанской ридлеи да, пожалуй, в пустячном несоответствии пропорций. Поэтому ни один здравомысля­щий человек не может подумать, что один тип произошел от ридлеи, а другой — от логгерхеда.

Некоторые считают, что ридлеи роют гнезда одновременно с другими черепахами, в тех же местах, и что это просто–напросто не заметили люди.

На мой взгляд, такое утверждение слишком обидно. Возможно, что, блуждая сотни часов по побережьям, я и мои друзья, зоологи и корреспонденты, не выдержали ис­пытания. Ну а почему же такие профессионалы, как Джо Саклин, Тони Лoy и Пако Ортега, которые провели здесь всю жизнь, не встретили на берегу ни одной ридлеи? А как же мои советчики — браконьеры, охотящиеся за черепахами на восточном по­бережье? Эти люди по три месяца в году разъезжают вдоль берегов в низкобортных автомашинах с особо прочными покрышками и, перехитрив чиновников ведомства охраны заповедников, ловят ежегодно сотни и сотни черепах. Они не собираются бросать это выгодное занятие, несмотря на то что оно становится (к сожалению, слишком медленно) все рискованнее. Спрос на черепашьи яйца растет, так как кон­дитеры наконец убедились, какие прекрасные достоинства имеют они при выпечке пирожных (что уже давно известно домохозяйкам Саванны и Чарлстона). И теперь кондитеры платят за яйца фантастически большие цены. А в ресторанах, располо­женных вдоль автодорог южных штатов, предпочитают готовить пятидесятицентовый фарш для рубленых шницелей из мяса логгерхедов, которое обходится им всего лишь по двадцать пять центов за фунт.

Браконьеры — отчаянный народ. Я знавал одного охотничьего инспектора, которо­го они бросили в море, чтобы показать, на что они способны. Им хорошо знакомо по­бережье и его ночные посетители. Но, хотя ночью здесь появляются самые удиви­тельные существа, ридлей среди них не бывает. Я подружился с браконьерами и го­тов биться об заклад, что, если хоть одна ридлея выползет на берег в сезон ловли черепах, я узнаю об этом через несколько часов.

Но предположим, что ридлеи не выползут на эти удобнейшие для черепах берега. Как быть тогда? Тогда надо обследовать огромный, никем не посещаемый участок побережья между Тампико и Бофортом. Там есть незатопляемые во время прилива песчаные отмели, даже не отмеченные на картах, и, пока мы не побывали на них, не­льзя утверждать, что мы что‑то проглядели. Может быть, ридлеи устраивают гнезда именно там, на отмелях или редко посещаемых людьми островах и небольших по­луостровах юго–восточного побережья Северной Америки.

Думаю, что известные нам факты говорят в пользу такого предположения, и оно наиболее вероятно. Правда, дело осложняется тем, что придется тщательно обсле­довать каждый песчаный участок вдоль сотен миль побережья.

Однако и это предположение может показаться сомнительным, так как ни одна по­рода черепах не показала себя столь разборчивой в выборе мест для размножения. Но вспомним, что ридлеи показали себя в некоторых других делах крайне своеоб­разными животными, а потому эта гипотеза — наилучшая, несмотря на все ее отри­цательные стороны.

Я полагаю, что нам нужно отправиться в путь и искать тот небольшой уединенный участок побережья, который мог бы дать ответ на загадку о ридлеях. Очень может быть, что он окажется в самом неожиданном месте, буквально перед вашим носом. Возможно, что это мыс Сейбл или острова Драй–Тортугас или прибрежные острова Джорджии и Каролины. А может быть, это участок западного побережья Мекси­канского залива от Браунсвилла до Веракрус. Но все же я сомневаюсь в этом. Мне также кажется, что такого участка нет ни на восточном побережье Флориды от Палм–Бич до Мелборна, ни на побережье полуострова Бонита–Спрингс, ни на острове Са­нибел, ни в Нейплс.

Зоологи, цитируя друг друга, утверждают, что ридлеи водятся в Карибском море. Однако это не так. Во всех моих скитаниях, о которых я расскажу вам в следующих главах, мне сопутствовала загадка о ридлеях. Волнуясь по разным причинам — по поводу зеленых черепах, ради которых пришлось побывать в этих краях, из‑за необ­ходимости бесконечных окольных объездов и отклонений, — я сумел выяснить то, что меня более всего беспокоило: нет ридлей в Карибском море!

Единственное, что нужно теперь делать, — медленно и постепенно продолжать поиски. И прежде чем искать в другом месте, я вернусь во Флоридский залив, где между мысом Флорида и северными отмелями море мелководно и где разбросано бесчисленное множество маленьких островков, вроде Санди–Ки, мало посещаемых натуралистами. Берега этих островков покрыты мангровыми зарослями, в которых никакие черепахи не могут устраивать свои гнезда, однако мангровое окаймление перемежается здесь с песчаными берегами, и, может быть, эти узкие, небольшие песчаные участки — как раз наиболее подходящие места для гнездования ридлей. Ведь именно здесь, в прибрежных водах Флориды, в избытке водятся ридлеи, сюда и проникает Флоридское течение, которое уносит черепах в Гольфстрим. Очень может быть, что природная осторожность молодняка позволяет ему держаться там вне на­шего поля зрения, а местные сезонные миграции беременных самок проходят втайне от человеческого глаза. Все это достаточно маловероятно, но пока что это наиболее разумное предположение.

И я полагаю, что за ответом нужно вернуться в залив, где много лет назад Иона Томпсон нанес при мне удар острогой Может быть, все атлантические ридлеи схо­дятся туда, где была та — первая, и где в теплой молочно–белой воде встречаются дюгони, альбули и доживающие свой век крокодилы. Может быть, в одну прекрасную летнюю полнолунную ночь затянувшееся решение вопроса замкнет круг, и загадка о ридлеях умрет там, где она зародилась.

Глава вторая

НАВЕТРЕННАЯ ДОРОГА

Но вы еще не знаете всей повести о ридлеях. То, что осталось досказать, состав­ляет, пожалуй, наиболее загадочную ее часть.

Это случилось сравнительно недавно и спустя много времени после того, как я ре­шил, что знаю по меньшей мере величину загадки. И произошло это в юго–восточ­ном уголке Карибского моря, того самого моря, в котором, как я пытался вас уверить, ридлеи не обитают.

Я находился на острове Тринидад, в его диком северо–восточном крае, где конча­ется наветренная дорога и лес подступает вплотную к скалистой кромке берега, а огромные волны гнут спины и прыгают перед щербатыми отвесами из аспидного сланца. Здесь ничто не отделяет вас от окружающего мира, тут только стремитель­ный ветер да тусклые, неясно обрисовывающиеся на востоке очертания острова То­баго.

Я жил в Матло, где поселился в построенном на скале высоко над морем прави­тельственном доме для приезжих. Однажды после полудня я отдыхал в гамаке, под­вешенном в тени веранды. Все утро я лазал по крутым тропинкам, пробирался в чаше леса, ловил лягушек и змей и безуспешно пытался снимать цветные фотогра­фии в сумерках. царивших под кронами деревьев мора. И теперь наслаждался поко­ем, который превращает в безмятежного владыку любого человека, в том числе и университетского профессора, когда он располагается в гамаке на обдуваемой пас­сатом веранде, а перед ним находится лимон и фарфоровая чашка, наполненная ро­мом. В этот миг я никому и ничему не завидовал. Я просто лежал в гамаке, позволяя ветру покачивать его, и глядел в морскую даль.

Море и небо, обрамленные краем крыши и перилами веранды, напоминали недо­держанный цветной фотоснимок — так неестественно контрастными казались все краски Далекая голубая тень острова Тобаго увенчивалась куполом жемчужных туч, а легкий приятный ветерок гнал над морем разрозненные, похожие на клочья хлопка, облака, плывшие в беспредельной синеве неба. Они плыли безостановочно, отбра­сывая на поверхность моря одиночные тени, которые строились в марширующие вслед за облаками шеренги.

Вдали, среди белых гребней волн и теней облаков, плавали рыбачьи лодки из Мат­ло. Их было десятка два — этих маленьких, похожих на веточки челноков с несооб­разно большими треугольными парусами, сшитыми из мешковины и надувшимися с наветренной стороны не меньше, чем спинакер на парусной гонке. Прямо под скала­ми, так далеко, что их почти не было видно, маленькие суденышки, словно сорвав­шись с натянутой тетивы, взлетали и скользили по огромным волнам, сновали во всех направлениях, скрещивали свои пути и ныряли навстречу стремительному вет­ру.

Кроме марширующих теней облаков, на поверхности моря виднелись черные пят­на, каждое размером в пол–акра. Они не приближались, а держались за рифами и двигались вдоль берега, по направлению к резко очерченному мысу. Я взглянул на небо, чтобы узнать, когда же нарушится строй облаков и можно будет рассмотреть эти пятна. но тут обнаружил кричащих чаек, рыщущих птиц–фрегатов, темные бороз­ды и взлетающие клочья пены в тех местах, где кингфиши рвали на части края пятен и где какие‑то более крупные существа нападали на кингфишей.

Я понял, что двигающееся вдоль берега пятно было косяком хамсы, и туда, где рыба держалась стойко, не уходила в глубину и не металась в отчаянии во все сто­роны, отовсюду устремлялись белокрылые рыбачьи лодки. Они волокли за собой переметы с наживкой в надежде, что кингфиши, корифены или макрели предпочтут хамсе наживку из чистейшего рыбьего брюшка. И все это время огромные волны неукротимо наносили берегу удар за ударом, перепрыгивали через рифы и воздвига­ли из воды башни, дробившиеся у береговой полосы.

В кухоньке, находившейся за моей спиной, рослая женшина–ашантийка трудилась над шестифунтовой макрелью. Это была моя макрель! Она была разрезана надвое, передняя часть томилась в горшке среди помидоров с палеи величиной и накрошен­ного чеснока. Другая половина брызгала растительным маслом на угли мангрового дерева, над которых она жарилась. Вдобавок в бирмингемском противне запекалась половина плода хлебного дерева, и я чувствовал себя в ладу со всем миром. Тя­жесть забот о морских черепахах я переложил на плечи мужа моей хозяйки, который собирал для меня сведения о местных охотниках за черепахами. Трое мальчишек по моему заданию ловили за плату всяких животных: ящериц по три пенса и змей по полтора пенса за штуку.

Внизу, под верандой, на поросшем травой скате холма паслись на привязи коза и осел. Чтобы достать висевшие высоко над головой ветки агавы, козе приходилось становиться на задние ноги. Осел был миниатюрным седоватым вест–индским со­зданием, преисполненным скрытой моши и длинноухого спокойствия. Это было странное маленькое животное. Время от времени, приходя в особое расположение духа, он издавал самый невероятный из звериных криков — ликую, отвратительную ослиную песню, которая всегда напоминала знакомые мне по довоенным годам ту­манные мексиканские зори.

Неожиданно на веранде послышались шаги: это вернулся мой разведчик и сооб­щил, что люди, лучше всех знающие толк в черепахах, живут в деревне, в девяти ми­лях западнее по побережью. Я поблагодарил и сказал, что наутро отправлюсь к ним. Он стал объяснять, какой тропой надо идти, но тут я увидел на столе половину моей макрели, и нашей беседе наступил конец.

Ранним утром следующего дня, оставив в конце дороги свою маленькую англий­скую автомашину, я отправился дальше по каменистой тропе. Продвигался я очень медленно — мне нигде не приходилось видеть таких чудесных пейзажей, как на се­верном берегу Тринидада, между Матло и бухтой Маракас. Тропа тянулась через оголенные ветром кустарники высотой по пояс человеку, шла вдоль возвышающего­ся, как башня, мыса, вилась по ущельям мимо высоких и гладких, как стена, высту­пов джунглей, затем падала книзу и проходила вдоль берега, поросшего пальмами, и наконец привела меня к невидимой издали бухточке. Я невольно залюбовался голу­бой заводью бухты, в теплую, кристальную воду которой вливался поток свежей, при­несенной с гор ледяной воды. Здесь жили маленькие лягушки и крабы, и молодь бар­ракуды бросалась на вертящихся юлой жуков.

Это был неторопливый переход. В конце концов я добрался до поселка, состояв­шего из нескольких лачуг. Передо мной возникли крошечные, обожженные солнцем хижины с высокими, островерхими крышами, как у домиков Диснея. Они располага­лись вдоль склона горы, среди пальм и хлебных деревьев. Внизу виднелась не­большая глубокая и узкая, как фиорд, бухта, заканчивавшаяся среди гранитных вы­ступов песчаным полукругом. Я увидел с десяток лодок, находившихся в различной степени готовности к выходу в море. На одни еще только ставили треугольные пару­са, другие же с лохмотьями вместо кливера держались подальше от берега, так как ветер продувал бухту насквозь, третьи скользили между высокими скалами, а одна лодка просто качалась на волнах залива. С тропинки, проходившей высоко над бере­гом, мне был виден лежавший на песке челнок. Три человека собирались сдвинуть его в воду.

Наклонившись над обрывом, я прокричал людям приветствие. Вероятно, я пока­зался им необыкновенным существом, вдруг появившимся на тропинке: белый, изма­занный глиной, обвешанный сумками. Но здешние жители преисполнены доброжела­тельности и умения соблюдать приличия. Эти свойства они черпают из моря точно так же, как бедняки приобретают их от земли. Какой‑то миг они безмолвно глядели на меня, а затем старый человек, стоявший по колено в воде, сказал:

― Добрый день, сэр!

― Здесь кто‑нибудь промышляет черепах? — спросил я.

Люди снова взглянули на меня, а потом стоявший вводе человек переспросил:

― Что вы сказали, сэр?

― Вы ловите здесь черепах?

― Черепах? Иногда мы их ловим, сэр…

― Хорошо. Тогда скажите, сколько пород черепах вы ловите?

Я всегда так спрашивал: без всяких обиняков. И на протяжении доброй тысячи миль ничего не слышал о ридлеях.

Все трое начали о чем‑то говорить между собой, но так тихо, что за шумом прибоя я не мог разобрать слов. Они пытались сосчитать на пальцах, но, видимо, никак не могли прийти к соглашению. В конце концов те двое, что раньше не обращали на меня внимания, посмотрели наверх и сказали что‑то громко, но непонятно.

― Что вы сказали? — крикнул я.

Один из них уставился на меня, потом пожал плечами, ухмыльнулся и принял очень важный вид. Я так и не понял почему.

― Он сказал насчет черепах, сэр… — пояснил старик.

― На каком языке он говорил? — спросил я.

― На местном… — ответил он.

― На каком местном?

Тут началось бормотание, обмен мнениями вполголоса. Затем старик снова по­смотрел на меня.

― На французском, сэр. Он говорил по–французски…

Неожиданно оба рыбака схватили старика за плечи и начали с жаром отчитывать. Затем все трое успокоились, посмотрели на меня, и тот, что стоял в воде, снова заго­ворил.

― По–карибски, сэр. Они говорят по–карибски. Мы называем этот язык местным[4].

Тут я призадумался.

― Хорошо! А как насчет черепах? Вы обещали мне сказать, какие здесь ловятся. Решили вы что‑нибудь?

Мы ловим пять различных черепах, сэр.

― Превосходно… — начал я, но тут меня словно камнем ударило, и я крикнул: — Пять! Вы сказали, пять?!

На этот раз старик посмотрел на меня с недоумением. И остальные тоже. Я понял, что веду себя неприлично. Чтобы сгладить впечатление, я начал отхаркиваться, пле­вать и вести себя очень непринужденно.

― Отлично! Пять, значит… — сказал я. — Какие же эти пять пород? Во многих ме­стах ловят только четыре. Какие вы ловите?

― Четырех‑то мы часто видим. Мы ловим биссу… Знаете такую, сэр?

― Биссу, знаю. А вы ловите кожистую?

― Это какая же?

― Такая большая, черная, с хребтом. Самая здоровенная. Лут…

― Да, сэр, луг… только мы называем ее черепаха Ориноко.

― Правильно! Затем вы ловите зеленых.

― Ваша правда, сэр.

― Затем логгерхедов.

― Да, логгерхедов. Но мы ловим их только в глубоких водах.

Тут я перевел дыхание. В услышанном не было ничего загадочного; тайна должна была раскрыться сейчас.

― Хорошо, — сказал я. — Ну а еще какая? Как называется еще одна порода?

― Батали, сэр.

Остальные закивали головами, а губы их сложились так, будто они произносят слово «батали».

― Батали? — переспросил я. — Что это за батали?

― Я такой не знаю. Как она выглядит?

И тут он мне все объяснил:

― Маленькая черепаха, сэр, серого цвета. У нее круглый панцирь и большая, как у логгерхеда, голова. Батали появляется здесь не всегда, только когда паводок на Ори­ноко слабый, а течение с моря сильное. Это дурная черепаха, сэр. Она царапается, и кусается, и не желает лежать на спине.

― Поняли ли вы, что говорил мне этот человек?!

А он продолжал:

― Здешний народ называет ее «разрыв–сердце» черепаха, так как у нее разрыва­ется сердце, когда она попадает на палубу. Батали — плохая черепаха, она не выно­сит перевозки. Мы не можем довезти ее до дому. Да и ловим мы их мало: три–четыре за весь сезон, и только при сильном морском течении.

Те же самые слова были произнесены восемнадцать лет назад в тысяче миль от­сюда. Этот стоявший в воде человек доказывал, что ридлеи водятся у берегов Три­нидада! Может быть, он кое в чем и ошибался или морочил мне голову выдуманны­ми, не соответствующими его познаниям подробностями, но он доказывал, что рид­леи появляются на здешних берегах так же, как, скажем, на побережье Англии.

Как же попали ридлеи на остров Тринидад?

Так как в Карибском море нет ридлей, да и нет отклоняющегося к югу течения, ба­тали на Тринидаде могли появиться только из Атлантики. Морское течение, о кото­ром упоминал старик, частично образуется из Северного пассатного течения, перехо­дящего затем в Гольфстрим, а частично из Южного пассатного течения, являющегося продолжением Бенгальского течения, которое идет от берегов Юго–Западной Афри­ки. Ридлеи могут попросту застрять в водах Гольфстрима, когда это течение несколь­ко отклоняется к югу Европы, плыть до Азорских островов — последнего места, до которого мы можем проследить их путь. А затем вместе с течением, движущимся на запад, в направлении Бразилии, они вновь пересекают океан и доплывают до Трини­дада.

Но, может быть, тринидадские черепахи вообще не принадлежат к ридлеям Гольфстрима, а являются породой, которая обитает вдоль западных берегов тропи­ческой Африки? Для этой африканской группы ридлей характерны шесть или семь больший чешуй с каждой стороны панциря, в отличие от пяти чешуй у черепах Мек­сиканского залива. Было бы очень просто установить, что представляют собой три­нидадские батали, если бы я мог увидеть хотя бы одну–единственную.

Вот те размышления, которым я предался на каменистой тропе, как только ко мне вернулось самообладание.

― Скажите, не могли бы вы показать какой‑нибудь старый панцирь этой самой ба­тали, — сказал я. — Может быть, он где‑нибудь валяется. Или ее череп.

У старика, стоявшего в воде, появилось виноватое выражение.

― Мы их не привозим, сэр… — сказал он.

― Может быть, их легко поймать, когда они выходят откладывать яйца? — спросил я.

На его лице снова мелькнуло выражение вины, и я знал почему.

― Эта черепаха не откладывает яиц, сэр! — сказал он. — Мы никогда не видели ее на берегу.

Что прикажете в таком случае делать? Допрашивать с применением пыток? Об­ращаться с пламенными речами к изумленной группе рыбаков? Вместе с хищными птицами рыться в гниющих отбросах? Обещать награду, как за помощь при стихийных бедствиях? Богохульствовать и ждать?

Так мне и не довелось своими руками нащупать доказательства.

Возвращаясь домой, я оставил в этих краях не только обязательство уплатить зна­чительную премию за поимку батали, но и множество друзей среди жителей скали­стого побережья и местных рыбаков. Но так ничего и не выяснил с «разрыв–сердце» черепахой!

Если здесь водятся батали и если они являются ридлеями, то, вероятнее всего, их приносят сюда африканские воды. В этих водах, очевидно, имеются молекулы фло­ридского происхождения, совершившие огромный круговорот. И где‑то там, в неиз­вестном месте, находится родина батали — этих «разрыв–сердце» черепах, приплы­вающих к скалам, стоящим по ту сторону Матло, туда, где кончается наветренная до­рога.

Глава третья

ВЕСЕЛЬЧАКИ ПИТЫ ИЗ ПАРКА ВАРГАСА

Был поддень, но в парке Варгаса царили сумерки. На примыкавших к площади жарких улицах жители Пуэрто–Лимона уже закончили свой рабочий день, лишь кое–где катили одиночки–велосипедисты, тарахтели случайные такси и время от времени верещали мальчишки — чистильщики обуви. В тенистом парке ленивцы давно пре­кратили всякую деятельность и висели спинами книзу на ветвях индийского лавра. Случайный наблюдатель мог бы утверждать, что все ленивцы спят; но я знал их луч­ше или, по крайней мере, надеялся, что знаю. Тут был один ленивец, в котором, го­воря образно, бурлили чувства, но это не были чувства, которые отражаются на внешности. Ленивец с его эмоциями и мой интерес к ним удерживали меня в полу­мраке вот уже пятый день с начала пребывания в Пуэрто–Лимоне.

Переход из опаленных солнцем улиц в парк Варгаса напоминает ныряние в глубо­кий ручей: та же перемена света и то же ощущение прикосновения холода к коже. Ветви огромных деревьев переплелись здесь так же тесно, что только шальное пят­но света достигало земли, и так высоко, что порывы бриза, долетавшего из бухты, кружились где‑то наверху среди стволов. Трудно представить себе привлекатель­ность подобного места до тех пор, пока вам не довелось томиться ожиданием в ка­рибском городке.

Вот уже пять дней, как я только тем и занимался, что торчал в центре Пуэрто–Ли­мона, и, несомненно, жизнь могла показаться мне несносной, если бы не ленивцы, и не тень, и не порывы ветра в парке Варгаса.

В первый день, когда я вошел в крошечную контору авиакомпании «Аэровиас Ко­старицензес», меня поразила скромная внешность этого предприятия. В единствен­ной, перегороженной стойкой комнате стояли весы- платформа; позади стойки вид­нелись стол, пишущая машинка и девушка, и девушка была хорошенькой, как всякая tica[5]. Мне она показалась опечаленной, когда я задал вопрос, могу ли назавтра на­нять самолет.

― Наш самолет разладился… — ответила она по–испански.

― Ваш самолет? — спросил я. — Разве у вас один–единственный самолет? Что же с ним случилось?

― Quien sabe[6], — сказала девушка. — Пако пытается выяснить, в чем дело. В среду он летал на нем в Сан- Хосе, а лететь приходилось высоко над вулканом. Слишком высоко — на высоте 12 500 футов, а это плохо для такого самолета, как наш. И когда Пако вернулся, самолет разладился. Все пассажиры и грузы в Сиксаолу и Ла–Барра вынуждены ждать. Lastima[7], но потерпите!

― Значит, вы не знаете, когда я смогу нанять самолет?

― А куда вам нужно? — спросила она.

― В Тортугеро. А может быть, и в Ла–Барра.

― Но ведь мы и так летаем туда. Зачем вам нанимать самолет? Почему не лететь просто, обычным пассажиром? То же самое, но дешевле.

― Я хотел бы лететь низко и смотреть на черепах.

― Пако тоже любит лететь низко и смотреть на черепах.

― Хорошо, а он сделает круг, если я попрошу об этом?

― Думаю, это будет стоить дороже. Но совсем чуть- чуть. Если же вы полетите с грузом «гуаро», то весь полет пойдет по обычному пассажирскому тарифу.

― Гуаро? — сказал я. — Что такое гуаро?

― Гуаро — искаженное кастильское слово aguardiente[8], получило распространение в большинстве мест Центральной Америки, так же называют здешний ром, сделан­ный из сахарного тростника.

Девушка протянула руку фута на три от пола, причем повернула ее книзу тыльной стороной, а не ладонью, как это сделал бы любой gringo[9].

― Это большой бидон с гуаро для рабочих компании… — сказала она, — «Атлан­тической промышленной компании» в Тортугеро. Компания нанимает много рабочих–москито, а им надо много гуаро. Когда наступает субботний вечер и нет гуаро, они очень сердятся и даже бросают работу.

― Хорошо, — сказал я. — Согласен отправиться вместе с гуаро, если мы сможем лететь на малой высоте. Когда, по–вашему, самолет будет в исправности?

― Я знаю только, что первый рейс будет в Сиксаолу, а второй в Барра–дель–Коло­радо. Вы должны быть готовы лететь на следующий день после окончания ремонта. А если ремонт закончится поздно вечером, то еще на сутки позже. Где вас можно найти в полдень?

Я сказал ей. После этого ушел и прождал пять дней. По утрам я брал напрокат ве­лосипед или лошадь, а однажды по чрезмерно высокой для меня цене такси, ездил вдоль побережья или в места с богатейшей природой, подальше от берега, и ловил там лягушек, ящериц и змей. Иногда же плавал в окруженных скалами водоемах, осматривал черепашьи и рыбные садки на противоположном берегу протекавшей там реки. Ежедневно в полдень я возвращался в парк, где томился ожиданием, на­слаждался прохладой и наблюдал ленивцев, повисших на деревьях.

Если вам случится ждать чего‑либо в местах, где водятся ленивцы, чтобы скоро­тать время, рекомендую понаблюдать за ними. Это так же хорошо, как читать «Войну и мир», — никогда не надоест. Вы можете прождать добрых полчаса, пока не выяс­нится, намерен ли ленивец продвигаться за очередной горсточкой листьев или хочет вновь почесаться. Независимо от того, что он решил, вы можете спокойно прождать еще полчаса, до тех пор пока он свое намерение выполнит.

В парке Варгаса обитают девять ленивцев. Мне однажды довелось беседовать с человеком, который утверждал, что их там двадцать пять, но на протяжении пяти дней я ежедневно пересчитывал, и результат всегда был один и тот же — девять. Все остальные единодушно признавали мой подсчет примерно правильным. Девять ленивцев проживали на двадцати восьми деревьях индийского лавра, который отно­сится к породе фиговых деревьев. Тесно перевитые филодендронами ветви лавров переплетаются и тянутся вверх, образуя купол, служащий отличным «пастбищем» этим животным.

Живущие в парке Варгаса ленивцы относятся к роду греевских трехпалых ленив­цев, обитающих на территории Панамы и Коста–Рики; они встречаются также в ни­зинных местностях от Гондураса до Боливии.

Ленивцы — наиболее удивительные животные из всех млекопитающих. Вы вправе отнести их к числу неполнозубых, наравне с муравьедами и армадиллами. Но ника­кой муравьед или армадилл не может сравниться с ними по оригинальности.

Прежде всего, у них очень своеобразный вид, даже когда они не двигаются. Взрос­лое животное весит около двадцати пяти фунтов, у него круглая безухая голова на длинной шее, глаза навыкате и длинные, как бы лишенные суставов, конечности. На каждой лапе — по три искривленных когтя, ими животное цепляется за ветви. Лени­вец проводит все время в одной позе — висит на ветвях дерева спиной книзу. Шерсть у него грубая и щетинистая, а в сезон дождей на ней вырастают растения, придающие животному маскирующую зеленую окраску. Но ничто во внешности жи­вотного не вызывает удивления. Самое курьезное — это его невероятная медлитель­ность. Применяемое здесь слово «медлительность» нельзя даже сопоста­вить с принятым понятием медлительности — это просто одно из чудес природы. Медлительность ленивцев — прямое издевательство над словом «движение», ка­кая‑то сверхъестественная механика, мучительная для нервов замедленность. Цито­плазма амебы двигается скорее, чем ленивец спасается от голодного боа–констрик­тора. Помимо отсутствия целеустремленности и невероятной медлительности в дей­ствиях, ленивец всегда проявляет нерешительность и неохоту в выполнении чего‑либо задуманного.

Например, ленивец собирается предпринять простейшее движение вперед, ска­жем, для того, чтобы уцепиться другой лапой; вы должны ждать много минут, покуда станет ясным, собирается ли он выполнить движение или остановился, чтобы пере­смотреть план своих действий.

Несмотря на это, я считаю несправедливым наклеивать на ленивца ярлык глупого или примитивного по умственному складу животного, как это пытаются делать люди, пишущие о них. Очень возможно, что ленивец вообще неглупое животное, а его фи­зическая медлительность есть не что иное, как полезное приспособление к окружаю­щим условиям, которое мы не в состоянии понять. Видимо, никто из изучающих жи­вотных психологов не обратил внимания на ленивцев. Их, например, никогда не про­пускали через лабиринт, что дало бы необходимые сведения об их способностях. Проход ленивцев через лабиринт, очевидно, явился бы свидетельством большой смышлености, но, как я себе представляю, занял бы очень много времени. Раньше или позже это должно быть сделано во имя справедливого отношения к этим живот­ным. А пока что я продолжал удивляться, насколько ленивец сообразителен в преде­лах своего места жительства.

Медлительность ленивцев должна быть, хотя бы частично, объяснена приспособ­лением животного к жизни на вершинах деревьев. Бесспорно, многие обитающие на деревьях позвоночные не отличаются медлительностью. Белки, например, — обра­зец проворства. Однако для живущих на вершинах деревьев трех различных групп позвоночных животных — ленивцев, хамелеонов и лори — характерна неторопли­вость всех движений и замедленность перемещений. Эти животные не близки по родству: лори — разновидность лемура, то есть является приматом, хамелеон — ящерица, ленивец — лазающий родич муравьедов. Их наземных сородичей никак нельзя причислить к медлительным, следовательно, — и это единственный осмыс­ленный вывод — замедление действий мускулов — один из путей к приспособлению для жизни на деревьях. Плейстоценовые родичи современного ленивца были суще­ствами, обитавшими на земле, и некоторые из них достигали больших размеров. Мы называем их обитавшими на земле «ленивцами», но это не означает, что они были медлительнее, чем, скажем, медведи. Их называют ленивцами в силу «обратного» наследования этого наименования от живущих на деревьях потомков.

Беседуя с посетителями парка, я не сумел выяснить, когда были посажены дере­вья и в какое время здесь поселились ленивцы. Некоторые утверждали, что и те и другие всегда здесь существовали. Но это неверно, так как, судя по испанскому на­званию, деревья родом из Азии. Мне рассказали, что в 1890 году какой‑то любитель поселил здесь парочку ленивцев и что уже в ту пору деревья были большими и их кроны образовывали купол, который так способствовал расцвету жизни этих живот­ных. Одна пожилая женщина поведала мне такую историю. Однажды мэр города ре­шил, что ленивцы причиняют публике беспокойство и представляют угрозу для дере­вьев, а потому их надо уничтожить. Был прислан полицейский с винтовкой, и в цен­тре города было много bulla[10]. Я сказал женщине, что лишь сегодня утром насчитал девять животных.

― Совершенно верно… — многозначительно ответила она. — Теперь их стало много. Abundan[11]. Очевидно, полический не попал в двух или промахнулся, когда стрелял по беременной самке.

Возможно, где‑нибудь хранятся документы, по которым можно установить, когда в парке Варгаса появились ленивцы, но это не так важно. Самое главное заключается в том, что тут встретились местное животное и чужеземное растение и выработали естественное равновесие. Ленивцы полностью зависят от этих деревьев и не нано­сят им ущерба, лежащего за пределами терпимого. Они питаются плодами и листья­ми только этих деревьев и другого корма не получают. Интересно, как передается от одного поколения другому умение поддерживать созданное равновесие. Можно предположить, что наличие кормов — решающая сила в контролировании численно­сти животных.

Такие примеры хорошо организованного соблюдения баланса населения можно наблюдать у долгоносиков в ящике с мукой или среди простейших одноклеточных ор­ганизмов в пробирке с бульоном, но встретить подобное явление в природе — очень трудно, особенно среди позвоночных. Ни один из известных мне зоологов не рискнул бы утверждать, что два ленивца, помещенные среди двадцати восьми деревьев, ка­ких они ранее не знали, да еще в центре пересечения городских улиц, создадут груп­пу из девяти особей, стабилизирующуюся на протяжении тридцати — сорока или бо­лее лет.

Надо сказать, что жители города проявляют к ленивцам мало интереса. По непо­нятным причинам взрослые животные очень редко спускаются наземь, а если это и случается, то медленно движутся по голой земле, прислоняясь к стволам деревьев. Бывает, однако, что малыш–ленивец, который обычно цепляется широко расстав­ленными лапами за брюхо висящей спиной книзу матери, падает с дерева. Тогда толпа мальчишек и бездельников собирается вокруг достойного жалости создания. Мальчишки галдят и подталкивают друг друга в сторону маленького животного. Ино­гда они пытаются натравить на него какую‑нибудь измученную и более заинтересо­ванную в том, чтобы поспать, собачонку, но, к счастью, в таких случаях появляется полицейский и приказывает прекратить мучение животных.

Подлинное волнение начинается тогда, когда какой- нибудь ленивец, медленно передвигая лапами, пытается пересечь людную улицу по электрическим проводам, проходящим мимо деревьев. Наступает момент, когда буквально все жители города только и делают, что говорят о ленивцах. «Весельчаку Питу предстоит казнь на элек­трическом стуле», — говорят они друг другу. Кастильское название ленивца «perezoso»[12] означает то же самое, что и на нашем языке; но в Центральной Амери­ке все называют ленивца «perico ligero»[13] или «Весельчак Пит», что является пре­красным примером местной иронии.

Из окна комнаты, переполненной девицами, раздаются в адрес стоящего на углу парка полицейского пронзительные визги с требованием задержать ленивца прежде, чем он доберется до электрического изолятора, прикрепленного к углу дом а. Непре­рывно увеличивающаяся толпа мальчишек–велосипедистов воет и свистит от радо­сти и притворного восторга.

― Да, ребята, — говорит один, — я бы с удовольствием полез бы так же, чтобы по­пасть в ту комнату. Но я сделал бы это куда быстрее…

Через некоторое время кто‑нибудь звонит в компанию электросети, и оттуда при­бывает грузовик с лестницей.«Весельчака Пита» стаскивают вниз и водворяют в парк. Публика расходится восвояси, и только оставшиеся несколько человек стоят и разговаривают о предстоящих выборах. Все, кроме меня, забывают об этих живот­ных.

Был пятый день моего пребывания в Пуэрто–Лимоне, а я все еще наблюдал ле­нивцев. В этот полдень я лежал на скамье и смотрел наверх, где в густой тени висе­ли два животных. На соседних скамьях парка сидели какие‑то люди, не обращавшие на меня никакого внимания. Один из ленивцев почесывался, проводя лапой по косматому боку со скоростью и равномерностью маятника старинных часов. Каза­лось, что он не будет заниматься ничем другим еще много–много времени.

Вдруг какой‑то мальчик тронул меня за плечо.

― Senor, — сказал он, — esta compuesto elvion[14].

Самолет собран!

Его голос дрожал от волнения, когда он сообщал мне принесенную новость.

― Подожди минутку… — сказал я. — Посмотри наверх, на Весельчаков Питов.

Мальчишка, посмотрев на зеленый купол и увидев там двух ленивцев на ветвях, сказал:

― Я могу их видеть в любое время. Они ведь живут здесь. — Затем он попытался закончить официальную часть порученного ему дела и добавил: — Барышня из «Аэровиас» сказала, чтобы вы сейчас же пришли. Пако сегодня полетит в Сиксаолу, а завтра вы можете получить самолет. Но Пако должен повидать вас сегодня же, до полета. Ahorita[15].

Вздохнув, я поднялся со скамейки и дал мальчику монету.

― Bueno. Muy bien[16], — сказал я.

Но мальчик был дотошным, и ему захотелось посмотреть в корень вещей.

― Вы недовольны? — сказал он, пристально глядя на меня. — Недовольны тем, что самолет собрали?

― И да и нет… — ответил я.

Мальчуган посмотрел на меня широко раскрытыми глазами. Он, вероятно, поду­мал, что жизнь становится сложной штукой здесь, в городе, где он родился.

Глава четвертая

ТОРТУГЕРО

Маленький мотор зачихал, поплевал, а затем протяжно взревел. Пако захлопнул дверь и, чтобы она не открылась, связал двумя обрывками проволоки. Затем до­тянулся до занимавшего треть нашей кабины пятнадцатигаллонного бидона с гуаро — местного изделия ромом из сахарного тростника, — чтобы проверить, насколько плотно бидон привязан. Потом покачал хвостовыми плоскостями самолета, довел число оборотов мотора до тысячи пятисот и некоторое время его прогревал. Он про­верил одно магнето, затем другое — звук оставался прежним. Закрепив тормоза, уве­личил число оборотов до двух тысяч — все сошло гладко. Тогда, счастливый, он посмотрел на меня.

― Собрано на совесть! — сказал он.

Мальчик, который помогал раскручивать винт, помахал рукой, чтобы привлечь вни­мание Пако.

― Todo esta okey?[17] — спросил он.

― Si[18], — ответил Пако и двинул дроссель от себя.

Мы почувствовали толчок, и самолет тронулся с места. Маленькие толстые колеса отпечатали неглубокие колеи на влажном песке. Прорулив примерно триста ярдов по ветру, самолет на полном ходу развернулся на месте и вновь двинулся по той же ко­лее, шурша гравием и подпрыгивая на выброшенных прибоем обломках. Пако двинул рычаг вперед — и хвост самолета поднялся; затем взял рычаг на себя, и тряска прекратилась: мы оторвались от земли. Пролетев футов десять, Пако взял право руля, и мы медленно начали разворачиваться над волнами. Сделав поворот, прошли над алюминиевой крышей ангара, и я увидел мальчика, таможенного чинов­ника и даже блеск золотого зуба во рту солдата. Они махали руками и были счастли­вы, что нам удалось без неприятностей подняться в воздух.

― Okey! — сказал Пако. — Rumbo Tortuguero[19]

Не торопитесь! — попросил я. — Полетим в четверти мили от берега, а лучше бли­же. И если заметите черепаху, сделайте круг. Как низко мы можем лететь?

Лучше не брызгать соленой водой на мотор… — сказал Пако.

Замечательный парень! Он был из числа тех летчиков, которые всегда знают, что надо делать, и напоминал мне бродячих актеров, посещавших мой городок в Техасе в годы, когда я был мальчуганом. Дело не только в том, что он мог лететь в полутора ярдах от всплесков волн или поднять свой старый маленький самолет «Аэронка» на двенадцать тысяч фунтов при перелете над вулканом Ирасу. Дело в том, как особен­но прямо торчал козырек его кепки, какая огромная уверенность сквозила на его спо­койном индейском лице, как он знал каждую гайку, каждый подшипник самолета и как умел заставить технику надежно служить ему. Он был мужествен, но одного муже­ства недостаточно, чтобы вести самолет в воздухе.

До того как он появился здесь, Пако служил механиком в больших авиационных мастерских Сан–Хосе и ушел оттуда потому, что хотел водить самолет, даже если бы этот самолет оказался тихоходным, маленьким и древним.

Мы летели на высоте трехсот футов над водой, вдоль берега в западном направ­лении, когда я заметил плывущую черепаху. Я тронул Пако за плечо; он наклонился и посмотрел в ту сторону, куда я показывал.

― Si, tortuga. Carey[20], — сказал он.

― А я думаю, что это зеленая… — сказал я.

Пако сделал разворот, снизился и выровнял самолет на высоте примерно семиде­сяти пяти футов.

― Rota[21] опаздывает… большое стадо зеленых, — сказал Пако. — Careyes[22] уже уходят и canales[23] тоже. Кругом только и разговоров о том, что опаздывает стадо зе­леных.

Мы снова пролетели над черепахой, и я внимательно посмотрел на нее. Она плы­ла неглубоко, и вода была прозрачной. Черепаха бесспорно была зеленой.

― Я ошибся… — сказал Пако. — Это зеленая. Может быть, она из тех, что живут здесь постоянно. Говорят, небольшое число зеленых живет здесь всегда. Но когда приплывает стадо, их видишь десятками, сотнями.

― А откуда оно приплывает? — спросил я совсем так же, как спрашивал у пятисот других жителей берегов Карибского моря.

― Quien sabe[24], — ответил Пако, начиная новый разворот. — Может быть, с Юката­на… Так говорят.

Мы сделали еще круг и очутились прямо над черепахой. но на этот раз их было уже три.

Кроме широкой короткохвостой самки, которую мы уже видели, появились два сам­ца: небольшие, с узкими торпедообразными панцирями и толстыми хвостами. Один из них плескался и шлепал по воде возле самки, вытягивая шею над ее панцирем, а другой спокойно плыл футах в двадцати от нее.

Этот треугольник сразу вызвал во мне интерес, хотя я много раз замечал то же самое среди пресноводных черепах, которые спариваются, плавая в воде. Во Флори­де я жил на краю пруда и каждую осень, когда у черепах начинался период спарива­ния, видел, что часто группы состоят из самки и двух соперничающих самцов. В на­шем пруду добрая половина черепах, которых можно увидеть в любой день октября, группируются по трое. Как только самка делала выбор, лишний самец удалялся. Мне нередко приходилось видеть группы по четыре и более черепах, но это уже было не­понятным. И теперь, когда я получил возможность хорошо рассмотреть в мертвой зыби, невдалеке от тропического берега, Liebesspiel[25] огромных зеленых черепах, на меня произвел большое впечатление этот привычный треугольник.

― Хватит с меня этих! — сказал я Пако. — Sigue adelante[26].

Выровнявшись, самолет лег на прежний курс, близко прижимаясь к валам послеш­тормовой зыби. Мы встретили еще пятнадцать черепах — это были биссы и зеле­ные. Я понял, что если летать низко над берегом, то легко можно заметить следы че­репах на песке и перспектива позволяет увидеть местоположение гнезда и клинооб­разную вершину, утрамбованную ластами черепахи. С моей точки зрения, полет был явным достижением. Я толкнул Пако.

Полет по специальному заказу окончен. Теперь я только пассажир.

― Vaya, pues[27], — ответил он.

Результаты этого непродолжительного полета оказались для меня важными в двух отношениях. Прежде всего, было получено убедительное доказательство, что амери­канские зеленые черепахи и биссы, так же как и их сородичи из Индийского океана, спариваются и откладывают яйца в одно и то же время. Затем я доказал самому себе, что плывущих в прозрачной воде морских черепах можно легко заметить с самолета, летящего на безопасной высоте, и так же легко обнаружить следы на пес­ке, которые оставляют кладущие яйца черепахи.

Это означает, что небольшие самолеты могут применяться при статистическом учете черепах и исследовании районов размножения с таким же успехом, как они ис­пользуются при изучении миграций перелетных птиц. Такую вещь полезно было узнать.

Пако прибавил газ, и мы набрали высоту. Он пристально рассматривал длинную косу берега и неожиданно указал пальцем:

― Тортугеро вот там, — сказал он.

Я ничего не увидел, кроме небольшого выступа берега.

Река течет рядом с прибрежной полосой и впадает позади вон того мыса… — до­бавил Пако.

Мы продолжали набирать высоту Внезапно я увидел просвет среди деревьев, как раз там, где река приближается к морю и на довольно большом расстоянии течет па­раллельно берегу, а между рекой и линией морского прибоя остается узкая полоска земли.

― Где деревня? — спросил я, продолжая смотреть на мыс.

― Mas аса[28]. — И Пако показал вниз на длинную, изрезанную бухтами часть по­луострова, находившуюся ближе к нам, в нескольких милях от мыса. — Видите? Вот здесь.

Просвет среди деревьев постепенно превратился в заросли кокосовых пальм, про­тянувшиеся на добрую милю между рекой и берегом моря. Среди пальм виднелось несколько десятков крытых тростником крыш.

― Где вы будете приземляться? — спросил я.

― Вон там… — снова показал рукой Пако. — Где мыс… На берегу.

Мы летели достаточно близко, чтобы разглядеть все подробно, но никакой более или менее подходящей посадочной площадки не было видно. Берег был завален вы­брошенным прибоем плавником. Ближе к устью реки плавника стало больше, и вплоть до самого мыса виднелась сплошная свалка жердей, обломков и коряг. Я вы­тягивал шею, тщетно пытаясь рассмотреть среди набросанной древесины песчаную полосу, но, право, не мог обнаружить на сотню ярдов в любую сторону достаточный для самолета проход среди наваленного плавника.

― Надеюсь, вы не собираетесь садиться на эту кучу дров… — сказал я.

― Именно там… — ответил Пако. — Это и есть аэропорт.

― А где посадочная полоса? Вам нужно не менее тысячи футов, не так ли? Куда годится аэропорт без посадочной полосы…

― Посмотрите вон туда, — сказал Пако. — Видите, вот там.

Он повел левым плечом, затем вытянул руку, согнул ее в локте и описал двойную кривую. Бросив управление самолетом, коснулся трехглавой мышцы пальцами пра­вой руки.

― Я пойду на посадку отсюда, — сказал он. — Вон там, возле зарослей на мысе. Видите? Видите, как они расположены?

― Jesus, Maria у lose[29], — взмолился я.

― Ничего… все будет в порядке. Поворот не такой уж крутой. Там только кустарник да палки, а деревьев и бревен нет.

― Вам уже приходилось там приземляться? — спросил я.

― Que va![30] Я доставляю сюда гуаро, когда катер не ходит. И до сих пор не угробил ни одного пассажира. Мне приходилось терять гуаро, но не людей. Ни разу в моей жизни. Можете быть спокойны.

Я смотрел вниз на расплывающиеся белые барашки волн.

― А как насчет ветра? — спросил я. —- Он дует как раз поперек того, что вы назы­ваете посадочной полосой.

― No importa[31], — сказал Пако. — Он недостаточно силен. Не беспокойтесь об этом… И не раскачивайте самолет.

Я не могу воскресить в памяти, как он сманеврировал.

В те дни в моей пилотской книжке значились два часа двенадцать минут самостоя­тельного управления самолетом, а у Пако были сотни. Сотни часов… Впрочем, со­мневаюсь, была ли у него вообще пилотская книжка.

Я попытался больше заботиться о своей судьбе.

Мы находились над устьем реки, когда Пако неожиданно заложил вираж, повернул под ветер, а затем резким толчком нырнул в направлении берега, к самому началу воображаемой посадочной полосы. Я по–прежнему не различал пути среди хаоса, но мы неслись вперед. И как бы я ни отгонял ощущение тревоги, оно неминуемо воз­вращалось. Мы находились рядом с землей и уже начали выравниваться, когда Пако и мотор взревели одновременно.

― A la gran puta[32], — заскрежетал зубами Пако, давая газ мотору и отчаянно пыта­ясь задрать кверху маленький терпеливый самолет.

Уголком глаза я увидел неясные очертания нескольких десятков собак, бросивших­ся врассыпную из‑под взмывших вверх колес нашего самолета.

― Que pasa, caijo![33] Что это? — спросил я машинально, так как был слишком испу­ган, чтобы чем‑либо интересоваться.

Пако уже успел перевести дух.

― Это собаки из Сикирреса… — сказал он. — Они раскапывали позади monte[34] че­репашье гнездо, и я их не видел.

Тут он принялся посмеиваться над происшедшим.

― Что это за чертовы собаки из Сикирреса? — осторожно спросил я, по–прежнему слишком напуганный, чтобы проявить настоящий интерес.

― Это собаки из Сикирреса, — ответил Пако.

― Отлично! И может быть, даже забавно. Но что они делают здесь, да еще в таком количестве? Сикиррес расположен далеко отсюда, позади лесов, милях в тридцати, не так ли?

― Они жрут черепашьи яйца. Собаки знают в них толк и прибегают сюда целыми стаями. В июне они все собираются здесь.

Мы сделали круг над водой и вновь пошли на посадку. Скользнув вниз и убавив скорость, самолет прошел впритирку между двумя бревнами, причем колеса и хвост его коснулись береговой полосы одновременно.

Пробежав некоторое расстояние по берегу, мы описали относительно простую, но двойную кривую по какому‑то проходу, скрытому среди наваленных бревен, и ничего не задели. Прежде чем мы остановились и я вновь обрел способность дышать, Пако развернул самолет и медленно зарулил вдоль берега по направлению к навесу, сто­явшему на врытых в песок четырех столбах и крытому листьями пальмы манака.

Под навесом стоял огромный черный пожилой человек. Я подумал, что, вероятно, его предками были западноафриканские негры, среди которых так часто встречают­ся весело жестикулирующие женщины и отлично сохранившиеся семидесятилетние старики — громадные серебробородые патриархи, способные трудиться так же, как и в двадцатипятилетием возрасте.

Именно таким был человек, стоявший под навесом. Он был карибом.

Пако потянулся, чтобы развязать проволоку, которой была прикручена моя дверь.

― A‑ah, Jorge[35], — сказал он.

― Buenos cias[36], Пако! — загрохотал старик. Голос его шел откуда‑то из нутра. Он потянулся, чтобы пожать руку Пако, но все время смотрел поверх нас, вытягивая шею, глаза его беспокойно бегали.

― Что ты так смотришь, hombre[37]? — спросил Пако, отлично зная суть дела.

В этот момент Хорхе увидел верх молочного бидона, крышку с цепью и висячий за­мок. Он сразу успокоился и издал при этом вздох, подобный тому, которые издает лог­герхед, глотающий воздух после глубокого ныряния.

― Ах–х-х! — сказал он. — Que buey‑no! El gu‑a–a‑a–rо![38] Нежно произнося гласные звуки, он придавал им любовную интонацию, растягивая и подчеркивая.

― El guaro[39], — утешение в жизни человеческой!

― Пако вылез из самолета.

― Вот сеньор, который ищет черепах… — сказал он. — Можешь ли ты отвезти его в деревню?

― Claro[40], — ответил Хорхе. Потом он пристально посмотрел на меня и спросил: — Умеете ли вы говорить по- английски, сэр?

― Да, немного… — сказал я. — Ведь я из Флориды. Как далеко отсюда до Тортуге­ро?

― Около трех миль по реке. Не так далеко. У меня как раз лодочка оттуда. Помоги­те мне управиться с гуаро, и мы сможем поехать.

Пако вошел под навес и стал рассматривать висевший на столбе мешок из сизаля.

― У тебя есть черепашьи яйца? — крикнул он Хорхе.

― Bastante[41], — ответил Хорхе. — Alla en la bolsa[42].

Было приятно слушать, как он произносил испанские гласные.

Пако сунул руку в мешок, вытащил несколько яиц и принялся за еду, а Хорхе по­вернулся к стоявшему в самолете бидону с гуаро. Он развязал веревки, вынул сто­фунтовый бидон из кабины и, прежде чем я успел помочь, поставил его на плечо, прочно удерживая одной рукой. Другой рукой он поднял футляр с моей фотоаппара­турой, постель и связку бананов, которую я положил на землю.

― Остальное я заберу… — сказал я. — Вы сумеете со всем этим справиться?

Хорхе нашел вопрос смешным и весело захохотал; затем с оттенком сарказма от­ветил:

― Надеюсь, сэр…

Я подошел к Пако, чтобы попрощаться, и спросил, сможет ли он захватить меня обратно примерно через неделю. Он сказал, что я могу быть спокоен. Мы пожали друг другу руки, и я пошел вслед за стариком. Пройдя примерно восьмую часть мили по узкой тропинке, мы добрались до пальмовой лачуги Хорхе, возле которой среди ветвей старого дерева манго жужжали пчелы и в тени спали две собаки. Позади лома текла река, темная и спокойная. У мостков под огромным деревом стояли две лодки: одна исправная, а другая сгнившая, полная воды листьев и головастиков.

Хорхе положил мою постель на середину исправной лодки и велел мне сесть свер­ху. Поместив бидон в низкой носовой части, он занял свое место на корме, оттолкнул лодку, и мы двинулись по реке сквозь свесившиеся в воду ветви деревьев и лиан. Вскоре пересекли быстрину, вошли в затишье длинной береговой дуги и заскользили по глянцевитой черной воде. Только мерные удары и всплески весла, которым греб старик, нарушали тишину.

Вблизи устья берега реки были низкими и ровными заросшими травой и косматы­ми мангровыми деревьями. Дальше вверх по течению появились пальмы манака и хьюискойла, а еще дальше начался настоящий дремучий лес с большими деревья­ми, склонившимися над кромкой воды; они были обвешаны лианами или насмерть опутаны ползущими вверх растениями. Все сильнее и сильнее я стал ощущать осо­бенности карибской реки. Дорога от устья реки до деревни занимала не более полу­часа, но и этого было достаточно, чтобы вспомнить все тропические реки, на которых я когда‑либо побывал, и воскресить в памяти цепочку долгих дней, проведенных в челноках, непрерывно гонимых вверх по течению чернокожими гребцами.

Я убедился в том, что даже самые мельчайшие подробности не исчезают из памя­ти: ни запах прибрежного леса, ни бесцельно снующие стайки молоди морской щуки, останавливающейся только затем, чтобы веселья ради перемахнуть через плывущие ветки; ни серебристые отблески молодых тарпонов, плывущих посередине реки; ни снежная белизна гизбрехтовского ястреба; ни удивительное повсеместное сходство водяных птиц, ни яркость оперения колпиков, обитающих в районах Карибского моря. Выпи, большие бакланы, разные цапли, дергачи и куриные напоминали мне их сородичей во Флориде.

Я вспомнил, как однажды свалилась в воду большая игуана, сидевшая высоко на дереве, где она обгрызала молодые побеги, мне показалось также, что голос большого с желтым хохолком попугая, живущего возле текущих в низинах рек, похож на громкий и хриплый крик горного длиннохвостого попугая.

Пока я размышлял о том, как правильно описать крик живых существ при их клас­сифицировании, из прибрежных кустов вылетел зеленый зимородок размером мень­ше воробья и перелетел через реку, тараторя на своем смешном языке, столь похо­жем на знакомую трескотню нашего северного зимородка.

Хорхе не принадлежал к числу разговорчивых людей, и меня это радовало. Его внимание было приковано к не требующей больших усилий гребле, а меня занимали мысли о совершившемся возвращении в тропики. Обжигающее солнце стояло высо­ко, и вода сверкала, как обсидиан; дул слабый, настойчивый бриз.

Хорхе вел лодку в узкой прибрежной полосе тени. Вдруг я заметил, что ритм гре­бли нарушился. Оглянувшись, увидел, что Хорхе пристально рассматривает берег в том месте, где над водой в густой заросли хьюискойлы виднелось отверстие, похо­жее на штольню. Он указал мне на него, и я сразу вспомнил, как выглядят лежки та­пиров на берегах рек.

― Горная корова… — сказал Хорхе. — Они редко встречаются так низко, возле са­мых рек.

Вскоре он положил весло на планшир и тихо меня окликнул:

― Посмотрите сюда, сэр!

Хорхе ухватился за ползучие растения, свесившиеся с ветви, на которой сидела украшенная гребешком ящерица. Это был василиск — зеленый, как салат, с яркими глазами самец, около четырнадцати дюймов в длину.

― Испанцы называют его Хесукристо! Иисусом Христом. И знаете почему, сэр?

Я отлично знал, но спросил, и Хорхе был очень доволен.

― Потому, что это животное ходит по воде. Смотрите на него внимательно.

Он дернул за ползучие растения, василиск перепрыгнул на другую ветку и уставил­ся на Хорхе своими глазами–бусинками. Больше ничего не произошло. Хорхе явно огорчился: ящерица не оправдала его ожиданий.

Я достал из сумки красивую рогатку, сделанную из двух накрест скрепленных кус­ков полированного твердого дерева, один кусок был палисандровый, а другой — ту­товый. Моя жена купила эту рогатку у мальчишки в Гондурасе, и я вожу ее с собой повсюду, где трудно получить разрешение на пистолет. С этой рогаткой я охочусь за ящерицами. Она не так удобна, как двадцати- двухкалиберный нарезной пистолет, но все же достаточно хороша.

Я уверен, что Хорхе никогда не встречал белого человека моего возраста, который носил бы с собой рогатку. Как же могло случиться, что на морщинах его лица не мелькнула тень удивления? Эта мысль занимала меня больше, чем василиск.

Увидев, что расстояние до берега начинает увеличиваться, я схватил горсть мокро­го песка, лежавшего в лодке, зарядил рогатку и выстрелил. Песок разлетелся вокруг василиска, и он, потеряв равновесие, камнем упал в черную реку. Василиск сразу по­грузился в воду, но через мгновение очутился на поверхности и побежал по воде. Передние лапы он нес перед собой, хвост изогнул кверху, а задними лапами молотил поверхность воды со скоростью пулеметного механизма. Быстрота шлепанья была такой большой, что ящерица не тонула. Прежде чем мы успели сообразить, как он это делает, василиск достиг суши, взобрался на берег и юркнул сквозь ветви, словно белка, спрыгнувшая на землю.

Хорхе чувствовал себя вознагражденным.

― Видели, сэр! Вы поняли, почему это животное зовется Иисусом Христом?

― О да… — сказал я.

Вскоре мы миновали стоявшую на берегу хижину, возле которой толпились голые ребятишки, и подъехали к новым домам «Атлантической промышленной компании». На этом наша поездка закончилась.

Менее чем час спустя я снова очутился на реке, но на этот раз при совершенно иных обстоятельствах. Управляющий здешними лесоразработками и банановым складом, дон Иойо Куироз, встретив меня на пристани, любезно предложил проехать с ним вверх по реке к одному из мест погрузки. Мы отправились на лодке, у которой был прямой срез кормы и мощный подвесной мотор,

Я испытываю отвращение к шумам среди дикой природы и особенно к вторжению в нее подвесных моторов. Одному небу известно, как много они мне служили, и у меня нет никакого права поносить их качества. Это удобнейшие и полезнейшие ме­ханизмы. Однако в лесной глуши они представляются мне грубым вмешательством человека в природу, символом человеческого преступления и предзнаменованием гибели природы. Их трескотня и идущая вразрез с окружающим спокойствием бы­строта движения, поднятые ими волны, бьющие о край первобытного пойменного леса, дикий испуг накрытых волной на берегу животных — все это меня раздражает, и в таких поездках я чувствую себя неловко. Быстрая езда — отличная штука, но передвигаться здесь подобным способом — жестоко и неуместно.

Мы проплыли всего восемь–девять миль вверх по реке и очутились в высоком лесу. Меня очень удивило сообщение Иойо о том, что в Коста–Рике мало прибреж­ных лесов красного дерева. По непонятным причинам на участке между Никарагуа и Колумбией оно встречается редко. Здесь, в Тортугеро, есть отличные деревья, иду­щие на постройку домов; невдалеке от реки в изобилии растет испанский кедр — один из лучших лесоматериалов тропиков.

Наша поездка вверх по реке заняла немногим меньше получаса. Мы не увидели ничего, кроме деревьев, воды и одного мускусного селезня, которого нам удалось поймать, когда проплывали мимо низко опущенных ветвей. Излишне упоминать о том, что, кроме шума мотора ничего не было слышно.

Прибыв на место, мы с ревом описали дугу и остановились возле небольшого мо­торного судна, привязанного к помосту у высоких деревьев, росших на низком сыром берегу. Помост был расположен у впадения небольшой реки, по которой плыли длинные челноки, груженные связками зеленых бананов. Бананы доставлялись с не­больших ферм, расположенных выше поймы на плодородной земле, шесть — во­семь миль вверх по течению. Мне было очень интересно ознакомиться с «независи­мой» банановой торговлей.

Несколько мужчин и мальчиков — индейцев москито — швыряли сорокафунтовые связки в трюм. Бананы отправлялись в Тампу, куда не менее шести дней пути, если удачно миновать отмель возле Тортугеро. Но на это не всегда можно было рассчиты­вать. Я вспомнил лихорадочно быструю, но хорошо организованную работу в Пуэр­то–Кортесе и Гольфито, и тамошние попытки синхронизировать срезку, погрузку и перевозку бананов, и как там нянчатся с каждой связкой бананов; вспомнил трюмы–холодильники, в которых перевозят по сто тысяч девяностофунтовых связок со ско­ростью восемнадцать узлов, и великолепно распланированную схему выгрузки в Но­вом Орлеане и Мобиле.

Я удивился, как могут «независимые» компании оправдывать понесенные расхо­ды, и спросил об этом у управляющего. Дон Иойо Куироз был родом из Месеты — го­рода, расположенного внутри страны, в высокой, прохладной местности, где живет большинство испанских креолов. Там выращивают кофе, и девушки там красивее, чем где‑либо в Америке. Как и все остальные Куирозы, дон Иойо был энергичен, умен и принадлежал к тем прекрасным синеглазым испанцам, которых не пугают неудобства и трудности жизни в тропиках.

― Как вам удается конкурировать с «Бананьерой»[43]? — спросил я.

― Мы ни с кем не конкурируем. Мы получаем небольшую прибыль от каждой связ­ки бананов, которую доставляем в Тампу, — ответил он.

Ответ мне показался странным и непонятным. Я не понимаю этого и поныне, но отношу за счет моих слабых познаний в экономике.

Когда мы вернулись в Тортугеро, дон Иойо нашел место, где я, по его словам, мог спать. Оно находилось на втором этаже высокой, как труба, хижины; нечто вроде продуваемого со всех сторон чердака под тростниковой крышей. Из нижней темной комнаты, заваленной бананами и всяким хламом с лесоразработок, к месту моего ночлега вела почти отвесная лестница. Рядом с хижиной находилась выкопанная в земле яма, напоминавшая колодец или водоем. Вокруг стоял частокол из кедрового горбыля, придававший всему месту тревожный и неприступный облик. Это была подозрительная постройка, и я осведомился у Иойо о ее назначении.

Он ответил, что частокол сооружен для того, чтобы в субботний вечер сюда в поис­ках гуаро не проникали индейцы москито, а такая большая высота дома объясняется тем, что так его лучше проветривает океанский бриз.

Я спросил Иойо, где здесь можно покушать, и он стал объяснять, как найти дом, в котором живет женщина, умеющая хорошо стряпать, причем обещал предупредить ее о моем приходе.

Посмотрев из моего орлиного гнезда в сторону океана, я увидел море вплоть до го­ризонта, полосу прибоя и человека, стоявшего по колено в воде и удившего рыбу. Прямо внизу виднелось несколько индейских хижин, позади одной из них крошечный мальчик в короткой рубашонке неуверенно ступал по чисто выметенному двору вслед за бойцовым петухом.

Втащив вещи, мы слезли вниз и отправились в лавку. Там я расстался с Иойо, ко­торому нужно было заняться делами, и пошел ужинать, хотя час был слишком ран­ний.

Деревня растянулась по длинной дороге вдоль узкой, росшей между рекой и мо­рем пальмовой рощи. Среди жителей преобладали индейцы москито и креолы, попа­дались и карибы из деревни Ориноко, что в Жемчужной лагуне, и даже из таких да­леких мест, как Тела и Белиз. Я встретил только три семьи метисов.

Я бродил среди беспорядочно разбросанных хижин останавливаясь тут и там и ра­зузнавая о женщине, которая, по словам Иойо, могла меня накормить. Возможно, что я не смог найти правильную форму для вопроса. Учитывая характер поселка, было бы странно задавать вопрос о ресторане, меблированных комнатах со столом или пансионе. Поэтому мне приходилось придерживаться фразеологии Иойо и спрашивать о женщине, которая кормит народ. И я понял, что люди пытаются для меня что‑то сделать, а не только улыбаются или смотрят с огорчением или безразличием, когда задаю им такой вопрос.

Я заметил широкое коричневое лицо веселой никарагуанской метиски, высунув­шейся из наполненной чадом кухни, и поздоровался с женщиной по–испански.

― Где в этих краях живет сеньора, которая за деньги меня накормит? — спросил я.

Она указала на самый последний дом, четвертый по счету отсюда. Это было при­земистое сооружение с некрашеными стенами и крышей из пальмовых листьев. Оно было вдвое больше любой соседней лачуги и окружено лабиринтом плетеных заго­родок для кур и загонов для свиней. Часть дома стояла прямо на земле, а часть была поднята на двухфутовые подпорки. Под высокой частью дома стояла, почесы­ваясь о подпорки стены, невиданно рослая свинья.

― Ahi se yende comida[44], — сказала женщина.

Я прочувственно произнес слова благодарности, так как усталость и голод меня одолели. Подойдя к харчевне, я постучал о косяк открытый двери. Тут появилась благородного вида мулатка, опрятная и, по–видимому, сообразительная, так как сра­зу же спросила, чем может служить мне. Она говорила с мягким и певучим акцентом, непохожим ни на ямайский, ни на москито, ни на континентальный креольский. Я спросил об ужине, и появившаяся на ее лице тревога дала мне понять, что до жен­щины еще не дошло предупреждение Иойо. Впрочем, ничего серьезного не случи­лось, и она быстро все обдумала.

― Ладно… — сказала она. — Вы едите черепаху? У меня есть свежая зеленая че­репаха. Или, может быть, хотите рыбы?

― Какой рыбы? — осведомился я.

― Корифены…

― Как вы можете ее приготовить?

― Могу зажарить, могу и по–другому.

Я сказал, что хочу и. рыбу и черепаху, потом попросил кукурузных лепешек, и она ответила с некоторым оттенком пренебрежения к ним, что может их достать. Она вз­дула угли в печке и принялась хозяйничать. У Сибеллы — так звали мою хозяйку — был горшок тамариндовой пасты, в моей алюминиевой фляге был ром, я налил его в стакан, добавил тамариндовой пасты и долил холодной рыжевато–коричневой воды из глиняного отстойника. Напиток был великолепным, и я спросил у duena[45], хочет ли она его отведать.

Она ответила, что никогда не пьет крепких напитков. В ее словах не было ничего ханжеского — просто она любит чай, кокосовое молоко или разбавленный тамаринд.

― Сибелла спросила, что мне приготовить, — маниок или плоды хлебного дерева.

― Плоды хлебного дерева я могу есть хоть ежедневно печеными, жареными или вареными, в любом виде, — ответил я.

Хозяйка сказала, что два дня назад приготовила половину паки (полосатого грызу­на величиной с кокер- спаниеля), но его уже съели.

― Ничего, — сказал я, — черепаха и корифена как раз то, что нужно.

Как только мы договорились, чем меня покормить, она вышла во двор и сняла с ветви сапотового дерева закрытую корзину с черепашьим мясом и желтыми зароды­шами яиц. Затем подошла к стене дома, где на гвозде висел нижний щиток зеленой черепахи, то есть та самая часть, которая составляет, так сказать, основу черепа­шьего супа. Не снимая черепаху с гвоздя, отрезала несколько студенистых полос, находящихся между грудными костями. Вернувшись на кухню, Сибелла положила по­лосы вариться в один чугунный горшок, а несколько желто–мраморных яиц в другой. Нарезав около фунта мяса кубиками и кусочками, она перемешала их с небольшим количеством зеленого жира — его соскабливают с верхнего панциря черепахи — того самого жира, из‑за которого черепаха получила наименование «зеленой». Затем взяла большое беловатое растение, которое назвала луком, но я думаю, что это был лук–порей. Нарезав белую и зеленую часть растения, перемешав его с черепашьим мясом, за неимением pimienta brava[46] посыпала ямайским перцем и опустила в горячее кокосовое масло. Покуда все это брызгало и трещало на огне, она сняла кожуру с лишенных скорлупы яиц, слила воду из горшка, в котором варились студенистые полосы черепашьего мяса, добавила в горшок яйца, немного масла и парочку раскрошенных зубчиков чесноку. К этому времени мясо начало поджариваться и румяниться. Удалив лишний жир, она переложила мясо в горшок с яйцами и студенистыми полосами, добавила чашку воды, немного соли и накрыла крышкой. Затем ушла за кукурузными лепешками.

Долгое время я сидел за столом и писал заметки, пытаясь не обращать внимания на удивительный аромат черепашьего жаркого. Гигантская свинья под домом наме­ревалась заснуть и время от времени то хрюкала, то жалобно хныкала, то вставала почесаться о подпорки. Я вышел во двор посмотреть еще раз на свинью, подлез к ней вплотную и убедился в том, что это была самая рослая свинья, какую я когда‑либо видел, но не самая толстая.

Затем еще раз смешал ром с тамариндом и, захватив с собой напиток, отправился на берег.

Вечерело. Поднявшийся ветер зашелестел листвой кокосовых пальм. Там, где‑то далеко–далеко, в мутной мгле севера, была Флорида.

Юная парочка индейцев москито любезничала, спрятавшись за бревно. Никогда нельзя увидеть в общественном месте гондурасскую парочку, держащую друг друга за руки (разве что среди наиболее аристократических слоев населения). Конечно, берег в Тортугеро не общественное место, но и здесь соблюдается этот обычай.

Парочка за бревном посмотрела на меня разок из любопытства и больше не об­ращала никакого внимания. Выпив тамариндовый напиток, я пошел обратно к Сибел­ле; она уже вернулась, а весь дом изумительно благоухал.

Я стал сворачивать в трубку свежие кукурузные лепешки, макать их в раковину, на­полненную солью, и откусывать. Сибелла осуждающе смотрела на меня. Лепешки из кукурузы здесь не в почете, и мало кто из прибрежных жителей их любит, а если тайком и едят, то все равно на кукурузную лепешку смотрят презрительно — их счи­тают здесь плохой пищей.

― Я люблю хороший, белый хлеб, — сказала Сибелла. — Или пшеничную лепеш­ку.

Ужин был готов, и я набросился на него так, что хозяйка вытаращила глаза: это была моя первая еда за долгий день. Черепаха и рыба оказались настолько хороши, что трудно было предпочесть одно другому, и только под конец черепаха получила преимущество, и я ее съел раньше, чем мой голод пошел на убыль.

Я сидел и с грустью размышлял об остатках, которые не был в состоянии съесть. Вдруг тишину прорезал отчаянный вопль свиньи, находившейся под полом. Она ле­жала прямо под моими ногами, а голос у нее был могучий, видимо, ей угрожало что‑то серьезное. Когда душераздирающий вопль сменился рядом мелких взвизгива­ний, Сибелла выбежала и стала смотреть под дом. Было слишком темно, чтобы раз­глядеть что‑либо, и она поспешно вернулась, схватила из ящика связку пальмовых листьев, зажгла их в печке и снова метнулась на двор. Я пошел вслед и увидел, что она, стоя на четвереньках, всматривается в мрак, царящий под домом. Задыхаясь от волнения, она проговорила:

― Господи Боже мой! Дайте, пожалуйста, еще связку листьев.

― Кто там? — спросил я.

― Черепаха… Огромная бисса… Она загнала старую свинью в угол…

Я взял на кухне еще факел и полез под дом. Происходило именно то, о чем гово­рила Сибелла. Огромная бисса, самая большая из всех, которых я встречал, лежала, простодушно размышляя и моргая глазами. И ведь надо же, чтобы такое происше­ствие случилось как раз под тем местом, где сидел человек, изучающий морских че­репах и приехавший за тысячи миль, чтобы посмотреть на них.

Черепаха по–прежнему не давала свинье уйти, и та, припав к земле, возмущенно охала в дальнем углу устроенной под полом загородки. Несомненно, черепаха и не предполагала, что кому‑либо мешает. Если у нее и были какие‑то размышления, то они относились к погрешностям устройства нейрогормональной системы, к потреб­ности устроить гнездо и к инстинктивным ощущениям опасностей жизни.

― И часто так бывает? — спросил я.

― Нет. Мы почти всегда держим свинью в хлеве, — сказала Сибелла.

Вопрос касался не того, как часто морская черепаха атакует спящую под домом свинью.

― Меня интересуют черепахи, заползающие под дома… — сказал я.

― Не под наш, а под другие, где нет загородок, изгородей или загонов, они запол­зают.

Я сказал Сибелле, что хочу отпустить черепаху на волю, прикрепив к ней опозна­вательную пластинку. Она очень удивилась, но не возразила. Все равно здесь сейчас нет ни одного мясника, который мог бы разделать черепаху, сказала она мне.

Я залез под дом, накинул петлю на ласт черепахи, выволок ее наружу и прикрепил пластинку из монель–металла к панцирю. Черепаха прошла сотню ярдов вдоль ли­нии прибоя и прямехонько направилась к прибрежной хижине. Мягкая почва и смут­ные очертания окружающего как бы одурманили ее, усилив инстинктивное желание отложить яйца, и она повернула обратно, пошла вдоль берега, миновала два стояв­ших по пути дома и направилась опять к хижине Сибеллы. Весь проделанный ею путь составил около двухсот пятидесяти ярдов, и теперь единственной помехой опять была свинья.

Черепахе явно не повезло: она думала, что найдет мягкий глубокий песок, который так легко рыть лишенными пальцев ластами, и место, где близко шумит море и отку­да всего лишь несколько шагов вниз по склону до спасительной морской волны.

Я вернулся к дому, взял черепаху за ласт, перевернул ее и снова оттащил к берегу. У самой кромки воды она неторопливо вытянула шею и начала глупо таращить гла­за. Я толкнул черепаху ногой; она поползла вперед, и, когда почувствовала воду под панцирем, все в ее мире встало на свое место — она быстро поплыла и исчезла в суматохе прибрежных волн.

Я сказал Сибелле, что рано утром приду завтракать, и отправился через погрузив­шуюся в темноту деревню к вышке, где мне предстояло ночевать. Десятки раз я сби­вался с прерывистой тропинки, считавшейся улицей, и каждый раз просил помощи у людей, в чьи владения вторгался. Двери домов были закрыты на ночь, но свет ламп или горящих очагов просвечивал сквозь щели в стенах, и из каждой щели кудрями вился дым. Было нечто волнующее в том, чтобы просить о помощи возле какого- ни­будь дома и ждать, на каком языке тебе ответят. Иногда ответа вообще не было, а слышалось глухое и подозрительное бормотание перепуганных или сонных обита­телей дома. В этих случаях я быстро шел дальше.

Наконец я попал в знакомую часть деревни, обнаружил частокол, нашел в нем проход и очень довольный взобрался в непроглядную тьму моего высокого жилища.

Вдруг я услышал голоса и увидел группу темнокожих людей, освещенных желтова­тым отблеском фонаря. Они сгрудились вокруг прибывшего вместе со мной на само­лете бидона с гуаро. Тут же был Хорхе. Он сидел на ящике, попыхивая трубкой, и низким громким голосом объяснял двум парням, что надо делать. Парни просунули короткую палку в ручки бидона и собирались его унести.

― Эй, Хорхе! — крикнул я. — Что вы собираетесь делать с этим утешением жизни? Я думал, вы отложите дело до завтра.

Хорхе посмотрел наверх, громко захохотал, и его белые зубы сверкнули в свете фонаря.

― Мы хотим его надежно запереть, хозяин! — Он встал, а двое парней подняли бидон на плечи. Хорхе взял фонарь, взглянул на меня и сказал: — Если вы хотите посмотреть, как действует это утешение, оставайтесь здесь на завтрашний вечер, по­сле того как москито получат свой заработок.

Парни с бидоном громко захохотали, и отовсюду из темноты послышались возгла­сы подтверждения.

Я подумал о древнем народе самбо, потомками которого были здешние жители. Всего лишь одно поколение назад в праздник «большой попойки» пили мишлу. За­долго до начала этого праздника девушки садились в круг, жевали маниок и выпле­вывали жвачку в каноэ, где происходил процесс брожения. Сборища представляли собой церемониальную попойку: все жители деревни черпали мишлу из каноэ и напивались до бесчувствия.

Заменившее туземную мишлу дистиллированное гуаро — отвратительное пойло, сохраняющее вкус спирта- сырца, танина и сивушного масла. Человек вдребезги пьян с полулитра, но по сравнению с мишлу гуаро значительно чище. Я подумал, что здешние парни, вероятно, никогда не слыхивали о напитке своих предков, и снова окликнул Хорхе:

― Думаю, эта штука куда лучше мишлу. Не так ли. Хорхе?

Отовсюду из темноты послышались шум и споры, крики за и против.

― Вы правы, сэр… — отозвался Хорхе. — Она покрепче и не такая вонючая. — Он стукнул по бидону и прибавил: — А теперь пошли…

И все трое двинулись вперед, окруженные неясным светом фонаря. Бидон тяжело раскачивался на палке, а Хорхе низким голосом, растягивая испанские гласные, го­ворил:

― El gu–а-а–аrо. El alivo de los hom‑bres[47].

Утешение в жизни человеческой!

Глава пятая

ЧЕРНОЕ ВЗМОРЬЕ

Моя встреча с миссис Ибаррой произошла на Черном взморье — длинной, уны­лой, заваленной плавником полосе побережья, тянущейся от Тортугеро до Парисми­ны. Редко встретишь кого‑нибудь на здешнем побережье. И может быть, поэтому встреча с миссис Ибаррой явилась для меня более достопримечательной, чем она была на самом деле. Впрочем, судить об этом вы сможете, когда ознакомитесь с об­стоятельствами.

Я искал места кладки яиц кожистых черепах. Пройдя пять миль, я не увидел ни единого свежего следа, по которому можно было отличить биссу от зеленой черепа­хи. Да и следов зеленых было маловато. Кое–где виднелись следы единичных вы­ползших на берег черепах — авангарда огромного, на этот раз сильно запаздываю­щего стада, которое жители побережья называют «флотом».

Была почти середина жаркого безоблачного дня, и дувший с суши ветер целиком подавлял морской пассат.

В двух милях отсюда я повстречался с собаками из Сикирреса — стаями одичав­ших дворняг, на которых два дня назад с самолета указал мне Пако. Ежегодно в мае — июне собаки из Сикирреса и других городов, расположенных вдоль проложенной в глубине страны железной дороги, повинуясь неведомому зову, совершают тридцати­мильный переход через джунгли, болота и мангровые топи, чтобы встретить «флот» и в течение сезона кладки вдосталь наесться черепашьих яиц. В стае было восемь голодных и озлобленных собак. Сначала они бежали передо мной и тявкали, словно я был виновником того, что черепашье стадо опаздывает; затем бросились к низким дюнам и исчезли среди кокосовых пальм. Кроме собак да кое–где ползавших в песке крабов, я не увидел на берегу ни единого живого существа.

Не более оживленным было и море: ни лодки, ни следа рыбьего плавника, ни бе­лых гребней волн, ни песчаной косы или мыса, которые прервали бы беспредельную полосу берегового прибоя. Пройдя не менее тысячи шагов, я услышал тонкий отча­янный писк крачки, летавшей где‑то в потоке жаркого воздуха. Вскоре за бурунами появилось черное пятно, которое оказалось стаей мелкой рыбешки, приплывшей сюда поплескаться, поиграть и порезвиться на бело–синей полированной поверхно­сти мертвой зыби. Я остановился, чтобы посмотреть, какие голодные существа по­явятся в воздухе и в море, что всегда происходит при приближении косяка рыбы. Сразу в воде замелькали ставриды — большие, плоские и сверкающие пятифунто­вые рыбы, они одним броском врезались в края косяка и отрубали куски, рассыпав­шиеся в воздухе сверкающими хромированными осколками. Время от времени ставриды взлетали в воздух, описывая небольшие параболы и как‑то неуклюже ку­выркаясь через головы. Как много здесь можно было бы наловить рыбы, будь у меня удочка и блесна!

Пищавшая крачка, увидев косяк, принялась кружить над ним и причитать, ни разу не меняя печального тона своей песни. Откуда‑то позади меня бесшумно появился серый пеликан, взлетел и упал вниз головой прямо в гущу косяка. Распугав рыб, он вынырнул, деловито потряхивая находившимся в зобу уловом. Береговое течение медленно уносило пеликана к югу вместе с косяком рыбы. Неожиданно, в какую‑то долю секунды, вся стая рыбы ушла в глубину. И сразу крачку подхватил теплый поток воздуха, она взмыла и исчезла в глянцевитом мареве. Только пеликан продолжал свое одинокое плавание.

Я с трудом волочил ноги, проваливаясь по щиколотку в мелкий горячий песок, представлявший смесь пемзовой пыли и черного кварца. Он был таким раскален­ным, что обжигал голени, защищенные высокими ботинками.

Берег был завален плавником — огромными серебристыми стволами кедра, лавра и трихилии, растущих вдоль коста–риканских рек, бревнами красного дерева с бере­гов Панамы и Никарагуа. На протяжении десятков лет июньские половодья уносят деревья в море, похищая их у лесорубов, а неистовый прибой, штурмующий незащи­щенное побережье, выбрасывает плавник на Черное взморье.

В тропиках не очень принято ходить по берегам в безоблачный и безветренный полдень. А здесь бесконечные, чудовищные нагромождения бревен заставляли пле­стись по вязким горячим дюнам, тащиться беспокойной полосой прибоя, снова воз­вращаться к верхней границе прилива, откуда начинаются следы черепах. Такая про­гулка была мучительно трудной. Под палящими лучами солнца постепенно таяло мое настойчивое желание найти гнездо кожистой черепахи. Когда я уже был на грани решения заползти под какое‑нибудь бревно и спокойно проспать весь полдень, я увидел то, ради чего сюда явился.

Короткий, широко раздвинутый клинообразный след, глубоко впечатанный в песок, шел несколько выше линии прибоя. Нижняя часть клина была как бы срезана набе­гом последней, самой мощной волны, а вершина заканчивалась у большой истоптан­ной площадки на обращенном к морю песчаном скате дюны. Следы, ведущие к этой площадке, имели ширину колеи колес трактора, а расположение следов как бы сви­детельствовало о том, что со стороны моря прошла тяжелая машина, глубоко завяз­ла в песке, долго давала задний ход, буксовала и вертелась, после чего вернулась в воду.

Это было первое увиденное мною гнездо кожистой черепахи, а для Центральной Америки оно явилось первым правильным описанием. Но не этот статистический факт имел для меня значение — оно означало появление на суше морского суще­ства, которым я интересуюсь со времен детства. Это были отпечатки следов океанского чудовища, первобытного пресмыкающегося, которое один раз в год появ­ляется на берегу, роет в песке яму и оставляет в ней зародыши следующего поколе­ния кожистых черепах. Плоскими и беспалыми ластами оно закапывает снесенные яйца и, ни разу не оглянувшись назад, снова тяжело уползает в море.

Передо мной были следы работы морского пресмыкающегося, относящегося к та­ким же пелагическим животным, как кит или плезиозавр. Хотя сотни миллионов лет обиталищем черепах являются океаны, рудиментарные признаки связи с сушей сохранились у представителей одного пола и проявляются в течение одного–двух ча­сов в одну из ночей года.

Вам может показаться, что я чрезмерно увлекся особенностями кожистой черепа­хи. Но вы должны понять, что в тот момент я стоял на солнцепеке, в мерцающем от жары воздухе и обуреваемый мыслями смотрел на гнездо.

Когда приступ легкомысленного ликования прошел, я снял с себя фотоаппарат и снаряжение и попытался определить место кладки. Сделать это не так уж просто, так как самка кожистой черепахи весит тысячу и более фунтов и преисполнена фанати­ческого усердия, которое способствует ее изобретательности. Все, что она делает, точно вычислено, конечно чисто механически, и рассчитано на то, чтобы никто не мог вырыть яйца, будь то ученый–герпетолог или енот–коати. Черепаха не в состоянии скрыть факт своего посещения берега, но ее ухищрения замаскировать его подчас приводят в замешательство охотников за яйцами.

В данном случае место, где был истоптан песок и где я рассчитывал найти гнездо с находящимися в нем яйцами, имело в поперечнике, по грубому подсчету, пятна­дцать футов. А так как на глаз ничего не обнаружишь, надо было проверить каждый квадратный фут. Вдобавок яйца могли быть зарыты на глубину в половину человече­ского роста, — таким образом мне предстояла нелегкая работа.

Я достал палку–щуп и, сделав в разных местах несколько проб, начал двигаться взад и вперед в определенном порядке, вгоняя щуп в землю настолько глубоко, на­сколько у меня хватало сил. Наконец я закончил ряд близко расположенных друг от друга прощупываний, но так ничего и не обнаружил. Видимо, тонкая часть щупа, достаточно хорошая при работе над гнездами бисс и зеленых черепах, была слишком слаба; чтобы пробить уплотненный кожистой черепахой слой песка, нужен был крепкий шест или какой‑нибудь стержень, могущий выдержать тяжесть моего тела.

Я стал искать на берегу подходящий предмет. Как я уже упоминал, сильная волна билась о нескончаемый берег, и здесь не было недостатка в плавнике. Но, переби­рая серебристые от соли палки, я убедился в их негодности: они были либо извили­сты, как змеи, либо сгнили или размякли под воздействием воды и солнца. Мне по­пался крепкий обломок бамбука, но его нельзя было расщепить перочинным ножи­ком — единственным имевшимся у меня инструментом. Я обстругал и заострил че­ренок листа кокосовой пальмы, но он сломался при первом же испытании.

Мне очень хотелось открыть гнездо, и, по мере того как падали шансы на успех, меня все больше охватывало отчаяние. Я ругал себя за легкомыслие, следствием которого явилось отсутствие хорошего ножа. Пытался наточить перочинный нож об­ломком пемзы, но пемза рассыпалась, как сахарный леденец. В припадке раздраже­ния я ударил куском пемзы о ствол лавра — обломок разбился вдребезги. В этот мо­мент из‑за ствола внезапно выскочила небольшая дворняга голубоватой масти и принялась лаять на меня. От обиды она поднимала лапы и посматривала назад, как бы ожидая поддержки от кого- то, спрятавшегося за торчащим кверху бревном.

На мгновение над шестифутовым стволом мелькнуло и сразу же исчезло чье‑то лицо. Забежав за бревно, я увидел женщину на лошади, скакавшей во весь опор. Ко­пыта звонко ударяли по набегавшей волне. По перекошенной спине всадницы можно было понять, что она вовсе не намерена скакать дальше и пытается остановить и повернуть коня в мою сторону. Это лошадь — а не миссис Ибарра — пришла в ужас от странного вида гринго, неожиданно появившегося из‑за бревна на безлюдном Черном взморье.

Несомненно, миссис Ибарра также не пришла в восторг от встречи со мной; но она была женщиной, приучившей себя к превратностям жизни на побережье, и не при­надлежала к людям, обращающимся в бегство при внезапной встрече с чужестран­цем.

Постепенно она совладала с лошадью, остановила ее в сотне ярдов от меня и по­вернула. Теперь я мог рассмотреть небольшого пепельно–серого criollo[48] жеребца, одного из выносливых, прошедших суровый отбор потомков старинной испанской ло­шади. Они сумели выжить на тропических берегах в неблагоприятных для лошадей условиях и превратились в животных, стойких к паразитам, не пугающихся вампиров; экономных, как верблюды, к расходованию жидкости и привыкших ходить по песку. Эти лошади — совершенно особой породы, которую с эстетической точки зрения не­выгодно сравнивать со всеми прочими, но они имеют ряд достоинств.

Конь, на котором восседала миссис Ибарра, отличался странной крысоподобной мордой на характерной для здешних лошадей овечьей шее. Его с большим трудом удалось повернуть в мою сторону, и, так как это было против его воли, он недоволь­но косил глазом. Только потому, что воля наездницы оказалась сильнее, коню при­шлось уступить.

Направляясь ко мне, миссис Ибарра ехала вдаль берега, все время держась бли­же к морю, крепко натянув поводья и барабаня пятками по плотному брюху лошади.

― Adios![49] — сказала она, бросив на меня беглый взгляд. Adios, сказанное с такой интонацией, означает что человек проходит мимо. В подобных случаях оно имеет двойное значение: приветствия при встрече и одновременно прощания, так как расставание происходит сразу же. Это «здравствуйте — прощайте». Насколько я знаю, такое слово не имеет равнозначащего на языке англичан и североамерикан­цев. Испанцы иногда его произносят с особо деликатной интонацией. И его значение отнюдь не столь просто, как это утверждают учебники и некоторые учителя.

Разумеется, у миссис Ибарры не было никакой причины для остановки. Но когда она поздоровалась, я заметил жемчужный блеск свежих черепашьих яиц, которыми были наполнены две притороченные к седлу плетеные корзины. И поэтому не мог допустить, чтобы эта женщина ускакала, оставив меня наедине с возникшей предо мной дилеммой.

― Buenas tardes![50] — сказал я. Мое приветствие сразу изменило наши отношения, заставив миссис Ибарру натянуть поводья и несколько насторожиться.

Она не принадлежала к числу женщин, которых часто можно встретить на побере­жье (даже если допустить, что вы подготовлены к любому женскому облику). Это была небольшого роста особа, полная, с тонкогубым лицом Мадонны и копной волос табачного цвета, собранных в беспорядке под старой, обвязанной шарфом мужской фетровой шляпой. На ней была коричневая холщовая блуза и такая же юбка, под­вернутая под ноги и седло, так как всадница сидела в седле по–мужски, а не боком, как принято у женщин Гондураса. По внешнему виду нельзя было судить о ее проис­хождении и месте, занимаемом в жизни. Цвет ее кожи был очень темным, но миссис Ибарра не была похожа на темнокожих жителей Тортугеро, в большинстве своем яв­ляющихся потомками индейцев москито, смешавшихся с карибами или креолами, прибывшими сюда из Блуфилдса или Сан–Андреса. Она не походила также ни на одну костариканку. Если не учитывать ее темную кожу, рыжеватые волосы и нескром­ную манеру посадки в высоком деревянном седле, то более всего она напоминала женщин, живущих в городах Матагальпы или на юге Гондураса, где лишения, вызван­ные длившимися столетия переворотами, создали облик женщин с тонким, соответ­ствующим их характеру лицом.

Внешний вид миссис Ибарры свидетельствовал о том, что ей, как и ее коню, были знакомы любые невзгоды. Вместе с тем на ее лице сквозила спокойная самоуверен­ность.

― Buenas tardes![51] — ответила она, остановив лошадь. — Я вдова Ибарра из Пана­ля, что по эту сторону Парисмины…

Я назвал свое имя и сказал, что изучаю черепах.

― Знаете ли вы, какая черепаха это сделала? — спросил я, указывая на найден­ное гнездо.

― Почему бы и нет! Es de canal[52].

― Я тоже так думаю, — сказал я. — Почему вы так решили?

Только кожистая так сильно вскапывает берег. Все здешнее побережье изрыто ко­жистыми черепахами. Негде даже верхом проехать, разве что вплотную к воде.

Я внимательно всмотрелся в берег и тут впервые заметил, что песок на скатах имеет очень неровную поверхность, причем она совсем не походила на такую, какую ветер образует на дюнах и какую мне приходилось видеть на других берегах.

Кое–где вы видите следы животных, роющих песок в поисках яиц, — сказала мис­сис Ибарра, указывая на берег. — Они всегда появляются, когда прибывает стадо зе­леных. Но здесь больше всего следов кожистых черепах они именно так нагромо­ждают песок. Вот, например как у этого гнезда… Но почему вы не шли по дороге? Я видела там, в мелком песке, несколько гнезд бисс и даже зеленых. Там есть всякие… Два гнезда я раскопала.

При этих словах она похлопала рукой по одной из корзин с яйцами.

― Мне не нужно бисс… — сказал я, — а тем более зеленых. Меня интересуют яйца кожистой черепахи.

― Они не так хороши, как яйца бисс. У них какой‑то привкус.

― Они мне нужны не для еды, — ответил я. —Я хочу их измерить.

Она неодобрительно посмотрела на меня и, сложив руки лодочкой, показала:

― Asi de grande[53]. Вот какой величины.

Мне надо точно знать. И я хотел сфотографировать.

У кожистых яйца зарыты глубоко в землю, на ярд–полтора. Животные не могут их достать. Даже ягуары. И даже собаки из Сикирреса, которые выкапывают любые яйца, но только не кожистой черепахи.

― Мне безразлично, сколько времени придется рыть, — сказал я. — Я готов копать до самого вечера, лишь бы убедиться, что гнездо находится здесь. Может быть, че­репаха просто поскребла землю и ушла. Так иногда поступают логгерхеды.

Она внимательно посмотрела на развороченный песок, потом покачала пальцем перед лицом, что у латиноамериканцев означает знак отрицания.

― Puso, — сказала она. — Ahi puso![54]

― Как вы определяете место кладки? — спросил я. — Мне пришлось прощупать все вокруг, и я не обнаружил рыхлого места.

Она снова покачала пальцем в знак отрицания.

― Вы прощупываете недостаточно глубоко. В гнезде canal нет рыхлых мест. Ска­жите, пожалуйста, который час? Наверное, уже полдень?

― Четверть первого. Вы торопитесь?

― Сегодня испанец платит деньги индейцам москито, а я хочу собрать с них долги раньше, чем они напьются Я видела, как в четверг сюда прилетел самолет, значит, к вечеру все будут пьяными.

Я сразу вспомнил молочный бидон, наполненный ромом, который прилетел вместе со мной, и подумал, что женщина права. А испанец, которого она упомянула, был дон Педро, mayordomo[55] у сеньора Иойо из «Атлантической промышленной компа­нии» в Тортугеро.

― Сколько они вам должны? — спросил я.

― Там два долга… Всего восемь колонов.

― Послушайте, я уплачу вам десять, если вы поможете мне раскопать гнездо.

Она посмотрела на песок, а затем на солнце. Вздохнув, перебросила ногу через высокое седло и спрыгнула наземь.

― Попробую… — сказала она как‑то безразлично и отвела лошадь к старой, коря­вой манцинелле — единственному дереву, растущему на заливаемой приливом бе­реговой полосе, и привязала к нему поводья.

― Это ядовитое дерево! — сказал я.

― Для лошадей оно безвредно.

― А как насчет рук? Вам придется трогать поводья.

― Не беспокойтесь, это не причинит мне вреда. Опасен только сок и дым, когда дерево горит.

― Я не стал бы привязывать к нему лошадь, — сказал я.

― Понятно… Вы здесь чужак и еще не приспособились.

Из притороченных к седлу ножен она достала большой тяжелый нож–мачете и направилась к черепашьему гнезду. Потом окликнула собачонку, которая выскочила из прибрежной травы и, пританцовывая, подбежала к хозяйке, преисполненная жела­ния служить ей в меру своих способностей.

Чтобы привлечь внимание собаки, миссис Ибарра поскребла песок.

― Huevos[56], — сказала она.

Я насторожился, так как это слово, сказанное отдельно, зачастую приобретает со­всем другой смысл, но собака его поняла правильно, хотя и принялась раскапывать нору краба, находившуюся футах в шести от черепашьего гнезда.

― Не валяй дурака, — сказала миссис Ибарра. — Рой вот здесь!

Как бы оскорбленная услышанным, собака опустила уши, перешла на указанное хозяйкой место и принялась раскапывать черепашье гнездо.

С зелеными черепахами Филин никогда не допускает ошибки. А для кожистых он не годится. Пусть немного покопает, а я схожу туда…

И она указала в сторону поросли деревьев, стоявших в сотне ярдов от берега.

― Bueno[57].

Подумав, что ей надо уединиться, я решил побьггь здесь, чтобы всеми силами по­ощрять собаку.

Нет… Идемте со мной. Я хочу вырезать палку, а вы лучше меня лазаете, — сказа­ла миссис Ибарра.

Мы пробрались через заросли морского винограда и морского овса, прошли мимо побегов кокосовых пальм и за дюнами вошли в густую поросль молодых деревьев. Тут мы остановились, и миссис Ибарра стала внимательно рассматривать чащу в по­исках нужного ей дерева.

― Aquel[58], — указала она в самую глубь зарослей. Влезьте на то дерево, обрубите все ветки, а потом срубите ствол.

Я вскарабкался на стройное, гладкое деревце и обрубил все ветки, которые мог достать. Соскользнув наземь, срубил дерево у самого корня и вытащил его из чаши. Миссис Ибарра сделала пятифутовый шест, ободрала с него кору и заострила с од­ного конца.

― Ya![59] — сказала она. — Может быть, нам удастся вот этим!

Вернувшись на место, мы увидели, что собака, потеряв интерес к черепашьему гнезду, раскапывает еще одну норку краба.

От собаки толка не будет, — сказала миссис Ибарра.

Она воткнула шест в центр гнезда и нажала: острие вошло на два фута в плотный песок и остановилось. Затем попробовала сделать то же самое на фут в сторону —- результат был тот же. Она проделала десяток дыр, и из каждой шест выходил покры­тый только мелким песком. Бросив это дело, миссис Ибарра, ползая на четверень­ках, принялась изучать место и втыкала палку только там, где позволяла разрытая почва. Через некоторое время она нашла свежеотломленный стебель морского вьюнка, а потом обнаружила в песке трехфутовую зеленую лозу морского винограда.

― Может быть, здесь… — сказала она. — Может быть, черепаха зарыла лозу. Это fregada[60] — искать гнездо кожистой черепахи! — сказала миссис Ибарра, вытирая глаза тыльной стороной руки. Волосы выбились у нее из‑под шляпы, а смоченные потом песчинки, словно инеем, покрыли поблескивавшее темнокожее лицо. Мне ка­залось, что вот–вот на ее лице появится разочарование и она согласится со мной, что это ложное или пробное гнездо, — без отложенных в него яиц, какое иногда де­лают логгерхеды.

― Не верю, чтобы здесь что‑нибудь было! — сказал я.

― Не обманывайтесь на этот счет. Aqui puso[61]. Так всегда бывает. Это canal. О–о-о… она очень большая. У нее вот такие ноги… — сказала миссис Ибарра, показав на собственное бедро. — Она роет очень глубоко, к тому же очень тяжелая и брюхом так сильно трамбует песок, что он становится плотнее прежнего. Хуже всего, что она вскапывает все вокруг, и потому так трудно найти кладку. А если и удается найти, то яйца в ней такие крупные, что их даже кушать неудобно. Право, не стоит доставлять себе столько хлопот… Впрочем, попробуем вдвоем нажать на шест. А искать надо только здесь!..

Мне приходилось видеть, как знатоки по водной части указывают места для рытья колодцев. Именно так тщательно миссис Ибарра направляла свой шест. Она прице­ливалась с такой точностью, будто собиралась попасть из винтовки в голову змеи.

― Только здесь… — повторила она.

После этого шест был воткнут в песок, и мы навалились вдвоем. Раздался треск, и в наших руках очутились обломки.

― Сломался, — произнесла миссис Ибарра. — Дерево оказалось слишком сла­бым. Послушайте, неужели вы хотите пытаться еще раз? Вам проще пойти ночью, найти canal и не позволить ей зарыть яйца. Каждую ночь, покуда луна светит с моря, а не со стороны суши, черепахи по одной, а то и по две–три выходят на черный пе­сок.

Сказав, что, может быть, она и права, я вытащил из кармана, полного песка, несколько коста–риканских бумажек, отсчитал десять кулонов и протянул их миссис Ибарре, добавив при этом, что очень благодарен за помощь и крайне огорчен тем, что ей так жарко и что она так испачкалась в песке.

― О нет… —- ответила она. — Я не могу принять деньги. Я обещала найти яйца. Вы мне ничего не должны. А я еще вовремя поспею в деревню.

― Но я вас задержал. Я положу деньги в сумку седла.

Повернувшись, я направился к манцинелле, видневшейся за высокой стеной мор­ского овса. И тут увидел, что конь миссис Ибарры, задрав все четыре ноги, дрыгает ими в воздухе. Охваченный паникой, я бросился сквозь гущу травы. Лошадь валя­лась на спине, корчась, вздрагивая и изгибаясь в невероятных судорогах. Сук, к кото­рому она была привязана, был сломан, поводья запутались возле мундштуков, седло очутилось на брюхе, притороченные к седлу узелки разбросаны по песку, обе корзины с черепашьими яйцами валялись на земле, и лошадь каталась прямо по ним.

― Скорее сюда, посмотрите на вашу лошадь! — закричал я. — Быстрее! Что с ней случилось?

Миссис Ибарра побежала ко мне.

― О Пресвятая Богородица, неужели она почесывается? Так и есть! Это всегда с ней случается в жару, если я недосмотрю. Что она сделала с моим carga[62]. А lа![63] Вставай! Ты, Flojo[64].

Она схватила обломок жерди и принялась дубасить коня по незащищенному брю­ху. Животное перестало кататься, поспешно вскочило на ноги и, раздувая ноздри и шевеля ушами, с изумлением и обидой скосило глаза на странно ведущую себя хо­зяйку.

Лошадь имела безобразный вид: морда была опутана поводьями, пустые корзины из‑под яиц и несколько уцелевших свертков висели под брюхом, а растерзанный бой­цовый петух болтался на кольце подпруги, очутившейся между передними ногами лошади. Круп и бока были густо вымазаны смесью яичных желтков с черным и бе­лым песком, все это облеплено яичной скорлупой и приклеившимися плодами ман­цинеллы. Лошадь напоминала глазированный торт, сделанный двухлетним ребен­ком. Она яростно отряхивалась, но от этого не становилась чище.

Меня охватило отчаяние. Бедная женщина, какой убыток я ей причинил! Какой удар ее надеждам! Как испортило ее сегодняшний день мое непомерное упрямство! Сгорая от стыда, я повернулся к миссис Ибарре, готовый отдать ей все деньги, нахо­дившиеся в моем кармане.

А она хохотала! Одной рукой она указывала на лошадь, а другой беспомощно раз­махивала в воздухе, сотрясаясь в неистовом хохоте. Я пристально посмотрел на миссис Ибарру, чтобы убедиться в искренности ее смеха и определить, не является ли он признаком сильного нервного потрясения. Неожиданно к ней вернулся дар речи.

― Какая дурость? — взвизгнула она. — Вот глупая скотина? О Пресвятая Мать, есть ли еще где‑нибудь более дурацкое животное?

Миссис Ибарра была так искренне весела, что я посмотрел ка лошадь иными гла­зами, и. право, она показалась настолько смешной, что и я начал смеяться. И мы дружно и долго хохотали.

― Мне очень неловко, — сказал я спустя некоторое время. — Это целиком моя вина. Что тут можно сделать?

― Ничего, — сказала она. — Ничего не нужно. Я вымою лошадь, вот и все.

Она принялась распутывать поводья, время oт времени вздрагивая от смеха. Я отпустил подпруги и разобрал то, что стало мешаниной из седла и carga[65]. Миссис Ибарра достала мачете, нарезала травы и сделала из нее подобие щетки. Затем она сняла с себя обувь, блузу и юбку, оставшись в чем‑то более напоминавшем мешок, чем одежду, взяла лошадь за повод и направилась к полосе прибоя. Я поспешно сделал из травы несовершенную копию такой же щетки, подвернул брюки и последо­вал за миссис Ибаррой в волу.

Через пятнадцать минут лошадку можно было считать чистой или по крайней мере почти чистой. Голубоватая кожа просвечивала сквозь спутанную мокрую шерсть, и только кое–где остались следы приклеившегося яичного желтка. Хозяйка отвела ло­шадь к дереву, вытерла ей спину пучками сухой травы и накрыла потником из мешко­вины. Затем степса протерла седло, я оседлал лошадь, затянул подпруги, а миссис Ибарра принялась приводить в порядок carga.

Бойцовый петух был мертв, но, как ни странно, было мало признаков того, что он придавлен лошадью. Миссис Ибарра взяла мачете, перерезала петуху шею и прито­рочила его к седлу так, чтобы кровь стекала на землю. Затем надела юбку, засунула обувь в одну из корзин, смахнула песок с локтей и, надев блузу, вскочила в седло.

― Vea[66], — сказал я униженным тоном, протягивал тощую пачку денег. — Я вино­ват в том, что яйца разбиты, а петух погиб.

― Que va[67]. Петуха все равно надо было зарезать, а яиц можно достать сколько угодно. Недостатка в яйцах биссы здесь не бывает, а до прихода стада зеленых оста­лось недолго. Ну а вы пойдете обратно?

Я сказал, что пойду дальше. По–видимому, я имел такой печальный вид, что она сказала:

― Здесь неподалеку, совсем близко, имеется сосаl[68], в которой вы найдете pipa[69]. Там очень тенисто. Если вы пройдете еще шесть миль, то увидите еще cocal, и там находится мой дом. Если вы туда доберетесь, то сегодня ночью я, вероятно, покажу вам canal, которая вылезет класть яйца в час прилива.

Я поблагодарил и сказал, что не смогу пройти так далеко. Покуда она не видела, я засунул деньги в корзинку, где лежала обувь.

― Я пойду раскапывать другое гнездо canal, — сказал я. — Мне не верится, чтобы в этом были яйца.

― Ай–ай! — воскликнула она. — Вы будете зря себя мучить. Черепаха снесла их здесь, именно тут! И вы не найдете гнезда, которое легче раскопать, чем это.

― Возможно! — ответил я. — Но здесь я больше рыть не стану. До скорой встречи.

Миссис Ибарра бросила на меня взгляд, в котором сквозило сострадание. Ударом пяток тронула лошадь, и та пошла вдоль полосы прибоя уверенным, семенящим ша­гом, которым она, вероятно, дойдет до самого Тортугеро. Потом миссис Ибарра обернулась и помахала рукой.

― Adios, pues[70], — крикнула она.

Маленькая дворняжка, увидев отъезжающую хозяйку помчалась вслед и заняла свое место впереди лошади.

Первый неожиданный порыв послеполуденного бриза как бы стер блеск воды и окрасил ее в черный цвет. Цокание копыт постепенно затихало вдали, и, когда оно замерло, осталось только журчание бегущей волны да прерывистый посвист крачки, скользившей и нырявшей в нарастающем потоке ветра.

Глава шестая

ЗАГАДОЧНАЯ ЛЯГУШКА

Карибы называют его Йере — местом, где летают колибри. Там есть озеро есте­ственного асфальта, и оттуда родом музыка шумового оркестра — стилбанда. Это последний остров на пути к югу, самый благодатный и беспредельно прекрасный сре­ди всех остальных.

Я ехал восточной, наветренной дорогой острова Тринидад в Токо, и для меня этот остров, таившийся в дымке утренней зари, был прежде всего родиной загадочной ля­гушки–псевдис. В то утро я радовался всему, что происходило в окружающем меня мире, и эта радость объяснялась вовсе не наступлением тропического дня, и не ду­мами о черепахе–батали, и не лежащими передо мной бескрайними берегами, на ко­торых эта черепаха встречается. Мое появление здесь объяснялось не здравым смыслом, а полупрофессиональным капризом. Морские черепахи были истинной причиной, которая занесла меня на Тринидад, а отличное побережье и места, где жили ловцы черепах, определяли мой маршрут и места остановок. Но не песчаные отмели, вдоль которых мне предстоял долгий путь, вселяли в меня надежду. Зага­дочная лягушка–псевдис — вот кем с самого утра были заняты мои мысли!

Я ехал в Токо, и легкий туман как бы заставлял маленький автомобиль «Остин-40» работать с перегрузкой. Воздух был пронизан запахами моря, ленивые утренние вол­ны не спеша карабкались на серые скалы, я чувствовал себя великолепно. Основной причиной моего хорошего настроения была перспектива увидеть загадочную лягуш­ку, легендарную псевдис, и услышать ее голос.

Мне издавна нравились лягушки. Я полюбил их еще задолго до того, как избрал профессию зоолога, но не узнал о них ничего нового с тех пор, как изменил своей давней привязанности. Мне нравится лягушачья манера смотреть, их внешний вид и особенно их обычай собираться теплыми ночами в сырых местах и распевать там песни о любви. Лягушачья ночная музыка прелестна: она полна оптимизма и скрыто­го смысла, на мой взгляд, она гораздо выразительнее пения птиц. Конечно, в песне многоголосого пересмешника значительно больше виртуозности, но, как мне расска­зывали, пересмешник поет на занятой им территории только для того, чтобы заявить другим самцам свое право на захваченную территорию. И как бы ни была благозвуч­на такая песня, ее подоплека слишком обыденная.

А лягушачий самец поет с целью привлечь и соблазнить самку. Самцы сидят у края пруда и, всяк на свой лад, квакают и насвистывают, гудят или орут, когда нечто та­инственное подсказывает им изнутри и извне, что наступило время для создания но­вых лягушек. На призыв самца откликается самка. Песня лягушки — призыв к под­держанию непрерываемого потока жизни.

Таково «философское» обоснование моей прихоти послушать песню лягушки–псевдис. Выражаясь точнее, я коллекционирую в голове лягушачьи песни точно так же, как иные люди собирают в альбом марки. А если говорить более откровенно, я заинтересован в псевдис потому, что эта забавная лягушка вызвала в стародавние времена у зоологов много волнений и упоминалась во всевозможных сенсационных доказательствах, включая и такие, в которых утверждалось, что лягушки — предше­ственники рыб, а не наоборот, как это уверенно считаем мы теперь.

Общеизвестно, что для лягушек характерно возвращение в водную среду, где они мечут икру. Икринки превращаются в головастиков, и они, если им будет сопутство­вать счастье, сделаются лягушками, которые выползут на сушу и вырастут до разме­ров значительно больших, чем головастики. Такова одна из главных особенностей земноводных. Конечно, бывают некоторые исключения, но большинство пород лягушек ведет себя именно так.

Загадочная лягушка–псевдис отходит от этих канонов по двум направлениям. Прежде всего подрастающая лягушка остается в воде и проводит жизнь среди голо­вастиков. Еще более примечательно, что вполне взрослая загадочная лягушка зна­чительно меньше по размерам, чем огромный большехвостый и пузатый головастик. Появившийся на свет лягушонок как бы переживает метаморфозу уменьшения и больше никогда не вырастает до величины головастика.

Конусообразное тело взрослой лягушки имеет в длину несколько более двух дюймов, у нее удобная для плавания заостренная голова, небольшие передние и мощные задние лапы, оканчивающиеся пальцами. Лапы снабжены длинным, отходя­щим вбок большим пальцем, которого не бывает ни у одного из обитающих в Новом Свете ее сородичей, и этим пальцем лягушка проталкивает в рот пищу или цепляет­ся за прутики и плавающие листья, когда ей нужно удержаться на поверхности воды или на дне.

Взрослая лягушка–псевдис похожа на ксенопуса — снабженную когтями афри­канскую водную лягушку, которую теперь часто называют «лягушкой беременности», так как ее используют в опытах при анализе беременности женщин.

Головастик лягушки–псевдис по внешнему виду напоминает знаменитого мекси­канского аксолотля, который принадлежит к саламандрам. Аксолотль достигает по­ловой зрелости еще в младенческом возрасте и размножается, будучи головастиком. Он дышит жабрами и никогда не выходит на сухую землю, окружающую родные во­доемы.

Посмотрев на головастика лягушки–псевдис, вы можете принять его за аксолотля, но тут вы ошибетесь. Так же как у аксолотля, у головастика этой лягушки не все лад­но с гипофизом, а может быть, со щитовидной железой. но возможно, одновременно и с тем и с другим. Однако за исключением огромного роста головастика у псевдис нет сходных черт с аксолотлем, и никогда не было замечено, чтобы головастик ля­гушки–псевдис достигал половой зрелости прежде, чем он сменит жабры на легкие и снабженный плавником хвост на мускулистые и приспособленные к плаванию лапы.

И вот этот огромный головастик маленькой лягушки- псевдис заставил натурали­стов прежних времен сделать вывод, что лягушка–псевдис образовалась непосред­ственно из икринки, а головастик — это взрослая форма животного. Отдельные нату­ралисты шли еще дальше и, будучи введены в заблуждение рыбообразными очерта­ниями головастика, его похожими на веер плавниками, а также свернутой спиралью кишкой, видневшейся сквозь стенки живота, как у рыбы–прилипалы, делали вывод, что на этой стадии лягушка превращается в рыбу.

Эта своеобразная ошибка послужила основанием для того, чтобы именовать ля­гушку Paradoxus[71]. Впоследствии, когда ошибка была исправлена, лягушка получила название «псевдис», что имеет уже более общий характер.

В 1880 году Самуэль Гарман написал статью, в которой кратко перечислил ошибки предшественников и объяснил, что у лягушки–псевдис нет ничего загадочного, кроме разве размеров ее головастика. С того времени многие натуралисты видели лягуш­ку–псевдис и восторгались ею, но удивительно мало описали ее образ жизни. Я без­успешно пытался отыскать материалы, касающиеся, например, особенностей ее размножения, не нашел и сведений о том, чем она питается, как мечет икру, каким образом икринка оплодотворяется и, что самое печальное, не обнаружил ни малей­шего намека на то, что она поет.

Лягушки лишь наполовину сухопутные существа, большинство из них должно воз­вращаться в воду, чтобы метать и оплодотворять икру, поэтому песня нужна им, она служит как бы сигналом, призывающим всю их братию к продолжению лягушачьего рода.

Но лягушки–псевдис, будь то самцы или самки, постоянно живут в воде, и они, когда приходит время, могут встречаться друг с другом без всякой необходимости в песнях, не предавая дело общественной огласке.

Однако очень может быть, что пение лягушек — древнейший звук у позвоночных. Лягушачьи предки квакали задолго до того, как наш род стал теплокровным, и с тех времен лягушки упорно цепляются за право на песню. Имеется всего лишь несколь­ко безгласных пород лягушек, обитающих в грохочущих потоках, где их голос не был бы слышен даже при умении петь. Во всех остальных случаях голос лягушке нужен, и потому они его сохраняют. Даже когтистые лягушки, ведущие полностью водный образ жизни, имеют подобие голоса.

Как я уже упоминал, лягушка–псевдис ведет образ жизни, сходный с когтистой ля­гушкой, и, хотя ни разу не спрашивал у знающих людей, убежден, что у нее есть го­лос, который мне и хотелось услышать.

В то самое утро, направляясь к юго–восточному берегу, где можно было кое‑что узнать о здешних черепахах, я упрямо поглядывал на карту в поисках поместья Сент–Анн в Майяро — именно там я мог встретить загадочную лягушку.

Прежде всего мне надо было найти Бернара де Вертейля, управляющего поме­стьем Сент–Анн. Бернар был внуком того Вертейля, который написал большую книгу о Тринидаде. Как мне рассказывали, Бернар де Вертейль был хорошим натурали­стом и обладал на редкость привлекательными чертами характера — он не успокаи­вался до тех пор, пока не будет удовлетворена просьба любого, даже самого беспо­койного и капризного человека, обратившегося к нему за помощью. Собираетесь ли вы изловить анаконду, застрелить агути или сфотографировать места, где алые иби­сы выводят птенцов, — все равно вы должны повидать мистера де Вертейля. Мне рассказали, что он особенно благосклонно относится к герпетологам, желающим изу­чать загадочную лягушку.

По этой причине я и намеревался засветло попасть в Сент–Анн, и поэтому поездка на восточное побережье для статистической переписи морских черепах была полна особого интереса.

Наветренное побережье между Матло и Гранд–Ривьер представляет цепь мысов, разделенных небольшими песчаными полукружиями бухт. Я останавливался и осмат­ривал эти маленькие песчаные полоски не столько в надежде обнаружить следы че­репах, сколько потому, что мне не под силу безразлично пройти мимо любого берега. А еще и потому, что в это спокойное утро было так приятно ходить по прекрасным чистеньким полукружиям, обрамленным темным лесом. Невысокие утесы бросали косые тени на узкие бухты, а рассыпавшиеся мелкие камни хрустели под ногами.

Как вы уже знаете, я шел в основном ради собственного удовольствия, однако в Сан–Суси я обнаружил много старых черепашьих следов — слишком больших для бисс, слишком узких и мелких для кожистых черепах, но вполне подходящих для зе­леных или логгерхедов. Я нашел два гнезда: одно затерялось среди следов людей и ослов, а другое было разрыто, и яйца из него похищены. Берега у начала бухт — плохие места для поисков черепашьих гнезд, но их очаровательное уединение не позволяет безразлично проехать мимо.

Добравшись до реки Шарк, я остановил машину возле моста и поставил ее на ши­рокой обочине дороги, ведущей к Матло, как раз на том самом месте, где предыду­щей ночью видел сверкающий глаз. Я вышел из машины и осмотрел место, которое при дневном свете выглядело совсем по–иному. Ущелье было более глубоким, чем казалось ночью при свете электрического фонаря, а расстояние до реки, продолжав­шей грохотать после вчерашнего дождя, еще больше.

Прошлой ночью я ехал по этой дороге, ливень близился к концу, и, сидя в машине, я услыхал грохот реки раньше, чем показался мост. Когда лучи моих фар осветили настил моста, я увидел возле перил светящийся маленький глаз, похожий на раска­ленный кусочек угля. Он горел красным светом, но слишком сильным для лягушки и чересчур слабым для крокодила, каймана или светлячка. Он не мог принадлежать пауку, так как был большим по размеру, в нем было мало теплоты, присущей глазу козодоя, и недостаточно желтого или зеленого цвета для глаза любого млекопитаю­щего. Вот все, что я мог увидеть при свете фар моего автомобиля.

Затормозив изо всей силы, я съехал на обочину. Погасив фары, достал пятибата­рейный охотничий фонарь. Под узким пучком света глаз засверкал по–новому. Но все же я никак не мог подобрать в памяти ни одного глаза, с которым его можно было сравнить. Усевшись рядом, я продолжал следить и размышлять, но вскоре об­наружил, что глаз движется. Как бы медленно он ни передвигался, я мог на расстоя­нии пятидесяти ярдов безошибочно определить, что он настойчиво пересекает мост. Но пересекает не в обычном смысле этого слова, как намеревался сделать я, то есть из конца в конец, а поперек — от одних перил к другим. Такое пересечение моста по­казалось мне странным, ибо опоры, под которыми в темноте ревела взбесившаяся от ливня река, были высокими.

Как бы ни было нелепо поведение непонятного существа, более всего меня огор­чала собственная неспособность определить, кому этот глаз принадлежит Сверка­ние глаз диких животных всегда меня привлекало, и умение их определять было од­ним из моих достижений.

Конечно, вы вправе считать это достижение небольшим, но ведь я никогда и не утверждал, что оно поднимает мой профессиональный или культурный уровень. И вместе с тем мне бывает очень не по себе, если я не могу узнать хозяина светящего­ся глаза или в крайнем случае определить его таксономическую категорию.

Итак, загадочный глаз на мосту бросал мне вызов, и я сидел, мучительно и бес­плодно размышляя о том, что он не подходит ни под какую область моих знаний или воображения. Трудность усложнялась расстоянием, которое было слишком велико, чтобы судить, насколько светящаяся точка поднята над уровнем настила моста. Не­льзя было понять, какова высота туловища животного — дюйм или ярд; но, даже узнав это, нельзя было найти ответ, так как для него не было обоснований. Суще­ство, которому принадлежал глаз, было лишено отличительных признаков и находи­лось вне своей обычной среды.

В негодовании я прекратил размышления и, тщательно -нацелив луч фонаря на мерцающий огонек, направился к мосту, чтобы выяснить причину моего конфуза. Подойдя вплотную, настолько близко, что мог прикоснуться к светящемуся глазу, я обнаружил, что он принадлежит креветке.

Теперь вы понимаете, насколько все было вопреки рассудку и не по правилам! Я видел сотни глаз креветок разных пород, но они всегда находились под водой. Там они тоже светились, но слабо и нежно; да и окружающая среда позволяла предпола­гать, что перед вами креветка. Мне доводилось ловить креветок, похожих на эту (это была, по всей вероятности, пильчатая креветка), но они всегда были декоративно прикрыты чистой водой. Никогда я не видел их двигающимися в сторону моря по зыбким устоям моста, перекинутого через бегущий с гор поток пресной воды. И ни разу я не встречал креветку, разгуливающую по мосту под прямым углом к дорожно­му движению. Говоря по правде, здесь нет дорожного движения, но если бы оно и было, то шло бы под прямым углом. Я выжал из себя все доводы в собственное оправдание, и, хотя мне стало чуть легче, все же почувствовал себя уязвленным.

Как я теперь представляю, мне следовало тогда поймать креветку и засунуть к ля­гушкам в мешок, привязанный к поясу. Тогда можно было бы точно сказать, к какому виду она относилась и даже к какой разновидности. Но я не прикоснулся к ней и могу лишь сообщить, что это была жирная, цилиндрической формы, коротконогая и очень мясистая пресноводная креветка, обитаю- щая в прозрачных потоках повсеместно у берегов Карибского моря. Такие креветки — одно из моих любимых блюд, и, право, давно надо было бы узнать их название у специалистов по ракообразным.

Мне приходилось ловить их разными способами в реках Гондураса, Никарагуа и Панамы; ловил похожих на них и на Ямайке; заказывал в Гаване у «Ла–Сарагонаса», где их подают по шесть штук на оригинальном резном деревянном блюде, сваренны­ми докрасна, соблазнительно очищенными наполовину от панцирей, уложенными на листья кресс–салата и украшенными на русский лад. Надо снять с них добрую часть украшений, полить соком мелкого круглого лимона, посыпать свежемолотым черным перцем так, чтобы затушевать красный цвет, запастись кубинским хлебом метровой длины и литром светлого немецкого пива и… поверьте, жизнь покажется вам чудес­ной. Мясо креветки напоминает по вкусу омара; во Флориде они не встречаются, и, право, стоит ради них совершить поездку вдоль берегов Карибского моря.

Вот все, что я могу вам поведать. Конечно, это не определяет, к какому виду при­надлежала ползущая по мосту креветка. Но в ту ночь я не задумывался над ее точ­ным наименованием, а тем более над тем, насколько она вкусна. Я думал только о том, как она сумела залезть на скользкий настил моста, переброшенного на высоте сорока футов над яростной рекой, и куда теперь держит путь. И так как было ясно, что не смогу узнать, как она сюда влезла и откуда пришла, оставалось только наблю­дать, куда она стремилась.

Опершись на перила моста, я выключил фонарь и, стоя в темноте, ожидал. Через каждые несколько минут на мгновение включал свет и видел, что креветка ползет вперед с достаточной для нее быстротой и на редкость прямо к противоположному краю моста, до которого оставалось не более фута. Спустя некоторое время увидел, что она достигла края и неподвижно замерла над пропастью, как бы советуясь со своими тропизмами или набираясь храбрости.

Чтобы стать свидетелем развязки, я быстро пересек дорогу и, прежде чем успел подойти, увидел, что креветка сделала несколько конвульсивных движений лапами и сбросила свое маленькое туловище в черную пропасть. Подойдя к перилам моста, я направил луч фонаря в глубину клокочущей стремнины и не обнаружил ни малейше­го следа в том месте, где белоснежный поток сомкнулся над своим блудным дети­щем. Погруженный в размышления, я вернулся к автомашине, осторожно выбрался на дорогу и поехал домой спать.

На следующее утро, по пути в Токо, затаив слабую надежду увидеть эту креветку, я остановился возле моста, думая, что при дневном свете смогу легче разобраться в причинах последовательности ее действий или, по крайней мере, понять, как она ухитрилась взобраться на мост. Я ходил взад и вперед, осматривал опоры, быки и крепления моста, но не обнаружил ничего такого, что пояснило бы загадку. Я рассматривал прыгающий внизу поток, размышлял и строил предположения до тех пор, покуда они не превратились в бессмыслицу. Затем вернулся к автомашине и поехал по направлению к Гранд–Ривьер, раздраженный, более чем вы можете вооб­разить, чудовищной нетипичностью поведения беспозвоночного существа.

Вскоре увидел сквозь стволы деревьев белую полосу песка, остановил автомаши­ну, перешел вброд через ручей, протекавший между дорогой и берегом, и неожидан­но обнаружил свежие, глубоко вдавленные следы черепахи. Вершина следов нахо­дилась в сорока футах от линии, достигаемой средней приливной волной, там, где кончаются заросли ипомеи.

Не было нужды прибегать к помощи мерной рулетки, чтобы убедиться, что следы слишком широки для логгерхеда или зеленой черепахи. Расположение гнезда и не­одинаковая длина входного и выходного следов свидетельствовали о том, что гнездо устраивалось в момент наибольшей высоты прилива.

Не существует сведений о гнездовании кожистых черепах на берегах Тринидада. И вообще очень мало опубликовано достоверных отчетов о гнездовании морских чере­пах на берегах Карибского моря. Когда несколько лет назад я писал книгу о че­репахах и собирал для нее материалы, то после самых добросовестных розысков обнаружил всего лишь два документированных сообщения о гнездовании черепах в американских водах. Одно из них было старым отчетом, касающимся острова Ямайка, а другое — заметками Росса Алена о его последних наблюдениях на Фла­глер–Бич во Флориде. Конечно, я и раньше готов был биться об заклад, что кожи­стые черепахи гнездуются на берегах Тринидада, но вот теперь убедился оконча­тельно.

Как вам известно из главы «Черное взморье», раскопка гнезда кожистой черепахи — трудная штука, даже если вы точно знаете, где оно расположено. На этот раз я располагал пятифутовой тягой от старого автомобильного тормоза, имевшей Т–об­разную форму, что позволяло легко вгонять стержень в песок. Пожалуй, это лучший щуп, которым можно пользоваться при поисках черепашьих гнезд.

Я обследовал клочок берега, где соединялись оба следа. Черепаха, маскируя ме­сто кладки, утрамбовала небольшой участок длиной всего лишь пять–шесть футов. Я наугад выбрал место, воткнул острие щупа и вогнал его в песок. Стальной стер­жень как бы нехотя вошел на несколько футов, а затем скользнул и легко опустился на глубину еще двух футов. Когда я вытащил щуп, его конец оказался измазанным содержимым черепашьего яйца и облеплен песком.

Отложив щуп в сторону, я взял лопату и принялся копать. Верхнее яйцо лежало на глубине трех футов, но мне показалось, что оно лежит значительно глубже, так как прошло довольно много времени, пока удалось до него добраться. Копая медленно и осторожно, я пытался получить правильный разрез гнезда, чтобы провести замеры вырытой черепахой ямы. Но расстояние между стенками ямы и ее содержимым было чересчур маленьким, и мне пришлось отказаться от своего замысла.

Докопавшись до конца кладки, я вытащил пятьдесят яиц, разложил их по порядку и размеру и отобрал несколько штук, которые хотел унести с собой.

Выкопанные яйца напоминали теннисные мячи (кстати говоря, яйца логгерхедов похожи на шары для гольфа), средний размер их составлял несколько более двух дюймов, то есть был таким же, как у тихоокеанских кожистых черепах и у тех, кото­рых Росс Ален изучал во Флориде. Размер яиц был достаточным доказательством того, что они снесены кожистой черепахой, но в этой кладке была еще одна убеди­тельная особенность, которую давно заметили люди, находившие кладки яиц кожи­стых черепах на берегах Тихого и Индийского океанов. Как я только что сказал, все яйца имели в диаметре около двух дюймов, но поверх кладки лежало несколько кро­шечных шариков, и самый маленький был не больше тех, что применяются в детских играх. Размер их колебался от диаметра кончика пальца до мексиканской монеты в пять песо. Шарики не содержали желтка, скорлупки были заполнены одним белком. Это выглядело так, как будто у черепахи остался лишний белок, и, вместо того чтобы его выбросить, она изготовила для своих детей несколько никчемных, лишенных желтка яиц и положила их рядом с остальными. Так иногда поступают хозяйки при выпечке печенья.

К тому времени, как я закончил измерения и любование яйцами, утренняя дымка исчезла и стало достаточно светло, чтобы сфотографировать яйца и расположение гнезда. Я сложил яйца в яму, зарыл ее, собрал мое имущество, перешел вброд через ручей и направился к автомашине.

В Токо я сделал остановку, чтобы поговорить с человеком по имени Халдер, поль­зовавшимся репутацией знатока черепах. Его познания основывались на практике, он знал о черепахе–батали и подтвердил все, что мне о ней рассказывали рыбаки, включая и тот факт, что эта черепаха не появляется на берегу для кладки яиц. Как и все ловцы черепах, с которыми я беседовал на островах Тринидад и Тобаго, он именовал кожистую черепаху «оринук» и подобно остальным считал, что она при­плывает к островам из дельты реки Ориноко.

Я спросил, почему он так думает, ведь кожистая черепаха — хороший пловец и мо­жет запросто добираться до теплых морей, расположенных в различных уголках зем­ного шара. Вряд ли можно называть кожистую черепаху по имени пресноводной реки, даже столь грозной, как Ориноко.

Все это я высказал мистеру Халдеру, однако он ответил, что, возможно, я и прав, но он полагает, что все здешние кожистые черепахи попадают на Тринидад из реки Ориноко. В мае — июне в северо–восточной части континента Южной Америки начи­нается сезон дождей; уровень воды в реках поднимается, половодье затопляет бере­га, унося с собой рухнувшие деревья, кучи отработанного сахарного тростника и це­лые плавучие острова гиацинтов. Из устья Ориноко основная масса речного паводка устремляется на запад, попадает в залив Пария, оставляя на его южном побережье большую часть хлама, принесенного водой с материка. Но приток воды из широко разветвленного устья Ориноко настолько мощный, что он соединяется с океанским течением, идущим к западу от берегов Африки, и, омывая Тринидад, выбрасывает на его берега всякую всячину.

Именно в это время, в мае — июне, появляются кожистые черепахи, и в этом за­ключается причина утверждений, что их приносит течение реки Ориноко. Вот почему на Тринидаде кожистую черепаху называют «оринук».

Не знаю, как велико влияние половодья реки Ориноко на появление черепах возле острова Тринидад. Насколько я могу предположить, кожистые черепахи появляются, иногда даже в изобилии, возле речной дельты, и сезонный разлив пресной воды мо­жет разогнать их в разные стороны. Однако я не верю, что в устье реки Ориноко ко­жистых черепах больше, чем в любом другом месте. Гораздо разумнее объяснить появление черепах на Тринидаде и одновременно происходящий разлив реки совпа­дением сроков кладки яиц с сезоном дождей в северо–восточной части Южной Аме­рики.

В Коста–Рике кожистые черепахи начинают кладку яиц в мае, значительно раньше других пород, и заканчивают ее в конце июня. Поэтому я убежден, что появление че­репах в мае — июне у берегов Тринидада и Тобаго, то есть в то время, когда к этим берегам приближаются пресные волы, простое совпадение. Вместе с тем именно в это время сюда переплывают и южноамериканские животные, уносимые течением с Ориноко.

Обитающая в южноамериканских реках большая пресноводная со свернутой набок шеей черепаха подокнемис время от времени появляется на берегах Тринидада. Очень может быть, что предположение о появлении с материка огромной и необыч­ной по внешности кожистой черепахи возникло благодаря спорадическим появлени­ям здесь тоже большой и тоже странно выглядевшей черепахи подокнемис, которая, бесспорно, попадает сюда с материка.

Нет ничего удивительного в том, что животный и растительный мир Тринидада схо­ден с южноамериканским. Предполагают, что нынешние флора и фауна появились здесь во времена, когда этот остров составлял с материком одно целое. Кроме того, стоит лишь увидеть, что несет с собой вода в июне, чтобы понять, с каких древних времен идет непрерывное переселение сюда венесуэльской фауны и флоры. И дело не только в незначительной отдаленности острова от материка (самая узкая часть пролива Бока‑де–ла–Сьерпе не превышает нескольких миль), но и в том, что здесь устойчивый мощный разлив рек. Речные воды уменьшают соленость морской воды и тем самым способствуют выживанию живых существ, непрерывный поток которых плывет вместе с бревнами или кучами отработанного сахарного тростника.

Помимо рассказов о пресноводной черепахе подокнемис, я слышал о различных ящерицах и змеях, а один рыбак говорил мне, что нашел однажды среди плавника южноамериканского енота, который питается крабами, а также маленькую мокрую и голодную обезьянку. Большинство невольных переселенцев гибнет на берегу или в прибрежных зарослях, а некоторые проводят жизнь в одиночестве, не находя себе пары, и не могут прочно обосноваться на захваченном плацдарме. Но на протяжении веков шансы для успешной колонизации были достаточно велики, а потому остров Тринидад с биологической точки зрения считается куском, отрезанным от Венесуэлы. Однако, несмотря ни на что, я сомневаюсь, что кожистые черепахи приплывают из устья реки Ориноко.

Часть своего скептицизма я скрыл от мистера Халлера, и мы расстались самым лучшим образом. Он обещал отправить первую пойманную черепаху–батали в Рыбо­ловное управление в Порт–оф–Спейн, а оттуда ее должны переслать во Фло­риду.

Я поехал обратно в Токо по главному шоссе — той самой дороге, по которой при­был сюда три дня назад, — миновал Морне–Кабрите, пересек реку Томпире и нена­долго задержался в Матура, где безуспешно пытался повидать одного ловца чере­пах.

Когда подъезжаешь к Сангре–Гранде с северо–восточной стороны, то на протяже­нии нескольких миль дорога проходит через лес мора, столь характерный для Трини­дада. Этот участок леса — второй по величине из нескольких лесных участков такого рода. Если вы, безразлично по каким причинам, любите лес, то такие полосы леса мора явятся для вас едва ли не лучшим зрелищем на острове Тринидад.

Как вы, вероятно, знаете, одно из наиболее удивительных свойств обычного широ­колистного и вечнозеленого тропического леса, произрастающего в районах, где го­довые осадки превышают 100 дюймов в год, — огромное количество различных по­род деревьев. На каждом акре старого леса можно увидеть десятки самых разных больших деревьев, и очень редко создается впечатление, что в результате борьбы за свет и пространство какая‑нибудь одна порода стала преобладающей. Однако поня­тие о «преобладании», в том смысле, как бук, клен, дуб и орешник «преобладают» в лесах восточной части Соединенных Штатов или как магнолия, лавролистный дуб, бук и граб в рощах северной части Флориды, может быть применимо к смешанным лесам тропических низин лишь в порядке относительной статистики.

Вопрос о том, почему во влажных тропических лесах встречается такое разнообра­зие пород деревьев, которые выполняют сходным образом одни и те же функции, растут в одних и тех же местах, соперничают между собой в получении питательных веществ, этот вопрос до сих пор не получил, по крайней мере с моей точки зрения, удовлетворительного объяснения. И вместе с тем наличие многих пород характерно для всех широколистных вечнозеленых лесов во всем мире тропиков. Характерно, но не неизменно. Иногда разнопородный лес, несмотря на однородность почвы, как бы дает преимущество одной породе деревьев. В таких «однопородных» лесах на долю какой‑нибудь одной породы приходится 80—90 процентов из числа больших деревьев. Она преобладает и среди молодняка, создавая густую заросль из моло­дых деревьев и сплошной ковер сеянцев.

Именно таким является замечательный лес мора на Тринидаде.

Дерево, о котором идет речь, называется «mora excelsa». Единичные экземпляры его встречаются во влажных лесах северной части Южной Америки, особенно в Гвиане, но нигде, кроме Тринидада, оно не образует однопородного леса, даже само­го небольшого размера.

Когда вы вступаете в нетронутый участок Тринидаде кого леса мора и идете по ма­лозаметной и разумно проложенной тропе, у вас создается то же впечатление, что и при посещении разнопородного леса на материке. Конечно, существует некоторое различие, которое может заметить лишь эколог, но для вас оно едва уловимо и не меняет общего ощущения. В таком лесу увидишь все растительные формы и все пути, по которым движется жизнь здешних растений. Здесь встретишь зеленые рас­тения, которые питаются самостоятельно и, таким образом, пользуются единственной формой независимости, существующей в растительном мире. Вам по­падутся сапрофиты и паразиты, питающиеся за счет других деревьев. Тут увидишь деревья, кустарники и травы, «стоящие на своих собственных ногах», но наряду с ними и тех, которые зависят от других растений и используют их для того, чтобы под­няться вверх в борьбе за световой паек. К таким растениям относятся высокорасту­щие эпифиты, лозы, лианы, которые не могут опереться на собственные ноги.

Сначала эти душители, подобно виноградным лозам, просят только поддержки; они потихоньку обнимают хозяев, затем душат и давят их; обвивая мертвые и сгнив­шие тела, они сохраняют их прежние очертания.

Здесь вы обнаружите распределение составных элементов леса по ярусам, что яв­ляется характерным признаком тропического леса. Деление на ярусы проявляется здесь более четко, чем в широколистных континентальных лесах. Кроны деревьев образуют три яруса. В отличие от разнопородных тропических лесов тринидадской равнины, в которых верхний ярус похож на рваный ковер и отдельные деревья–ги­ганты возвышаются над всеми остальными, в лесу мора верхний ярус — ровный. Когда смотришь на него сверху видишь широкое, высотой в полтораста футов плато из лиственного орнамента — волнующее море листвы, зеленой в период зрелости и золотисто–коричневой во время распускания почек. Пролетая на самолете из Порт–оф–Спейна к острову Тобаго, вы можете увидеть, как в отдельных местах леса мора стоят вплотную с разнопородным лесом и как четко отличается плавно–волнистая поверхность лесов мора от изломанной поверхности, образуемой другими лесами. Когда находишься внутри леса, крыша свода смыкается над головой на высоте вось­мидесяти футов и под ней царит вечный мрак. Эти вечные сумерки и являются основной причиной гибели всех других порол деревьев и выживания только дере­вьев мора.

Дерево мора в изобилии плодоносит большими и тяжелыми, по форме напоминаю­щими бобы семенами, которые отличаются необычайно большой способ­ностью прорастания. Сеянцы быстро находят себе место, пускают корни в темных тайниках и вскоре образуют полчища молодых деревьев, стоящих наготове, чтобы броситься в первую брешь, образовавшуюся в строю старшего поколения. По сло­вам тринидадских лесников, никакие другие семена деревьев, растущих на здешних равнинах, не в состоянии укорениться, расти и соперничать в сумерках леса мора. Таким образом, создается однопородное общество, заселяющее только своими соро­дичами места, которые образуются при гибели кого‑либо из старших членов, и сохраняющее в неприкосновенности свою территорию до тех пор, пока климатиче­ские или орографические причины не внесут изменений в первоначальное состояние местности или пока в нее с топором и огнем не вторгнется человек.

Вы, конечно, уже могли забежать вперед и поинтересоваться, почему все равнины Тринидада не захвачены лесами мора?

Экологи, изучающие природу взаимоотношений между лесами, состоящими из де­ревьев мора и разнопородными лесами, говорят то, что вы и ожидали от них услы­шать: идет медленное, неуклонное отступание разнопородного леса перед убий­ственной тенью наступающего леса мора.

Почему же, совершенно справедливо зададите вы вопрос, здесь еще остались другие породы деревьев? Разве мора новое, недавно появившееся здесь и недавно получившее преимущество агрессивное растение?

На такой вопрос нетрудно ответить. Конечно, мора не является чем‑то совершенно новым, но если оперировать масштабами геологического порядка, то для Тринидада мора — недавний пришелец. Сравнительно не так давно, в последний период плей­стоцена, быть может, 75—100 тысяч лет назад, еще до того, как в результате движе­ний земной коры создался этот остров, Тринидад был частью древнего южноамери­канского побережья, представлявшего собой заросшие травой равнины, называемые льяносами. Льяносы простирались до самых подножий северной горной гряды. И в то время, когда связь с материком прекратилась, Тринидад, по–видимому, был покрыт сплошными льяносами. Потом наступили климатические изменения, способствовавшие произрастанию лесов, и первым типом леса, возникшим на месте льяносов, был широко распространенный на континенте разнопородный вечнозеле­ный лес.

Для дерева мора потребовался более длительный срок. Его семена слишком тяже­лы, чтобы их мог далеко отнести ветер, и никакая птица не может утащить их с собой. Семена мора всегда прорастали в месте падения — у подножия родительско­го дерева. Дерево не могло рассчитывать на то, чтобы его отпрыски были отнесены подальше от широко раскинутых родительских ветвей, разве только на ураганы или на индейцев, перерабатывавших семена в муку. Таким образом, каждое новое поко­ление дерева мора передвигалось всего лишь на несколько футов в сторону’. Было подсчитано, что этим деревьям понадобилось шестьдесят тысяч лет, чтобы про­двинуться от ближайшего к материку берега Тринидада, куда семена могли быть за­несены течением, до той крайней линии, которой деревья сейчас достигли. Может быть, равнины Тринидада не превратились в сплошной лес мора и потому, что слиш­ком мал был промежуток времени, прошедший с той поры, как способствующие произрастанию лесов климатические условия сменили прежний климат саванны пе­риода плейстоцена.

Я подолгу бродил в сумрачной прохладе лесов мора, рассматривал очертания и особенности его необычайной флоры и интересовался, насколько сильно ощущает животный мир разницу между местом, где преобладает одна порода деревьев, и раз­нопородным, смешанным лесом. Несмотря на сходство этих лесов, условия жизни в них и добыча пропитания должны быть совсем разными. Жалко, что так мало сказа­но обо всем этом в журнальных статьях, но я надеюсь, что этот вопрос будет осве­щен раньше, чем леса мора подвергнутся полному уничтожению.

Я приехал в Сангре–Гранде и, потолковав на перекрестках с жителями, осведо­мился, где дорога под названием Истерн–Мейн–Роуд. Мне объяснили, и я сразу свернул на нее.

Проехав Сангре–Гранде, довольно долго ехал на юго- восток через деревни, в ко­торых проживало много индейцев, миновал Верхнюю Мансанилью и, проехав шесть миль, снова очутился на берегу, несколько южнее бухты Мансанилья, как раз напро­тив Разбойничьего холма, и вскоре подъехал к северной оконечности кокосника.

Кокосником здесь называется двенадцатимильная полоса кокосовых зарослей. Они начали произрастать полтораста лет назад, когда тут разбилось судно, гружен­ное кокосовыми орехами. Кокосник тянется вдоль прямого и низкого берега, от Ман­санильи до мыса Рейдикс, и занимает узкую полосу суши между большим болотом Нарива и океаном. Дорога проходит среди кокосовых пальм прямо над берегом. Вода здесь кажется темной, и это изменение окраски я приписываю притоку вод из реки Ориноко. Доказательством примеси этих вод служат проплывающие вдоль бе­рега обломки плавника и вороха желтых гиацинтов. Почти повсюду сквозь пальмо­вую поросль виднеются берег и океан, и, несмотря на темную окраску воды, вид здесь чудесный.

Таким же чудесным было и мое пребывание в этом месте. Проехав небольшое расстояние, я заметил группу в десять — двенадцать человек, стоявших на берегу и смотревших на песок чуть выше полосы прибоя. Люди находились в каком‑то стран­ном возбуждении; это заставило меня замедлить ход машины и поинтересоваться, что там происходит. Один из участников сборища вдруг размахнулся и что‑то швыр­нул в то место, куда все смотрели. Затем он подбежал к краю рощи, набрал ореховой скорлупы и палок и опрометью побежал обратно.

Я не пытаюсь уверить вас в том, что сочетание обстоятельств и увиденных мною поступков людей на берегу вызвали у меня представление о змее. Но что‑то в этом духе было, и даже наверняка. А может быть, я интуитивно ощутил присутствие змеи.

Если бы вам нужно было настраивать все ваши чувства на поиски змей, как это на протяжении длительного времени приходилось делать мне, вы приобрели бы такой навык, который неопытным людям кажется граничащим с чем‑то сверхъестествен­ным. Вы научились бы отличать на дороге змею от извилистого обрывка шины, раз­личать детали окраски, вида и формы, в долю секунды определять породу, в то вре­мя как неопытный человек продолжал бы твердить, что перед вами всего лишь, ска­жем, апельсиновая корка или дохлый кот.

Так создаются свойственные профессиональные тонкости понимания. И если бы вам пришлось искать на дорогах змей, живых или мертвых, днем или ночью, не спе­ша при хорошей погоде или на бегу в дождливую, да к тому же в течение многих и многих лет, — у вас выработались бы такие рефлексы, о которых вы и не мечтали.

Опытный охотник за змеями может в одно мгновение определить признаки, харак­терные для сборища людей, пытающихся убить змею. Быстро соображая, как прийти на помощь предмету моих постоянных исканий, я безошибочно узнаю поведение лю­дей, встретившихся со змеей. Я способен сразу понять значение направленного кни­зу взгляда, наполовину нападающее, наполовину отпрянувшее положение фигуры; поиски по сторонам палки или какого‑нибудь иного метательного снаряда; замахнув­шуюся руку; сдерживание детей и отшвыривание собак; глупое поведение даже наи­более разумных мужчин. А если подойти достаточно близко, можно увидеть лица, от­ражающие вековую обиду и возмущение тем, что лишенные ног, длинные и извиваю­щиеся существа почему‑то имеют право на жизнь на этой чудесной земле.

Впрочем, ничего особенного в моих познаниях нет. Умение распознавать марки и модели мелькающих мимо автомашин гораздо более загадочно.

Вызывающий вид стоявшей на берегу группы тринидадцев заставил меня медлен­но съехать на обочину, выйти и посмотреть, на что же эти люди смотрят. Я увидел молодого человека — он бежал за каким‑нибудь предметом, пригодным в качестве метательного снаряда, — и спросил у него, чем все так встревожены. «Там змея», — ответил он. Его ответ взволновал меня и в то же время удивил. Как могла появиться змея на берегу? «Что это за змея?» — спросил я. «Она из тех, которых вместе со всяким хламом заносит сюда течением с континента, — ответил он. — Чаше всего змеи попадают на южную оконечность острова, но ежегодно несколько штук заносит и сюда. Укус этих змей смертелен, и поэтому здесь купаться опасно».

Появление змеи делает всех людей братьями, и я, будучи уверенным, что мое уча­стие вполне уместно, поспешно спустился вниз. Растолкав зевак, я увидел малень­кую толстую змею, пытавшуюся укрыться в куче выброшенных волной гиацинтов. Ка­кой‑то мужчина гибким бамбуковым шестом удерживал змею на открытом месте, где ее бомбардировали кокосовыми орехами. У меня было достаточно времени, чтобы определить, что это гидропс — совершенно безвредная водяная змея, широко рас­пространенная в недалеких отсюда низменноcтях Южной Америки. Но прежде чем я успел схватить ее, какая‑то неистовая собачонка вырвалась из рук хозяйки, схватила змею и отбросила ее футов на пятнадцать в воду.

Быстро скинув обувь, я засучил брюки и стал ждать, когда прибой выбросит жертву на мелководье. Однако этого не случилось. Войдя в воду, я осмотрел дно в том ме­сте, куда, по моим расчетам, могла упасть змея, а собачонка шлепала за мной, пыта­ясь помочь. Змея так и не появилась, вероятно, собака убила ее сразу Сгнившие ли­стья джунглей окрашивали воду в цвет чая, и на дне ничего нельзя было увидеть.

Я и теперь уверен, что это был гидропс, хотя нигде не мог обнаружить упоминания о том, что Тринидад относится к району распространения этой породы змей.

Выйдя из воды, я сразу заметил, что люди смотрят на меня настороженно. Види­мо, отношение к змее и мои босые ноги заставили их отнестись ко мне с недо­верием.

Я начал объяснять, что такая змея совершенно безвредна, но они стали смотреть еще подозрительнее. Тогда я надел ботинки и вернулся к автомашине.

Я проехал еще около двух миль. Несколько раз останавливался, чтобы поймать перебегавших дорогу ящериц. Это были большие, быстрые и осторожные ящерицы, уползавшие слишком далеко от моей рогатки, которую я заряжал дробью десятого номера.

Я ехал дальше и дальше, пока наконец перестали встречаться автомашины, и то­гда начал подыскивать место для привала. Не встретив на протяжении целой мили ни души, подъехал к дороге, ведущей к берегу, свернул в кокосовую рощу и проехал до опушки, примыкавшей к морю. Это было чудесное место: бескрайний, уходящий вдаль, заросший пальмами берег, отделенный от моря полосой белого песка.

Выйдя из машины, достал ящик с припасами и занялся приготовлением завтрака. В моих запасах было несколько /шинных желтых плодов индийского манго, фляга с водой, лимонный сок, барбадосский ром и термос с кофе. Все вместе взятое сдела­ло завтрак отличным, по крайней мере на мой взгляд. Если к этому добавить легкий бриз и тень под кокосовыми пальмами да еще вид на простирающийся до горизонта разлив вод Ориноко, то можно считать мой завтрак просто великолепным.

Пока я завтракал, время придвинулось к полудню. Уложив все на место, я достал шляпу, спасавшую от лучей солнца, палку–щуп, футляр с фотоаппаратом, кронцир­куль, стальную рулетку и отправился бродить по берегу. Кругом не было ни души; ни звука не раздавалось над волнами. Было безразлично, в какую сторону направиться, но я пошел к югу, так как последние люди, которых видел в пути, находились север­нее.

Быстро обретя темп шага, которым обычно хожу по берегу, я принялся искать че­репашьи следы в полосе сухого песка. Не успел пройти и сотню ярдов, как услышал позади себя треск сухой пальмы. Повернувшись, увидел молодого негра–велосипе­диста, выехавшего на берег из пальмовой рощи. Он приблизился ко мне, остановил­ся и вежливо сказал:

― Это стоит два шиллинга, сэр!

― Чего два? — спросил я.

― Шиллинга… Два шиллинга. Плата за стоянку автомобиля, сэр.

― Плата за стоянку! — вскричал я. — Какая здесь может быть плата? Моя автома­шина стоит вон там, в кокосовой заросли, которая тянется, быть может, на десятки миль. Кто здесь вправе брать плату за стоянку?

― Вы поставили машину на купальном пляже, сэр. Весь этот участок, начиная от Мансанильи, считается купальным пляжем. Я — здешний сторож. Плата за стоянку — два шиллинга.

Достав из кармана полкроны, я подал ему; а он дал шесть пенсов сдачи и мятый билет в придачу, на котором значилось: «Стоянка — два шиллинга».

Не успел я отойти, как парень спросил, что я ищу. Выслушав мой ответ, он сказал, что черепахи редко устраивают гнезда вдоль кокосовой заросли — весенние разли­вы затопляют край рощи, а корни деревьев, удерживая песок, образуют крутой об­рыв берега.

Продолжая чувствовать себя обиженным, я не намеревался удостаивать этого че­ловека своим расположением, однако высказанное им соображение о том, что по­росший кокосовыми пальмами берег — плохое место для размножения черепах, было своеобразным возмещением понесенного мною убытка. Да, он прав: черепахи и кокосовые пальмы несовместимы. Но в этом суждении есть любопытная сторона — ведь на протяжении многих веков и те и другие являлись обитателями тропическо­го побережья. И вот теперь распространение кокосовой пальмы на берегах Кариб­ского моря, принявшее огромные размеры за минувшие триста и в особенно­сти за последние сто лет, способствовало резкому сокращению территории, пригод­ной для гнездования черепах. На геологически стабильном или плавно поднимаю­щемся со стороны моря береге кокосовые рощи не могут быть помехой для черепах. Но на сильно размываемом побережье массы сплетенных между собой корней и плавающие обломки кокосовых пальм создают для них отпугивающую преграду. Хо­рошо известно, что черепахи боятся плавникового леса, водорослей и скорлупы ко­косовых орехов и, конечно, не в состоянии карабкаться на крутые, размываемые прибоем и оплетенные корнями кокосовых пальм берега, а тем более устраивать на них гнезда.

Молодой неф не оставлял меня и продолжал говорить. Он сослался на закон, вос­прещающий трогать черепашьи гнезда. Я ответил, что отлично знаю закон и яиц тро­гать не собираюсь, а только хочу их измерить. Кроме того, у меня есть соответствую­щее разрешение.

Я направился дальше, а страж уселся на берегу, вынул бумажный сверток и при­нялся завтракать. Пройдя всего лишь двадцать — тридцать шагов, я увидел след че­репахи, по–видимому биссы. Отпечатки вели от моря круто вверх по берегу, сворачи­вали к югу и затем шли вдоль сплетения корней. Создавалось впечатление, что чере­паха искала в отвесной преграде самое низкое место. Я прошел по этому следу при­мерно шестьдесят — семьдесят ярдов и вдруг увидел, что он поворачивает в сторо­ну моря. Я подумал: либо черепаха, не сумев вскарабкаться на обрывистый берег, с отчаяния устроила гнездо у его подножия, либо я прозевал место гнездования.

Я вторично проверил след и у основания небольшого обрыва на гладком песке об­наружил несколько следов, которые свидетельствовали о том, что черепаха пыта­лась вскарабкаться на не заливаемую водой местность. Но на высокой части обры­вистого берега не было ни единого следа, ведущего в глубь зарослей. Я уже был го­тов сделать вывод, что бедная черепаха, переполненная яйцами и убитая горем, ушла вновь в море, но тут обнаружил большой беспорядок в том месте, где крутой берег нависает над отмелью. Я принялся прощупывать это место палкой: она легко вошла в грунт, гораздо легче, чем в обычный, намытый волной песок. Я вытащил палку, на ее конце виднелся яичный желток. Отчаявшаяся черепаха снесла яйца в песок, заливаемый прибоем, где они должны были неминуемо погибнуть.

Мне приходилось видеть всякие черепашьи гнезда; я встречал их сотни раз и в са­мых различных местах, но до описываемого случая только однажды обнаружил гнез­до в полосе прибоя. В тот раз, по–видимому, рассвет повлиял на инстинкт тихо­океанской ридлеи и заставил ее отложить яйца на заливаемой приливом отмели в заливе Фонсека. На этот раз стена переплетенных корней кокосовых пальм застави­ла дикое животное, вся жизнь и продолжение рода которого зависят только от без­ошибочности действий, поступить так неправильно.

Я выкопал яйца, измерил и сфотографировал их рядом с гнездом. Всего было 174 яйца, каждое имело около полутора дюймов в диаметре. Среди них не нашлось бо­лее мелких яичек, которые встречаются обычно в кладках кожистой черепахи. К мое­му удивлению, у нескольких была овальная форма. Принято утверждать, что яйца морских черепах имеют форму шара и большинство из них на ничтожную долю от­клоняется от идеального сферического очертания. В этой кладке я нашел семь про­долговатых яиц, напоминавших утиные. С тех пор я внимательно ищу продолговатые яйца и обнаруживаю по нескольку штук в каждом разрытом мною гнезде биссы, а од­нажды увидел такие же среди яиц зеленой черепахи.

Закончив измерения, я перевел дух и почувствовал удовлетворение от сознания того, что теперь наконец появится хорошее описание гнезда биссы на берегах Трини­дада.

Пока я гадал, произойдет ли что‑нибудь необычное, если переложу яйца в новое гнездо, которое сам вырою на высоком и незатопляемом берегу, позади меня послы­шался шорох. Повернувшись, я снова увидел рядом с собой берегового сторожа.

― Господи Боже мой, откуда вы их достали, сэр? — изумленно спросил он.

― Вот из этой ямы, рядом с которой они лежат, — ответил я.

― Как вы сумели узнать, что они зарыты именно здесь?

― У меня есть волшебная палочка, — сказал я, все еще продолжая негодовать из‑за взысканных с меня двух шиллингов. — И сам я вроде волшебника по части че­репашьих яиц.

Мои слова произвели впечатление, и парень некоторое время стоял молча. Затем он опасливо осведомился, что я намерен с ними делать. Я ответил, что собираюсь их вновь закопать.

― Мне они очень пришлись бы по вкусу… — сказал он.

Я напомнил о законе, на который он раньше ссылался.

Теперь пришла его очередь уныло посмотреть на меня, и он не нашелся, что отве­тить. Но после моего замечания о том, что яйца снесены не в надлежащем месте, а потому их можно конфисковать, настроение моего собеседника заметно улучшилось. Однако, добавил я, закон не делает разницы между правильно и неправильно сне­сенными яйцами. И он усмотрел в моих словах печальную логику.

Решив, что сторож достаточно наказан за взыскание с меня двух шиллингов, я ска­зал, что с момента, как яйца вновь закопаны в землю, не несу ответственности за их целость перед рыболовными властями. Уложив кладку на место, я заровнял песок, поднял палку–щуп и направился дальше.

Пройдя небольшое расстояние, я оглянулся: парень тщательно разравнивал песок вокруг черепашьего гнезда.

Сначала я решил, что в местном страже проснулось сознательное отношение к охране природы, но, продолжая наблюдать за ним, увидел, как он спустился на бе­рег, вырвал пук травы, воткнул его у основания черенка пальмового листа, где его с трудом мог обнаружить не посвященный в тайну человек. Место, где были закопаны яйца, теперь отмечено, и оставалось только прийти сюда после работы, захватив с собой мешок.

Пройдя еще милю, если не более, и не заметив каких- либо свежих и заслуживаю­щих внимания следов черепах, я решил повернуть в сторону и возвратиться через пальмовую рощу, а по пути наловить ящериц.

В пальмовой роще ящерицы водились в изобилии. Все мое оружие состояло из ро­гатки и дроби номер десять, но, отличаясь терпением и умением незаметно подойти, я убил все же несколько штук. Ящериц, за которыми я охотился, можно увидеть на любом участке берега Карибского моря: от Мексики до Колумбии и от Багамских островов до Тринидада. В США эти ящерицы не водятся, но им сродни обычные с шелковистой кожей шестиполосные ящерицы южных штатов. Здешние ящерицы — красивые, юркие существа, и я люблю смотреть, как они охотятся на берегу за пи­щей. У них сердитый вид, не соответствующий характеру: их легко приручить, но трудно изловить. Двух подстреленных ящериц я отнес к автомашине и положил брю­хом кверху на черенок листа кокосовой пальмы. Достал из машины алюминиевую ко­робку для хлеба, освободил ее, разыскал шприц и иглы, налил воды из пластмассо­вой бутыли, добавил такое количество формальдегида, чтобы получился десятипро­центный раствор формалина. Наполнив им шприц, я сделал инъекции каждой яще­рице в брюхо, голову, лапы и хвост. На двух лоскутах пергаментной бумаги написал дату, место и характер местности, где поймал каждый экземпляр, свернул эти лоску­ты в трубки и засунул в пасть каждой ящерице.

Выплеснув лишний формалин, я уложил ящериц в коробку, расправил им ноги и согнул хвосты применительно к размеру коробки. Завернул коробку в лист пластика­та, завязал толстой резинкой и уложил поверх других упакованных образцов в жестя­ной ящик. Спустя несколько часов, когда ящерицы отвердели, я завернул их в сырую марлю и уложил в кулек из пластиката.

Кстати сказать, пластиковые кульки — радость для герпетолога. В прежние дни приходилось возить с собой банки с фиксирующей жидкостью для хранения в них до­бычи. Теперь, с появлением пластикатовых кульков, все можно везти домой в чемо­дане (если, конечно, не обращать внимания на изумленных таможенных чиновников).

Я разместил вещи в машине и не останавливаясь проехал до конца кокосовой рощи, потом повернул в глубь острова, переправился на пароме через реку Ортуар и пересек маленький город Пьервиль.

Добравшись до гостиницы «Атлантик Бич Гест Хаус», стоявшей на берегу рядом с церковью, южнее поместья Сент–Анн, я занял комнату, а потом отправился разыски­вать Бернара де Вертейля.

Креольские ребята помогли мне найти поместье и дом управляющего. Мистера де Вертейля я не застал дома, но его супруга — приятная француженка с острова Мар­тиника — пригласила меня на ужин.

― Мой муж, — сказала она, — будет очень рад узнать, что вы интересуетесь ля­гушками и другими подобными вещами.

Она добавила, что сейчас у них гостят двое антропологов, которые очень скоро должны вернуться домой.

Я поблагодарил миссис де Вертейль и сказал, что пойлу побеседовать с рыбака­ми, которых заметил на берегу.

Рыбаки сидели вокруг перевернутого индейского челнока–каяка и обсуждали, как лучше во время сильного прибоя спустить на воду длинный челнок. Среди них я уви­дел двух негров, производивших впечатление бывалых людей, и спросил о черепа­хах. Они повели меня к маленькому дому, стоявшему у самого берега, и показали двух самок зеленых черепах, лежавших на спине. Черепахи были пойманы вчера но­чью, когда вышли на берег для кладки яиц.

Затем мы прошли по берегу и набрели на следы и гнездо одной из пойманных че­репах. Закон, запрещающий трогать этих животных в период кладки яиц, видимо, мало беспокоил здешних жителей, и я промолчал. Рыбаки сказали, что в Майяро во­дится много черепах, однако раньше, когда их деды были молодыми, черепах было больше, теперь же редко удается поймать двух за одну ночь. По их мнению, умень­шение численности объясняется тем, что постоянно промышляют самок, выходящих на кладку яиц. Я задал вопрос — могут ли быть помехой для черепах кокосовые пальмы. Они отнеслись к этому скептически. И понятно — ведь они проживали на не­размываемом участке берега, где корни деревьев не образовывали преграды для че­репах.

Я поблагодарил обоих рыбаков и пошел к дому де Вертейля.

Как я упоминал, Бернар де Вертейль принадлежал к числу людей, общение с кото­рыми придает бодрость любой экспедиции. Ему все равно, в чем состоит ваша проблема, и он готов помочь вам, даже если вы всерьез интересуетесь какой‑то че­пухой. Мистер де Вертейль до тонкости знает Тринидад, хорошо относится к жите­лям, и они отвечают ему тем же.

Он так обрадовался моему неожиданному приезду, будто давно не видел гостей, хотя в этот момент их было у него трое. Просто непонятно, как ему не надоели люди, ищущие помощи и совета.

Когда же я упомянул о своем желании увидеть загадочную лягушку, они пришел в восторг. Он всегда приходил в восторг, когда предстояло показывать пруды, где во­дятся лягушки. Мистер де Вертейль спросил, поймал ли я черепаху–морокой, и, узнав, что не поймал, огорчился и сказал, что ее не так легко разыскать, но, может быть, нам удастся приобрести ее у одного человека.

Морокой — сухопутная черепаха, родственная гигантским черепахам Галапагос­ских островов. Это единственная полностью сухопутная черепаха, обитающая в тро­пической части Южной Америки. По–видимому, она переселилась и в девственные места некоторых островов Вест–Индии, но родом она из Тринидада. Мне давно хоте­лось иметь ее в коллекции, и я всегда таил надежду с ней повстречаться.

Я сказал де Вертейлю, что моя первоочередная задача — встретить загадочную лягушку, но он настойчиво твердил: «Морокой становится редкостью, и вы должны отвезти одну домой». Ведь черепаху можно отослать морским путем, и таким об­разом сохранить для мелких животных место в багаже, который пойдет со мной. У здешнего китайского купца будто бы есть одна или две черепахи, и вся проблема за­ключается в том, чтобы уговорить его расстаться с ними «Мы должны, — заявил он, — пойти и добиться этого, и притом немедленно». Вот каков был де Вертейль.

Мы вышли из дома, вскочили в «ситроен», подъехали к шоссе и повернули на юг. Вскоре остановились перед находившимся у самой дороги магазином. За прилавком сидела опрятная, привлекательная мулатка — жена Ли Ю, владельца магазина. Ми­стер де Вертейль поздоровался и спросил, дома ли ее муж. Она встала, направи­лась в глубь магазина к двери, ведущей на семейную половину, и позвала. В ответ раздался крик «ион–ын», и появился хозяин.

Мистер де Вертейль принялся объяснять наше дело, постепенно приближаясь к существу вопроса, и изобразил желание приобрести морокой так, как будто это была шуточная прихоть. Покуда де Вертейль объяснял, хозяин магазина стоял и смотрел не то безразлично, не то с некоторой подозрительностью.

Наконец, когда де Вертейль подошел к сути дела и нужен был ответ, последний по­ставил вопрос прямиком.

― Вы хотите купить морокой? — спросил он.

Мистер де Вертейль сказал, что это именно так. Хотя ему известно, что Ю держит черепах не для продажи.

― Приехали гости, — пояснил он, — которые хотят купить морокой, и я уверен, вы окажете любезность и согласитесь продать.

Ю ответил, что у него всего лишь две черепахи, которых он держит не для прода­жи, он намерен их съесть.

Тогда де Вертейль спросил, можем ли мы хотя бы посмотреть на черепах. Это при­вело купца в смущение, но де Вертейль настаивал и не преминул заметить, что в прошлом он оказывал Ю немало любезностей. Жена Ю тоже стала настаивать, и в конце концов купец согласился. Он вышел через заднюю дверь, мы двинулись вслед и прошли через чисто подметенный двор, кишевший утками, курами и собаками. Ю отворил вход в маленькую пристройку, и мы вошли. На ровном глинобитном полу ва­лялись семена манго и пахло испортившимися плодами. Сбоку стояла широкая ло­хань с водой, в которой сидела черепаха. Из дальнего угла на нас смотрела другая черепаха, безразлично жевавшая семена манго. Хозяин глядел на них с восхищени­ем и благоговением.

Я посмотрел на де Вертейля, сохранявшего удивительное спокойствие.

― Сколько вы хотите за большую, Ю? — спросил де Вертейль.

Такой вопрос привел Ю в паническое состояние. Он дико озирался, пока его взор не остановился на тусклых очертаниях небольшой черепахи, спрятавшейся за кам­нями в темном углу. Тут лицо купца просветлело, волнуясь, он указал на этот единственный выход из положения и сказал:

― Не купите ли галап? Прекрасный галап. Просто замечательный галап.

«Галапом» называют геомиду — тропическую черепаху, которая обитает в лесах Трининада и встречается гораздо чаще, чем морокой. Она отличается большим раз­мером печени.

― Нет, черепаха–галап у нас уже была, — непреклонно заявил де Вертейль. — Мы купим только морокой. И притом большую. Сколько за нее?

Купец посмотрел на черепаху трагически. Право, он был необычайно чувствитель­ным торгашом. Казалось, он сейчас заплачет, однако принялся раскачиваться, под­прыгивать и приседать. Закрыв лицо руками, он подпрыгивал все выше и выше.

― О дорогая!.. — вскрикивал он. — Как долго ты нагуливала жир! — Ю схватил обеими руками черепаху, и показал ее нам. — Она съела много–много винной ягоды, очень много манго. У нее вот такая печень…

Он положил черепаху под мышку и сложил руки, показывая размер печени.

― О, вкусная, замечательная, поразительная печень!

Его поведение действовало мне на нервы, а ситуация казалась безнадежной. Я был готов уйти и как‑нибудь своими силами поймать черепаху–морокой или вообще обойтись без нее. Но де Вертейль, видимо, считал, что Ю виляет с ответом, и на­стойчиво сказал:

― Ладно, Ю! Так сколько за большую?

Купец сразу перестал подпрыгивать и, продолжая держать перед собой черепаху, зажмурил глаза так плотно, что его лицо покрылось глубокими, как каньон, складка­ми жира и перекосилось настолько, что потеряло азиатский облик.

― Три шиллинга за фунт! — произнес он полушепотом.

Мистер де Вертейль запротестовал, а я, будучи уверен, что купец строит свой рас­чет на том, что цена нам не подойдет, быстро согласился. На лице торговца мелькну­ло такое выражение, будто он услышал, что я готов подписать кабальную закладную.

― Вы уплатите по три шиллинга? — срывающимся голосом спросил он.

Я подтвердил свое согласие. Тогда купец, не проронив ни слова, понес черепаху из сарая в магазин, положил ее брюхом кверху на весы и принялся мудрить. Черепа­ха весила четырнадцать фунтов. Когда Ю закончил подсчет, он запрыгал и замахал руками, становясь похожим на неопрятного и толстого ребенка, не умеющего найти подходящие к случаю слова.

― Два фунта и два шиллинга за нее! — взвизгнул он. — Целый месяц сидела здесь, съела много–много фруктов! О, какая жирная! В ней есть яйца! Ах, какая чу­десная!

Купец явно балансировал на грани отказа от получения безрассудно назначенной цены, а потому я торопливо достал нужную сумму и вручил ему.

Мы быстро попрощались с миссис Ю, отнесли черепаху в автомашину и поехали.

Купец стоял и смотрел нам вслед. На его застывшем лице было написано изумле­ние, словно мы заставили его расстаться с первенцем.

По пути домой мы миновали поворот на Сент–Анн и направились к поместью Сент–Джозеф, где находились пруды с обитавшими в них загадочными лягушками. Там мы остановились, потолковали с восторженно отзывавшимся о своих пастбищах управляющим, и он посоветовал нам приехать после наступления темноты. Мистер де Вертейль показал мне самый лучший пруд, а так как загадочную лягушку невоз­можно ни поймать, ни увидеть при дневном свете, мы направились ужинать в Сент- Анн.

Мистера де Вертейля после ужина позвали куда‑то по делу, и около девяти вечера я один поехал в Сент–Джозеф.

Незадолго до этого прошел небольшой дождь, потом прояснилось и взошла луна. Оставив автомашину возле дома управляющего, я зашагал по тропинке мимо изгоро­дей, через обрызганные дождем выгоны по направлению к пруду, где водились ля­гушки.

Долго не было слышно ни звука. У меня зародилось предположение, что загадоч­ная лягушка–псевдис поет в неопределенное время: просто так, от случая к случаю. Это бывает и с другими видами лягушек, которые упрямо молчат по нескольку дней и даже недель кряду в самый разгар певческого сезона.

Вскоре я уловил спутанные обрывки шумов, напоминавших лягушачью песню. Они были нечеткими» но вполне достаточными, чтобы я мог понять, откуда они доносят­ся. Я зашагал быстрее, и, хотя порой звуки затихали, все же было понятно, откуда они идут. В тот момент, когда я приближался к пруду, из росших на берегу кустов за­звучал мощный хор и звуки поплыли навстречу, словно незримый туман.

Постепенно я стал различать голоса по группам и определил, что поют три вида лягушек. Первая песня была робкой и монотонной, этаким тихим «как‑как–как», не позволявшим судить, откуда и с какого расстояния оно доносится.

Не будучи в силах разобраться в этой песне, я решил заняться другими, но тут из росшего поблизости куста снова послышалось тихое кваканье.

Внимательно осмотрев ветки куста, я обнаружил источник звука. Это была зеленая древесная лягушка с туловищем длиной в палец, только чуть шире, огромными передними лапами, снабженными подушечками, с такими тощими задними лапами, что нельзя было понять, как они действуют. Глаза этой лягушки — золотистого цвета; когда на них падала полоса света, их зрачки сужались до щелочек. Луч фонаря пере­сек лягушке дорогу, и кваканье сразу прекратилось. Я погасил свет, и песня снова за­звучала. Тогда неожиданно включил фонарь и увидел лягушку в момент пения. Я не знаю другого случая, когда лягушка пела бы так бессмысленно, как та, что была передо мной. Манера ее пения была похожа на невнятное и безразличное воспроиз­ведение знакомой мелодии, которую вы рассеянно мурлыкаете под нос, думая со­вершенно о другом.

Тощая лягушка называлась «агалихнис» и принадлежала к тому виду, который от­кладывает икру в маленькие гнезда, сделанные из склеенных слюной листьев, под­вешенных на растущих низко у воды кустах и деревьях.

Несмотря на такое «новшество», икринки все же должны быть оплодотворены, и хитроумная механика с гнездами из листьев ничего не меняет в этой части вопроса. Забота о продлении рода возлагается на самца, и своим пением он напоминает лягу­шачьей самке о наступившем брачном сезоне, об избранном им месте встречи и сле­дит за тем, чтобы все делалось исправно.

Мне хотелось постоять и посмотреть, к каким результатам приведет этот безра­достный и бесстрастный любовный призыв, но хор голосов в пруду непрерывно на­растал, и голос, который я пришел сюда послушать, мог потонуть в общем шуме.

Теперь, когда песня агалихнис стала четко различимой, я принялся за остальные две песни. Они были почти одинаковыми и сливались в конечных звуках, но все же это были две различные песни. Пока я прислушивался и соображал, одна песня при­няла более четкую форму и показалась мне знакомой.

Это был торопливый, похожий на треск сверчка взрыв звуков, издаваемых од­новременно сотнями или тысячами глоток. Широта диапазона была от громкого жуж­жания до музыкальной трели. Мне казалось, что звуки несутся из высокой травы, росшей в мелких местах пруда. Прежде чем я увидел хотя бы одного певца, мне ста­ло понятно, что это поет крошечная рыжевато–коричневая хила, которую я встречал в Гондурасе и Панаме.

Другая песня, ясно различимая в этом хаосе звуков, являлась душой всего хора, и принадлежала она загадочной лягушке.

Песня, которую я так упрямо стремился услышать, не отличалась мелодичностью. Она была скрипучей и механической, напоминала неприятный храп и грубое дребез­жание, в ней слышалось протяжное «р–р-р–р», вырывавшееся время от времени че­рез неравные промежутки. По тональности и содержанию песня загадочной лягушки напоминала нечто среднее между кваканьем леопардовой лягушки и хилы, обитаю­щей в США.

Загадочные лягушки пели, плавая в глубокой части пруда; некоторые из них цепля­лись за ветки или края плавающих листьев, а остальные держались открытых мест. Погруженный по пояс в темную воду, я подкрадывался к ним и ловил одну за другой. Они были очень увлечены пением. И хотя сильное сияние луны ослабило свет моего фонаря, все же мне легко удалось изловить шесть лягушек.

Затем я выключил фонарь и, внимая сомкнувшемуся вокруг меня хору лягушек–псевдис, наслаждался завершением давнишней мечты. Окруженный тьмой и изга­женный, как куриный насест, торчал я — пожилой университетский профессор, отец пятерых детей, на которых не напасешься обуви, — залезши по самый пуп в болото. Я стоял и слушал, пытаясь разобрать смысл редкой песни, и думал, для чего на про­тяжении столетий поет в лунные ночи самец водяной лягушки, плавая бок о бок со своей самкой?

Крошечный самец лягушки хилы поет для того, чтобы вызвать самку из чащи; жи­вущие в кустах лягушки рассказывают в своих песнях о том, на каких ветках можно соорудить гнездо из листьев.

Возможно, лягушка–псевдис поет только потому, что у нее есть голос. Или потому, что пение доставляет ей удовольствие. А может быть, пение означает для загадоч­ной лягушки нечто совсем иное.

Долго стоял я среди плавающей листвы, окруженный квакающими лягушками, так и не сумев понять, о чем они квакают. Но я не видел ничего предосудительного в удовлетворении моей прихоти.

Выбравшись на берег, я пошел домой. Болотная вода все время стекала с меня на покрытое росой пастбище…

Глава седьмая

БОКАС–ДЕЛЬ–ТОРО

По утрам джук[72] — отчаянно скучное место. Даже если минувшей ночью вы хоро­шо спали, при утреннем свете джук все равно кажется очень неказистым. А я про­шлой ночью не сомкнул глаз.

Сидя за столиком и наслаждаясь холодным пивом, я смотрел через перила в дале­кое море, где шесть маленьких лодок — шесть крошечных крапинок — плыли где‑то в одноцветном слиянии моря и неба.

У меня было явно дурное настроение. Вечером джук не вызывал у меня возраже­ний. Но утром, когда я сидел на тропическом берегу вместо того, чтобы находиться далеко в пути, это место казалось мне убогим, несмотря на пиво, тень и морской пейзаж.

Мое настроение в значительной мере объяснялось крушением надеж, и джук тут был ни при чем, но все же мне казалось, что я заперт в каком‑то загоне.

Мои затруднения объяснялись довольно серьезными причинами.

Вы скажете, что всему виной наклон земной оси И действительно, в то время зем­ной шар приближался к положению летнего солнцестояния, а так как земная ось на­клонена к солнцу под каким‑то нелепым углом, солнечные лучи падали отвесно в том месте Земли, где находился я, то есть чуть севернее Панамы. И дни здесь стали не­стерпимо долгими и жаркими. Это было время, когда на севере наступает лето и температурная разница между тропиками и умеренной климатической зоной стано­вится наименьшей. И этот период летнего солнцестояния сыграл злую шутку с мои­ми планами.

Я находился в Бокас–дель–Торо, и мне предстояло проплыть сорок миль в направ­лении города Колон, чтобы попасть на побережье залива Чирики. Я очень торопился: для поездки туда и обратно я располагал всего лишь одной неделей, а добраться можно было только на парусной лодке–каяке. Но каяки ходят без расписания и обыч­но дожидаются ветра, однако ветра не было — солнцестояние загнало меня в этот тупик.

Теперь смотрите, как это произошло: увеличившиеся на севере теплые дни приве­ли к большему нагреву нижних слоев воздуха и заставили их взмыть кверху. Атмо­сферное давление в северном полушарии уменьшилось. Изменившееся соотноше­ние атмосферного давления над сушей, лежащей на севере, и морями, расположен­ными на юге, способствовало перемещению воздушных масс с юга на север далее 10–го градуса северной широты, то есть места, где я находился. А воздушные массы делают погоду, которая в Бока–дель–Торо стала в это время нестерпимой. Пассат­ные ветры сдвинулись к северу, а на широту Панамского перешейка переместилась экваториальная штилевая полоса, и таким образом он очутился во власти лишь местных метеорологических явлений, на которые вы полагаться не можете.

Бывали дни, когда чередовавшиеся дневная жара и ночная прохлада создавали грозовой цикл морских и сухопутных бризов, но влажный штилевой воздух продол­жал висеть над землей. Бывало и так, что пассатные ветры возвращались, и тогда обезумевшие челноки, не дожидаясь, пока ослабнет ветер, устремлялись туда, куда им надо было доплыть. Проходили дни, а порой и недели, когда ветра не было, и. под недвижимым воздухом поверхность моря выглядела как лакированная, а солнце казалось совсем рядом и неистово жгло сквозь тонкую дымку. Вот именно таким было утро в Бокас–дель–Торо, когда я сидел в джуке.

Вам может показаться, что я допускаю излишние длинноты в рассказе о создав­шемся положении, но мне хотелось ознакомить вас со всеми обстоятельствами. Я путешествовал на деньги, отпущенные мне Американским философским обществом, и такому попечителю мое утреннее сидение в джуке за бутылкой пива могло бы по­казаться легкомысленным. Поэтому хочу внести ясность и сказать, что я находил­ся во власти стихийных сил природы и был пешкой в руках своенравных воздушных масс. Слабосильной пешкой, но не легкомысленной!

Затем я обязан разъяснить вам значение слова «джук». Я знаю, что произношу это слово не так, как принято, но по этому поводу у меня свое суждение.

Слово «джук» мы переняли у наших негров, и знатоки негритянских диалектов утверждают, что это разговорное слово на языке западноафриканских негров — по форме глагол, означающий «плохо себя вести». Оно привилось в ряде мест на побе­режье Джорджии и Северной Флориды и давно вошло в словарный фонд всех лю­дей, кроме нас, — благочестивых жителей юго–восточных штатов. В Гамбии, Сенега­ле, а также у нас в Чарлстоне и Фернандине его произносят «джук», так же как слово «стук», и только так оно должно звучать.

Как утверждают языковеды, бытующая форма слова — единственно правильная. Сначала народ произносит слово, а затем, наслушавшись, начинает его писать. Мил­лионы американцев, а за ними и англичане, произнося это слово как «джюк», заим­ствовали произношение из прочитанного, то есть из источника, где с самого начала допущена неправильная транслитерация, а это ставит вверх ногами нормальный процесс эволюции слова.

Будучи уроженцем прибрежных равнин, я чувствую собственническое отношение к этому слову, произношу его правильно с того дня, как узнал истинный смысл, и отка­зываюсь коверкать в угоду тугим на ухо журналистам.

Итак, джуком, в котором я сидел, назывался крытый навесом настил, возвышав­шийся на сваях над водами бухты в Бокас–дель–Торо. А крапинки, за которыми я на­блюдал, это пылинки, плававшие там, где морс сливается с небом, казавшиеся мне и насекомыми, и парящими чайками, и даже каким‑то изъяном моего зрения, были на деле узкими, выдолбленными из стволов кедра лодками–каяками, вышедшими на промысел зеленых черепах, которые кормились у дальних отмелей.

В одной из лодок имелось место, которое я должен был занять. Я твердо догово­рился об этом, но неожиданно представилась возможность отправиться в Чирики на паруснике мистера Шеферда, и я решил попытать счастья у ветра. Но уже второй день был мертвый штиль — никто и никуда не отплывал, промысловые же лодки были уже далеко, там, где море выглядит совсем как небо. А я сидел в джуке, словно на мели.

На лодке мне нечего было делать, разве что разминать затекшие ноги, приводить в порядок собственные записи да смотреть на блестящую под лучами солнца спину человека, стоящего впереди с острогой, или на скрытый в дымке горизонт. Я когда‑то плавал, и мне это знакомо, поэтому, каким бы ни казался в такой день джук, здесь все же было лучше, чем на отмелях.

Промысловые лодки день–деньской вздымались и падали на долгой донной вол­не, застойный воздух был безжизненным, а окрашенное в медный цвет солнце сияло сквозь тонкую влажную пелену. Я сидел, опершись локтями на стол, и от нечего де­лать прислушивался к беседе двух посетителей, восседавших за столиком на проти­воположной стороне джука. Если не считать буфетчика, это были единственные здесь люди. Беседа велась со вчерашнего вечера, о чем свидетельствовал ряд опу­стевших бутылок рома.

Ничто не мешало их монотонному разговору: ни ночной шум, ни рев труб громыхаю­щего оркестра, ни жалобные стенания пикколо, ни визги и хихиканье де­виц, ни появление, топот и выкрики мужчин, ни трескотня подвесных моторов лодок, причаливавших прямо под настилом и привозивших с собой окрестных жителей, ко­торые прибывали сюда в поисках спиртного.

Оба собеседника были плантаторами какао и владели фермами где‑то на отдален­ных берегах залива. Они были давнишними друзьями и, как я предполагал, встрети­лись неожиданно во время поездки па рынок. Они решили «отметить» встре­чу, а заодно и высокие цены на какао–бобы. Сейчас, при утреннем свете, стали вид­ны отекшие глаза собеседников, их головы свесились набок, как у хищных птиц, но они упрямо продолжали толковать между собой. К моему удовольствию, разговор велся по- английски.

В Бокас–дель–Торо говорят на таком малопонятном английском языке, что при ма­лейшей усталости теряешь способность его понимать. Одному Богу известно, вызы­вает ли испанский язык, на котором изъясняются здешние креолы, зависть у жителей Боготы или Мадриленьи, но местный испанский говор все же можно понять без осо­бого труда, если знаешь основной язык. А вот английский язык, на котором говорят в Бокас–дель–Торо, — самый непонятный из всех, которые мне приходилось слышать.

Здешние креолы говорят на двух языках: им ежедневно приходится изъясняться и по–английски и по–испански.

Так же как и в Никарагуа, в Панаме наиболее причудлив говор молодого поколе­ния. Я не подразумеваю детей, которых легко понять, хотя бы потому, что они не так широко пользуются жаргоном, а может быть, и потому, что за правильностью их речи следят школьные учителя. Пожилые люди говорят вполне ясно, с подчеркнутым ан­глийским произношением, и, хотя фразировка зачастую необычная, все же их можно понять без большого труда.

Молодые креолы — самая многочисленная группа в возрасте примерно от четыр­надцати до сорока лет — говорят на какой‑то тарабарщине. Я был бы рад привести образец их говора, но не знаю, как это сделать. Я готов продемонстрировать их необычайную манеру произно тения и таинственный способ искажения и затумани­вания значения слов, но все это не даст ясного представления об этом жаргоне. Со­вершенно удивительна единственная в своем роде модуляция, при которой все сло­ги произносятся отдельно и имеют особое ударение. Это делает поток речи очень не­привычным.

Если вы прислушиваетесь к тому, как переругиваются взрослые парни, пытающие­ся превзойти друг друга количеством слов и непрерывностью потока выражений, то долго будете ломать себе голову над вопросом: на каком языке ведется разговор. Только при большом внимании удается время от времени уловить знакомый звук, ко­торый может оказаться словом, но зачастую и не оказывается им. Из нескольких зна­комых звуков вы постоянно можете сделать теоретический вывод, что английский язык «продолжает свое развитие». Однако вам по–прежнему будет непонятно, из‑за чего парни ругаются. Умение понимать тот английский язык, на котором говорят жи­тели Бокас–дель–Торо, — вопрос тренировки и опыта.

Сидя в джуке, я проверял мои выводы на плантаторах, которым было по тридцать пять. Они говорили достаточно громко, и я слышал каждый звук, но не так просто было понять смысл беседы. Убедившись в этом, я повернулся спиной к плантаторам и принялся рассматривать окружающее.

Джук выходил тремя сторонами на бухту, которая была гаванью Бокас–дель–Торо — небольшого городка, расположенного на берегах протоков, соединяющих бухту Альмиранте с лагуной Чирики. Протоки называют bokas[73], а в старину моряки прозва­ли большую скалу, стоящую напротив города, toro[74] из‑за ее сходства с быком. Отсю­да получилось, что протоки вблизи Чирики, охраняемые каменным быком, называют­ся Бокас–дель–Торо, и городок известен под тем же наименованием.

Когда‑то это место играло важную роль для пиратов, которые здесь снабжали свои корали мясом черепах и ламантинов. В недавние годы Бокас–дель–Торо стал вспо­могательным портом Альмирантского филиала «Юнайтед фрут компани», хотя паро­ходы, обслуживающие фермы на материке, не заходят в порт.

Прямо под джуком, позади каменного быка, виднелось открытое Карибское море, в котором промышлявшие черепах лодки, похожие ка крапинки, медленно уплывали дальше и становились все меньше, карабкаясь из мерцающего моря в мерцающее небо.

Слева, в глубине бухты, заросший пальмами островок разрезал прозрачную сине–зеленую воду. Возле ближнего берега виднелась лодочка–долбленка, в которой ры­бачил старый кариб, как мне сказали, приехавший сюда из Белиза в незапамятные времена.

Верности ради старик ловил рыбу четырьмя разными снастями. В дно лодочки упиралась удочка с наживкой для ловли морских окуней и груперов. За этой удочкой рыбак следил внимательнее всего. Прямо перед ним лежал моток короткой и крепкой рыболовной снасти, на которой что‑то блестело, и эту снасть он забрасывал в слу­чайно проплывавшую стайку сардин, надеясь поймать ставридку или кингфиша. Наи­скось вдоль бортов лодки торчали два длинных шеста, один из которых оканчивался острогой и предназначался для рыб, а на другом была насажена обыкновенная сто­ловая вилка для ловли лангустов.

При переходе с места на место старик подымал якорь, убирал шесты и осматри­вал морское дно через вставленное в ведро стекло.

В конце маленького острова, у берега, покрытого чистым и белым песком, медлен­но вспыхивали и гасли полукружия белых гребней волн. Неподалеку стояло бетонное здание с крышей из пальмовых листьев, служившее купальней для посетителей оте­ля «Мирамар». Морские купания были одним из удобств, предоставляемых клиентам сложного и странного заведения, где я остановился.

Джук, в котором я сидел, был частью того здания, что излишне скромно именова­лось на фасадной вывеске «Отель Мирамар».

Когда подходишь к этому зданию со стороны центра города, прежде всего видишь универсальный магазин — маленький провинциальный вариант Колон–Бомбейского универмага. Со стороны моря к магазину примыкает находящаяся под обшей с ним длинной крышей гостиница, где имеется шесть комнат с высокими потолками и ма­ленькими окнами. Комнаты расположены вдоль узкого коридора, ведущего от магази­на до находящегося на другом конце здания джука. К коридору примыкают две больше ванные, в которых раз в неделю действует водопровод. Рядом с ванными располагается темное помещение. На вывеске оно именуется как «Ресторан и бар». Пройдя через это помещение, попадаешь в полную света и воздуха, построенную над водой часть здания, где есть небольшой отдельный бар, столы и кресла. Вот это помещение я и называю джуком. Хотя на вывеске написано «Морской бар» — боль­но уж похоже оно на то, что во Флориде мы именуем джуком. Здесь можно получить ром, пиво, есть где потанцевать. Тут же стоит пикколо — механический музыкальный ящик, играющий два–три часа перед рассветом, когда в городе погашены почти все огни, а морской прибой достигает наибольшей силы. Когда пикколо молчит, играет небольшой местный оркестр.

Большинство здешних завсегдатаев приезжают по воде, и для их удобства имеется спуск к пристани, возле которой непрерывно причаливают и отчаливают лодки, при­бывающие с островов или с разных мест на побережье.

По вечерам джук бывает набит людьми, главным образом креолами, но среди них там и сям виднеются метисы. Я увидел двух–трех восточных индейцев и даже одного китайца — общительного молодого человека, пользовавшегося большой популярно­стью. Здесь же играет маленький, неопределенного типа оркестр, состоящий из гита­риста, трубача, саксофониста, паренька с «бонго» и меланхоличного юноши с парой деревянных погремушек.

На духовых инструментах музыканты играли посредственно, гитарист же исполнял хорошо, а барабанщик- бонгист — просто талантливо. Основная беда заключалась в том, что они пытались исполнять Огюстэна Лара, вместо того чтобы играть африка­но–бокасские мелодии. Впрочем, все это звучало неплохо, да и вообще трудно пред­ставить себе негритянский оркестр, который был бы неинтересным.

Я протискался сквозь толпу танцующих, обнимающихся и разглагольствующих лю­дей и в баре заказал пиво. Так как за столиками и у перил не было свободного места, я спустился по лестнице на пристань, в темноте чуть не наступил на какую‑то пароч­ку и влез по ступеням обратно. Некоторое время я стоял здесь, слушал музыку и смотрел на бонгиста, но вскоре общий шум меня оглушил и я вернулся к себе в ком­нату.

На следующий день я проснулся в восемь часов утра и отправился в тенистый джук, где стал дожидаться мистера Шеферда.

Мистер Шеферд — креол средних лет — был владельцем лодки–каяка, совершав­шей рейсы по заливу. Сам он проживал на берегу залива Чирики и согласился взять меня с собой, так как я не мог найти другого, более быстрого способа добраться до тех мест. Мистер Шеферд сказал, что, если будет ветер, мы пойдем под парусами, а если нет — у него найдутся гребцы.

Люди, с которыми я беседовал в Колоне, говорили, что побережье залива Чирики — отличное место для гнездования морских черепах. Рассказы основывались на неопределенных слухах, но их было вполне достаточно, чтобы я решил проверить на месте. Я прибыл сюда через год после того, как впервые побывал в коста–риканском Тортугеро, и мне очень хотелось сопоставить районы размножения черепах в Торту­геро с Чирики.

Как я уже говорил, место гнездования находилось по меньшей мере милях в соро­ка от Бокас–дель–Торо, и я не представлял себе, как можно туда добраться при без­ветрии, да еще в большой лодке мистера Шеферда. Но он был настолько уверен, что я согласился плыть с ним и просил заехать утром за мной в гостиницу.

По этой причине я и сидел здесь, распивая пиво и пристально всматриваясь в море. Постороннему наблюдателю это могло казаться безответственной тратой средств, отпущенных мне Американским философским обществом.

Через некоторое время старый рыбак–кариб на лодке- долбленке, стоявшей на якоре возле маленького острова, начал дремать, а я перестал следить за ним и стал смотреть направо, туда, где городок Бокас–дель–Торо вытянулся полукругом вдоль бухты.

Из всех городов на побережье Карибского моря Бокас- дель–Торо кажется наибо­лее беспорядочным и фантастически взъерошенным. Если вы точнейшим образом нарисуете приморскую сторону города, то люди скажут, что это абстракция. Располо­женные вдоль берега строения представляют собой столпотворение зданий самых разных очертаний и размеров и различных по степени разрушенности. Все они по­крыты разнообразнейшей металлической кровлей. Некоторые крыши сделаны из но­вого цинка или алюминия, но подавляющее большинство — из старья, уложенного как вздумается, а затем покрашенного в проржавевших местах первой попавшейся под руку краской.

Расстояние от берега бухты до прибрежной улицы незначительно, и многие здания клином врезаются в воду. Позади этих домов, совсем низко над уровнем воды, как цапли на шатких ногах, стоят уборные, сообщающиеся с жилыми постройками узень­кими мостками, сколоченными из шестов и планок. Здесь же располагаются малень­кие пристани и причалы, столбы для сушки сетей, навесы для лодок, стоящие на сваях загоны для птиц, клетки, курятники, огороженные частоколом затоны и разные, водруженные на столбах, пристройки к жилью.

Ярдах в шестидесяти от места, где я сидел, находилась большая крытая пристань городского рынка, которая примыкала к нагромождению частновладельческих по­строек и мешала мне видеть небольшой участок изгибающегося берега. Прямо подо мной, возле владений «Мирамара», находилось сложное сооружение из шестов, досок и крытой пальмовыми листьями крыши. Присмотревшись к нему, можно было понять, что это хитроумное сооружение — комбинация свинарника, уборной и загона для черепах.

В загоне находились шесть зеленых черепах — они были пойманы накануне.

Передо мной на столе лежал блокнот, в который я заносил все, что заслуживало внимания в поведении черепах. Я объяснил, чем занимаюсь, буфетчику — молодому человеку с иссиня–черной копной густых волос, и он сделал из моего объяснения вывод, что я — врач. Когда приходившие посетители не могли понять, почему я при­стально рассматриваю соседние задворки и делаю записи в блокноте, буфетчик да­вал всем разъяснения. Жившие по соседству люди, отправлявшиеся на задний двор кормить свиней, очень скоро привыкли к моему надзору и даже приветливо махали мне рукой.

Вернувшись после недолгого отсутствия к моему столику, я услышал болтовню и хихиканье, доносившиеся из стоявшего в глубине двора домика, и полюбопытство­вал, откуда идут звуки.

В тот момент, когда я встал на стул, чтобы посмотреть, нельзя ли сфотографиро­вать эпизоды борьбы черепах в загоне, беспокойство в домике приняло такие разме­ры, что буфетчик был вы нужней сорваться с места, броситься к перилам и крикнуть:

― Боже Всемогущий! Что там за шум?!

Завеса из мешковины приоткрылась на три дюйма, и в темноте беспокойно блес­нули белки нескольких пар глаз.

Выходите оттуда! — крикнул буфетчик. — Что у вас там происходит?

Между мешковиной и дверной колодой показалась рука, чей‑то палец робко пока­зал в мою сторону, а какой- то голос пропищал:

― Что он делает?

― Что делает доктор? Смотрит, чем занимаются черепахи, и не обращает на вас ни малейшего внимания.

Мешковина сдвинулась в сторону, и три маленькие девочки, словно мышки, метну­лись со слабым писком по жердевым мосткам и, добежав до спасительной для них кухни, облегченно вздохнули.

Некоторое время спустя большой черный мужчина подплыл на каяке к черепашье­му загону, открыл сбоку ворота и при помощи лассо, сделанного из толстой веревки, попытался поймать черепаху. В конце концов петля захлестнула передний ласт, муж­чина выволок черепаху на берег, перевернул на спину и достал большой нож, чтобы перерезать ей глотку Такое зрелище было мне не по нутру… И я принялся рассмат­ривать окружающее.

Я посмотрел на воду. Она была прозрачна, как воздух. На дне валялся мусор, бу­тылки, всякие отбросы. Все это привело меня в изумление — я не мог понять, как мо­жет маленький город выбрасывать такое несметное количество хлама. Большинство городов, омываемых приливо–отливным течением, топит свои отбросы в мутной воде, здесь же, в Бока–дель–Торо, ничто не может быть скрыто, все лежит на виду, все время количественно возрастая. А вода ежедневно обновляется, оставаясь та­кой кристально чистой, что можно даже рассмотреть на дне усики креветок и глаза хамсы, кружащей возле свай в сверкающем плеске воды. В большинстве мест мор­ская рыба из породы макрелей уходит подальше от маленьких грязных портовых го­родов, а здесь кингфиши плавали возле самой пристани.

Как вы уже успели заметить, меня не слишком тревожит грязь или беспорядок, и я отлично понимаю, что береговая линия обречена на то, чтобы стать местом, где лю­бым способом можно вытащить со дна всякую дрянь. И конечно, описывая города, располагающиеся по берегам бухт или устьев рек, надо начинать описание не с мут­ной и грязной воды, скрывающей под собой массу отбросов. Здесь, в Бокас–дель–Торо, мое возмущение вызывали не отбросы, а то, что они были видны в чудесной воде. Среди них плавали красивые, похожие на драгоценные украшения рыбы, которые можно встретить только среди кораллов в извечном великолепии морей.

В тот момент, когда я, печалясь об омраченной красоте моря, вглядывался в воду, послышалось шуршание ракушек и удар причалившей лодки. Я перегнулся через пе­рила, посмотрел на пристань и увидел прибывшего в большой лодке мистера Ше­ферда. Он привязал канат у сходней и спросил, который час. Было половина одинна­дцатого. Мистер Шеферд осведомился, готов ли я к отъезду. Посмотрев на лишен­ную навеса лодку, на солнце и зеркальное море, я ответил, что готов, однако мой от­вет был лишен искренней радости. Меня огорчало отсутствие ветра, но мистер Ше­ферд сказал, что захватил трех гребцов. По пути, добавил он, мы пройдем мимо нескольких поселков, где сможем остановиться покушать, а в случае непогоды найти пристанище. Если ветер хоть немного поможет, мы сумеем добраться до Чирики в полдень, а если придется все время идти на веслах, то — поздно вечером.

Я попросил обождать, пока принесу снаряжение.

Когда я возвратился, мистер Шеферд допивал полученную от буфетчика бутылку ледяной воды.

― Теперь нескоро удастся выпить холодного, — сказал он.

Мне это было отлично известно. Я снял с причала носовой швартов и вскочил в лодку. Буфетчик курил сигарету и, перегнувшись через перила, непрерывно повто­рял:

― Будет жаркий день!.. Чертовски жаркий день!

Мы заскользили вдоль беспорядочно разбросанных задворок к рыночной приста­ни, где нас дожидались трое рослых парней, в том числе племянник мистера Шефер­да. У рыночной пристани я увидел стоявший у причала длинный моторный каяк. Он был нагружен одними черепахами–биссами, лежавшими на спинах со связанными на брюхах ластами.

― Откуда эта лодка? — поинтересовался я.

― С побережья Чирики, — ответил мистер Шеферд.

― То есть оттуда, куда мы направляемся?

― Оттуда, сэр!

― Да, но это все биссы. Разве они там тоже гнездятся?

Тут наши парни и какие‑то парни, работавшие на рынке, расхохотались.

― Эге!.. — кивнул один из них.

― А других там и не бывает. Разве что иногда, — заметил мистер Шеферд.

― Подожди минутку, дружище. Я приехал сюда ради зеленых черепах. Мне сказа­ли в Колоне, что там гнездуются зеленые. Разве в Чирики водятся биссы?

― Там одни биссы, сэр.

― Вы в этом уверены?

― Уверен, сэр. Если пожелаете, спросите у человека, который привез черепах.

― Да, лучше спросим у него, — согласился я.

Вдоль пристани и по всему рынку пронеслась весть, что мы хотим потолковать с человеком, который привел груженную черепахами лодку. Вскоре прибежал мальчик и сказал, что нужный нам человек уехал на остров Провижен и вернется не раньше полудня. Пока я сидел в лодке, не зная, чему верить и что предпринять, появился старый, седой мулат приятной наружности. Он вежливо осведомился, в чем мои за­труднения. Узнав суть дела, он подтвердил мнение Шеферда, что в Чирики водятся только биссы, одни биссы и ничего больше.

К этим словам надо было отнестись со всей серьезностью, так как они меняли не только имевшееся у меня представление о Чирики, но и весь ход событий в бли­жайшие дни. Я был строго ограничен сроком пребывания в тропиках и не мог терять неделю ради бисс. С биссами все обстояло благополучно, если не считать некоторых интересовавших меня подробностей их жизни. В этой поездке я собирал сведения, касающиеся только зеленых черепах. И теперь, прежде чем отправиться в Чирики, мне надо было все досконально выяснить.

Мистер Питерсон — так звали старого мулата — показался мне наиболее заслужи­вающим доверия человеком среди всех встреченных в Бокас–дель–Торо, и я решил упрочить наше знакомство. Он был колумбийцем по происхождению, уроженцем острова Сан–Андрес, откуда на протяжении более столетия люди бегут в Бокас–дель- Торо, спасаясь от колумбийских налогов. Мистер Питерсон рассказал мне, что рыбаки Сан–Андреса и соседнего с ним острова Провиденсия всегда специализиро­вались на ловле бисс. Промышляют их не только ради ценных панцирей, но и пото­му, что жители островов охотно едят бисс и даже предпочитают их зеленым черепа­хам.

В некоторых местах, где водятся биссы, их считают малосъедобными, а кое–где даже ядовитыми. Я же знаю только одно место в американских водах, где бисс пред­почитают зеленым. Это остров Кайман–Брак. Здесь промысел бисс такое же давниш­нее и обычное занятие, как промысел зеленых черепах для жителей острова Большой Кайман. Обитатели острова Кайман–Брак согласны ежедневно кушать бисс, предпочитая их зеленым, а тушеные молодые биссы — знаменитое местное лакомство.

В спорном вопросе о съедобности бисс обе точки зрения имеют под собой почву. Подобно некоторым домашним животным, которых человек употребляет в пищу, бис­са является плотоядным животным. Но она — крайне неразборчивое существо, и ка­чество ее мяса зависит от того, чем она питается. Приписываемые биссе ядовитые свойства, вызвавшие в некоторых случаях смерть людей, по–видимому, объясняются нехваткой кормов, заставляющих биссу иногда уходить в какие‑то отдаленные райо­ны, а может быть, просто в отдельных случаях питаться ядовитыми беспозвоночны­ми или растениями. Такое поведение характерно и для многих пород тропических рыб, особенно для скаровой рыбы и шар–рыбы.

В США известны факты отравления людей, поевших мясо обычных водяных чере­пах — террапине или цистудо. В этих случаях лучшим объяснением можно считать то, что эти черепахи иногда поедают ядовитые грибы–поганки и, обладая иммуните­том к яду, сохраняют в себе его опасные свойства.

Вероятно, по этим причинам кое–где на побережье Карибского моря считают без­умцем того, кто питается мясом биссы. Что касается меня, то я ел его неоднократно и ни разу не отравился. На мой вкус биссы достаточно хороши, хотя и не так, как зе­леные, но мне кажется, очень небольшое число съедобных вещей может идти в сравнение с мясом зеленых черепах.

Когда мистер Питерсон узнал, что мое сорокамильное путешествие на парусной лодке зависит от того, какая порода черепах водится в Чирики, он предложил мне пойти на окраину города к человеку, знавшему о черепахах больше всех жителей Бо­кас–дель–Торо. Я с радостью принял предложение, а мистер Шеферд согласился ждать у пристани, пока мы вернемся.

По дороге мистер Питерсон рассказывал о черепахах, и я понял, что он знает, о чем говорит По его словам, побережье в Чирики было лучшим местом размножения бисс на всем побережье Карибского моря. Он был достаточно знающим человеком, чтобы высказывать подобное суждение, так как долго плавал вдоль и поперек Кариб­ского моря и с удивительной точностью рассказывал об известных мне глухих угол­ках побережья. Он утверждал, что Тортугеро, или «Черепашья бухта», как он назвал этот берег, был самым замечательным местом гнездования зеленых черепах. Я знал, что это истинная правда. Он сообщил мне также, что аренду промысла бисс в Чири­ки держит человек по имени Робинсон. Несмотря на то что появление пластмассы погубило сбыт черепаховых панцирей, он все же из года в год продолжает держать аренду. Робинсон отправляет большую часть пойманных черепах на рынок в Колон, где люди едят бисс и торговля их мясом является своего рода отдушиной, благодаря которой делаются выгодными разделка и перевозка черепаховых панцирей. В прежние годы в Бокас–дель–Торо цена за первосортный панцирь доходила до пятнадцати долларов за фунт. Если бы нынешняя цена поднялась хотя бы до двух долларов, Робинсон стал бы богатым человеком.

Мистер Питерсон спросил у меня: «Неужели вы думаете, что пластмассы заменят carey?[75]» И он был рад услышать мой ответ: «Хороший черепаховый панцирь сочета­ет в себе такие эстетические и механические качества, которые никогда не сможет приобрести пластмассовая подделка». — «Да, это так», — сказал он.

Вскоре домов стало меньше, и мы подошли к маленькой лавке, стоявшей в сторо­не от дороги. Это была последняя постройка в черте города. Мы свернули к ней. Ми­стер Питерсон постучал в дверь.

Массивный черный человек, волоча ноги, вышел из комнаты, находившейся поза­ди магазина, и поздоровался.

Мистер Питерсон поведал ему о нашем деле, и человек сказал, что мы пришли по правильному адресу: чтобы поговорить о биссах и узнать, где правда, а где вымы­сел, нужно было прийти только сюда. Ведь про черепах выдумывают очень многое, заметил он. Этот человек действительно знал толк в биссах. Он арендовал промы­сел на северном побережье от Бокас–дель–Торо до Сиксаолы и, если рыночные иены были высокими, в течение промыслового сезона держал на побережье двена­дцать—пятнадцать человек. Но теперь рынок никуда не годился, да и сам он был бо­лен, однако продолжал аренду и принимал панцири черепах, которых ловили в сво­бодное время жители побережья. Так как доля velador[76] — ловца черепах — состав­ляла половину дохода, а улов небольшой и цена на черепах всего лишь доллар за фунт, то прибыли не было никакой.

Он повел нас в маленькую гостиную и отпер дверь, ведущую в смежную с ней кла­довую. Она была плотно, до самого потолка набита черепаховыми панцирями. Как и Робинсон из Чирики, он запасал carey и ждал неизбежного, на его взгляд, поднятия рыночных цен — ведь когда‑нибудь люди поймут, насколько отвратительна подделка из пластмассы.

Я спросил о гнездовании зеленых черепах в Чирики. «Они водятся на всем побере­жье Панамы, — сказал он, — но единственная порода черепах, откладывающая яйца в Чирики, — бисса. А самый большой район гнездования зеленых черепах — Тортугеро».

При этих словах мистер Питерсон улыбнулся и, хотя сделал вид, что его слова не нуждаются в подтверждении, он все же был рад услышанному. Хозяин подарил мне самый лучший панцирь, который только мог найти в переднем ряду своего склада, и мы распрощались.

Поездка в Чирики не состоялась. Я был разочарован тем, что не подтвердились слухи о районе гнездования зеленых черепах. Но наряду с этим возросло значение побережья Тортугеро и, видимо, сузился район моей деятельности, а также упрости­лась картина миграции черепах. Может быть, и так! И это лучше, ведь гораздо проще проследить миграционные пути, направленные в один крупный район, чем разби­раться в лабиринте следов, ведущих ко многим пунктам. Так или иначе, результатом моей разведки явилось изменение плана. И хотя мне было любопытно взглянуть на побережье залива Чирики, я все же не испытывал ни малейшего сожаления по пово­ду несостоявшегося сорокамильного плавания в парусной лодке при мертвом штиле.

Когда мы вернулись на рынок, я уплатил мистеру Шеферду обещанную стоимость проезда, и он был настолько доволен, что тут же решил остаться до завтра, чтобы вволю попить в баре ледяной воды. Он даже предложил отвезти мои вещи в «Мира­мар». Я с благодарностью принял его предложение и остался побеседовать с мисте­ром Питерсоном.

Мы гуляли по пристани и смотрели, как разделывают черепах. При разделке чере­пах здесь выбрасывали лишь одну–единственную часть — верхний щит, от которого предварительно отрезали хрящевой край (его называют филеем). Кости нижнего щита, окружающий их филей, хрящевая часть нижнего щита, огромный кишечник — все это шло в дело. Остальное же мясо, а также ласты, голову, внутренности — пе­чень, легкие и все прочее — раскладывают по сортам и отправляют на продажу.

В некоторых местах черепах потрошат так же разборчиво, как кур, но в Бокас–дель–Торо вам пытаются доказать, что черепаха, как и свинья, полностью съедобна. Иногда отделяют только нижний щит и кишечник, а верхний щит используют как свое­образный котел, в котором запекается все содержимое.

В Бокас–дель–Торо существует такой обычай: если поймана крупная черепаха, приглашают соседей, которые добавляют к жаркому пизанги, ямс и плоды хлебного дерева. Во время этих трапез для поддержания аппетита пьют гуаро. Именуется та­кое пиршество carapash[77], а также calipash или carapace[78], по названию щита, в кото­ром готовится праздничное блюдо.

Я заметил, что на рынке в Бокас–дель–Торо все черепахи, за исключением бисс, привезенных на лодке из Чирики, принадлежали к породе зеленых, и большинство из них были добыты на отмелях залива.

Мы с мистером Питерсоном стояли на пристани и рассказывали разные истории о черепахах. Вскоре вокруг нас собралась большая толпа рыбаков, и каждый пытался что- нибудь добавить. Когда все было подробно обсуждено, мы распрощались, и я поблагодарил мистера Питерсона зато, что он избавил меня от плавания в Чирики.

Решив, что для возобновления отношений с гостиницей «Мирамар» мой приход не обязателен, так как в дневные часы никто комнатами не пользуется, я отправился ис­кать место, где можно было позавтракать.

Я пошел вдоль небольшой улицы, заросшей по обеим сторонам мелкими лилиями. Цветы были трех различных окрасок: желтые, ярко–красные и белые. В этом городе лилии росли повсюду и в некоторых дворах и на обочинах дорог заменяли траву. В одном месте преобладал один цвет, в другом — иной, но повсюду виднелись все три окраски. Мне говорили, что можно встретить еще одну, четвертую окраску — нежно–голубую, но я ее не видел. Лилии никто не высаживал, за ними не ухаживали, и ни у кого не возникал вопрос, откуда они появились.

Густые заросли лилий напомнили мне апрельский пейзаж флоридских низин, но там росли только белые лилии.

Вскоре я сбился с пути и неожиданно попал в cosa de bomberos[79], где красная по­жарная автомашина сорокалетнего возраста, сверкавшая медным блеском, привела меня в восхищение. Машина была любовно начищена и так отчаянно стара, а на­чальник с такой гордостью и медлительностью ее показывал, что солнце успело об­жечь мне голову и аппетит так возрос, что я даже расчувствовался. Но основной при­чиной моей сентиментальности было сильное желание позавтракать, и, распрощав­шись, я отправился на поиски ресторана.

Я шел боковой улицей вдоль деревянных домов с верандами, расположенными на уровне мостовой, что напомнило мне Пуэрто–Лимон и Блуфилдс. Вскоре я выбрался на широкую улицу, где были китайские лавки, и, пройдя еще немного, увидел вывес­ку ресторана «Мэрфи» и площадь, находившуюся в двух кварталах от ресторана.

Ресторан «Мэрфи» я отыскал еще третьего дня. Здесь можно было отлично поесть, однако лишь после того, как вас переставали считать североамериканцем. В первый раз меня накормили фаршем из солонины, жареным картофелем и консер­вированным зеленым горошком, которые, по мнению большинства карибов, считают­ся настоящими национальными блюдами североамериканцев. Вскоре я нашел об­щий язык с хозяином ресторана мистером Мэрфи — жизнерадостным человеком средних лет, уроженцем Каймановых островов. Мистер Мэрфи быстро избавился от первоначального заблуждения относительно моих вкусов и был доволен тем, что я предпочитаю местные блюда. Чтобы доказать, насколько сильно мое предпочтение, я купил дюжину отличных омаров и принес их с собой. У Мэрфи был большой керо­синовый холодильник и отменная повариха. Я сказал хозяину ресторана, что, имея море под боком, можно угощать меня и более вкусной пищей. Уже в следующий раз меня накормили лучше, а сегодня мой неожиданный приход в полуденный час не вы­звал общего смущения.

― У нас сегодня черепаха! — сказал мистер Мэрфи.

― Приготовьте мне омара в придачу, — попросил я.

За большой дверью послышалось хихиканье поварихи, усмотревшей в моих сло­вах признание ее кулинарных способностей. Мистер Мэрфи открыл холодильник, вы­нул омара и передал его на кухню. Я вышел на улицу, чтобы умерить свое томление голодом за кружкой пива.

Когда я вернулся, омар красовался на столе, и я расправился с ним, запивая пи­вом. Затем десятилетняя подавальщица–индианка, необычайно напоминавшая японку, подала жаркое из черепахи. Несмотря на обыденное название, это блюдо, приготовленное из грудной части крупного самца зеленой черепахи, было изумитель­ным на вкус. Оно напоминало оленину, только было гораздо сочнее. Мистер Мэрфи рассказал мне, что мясо сначала выдерживают в вине, потом готовят с испанским луком и маленькими помидорами и что рецепт приготовления получен им из Сан–Ан­дреса. Я впервые ел приготовленную таким способом черепаху, и ее превосходный вкус меня удивил. После жаркого из черепахи были поданы черные бобы, рис, пече­ные пизанги, дольки нарезанного ананаса azucaron[80] и кофе.

Я заплатил по счету и, несмотря на ужасную жару, направился к городской площа­ди, которая в Бокас–дель–Торо называется парком Боливара.

Этот парк — миниатюрное повторение парка Варгаса в Пуэрто–Лимоне, где я ви­дел ленивцев. Так же как и в парке Варгаса, одна половина территории была густо засажена большими деревьями, а другая представляла правильной формы маври­танский сад, где цветы росли на геометрически ровных клумбах, по краям обсажен­ных пальмами.

Как ни тянула к себе прохладная полутьма тенистой части, пришлось все‑таки пой­ти в Palacio de Gobierno[81], стоявший в конце площади. Мне нужно было получить све­дения о Milla Maritima[82] — береговой полосе государственных земель, которая в Па­наме и Коста–Рике ежегодно сдается в аренду для промысла черепах и сбора коко­совых орехов. Использование этой полосы — одна из основных причин уменьшения численности черепах. Мне хотелось ознакомиться с существующими здесь правила­ми и порядком эксплуатации.

В Palacio[83] меня направили в одну из комнат, расположенную в конце длинного ве­стибюля. Приятная худощавая женщина, ведавшая делами по сдаче в аренду мест­ных государственных земель, предложила мне взять копию договора на аренду побе­режья Бокас — Сиксаола. Покуда документ перепечатывался, я вышел на улицу, направился в сумрак тенистой части парка и уселся на скамью.

Несмотря на раскаленность и ослепительное сверкание прилегающих улиц, эта часть парка удивительно напоминает парк Варгаса: тот же мягкий полумрак, контрас­тирующий с залитыми солнцем улицами, тот же приятный для глаз вид, словно смот­ришь сквозь воду, тот же холодок и тот же чистейший воздух. Прохлада тропических парков как бы осязаема и удивительно приятна. Значительная часть многословного описания парка Варгаса, о котором я рассказывал в другой главе, может быть с успе­хом применена к парку Боливара. Разница только в величине парка. Если вы помни­те, в Пуэрто–Лимоне пастбище для ленивцев состояло из двадцати восьми дере­вьев, здесь же их было всего лишь два. Но здешние деревья были огромными, с ши­роко раскинутыми густыми кронами, сбрасывавшими на землю мелкие круглые пло­ды. Я наклонился и поднял плод, он показался мне знакомым. Посмотрев на дерево, я увидел лоснящиеся стрельчатые листья, плоскую крону и ствол с отходящими вбок спутанными корнями. Тогда я понял, что передо мной те же индийские фиговые де­ревья, которые давали тень, убежище и пищу Весельчакам Питам из парка Варгаса, находившегося в двухстах милях к северу.

Удивляться тут было нечему. Деревья эти более всего пригодны для посадки в го­родах, так как они лучшие из всех даюших большую тень деревьев. В тропиках их можно увидеть повсюду: на площадях, на улицах и в парках Но не в этом дело. Самой удивительной была одинаковая свежесть воздуха, которую ощущаешь под всеми индийскими фиговыми деревьями, и об этой особенности вы не найдете ни единого упоминания в книгах по ботанике.

Чтобы сделать правильный вывод о причинах такой схожести воздуха, надо срав­нить плоды, стволы, листву отдельных деревьев. Однако пока что это кажется очень странным. Пожалуй, не менее странным, чем определение названия дерева по лазаю­щему на нем Весельчаку Питу.

Размышляя на эту тему, я взглянул кверху и вдруг увидел на ветвях темную, непо­движную массу. По опыту я знаю, что темные, неподвижные пятна на ветвях индий­ских фиговых деревьев почти всегда оказываются Весельчаками Питами.

Пренебрегая любопытными взглядами посетителей, я влез на скамейку и, защитив обеими руками глаза от света, стал всматриваться в темную массу. Она шевелилась! Какой‑то ее выступ ритмично двигался, нанося медленные и малозаметные удары по самой массе. Вопреки здравому смыслу можно было предположить, что ленивец по­чесывается.

Можете ли вы представить мое волнение: два расположенных рядом дерева в цен­тре города и живущие на них ленивцы! Я пристально всматривался в кружевную кро­ну, но нигде не обнаружил второго темного пятна. Видимо, здесь обитало только одно животное.

Глубоко взволнованный, я обратился к сидевшей на соседней скамейке парочке и, показав на ленивца, спросил, откуда он здесь появился.

― Это Весельчак Пит! — сказала девушка, которая была метиской.

― Это ленивец! — сказал юноша, который был креолом.

― Знаю… Но как он очутился на этих деревьях?

― Он живет здесь, — ответил юноша.

Однако девушка явно отвергала версию о том, что Божественное провидение до­ставляет сюда ленивцев, и принялась объяснять своему спутнику и мне, откуда по­явились ленивцы. Оказывается, здесь работает сторожем старик креол из Пуэрто–Лимона. Время от времени он приносит сюда ленивцев. Животные не причиняют вреда, а старик любит их потому, что сам из Пуэрто–Лимона и ленивцы напоминают ему о родине.

― Вот он! — сказала девушка.

― Быстро оглядев парк, она показала на несколько сутулую, курьезную на вид фи­гуру человека с метлой, неторопливо сметавшего в кучу листья.

― Aquel viejito[84], вот тот старик! — сказала она.

Я подошел к сторожу и попросил его рассказать о здешних ленивцах.

― Бокас–дель–Торо не такой хороший город, как Пуэрто–Лимон, — начал он свой рассказ, — но ленивцы на деревьях здешнего парка делают его немного похожим на парк Варгаса. Последнего ленивца я изловил на дереве цекропии вблизи кладбища и принес в парк недели три тому назад. Как и его предшественники, он отлично здесь прижился и вскоре родил детеныша.

Раньше мне никогда не удавалось внимательно рассмотреть ленивца–детеныша, который обычно сидит на брюхе висящей спиной книзу самки.

Я вернулся к дереву, и старик последовал за мной. Я снова взобрался на скамью и стал внимательно разглядывать почесывавшегося ленивца. Они висел невысоко, но освещенный ослепительным солнцем филигранный узор листвы не позволял разгля­деть, сидит ли кто‑нибудь на его брюхе. Я спросил у сторожа, разрешается ли лазать по деревьям. Он ответил, что это нарушение правил, но ведь они писаны для детей, а так как я — гринго, и притом достаточно старый, то никто мне ничего не скажет.

Переплетения воздушных корней дерева образовывали нечто похожее на лестни­цу, и я, ухватившись за ствол руками и оперевшись ногами, вскарабкался на большой боковой сук и по нему добрался до места, где висел ленивец.

Я увидел морду и шерсть и смог даже рассмотреть каждый отдельный ее волос, но нигде не обнаружил детеныша. Тогда я спрыгнул на землю и очутился среди толпы, собравшейся поглазеть… но не на ленивца, а на меня.

― Там нет детеныша! — сказал я.

Старик пытливо посмотрел на лица стоящих вокруг людей, и его взгляд остановил­ся на группе темнокожих мальчуганов и девочек — школьников–третьеклассников с книжками в руках.

― Куда девался маленький ленивец? — спросил он.

Ребята начали шумно отрицать причастность к его исчезновению. Старик прикрик­нул на них и резким жестом заставил замолчать. Вперив взор в самую уязвимую точ­ку стоявшего перед ним фронта — маленькую опрятную девочку с множеством бан­тиков в волосах, он неумолимо повторил:

― Куда девался маленький ленивец?

Когда же мой пристальный взгляд пришел старику на помощь, девочка не выдер­жала напряжения и стрельнула глазками в сторону стоявшего с краю мальчугана.

― Он стащил его вниз… — сказала она. — И побил камнями.

Обвиняемый визгливо запротестовал и от волнения даже заплясал, указывая пальцем на остальных.

― Они тоже бросали камни… — сказал он. — Все кидали камни…

Ребята заорали хором так исступленно, что у меня заболели уши. Старик стоял и молча смотрел на детей, потом повернулся и ушел… Я тоже отошел в сторону. Все время, пока я находился в парке, я видел, как старик, подметая дорожки, покачивал головой, и до меня доносилось его несвязное бормотание: он сравнивал ребят в Бо­кас–дель–Торо с теми детьми, которые были в Пуэрто–Лимоне сорок лет назад.

Следующую ночь я провел спокойнее, чем первую. Оркестр в «Мирамаре» не иг­рал, плантаторы расстались, а я чувствовал себя слишком усталым, чтобы прислу­шиваться к тихим звукам пикколо.

На следующий лень пошел дождь, и я, поужинав у Мэрфи жареной рыбой, отпра­вился к кладбищу, чтобы послушать пение лягушек на выгонах и в залитых водой ка­навах. Я услышал кваканье нескольких видов лягушек и даже поймал парочку, но здешний лягушачий концерт нельзя даже сравнивать с тем, что происходит влажным летним вечером во Флориде. Там только в одном пруду вы можете услышать сме­шанные хоры десятков видов лягушек.

Мне удалось поймать маленького удава, и я ухитрился свалиться в наполненную водой канаву, пытаясь схватить черепаху, испугавшуюся света моего карманною фо­наря. После всех злоключений я вернулся в гостиницу, написал несколько заметок, забрался в постель и проспал до утра.

Наутро ожидался самолет, прилетающий сюда два раза в неделю. Здешний агент авиалинии сказал, что я без всяких затруднений получу место. Аэродром находился в трех–четырех сотнях ярдов от «Мирамара». Это была длинная, расчищенная от ку­старника полоса, возле которой стояло деревянное строение, где помещались ба­гажные весы и радиостанция.

Дребезжащий фургон отвез мой багаж. Он мог прихватить с собой и меня, но я знал, что заблаговременно услышу звук самолета и успею дойти пешком. Я вернулся в джук, чтобы посмотреть, какие новые черепахи появились в загоне.

Было уже половина десятого, именно тот час, когда по расписанию самолет дол­жен улететь. И хотя он еще не прибыл, я распрощался с буфетчиком и, неторопливо ловя по дороге ящериц, пошел на аэродром. Когда я подошел к маленькому зданию конторы аэродрома, агент, который стал взвешивать мой багаж, заявил, что в Чанги­ноле у самолета разладился мотор, но все же он скоро прилетит. Вдруг радист закри­чал:

― Ya viene![85] Он сейчас прилетит!

Вскоре с севера донесся рокот моторов. Ожидавшая публика поднялась со скаме­ек и начала суетиться вокруг багажа. Почти все пассажиры были зажиточными кре­олами и китайцами и направлялись в Колон. Только несколько человек, в том числе и я, летели в Панама–Сити. Какая- то девица, по профессии учительница, возвраща­лась домой в Сан–Андрес. Как только самолет пошел на посадку, большинство ожи­дающих схватили вещи и направились к самолету.

Я уселся на опустевшей скамье. Подчас я становлюсь легкомысленным. Вот и те­перь, когда мимо меня прошел мальчуган с ящиком через плечо, я, уловив чудесный запах пирога с ананасовой начинкой, купил себе кусок.

Летчик зарулил по полю и остановил самолет, боковой люк открылся, к нему подка­тили трап, и пассажиры, жмурясь от яркого солнечного света, стали выходить. Подо­шел агент авиалинии, пересчитал людей, внимательно заглянул в самолет и принял­ся изучать пачку документов, которую держал в руке. Нахмурившись, он начал бы­стро и волнуясь что‑то объяснять появившемуся в дверях летчику. Выразительно по­хлопывая по документам, он показывал рукой на группу людей, намеревавшихся влезть в самолет. Сначала летчик смотрел на агента с негодованием, которое потом сменилось отчаянием.

Через некоторое время появился второй пилот. Агент и летчик схватили его за руки и стали что‑то быстро говорить. Тогда пришел и его черед пожимать плечами и при­нимать безнадежное выражение лица.

Затем к ним присоединился механик, закончивший установку колодок под колеса, потом подошли три или четыре транзитных пассажира, и все дружно приняли уча­стие в бурной дискуссии, которая закончилась тем, что все умолкли, пожали плечами и безнадежно поникли Агент посмотрел в мою сторону, покинул находившуюся в уны­нии группу и, подойдя ко мне, заговорил по–испански:

― Извините, сеньор… — сказал он. — Придется повременить. Нам нужно уточнить вес.

― Для чего? — спросил я не очень приветливо.

― Слишком много груза, — пояснил он.

― Отлично, — сказал я. — Даже если и так, то не из‑за меня.

Впервые за долгое время на лице агента появилась слабая улыбка.

― О себе не беспокойтесь, — ответил он. — Дело касается местных пассажиров и их багажа. Задержка продлится не более получаса.

Я был просто счастлив, что принадлежу к числу пассажиров дальнего следования, хотя мне предстояло всего лишь пересечь Панамский перешеек и длина маршрута не превышала девяноста миль. Поблагодарив агента, я сунул рюкзак под стойку с ве­сами и направился в «Мирамар».

В кустарнике была нестерпимая жара, в джуке же гораздо прохладнее. Там я вновь заказал пива и продолжал наблюдать за старым рыбаком, который медленно огибал остров и смотрел в воду через ведро со стеклянным дном.

Спустя некоторое время взревели моторы самолета. Потом они затихли и снова взревели. Я быстро допил пиво, еще раз попрощался с буфетчиком и поспешил на аэродром.

Тревога оказалась ложной и объяснялась возней механика с одним из моторов, ко­торый извергал немыслимое количество голубого пламени.

По виду маленькой группы служебного персонала я понял, что вопрос о количе­стве груза продолжает оставаться все в том же тяжелом положении.

Все местные пассажиры очень волновались. Исключение составлял лишь дород­ный купец с лицом восточноиндийского типа, явившийся в мое отсутствие на аэро­дром и ныне с независимым видом восседавший на двух огромных чемоданах с об­разцами товаров. Служащие авиалинии бросали на него многозначительные взгля­ды, но купец чувствовал себя неуязвимым.

Надеюсь, вы успели заметить, что я не принадлежу к числу чужестранцев–гринго, которые, путешествуя в тропиках, ищут, над чем бы поиздеваться. Такой тип гринго существует, и, право, надо бы отбить у него охоту к глумлению.

Я люблю тропики и люблю жителей Центральной Америки. Обычно я всегда пони­маю, что заставляет карибов поступать на свой лад, и почти всегда считаю их моти­вы заслуживающими уважения. Они зачастую вселяют в меня бодрость, а потому я очень люблю всякие события, связанные с путешествиями в этих далеких и глухих местах.

Но, говоря чистосердечно, на авиалиниях Центральной Америки существует одна особенность, которую я не могу постичь. По непонятным причинам в любом рейсе, как правило, наибольшее изумление вызывает вес груза. Более всего ему удивляет­ся летчик, который, пробежав глазами перечень пассажиров и груз, неожиданно це­пенеет и бросает на местного агента взгляд, полный укоризны. Начинается спор, в котором принимает участие весь служебный персонал, находящийся в пределах слышимости человеческого голоса.

В разгар событий обычно появляется какой‑нибудь особенно толстый или позже всех прибывший местный пассажир, который, как купец в описываемом мною эпизо­де в Бокас–дель–Торо, становится центром всей проблемы. Но именно он использу­ет каждую возникающую паузу, чтобы вежливо рассказать о достоинствах других рейсов и средств передвижения. Когда же становится ясно, что этот пассажир, яв­ляющийся причиной перегрузки, остается твердым как алмаз и что сделать с ним ни­чего нельзя, встревоженный служебный персонал начинает проявлять дух смирения, а разговоры стихают и прекращаются. Тогда взоры пассажиров и всех присутствую­щих обращаются к летчику. И перед вашими глазами пилот преображается, меняя характер, как сорочку: Он дает понять зрителям, что готов совершить подвиг и подни­мет самолет в воздух.

Туг все — за исключением меня — поднимают восторженный крик, и начинается бурное веселье. Служащие аэродрома обнимают летчика и жмут ему руку, а механи­ки бегут запускать моторы. Все выглядит так, будто полет спасен благодаря смелости одного человека.

Насколько мне известно, такая предотлетная процедура обычна на ряде мелких авиалиний. Чем хуже техническое оснащение авиакомпании, тем драматичнее вы­ходки ее служебного персонала.

Практически самолет в Бокас–дель–Торо оказался вполне исправным, как только механик отрегулировал мотор, а вызвавшая столь сильное оживление перегрузка по­лучилась на деле не такой уж значительной.

Едва волнение улеглось, я поторопился войти в самолет и занять место с таким расчетом, чтобы видеть побережье, уходя шее в сторону Колона. Закончив погрузку, летчик прорулил до конца взлетной полосы, опробовал мотор и двинул самолет с ме­ста, не делая, однако, попытки поднять его в воздух. В тот момент, когда мне уже на­чало казаться, что возможность взлета упущена, резкие толчки прекратились, мы плавно прошли над кустарником и взмыли над бухтой. Потом крыло с моей стороны ушло куда‑то вниз, и я увидел постепенно уходящий в глубь материка Бокас–дель–Торо, обрамленный полукружием береговой полосы.

На одно мгновение я увидел все: и рынок, и выступающий из‑под длинной крыши «Мирамара» джук, и маленький остров, возле которого рыбачил старик, и уходящую в морскую даль темнеющую синеву глубин. Большая черная лодка неподвижно стоя­ла прямо перед пристанью, и сидевший на корме человек плескал веслом, а на носу трое других усиленно старались что‑то сделать. Неожиданно я понял, что это лодка мистера Шеферда, на которой я собирался отправиться в Чирики, и что в это утро она должна была отплыть.

Описывая широкий круг, мы поднимались все выше. Лодка исчезла из виду. Теперь самолет летел так, что с моей стороны было видно только море. Вытянув шею, я смотрел вниз, в морскую даль, и видел бухту и скалу, похожую на быка.

Там. где зарождалась рябь, виднелась простирающаяся до горизонта широкая черная полоса, отороченная белым кружевом. У края потемневшего пространства шесть маленьких лодок, промышлявших черепах, подняв белые и острые, как кры­лья чайки, косые паруса, дружно и быстро двигались к берегу, оставляя за собой бе­лый пенистый след.

Внезапно я словно ощутил удары и броски этих шести лодочек, и только рев мото­ров самолета возвратил меня к действительности.

Вернулся пассатный ветер! Он пришел из тех мест, где скрывался. Может быть, на день, а может быть, и на неделю, он задул во всю мощь, так же сильно, как в зимний день.

Чудесный, сильный и устойчивый морской бриз неожиданно появился вновь, что­бы обратить в бегство экваториальную штилевую полосу, зашелестеть кронами пальм и заставить большие лодки вспенивать воду лагуны и птицей лететь до самого Чирики.

Глава восьмая

ЯГУАРОВАЯ БУХТА

Я проснулся, сам не зная почему, не сознавая, где нахожусь, и подумал, что меня разбудил ветер. Высокая комната была во власти ветра — нетерпеливых порывов умирающего дневного бриза. Он метался по крыше и росшим вокруг пальмам, зады­хался в щелях и окнах и врывался сквозь бревенчатый костяк высокой хижины.

В темноте я пытался зажечь свет — нашел ручной фонарь и включил его.

Первое, что я увидел, был лежавший на полу кусок скорлупы кокосового ореха. Медленно соображая, я вспомнил, что, когда ложился спать, скорлупы на полу не было. Пока я выяснял, откуда она появилась, еще один обломок скорлупы влетел че­рез окно и упал на пол, а внизу послышался настойчивый голос, чуть более громкий, чем шелест ветра:

― Senor, es hora![86] Время! Oigame, senor![87]

И тут я понял, что это голос Чепе и что я проспал всю вторую половину дня, а сей­час уже близка ночь и нужно идти встречать черепашье стадо. Помахав фонариком в окно, я начал одеваться.

Я снова приехал на неделю на побережье Тортугеро, без всякой пользы болтался повсюду, бродил по берегу, ловил рыбу и собирал коллекции различных животных, ожидая, когда приплывет стадо черепах. Опять я приехал сюда слишком рано, и вме­сто стада здесь появилась только маленькая группа чересчур предусмотрительных самок. Veladores[88] еще не выстроили свои ranchos[89] — небольшие, крытые пальмо­выми листьями хижины, в которых они проводят промысловый сезон. Однако сего­дня утром приземлился маленький самолет, совершающий еженедельные рейсы из Пуэрто–Лимона, и летчик сообщил, что в нескольких милях к югу плывет много чере­пах, и, может быть, стадо придет сюда нынешней ночью, но скорее всего завтраш­ней. Поэтому я вскочил с постели, словно меня облили ушатом холодной воды.

В эту ночь я не обнаружил черепах. Если оценивать прошедшую ночь, исходя из моей основной научной задачи, можно считать, что я не достиг цели. Однако попыта­юсь вспомнить события этой ночи во всех подробностях, насколько мне позволяют память и записные книжки, чтобы показать, как содержательна может быть неудач­ная ночь на побережье.

Когда я возвращаюсь домой из очередной поездки в тропики, любители задавать вопросы спрашивают меня, не наскучили ли мне эти поездки и не надоел ли я сам себе, занимаясь поисками того, чего зачастую не нахожу? Нет, не наскучили. Я бы­ваю мокрым, потным от жары, иногда мне очень хочется спать. Порой становлюсь беспокойным, безрассудным, по временам бываю дьявольски голодным, но все это мне не надоедает. То, что повергает меня в скуку севернее 20–Й параллели, здесь кажется занимательным. Я испытываю несвойственный профессионалам наивный восторг перед тропиками и живущими там людьми, и это заставляет меня безогово­рочно мириться с условиями, которые казались бы нестерпимыми в других местах. Когда приходится торчать в каком‑нибудь городе или поселке, не имея возможности выехать, мое беспокойство растет, но стоит только попасть в лес — и уже ничто не сдерживает мой энтузиазм.

Однако продолжим рассказ о вечере на побережье с того момента, как меня разбу­дил ветер.

Я вытряхивал из ботинок песок, когда Чепе окликнул меня вторично.

― Ja voy[90], — сказал я и принялся собирать разнообразное имущество, которое нужно взять с собой, когда идешь метить черепах. Быстро проверил все вещи: при­крепляемый к голове электрофонарь, фотоаппарат, штатив, фоторефлектор, запас­ные лампы, черно–белую и цветную пленки, пластинки для метки черепах, проволо­ку, бурав, кусачки, плоскогубцы, стальную рулетку, записную книжку и карандаши. К этому добавил свернутый пластикатовый плащ и несколько мешков для коллекций — все это рассовал по карманам рюкзака и спустился вниз по лестнице. Чепе встре­тил меня у ворот изгороди. Сейчас он мало напоминал облитого потом индейца с двумя связками бананов на голых плечах, которого я нанял себе в помощь. В этот ве­чер он был одет в пару синих саржевых брюк, в длинную со складками рубашку, сши­тую никарагуанским портным на манер кубинской guayabera[91], слишком просторную для Чепе, но зато накрахмаленную и ослепительно белую. На нем были новые, пря­мо из магазина, тяжелые, двухцветные ботинки, скрипучая подделка какой- то загра­ничной модели, но сделанная из жесткой, дубленной мангром бычьей кожи. Волосы Чепе были так напомажены, что походили на гладкое черное стекло. Позади на поя­се висел нож–мачете. Все это не внушило доверия, и я посмотрел на моего спутника с опаской.

― Нам придется далеко идти, — сказал я. — И придется тяжело работать.

― Что ж, все будет в порядке, — ответил Чепе. — Мы будем работать.

― Тогда скажите, к чему это щегольство? Для чего вы так нарядились? Мы отправ­ляемся на берег, и я не могу понять, зачем нужно ходить этаким франтом по песку.

― Потому что сегодня субботний вечер, — сказал Чепе таким тоном, словно я за­был об этом. — Я каждый субботний вечер надеваю хороший костюм. Es que es costumbre[92].

Когда здесь начинают фразу с es que, то лучше уступить. Смысл заключается в том, что вы здесь чужеземец и что некоторые тонкости обычаев страны неминуемо от вас ускользают, а они должны оставаться такими, какими были до сих пор. Я это хорошо знал и не стал спорить с Чепе по поводу костюма.

― Ладно, в таком случае все в порядке, — сказал я. — Пошли!

Я отдал Чепе рюкзак, и он надел лямки поверх своей великолепной рубашки. Мы пошли навстречу прибою по спускающейся вниз чистой и хорошо вытоптанной тро­пе, пересекли напоминавшую площадь вырубку, возле которой стояли хижины ин­дейцев москито.

Большинство домов были наглухо закрыты, и в них царила удивительная тишина, лишь сквозь тростниковые стены слышалось чье‑то бормотание или плач ребенка. Только в одной плетеной постройке, значительно большей, чем остальные, и стояв­шей ближе к берегу, ясно ощущались признаки жизни. Как и в остальных строениях, окна и двери в ней были наглухо закрыты, но сквозь щели просачивался яркий свет, доносился людской говор, а гитары и барабаны пытались заглушить друг друга.

Чепе резко повернул голову в сторону постройки.

― Вот где собрались все москито! Но они еще не навеселе. Mas tarde, si[93].

Можно было расслышать звуки струн и барабанов, ухватить какой‑то стройный и неожиданно исчезавший мотив. Глухие удары, гул и дробь барабанов как бы намеча­ли рисунок мелодии и вновь его стирали; гитары бряцали и нестройно звенели, люди начинали напевать одним голосом, без слов, притоптывать ногами и заполнять пау­зы полупевучими фразами или отрывистыми фальцетными выкриками. Потом мы услышали молодой сильный голос, и вскоре весь небольшой дом зазвучал, как ор­ган.

Плотно закрытые двери, приглушенная музыка и смутные, просвечивающиеся сквозь щели дома полосы света — все это так характерно для такого «веселья». Я вспомнил, как в годы, когда я был еще мальчишкой и жил на побережье штата Джор­джия, негры запирались субботними вечерами в ветхих хижинах и робко тешили себя игрой на таких же гитарах и барабанах.

Мне хотелось остановиться, посидеть в тени и послушать, но позднее время не позволяло, к тому же Чепе решительно торопился уйти отсюда, и я медленно побрел за ним, прислушиваясь к замирающему волшебству музыки.

Позади дома, где веселились люди, хижины располагались в беспорядке вдоль тропы, проложенной через прибрежный кустарник. Эта была основная дорога, веду­щая к югу от Парисмины, она шла среди низких дюн и проложена была здесь потому, что сыпучий песок дает лучшую опору для ноги, чем расползающийся прибрежный грунт. Этой тропой мы дошли до края деревни и очутились на расчищенном от ку­старника пастбище, где из тощей травы на песок выбегали тысяченожки. У ближнего края пастбища стояла привязанная к столбу белая лошадь, которая пощипывала чахлую траву.

Лошадь была одноухой, худой, измученной и более высокой, чем кони местной по­роды. Несомненно, она совсем недавно появилась в деревне, так как в день моего приезда я безрезультатно обежал все вокруг в поисках bestia[94], на котором мог бы со­вершать поездки по берегу. Такая лошадь вполне подходила мне.

― Не могу ли я нанять эту лошадь? — сказал я. — Где может быть ее dueno[95]?

― Он отправился пьянствовать, — ответил Чепе. — Это старик с двенадцатой мили. Он velador[96]. Ему незачем velar[97] по ночам до пятнадцатого числа, и он приехал сюда выпить guaro[98]. Непонятно, откуда он берет деньги.

Я решил, что завтра найду этого человека, даже если придется идти за ним на двенадцатую милю. Вид у лошади был унылый, но лучше пользоваться такой лоша­дью, чем ходить пешком по десять — двадцать миль в темноте. Для глубоких песков Тортугеро больше подходят верблюды, но, так как их здесь нет, я решил не преда­ваться праздным размышлениям. Одержимый жаждой собственничества, я провел рукой по натертому, костлявому хребту белой лошади, и она удивленно посмотрела на меня.

Чепе нагнулся и, стоя попеременно то на одной, то на другой ноге, начал снимать ботинки. Связав шнурки, он отнес ботинки на край вырубки в кусты и повесил их на ветке. Затем засучил брюки и расстегнул накрахмаленную рубашку. Он стал пояс­нять мне, что ботинки не годятся для хождения по песку — они хороши для скал или, например, для того, чтобы произвести впечатление, скажем, в субботний вечер или в городе.

Мы намеревались пройти десять — пятнадцать миль. Песок был мягким и мелким, но состоял он из пемзы и вулканического стекла, и через несколько миль мои непри­способленные, тонкокожие ступни ног были бы истерты. У Чепе же были ноги горного индейца, покрытые огрубевшей кожей, с крепкими искривленными пальцами. Большие пальцы отгибались в сторону на сорок пять градусов из‑за постоянного но­шения открытых сандалий, а также потому, что при верховой езде в стремена проде­ваются только большие пальцы ног. Теперь, когда ботинки были сняты, я больше не беспокоился о ногах Чепе. Я ему только завидовал.

― Ну как, пойдем? — спросил он.

Мы направились по едва заметной боковой тропинке, протоптанной в высокой, по пояс человеку, траве, и вышли на берег. В то время как я приноравливался к пра­вильному шагу и ритму хождения по песку; Чепе начал разговор — ему нужно было облегчить собственную душу. Я даже не представлял, насколько сильно он ощущал себя здесь чужаком и как не по душе ему эти места. Он не видел ничего хо­рошего ни в индейцах москито, ни в неграх, ни в Тортугеро и Пуэрто–Лимоне.

― Все, что здесь, — плохо! — сказал он. — А вот на родине, там все по–другому Здесь они играют на гитарах, вместо того чтобы ударять по ним. И это здесь называ­ют весельем!

― Но мне кажется, что там, в хижине, индейцы москито веселились.

― Но не так, как в Окотале. Здесь все плохо, а в Пуэрто–Лимоне еще хуже. Здеш­ний народ живет неправильной жизнью.

― У вас тоска по родине. Здесь вовсе не так уже плохо. Мне здесь нравится. И мне по душе индейцы москито.

― Для гринго все выглядит иначе. А знаете ли вы, как здесь трудно достать куку­рузную лепешку!

― Правда… — сказал я. — И мне это очень досадно.

― А дома сколько хочешь кукурузных лепешек. У нас их хорошо пекут мама и се­стра Анхела, и лепешек всегда вдосталь. И сыра, и творога, и растительного масла. А здесь только пшеничная мука и кокосовый жир, а они вредны для здоровья.

― Я вижу, что вас мучает тоска по родине, — сказал я. — А насчет кукурузных ле­пешек вы правы. Почему же вы не возвращаетесь домой?

― Я собираюсь. Но здесь можно заработать. Вернусь домой, как только накоплю деньжат.

Несмотря на постепенно увеличивающуюся темноту, я увидел разбросанную на песке белую округлую скорлупу яиц. Я поднял скорлупку, она была совсем свежей и походила на кусочек кожи. Осмотревшись кругом, я не обнаружил в песке ямы, кото­рую мог вырыть в поисках гнезда похититель яиц.

― Они только что вылупились, — сказал Чепе и стал искать маленьких черепах.

Сезон был явно неподходящим, и только в гнезде биссы мог вылупиться молодняк. Я встал на колени, ощупал песок в кем‑то потревоженном гнезде и обнаружил не­большую воронку. Засунув в нее руку по самое запястье, я натолкнулся на малень­кое живое тело и схватил его. Оно царапалось и слабо извивалось, потом вынырну­ло из песка и ринулось вверх по моей руке к плечу, затем через ухо взобралось пря­мо на темя. Я взмахнул рукой — оно прыгнуло на темный край травы и исчезло прежде, чем я успел на него взглянуть. Изумленный Чепе тихо что‑то произнес.

― Que fue?[99] — спросил он.

― Не знаю, — ответил я. — Если это черепаха, то такой проворной я еще не встре­чал. Попробую еще!

Я достал фонарь, прицепил батарею к поясу, а лампу к голове. При свете фонаря мы дружно принялись рыть, осторожно отбрасывая пригоршни песка. Вдруг Чепе что‑то нащупал и быстро отдернул руку. Покуда мы отгребали песок, какой‑то пред­мет принял очертания, и мы увидели высунувшуюся из яичной скорлупы большую зе­леную голову с ярко–черными глазами.

― Змея! — вскрикнул Чепе и одним рывком отпрянул на четыре фута в сторону.

Маленькие глазки–бусинки животного заморгали и стали похожими на глаза пре­смыкающегося, но я отлично понимал, что о змее не могло быть и речи. Тут я вспо­мнил, что ящерица–игуана обычно устраивает гнезда в песчаных местах. Я взял в руки маленькое, влажное и обсыпанное песком существо, которое сразу же вцепи­лось зубами в мой палец, отбросив в сторону скорлупу, из которой только что вылу­пилось. Еще два существа выскочили из гнезда, перемахнули через мои ноги и умча­лись в кусты. Я обтер песок с пойманной игуаны и протянул ее Чепе.

― Garrobo[100], — сказал он. — Прямо на берегу?

Мы сели вплотную к яме и добрых полчаса выкапывали молодых игуан. Все они были удивительно злобно настроены, очень подвижны, и нескольким удалось удрать. Убежала даже та, которой я помог вылупиться из яйца Но все же тридцать игуан очу­тились в моем мешке. Все они были зелено–салатного цвета и имели длину от вось­ми до десяти дюймов.

Мне ни разу не довелось видеть, как вылупливаются маленькие игуаны. Был слу­чай, и я даже писал о нем, когда обнаружил гнездо игуаны на песчаной отмели одной из никарагуанских рек; там ящерица отложила яйца прямо над гнездом каймана. Найденное сегодня гнездо отстояло по крайней мере на пол мил и от территории, где обитают игуаны, то есть от больших деревьев лесной полосы, тянущейся вдоль реки Тортугеро.

Мы обследовали соседнее с гнездом игуаны место и обнаружили там, на расстоя­нии не более ярда, свежее гнездо биссы. Трудно назвать двух пресмыкающихся столь различных по образу жизни, чем игуана и бисса. Последняя живет возле под­водных коралловых рифов, а первая лазает высоко по деревьям, растущим у лесных опушек, и питается их листвой. А тут две беременные самки встретились с глазу на глаз, на одном и том же месте, с одинаковой целью — зарыть яйца. Конечно, обе принадлежали к пресмыкающимся, а неотъемлемое свойство пресмыкающегося — закапывание яиц. По–видимому, здешний прибрежный песок явился самой лучшей и ближайшей инкубационной средой и для древесной ящерицы, и для обитающей в со­леных водах биссы.

Когда мы убедились, что гнездо раскопано до дна, я наспех сделал ряд измерений, занес данные в записную книжку, захватил несколько целых яиц и завязал мешок с пойманными игуанами. Мы счистили песок с рукавов и брюк и, взяв с собой игуан и рюкзаки, двинулись дальше.

Стало совсем темно. Время от времени я включал фонарь и длинным лучом осве­щал берег. Но Чепе сказал мне, что след черепахи заметен в темноте не хуже, чем при свете фонаря, а может быть, даже и лучше.

― Вы можете видеть более темную полосу, — пояснил он.

Его мысль была мне понятна, и в ней содержалась доля истины. Но с точки зрения опытного человека, располагающего фонарем, было неправильным идти в темноте, когда знаешь, что при свете фонаря можно обнаружить много разных глаз — малень­ких огоньков, сверкающих среди дюн, как искусственные мозаичные камни, или све­тящиеся в кустах, как мерцающие звезды. Это могут быть глаза наземных пауков, бе­гающих вдоль открытого берега в погоне за песчаными блохами, порой влезая на вы­сокую траву и подкрадываясь к спящим в ней насекомым. Это бывают глаза тонких, как бумага, древесных пауков, приникших к гладким черенкам листьев кокосовых пальм. При свете фонаря вы можете видеть, как ночные крабы быстро переставляют свои многочисленные ноги, пересекая неразличимый в темноте песок, и скользят по нему, словно по туго натянутой проволоке. Они ищут спасения в полосе прибоя или же в своих норах, в зависимости от того, что окажется к ним ближе в момент, когда их неожиданно осветит луч фонаря.

Вы долго смотрите вдоль длинного светового луча в поисках мерцающих глаз ено­товидных. У полосы кустарника вам не всегда удается заметить промышляющего до­бычу енота, однако почти всегда можно увидеть большущие сверкающие глаза сидя­щего на яйцах козодоя. И хотя вы уже десятки раз видели это сверкание, у вас начи­нается сердцебиение и вы воображаете, что перед вами какое‑то огромное голодное существо. Иногда, почти совсем на грани вашего поля зрения, появляется созвездие, и его неясно горящие звезды неожиданно прочерчивают по небу полосы света, слов­но падающие метеоры. Раздавшееся в кустах тявканье дает вам понять, что вы напугали стаю собак из Сикирреса, рыщущих здесь в поисках яиц биссы и ожидающих, покуда приплывет большое стадо зеленых.

Если вы направите луч фонаря поверх низкого берегового кустарника, к деревьям прибрежной рощи, то сможете зажечь огонек величиной с булавочную головку в гла­зах двухдюймового мотылька. Постепенно этот огонек разгорится до размеров и окраски глаз шестифутового аллигатора. И сколько бы раз вы ни поворачивали голо­ву в сторону моря, вам не удастся обнаружить там чьих- либо глаз — лишь спугнете стайки кормящихся в полосе прибоя маленьких плоских рыбешек, которые в полном безумии начнут кувыркаться и взлетать в воздух. Может быть, только на сотый раз ваш луч отразится от панциря биссы, плывущей по волнам к берегу, чтобы снести там яйца.

Мы шли уже около получаса, когда прямо перед нами на берегу я обнаружил от­блеск чего‑то очень знакомого, но крайне неправдоподобного для этих мест. Этот неясный ярко–розовый круглый глаз мерцал, подобно планете, а не сверкал, как звезда. Вне всякого сомнения этот четко очерченный кружок был глазом лягушки. В слабом свете луча глаз казался висящим в пространстве. Не поверив впечатлению, я продолжал идти вперед, пока не увидел четкие контуры бревна.

Полусгнившее бревно толщиною в два фута наполовину завязло в песке, один его конец обсох и побелел от соли, а другой был черным и мокрым от брызг набегавших волн. Сверкавшая глазами лягушка сидела как раз на границе сырой и сухой частей.

Такое событие может показаться незначительным, но, с моей точки зрения, оно было чудом. Глаз принадлежал древесной лягушке–хиле — крупной тропической по­роде, которую обычно находят в прудах и канавах, наполненных пресной водой. Из всех дышащих воздухом позвоночных амфибий лягушки и саламандры менее всего терпимы к соленой воде, которая поглощает влагу из протоплазмы и создает трудно­сти для голых и влажных существ.

В здешних краях нет настоящих морских пород амфибий, а те, что живут здесь, остерегаются соприкосновения с морем. Лишь жабы — существа более толстокожие — теряют меньше влаги из организма, чем их сородичи, поэтому их иногда можно встретить ночью в дюнах или вблизи речного устья, но это случается редко.

Насколько я помню, лягушка–хила сидела вопреки правилам возле сырой части бревна. Согласно всем учебникам, ей надлежало находиться в тяжелом осмотиче­ском состоянии и под воздействием соленой воды она должна была сморщиться от потери собственной жидкости. Однако она сидела вытаращив навстречу ветру большие глаза, подобрав под себя ноги, широко разинув глотку, дыша соленым воз­духом, словно ожидала, что какая- нибудь мирная песчаная блоха, или паук, или еще какая- нибудь жертва очутится поблизости.

По тому, с какой неосмотрительной настойчивостью она нарушала установленные для ее сородичей запреты и добывала необычный корм на отравленном солью участке суши, можно было решить, что лягушка появилась издалека. Она не могла родиться в море или в песке, она, бесспорно, появилась на свет в пресной воде. Следовательно, лягушка была каким‑то образом доставлена в наветренную сторону из лесного пресноводного водоема или прилегающего к реке болота, и обратное пу­тешествие через сухой кустарник было для нее невозможно. Однако возникшее подозрение заставило меня осветить часть пальмовой рощи, и тут я заметил поко­сившийся нанес, стоявший на опутанной виноградными лозами вырубке.

Покинув лягушку и Чепе, который не усмотрел ничего интересного в этой встрече, я обследовал вырубку и нашел развалины колодезного сруба. Такие колодцы со сла­босолоноватой водой роют в сухом слое песка, лежащем между морем и рекой, до которой доходит приливная волна. Навес над колодцем сгнил и свалился, стены сру­ба сильно обветшали, но на дне я увидел отблеск воды. Я осветил колодец фона­рем, постучал по срубу, и мне стало видно, как в темной воде засуетились головасти­ки.

Теперь я понял, откуда появилась лягушка, но так и не узнал, почему она решила отдыхать на соленом бревне. Когда я вернулся, лягушка сидела на прежнем месте, а Чепе, примостившийся на сухом конце бревна, курил сигарету. Я засунул лягушку в мешок, и мы пошли дальше к югу.

Пройдя около двух миль, мы не обнаружили ни единого следа зеленой черепахи. Действуя очень согласованно, черепахи всегда появляются постепенно, как бы предупреждая о прибытии. Но стадо не прибывало и, по- видимому, не собиралось прибывать этой ночью.

Уравновешенный человек, интересующийся только одной узкой отраслью науки, отправился бы домой, чтобы набраться сил для следующего дня. Но передо мной на два десятка миль гладко расстилалось побережье, а бриз дул с силой, достаточной для того, чтобы отгонять песчаных мух. Отдельные тусклые зарницы сверкали дале­ко на юго–востоке, и было ясно, что проходившие на безопасном от нас расстоянии грозовые тучи разразились ливнями где‑то далеко в море. Зачем же идти обратно? По–прежнему оставалась возможность встретить одинокую зеленую черепаху, а бис­сы и кожистые прибывали все время. Еще не наступил сезон для дозорных, берег был пуст, а из ближайшего леса всегда мог появиться какой- нибудь любитель пожи­виться яйцами. И вообще, если есть берег, по которому можно идти, вы всегда услы­шите от меня подобные рассуждения. Ночные прогулки по дикому тропическому бе­регу — предел моих желаний.

Я спросил Чепе, хочет ли он вернуться — ведь если вы замышляете хождение темной ночью по берегу; то должны быть уверены в своем спутнике.

― Очень уж хорошо ночью на берегу, — сказал он.

Думаю, что от Пуэрто–Лимона до Колорадо–Бар не найдется ни одного молодого человека, который согласился бы участвовать в подобной прогулке без обусловлен­ного вознаграждения, да еще в субботний вечер, когда привезен и открыт бидон с guaro. Видимо, тоска по родине помогла Чепе предугадать в прогулке нечто прият­ное. А у латиноамериканского индейца тоска по родине — серьезный недуг.

Я принялся расспрашивать Чепе о родном доме и обо всем, что с ним связано: о семье и урожае, о девушках и заработках. Задавая вопросы, я как бы делил с ним тоску и вспоминал предрассветный запах стелющегося дыма, полуденную песню вет­ра в вершинах сосен над вьючными тропами, далекий вопль хохочущего ястреба, ма­ленькую, крытую черепицей хижину, стоящую на склоне холма возле красного, как разрез раны, участка обработанной земли или рядом со спрятанной от глаз бухточ­кой.

С того момента, как Чепе узнал, что я жил в горах и бывал в столь родном ему Окотале, он в своеобразно сдержанной форме стал обо мне заботиться. Сегодня, в субботний вечер, особенно остро нуждаясь в сочувствии, он был готов нести мой ме­шок хоть на край света, если бы только мне понадобилось туда идти.

― Здесь на субботние вечеринки собираются только эти дикие москито, — сказал он.

И вы должны понять, почему на здешнем побережье так плохи субботние вечера. Субботу празднуют и здесь и дома, и тут и там одинаковые предметы бутафории, те же нарядные костюмы, но дух веселья совершенно иной. Guaro, девушки и гитары фигурируют и здесь и там — в Окотале, но между ними нет и тени сходства.

Поймите, какие возможности представились Чепе в этот спокойный субботний ве­чер, как понеслись его думы через равнины и цепи гор туда, в совсем иное место, где сегодня также льется рекой еженедельное guaro, где тщательно умывшиеся мужчи­ны собираются в кабачках или сидят группами на перекрестках трои и иод деревья­ми на обочинах пыльных дорог, пьют guaro, посматривают на девушек и судачат о них.

Здесь тоже в кабачках и под деревьями слышатся гитары, но звучат они совсем иначе.

В руках индейцев москито, говорил Чепе, они походят больше на негритянские скрипки «джуба», чем на гитары. А эти дикие джиги, эти стенания расслабленных струн, этот ритм мелодии, отбиваемый грохочущим большим барабаном, и смехо­творная трескотня в интервалах! Чепе ни в грош не ставил чарующую музыку моски­то, не находил в ней ничего хорошего или приятного, и разговор о ней доводил его до слез. В родных краях звучат мексиканские гитары, там шесть струн широким потоком источают сладость меда, или вспыхивают разноцветными огнями, или стонут и шеп­чут о радостях и горестях индейцев. Одна за другой звучат corrido[101] и страстные, волнующие мелодии huapango[102]. И хотя гитары совсем такие же, как здесь, говорят они совершенно по-другому.

Увлеченный рассказами Чепе, которого тоска по родине заставляла переходить от одной темы к другой, я не сразу заметил человеческую фигуру, маячившую рядом с нами у кромки воды. Включив фонарь, я осветил молодого метиса — он медленно брел по колено в воде и держал в руках моток лиановой веревки. Конец веревки ухо­дил далеко в море, куда‑то за набегавшую приливную волну. Пока я пытался опреде­лить, в чем дело, Чепе окликнул человека.

― Что он делает? Ловит рыбу? — спросил я.

― Sabe[103], — ответил он.

Тогда я громко приветствовал человека:

― Будьте любезны сказать, что у вас привязано к веревке?

― Tortuga[104], — ответил он. — Вернее, carey[105]. Очень большая бисса.

― Что вы намерены с ней делать?

― Я намерен ее съесть.

― Я спрашиваю, зачем вы ее привязали? Какой смысл стоять в воле и держать ве­ревку с привязанной черепахой?

― Разве для вас в новинку такой способ перевозки пойманных черепах?

― Для меня это новость, — сказал я и посмотрел на Чепе: — А для вас?

― Для меня тоже.

― В таком случае, — сказал человек, — я могу показать, как это делается. Это очень практично. Я не буду вытаскивать carey, а вы смотрите…

Размотав часть веревки, он вышел из воды, добрался до сухого песка и, наклонив­шись, начертил круг на гладком песке. Он дорисовал четыре ласта и голову — полу­чилось изображение черепахи. Нацарапав полоску, ведущую от переднего ласта к верхнему щиту, он сказал:

― Вы привязываете ласт к щиту, затем обматываете всю эту сбрую вокруг панци­ря, а веревку крепите с внутренней стороны. Потом сталкиваете черепаху в воду и, удерживая конец веревки, идете в нужном вам направлении. Вот и все. Остальное делает сама черепаха.

― Очень мило, — сказал Чепе.

― Нечто вроде параван–охранителя, — сказал я.

― Что? — спросил человек.

― Не могу вам объяснить по–испански. А может быть, черепаха и не изображает параван. Но это удачная выдумка. Всякий другой способ перевозки доставил бы много беспокойства. Кто вас этому научил?

Человек постучал двумя пальцами по голове.

― Вот кто… — сказал он. — Я сам изобрел.

― Очень мило, — сказал Чепе, с гордостью посмотрев на человека. — Он — ника­рагуанец.

Я был уверен, что и раньше где‑то слышал о таком способе перевозки черепах, но сейчас было неуместно упоминать об этом. Человек свернул веревку и побрел в по­лосе прибоя.

― Конечно, это медленно, — сказал он, — но все же добираемся до места.

Когда он почти исчез в темноте, я крикнул ему вдогонку:

― Видели ли вы сегодня стадо зеленых черепах?

― Нет. сеньор. Стадо опаздывает Когда оно приплывет, я не буду таскать черепах таким способом.

Последнее, что мы увидели, была фосфоресцирующая полоса, сверкавшая вокруг его голеней.

― Этот человек — никарагуанец, мой земляк, но он с побережья. Очень умен! — сказал Чепе.

Потом мы долго шли в темноте и слышали только шум прибоя и шелест песка под ногами. Когда Чепе вновь заговорил, его настроение несколько изменилось. Мое столь непривычное для него сочувствие и встреча с изобретательным земляком на время ослабили жгучую боль тоски по родине.

― Вы бывали в Энтре–Риос? — спросил он.

― Только поблизости. Со стороны Гондураса. Но достаточно близко, чтобы увидеть надпись «Viva Sandino!»[106], начертанную на утесах.

― Jo, si[107], — сказал он. — Я хорошо знаю весь тот район. Там все замечательно, но мало кто об этом знает. В этом месте Сандино победил солдат–гринго.

Он их не победил. Но его трудно было там поймать. Думаю, что так обстояло дело.

― Он отрубил головы всем гринго, — сказал Чепе.

― Не всем.

― Да, всем, — настаивал Чепе.

Мне приходилось встречаться и беседовать с побывавшими там морскими пехо­тинцами. У них головы были на месте, и я уверен, что и остальное было неповре­жденным.

― Сомневаюсь… — сказал Чепе. — Сандино был muy capaz, muy hombre[108].

Вдруг я заметил среди спутанных морских водорослей отблеск стекла. Решив, что это бутылка, я ударил ногой, но предмет покатился слишком прямо и быстро для обычной бутылки. Направившись к тому месту, где он остановился, я поднял шести­дюймовый стеклянный шар. один из тех сетевых поплавков, которые можно найти на берегах разных стран. Я передал шар Чепе.

― Я знаю, что это такое… — сказал он. — Стеклянный шар. Знаете ли вы, из каких мест они приплывают?

Это был один из нерешенных вопросов, которые меня занимали. Надо, чтобы где‑нибудь специально изучали, откуда приплывают стеклянные поплавки. Все мои познания сводятся к тому, что стеклянные поплавки применяются некоторыми наро­дами Средиземноморья и японцами. Но мне никогда не приходилось видеть, чтобы их прикрепляли к сетям в районе Карибского моря.

― Вероятно, ближайшие к Тортугеро рыбаки, которые пользуются стеклянными по­плавками, — это сицилийцы из Новой Англии и португальцы с Азорских островов.

Впоследствии, посмотрев на карту, я решил, что костариканский поплавок должен был приплыть с Азорских островов. Может быть, я и не прав, но так или иначе в этой находке есть нечто волнующее.

На стеклянных поплавках нет примет, доказывающих их происхождение. Шары бы­вают двух окрасок: светлые бутылочно–зеленые и бледно–синие. Это очень симпа­тичные предметы, и я люблю их находить, но они такие круглые и такие тяжелые, что далеко их не унесешь.

― Прислушайтесь, — сказал Чепе, покачивая шаром возле уха. — Вода… В шаре есть течь.

Такие загадочные случаи мне были известны, но все же я включил свет и посмот­рел внутрь шара. В нем находилось примерно полстакана воды, однако нигде нельзя было обнаружить трещины или заметного отверстия.

― Как туда попала вода? — спросил Чепе.

― Quien sabe[109]. Вероятно, через отверстие, которое глазом не увидишь.

― А я думаю, что это сила морских волн… — сказал он.

― Такое объяснение было не хуже моего.

Чепе попросил у меня разрешения положить поплавок в рюкзак — ему так хочется привезти шар домой как recucrdo[110] Я разрешил положить его, но осторожно, чтобы ничего не попортить и не раздавить игуан.

― Хотите pipa? Мы приближаемся к месту, где есть несколько низких деревьев.

Pipa — это кокосовые орехи, и я их всегда любил.

― Claro[111], — ответил я. — Где эти низкие деревья?

― Включите фонарь! Ahi no masito[112].

Я поправил фонарь на голове и, осветив кокосовую заросль, увидел прогалину среди высоких деревьев.

― Вот там! — сказал Чепе.

Когда мы подходили к прогалине, на высоком берегу прямо перед нами сверкнул огонек. Я направил на него луч фонаря, и на мгновение засверкали два глаза, затем померкли и снова блеснули вблизи моря.

― Какое‑то живое существо, — произнес я. — Какое же это может быть животное?

Чепе наклонился и начал всматриваться в полосу, освещенную узким лучом фона­ря. Глаза животного вспыхивали и гасли. Потом появлялись в новом месте, кружи­лись и падали, как летающие светлячки, затем молниеносно неслись поперек берега, прямо к черте прибоя, и на мгновение оставались неподвижными.

― Кто‑то прыгает вокруг, — сказал Чепе. — Не пойму, какое животное может так мчаться прямо к морю!

― Venite[113]. Идите рядом, и мы узнаем! — произнес я.

Чтобы подкрадываться вместе, я положил руку на плечо Чепе, и мы медленно направились к сверкающим глазам, описывавшим дикие зигзаги у самой кромки при­боя. Я старался удержать одно направление луча, чтобы глазастый зверь не мог по­нять, какая судьба его ожидает. Однако нужды в такой предосторожности не было, владелец глаз и без того был в слишком большом страхе и не нуждался в запугива­нии светом.

Когда мы подошли почти на тридцать футов и все еще не могли разгадать, к кому подкрадываемся, глаза уставились на нас, и животное зигзагами двинулось нам на­встречу. Оно подходило все ближе. Мы остановились. Как только расстояние умень­шилось, перед нами возник силуэт туловища.

― Tepescuinte![114] — одновременно воскликнули Чепе и я и ринулись вперед, чтобы не дать животному исчезнуть и прижать его к кромке прибоя. Действовали мы с необычайным проворством. Чепе громко кричал:«Tepescuinte es la major came que existe!»[115] Обнаружить такое существо на берегу было подарком, свалившимся с неба.

Как вы, вероятно, знаете, нельсоновская пака — двадцатифунтовый грызун, ноч­ное животное, обитающее в лесах возле рек или на лесных опушках. Оно имеет ка­рикатурное сходство с обычными грызунами. Огромные, причудливо торчащие зубы и сильно развитые челюстные мускулы придают его луковицеобразной морде глу­пейший вид, однако сохраняется симпатично наивное выражение, которое так прису­ще некоторым белкам. Вот так же странно выглядел Мартовский Заяц в рисунках к старым изданиям «Алисы в Стране чудес». Но хотя внешний облик животного очень странный и непривлекательный, мясо его имеет великолепный вкус. Пака умеет бе­гать и петлять не хуже крупного североамериканского зайца. И именно этим она сей­час занималась.

Там, где мы проходили, полоса берега была широкой, и можно было предполо­жить, что заблудившееся животное шло наугад. Но скоро вы узнаете, что дело обстоя­ло совсем не так. Как только перепуганная пака нас разглядела, она переста­ла двигаться нам навстречу и решила удрать. Она ускользала от наших рук, однако положение ее оставалось безвыходным, так как свет слепил и она не находила укры­тия среди ровного песка.

Наше положение тоже имело слабые стороны. Единственной нитью, связывающей нас с пакой, был свет от фонаря. Покуда мы метались и суетились, батарея фонаря отцепилась от поясного ремня и волочилась в кромешной тьме вслед за мной, ме­шая движениям и непрерывно стаскивая с моей головы фонарь.

Мне удалось все же водворить батарею на место, и источник света заработал по–настоящему. Тогда мы снова принялись бегать взад и вперед, а обезумевшее живот­ное металось прямо под нашими ногами, но иногда — в особо волнующие моменты — исчезало в темноте. Оно не переставало двигаться ни на один миг и каждый раз благополучно избегало наших вытянутых вперед рук.

Если животное, за которым мы гонялись, вам знакомо только из книг или по зоо­парку, то трудно себе представить, как нам пришлось действовать. Вы вправе ска­зать, что я — университетский профессор солидного возраста, типичный образец на­шей цивилизации, да еще попавший в необычную и своеобразную обстановку. Такая оценка вполне обоснована, но разрешите мне заметить, что Чепе обладал гораздо большим, чем я, чувством собственного достоинства. Мне остается лишь еще раз подчеркнуть, что к странному образу действий нас принуждала привлекательность добычи. Думаю, что никакая новая Афродита, появившаяся на освещенном звезда­ми песке, влажная от морской пены, игривая, как котенок, и быстроногая, как лань, не преследовалась бы с таким вожделением, с каким мы гонялись за этой огромной крысой. Впрочем, наш странный балетный спектакль не мог длиться всю ночь напро­лет. Я начал смутно ощущать необходимость финала и тут при отблеске света заме­тил высоко поднятую руку Чепе. Повернувшись к нему, я увидел, что он каким‑то об­разом успел вытащить из мешка стеклянный поплавок и целился им в паку. Я мгно­венно сообразил, что мне надо прекратить беготню и, остановившись, направил луч фонаря прямо на скачущее животное.

― Asi[116], — одобрительно сказал Чепе.

Наконец‑то у нас появился план действий! Стоя на месте, я освещал фонарем сот­ню ярдов, чтобы Чепе мог видеть цель. Честно говоря, стеклянный шар представлял собой ненадежный метательный снаряд, тем более что пака иногда способна пере­носить даже пулевые раны. Но тут я вспомнил, как быстро и точно умеют горные жи­тели — сородичи Чепе —- попадать камнем в самую подвижную и отдаленную цель, и во мне зашевелилось чувство надежды. Рука с поднятым стеклянным поплавком резко выпрямилась — и короткая, сверкающая, как молния, дуга вытянулась от руки Чепе к голове животного. И сразу наступил конец охоты.

Полный удивления и радости, я бросился вперед: животное лежало на камне, и только капелька крови виднелась на кончике носа. Чепе склонился над пакой.

― Pegue[117]. Я в него попал, — важно сказал он.

― Pegaste[118], — ответил я. — Прямо в голову.

― Да, — сказал Чепе. — Чисто всадил в голову.

Он ткнул пальцем, и ее нога дрогнула. Потом Чепе поднялся и направился туда, где в разгаре погони бросил нож–мачете. Я сел на землю, чтобы отдышаться. Мы по­бедили в трудном сражении, и теперь, держа в руках добычу, я был согласен вер­нуться домой или же завалиться спать прямо тут, на месте.

Чепе бродил в темноте, и я включил фонарь, чтобы ему помочь. После того как мой спутник нашел мачете, я без какой‑либо определенной цели осветил край придо­рожного кустарника, мимо которого мы недавно прошли. Луч достал почти до самого конца, и в тот момент, когда я собрался выключить свет, среди кустарника засверкал желто–зеленый огонек, очень далекий и неотчетливый, но жаркий, как пламя. Я вско­чил на ноги и направил луч на новую цель. Снова усталости как не бывало. Когда расплывчатый конус света был отфокусирован, сверкание далекого огонька усили­лось и он замер на месте. Сначала возникла одна пылающая точка, затем рядом за­горелась вторая, потом снова осталась одна. Тот, кто там находился, смотрел по­переменно то на Чепе, то на меня.

― Parate, Chepe[119], — сказал я так тихо, что только Чепе мог меня услышать. Медленно двигаясь к светящейся цели, я держал паку в одной руке, а другой удержи­вал нужное мне направление луча. Проходя мимо Чепе, я прошептал, чтобы он сле­довал за мной, и ринулся вперед. Мои ноги переступали бесшумно и осторожно, шея болела от напряжения Неожиданно Чепе увидел то, к чему мы направлялись, и я услыхал отрывок какого‑то богохульства.

― Leon![120] — шепнул он мне в ухо.

― Возможно, — ответил я. — Или tigre[121]. Или оцелот. А может быть, просто лань.

Во всем происходящем ощущалось нечто большое и прекрасное. Широко расстав­ленные глаза смотрели на нас с высоты вполовину человеческого роста. На берегу могли находиться и собаки, которые в июне бродят целыми стаями. Когда на них па­дает луч фонаря, они удирают с ворчанием и тявканьем. Глаза, которые смотрели на нас, не могли принадлежать pucuyo[122], так как они были на туловище высотой по пояс человеку — это можно было определить по движениям животного. По всей ве­роятности, глаза не принадлежали и лани. Таким образом, оставались лишь только большие звери из семейства кошачьих — пума, оцелот и ягуар.

Быстро перебирая в памяти минувшие события, я неожиданно понял, почему бед­ная пака так странно себя вела и без всякой причины бросалась в морской прибой Она хотела убежать от этих глаз!

Мне приходилось и раньше видеть сверкание глаз пумы, а оцелотов я наблюдал неоднократно. Но глаза в кустарнике не могли принадлежать оцелоту: их блеск был слишком пламенным. Отсутствие видимых в темноте очертаний туловища, наблюде­ние по одному направлению и неопределенность расстояния затрудняли правиль­ность суждения.

В своих путешествиях по тропикам мне ни разу не довелось встретить ягуара. Поэтому сейчас очень хотелось, чтобы это был именно он.

Когда расстояние уменьшилось до сорока футов, я сообразил, что глаза видны из‑за чаши морского винограда и, чтобы увидеть туловище животного, надо подойти поближе. Мысль о том, что наше приближение может насторожить зверя и заставит его убежать, напрягла мои нервы до предела. Я перестал красться и почти побежал, но тут фонарь запрыгал из стороны в сторону. Глаза куда- то исчезли. Остановив­шись, я медленно повел лучом вдоль чащи кустарника. Никого не было видно!

― Он убежал! — сказал Чепе. — СаЬгбп[123].

В отчаянии я бросился в кустарник — туда, где раньше сверкали глаза, и стал ис­кать какую‑либо возможность проникнуть внутрь. Вдруг луч фонаря нащупал длин­ный ход, ведущий в глубь кустарника. Но и там никого не было!

От огорчения я вновь почувствовал себя усталым. Надо было что‑то предпринять, и я начал продираться сквозь заросли морского винограда, надеясь найти хотя бы след на песке. Какая‑то ветка хлестнула меня по лицу, и я отшатнулся. В полумраке слева от себя я ощутил движение. Повернувшись, увидел пеструю завесу листьев и то, что находилось за ней. В десяти футах на фоне трепещущей листвы боком ко мне стоял ягуар. Пригнувшись для прыжка, он спокойно и пристально смотрел на меня.

Стоя беззвучно и неподвижно, я тщетно пытался дать знать находившемуся поза­ди меня Чепе, что это tigre. Но я так и окаменел на месте и только пялил глаза на огромного золотистого кота, как бы впитывая в себя его облик. Ягуар мог исчезнуть через несколько секунд.

Я все больше и больше убеждался, что передо мной ягуар, а не оцелот, ибо чер­ные пятна на шкуре образовывали розетки, а не глазки. Но, все еще сомневаясь в правильности своего суждения, я для верности сопоставил высоту расположения плеча и ширину грудной клетки со стоящим позади молодым деревцем. Рассматри­вая мощные мышцы, не свойственные оцелоту, я перевел луч фонаря на крупную го­лову животного и окончательно убедился, что никакой оцелот не может сравниться с ягуаром по массивности и силе.

Вы вправе удивляться возникшим у меня сомнениям, поскольку известно, что ягу­ар достигает размеров бенгальского тигра и что даже небольшие ягуары Централь­ной Америки весят двести фунтов и более, а оцелот не превышает размеров собаки–сеттера. Но дело происходило ночью, когда тени листьев морского винограда, одина­ковость черно–золотистой окраски обеих пород животных и контрастный свет охотни­чьего фонаря могли даже на десятифутовом расстоянии легко ввести в заблужде­ние. Я хотел быть уверенным потому, что передо мной находилось животное, кото­рое я страстно желал увидеть, даже больше, чем все то, ради чего сюда приехал. Это был мой первый ягуар, и я хотел, чтобы он оставил в памяти заметный след.

Внезапно Чепе обнаружил причину моего молчания.

― Santa madre[124], — пробормотал он. — Tigre.

Резко нагнувшись, он схватил находившуюся у меня в руке паку и швырнул ее в темноту. Легкое движение и звук падения паки заставили tigre пригнуться еще на два дюйма. Я подумал, какими дураками мы бы оказались, если бы ягуар забрал добычу, которую мы у него перехватили.

Послышалось едва уловимое звяканье стали, и я понял, что Чепе достал из‑за поя­са нож–мачете. Я зашипел на него и погрозил пальцем, чтобы Чепе перестал шу­меть, но тут же сам поднял множество звуков. Не отводя луча от головы ягуара, я на­щупал мешок, висевший на плече Чепе, и снял его. Достав фотоаппарат, вынул из своего рюкзака фоторефлектор и стал на ощупь искать лампу. Во всем, что я делал, не было ни малейшего признака разума, но так же глупо вел себя и спокойно стояв­ший ягуар. Плохо повинующимися пальцами я ввинтил лампу и стал нащупы­вать замок футляра фотоаппарата. Луч фонаря я старался удерживать неподвижно. Обнаружив, где открывается футляр, я нажал на замок, и он с легким щелчком рас­крылся. В это мгновение я увидел, как дрогнула голова зверя, и вдруг ее не стало — не сделав лишнего движения, он исчез, и там, где он только что так спокойно стоял, осталось пустое место. В десяти футах от нас ягуара мгновенно и целиком поглотила ночь, а Чепе и я остались одни.

― Que barbaridad[125], — пробормотал Чепе, вкладывая в эту фразу все, что она только могла вместить. Через секунду он опустился на песок, вытащил из кармана сигарету и закурил. — Какая красивая шкура! Но какая зверская скотина!

― Si, hombre[126], — ответил я только ради того, чтобы что- нибудь сказать. Я все еще не мог опомниться. Огромный зверь, недавно находившийся рядом с нами сре­ди листьев морского винограда, еще стоял у меня перед глазами.

― Стыдно, что у вас нет с собой ружья, — сказал Чепе.

Но мне вовсе не было стыдно, я получил все, что хотел. Я понимал, насколько смехотворными были мои безрассудные попытки сделать снимок, но все же после шести бесплодных лет мне удалось познакомиться с ягуаром. Я не встретил чере­пах, но какое это имело значение. Ведь я увидел ягуара!

― Черт возьми, а где наша пака? — спросил я.

Чепе вскочил на ноги и бросился в то место, куда он швырнул грызуна. До меня донеслось шуршание разгребаемого песка — Чепе пытался нащупать ногой лежав­шую на берегу паку.

― Ее нет? — спросил я.

― A‑jah[127], — внезапно произнес Чепе. — Вот она!

Возвращение домой слабо запечатлелось в моей памяти. Все было кончено в тот миг, когда исчез ягуар. Да и в дальнейшем ходе событий не было ничего примеча­тельного. Мы остановились и выпили в том самом месте, где повстречали паку. Се­мимильный переход до дома свелся к тому, чтобы беспрерывно переставлять одну ногу за другой. По–видимому, не было ни малейшей надежды на то, что авангард че­репашьего стада движется вслед за нами, и никакое иное событие не могло взволно­вать наши души, очарованные красочным видением ягуара.

Сняв фонарь с головы, я всю дорогу шел в темноте, предаваясь мечтаниям, вспо­миная подробности встречи с ягуаром и погружаясь в дремоту, насколько это позво­ляли машинально шагавшие передо мной ноги.

Как я уже сказал, обратный путь не сохранился в памяти, и в моих записях, сде­ланных на следующий день, нет упоминаний о чем‑либо интересном. Переход до де­ревни продолжался около трех часов, и ничего занимательного о нем не расска­жешь, разве только о его конце.

Я вернулся к действительности, лишь когда мы подошли к пастбищу, где раньше стояла белая лошадь. Чепе пошел за оставленными здесь ботинками, а я включил фонарь, чтобы легче было найти куст, на котором они висели Покуда Чепе обувался, я ос вешал лучом пастбище, и свет упал на лошадь, стоявшую на том же месте.

Она посмотрела на нас больше из вежливости, чем из любопытства. потом отвер­нулась и принялась пощипывать траву. Я вновь подумал, что было бы неплохо на­нять эту лошадь, но тут заметил на ее плече, у основания тощей шеи, какое‑то странное черное пятно. Раньше лошадь была чисто белой — я был твердо в этом уверен. Направив на нее луч и пройдя по траве около двадцати футов, я остановил­ся. Затем кинулся бегом к Чепе, который сидел и зашнуровывал ботинки.

― На шее у лошади вампир! — крикнул я.

― Si, nо[128], — безразлично отозвался Чепе. — Отпугните его.

Мне никогда не приходилось видеть фотоснимок вампира, сосущего кровь из жерт­вы. Может быть, такие снимки и делались, но редко. Получить подобный документ показалось мне стоящей и своевременной затеей, и как будто все обстоятельства этому благоприятствовали.

Я достал фотоаппарат и рефлектор, вся аппаратура была выверена, отрегулиро­вана и находилась в полном порядке. Чепе освещал вампира, а я подошел к лошади на двенадцатифутовое расстояние, по которому заранее был наведен фокус объек­тива. У меня было достаточно времени, чтобы тщательно подготовиться к снимку и еще раз проверить резкость фокусировки. Фотография была, как говорится, в карма­не, и я торжественно нажал кнопку спуска.

Лампа не вспыхнула! Даже при напряжении 20 вольт, обеспечивающем вспышку в любых условиях, проклятая лампа не сработала. Нетерпеливым движением я вынул лампу, бросил ее позади себя, достал из мешка новую и ввинтил на место. Снова на­целил фотоаппарат, и жующая лошадь повернула ко мне голову, но именно в этот момент вампир закончил свою трапезу и плюхнулся вниз. Успев подхватить воздуш­ную струю, он поднялся и скрылся среди пальм.

― Se fue[129], он удрал, — сказал Чепе, — этот негодяй.

Я принял безразличный вид, однако еще долго втихомолку сыпал проклятиями.

Не могу понять, являюсь ли я самым неспособным среди всех фотографов или же самым несчастливым!

Немного погодя я посмотрел на лошадь, из ее шеи продолжала сочиться кровь. То­гда я решил проверить проклятый рефлектор и документировать свою неудачу фото­графией лошади с кровоточащей раной.

Надо было обождать, пока соберется побольше крови, ведь слюна вампира обла­дает противокоагулирующими свойствами, и, хотя от укуса животного образуется всего лишь поверхностная царапина, кровь сочится удивительно сильно.

Ко мне подошел Чепе и вскользь заметил, что вампиры особенно неравнодушны к белым лошадям. И я вспомнил, что то же самое мне говорили в Гондурасе и что моя белая лошадь Мето чаще возвращалась с окровавленной шеей, чем гнедая и чалая, с которыми она вместе паслась. Проше всего это объяснялось тем, что белая ло­шадь гораздо заметнее.

Когда кровь потекла вдоль шеи беспечно жующей лошади и стала капать на зем­лю, я взял в руки фотоаппарат и нажал затвор — все сработало безукоризненно. Я вновь разразился проклятиями, но сразу же замолчал, чтобы не объяснять Чепе при­чину моих огорчений.

Тем временем начался дождь. Это был не грозовой ливень, а мелкий моросящий дождик, скорее напоминавший туман, который уходит вверх и уносится ветром. Моя хижина находилась всего лишь в четверти мили, и мы быстрым шагом пошли вперед. Дождь стал накрапывать сильнее.

Остаток пути мы шли молча. Дождь усилился, и это было очень приятно, но глав­ным нашим желанием был сон. Когда мы подошли к воротам, я спросил Чепе, где он живет и что будет делать утром. Он сказал, что живет в маленькой хижине у реки, а утром поможет плотнику починить дно моторного челнока, затем выпотрошит паку и принесет ее мне еще до завтрака. Я сказал, чтобы половину паки он оставил себе, и это ему очень понравилось. Чепе передал мне рюкзак, предварительно вынув стек­лянный поплавок, и, пожелав спокойной ночи, направился к реке.

Я открыл ворота и влез по лестнице на свою голубятню. Свалив в кучу рюкзаки и скинув промокшую одежду, я растянулся на холодной, туго натянутой парусине по­ходной койки.

Дождь громко стучал по пальмам и крыше. То, что я ощущал, было прекрасным! Мне удалось провести чудесную ночь, встретиться с ягуаром, завтра же мне предстоя­ло съесть паку. А черепахи приплывут в другую ночь…

Глава девятая

КАПИТАНЫ

Ветер стих на рассвете. Полосы тумана поднимались, плыли, редели и исчезали в неразличимом слиянии моря и неба. Слабая мертвая зыбь булькала о форштевень стоявшей на якоре шхуны; лопотание воды, омывавшей якорную цепь, разгоняло стайки молодняка хэмирампусов, и они беззвучно, без малейшего всплеска, рассы­пались по поверхности воды, словно пригоршня брошенных кем‑то иголок.

Промысловый сезон подходил к концу — ветры, устремившиеся в Карибское море, могли в один миг превратиться в ураган. Сети были расставлены совсем близко от шхуны, с тем чтобы их можно было быстро выбрать, если только барометр начнет падать.

Оперевшись животом и локтями о поручни, повар сонным взглядом провожал ис­чезавшую в тумане промысловую лодку, след которой только и отделял океан от неба.

В лодке сидели трое: на носу — капитан, а ближе к корме, друг другу в затылок, — двое гребцов, и каждый из них греб одним длинным веслом, привязанным веревкой к планширу. Мачта и свернутый парус лежали вдоль борта, рядом с двумя индейскими двуручными веслами и багром. Капитан зажал между коленями длинное смотровое стекло; дым трубки, которую он курил, казался яркосиним на фоне мутно–белого ту­мана. Время от времени он вполголоса называл направление, и его распоряжения скорее напоминали советы, чем команду. Больше не произносилось ни слова; единственными звуками были поскрипывание весел и журчание воды, струившейся под лодкой.

Не успели очертания шхуны растаять за спиной капитана, как он заметил что‑то похожее на трещину в серо–дымчатой зеркальной морской глади. Это были два про­бочных буйка, отстоявшие друг от друга на сотню футов и обозначавшие концы сети для ловли черепах, поставленной возле кораллового рифа. Возле буйков вода не­прерывно пенилась, а находившаяся между ними сеть то всплывала, то снова прята­лась под водой — именно в этом месте черепаха билась в упругих и крепких нитях опутавшей ее сети.

Встав на носу лодки, капитан укрепил на планшире смотровое стекло. Поверх­ность моря между обоими буйками вновь стала спокойной. Капитан подал знак су­шить весла и принялся смотреть сквозь толщу волы.

В воде светает значительно позже, но, несмотря на сумрак, капитан сумел увидеть дрожание длинных, распростертых крыльев сети. Беспорядочное сплетение веревок опутало какое‑то существо, находившееся на коралловом выступе.

Это была большая зеленая черепаха. Некоторое время капитан к ней присматри­вался, затем вытащил стекло, сел на прежнее место и принялся раскуривать трубку. Он был сдержанным человеком, никогда не проявлявшим излишней поспешности. Нетерпеливым оказался второй гребен.

― Ну, как насчет нее, капитан? — спросил он. — Это она?

― Это она… — отозвался капитан. — И всегда была ею.

Капитан положил смотровое стекло позади себя и поднял острогу. Когда лодка скользнула над сетью, он схватил ее, потянул и верности ради пощупал.

― Голова не запуталась, — сказал он. — Тащите в лодку.

Гребцы принялись выбирать сеть. Вес людей и натяжение сети с пойманной чере­пахой наклонили узкую лодку, и капитан откинулся в противоположную сторону, что­бы удержать равновесие. Движение капитана было машинальным — в этот момент он думал о странно изуродованной черепахе, которую заметил еще накануне. Пере­бирая в памяти события, связанные с этой черепахой, капитан вспомнил утро, когда много месяцев назад поймал это старое животное и отослал его во Флориду.

Раздался удар, потом резкое шипение, и черепаха появилась на поверхности. Гребцы ухватились за тонкие и круглые части передних ластов, расположенные у самого панциря. Дружным усилием добыча была перевалена через борт и брошена брюхом кверху на дно лодки. Черепаха принялась моргать и шипеть, вытягивая шею, размахивая и шлепая по брюху длинными передними ластами.

Обгрызанные рыбами края ластов были испещрены неимоверным количеством рубцов. Следы укусов с отвратительной точностью располагались только вокруг тон­кой кромки всех четырех ластов. Это были следы ранений, которые странно было ви­деть на таком крупном животном, как черепаха. Настойчивая кусающаяся рыбешка была достойна удивления.

Следов укусов было вполне достаточно, чтобы капитан уверился, что перед ним лежит тот же самый трехсотфунтовый самец зеленой черепахи, которого он восемь месяцев назад выловил именно в этом месте и отправил в Ки–Уэст. Рубцы являлись достаточным доказательством, но все же капитан отвел в сторону один из шлепаю­щих ластов старой черепахи и обнаружил на покрытом наростами нижнем панцире метку, которую когда‑то собственноручно вырезал.

Когда капитан Чарли рассказывал мне эту историю, ему было семьдесят восемь лет. Дело это случилось давно, лег тридцать назад. И хотя день и час события по­крылись в памяти капитана пылью времени, самый факт запечатлелся достаточно четко. Ничего необычного с памятью рассказчика не случилось — точные даты легко забываются, если им не сопутствует нечто особенно яркое. В описываемом случае дата роли не играла, так как капитан твердо знал, что это случилось тридцать лет тому назад.

Я изучил все обстоятельства этого дела и теперь могу изложить вам ход событий, заставивших испещренную рубцами черепаху проделать удивительное путешествие от Ки–Уэста до Карибского моря.

Узнав от капитана Чарли, что событие относится к 1923 или 1924 году, я взял в библиотеке книгу Таннехила «Ураганы» вместе с комплектами газет того времени и без особого труда узнал все, что касалось урагана, пронесшегося в те дни над Ка­рибским морем. Капитан Чарли твердо помнил, что дело случилось в октябре, непо­далеку от Ки–Уэста. Я установил, что в октябре только один ураган прошел достаточ­но близко от Ки–Уэста, поднял большие волны и выпустил на волю черепах, нахо­дившихся в садках возле консервной фабрики Норберг–Томпсона. Этот ураган зна­чился у Таннехила под номером VII.

В те годы еще не было научно обоснованного предсказания ураганов и каждый тропический шторм еще не называли очаровательным женским именем, как это при­нято теперь. Самолеты метеорологической службы не сопровождали ураган с мо­мента его зарождения на далеком юге и не летели вслед за ним через моря, над объ­ятыми страхом островами. В те времена об ураганах узнавали из сообщений, посту­пивших с кораблей или с побережий, по которым они нанесли свой удар. Безымян­ные и одинокие, они пенились в неистовой ярости.

Единственное название, которое я могу дать урагану, выпустившему на волю чере­паху капитана Чарли, — номер VII, по Таннехилу.

Совпало так, что ураган зародился и начал свое движение чуть севернее отмели Москито, у Никарагуан ской банки, то есть там. где обитала черепаха с искусанными ластами. Предполагать в этом простом совпадении нечто сверхъестественное озна­чаю бы впасть в мистицизм. Следует помнить, что ураганы — всего лишь ветры, не­смотря на привлекательные наименования и широкую известность. Об урагане но­мер VII было раньше всего сообщено с острова Суон — заброшенного островка у бе­регов Гондураса, находящегося на расстоянии однодневного парусного перехода от Никарагуанской банки.

Ураган жестоко ударил по Кубе, но на пути к Флориде его силы истощились, а мо­жет быть, он просто остался незамеченным метеорологическими станциями, прошел мимо болотистых берегов и отмелей и направился в Атлантику. Газеты упомянули только о сопровождавшем его ливне. о разрушенных же черепашьих садках никто, кроме самого владельца, не проронил ни единого слова. А ведь это событие было важным и заслуживало быть отмеченным.

Единственное толковое дело, которое совершил ураган номер VII во Флориде, было затопление принадлежавших Томпсону садков и освобождение старой черепа­хи с искусанными ластами, которая, проплыв 800 миль, возвратилась к рифу родных отмелей Москито, где обитала прежде.

Для того чтобы оценить поступок черепахи, надо знать, какие препятствия стояли перед ней. Когда ураган принес освобождение, черепаха находилась в незнакомых ей водах, за 800 миль по прямой от родных мест. Это расстояние значительно воз­растет, если учесть пути, по которым может двигаться морская черепаха. Во Флориду она прибыла на шхуне, лежа на спине и не видя ориентиров, которые могут встре­чаться и использоваться странствующими в морских просторах черепахами. Следо­вательно, в неясной памяти рептилии должно было запечатлеться направление ра­нее ей неведомого пути. Вы можете подумать, что она плыла куда глаза глядят, но в выбранном наугад маршруте вряд ли может быть ясная цель.

Черепаха провела свою жизнь на мелководье никарагуанских отмелей и при еже­дневном передвижении от логовища до пастбища могла ориентироваться по топо­графическому строению дна или по береговым очертаниям. И теперь неожиданное вторжение принесенной ураганом воды толкнуло ее на поиски привычных прекрас­ных мест, среди которых она обитала раньше. Однако это может произойти лишь при условии, что она обладает способностью их запомнить, желает их видеть вновь и мо­жет определить, где они находятся.

Черепаха не могла знать, что расстояние по прямой от Ки–Уэста до отмелей Мос­кито исчисляется в восемьсот миль. Кстати, такая прямая проходит через западную оконечность Кубы, и, несомненно, любая зеленая черепаха, которую кубинцы пойма­ли бы во время ее пешего перехода возле Пинар–дель–Рио, была бы превращена в ряд вкусных и своеобразных блюд. Кроме того, морские черепахи не способны со­вершать сухопутные переходы Следовательно, любой осуществленный ею маршрут имел большую протяженность.

Предположим, что черепахи располагают таинственным прибором, позволяющим сохранять в памяти путь, который они проделали, лежа брюхом кверху на палубе судна, то есть обладают этаким самопишущим гирокомпасом, который запоминает дорогу, проделанную черепахой невольно и безучастно. Если это было бы так, то обратный путь черепахи с изуродованными ластами совпадал бы с курсом шхуны «Анни Гринлоу», на которой ее доставили в Ки–Уэст. Возвращаясь тем же путем, че­репаха должна была направиться к югу и между Кубой и отмелями неминуемо встре­титься с Флоридским течением, являющимся началом Гольфстрима и имеющим ско­рость шесть узлов. Там ей надо было бы изменить курс и двинуться прямо на запад. Трудно представить себе, откуда все это могло быть ей известно, но допустим, что она так поступила. Предположим, что она преодолела встречное течение и достигла мыса Сан–Антонио — крайней западной оконечности Кубы. Следуя курсом «Анни Гринлоу», черепаха должна была натолкнуться на Карибское течение, проходящее к Гольфстриму через Юкатанский залив, и в этом месте ей, несомненно, надо было бы произвести сверхсложные расчеты. Получив новую ориентировку и внеся поправку в курс, черепаха должна была направиться к юго–востоку, плыть открытым морем, при этом ее непрерывно должно было сносить к запалу В этих местах единственными ориентирами могли быть волны, а под брюхом черепахи находилась бы добрая миля воды.

Конечно, существовали и другие направления. Она могла пересечь Флоридский пролив, где ей не пришлось бы бороться со встречным течением, попутное течение донесло бы ее до Кубы, куда‑нибудь к району банки Кай–Саль. Далее она могла бы плыть вдоль северных берегов острова к востоку и попасть в Карибское море вместе с течением, идущим через Наветренный пролив. Пройдя мелководье, лежащее к западу от Гаити, черепахе пришлось бы проложить курс в юго–западном направле­нии. Возле островов Ямайка и Педро глубины становятся меньше, и здесь она встре­тила бы нужные ей пастбища и рифы для отдыха. Такой путь значительно длиннее и составляет не менее 1000 миль, и вряд ли он был известен черепахе–путешествен­нице, да кто знает, какие опасности и препятствия встретились бы ей на пути.

Черепаха с изуродованными ластами имела возможность избрать еще один путь, который я считаю наименее вероятным. Она могла плыть вдоль сложного по очерта­ниям континента, по дуге Мексиканского залива, обогнуть полуостров Юкатан, далее двигаться вдоль берегов Центральной Америки до мыса Грасьяс–а-Дьос, а оттуда прямиком к родной коралловой скале через теплые, знакомые воды отмелей Моски­то. Длина такого пути составляет не менее 2400 миль, а с разными отклонениями и поворотами — еще больше. Но не так важно, какой точки зрения придерживаться и определять, каким путем черепаха добралась домой, — важно, что она возвратилась туда, где обитала. Какими же привлекательными должны были казаться родные края, если она сумела, невзирая на лишние мили, преодолеть трудности сложных береговых очертаний и при этом проплывать не менее десяти миль в сутки.

Капитан Чарли поведал мне эту историю как раз тогда, когда я собирал сведения о возвращающихся домой черепахах. Я тщательно записал не только фабулу, но и ма­неру изложения. Вот как он начал свое повествование:

― «Я был не только сам себе капитаном, но сам себе владельцем шхуны. Я ходил промышлять на отмели еще в те времена, когда промысловый флот насчитывал тридцать—сорок шхун. Могу сказать, я знаю черепах. И могу еще сказать, что инстинкт черепахи превосходит разум человека».

Рассказывал он просто и спокойно. Я тщательно следил за всеми моментами, ко­торые могли вызвать сомнение, но сомнений не возникало. Капитан Чарли был чело­веком опыта и повествовал обо всем так, как это ему пришлось видеть, без малей­ших прикрас. Он хорошо говорил, излагал все события связно, делая ударение на том, что заслуживало внимания. Но кое‑что он все же утаил, и мне пришлось задать вопрос.

― Какова была дальнейшая судьба черепахи? — спросил я в твердой уверенно­сти, что черепаха была отпущена им на волю. Думаю, что большинство людей согла­силось бы дать ей свободу.

Капитан Чарли, видимо, ждал этого вопроса и обрадовался, что я его задал.

― Я отослал ее со следующей партией в Ки–Уэст. Старик Томпсон купил ее вто­рично, — ответил он, тихо захихикав с радостью тридцатилетней давности. — Он так и не узнал, что заплатил за нее еще раз. А из старого Томпсона нелегко было выжать лишний грош.

О том, что черепахи издалека возвращаются в родные места, я слышал неодно­кратно, но это была первая встреча с очевидцем.

В последней главе книги я расскажу вам, насколько плохо обстоят дела с зеленой черепахой. Обитающие в американских водах зеленые черепахи нуждаются в защи­те, основанной на международном законе. В свою очередь, закон должен базиро­ваться на понимании истории жизни животного. Но все дело заключается в том, что мы слишком мало знаем о зеленых черепахах, чтобы разработать способы их защи­ты. Например, не существует научной информации о миграциях черепах. Рыбаки по­всеместно утверждают, что зеленые черепахи мигрируют, то есть совершают даль­ние, сезонные, проходящие по глубоководным местам путешествия из разных мест в районы гнездования. Однако все эти рассказы реально ничем не подтверждены.

Для того чтобы защитить животное, вы должны знать, где оно находится не только в данный момент, но и постоянно. Вы должны знать, потребует ли эффективная охрана зеленых черепах действий только в определенные сезоны или весь год и ну­жен ли полицейский надзор на всех берегах Карибского моря. Если такой надзор необходим, то потребуются международные соглашения. А может быть, следует охранять только несколько довольно больших участков побережья, где черепахи раз­множаются.

Ответы на этот, да и на ряд других сходных вопросов могут быть даны, когда мы узнаем, правы ли рыбаки, утверждая, что черепахи совершают массовые миграции, чтобы встретиться в далеких местах размножения. Если верно, что зеленые черепа­хи способны находить дорогу домой на значительном расстоянии и через незнако­мые воды, то тогда суждение о них как о мигрирующих животных правильно. Само по себе умение находить обратный путь, независимо от того, совершает ли животное путешествие по своей воле или вопреки своему желанию, лежа на верхнем щите панциря в трюме судна, представляет собой уже другую проблему.

Интересуясь этим вопросом и собирая сведения, я обратил внимание на упорные слухи об умении зеленых черепах находить дорогу домой. Многие слухи дошли до меня окольными путями и обросли искажениями. Но, слыша их повсюду я начал ин­тересоваться тем, что лежит в их основе.

Короче говоря, я собрал довольно много нечетких доказательств, что зеленая че­репаха совершает длительные переходы и что она отличный мореход. Однако еще никто не проследил поведения черепахи в таком путешествии. Вопрос продолжал оставаться неясным, а потому приветствовалась любая относящаяся к нему инфор­мация.

Каждый раз, когда выяснялась подоплека слухов о способности зеленой черепахи находить обратную дорогу, я обнаруживал, что первоисточником являются промыш­ленники с Каймановых островов. Люди, рассказывая мне разные истории, верно или неверно, ссылались на кайманских моряков. Кайманцы не только ловят черепах больше, чем все остальные промышленники, вместе взятые, но они ловят их повсе­местно от берегов Никарагуа до Флориды. Кроме того, они ставят метку на каждой пойманной черепахе, вырезая на ней опознавательный знак поймавшего ее судна или тавро промышленника. И достаточно какого‑либо бедствия, а ураган здесь наи­более частое стихийное бедствие, чтобы пойманные черепахи очутились на свобо­де, далеко от родных мест.

Таким образом, создаются прекрасные условия для проведения, хотя бы и без соблюдения установленных формальностей, опыта по изучению способностей жи­вотного к ориентировке. Так как жители Каймановых островов могут многое расска­зать и больше всех знают черепах, да к тому же запечатлелись у меня в памяти с шестилетнего возраста как какие‑то необыкновенные люди, я решил отправиться на остров Большой Кайман.

Попасть туда не так легко. Вы можете отправиться из Тампы на небольшом мотор­ном судне, но оно ходит не всегда и на нем нет никаких удобств. Вы можете лететь из Майами или Кингстона на самолете компании «Бритиш Вест Индиен Эйруэйс», но в этом случае, насколько я знаю по опыту, путешественник должен обладать исклю­чительным даром предвидения, так как расписание маршрутов и полетов непрестан­но меняется и пересматривается. Я добирался туда с юга, через Ямайку, пытаясь приурочить мой приезд к моменту прилета моего друга Колемана Гойна, летевшего прямиком из Флориды. После фантастически сложных приключений нам удалось с опозданием на неделю встретиться в Джорджтауне. И мы очень гордились таким до­стижением.

Посмотрев на карту, а вернее, пытаясь обнаружить на ней Каймановы острова, вы можете подумать, что я совершил слишком далекое путешествие ради того, чтобы собирать рассказы о черепахах. С картографической точки зрения эти острова мало­выразительны. Они расположены в том районе Карибского моря, куда никто не ездит, находятся они в ста пятидесяти милях к югу от центральной части Кубы и в ста восьмидесяти милях северо–западнее Ямайки. Это всего–навсего три маленьких острова, не входящие в группу Антильских островов, они расположены среди самой глубоководной части моря и посещаются разве только ураганами. Называются они Большой Кайман, Малый Кайман и Кайман–Брак. Острова эти представляют собой вершины подводной горной цепи — продолжения кубинской гряды Сьерра–Маэстра, проходящей к западу от банки Мистерьоса по направлению к Центральной Америке.

Острова находятся в административной зависимости от Ямайки и насчитывают семь тысяч шестьсот жителей. Больше всего населен остров Большой Кайман.

На островах есть лошади, ослы, крупный рогатый скот, свиньи и козы. Главные ста­тьи вывоза: черепахи, веревки из волокон кокосовых пальм и кожа акул. Главный ис­точник дохода населения — матросское жалованье: ведь кайманцы плавают на су­дах по всему свету.

В этих местах изобилие прибрежной рыбы, и рыбная ловля здесь просто велико­лепная. Много тут промысловых рыб: кингфишей, парусников, макайры, акантоцибиу­мов, альбулей, торпонов и всяких иных. Все породы водятся в великом множестве, и вылавливают их больше, чем в любом знакомом мне месте.

Но, кстати сказать, эти прекрасные острова и великолепная рыбная ловля вызыва­ют чувство огорчения Ведь пройдет немного времени, и здесь появятся пришельцы, тогда не останется места, которое было прекрасным и в то же время нетронутым. Как вы уже знаете, причиной моего посещения островов была широко распростра­ненная молва об эрудиции капитанов, промышляющих черепах, то есть людей, кото­рые с детских лет плавали на промысловых судах и со слов своих дедов знали об особенностях зеленых черепах. Эти люди были знатоками трудного промысла и, для того чтобы преуспевать в своей профессии, в силу необходимости изучили то, чего не знает ни один зоолог.

Все кайманские капитаны убеждены, что в период размножения зеленые черепахи совершают дальние миграции. Чтобы выяснить причину такой убежденности и опре­делить, заслуживает ли мнение капитанов внимания, необходимо знать, как ведется промысел черепах.

Зеленые черепахи, которых ловят и экспортируют местные промышленники, оби­тают не у Каймановых островов, их промышляют возле отмелей Москито — группы низких островов в районе банки Москито у побережья Никарагуа, в трехстах пятиде­сяти милях от Большого Каймана.

Капитаны промысловых шхун отплывают осенью к местам промысла и устраивают штаб–квартиру на том острове, где имеется пресная вода. Здесь же, на мелководье, промышленники сообща строят из мангровых столбов загон для черепах, в нем со­держат весь сезонный улов. Каждый понедельник шхуны уходят на промысел и воз­вращаются к острову только в субботу.

Район промысла черепах представляет широкую подводную равнину с песчаным дном, заросшим длинной узколистной талассией, или, как ее называют, «черепашьей травой». На этой равнине встречаются камни, мели и коралловые рифы. Последние играют немаловажную роль, так как служат черепахам местом ночлега. Каждое утро черепаха отправляется на «пастбище» и ежевечерне возвращается к родному рифу, чтобы провести возле него ночь. В отдельных случаях ежедневное путешествие от места ночлега до пастбища составляет четыре–пять миль. Вот вам сведения, кото­рые нельзя почерпнуть из книг по зоологии. Наблюдая постоянные ежедневные перемещения черепах, капитаны промысловых шхун пришли к выводу, что эти жи­вотные способны совершать целеустремленные миграции.

Прибывая на отмели, промышленники делят между собой район промысла и начи­нают водить шхуны между рифами. Они обнаруживают логовища по небольшим по­лоскам чистого песка, который черепаха набрасывает возле места своего ночлега, и отмечают эти места деревянными буйками, прикрепленными к якорям.

Поздним вечером шхуны спускают на воду промысловые лодки — семнадцатифу­товые парусные челноки или же остроконечные вельботы. С них спускают сети, имею­щие длину восемь — пятнадцать морских саженей, две–три сажени в ширину и ячеи в десять — двенадцать дюймов, и ставят их в отмеченных местах. Когда зеле­ная черепаха поднимается на поверхность, чтобы набрать воздуха (а она обязатель­но это делает даже во время сна), то попадает в сеть и безнадежно в ней запутыва­ется. Каждое утро промысловые лодки забирают попавшую в сеть добычу и достав­ляют ее на шхуну, а по субботам весь недельный улов выпускается в построенный возле острова загон.

Однако черепах на отмелях ловят не круглый год, так как в начале лета они ведут себя как‑то необычно. В апреле, когда черепашьи самки тяжелеют от наполняющих их яиц, все стадо охватывает беспокойство. В это время промысел значительно па­дает, а к концу мая — началу июня все черепахи уплывают с отмелей и возвращают­ся только в августе. Капитаны предполагают, что исчезновение черепах связано с ми фацией, которую животные совершают в сезон размножения. В научной литературе вы не найдете доказательств такому предположению. Однако многовековая деятель­ность кайманского промыслового флота зиждется именно на этой догадке, и капита­нов шхун мало беспокоит, что их взгляды не подтверждены профессиональными на­туралистами.

Капитаны рассказывают, что черепахи уплывают к месту, называемому Тортугеро. Оно находится в трехстах милях к югу от отмелей Москито, на берегу Коста–Рики. Кайманцы называют это место Черепашьей бухтой. Они утверждают, что в Тортугеро устремляются для кладки яиц не только стада черепах с отмелей Москито, но и все зеленые черепахи, обитающие в западной части Карибского моря.

Костариканцы, живущие к югу от Тортугеро, говорят то же самое. Свое суждение они высказывают на основании очевидных доказательств, и вполне возможно, что они правы.

Черепахи покидают отмели на виду у кайманцев, и в то же время костариканцы об­наруживают у своих берегов гостей, направляющихся сюда, чтобы отложить яйца на Черном взморье. Эти flotas — как их тут называют — прибывают разными по величи­не стадами. Они плавают и блуждают всего лишь в сотне ярдов от полосы прибоя, и самцы ухаживают за самками. Сезон кладки яиц является одновременно и периодом спаривания. Flotas, которые в июле можно увидеть в Тортугеро, слишком многочис­ленны, чтобы представлять обычное сборище черепах, живущих в местных водах. Совершенно очевидно, что они откуда‑то приплыли. Кайманские капитаны и жители Коста–Рики убеждены в том, что массовое июньское исчезновение с отмелей Моски­то и одновременное появление черепах в Тортугеро — неотделимые части одного и того же необыкновенного явления. Весь процесс, как они его излагают, кажется на­столько ясным, что упоминание об отсутствии проверенных доказательств звучит как судебная увертка. Но все же доказательств нет, и желание добыть их было одной из задач, которую я перед собой поставил.

Я решил отправиться на юг, в Тортугеро, встретить там черепашье стадо, прикре­пить к сотням гнездующихся черепах пластинки из монель–металла с выбитыми на испанском и английском языках сведениями о моем адресе и с указанием, что будет выплачено вознаграждение каждому, кто пришлет пластинку вместе с подробным описанием места, в котором черепаха поймана. Я был уверен, насколько вообще можно быть уверенным в таких случаях, что пластинки будут присланы с отмелей Москито. Возможно, что их пришлют и из других мест, так как капитаны промысловых шхун и жители Коста- Рики считают, что Тортугеро — одно из мест встречи не только никарагуанских, но и других черепашьих стад. Несомненно, что где‑то между Мекси­кой и Наветренными островами имеются и другие места гнездовий, но малове­роятно, чтобы по своему значению они могли сравниться с Тортугеро. Даже если просто наблюдать за появлением черепах в Тортугеро, создается ясное впечатление, что черепахи приплывают и с севера и с юга. Жители этих мест утверждают, что се­верная группа с отмелей Москито и лежащих за ними районов приплывает позднее стад из Панамы или северных берегов Южной Америки.

Свое утверждение они обосновывают тем, что промысел в южной части побережья начинается на несколько дней раньше, чем в северной. Поэтому они говорят, что юж­ноамериканские flotas приплывают раньше.

Я побывал на Черном взморье в начале двух сезонов гнездования в конце июня. В обоих случаях в первый момент прибытия стад деятельность черепах в южной части побережья была оживленней, чем в северной.

Во время второго посещения Тортугеро, когда только что начинался сезон гнездо­вания, я нанял небольшой самолет и разведал побережье от Тортугеро до Пуэрто- Лимона. Летя на высоте не более сотни футов, я подсчитывал следы черепах на пес­ке. На двадцатичетырехмильном участке, вплотную примыкающем к Тортугеро, за три ночи появилось всего лишь двадцать пять черепах. На восьмимильном отрезке берега от устья реки Ревентазон до устья другой реки, протекающей южнее, не было почти ни одного следа гнездования. Но к югу от этого места виднелось так много сле­дов, что их нельзя было сосчитать. На шестимильном участке берега были сотни, если не тысячи, следов, лежащих один на другом. И сколько я там ни кружил и ни вертелся, подсчитать их было немыслимо. Но самым удивительным было полное от­сутствие признаков гнезд. Каждый из бесчисленных следов представлял простейший полукруг или угол, отпечатавшийся выше линии прибоя. Но нигде я не увидел ни утрамбованного клочка земли, ни прикрытой и замаскированной ямки для яиц. Даже с самолета можно было ясно увидеть, что черепахи выползали на берег, добирались до сухого песка и поворачивали обратно.

Мне приходилось не только беседовать с капитанами, но и самому бродить по по­бережью Тортугеро и имеете со здешними жителями дожидаться flota de sud[130], поэтому увиденное мною с самолета я расценил как подход с юга большого стада зе­леных черепах, направлявшегося к Тортугеро.

Пробные попытки выйти на берег объяснялись, повидимому. тем, что черепахи, как бы чувствуя близкое окончание своего путешествия, вели разведку. Они проверя­ли состояние песка в отношении каких‑то неведомых нам свойств, привлекавших стада в Тортугеро.

Мои отрывочные наблюдения полностью совпадали с тем, во что верили здешние жители, и я был готов считать факты доказанными. Но, немного поразмыслив, понял, что толком еще ничего не доказано. Все, что я увидел с самолета, отлично подкреп­ляло выводы, которые делают жители Тортугеро. Однако приписывание рептилии способности совершать в открытом море дальние миграции — нешуточная вещь. Се­рьезность заключается в том, что вы наделяете животное умением ориентироваться, а ведь это несвойственно его сородичам. Кроме того, мы почти не знаем, откуда та­кая способность возникает.

Несомненно, что ряд животных обладает умением ориентироваться, но нельзя запросто включать в их число черепаху без точнейших к тому оснований.

На Каймановых островах любому человеку известно удивительное умение зеле­ной черепахи находить путь домой. Каждый встречный говорил мне, что черепаха, как голубь, может откуда угодно вернуться в родные места. Кайманцы доказывают это следующим: когда в честь окончания удачного промыслового сезона на острове Большой Кайман устраивается черепашье дерби, к ластам забракованных черепах привязывают цветные шары и выпускают животных из загона, и никто не удивляется тому, что все выпушенные на волю черепахи устремляются на юг Курс на юг означает возвращение на отмели Москито, то есть в то место, где черепахи были пойманы.

Если же вы спросите у кайманца, откуда ему известно, что черепахи поплыли до­мой, он может задать встречный вопрос: откуда известно, что собаки гоняются за кошками.

Вы можете назвать все местные рассказы о черепахах фольклором, однако пра­вильность подобных высказываний неразрывно связана с тем, что от них зависит благосостояние здешнего народа.

Я уже упоминал о том, что каждая шхуна ведет промысел на отведенном ей участке в течение целого сезона, а иногда и на протяжении нескольких лет кряду Чтобы промысел был успешным, капитаны должны знать пути перемещения черепах на своем участке, детали рельефа дна, животный и растительный мир различных скал, рифов, мелей. На протяжении многих лет они наблюдают черепах, замечая их индивидуальные особенности, различные пропорции туловища, отличительные свойства пола, разнообразие рисунков и окрасок — все, чего не смог бы заметить су­хопутный житель. Повседневно изучая передвижение черепах от места ночлега к пастбищам, они рассматривают поведение каждого животного в отдельности и знают морское дно, как палубу собственного судна.

Тот факт, что черепахи способны ежедневно перемещаться на несколько миль от места ночлега к пастбищу, позволяет предположить, что они способны отличить одно направление от другого и ощущают потребность возвратиться домой. Следователь­но, они могут также проложить курс и плыть по нему в открытом море, руководству­ясь какими‑то скрытыми ориентирами, подобными тем, какими руководствуются при миграции лососи, тюлени, дикие утки и угри. Но доказательства этому еще не найде­ны. Также не найдены доказательства способности черепах ориентироваться в открытом море в случае, когда черепаха возвращается домой после путешествия, проделанного на палубе судна. Бывает, что налетевшие штормы затопляют и разру­шают загоны, черепахи обретают свободу, и некоторые из них отправляются домой. Они не только плывут к тем же самым отмелям, но зачастую возвращаются к тому же подводному рифу, возле которого были пойманы.

Капитанам десятки раз приходилось видеть, как черепахи возвращались за десять—тридцать миль, сбежав из загонов на отмелях Москито. Так как улов различных шхун содержится в общем загоне, каждая черепаха имеет метку поймавшей ее шху­ны. Обычно такое тавро представляет монограмму, глубоко врезанную в хрящ ниж­него щита и предназначенную для того, чтобы служить, иногда четыре–пять месяцев спустя, доказательством принадлежности определенному промышленнику при окон­чательных расчетах в Ки–Уэсте.

Задолго до того, как отправиться на остров Большой Кайман, я слышал рассказы лишь о незначительных по расстоянию путешествиях возвращавшихся домой чере­пах и всегда был уверен, что в этих рассказах есть доля правды. Черепахе, плаваю­щей по мелководью, удается находить дорогу домой за несколько десятков миль. Но мне хотелось получить из первых рук информацию о возвращении черепах за сотни миль, наперерез встречным течениям и безбрежным горизонтам, по бездонным и не­объятным океанским водам.

Я уже сказал вам, что не сделал ошибки, направившись к кайманским капитанам; им многое пришлось в жизни увидеть, и они умеют рассказать об этом. Только капи­танов стало гораздо меньше, чем прежде, ведь за последние четыре десятилетия промысловый флот сильно уменьшился.

Кайманские капитаны — простые, обладающие здравым смыслом и знающие море люди — натуралисты- практики, прошедшие школу, в которой безответственное су­ждение или неправильная оценка могли привести к катастрофе. Большинству из них за восемьдесят. На Кайманских островах вообще чаще всего встречаются капитаны пожилые, нежели молодые, но среди стариков редко увидишь одряхлевших. Никто из них не пускается в россказни ради того, чтобы вызвать к себе расположение, привести вас в восхищение или просто развлечь, капитаны рассказывают, чтобы поведать вам загадки природы. Они могут позабыть какую‑нибудь деталь, но никогда не приукрасят свой рассказ вымыслом.

Чарли Буш, с которым я беседовал однажды в жаркий день в Джорджтауне, был одним из этих старых капитанов. Это он рассказал мне о черепахе с искусанными ластами, возвратившейся к родным берегам отмели Москито.

Капитан Тедди Боден был вторым, а капитан Джин Томпсон — третьим моим собе­седником. Одному из них было восемьдесят два, а другому — восемьдесят три года, но это такие здоровые стариканы, каких вы вряд ли видели, правда, Боден слегка глуховат. Они жизнерадостны, веселы и знают великое множество событий, случив­шихся давно, но интересных и поныне. В момент моего прихода оба капитана сидели на веранде ослепительно белого дома, утопающего в зелени альбиции и хлебного дерева. Дом этот, принадлежавший капитану Тедди, был расположен на боковой ули­це, ведущей к взморью.

Капитан Тедди сидел в кресле–качалке и, слегка покачиваясь, заставлял кресло поскрипывать. Передо мной был розоволицый, довольный прожитой жизнью чело­век. Он обрадовался прежде, чем узнал причину моего прихода.

― Входите! Подымайтесь сюда! — закричал он, увидев, что я остановился у белой ограды и рассматриваю дом. — Я рад вас видеть! А теперь скажите, что вам нужно?

Я поднялся по ступенькам и ответил ему, но он ничего не расслышал.

― Он сказал, что хочет поговорить о черепахах… — пояснил капитан Джин.

― О ком? О черепахах? Он так сказал? Это то, что вы хотели, молодой человек?

Я сказал, что это действительно так. Капитаны посмотрели друг на друга, и их гла­за утонули где‑то среди морщин, а потом оба захихикали. Я понял, что хихикают они по двум причинам. Во–первых, потому, что здесь было самое правильное место для разговоров о черепахах; во–вторых, им казалось смешным намерение обсудить та­кой обширный вопрос в случайной беседе, да еще в жаркий полдень. Я не сомнева­юсь, что ход их мыслей был именно таким.

― Его направили туда, куда следовало, — сказал наконец капитан Тедди. — Сади­тесь, молодой человек, потому что мы можем говорить о черепахах долго.

И мы говорили долго. Не так легко было заставить капитанов рассказывать только о том, что мне было нужно. Всякими искусными уловками они уволили беседу в сто­рону, чтобы поведать о вещах, которые, по их мнению, я должен был узнать.

Капитанам было за восемьдесят, у них было о чем вспомнить, и мое ненасытное желание слушать было удовлетворено множеством рассказов, хотя порой трудно было направить ход беседы по определенному руслу. Но, право, стоило послушать рассказы о прежнем промысловом флоте, о том времени, когда нынешние старики были юнгами и лишь становились капитанами, о хороших кораблях и плохих, об удачных годах и дурных, о прежних бурях, которые не признавали разницы между хо­рошими и плохими судами и заставляли женщин проливать слезы, стоя на скалистых берегах.

Бегло скользя сквозь годы, капитаны рассказывали так много, а имевшееся в моем распоряжении время бежало с такой быстротой, что мне приходилось делать значи­тельные усилия, чтобы сохранить в памяти вопросы, ради которых я пришел.

Постепенно и понемногу, после ряда занимательнейших отклонений, я услышал то, что имело прямое отношение к моему делу, и только тогда сделал нужные записи. Оба капитана вспомнили несколько случаев, когда удравшие из загона на отмелях Москито черепахи уплывали за двадцать — тридцать миль к родным местам.

Капитан Тедди, совершавший в промежутках между промысловыми сезонами дальние рейсы, дважды встречал в открытом море, на некотором расстоянии от го­рода Колон, плывущие на запад стада зеленых черепах.

Они шли курсом на Тортугеро, — сказал он мимоходом, как будто это было нечто само собой разумеющееся.

В результате двухчасовой беседы я собрал много необычных сведений и услышал рассказы о двух возвратившихся издалека зеленых черепахах. Кстати, все это было очень похоже на то, что рассказывал капитан Чарли Буш о черепахе с искусанными ластами.

Вот что рассказал капитан Джин.

― «Случилось это давным–давно, — начал он, не пытаясь точно определить год события. — В конце промыслового сезона я доставил в Джорджтаун с отмелей Мос­кито сорок или пятьдесят черепах, которые подлежали отправке в Ки–Уэст В это же время человек по имени Томас Иден приехал с Ямайки, чтобы купить партию чере­пах, и я продал ему свой улов. Иден отвез купленных черепах в Кингстон, где поме­стил в садок, находившийся в гавани. Вскоре началась буря, вода поднялась, волны разрушили загородку садка, и часть черепах убежала. Примерно два- три месяца спустя я снова промышлял черепах на том же участке, возле отмелей Москито. Неожиданно один из ловцов вытащил меченую черепаху, принадлежавшую к тому улову, который был в прошлом сезоне продан на Ямайку. Черепаха вернулась к сво­ей прежней скале, где привыкла спать, и была поймана тем же судном, которое изло­вило ее в первый раз. Кратчайшее расстояние, которое она проплыла по пути домой, составляло более четырех сотен миль».

Во время рассказа капитан Джин пускался в неторопливые размышления, и надо было видеть, как нетерпеливо дожидался развязки капитан Тедди. Когда рассказ подошел к концу, он радостно заулыбался и сказал, что наступила пора и его выслу­шать, а если я дам ему несколько дней, чтобы не только припомнить подробности, но и сверить их со старыми вахтенными журналами и торговыми книгами, то он смо­жет поведать мне много подобных случаев. Все же одну историю он может сообщить сразу, без промедления, так как это очень странная, единственная в своем роде ис­тория, которую он рассказывал уже много раз.

Было лето не то 1915, не то 1916 года, но скорее всего 1915 года. Однажды в кон­це лета капитан Тедди отправил партию клейменых никарагуанских черепах на ры­нок в Ки–Уэст, но парусное судно с грузом так и не достигло берегов Флориды. На траверзе острова Пинос, вблизи Карапач–Ки, налетел коварный шквал, и судно по­терпело крушение. На следующий год, примерно девять месяцев спустя, промысло­вая лодка поймала на прежней отмели на расстоянии мили одна от другой двух че­репах из числа тех, что находились на потерпевшем крушение судне.

Вероятность возвращения и поимки двух черепах, проплывших по пути домой семьсот двадцать пять миль, кажется просто немыслимой. Но если вы вспомните, что лодки ведут промысел из года в год на одном и том же месте, а что, «по поняти­ям» черепахи, возвращение «домой» означает не только тот же «город» и старую «улицу», но и тот же «номер дома», это не покажется вам столь невероятным.

Я пересказан вам все, что слышал, — и вот факты перед вами. Но навсегда поте­рянным для вас останется своеобразие неторопливой беседы, во время которой один старый человек одобрительно качает головой и улыбается осторожным словам другого, жестами поправляет его или помогает восстановить что‑то в памяти. Поте­рянным для вас останется тихое поскрипывание стоящего в глубокой тени кресла–качалки, филигранный узор листьев хлебного дерева на фоне жаркого неба и внеш­ний облик двух старых капитанов, отдыхающих на веранде после штилей и буйных ветров прошедших лет, после вождения кораблей по неточным картам среди подстерегающих на каждом шагу рифов, после трудных дел, требовавших храбрости и самообладания. И поныне живет храбрость в этих спокойных людях, крепких, как шпангоуты из красного дерева в разбитой, выброшенной на берег лодке.

Здесь вы можете услышать тысячи рассказов об островах и промысловом флоте; каждый из них заслуживает того, чтобы его выслушали. И капитаны наперебой рассказывали, а я сидел и слушал.

Вдруг я увидел: по залитой солнечным светом улице идет мой спутник. Заметив меня, он подошел и сообщил, что обнаружил Джорджа и его автомашину и мы не­медля должны ехать в западную бухту. Прервав монолог капитана Тедди, я сказал, что, как бы ни было приятно сидеть здесь и слушать, я должен идти — день уже на исходе, а еще надо повидать капитана Элли, живущего в западной бухте.

Капитан Элли не походил на большинство кайманских капитанов. Он не был стар, не ушел в отставку и находился в расцвете сил. Недавно он поставил рекорд, поймав за двенадцать недель семьсот двадцать семь зеленых черепах. Незадолго до наше­го приезда он вернулся из плавания на своей шхуне «Адамс» и сейчас сидел на ве­ранде, покачиваясь в кресле, и курил трубку. Это был рослый человек, плотного те­лосложения, напоминавший защитника в футбольной команде, со спокойным и уве­ренным выражением лица, так присущим капитанам парусных судов.

Вы можете подумать, что капитан Элли, только что вернувшись с отмелей, не вы­разит интереса к беседе о черепахах. Однако он был рад такому разговору и, узнав, что именно о черепахах меня интересует, сказал, что знает множество историй и го­тов ручаться за их правдивость, так как приведет только примеры из собственной жизни.

Капитан недолго рылся в воспоминаниях. Он вспомнил лето 1948 года, когда ему пришлось направиться за грузом черепах к острову Исла‑де–Мухарес. Этот остров находится недалеко от территории Кинтана–Роо, расположенной на наветренной стороне полуострова Юкатан. Остров Исла‑де–Мухарес — один из немногих, помимо Тортугеро, районов гнездования зеленых черепах. Промышленники предполагают, что черепахи приплывают сюда из Мексиканского залива (чего я не знал). Мне прихо­дилось видеть мексиканских черепах. Они в среднем значительно крупнее, чем черепахи в Тортугеро. Взрослые животные весят сто пятьдесят — двести пятьдесят и нередко четыреста фунтов.

Черепахи с острова Исла‑де–Мухарес пользуются на рынке меньшим спросом из‑за мускусного привкуса мяса. Предполагают, что они питаются губками, а не та­лассией, которая служит основной пищей более вкусной коста–риканской зеленой черепахи. И это так. Анатомируя желудок мексиканской черепахи, вы находите в нем больше остатков различных живых существ, чем в черепахе из Флориды или Никара­гуа. Однако объяснение мускусного привкуса мяса этих черепах только тем, что они питаются губками, — чистейшее предположение. Но как бы там ни было, мекси­канская зеленая черепаха вполне съедобна.

Когда улов на отмелях Москито недостаточен, шхуны отправляются к острову Исла‑де–Мухарес и пополняют груз, идущий в Ки–Уэст. Так и случилось в тот раз с капитаном Элли. После промысла на отмелях Москито он направился к острову Исла‑де–Мухарес. Пойманные им черепахи были типичными для этих мест крупны­ми животными. На нижнем панцире каждой из них ловец вырезал острием ножа или гвоздя тавро — букву или монограмму на характерный юкатанский образец. Капитан Элли доставил черепах в Ки–Уэст и там их выпустил в садок, где уже плавало несколько черепах, пойманных у берегов Никарагуа. Прежде чем вся партия живот­ных угодила в суп, налетевший шторм разрушил садок, и черепахи оказались на воле.

Эго произошло в октябре, а в конце следующего сезона, как полагает капитан, в мае месяце одна из мексиканских черепах попалась в сети возле коралловых рифов отмелей Москито. Сомнения в том, что это была мексиканская черепаха, быть не могло, так как на ней имелось юкатанское тавро, собственноручно вырезанное лов­цом, промышлявшим в районе острова Исла‑де–Мухарес. Кроме того, на черепа­хе имелось второе тавро — контрольная метка шхуны «Адамс». Таким образом, происхождение черепахи было вне подозрений.

Возникает единственный вопрос: зачем понадобилось мексиканской черепахе от­правиться на никарагуанские отмели? У вас невольно может возникнуть мысль, что черепаха попала туда по дороге домой на остров Исла‑де- Мухарес. Взгляните на карту, и вы поймете всю несостоятельность такого предположения. Для чего черепа­хе надо было плыть домой мимо отмелей Москито, то есть окольными путями? За­чем понадобилось плыть туда, где ее вторично изловил капитан Элли Ибенкс? В лю­бом вашем предположении будет слишком много элементов случайного — Капитан Элли сумел дать, на мой взгляд, наиболее правильное объяснение.

Наудивлявшись вдосталь, капитан Элли и его экипаж решили, что юкатанская че­репаха отправилась к берегам Никарагуа в компании обитательниц отмелей Москито — ведь в садке вместе с мексиканскими были зеленые черепахи, пойманные у отме­лей Москито. Возможно, что они отправились вместе удобства ради либо просто за компанию или по инерции. Может быть, черепах с отмелей Москито было больше, возможно, они были настойчивее и у них сильнее проявлялось влечение домой. Поэтому вся группа устремилась к отмелям Москито, а не поплыла к острову Исла‑де–Мухарес.

Суждение капитана Элли —- одно лишь предположение, но оно наиболее разум­ное из всех тех, что я слышал. Без него перед вами была бы чистейшая загадка. Та­кое предположение было бы более оправданным, если бы в сеть также вторично по­пала бы и никарагуанская черепаха. Но этого не произошло.

На мой взгляд, перед нами всего лишь интересный, загадочный случай, однако он не свидетельствует о том, что черепахи располагают «навигационным оборудовани­ем». Капитан Элли согласился со мной и принялся рассказывать другую историю.

Случилось это в середине зимы 1942 года, шхуна «Адамс» вела промысел в райо­не бара Дедмен, примерно в одиннадцати милях к северо–востоку от отмелей Моски­то.

В одно раннее утро на промысловой лодке, нагруженной зелеными черепахами, к шхуне подплыл человек. Он кликнул капитана Элли, которого считают знатоком в оценке и сортировке зеленых черепах, и просил помочь выбрать из партии несколько штук — он хотел отослать их своей семье. Капитан спрыгнул в лодку, пересмотрел и перерыл всех черепах и отобрал пять лучших. Промышленник вырезал тавро на нижнем панцире каждой из них.

Три дня спустя все пять клейменых черепах были погружены на шхуну «Уилсон», направлявшуюся домой на Каймановы острова. Важно отметить, что на этот раз «Уилсон» не везла с собой какого‑нибудь груза и пять клейменых черепах не были связаны за ласты и уложены в трюм, а лежали брюхом кверху на палубе.

Плавание до Большого Каймана прошло быстро и без приключений. Когда шхуна пришла в Джорджтаун, черепах поместили в небольшой садок, где они должны были дожидаться возвращения владельца. Неожиданно налетел сильный северо–восточ­ный ветер, уровень воды в садке поднялся, и все пять отобранных черепах очути­лись на воле.

С тех пор как шхуна «Уилсон» ушла с отмелей Москито, прошло двенадцать дней; первые три дня были в западной части Карибского моря штормовыми Капитан Элли переждал ненастье на отмелях Москито и, когда наступила хорошая погода, вернул­ся на промысловый участок. Наутро двенадцатого дня капитан услышал, как прича­лившая лодка стукнулась о борт «Адамса» и тихий, взволнованный голос окликнул его. Это приплыл тот ловец, который отослал домой пять черепах. Он был как- то странно смущен — так бывает смущен человек, допустивший оплошность, но не по­нимающий, в чем ее сущность. Посмотрев на море, он принял равнодушный вид —- такой бывает у здешних людей, когда они пытаются скрыть свое беспокойство.

― Случилась странная штука, капитан, — сказал он. — Не знаете ли вы, что произошло с «Уилсоном»?

Но капитан ничего не знал. В те времена — всего лишь пятнадцать лет назад — все было по–иному. Тогда суда флотилии не имели радиосвязи с берегом, и потому никто не мог знать, что с ними происходило в дороге. И какими бы окольными путями ни подходил человек к пугавшему его делу, причина его испуга была ясна — он пред­полагал, что «Уилсон» погиб.

Капитан Элли попросил рассказать всю историю от начала до конца, чтобы понять, что его заставило так думать и как до него дошли такие сведения.

Черепаха сама сообщила мне эту весть, — сказал человек. — Одна из тех пяти че­репах, которых я послал своей семье в начале минувшей недели, вернулась на отме­ли, и попала сегодня на рассвете в мою собственную сеть у той же самой скалы, где она спала прежде.

Капитан быстро сосчитал дни — их получилось двенадцать Однако его лицо выра­жало такое недоверие, что посетитель прыгнул в лодку, и, отбросив циновку, обна­жил черепаху. Ошибки быть не могло — это была одна из пяти черепах, отобранных капитаном, а на ее нижнем панцире красовалось единственное в своем роде тавро владельца промысловой лодки.

Черепаха лежала на дне лодки, похлопывая ластами по брюху, подавленная за­труднительным положением. Она не способна была сознавать злую иронию судьбы — быть пойманной вторично, и была чересчур примитивна, чтобы понимать, на­сколько отрицательно относятся люди к ее появлению в здешних местах.

Капитан Элли тщательно осмотрел ее и сказал, что тут возможны два объяснения. Либо черепаха проплыла триста пятьдесят миль по строго намеченному направле­нию, каким летают чайки от острова Большой Кайман до здешних отмелей, либо шхуна «Уилсон» погибла где‑то по пути к Каймановым островам. Трудно, конечно, сказать что‑либо определенное, но второе объяснение кажется ему наиболее резон­ным.

Известие быстро облетело отмели, и, услышав его, моряки на шхунах пришли в уныние. Ведь вся промысловая флотилия — крепко спаянное содружество, и почти у каждого моряка на «Уилсоне» были родственники.

Печаль царила целую неделю, и, хотя промысел шел своим чередом, никто не про­являл особого интереса к удачному лову.

В одно прекрасное утро моряки увидели шхуну, шедшую с острова Большой Кайман. Капитан Элли, окликнув ее, спросил о судьбе «Уилсона». На шхуне удиви­лись такому вопросу и ответили, что «Уилсон» стоит на якоре дома в западной бухте. Торопясь на промысел, капитан этой шхуны вкратце рассказал, что с северо–востока налетел ветер, вода залила садки, и сообщил еще ряд подробностей, не менявших сути дела. Таким образом, событие из трагедии превратилось в загадку природы.

Посмотрев на карту, вы можете убедиться, что, если бы бежавшая из загона чере­паха поплыла по прибрежному мелководью, этот путь был бы слишком длинен, что­бы преодолеть его за двенадцать дней. Возможно, что она двигалась напрямик через западную часть Карибского моря, проплывая в среднем по тридцать миль в день Внесите поправку на возможные ошибки при плавании наугад, и проплытое черепа­хой расстояние вырастет во много раз, а срок в двенадцать дней покажется очень ко­ротким.

Этот занятный случай указывает не только на настойчивое стремление и способ­ность животного находить дорогу домой, но и умение избирать кратчайший путь. И если так случилось в действительности, а зная капитана Элли, трудно подвергать эти факты сомнению, то можно предположить наличие у черепах какого‑то особого чутья, которое позволяет животным совершать длинные осмысленные переходы по бездорожью морских просторов. Это умение и есть то, что мы с вами ищем: оно подтверждает предположение, что черепахи — мигрирующие животные. И, несмотря на отсутствие проверенных и окончательных доказательств, все меньше остается серьезных сомнений в том, что стада черепах, приплывающие в июне в Тортугеро, состоят из мигрантов с отмелей Москито, а также из разных других мест, расположенных в Карибе ком море.

В ту ночь, когда я, потратив неделю на ожидание и хождение по черному песку Тортугеро, все же встретил стадо, со мной находился Качуминга. Это был тощий, неопрятный на вид паренек, безнадежный алкоголик, высохший, как щепка, легкий, как воронье перо, и лишенный мускулатуры. Он непрерывно изливался в рассужде­ниях, был полон знаний, сведений, а также желания понравиться. Он ничем мне не был обязан, и я не мог понять, зачем он отправился со мной; ведь это отвлекало его от guaro, которое он мог выпросить сегодня в деревне.

Думаю, он пошел потому, что очень хотел быть мне чем‑нибудь полезным.

Когда мы встретили больших зеленых черепах, тяжело вылезавших из воды и ко­павшихся в песке возле кустарника, Качуминга словно вырос в собственных глазах, так как именно он предсказал, что скоро приплывет стадо. Перебегая от одной чере­пахи к другой, он скользил по песку, похожий на гонимое ветром какое‑то загадочное существо. Похлопывая по гладким верхним щитам черепах, он делал выразительные жесты и кричал:

― Вот видите! Это стадо! Стадо пришло!

Я не был столь бессердечным и не сказал ему. что и без него знал о скором при­бытии стада, но основной вопрос жег меня, как пламя, и я спросил у Качуминги, словно только он мог дать мне ответ:

― Откуда все они приплыли, Качуминга?

Показав в сторону моря, он медленно описал рукой полукруг, склонил подбородок на грудь и зажмурил глаза, будто иначе нельзя было поведать о той дали, из которой приплыли черепахи.

― О! — восхищенно сказал он. — De all‑a–a. De alia le- e‑e–jos[131]. Отсюда и оттуда.

He знаю, откуда Качуминга это взял, но думаю, что какую‑то долю истины его сло­ва содержали.

Глава десятая

НА КРАЮ ГИБЕЛИ

Было начало мая 1503 года. Колумб, возвращаясь из своего четвертого плавания, торопился домой. Исчезавшая за кормой голубоватая полоса суши была последним, что он увидел на материке. Разногласия с кормчими о курсе на Эспаньолу (Гаити) и невозможность дальнейшего продвижения на восток заставили Колумба круто повер­нуть на север. Майский пассат был переменчив, течение же настойчиво тащило на запад, и корабли Колумба относило в сторону от намеченного маршрута.

10 мая 1503 года мореплаватели подошли к двум островам с отлогими берегами, и Колумб направил корабли в пролив между этими островами. Здесь увидели черепах, их было множество на берегу и в воде; подобно маленьким скалам, они преграждали путь кораблям. Колумб назвал эти острова Лас–Тортугас[132]. Отсюда он направился к Кубе (но он по–прежнему предполагал, что плывет к Китаю) и поставил свои обвет­шавшие корабли в так называемых «Садах королевы» — гавани на южном берегу Лас–Тортугас не сохранили названия, которое дал им Колумб. Пятнадцать лет спустя Понсе де Леон принял их за отмели, лежащие перед Флоридой, и это ввело в заблу­ждение работавших вслепую составителей карт. Острова, ранее названные Колум­бом Лас–Тортугас, стали называться Каймановыми. На протяжении трех последую­щих столетий огромные стада размножавшихся здесь зеленых черепах стали играть первостепенную роль в развитии бассейна Карибского моря. Как повествуют писате­ли тех времен, стада черепах приплывали сюда за сотни лиг от Эспаньолы и Лукайо­са, от Юкатанского пролива и даже от берегов залива Мэн. Черепахи собирались здесь и откладывали яйца в песок, имеющий цвет меда.

Флаги, принадлежавшие различным национальностям, развевались над корабля­ми, которые приходили сюда на промысел в июне. Иногда до сорока парусных судов приплывало с Ямайки и с вулканических островов карибской дуги (Малые Антиль­ские острова). Корабли грузили столько черепах, сколько могли вместить трюмы и палубы. Черепашьи стада были неисчерпаемыми, как косяки сельди, — так, по крайней мере, казалось.

Но сегодня, когда мы вместе с Колеманом Гойном пробирались через заросли мор­ского винограда на десятимильном берегу острова Большой Кайман и шли по нему до полного изнеможения, мы увидели всего лишь один–единственный след черепа­хи. Это было шестого июля, то есть в самый разгар черепашьего промысла, а мы об­наружили всего лишь один приглаженный ветром след двадцатичетырехчасовой дав­ности, да и это был, по осей вероятности, след логгерхеда.

Возможно, что подоплека происшедшей с черепахами перемены не столь драма­тична, как в судьбе бизонов западных равнин Северной Америки. Но бизоны с само­го начала очутились в центре событий. Они преграждали путь на запал, блокировали и без того затруднённое движение не в меру торопливых железных дорог.

И бизоны исчезли во всем своем великолепии; кое–где их оплакивали, но никто не помог их спасти. С точки зрения минувших времен бизоны должны были уйти, так как они мешали людям. Но зеленая черепаха никому не мешала! Черепашьи стада передвигались скрытно, не внося ни малейшей сумятицы. Видимо, они просто были слишком большим благом и потому не смогли уцелеть.

В тот век, когда карта Карибского моря представляла всего лишь грубый набросок, замыслы путешественников сводились к поискам морского пути в Китай (и Индию). Главными препонами на этом пути были: страх перед «жгучей зоной» и болезнью, от которой десны людей становились длиннее зубов и каждый день чье‑нибудь мертвое тело выбрасывали за борт.

Но в этих водах были два больших природных блага: пассатный ветер и зеленая черепаха — шелония. Вы можете сказать, что ставить их в один ряд нельзя, это пре­увеличение, однако не с моей точки зрения. На мой взгляд, никакой местный ис­точник пополнения корабельных продовольственных запасов не был так хорош, оби­лен и надежен, как стада черепах. Никакое иное съедобное животное нельзя было так надежно перевозить и долго хранить живьем. Скоропортящиеся хлебопродукты можно было получить от индейцев, но только в небольшом количестве. В море води­лось много рыбы, но глубоководный лов и промысел возле рифов в тропиках был необычен для европейцев, привыкших рыбачить на мелководье.

Когда‑то здесь обитали стада ламантинов, отличавшихся вкусным мясом и превос­ходивших черепах своими размерами. Однако ламантины были полностью истребле­ны и перестали служить надежным источником снабжения мясом. На островах води­лись в избытке большие крысы — араваки, которых можно было засолить. Иногда они выручали потерпевших кораблекрушение моряков, но постепенно и араваки ста­ли исчезать с островов, а впоследствии исчезла и живущая здесь на скалах игуана–циклура. Во влажных лесах и пальмовых джунглях по берегам залива Мэн водились тапиры, паки и пекари, но эти животные были слишком осторожными, чтобы попа­даться людям. Вообще здесь было много таких животных, которыми мог прокормить­ся один человек, но ими нельзя было насытить экипаж корабля.

Лишь зеленые черепахи могли восполнить бочонки испортившейся солонины и тем обеспечить кораблю целый год плавания. В начальный период деятельность людей в тропиках Нового Света — будь то исследования, колонизация, пиратство и даже дей­ствия военно–морских эскадр — все же в какой‑то степени зависела от зеленых че­репах. Они избавляли от цинги, а люди, спасшиеся при кораблекрушении, питались черепахами в свежем или вяленом виде месяцами и даже годами.

Черепаха всегда была одновременно и основным продуктом питания, и деликате­сом. Она входила и в пищу невольников, и в число яств, которыми гордились бога­тые плантаторские дома. Испанские flotas[133] из Портобело и галионы из Картахгены встречались в Гаване, где запасали черепах на обратный путь. На английских воен­но–морских кораблях черепах считали стандартным провиантом и хранили их в засо­ленном виде и даже живьем на палубах. Зеленая черепаха более чем какой‑либо другой продукт питания способствовала освоению районов Карибского моря. Она об­ладала многими достоинствами: была крупного размера, водилась в изобилии, была вкусной, питательной и на редкость живучей.

Она была едва ли не единственным морским травоядным и дышащим воздухом позвоночным животным, находившим себе пищу на донных пастбищах, заросших растениями. Подобно бизонам, пасшимся на равнинах, черепахи собирались огром­ными стадами, и их можно было поймать простейшими орудиями лова, так как паст­бища располагались на мелководье. Кроме того, в июне они выползали на песчаные берега, и весь промысел сводился к тому, что люди, идя по песку, переворачивали брюхом кверху столько черепах, сколько им было нужно.

Изобилие зеленых черепах объясняется их несложными взаимоотношениями с окружающей средой и простым образом жизни. Они питаются одним видом растения (травой талассией), которое непрерывно разрастается на огромных пространствах и в подводном климате не подвержено сезонным влияниям. Это чрезвычайно практи­ческий образ жизни, так сказать, классический жизненный путь, единственно пра­вильный и приводящий к изобилию животных.

Когда молодняк зеленой черепахи становится слишком крупным и твердым, чтобы делаться добычей хищников, и слишком осторожным и проворным, чтобы стать жертвой других врагов, численность стала увеличивается. Однако стадо увеличива­ется не беспредельно, оно возрастает лишь до тех пределов, которые допускает пло­щадь пастбища.

Существуют и другие породы морских черепах, но те живут разбросанно, и их мож­но увидеть только «одну–одну–одну». как принято говорить на Большом Кайма­не. Эти черепахи набираются сил, поедая других живых существ, что, в свою оче­редь, связано с разными жизненными проблемами. Плотоядные черепахи вынужде­ны повсеместно рыскать в поисках корма, охотятся они в одиночку, далеко одна от другой. Кстати, такая черепаха не всегда бывает хороша на вкус. В противополож­ность плотоядным зеленые черепахи живут на одном месте, весь день неторопливо и беззаботно кормятся на богатых пастбищах, тучность которых зависит только от ко­личества солнечного света. Зеленые черепахи нагуливают жир, становятся мясисты­ми. Как я уже упоминал, достоинства их были слишком велики, чтобы они могли уце­леть.

В наше время атлантические зеленые черепахи перестали служить удовлетворе­нию человеческих потребностей, и, что еще печальнее, в недалеком будущем, если их не возьмут под серьезную защиту, будут полностью истреблены.

Должен заметить, что среди людей, занимающихся ловлей зеленых черепах или их переработкой, я не встретил ни малейшего сочувствия моему пессимизму Эти люди не обеспокоены будущим, они не заметили резкого уменьшения численности черепах. Они гораздо больше озабочены шаткостью рынка, а также тем, что черепа­ха — обычный предмет питания только на здешнем побережье, а за его пределами становится достоянием гурманов. Они недовольны отсутствием транспортных средств для перевозки улова и тем, что Англия не склонна тратить долларовые кре­диты на черепаховые супы для членов советов графств. Очень редко можно услы­шать, чтобы какой‑нибудь профессиональный ловец черепах был озабочен их буду­щим.

Эти люди познакомились со стадами зеленых черепах, когда их стало совсем мало по сравнению с прежним изобилием. Молодые ловцы добывают за сезон столько же черепах, сколько вылавливали их отцы, а потому не видят повода для тревоги. Они не понимают, что рыщущие повсюду шхуны и промысловые лодки уже с 1900 года охотятся на жалких развалинах черепашьего промысла, который существовал сотню лет тому назад. В наши дни промышленники ловят черепах в небольшом количестве мест, где стада сохранились, или же промышляют там, где плавающие в одиночку животные как бы отмечают границы той огромной территории, на которой они когда‑то водились в изобилии. Это именно так, и об этом гласит объемистая и ясная документация.

Одно за другим уничтожаются знаменитые места размножения черепах. Сначала они исчезли на Бермудских островах, затем на берегах Больших Антильских остро­вов. Вскоре сошли на нет и Багамские острова Тогда промысловые суда стали пере­секать Гольфстрим и опустошать берега Флориды, где в прежние годы салки для че­репах были более привычным зрелищем, чем курятники Если промышленник Чарльз Пик в 1886 году поймал возле Себастьяна две тысячи пятьсот зеленых черепах, то в 1895 году он сумел добыть только шестьдесят. И это там, где раньше огромные ста­да зеленых черепах паслись воз- ле широких устьев рек восточного побережья и от­мелей северной части полуострова, а большое стадо ежегодно приходило для раз­множения в Драй–Тортугас.

Только один район размножения очутился в стороне, и его размеры вызывали удивление всех побывавших там людей. Это были Каймановы острова. Скопление размножавшихся здесь черепах было настолько велико, что поддерживало крупней­ший черепаховый промысел Америки.

История этого промыслового района, его расцвет и падение, хищническое уничто­жение самок черепах в сезоны кладки яиц, затруднительное положение людей, не имевших других источников существования, кроме настойчивого и повсеместного ис­требления уменьшающихся черепашьих стад, — все это очень показательно для взаи­моотношений человека с окружающей средой и его влияния на истощение есте­ственных богатств.

Бернард Льюис поведал нам печальную историю об истощении этого района и проникновении кайманских промышленников в чужие сады. Сначала промысловые суда охотились несколько южнее Кубы, но вскоре стада черепах были истреблены, и промышленникам пришлось искать новые места. Они построили более крупные суда и стали вести разведку новых мест промысла. Вскоре обнаружили огромные черепа­шьи пастбища на отмелях Москито у берегов Никарагуа, примерно в трехстах пяти­десяти милях от острова Большой Кайман. Там было много островков, на которых имелась пресная вода, море мелководное с множеством баров и скал, и на целые мили растянулись заросли талассии, а здешние стада черепах походили на те, кото­рые встречали деды кайманских капитанов. Это произошло немногим более сотни лет назад. и до сих пор кайманские промышленники являются крупнейшими экспор­терами зеленых черепах, а отмели Москито — самым значительным местом промыс­ла черепах, поставляемых на американский рынок. Потребность в быстроходных и более совершенных промысловых судах породила великолепных плотников–кора­блестроителей, а нехватка людей, умеющих управлять су- лам и, способствовала тому, — что кайманцы стали отличными моряками. Однако промысловая флотилия, когда‑то насчитывавшая три десятка отлично построенных шхун, теперь не превы­шает пяти–шести.

В давние времена на Каймановых островах поселились люди, вся жизнь которых зависела от наличия зеленых черепах, и потому животные на отмелях Москито были словно приперты к стене. Я вовсе не хочу доказать, что жители Каймановых остро­вов окажутся теми, кто нанесет зеленой черепахе последний и непоправимый удар. Эти люди, да и все остальные ловцы, промышляющие черепах на пастбищах, нано­сят удары, которые животные могут вынести. Черепахи в состоянии выдержать и бо­лее сильные удары — они очень выносливые животные.

Взрослые зеленые черепахи обладают врожденной стойкостью по отношению к естественным врагам и отлично себя чувствуют и в больших и в малых стадах. Не­смотря на привычку питаться одним и тем же растением, они могут переходить и на другое питание: цимодею и водоросли, изредка же питаются живыми существами ме­дузами, губками, а в неволе даже кусками рыбы.

Молодые зеленые черепахи выдерживают длительные путешествия в океаниче­ских течениях и, подобно ридлеям, иногда благополучно достигают берегов Англии, куда их заносит Гольфстрим.

Зеленые черепахи могут вынести все, но нельзя их лишать возможности размно­жения.

Необходимость охраны животных очевидна, но нее тормозится нашим удивитель­ным незнанием биологии этих живых существ.

Что нужно для размножения зеленых черепах? Какие действия надо предпринять? Помогут ли восстановлению численности черепашьих стад защитные мероприятия на западных берегах полуострова Флорида?

Большинство людей, имеющих отношение к берегам Карибе кого моря, с большим сочувствием относится к идее спасения поголовья зеленых черепах. Убежденные в необходимости что‑то предпринять, они ставят пас и тупик требованиями сказать точно, что же нужно сделать.

До сравнительно недавнего времени положение не было столь критическим. Здесь имелись сотни островов и отмелей, не говоря уже о материковых берегах, где никто не жил. Там. находясь в полной безопасности, черепахи могли устраивать тысячи гнезд, из которых ежегодно выползало бы на поверхность великое множество ма­леньких черепах, восполнявших убыль, нанесенную промышленниками.

Но после Второй мировой протяженность необитаемых берегов сузилась. Там, где еще двадцать лет назад берега Карибе кого моря представляли необитаемый край или унылую кокосовую поросль, теперь на расчищенном от кустарника побережье сверкают алюминиевые крыши. Численность населения растет слишком быстро — ведь на лодках появились подвесные моторы, а маленькие самолеты доставят вас в любое место. Поэтому количество пригодных для гнездовий мест резко уменьшает­ся. С таким уменьшением трудно справиться, а именно оно приведет к уничтожению зеленой черепахи.

Исходя из доказательств, приведенных в предыдущей главе, позволительно сде­лать вывод, что в рассказах о дальних миграциях зеленых черепах есть доля исти­ны. И очень может быть, что побережье Тортугеро действительно является центром размножения зеленых черепах Карибского моря, а потому имеет для них жизненно важное значение. Но мне все же неясно, какими привлекательными особенностями обладает именно эта полоска песка, почему именно сюда приплывают издалека ста­да зеленых черепах? Что заставляет тысячи животных сосредоточиваться на этом двадцатичетырехмильном участке и оставлять только отставших одиночек рыться на других берегах?

Возможно, и это всего лишь мое предположение, что только какие‑то определен­ные морские пути пригодны для миграции. А может быть, и потому, что лишь в Торту­геро имеется длинный незаселенный берег с подходящим песком, причем это место легко достигнуть с моря. Возможно, что стремление к одному месту встречи являет­ся прочно укоренившейся системой, которая имела когда‑то смысл и сохранилась лишь в силу инстинкта, подобно тому, как птицы совершают перелеты, придержи­ваясь давних, проложенных отдаленными предками направлений.

Вам приходится выслушивать столь туманные предположения лишь потому, что до сих пор не выяснено, является ли расположение или характер берега причиной, при­влекающей зеленых черепах в определенные места гнездования. Например, берег Тортугеро, с точки зрения человека, — всего лишь двадцать четыре мили черного песка, омываемого бурным прибоем. Здесь сильное прибрежное течение, отсутствие рифов и скал, а чуть дальше от береговой полосы — низкие дюны, заросшие мор­ским овсом, морским виноградом и побегами кокосовых пальм. За полосой прибреж­ного кустарника начинаются болота и леса, обрамляющие медленно текущие реки В отдельных местах волны разрушили берег и сделали его слишком отвесным, чтобы черепаха могла вскарабкаться и доползти к удобному для гнезда месту.

Существуют тысячи таких побережий, но у Тортугеро есть одна особенность, отли­чающая его от остальных, — черная окраска. Прибрежный песок, похожий на чер­ный перец, перемешанный с солью, представляет собой смесь черного вулканиче­ского стекла с пемзой. В отличие от берегов, покрытых зернистым кварцем, где омы­ваемая волной полоса песка становится плотной, в Тортугеро она рыхлая и напоми­нает глазурь. На вид песок гладкий, как асфальт, но стоит войти в кромку прибоя, и сразу проваливаешься во что‑то мягкое по самую лодыжку.

Возможно, что цвет песка влияет даже на инкубационную среду, в которой нахо­дятся глубоко зарытые черепахой яйца. В полдень поверхность побережья настоль­ко накаляется, что по ней невозможно холить босиком; ночью же она охлаждается быстрее, чем берега, покрытые желтым или белым песком. Казалось бы, такие свой­ства должны быть неблагоприятными для черепашьих яиц, но никто толком не знает, какие условия для них хороши, а потому можно предположить, что черный цвет пес­ка часто привлекает черепах.

Зеленая черепаха далеко не единственная порода, устраивающая гнезда в Торту­геро. Как вам известно из предыдущих глав, в мае и начале июня, еще до прибытия большого стада зеленых черепах, на берегах Тортугеро появляются биссы и кожи­стые черепахи, иногда даже на милю побережья приходится в среднем по три–четыре животных. Для размножения кожистых черепах Тортугеро — вполне подходя­щее место, ничем не отличающееся от многих других мною виденных. Но для бисс его следует считать второстепенным и нельзя даже сравнивать с такими местами, как южная часть побережья Чирики или с маленькими островами и отмелями к юго–западу от острова Сан–Андрес. Мне говорили, что в Тортугеро заплывают одиночные логгерхеды, но я ни одного не видел. Кстати сказать, на побережье Тортугеро, там, где протекает река, живущие на больших деревьях игуаны спускаются на берег и откладывают в песок яйца по соседству с черепашьими гнездами.

Надо сказать, что берег Тортугеро не дает черепахам каких‑либо преимуществ в защите от естественных врагов. Здесь, как и повсюду, вы встречаете те же стаи хищ­ников — любителей черепашьих яиц — и зачастую можно увидеть участки, усыпан­ные яичной скорлупой из разоренных гнезд. Еноты–коати вовсю промышляют чере­пашьи яйца, а когда приплывает стадо зеленых черепах, из дальних лесов приходят оцелоты, змеи и даже ягуары. Во многих местах настоящим бичом для черепашьих гнезд являются собаки. Я уже говорил, что в конце июня городские собаки пробегают десятки миль по труднейшим для передвижения местам и собираются здесь больши­ми стаями. Каким‑то внутренним чутьем они распознают время миграций черепах, находят гнезда и подчас раскапывают их еще раньше, чем черепашья самка успеет уползти в море. Собаки — самые страшные, после человека, разорители гнезд.

Если гнезда не были обнаружены енотами и собаками и уцелели благодаря начав­шимся ливням, они все равно не остаются в безопасности. О черепашьем молодня­ке, вылупившемся днем, сразу узнают сарычи. Они слетаются со всех сторон и де­рутся друг с другом над стадом только что вылупившихся маленьких черепах Воз­вращаются и собаки, но охваченные яростью черные беззубые сарычи вступают с ними в борьбу и отстаивают свою территорию до тех пор, покуда численное превос­ходство врагов вынуждает их отступить.

Чаще всего молодняк вылупливается ночью. В это время сарычи спят, но в море бодрствуют ставриды и их сородичи. Если вы сильным лучом фонаря осветите поло­су воды, лежащую за чертой берегового прибоя, то увидите, как эти убийцы с серпо­образными хвостами рвут мл части и уничтожают уплывающий в морс черепаший молодняк, такой беззащитный, еще покрытый остатками желтка, но все же пытаю­щийся прорвать строй хищников, чтобы уйти к неведомой цели. Совершенно ясно, что не отсутствием врагов объясняется стремление черепах к берегам Тортугеро.

Право, я не вижу ничего необычного в этом месте Бесспорно, что это хорошее по­бережье, там легко копать песок и ни одна живая душа не прожинает между двумя поселками, расположенными по краям береговой полосы. Не светятся фонари на прибрежных дорогах и над полосой прибоя, не доносится музыка из какого‑нибудь джука. Таящиеся здесь опасности обычны для морского существа, когда оно выпол­зает на берег для кладки яиц. Но, несмотря на все это, я не могу дать точного ответа на вопрос, что заставляет зеленых черепах приплывать именно сюда.

Факт же остается непреложным — несмотря на собак и других хищников, Тортуге­ро продолжает оставаться крупнейшим местом гнездования черепах в западной по­ловине Карибского моря, и поэтому в деле спасения зеленых черепах ему принадле­жит особая роль. Кайманские капитаны уверены, что их промысел целиком зависит от этого района. Возможно, они правы полностью, а может быть, только частично, но мы с вами знаем, что этот район мог бы играть еще большую роль.

В связи с этим напрашивается вопрос: хорошо ли здесь живется зеленой черепа­хе? И другой: если район Тортугеро так важен для размножения зеленых черепах, то каковы его перспективы?

Насколько я могу понять, перспектива одна — истребление. Под этим словом я не подразумеваю гибель всех распространенных по белому свету зеленых черепах, или их атлантической группы, или всего поголовья зеленых черепах в западном районе Карибского моря. Но, несомненно, будет уничтожена та часть, которая унаследовала или приобрела привычку гнездоваться у берегов Коста–Рики.

Воспроизводство черепах в Тортугеро может в любой момент прекратиться из‑за существующей здесь коммерческой системы, при которой каждая выползающая на берег самка черепахи может быть перевернута на спину и увезена раньше, чем она успеет снести яйца.

Вдоль всего побережья Центральной Америки полоска земли, так называемая Milla Maritime[134], которая простирается на одну милю от линии морского прибоя в глубь ма­терика, является государственной собствен- ностью каждой расположенной здесь страны. Доходы от эксплуатации этой полосы составляют два источника: coctero[135], то есть обширные посадки кокосовых пальм, и Tortuguero — район гнездования бисс и зеленых черепах.

В Панаме и Коста–Рике участки кокосовых пальм и черепашьих промыслов еже­годно сдаются в аренду с публичных торгов. Наиболее ценным участком на побере­жье Центральной Америки от полуострова Юкатан до устья реки Ориноко, бесспор­но, является коста–риканский участок, простирающийся от одинокой деревушки Па­рисмины, возле устья реки Ревентазон, вплоть до маленького поселка у лесопилки в Тортугеро. На этом ровном участке побережья возвышается лишь один невысокий, куполообразный горный массив, начинающийся у прибрежных дюн, сразу за рекой Тортугеро. Он носит название Серро‑де–Тортуга[136]. Если на него смотреть с плыву­щего по морю судна, он напоминает черепаху и для людей, знакомых с этим побере­жьем, обозначает северную границу черепашьей страны.

Система эксплуатации на побережье Тортугеро та же, что и на всех остальных бе­регах Центральной Америки.

Лицо, предложившее наивысшую цену на торгах, — здесь его называют contratista[137], — назначает capataz[138], ведающего всеми veladores[139], которые на про­тяжении всего лета, начиная с 15 июня, патрулируют побережье.

Весь берег к югу от Тортугеро делится на отрезки в милю длиной, и каждый velador ведает таким участком. В порядке исключения наиболее энергичные из них получают двойной участок. Каждый дозорный снабжает ся запасом продовольствия, одеялом, фонарем и связкой веревок. Дозорный может жить в одном из ближайших поселков, но большинство предпочитает строить для себя ranchos[140] и весь сезон жить на бере­гу; иногда даже вместе со своими семьями.

Velador начинает патрулирование после захода солнца, предварительно разделив подведомственную ему милю на отдельные участки, и поручает своим детям или родственникам наблюдение за ними.

Каждую выползающую на берег черепаху перехватывают либо когда она только вылезает на берег, либо на обратном пути к морю от заросшего травой края берега до линии прибоя. По действующему в Коста–Рике закону дозорный обязан подо­ждать, покуда черепаха выроет гнездо и снесет яйца, но это задержит его по крайней мере на полчаса, и, если вокруг нет свидетелей, он переворачивает черепаху на спи­ну там, где ее обнаружил, и сразу спешит выловить другую. Во время сезона. дляще­гося три месяца, velador каждую ночь ловит в среднем от пяти до десяти черепах. В самый разгар сезона, обычно он продолжается две–три недели в июле, дозорному удается перевернуть на спину тридцать — сорок черепах.

За каждую пойманную черепаху дозорный получает три с половиной колона, то есть жалкие пятьдесят американских центов, да и то лишь в том случае, если ему удастся отослать улов.

Тортугеро — глухой и опасный для судов берег, ограниченный со стороны суши бо­лотами и медленно текущими вдоль береговой полосы реками, защищенный с моря мелями, которые замедляют бег сильных, гонимых пассатом волн. Velador не распо­лагает какими‑либо собственными возможностями отправить пойманных черепах на рынок, и ему не остается ничего другого, как оставить их лежать там, где он их пой­мал, и дожидаться прихода катера из Пуэрто–Лимона. Каждую пойманную черепаху velador оттаскивает в сторону, чтобы ее не смыла приливная волна, а так как падаю­щие черепахе на брюхо лучи солнца наверняка убьют ее через несколько часов, над ней строят небольшой навес из пальмовых листьев. Разложив под навесами двух­дневный улов, velador начинает дожидаться прихода катера.

По закону через каждые два дня за черепахами должен приходить катер. Если же к концу вторых суток катер не появится, velador обязан перевернуть черепах и дать им возможность уползти.

Но здесь всего лишь один катер, а между мысом Грасьяс–а-Диос и Панамским ка­налом зачастую свирепствуют бури. Бывают случаи, когда катер не приходит ни че­рез два, ни через три, а порой и ни через неделю. Всего несколько лет назад еже­дневно околевали десятки лежащих на берегу черепах. Когда Министерство сельско­го хозяйства узнало о таком ущербе, оно вмешалось и установило двухдневный срок, о котором я только что упоминал. Но, право, нельзя предъявлять слишком большие требования к одиноко живущим veladores и предполагать, что они во избе­жание какого‑то ущерба будут соблюдать установленный порядок, Veladores убежде­ны, что flotas неистощимы, да и кому станет известно, сколько времени под малень­кими пальмовыми навесами размахивали ластами черепахи.

Иногда погода бывает хорошей — это случается и в июле, — и небольшой катер направляется из Пуэрто–Лимона в прибрежный рейс.

Как только velador увидит катер, он зовет своих ребятишек, и они, захватив с собой нож–мачете и веревки, спешат к лежащим на берегу черепахам. Опрокинув навесы, они привязывают обрубки бальсовых деревьев к каждому ласту и гонят черепах к ли­нии прибоя, где плеск воды приводит животное в чувство, и оно устремляется в море, а бальсовые буйки тащатся вослед.

За это время катер успевает приблизиться и, выбрав безопасное место за буруна­ми, останавливается в нескольких сотнях метров от берега. С него спускают челноки, которые направляются к плавающим буйкам, черепах вытаскивают и отвозят на ка­тер, затем доставляют в Пуэрто–Лимон и помешают в салки, где они дожидаются дальнейшей отправки. Когда‑то их экспортировали в Нью–Йорк и Лондон, теперь же главным образом в Ки- Уэст, Тампу и Колон.

Подобную систему эксплуатации надо считать убийственной, но она существует, и не только в Тортугеро, но и на меньших по своему значению участках побережья, где гнездуются черепахи. Нынешняя система эксплуатации, действуя на полную мощь, может полностью ликвидировать условия для размножения черепах. Если до сих пор черепахи еще размножаются, то только потому, что veladores не работают достаточ­но энергично. Дозорный иногда долго не выходит из своей хижины, и некоторые че­репахи могут проскользнуть незамеченными. Чаще всего безразличное отношение veladores вызывается нерегулярностью прихода катера. Они считают свое торчание на берегу бесполезной тратой времени и зачастую теряют веру в то, что улов будет увезен.

Нерегулярность рейсов катера как бы отражает неустойчивость послевоенного рынка. Малейшая стабилизация экспорта, увеличение сбыта в Нью–Йорке предме­тов роскоши, одна смелая операция по ознакомлению дальнего потребителя с замо­роженным мясом черепах или хотя бы некоторое улучшение валютного положения Англии — и катер, невзирая на шквалы, будет ходить точно по расписанию. Появится много катеров, и тогда дозорные станут ночи напролет сторожить свои мили, и чере­пахи будут полностью блокированы. К этому времени побережье заселят люди, местное потребление возрастет, и у зеленых черепах не будет ни малейшей возмож­ности устраивать здесь свои гнезда. Таким образом, вырисовывается мрачная карти­на полного истребления черепах.

Но если смотреть с позиций возможности вмешательства, то положение выглядит несколько иначе. Свойственная зеленым черепахам склонность к миграциям может сделать их неуязвимыми и послужит основой для спасения и даже создания такого изобилия, какое было прежде.

В вопросе с зелеными черепахами мы не находимся в таком тупике, как с амери­канскими бизонами. Мы уничтожаем зеленую черепаху лениво, бессмысленно, бессовестно, и большинство людей об этом не подозревают. Место, где черепахи обитают, нам не нужно ни для каких целей. Наши территориальные интересы скре­щиваются только на морском берегу, да и там зеленая черепаха появляется в часы, когда мы спим. И так как черепахи собираются у берегов раз в год только для того, чтобы снести яйца, действенная защита всего лишь нескольких участков побережья не только спасет животных от истребления, но поможет в будущем вернуть нам те стада, которые когда‑то встретил Колумб.

СЛОВАРЬ

Агава — род растений семейства амариллисовых. Из листьев некоторых видов агавы получают волокна, идущие на изготовление канатов, веревок, половиков и не­которых других грубых тканей. Более всего ценятся агава–сесилиана, дающая так называемую сезаль–пеньку. и те виды агав, которые дают прочные волокна под на­званием кантала и генекен.

Один из видов агавы — агава американа — разводят в парках Черноморского по­бережья Кавказа и Южного берега Крыма.

Агути (горбатый, или золотой, заяц) — род грызунов семейства агути образных, встречающихся только в тропических лесах Южной и Центральной Америки. Живут парами и небольшими группами обычно вблизи рек или других водоемов. Длина тела до 50 см, спина горбатая, задние ноги длиннее передних; уши и хвост очень короткие — 1,5 см; окраска от ярко–золотистой (отсюда название «золотой заяц») до аспид­ной. Агути — предмет постоянной охоты местного населения, так как у него красивый мех и хорошее мясо.

Аки — западноафриканское дерево, получившее в настоящее время широкое рас­пространение в странах Карибского моря. Его плод, красного или коричневого цвета, имеет в длину около 7 см; сердцевина плода съедобна.

Аксолотль — личинка хвостатых земноводных амбистом, способная к размноже­нию.

Альбиция — африканское дерево из подсемейства мимозовых, семейства бобо­вых. В настоящее время широко распространена на островах Вест–Индии и в Юж­ной Флориде.

Анаконда — самая крупная змея из семейства удавов, достигающая более 9 м длины. Принадлежит к роду водяных удавов. Распространена в Бразилии и Гвиане, реже встречается и в других странах Центральной и Южной (тропической) Америки. Большую часть времени проводит в воде. Питается рыбами, птицами и мле копитаю­шими, вплоть до небольших копытных. При высыхании водоемов анаконда зарыва­ется во влажный ил и впадает в спячку до периода дождей. Кожа анаконды использу­ется для различных кожаных изделий; жир и мясо употребляется в пишу местным на­селением.

Ани— длиннохвостая птица из отряда кукушек.

Анизостремус — очень яркая по окраске рыба, обитающая преимущественно на мелководье. Особенно распространена у рифов Карибского моря.

Армадилл, или броненосец — млекопитающее из отряда американских неполнозу­бых. Приземистое, неуклюжее животное, покрытое сверху и с боков толстым панци­рем из окостеневших кожных щитков, расположенных поясами и связанных между собой соединительной тканью, что придаст панцирю подвижность. Длина тела (с хвостом) до 150 см; голова удлиненная, с большими ушами. Ведет землеройный об­раз жизни, поэтому лапы снабжены очень большими крепкими когтями. Имеет до 100 зубов, но зубы без корней и очень слабые. Населяет степи, пустыни, саванны и опушки лесов Южной и Центральной Америки Все броненосцы ведут ночной образ жизни, на лень прячутся в норах Питаются насекомыми, их личинками и моллюска­ми. Приносят от 2 до 4 детенышей. За армадиллами повсюду охотятся, гак как их мясо считается вкусным.

Ашанти — наиболее многочисленное и организованное племя из народностей, на­селяющих государство Гану.

Барракуда (морская щука, морской волк) — крупная хищная рыба, внешне похожая на нашу щуку. Достигает 3 м длины. Опасна для людей. Водится во всех теплых мо­рях.

Бисса, или каретта — морская черепаха, обитательница теплых морей. Длина пан­циря до 85 см. Окраска спинного шита темно–бурая или каштановая с желтым или розоватым узором из пятен и лучей, брюшной шит желтый. Ценится за высокое качество роговых щитков, известных под названием «черепахи». С одной крупной биссы снимают до 3,5 кг рогового вещества.

Бонго — барабан, на котором отбивают ритм мелодии пальцами и кистями рук.

Боа (констриктор) — змея из семейства удавов, наиболее известный вид рода констриктор, распространенного в тропической Америке. Встречается также на Ма­дагаскаре. Боа достигает в длину 4 м. Окраска ее очень красива: на темно–буром фоне выделяются крупные овальные пятна светлого ржаво–бурого цвета, гладкие чешуи переливаются металлическим блеском. Боа живет в лесах — на земле и на деревьях. Питается мелкими птицами и зверьками. Ночной хищник. Добычу душит кольцами своего тела, как и другие удавы. Шкура боа высоко ценится и используется при изготовлении различных кожаных изделий.

Василиск — род ящериц из семейства игуан. У василиска удлиненное, как бы сжа­тое с боков туловище, хорошо развитые длинные ноги и очень длинный хвост. У взрослых самцов на затылке — высокий клиновидный кожаный вырост; вдоль спины и передней части хвоста проходит гребень, поддерживаемый удлиненными остисты­ми отростками позвонков. Василиски живут на деревьях, преимущественно по бере­гам рек; спасаясь от преследования, прыгают в воду, хорошо плавают и даже бегают по воде. Шлемоносный василиск достигает в длину 80 см, часто встречается в Коста–Рике и Панаме.

Групер — широко распространенная донная большеротая рыба.

Дюгонь— млекопитающее из отряда сирен. Обитает в воде. Длина тела до 3,5 м. Подвижная небольшая голова незаметно переходит в веретенообразное туловище, на конце которого имеется поперечно посаженный двулопастный плавник. Передние конечности представлены гибкими ластообразными плавниками. Задних конечностей нет. Грубая голая кожа тускло–свинцового цвета покрыта редкими одиночными во­лосками. Встречается только в прибрежных водах Индийского океана, главным об­разом у берегов Индии. Изредка заходит в устья рек. Питается водной растительно­стью. Рождает одного детеныша.

В Карибе ком море встречаются родственные дюгоням ламантины, принадлежа­щие к тому же отряду водных млекопитающих сирен. Длина их тела до 6 м, вес до 400 кг. Массивное тело оканчивается веерообразным хвостом. Голова большая. Кожа темно–бурого цвета, грубая, с редкими волосками. Под водой может пробыть до 8 минут. Держится на мелководье, среди зарослей водной растительности, которой пи­тается. Ведет преимущественно ночной образ жизни. Используются кожа, жир и мясо. Ламантины значительно истреблены, поэтому встречаются редко.

Еноты — род хищных млекопитающих семейства енотовых. Небольшие животные с удлиненным туловищем на низких лапах и длинным хвостом, покрытым густыми волосами. Ведут древесный образ жизни. Мех высоко ценится. Еноты–коати, или но­сухи, — обитатели тропических лесов Центральной и Южной Америки. Длина их тела до 60 см. Голова удлиненная с вытянутым в виде хоботка очень подвижным носом. Лапы вооружены крепкими когтями Тело вытянутое, густо покрыто длинными жестки­ми волосами. Окраска от серовато–бурой до рыжей, на хвосте поперечные темные полосы. Деятельны днем, ночью спят в дуплах или даже на ветвях деревьев. Пита­ются разнообразными мелкими животными и растениями. Размножаются раз в год. рождают 3—5 детенышей.

Зеленая, или суповая, черепаха — крупная морская черепаха; длина панциря до­стигает 110 см, вес до 450 кг Спинной шит невысокий, овальный, покрыт крупными, ровно расположенными роговыми щитками. Окраска шита сверху буровато–оливко­вая с темными пятнами, снизу — желтоватая. Мясо отличается высокими вкусовыми качествами, особенно при приготовлении супов. Обитает в большинстве тропических морей. Объект постоянного и давнего промысла.

Игуана — крупная длиннохвостая ящерица, обитает преимущественно в Централь­ной и в тропической части Южной Америки.

Ипомея — род растений семейства вьюнковых. Ипомея, о которой упоминается в книге, — крупноцветное тропическое растение. Широко распространена повсюду и даже на обращенных к морю склонах дюн.

Казуарина — дерево с характерными, никнущими книзу членистыми ветвями, на­поминающими перья птицы казуара. Древесина очень прочная, красного цвета; идет в мебельное производство.

Кальмары — морские моллюски отряда десятируких, размером обычно от 25 до 50 см. Щупальца их достигают 15 м длины. Некоторые их виды являются самыми круп­ными из беспозвоночных вообще. Тело кальмаров удлиненное, торпедообразное, что позволяет им очень быстро плавать. По обеим сторонам тела расположены 2 больших плавника треугольной формы. «Рук» — десять: две из них ловчие, могут сильно вытягиваться, особенно при ловле добычи; 4 «руки» вооружены присосками и крючками, расположенными в 2—4 ряда. У кальмаров имеется чернильная железа для выпускания в момент опасности «дымовой завесы» — чернильной жидкости, растворяющейся в воде. Кальмары типичные хищники, но и сами являются объектом охоты различных хищных рыб и даже тюленей и китов. Во многих странах их упо­требляют в пищу. В СССР промысел кальмаров ведется на Дальнем Востоке.

Кингфиш — рыба, родственная испанской макрели. Когда- то была объектом большого промысла у берегов Флориды, но значительно истреблена там, и теперь промысел ведется только у берегов Центральной Америки.

Кистеперые рыбы — преимущественно ископаемые рыбы. К кистеперым относятся и современные рыбы — латимерия и малания, которые были пойманы в Индийском океане у берегов Южной Африки. Достигают 1,5 м в длину.

Китовая акула — самая крупная из известных в настоящее время акул. В отличие от своих сородичей, главным образом хищников, питается только мелкими, живущи­ми в толще воды рачками. Достигает в длину 20 м.

Кожистые черепахи — семейство самых крупных морских черепах — до 2 м в дли­ну и до 700 кг весом. Мясо иногда ядовито.

Козодои — небольшие птицы, до 30 см длины. Оперение мягкое и рыхлое, как у сов. Окраска покровительственная. Клюв небольшой, с загнутым концом. Отряд козо­доев объединяет 92 вида, из которых большинство — обитатели тропиков. По­лезные для сельского и лесного хозяйства птицы, так как уничтожают вредных насе­комых, которых обычно ловят на лету.

Корифена (макрель, золотая макрель) — рыба из семейства корифеновых отряда окунеобразных.

Коррида — мексиканская баллада. Происходит от испанского романса. Лирические стихи — четверостишия, большей частью любовного содержания, сопровождаются красивой музыкой.

Красный прилив — окрашивание воды, которое вызывается живыми существами, плавающими у поверхности моря. Эти организмы — их называют планктонными ор­ганизмами или просто планктоном — размером от микроскопических бактерий до крупных медуз имеют в своих телах окрашенные частички. Обычно окраска их неза­метна или малозаметна, и только миллионы организмов в небольшом объеме воды вызывают ее окрашивание.

В прибрежных водах Флориды и в других местах на земном шаре часто при обиль­ном поступлении пищи наблюдается вспышка цветения планктона, и вода делается красной, так как эти организмы содержат в своих телах красные частички. Это окра­шивание воды для прибрежных жителей Флориды является сигналом бедствия. Дело в том, что во время таких вспышек у берегов Флориды погибает огромное количество организмов, которые разлагаются в теплой воде, а быстрое исчезновение кислорода (запасы кислорода используются мириадами организмов в короткие сроки) убивает миллионы рыб и моллюсков; погибшие животные массами выносятся на берег и разлагаются там. Разложение при отсутствии кислорода часто способствует образованию сероводорода — газа с запахом тухлых яиц. От этого газа чернеет краска на домах вблизи пляжей и медные части машин и кораблей, проходящих через места цветения.

Во время красного прилива ядовитые микроскопические водоросли (перидинеи) переносятся по воздуху с каплями воды и попадают в дыхательные пути людей и жи­вотных. Некоторые из окрашивающих организмов ядовиты, и много рыб и беспозво­ночных животных (например, устриц и мидий) гибнут не только от недостатка кисло­рода, но и в результате отравления. Точная природа этого яда еще не установлена, но известно, что он достаточно силен, чтобы убить человека. В 1941 году во Флориде отравилось 346 человек, из них 24 умерло: они поели устриц. Американские индейцы еще до прихода европейцев знали об этой опасности и не ели устриц и мидий в те сезоны, когда были красные приливы.

Креветки — беспозвоночные животные из отряда десятиногих ракообразных, раз­мером от 2 до 30 см. Широко распространены во всех морях и океанах. Мясо креве­ток очень вкусное, и их ловят повсеместно. Креветок поедают многие промысловые рыбы и морские млекопитающие.

Лангусты — род беспозвоночных животных из отряда десятиногих ракообразных. Длина тела — до 75 см. Обитают в морях на небольших глубинах. Имеют большое промысловое значение.

Ластохвосты — род морских змей до 3 м длиной с широким, сплющенным с боков хвостом. Встречаются в тропических морях, ядовиты.

Ленивцы — семейство млекопитающих животных отряда американских неполнозу­бых. Длина тела до 70 см. Голова округлая, морда тупая, рот очень мал, окружен ма­лоподвижными твердыми губами. Зубов 18—20. Хвоста нет. Шесть густая, серовато–бурого цвета с зеленым оттенком. Почти все время проводят на деревьях, повиснув вниз спиной. Существует два рола: трехпалые ленивцы, или ай, и двухпалые, унау, объединяющие 14 видов Населяют влажные тропические леса. Передвигаются крайне медленно — отсюда и название «ленивцы», на землю спускаются ред ко, умеют хорошо плавать. Питаются листьями, побегами и плодами деревьев. Способ­ны подолгу голодать. Ленивцы — ночные животные, днем они спят, свернувшись клубком в развилке ветвей. Весной самки рождают одного детеныша. Греевские ле­нивцы — один из 12 видов американских ленивцев.

Логгерхед — морская черепаха, отличающаяся большой головой и сильными че­люстями, способными разгрызть краба. Спинной шит овальной формы («яйцо»), дли­ной до 100 см. Покрываюшие его роговые щитки расположены так же, как и у зеле­ной черепахи, но реберных щитков не менее 5 пар. Окраска сверху светло–бурая, снизу желтоватая. Распространена больше других видов.

Лори — группа маленьких полуобезьян, ведущих ночной образ жизни. Мех густой, мягкий, рыжевато–серого или серебристо–серого цвета. Длина тела 22—40 см. Рас­пространены в тропических лесах Цейлона, Индостана. Суматры, Явы и Борнео. Пи­таются листьями и плодами деревьев, реже насекомыми, яйцами птиц и птенцами. Рождают одного детеныша. Выдерживают неволю.

Лут — местное название кожистой черепахи.

Макрель, или скумбрия, — рыба из семейства скумбриевых рыб.

Манака — пальма, часто встречающаяся на островах Карибского моря. Ее длин­ные листья используют для настила крыш, а из орехов добывают масло.

Манго (мангифера) — род южноазиатских тропических деревьев семейства ана­кардиевых. Известно около 30 видов манго. Наиболее известное «Мангифера инди­ка» — небольшое дерево с блестящими листьями и двудомными цветками. Плод величиной с огурец или небольшую дыню, висит на длинной плодоножке, обо­лочка его желтовато–зеленая, мякоть оранжевого цвета, сладкая, нежная, душистая, но с привкусом скипидара. Разводится в тропиках.

Мангровые — густая растительность низменных тропических морских побережий, заливаемых приливами. Мангровые леса состоят большей частью из низкорослых (5—10 м) деревьев и кустарников, ветви которых дают многочисленные корни, врастаю­щие в ил.

Маниок (маниот) - род растений семейства молочайных. Родина их — тропическая часть Южной Америки. Культивируют маниок — вечнозеленый, быстро растущий ку­старник от 1,5 до 5 м высоты, клубневидные корни которого употребляют в пишу. Вес корней до 15 кг, причем в пишу идут только высушенные клубни, так как сырые ядо­виты.

Манцинелла — ядовитое дерево, растущее на американском тропическом побере­жье. Молочный сок его сильно раздражает кожу, а плоды, похожие на яблоко–дичок, смертельно ядовиты.

Меловой период мезозойской эры закончился около 70 миллионов лет назад.

Монель–металл — один из нержавеющих и неокисляющихся сплавов металлов.

Морской виноград — маленькое широколистное дерево, растущее на берегах Ка­рибского моря. Съедобные плоды его напоминают кисти винограда.

Морской овес — грубая трава, растущая на прибрежных песках, где она появляет­ся раньше любой другой растительности.

Муравьеды — млекопитающие животные из отряда американских неполнозубых. У них узкая, длинная голова, передняя ее часть как бы вытянута в трубку. Глаза ма­ленькие, ушные раковины едва заметны. Ротовое отверстие очень малое, округлой формы и расположено на самом конце морды; зубов нет. Язык очень длинный, червеобразный, может далеко высовываться изо рта. Передние конечности пятипа­лые. Пальцы вооружены большими изогнутыми когтями. Волосяной покров хорошо развит, хвост длинный.

Муравьеды — наземные или древесные животные; питаются муравьями и терми­тами. Сильными передними лапами они разрывают муравьиные гнезда и собирают насекомых языком, обильно смоченным клейкой слюной.

Распространены в Центральной и Южной Америке

Остеология — раздел анатомии позвоночных, учение о костях скелета.

Оцелот — ночной хищник, из семейства кошачьих. Длина до 1 м. Обитатель глухих мест тропиков Центральной и Южной Америки. Мех густой, глянцевитый, яркой окраски черно–желтых тонов. На оцелота ведется промысел (используется мех).

Пака — грызун из семейства агутинообразных, близкой родственник агути, или зо­лотого зайца. У паки крупная голова, большие глаза и маленькие уши. Туловище тол­стое, короткие сильные пяти палые ноги. Взрослые самцы имеют длину до 70 см, вы­соту до 35 см, вес до 9 килограммов. Пака распространена на большей части тропи­ческой Южной Америки, но встречается и на юге Антильских островов. Обитает по опушкам леса, в зарослях кустарника по берегам рек и болот. Пака — ночное живот­ное, днем спит в норе Питается растительностью, в частности сахарным тростником и дынями, плантациям которых наносит большой вред. Живут паки парами. Быстро бегают, легко переплывают широкие реки, но всегда возвращаются в свое жилище. В середине лета самка рождает одного–двух детенышей.

Жирное и нежное мясо паки очень вкусно и высоко ценится.

Парусники — род рыб подотряда скумбриевых Длина до 2 м. Верхняя челюсть ко­пьевидная. Спинной плавник большой, неразделенный, в виде паруса (отсюда назва­ние «парусник»). Рве- пространены главным образом в тропических зонах Тихого и Атлантического океанов; питаются рыбой. Иногда парусника называют «рыба–копье».

Пекари — рол парнокопытных животных семейства свиней. Длина до 100 см. В от­личие от свиней у них более легкое телосложение, хвост очень короткий. Живут в ле­сах. Питаются растительной пищей. Мясо вкусное.

Пелагические организмы — все животные и растения, населяющие толщу воды от поверхности до дна.

Пересмешник (многоголосый пересмешник) — птица семейства мимидэ, отряда воробьиных. Длина до 25 см. Распространен пересмешник в Северной Америке, на Багамских и Бермудских островах. Это певчая птица, подражает крику различных жи­вотных (отсюда и произошло его название).

Планктон — совокупность растительных и животных организмов, проводящих всю жизнь в воде во взвешенном состоянии и пассивно переносимых движением воды.

Плейстоцен — наиболее древний отдел четвертичного периода, охватывавший все ледниковое и межледниковое время.

Полурыл— маленькая рыба цилиндрической формы, родственная летающим ры­бам.

Приматы — высший отряд млекопитающих; включает полуобезьян, несколько ви­дов обезьян и человека.

Рокхинд — небольшая красивая тропическая рыбка из семейства морских окуней, имеющая промысловое значение.

Саподилла, или сапотовое дерево — вечнозеленое дерево до 23 м высотой, с кра­сивой кроной. Плоды съедобные с сочной мякотью, очень сладкой и ароматной. Ро­дина его — тропики Центральной Америки; сейчас саподиллу разводят и в субтропи­ках. Из коры саподиллы добывают млечный сок, который содержит 20—25% веще­ства, близкого к гуттаперче, и является главной составной частью жевательной ре­зинки.

Спинакер — треугольный парус из тонкой парусины, который ставят на яхтах при попутном ветре.

Спинорог королевский — ярко окрашенная тропическая рыба, название которой связано с наличием трех игл на спине.

Султанки, или барабульки — род рыб отряда окунеобразных, или колючеперых. Достигают 40 см длины. Питаются донными беспозвоночными животными, причем пищу разыскивают при помощи усиков. Имеют большое промысловое значение.

Тамаринд — индийский финик, дерево семейства тропических бобовых. Высота до 25 м, крона раскидистая, листья пери стораздельные. Плод — боб до 20 см, с твердой оболочкой и красно–бурой вязкой мякотью, кислой на вкус. Разводится в тропиках, в том числе и в Центральной Америке. Плоды применяются в медицине и в кондитерской промышленности.

Тапиры — млекопитающие из отряда непарнокопытных У них плотное телосложе­ние, относительно короткие и толстые конечности. Длина тела — до 250 см. Голова удлиненная, уши короткие, широкие. Верхняя губа и нос образуют небольшой по­движный хобот, свисающий над нижней губой. Хвост короткий Толстая гладкая кожа покрыта густыми короткими волосами. У тапиров, обитающих в Америке, волосы об­разуют на шее небольшую гриву. Окраска у взрослых животных однотонная, темная, у молодых пестрая — на темном фоне многочисленные полосы и пятна.

Известно 5 видов тапиров, из которых 4 встречаются в Центральной и Южной Аме­рике и один в Юго–Восточной Азии Тапиры обитают в тропических лесах вблизи во­доемов со стоячей водой, питаются листьями и побегами деревьев и кустарников, травянистыми растениями. Прекрасно плавают и ныряют. Обоняние и слух хорошо развиты, зрение слабое. Ночные животные. Хорошо переносят неволю и легко при­ручаются. Мясо имеет хороший вкус, из шкуры делают различные кожаные изделия.

Филодендрон — род кустарников или древесных растений семейства ароидных. Известно около 220 видов, растущих в Южной Америке. Эти лианы с вечнозелеными кожистыми листьями, разнообразными по форме, с воздушными корнями.

Хлебное дерево — название двух видов деревьев из семейства тутовых; плоды до 25 кг весом, богаты крахмалом и употребляются в пищу в вареном и поджаренном виде. При приготовлении плоды режут на пластинки–лепешки, очевидно поэтому на­зывают это дерево хлебным. Иногда плоды выдерживают о специальных ямах, где в результате брожения образуется вязкая, похожая на гее то масса, из которой также изготовляют лепешки. Семена плодов богаты маслом и тоже используются в пишу. Два–три человека могут прокормиться в течение года плодами и семенами одного дерева. Широко распространено в тропиках. Древесина идет на постройки и различ­ного рода поделки.

Xогфиш — яркая по окраске рыба, обитающая возле рифов Карибского моря. Передняя часть туловища хогфиша часто бывает красного цвета, а задняя половина — желтого.

Хьюискойла— покрытая шипами тонкоствольная пальма, растущая на низменно­стях на побережье Карибского моря.

Хэмулида — тропическая рыба, родственная морским окуням.

Цекропия — род растений семейства тутовых. Невысокие, до 12 м. деревья; ство­лы мало ветвящиеся, со светло–серой корой и полыми, как у бамбука, междоузлия­ми. Листья крупные, похожие на листья клещевины. Цветки мелкие, однополые, в гу­стых соцветиях. Плоды продолговатые, кисло–сладкие, съедобные. Известно около 40 видов цекропии, встречающихся во влажных тропических лесах Центральной и Южной Америки. В млечном соке содержится небольшое количество каучука невы­сокого качества. Древесина идет на различные столярные изделия; кора использует­ся для дубления кож, для изготовления веревок и т. д. Ряд видов имеет лекарствен­ное значение.

Шпангоуты — основные детали поперечной связи на судах и лодках, служащие как бы ребрами, к которым крепится обшивка.

Экология — раздел науки, изучающей взаимоотношения животных или растений с окружающей средой. Эколог — ученый, занимающийся изучением влияния экологи­ческих факторов (факторов среды), оказывающих то или иное влияние на организм животных или растений.

АНГЛИЙСКИЕ МЕРЫ, ВСТРЕЧАЮЩИЕСЯ В ТЕКСТЕ

Меры длины

1 дюйм = 2,54 см

1 фут = 30,5 см

1 ярд = 3 футам = 91,4 см

1 миля морская = 1,85 км

Меры веса 1 фунт = 0,454 кг

Меры объема 1 галлон = 3,78 л