/ / Language: Русский / Genre:prose_contemporary,

Ящик Водки. Том 4

Альфред Кох

Эта книга — рвотное средство, в самом хорошем, медицинском значении этого слова. А то, что Кох-Свинаренко разыскали его в каждой точке (где были) земного шара, — никакой не космополитизм, а патриотизм самой высшей пробы. В том смысле, что не только наша Родина — полное говно, но и все чужие Родины тоже. Хотя наша все-таки — самая вонючая. И если вам после прочтения четвертого «Ящика» так не покажется, значит, вы давно не перечитывали первый. А между первой и второй — перерывчик небольшой. И так далее... Клоню к тому, что перед вами самая настоящая настольная книга. И еще, книгу эту обязательно надо прочесть детям. Вслух. Перед сном. Или перед отъездом на учебу в Англию. Чтобы им Родина — причем любая — медом не казалась. И не пропускайте при чтении вслух неприличных или других матерных слов. Потому что они — очень важные авторские знаки. Типа среднего пальца, выступающего из кулака согнутой в локте руки. Хотя этому знаку мы научились у совков иностранного происхождения.

Ящик водки. Том 4 Эксмо Москва 2005 5-699-10856-4

Предисловие

СТАКАНОВСКОЕ ДВИЖЕНИЕ

…Вот наконец допили ребята свой ящик водки, а Родину так и не полюбили.

В принципе это мне симпатично. Это — позиция. Но авторам данного алкогольно-документального сериала такой пафос предисловия, наверно, показался бы упрощенческим. Мне, кстати, тоже. Тут ведь все тоньше гораздо, хотя и гораздо отвратительнее. Последний эпитет — не про авторов, а как раз про Родину. Попробую объяснить.

Взять, к примеру, антисемитизм. Он бывает политический, а бывает бытовой. Политический мне эстетически близок. Он всегда какой-то любопытный: то щемяще-беспомощный, то панковски-отвязанный, то феерически смешной. Помню, наш со Свинаренкой коллега по «Коммерсанту» Илья Вайс всерьез хотел подать на Игоря в суд, потому что у него фамилия антисемитская. Жаль, не подал — получился бы громкий политический процесс.

Бытовой антисемитизм — совсем не таков. Он и точнее, и провокативнее. Поэтому мне бытового антисемита хочется назвать сучьим москальским выменем, а изящнее оскорбления в мой рафинированный мозг не приходит. Бессилен мозг. Ну, в харю (сучью, естественно) могу дать…

Другое дело — антисоветчина. С ней все наоборот. Политический антисоветчик мне не интересен. Он неэлекторабелен, неэффективен и неискренен — демшиза, короче. Бытовая же антисоветчина — народна, остроумна и несгибаема. Когда голимый немец Кох на страницах этого тома приглашает к себе погромщиков — он не над антисемитизмом издевается, а над совком. Когда хохол Свинаренко на просторах Оклахомы выискивает вонючие сельпо и рязанские чернокожие угрюмые хари, его не с Америки блевать тянет, а с нашего родного совка.

И я не могу такое отношение к Родине (при совке это слово почему-то писалось с заглавной буквы, ну и не будем нарушать традицию) назвать подтекстом. Это надтекст. Даже в рассуждениях о ваучерной приватизации, об олигархически-правительственных альянсах., о залоговых аукционах главный их герой — не сами авторы, как показалось бы любому критику демократического толка, а Совок Совкович. И вот когда я уже четвертый «Ящик водки» дочитывал — допивать не пришлось, поскольку авторы меня в свою творческую лабораторию ни разу не приглашали, — не уставал восхищаться. Как же их все достало, если они по всему немерено объезженному миру и социокультурному пространству вылавливают совковые плоды Родины, собирают их в грибные корзинки, сушат, солят, мочат и кормят от пуза—и друг друга, и неуважаемых читателей, которые тоже стопроцентные совки, как и сами авторы. Эта книга — рвотное средство, в самом хорошем, медицинском значении этого слова. А то, что Кох— Свинаренко разыскали его в каждой точке (где были) земного шара, — никакой не космополитизм, а патриотизм самой высшей пробы. В том смысле, что не только наша Родина — полное говно, но и все чужие Родины тоже. Хотя наша все-таки — самая вонючая.

И если вам после прочтения четвертого «Ящика» так не покажется, значит, вы давно не перечитывали первый. А между первой и второй — перерывчик небольшой. И так далее… Клоню к тому, что перед вами самая настоящая настольная книга.

И еще, книгу эту обязательно надо прочесть детям. Вслух. Перед сном. Или перед отъездом на учебу в Англию. Чтобы им Родина — причем любая — медом не казалась.

И не пропускайте при чтении вслух неприличных или других матерных слов. Потому что они — очень важные авторские знаки. Типа среднего пальца, выступающего из кулака согнутой в локте руки.

Хотя этому знаку мы научились у совков иностранного происхождения.

Андрей Васильев

Генеральный директор

Издательского Дома «Коммерсанты

Эта бутылка — может, самая богатая событиями, самая драматичная во всей книге. Именно в ней Кох уходит из правительства, причем, как он уверяет, совершенно добровольно, никто его не выгонял! Это пытались оспорить олигархические СМИ, которые взялись тогда за «дело писателей»… В отличие от Коха, который то приходит в большую политику, то уходит из нее, Свинаренко как был, так и остается простым репортером. В тот год он тихо-мирно живет в Америке, штат Пенсильвания, и пишет книгу про американский город Moscow. А также учебник американского языка, который, впрочем, до сих пор не дописан.

Бутылка шестнадцатая, 1997 год

Свинаренко: — Как раз я на тот Новый год приехал домой на побывку из Пенсильвании. А в Москве из знакомых почти никого нет — все нормальные люди улетели на каникулы. Кто на лыжах кататься, кто в Египет, кто по-простецки в Париж. И я, помню, вздохнул горько и сказал: «Эх! А я вот за границей уж год не был…» Все, кто при этом был, засмеялись, они подумали, что это я, прилетев из Штатов, которые за полтора месяца изъездил вдоль и поперек, так шучу. А я не шутил, это было такое смещение восприятия: Америка в том контексте как заграница не проканала. Она ею в той ситуации точно не выглядела. Ведь мы привыкли, что заграница — это когда ты отдыхаешь, бухаешь в веселой компании, вокруг красиво и погода хорошая — принято же в сезон отдыхать. А когда мотаешься по проселкам среди кукурузных полей Оклахомы какой-нибудь или Арканзасщины, один причем, никого кругом, кроме индейцев и обкуренных негров… Дело даже не в том, что эти люди из иных рас, — важней другое: они чужие, у них совершенно другой жизненный опыт, у вас с ними нет, кажется, никаких общих ценностей, у них никакое образование и едва заметный интерес к жизни. Это по совокупности делает их просто никакими собеседниками. Там, в их американской глуши, все какое-то пыльное, там дороги битые, а дома бедные, и люди смотрят на чужих исподлобья, у них насупленные, как у русских, лица. Заправки я там видел деревянные, каких даже в глухой русской провинции не сыщешь.

— Потому что они заправки построили, когда у нас еще машин не было.

— И еще diners раскиданы тут и там, бедные такие столовые с пластиковыми столешницами, с одноразовыми стаканами. Зайдешь, бывало, в американское сельпо, а оно как наше, колхозное, — несъедобная вонища, порошки от крыс и удобрения вперемешку с ветчиной и чипсами. В общем, это была картина такой совершенно не курортной жизни.

— То есть тебе не казалось, что ты был за границей. Типа Башкортостана…

— Да, как будто это была не заграница. Какие-то типы бомжеватые, несвежие, пьяные. Толпятся у винного магазина, подслеповатого, с желтыми немытыми окнами. Нет, заграницей это никак не казалось. С таким же успехом можно было поехать куда-то в Златоуст или Каргасок. Так, значит, негры там непохмеленные толпятся в ликероводочном магазинчике, как у нас — типа, может, кто нальет. Они на тебя глаза таращат, когда заходишь себе бутылочку виски взять, чтоб принять перед сном в простеньком степном мотеле, в койке, перед ТВ; там же может просто стоять хибарка-отель, даже без бара, и ни магазинчика вокруг на десятки миль…

— А помнишь, был фильм — Стенли Крамера, что ли, — «Оклахома как она есть»?

— Смутно.

— Ну в детстве еще! Я сейчас вспоминаю… Я думал, это будет шедевр вроде «Золота Маккены», а там люди говорят, говорят… Потом у них нефть забила, а потом она кончилась. Вот я сейчас понимаю, это как раз то, про что ты рассказываешь, — подслеповатость эта…

— Да, да. Бывало, зайдешь в бар в такой глуши. А там сидят люди как пыльным мешком по голове стукнутые. Мужики скучные такие, измученные, сонные, какие-то женщины помятые, иные с детьми, в бар их притащили, и дети какие-то унылые. Это не парадная картинка Америки, а задняя, затрапезная.

— Ну понятно, это то, что Никсон называл молчаливым большинством своих товарищей-американцев. И ведь их десятки миллионов там.

— Да… И это нагоняло такую тоску… Я думал — ну на хера это нужно, кто будет читать мои репортажи про эту мутоту? Было страшно, что я там запью… Бред какой-то. Страна живет именно так — криво, косо. Одноногие негры, пьяные индейцы, белые, которые живут жизнью индейцев и негров… Опускающиеся матери-одиночки. Все в кроссовках, в джинсах, в жутких этих бейсболках… Как униформа. Может, правда — закрыть тему и поехать в Москву? — думал я. Но в тот раз я прилетел домой все-таки без вещей, на побывку. Я решил все же устроиться в Америке и во что бы то ни стало слать оттуда забавные тексты. Из говна лепить конфетку. Прилетаю, значит, в Россию… На каникулы… За то время, что я ударял автопробегом по Соединенным Штатам, в моей московской машине сдох аккумулятор: в ту зиму стояли серьезные морозы. А сдох он потому, что мой товарищ, который обещал за машиной присматривать и время от времени ее заводить, про все забыл. Ну так пусть твой шофер, говорю, поставит мне новый аккумулятор! Товарищ мой действительно дал шоферу такое поручение, но — вот чего я не ожидал — счет за аккумулятор выставил мне. Я не стал спорить и, надо сказать, счет этот оплатил. Русская жизнь! Пообещал, забыл, подвел, нанес тем самым убыток — ну и что, тут всегда так было…

К тому времени немало я наслал репортажей из Америки. Думал, они уже вышли в журнале. Но они в редакции лежали без дела, потому что «Столица» сильно запоздала с выходом. Я-то думал, что это срочно, волновался там, сочинял по ночам…

Первым делом я в Москве по требованию Яковлева раза три переписал свой первый репортаж из Америки. Володя хотел в очередной раз создать некую новую стилистику, которую сам вроде в уме видел, но показать не мог. И сочинить кусок в требуемом духе он тоже не мог — давно уж он перестал писать.

— А что, он когда-то писал?

— Яковлев? Да он этим и прославился! При советской еще власти. Он первый написал про люберов, это был просто хит.

— Ну так это ж не в «Коммерсанте».

— В «Коммерсантъ» он тоже писал, но это было уже не то. Чудит барин — так это понимали. Про Кастанеду он писал, которого высоко ставил…

— В «Коммерсанта»? Сейчас бы Васильев хрен разместил заметку про Кастанеду.

— Почему нет? Какой ни есть, а кумир. Про это можно написать весело. А ты вот читал Кастанеду?

— Нет. Это инквизитор какой-то испанский?

— Нет, это современный автор, он помер не так давно. Приблизительно в то время, когда Яковлев продавал свой «КоммерсантЪ».

— А, я перепутал с Торквемадой.

— Так Кастанеда описывал некоего индейца, которого звали дон Хуан. И этот индеец, покурив травы и попив настойки из грибов, начинал гнать про иные миры… Я несколько раз принимался это читать, впервые — еще в 80-е. Но, даже несмотря на то что то был самиздат, и что вообще запретность темы придавала книге повышенную привлекательность, и Яковлев был авторитетом — на меня эти рассуждения Хуана («мальчик жестами показал, что его зовут Хуан») при всем уважении к обкуренным индейцам мало того что не действовали, а казались весьма скучными. Я просто засыпал над этими текстами — буквально как над «Будденброками» Томаса Манна, которого меня вынуждали читать в университете. Я искренне пытался, садился за книгу — и засыпал. Я заставлял себя снова и снова… И когда я понял, что изучение Томаса Манна неотвратимо переходит в здоровый сон, а эти проспанные в читалке часы я все равно не смогу предъявить на экзамене, я попытки оставил. И просто нанял кого-то за стакан, чтоб мне коротко пересказали содержание. Так вот у Яковлева, видимо, мозги необратимо переключились с сочинительства на управление людскими массами, большими числами и серьезными активами. Это настолько разные виды деятельности, что просто надо выбирать что-то одно. Грубо говоря, это как если бы человек сперва служил на действительной, был отличником боевой и политической, а после вырос до маршала — и забыл бы, как разбирать автомат, и не успевал бы одеться за 45 секунд. Но это не страшно — ведь ему это уже и не надо. Приблизительно такая, думаю, картина. И потому в свое время Яковлев с пониманием отнесся к моему беспокойству насчет того, что вдруг я разучусь сочинять заметки. Я ему когда-то рассказывал, что на начальственной работе вижу крупные проблемы с высоты и охватываю их целиком, что по-своему забавно, — но беда в том, что подробностей жизни таким манером не рассмотреть. Мне же больше интересны именно человеческие детали. Когда смотришь на вопросы сверху, то они все выглядят одинаково. Не зря же если человек менеджер, то ему, грубо говоря, все равно, чем командовать.

После побывки я полетел обратно в Штаты. Приехал в свою Moscow и там принялся допрашивать местных. Центральным персонажем моих текстов был мэр Москвы — Дэнни Эдварде. Мэр он был неосвобожденный, это у него была такая общественная нагрузка. А зарабатывал он на пропитание тем, что делал на продажу кошечек керамических — ну вот как у нас раньше продавали на базарах в провинции.

— Как Вицын торговал? Помнишь, в «Операции Ы»?

— Ну. Чистая халтура. А сам он типовой интеллигент — очочки, бородка…

— С претензией, что шедевральное нечто творит?

— Нет, он понимал, что это халтура для бабок чисто. Он же американский человек, не из советских интеллигентов! И еще он понимал: не важно, из чего делать бабки. Хоть из говна. Лишь бы были.

— Ну да. На меня западные люди, особенно американцы, всегда производили сильное впечатление… Я считаю, что сила этих людей, может, в том и состоит, что они в среднем возрасте уже могут себе признаться, что пороха уже не изобретут, что «Войну и мир» не напишут и ничего шедеврального не создадут, — но им нужно кормить семью, нужно оставаться человеком. И поэтому они начинают лепить кошечек. Изо дня в день упорно лепят. Ходят чистенькие, умытенькие. Наш же, когда он узнает, что «Войны и мира» не напишет, он же начинает мир рушить! Понимаешь? Потому что каждый из себя Шопенгауэр, целая Вселенная! Поэтому вот мне кажется, что это вот смирение — это часть протестантской культуры, на которой стоит Америка.

— Действительно, там много людей, которые легко идут на любую работу! Откапывай траншею и закапывай, изо дня в день, без конца — и ладно. Человек будет считать, что прекрасно устроился. Помню, сижу я там как-то на автостанции. И вижу, заходит такой благородный седой джентльмен, с осанкой, голову держит высоко так. Кивает кассиршам — хозяин, что ли, пришел или преуспевающий адвокат решил прокатиться на автобусе. Но смотрю, он заходит в подсобку. Через пять минут выходит оттуда в спецовочке, в желтых резиновых рукавицах, и все той же адвокатской походочкой гордой заходит в сортир и начинает мыть унитазы. Удивительная картина! Сортиры моет солидный джентльмен, а не бабушка-пенсионерка…

— …брошенная внуками, которые Шопенгауэры, и детьми — Львами Толстыми.

— И вот человек доволен собой! Работа есть работа, не все ли равно какая она? На тот момент, помню, минимальная зарплата, разрешенная законом, была 5.50. Меньше никак нельзя. Но на эти бабки человек мог кормиться, брать ссуды на квартиры.

— 5.50 в час — это тысяча в месяц, с которой они маленькие налоги платят…

— Для глухой провинции — ничего еще. А в Нью-Йорке на штуку не разгонишься. Вот, кстати, в одном из московских баров были комнаты наверху. И я думал — а что за комнаты такие? Может, туда девиц водят, с которыми тут же в баре и знакомятся? Но оказалось, что просто люди там снимают комнаты и живут. Один жилец был пенсионер, который переехал из Нью-Йорка — там ему стало дорого жить. А в провинции он вот снял комнату за 160 долларов в месяц. Комната метров 12. Сортир на этаже.

— И пожрать можно внизу.

— Ну. Там самые дешевые блюда — это разогретая ветчина из индейки и пюре или крылышки куриные острые. Это там самая бедная еда, как раз для пенсионеров. Свежий воздух, леса, дешевизна… С адвокатом я там познакомился еще. С девелопером местным, который строил, как говорят русские, коттеджные поселки. И я посмотрел, как это все строится. Не как у нас — кирпич там…

— Знаю, видел: каркас…

— Стекловата…

— Сайдинг.

— А с виду получается вполне приличный богатый дом.

— Да они приличные, эти дома. И теплые. Я все там допытывался—а сколько дом стоит? Они не могли понять, потому что дом по сравнению с землей — ничего не стоит. Земля — дорогая, а дома — дешевые.

— Потом этого мэра той Москвы я привез в нашу Москву.

— Чтоб он наконец посмотрел, что это такая за Москва, послужившая прототипом его Москве.

— Так выяснилось, что он впервые не только в России, но и вообще за границей. И паспорт специально для этой поездки получил, так-то они без паспортов живут. Семья его провожала со слезами — типа свидятся ли они еще? Это ж очень опасная по их меркам экспедиция. Мэр боялся съездить за билетом в Нью-Йорк, потому ему страшно в таком жутком городе. Там же одни уроды и убийцы живут. Чтоб туда съездить…

— …сколько храбрости надо набраться!

— Ну. Они на меня так смотрели, что вот человеку жить надоело, и он едет в Нью-Йорк. Отмороженный. Так в результате их мэр остался нашей русской Москвой доволен. Ему только не нравилось, что продавцы с ним невежливо разговаривали и подавали теплую пепси-колу. Значит, после новогодних каникул полетел я обратно в Штаты. Дня три-четыре потусовался в Нью-Йорке. Останавливался я иногда у Игоря Метелицына, бывшего одессита, который в молодости строил Зейскую ГЭС на вечной мерзлоте и сочинял песни под гитару, а после, переехав в мир чистогана, стал торговать расхожим ар-том. Игорь меня познакомил с Ромой Капланом, самым знаменитым ресторатором русской Америки. Я часто заходил в его «Русский самовар» даже не столько пьянок ради, сколько перекусить среди дня; идя мимо, это ж Манхэттен, удобно принять там порцию борща. Тогда же я взял у Каплана интервью.

Комментарий Свинаренко

Русское в Нью-Йорке — причем речь не про Брайтон-Бич, а шире — особое: и не советское, и не постсоветское, и, уж конечно, не американское. Некоторые исследователи считают русских эмигрантов в Америке отдельным народом. Похоже, так оно и есть. У них свой язык, свои манеры, свои шутки, свои повадки. И даже внешность такая, что их за версту отличаешь. Они похожи на провинциальных зубных техников, которые, будто сговорившись, переоделись в черное. От американцев они взяли некое завидное простодушие и детскую такую назойливость, а от русских — легкую советскую бесцеремонность. Гремучая смесь. При этом у них нет ни страха божьего, как у большинства американцев, ни трогательных пережитков шестидесятничества, какое когда-то было в моде у нас тут. Получилось, что у них отметены все запреты — и западные, и советские. Они соединили в себе недостатки обоих народов, а достоинств не взяли ни у одной стороны. Короче, это такие оборотни, которые с виду вроде почти свои, но по сути — чужие. Причем интересно, что они прекрасно понимают разницу между народами; с русскими они разговаривают одним манером, типа и так сойдет, а с настоящими американцами — по-другому, серьезно, демонстрируя чувство ответственности и делая вид, что политкорректность — это не чистая туфта, а якобы нечто серьезное. Причем они не очень любят, когда русские становятся свидетелями их бесед с американами. Это из той же оперы, что и нелюбовь русских к встречам с земляками на Западе.

Очень смешно было, когда я однажды стал свидетелем серии телефонных бесед. Умирающий с похмелья эмигрант наносил звонки, отменяя встречи. Своим он говорил все как есть — поймут, сами такие, — типа нажрался вчера и сейчас не может встать. А белым американцам рассказывал, что у него острое пищевое отравление. И это было правильно! Приди он на встречу с серьезным белым человеком в похмельном виде, расточая запах кошачьей мочи и глядя на жизнь смертельно усталым взглядом, впечатление о себе испортил бы навсегда. В общем, бывший наш народ понимает, что с кем можно себе позволить, с кем надо церемониться, с кем нет смысла.

Приехав тогда из Нью-Йорка в Пенсильванию, я снова принялся за сбор фактуры для репортажей и книги. Встречался там с людьми. С толстенным этническим итальянцем Ральфом Рогато, начальником местной полиции. Он рассказывал мне о скуке провинциальной жизни, такой беспросветной, что внутрисемейная драка становится событием года. Скуку они там пытаются скрасить юмором. Помню, у одной подчиненной Ральфа, полицейской дамы, стояла на столе табличка: Warning: I got a gun and PMS. Шутка, в которой есть доля шутки. За этой трехбуквенной аббревиатурой скрывается широко там распространенный и всем там понятный термин «предменструальный синдром», который считают не бабской блажью, а важным фактором общественной жизни. Ха-ха.

Посетил я сразу по приезде также и местную газетку Villager — а там тоска почище полицейской. Полторы калеки вымучивают новости из ничего, сочиняют какую-то ерунду о ничего не значащих событиях. Там, к примеру, несколько недель раздували скандал вокруг такого события. На заседании школьного совета один из родителей — этнический итальянец Антидорми — употребил слово mullion. Это итальянское жаргонное слово для melanzana, то бишь баклажана. Когда он применяется для обозначения негров (очень тонкое цветовое наблюдение), это считается оскорбительным. Ну, допустим… Много шума из ничего. Замечу вскользь, что и для русских есть там презрительный термин. Он такой: russky. To есть когда вам в Штатах по-английски скажут, что you are русский — знайте, вас обзывают типа козлом.

Еще я написал там заметку про этнических украинцев, потомков давнишних эмигрантов, еще дореволюционных. Помню поучительную историю про то, как в 1910-х годах один украинский поселенец устроился на какую-то пенсильванскую шахту и его там вскоре завалило насмерть. Семья осталась без средств к существованию и, чтоб не помереть с голоду, вернулась на Западную Украину. Которая вскоре была подвергнута аншлюсу с СССР. И тут же наши комиссары стали склонять эту шахтерскую семью к смене американского гражданства на советское. Кто сменил, те плохо кончили. А кто не поддался уговорам, те уехали в Штаты — по второму заходу. А там за время их отсутствия жизнь несколько изменилась. Американские капиталисты, посмотрев на русский бунт 1917 года, начали себя вести адекватней и перестали морить шахтерских сирот голодом, как-то начали решать социальные вопросы. Они додумались до деятельного покаяния, не дожидаясь, пока их посадят в Лефортово, как некоторых, — что было б реально, докатись наша так называемая Великая Октябрьская революция до Штатов. Глядя на зверства большевиков, американские бизнесмены сочли за лучшее поддержать профсоюзы, учредить страховки и наладить производство дешевых автомобилей для своего пролетариата. Это я про Форда.

Между делом в Москве я в свои приезды писал заметки на русском материале. Про Рустама Хамдамова, практически гениального художника, который сделал мощный фильм «Анна Карамазофф» — его никто не видел иначе как на видео, потому что пленка арестована французами. Писал и про того же Малашенко. Еще про кого-то… А! Про Женю Киселева! Он был очень тогда представительный. Вальяжный. Рассказывал, что любит виски. Особенно single malt. И ему очень приятно было, что он лично провел дегустацию множества сортов, и лучшим ему показался Maccallan — который иностранные спецы независимо от Жени поставили на первое место в рейтинге.

После я снова полетел в Штаты. И там, потусовавшись в своей Москве, полетел в Калифорнию — на вручение «Оскаров», в очередной раз. В первый раз это было потрясающе, во второй — ну ничего, ничего, забавно. В третий — так себе. Остановился я в тот раз не в downtown, как обычно, — а в Малибу. Езды всего ничего, и все это на океанском берегу. Причем, грубо, в ту же цену. Так я перед завтраком совершал заплыв. И перед ужином. А ужинал с видом опять же на океан. Хорошо…

Довольно часто я вспоминаю и о тогдашней поездке в православный приют, это в поселке Саракташ Оренбургской области. (Это когда я был на побывке в России, в ходе моей американской эпопеи.) Там местный батюшка отец Николай усыновил 40 детей. И принялся их растить как своих. Живут они, конечно, бедно, но зато в семье, как люди. Мне там между делом рассказали такую вещь: «В первых главах Библии написано про то, как Сатана пришел к Адаму и говорит, послушай, ты будешь как Бог. Только нарушь заповедь, прерви настоящий союз с Богом, и ты будешь самозваный Бог. Будешь повелевать морями и океанами, летать по воздуху, испытывать блаженнейшее духовное состояние. Но плата будет — душа, которую потом отдашь. И дьявол ее так запросто не отпустит». Про что это? Про наши богатые путешествия по планете? Про страсть к дорогим развлечениям? Или зря я так на это внимание обращаю?

И приблизительно в это же время я написал несколько заметок про американские семьи, которые усыновили русских сирот. И выяснилось, что американской семье все оформление обходится в 15 000 долларов, из которых, обратите внимание, 5000 идет на взятки русским чиновникам. Вы как хотите, а лично на меня этот факт производит весьма глубокое впечатление. Мысли теснятся в голове и просто обгоняют друг друга.

Там, в Пенсильвании, у меня было два русских собутыльника. Один — полковник нашей медслужбы, который работал в местном госпитале уборщицей, а второй — журналист из Брянска. Мы иногда собирались и выпивали не по-американски, как все (три пива под куриные крылышки в баре, за час), а так основательно: водки, селедки, колбаса порезана, пивко в холодильнике и все такое прочее. Я вспоминаю эти тихие размеренные вечера в моей московской, штат Пенсильвания, квартирке, за круглым дубовым столом, который я купил за 15 долларов на распродаже. Разговоры мы вели как положено о судьбах России и про то, до чего ж на нее не похожа Америка. Все это приблизительно в ту же струю, в какую и весь наш «Ящик водки»: что со страной, кто мы, откуда — и как жить дальше. Вот эти двое предпочли тихую, незаметную и очень небогатую жизнь в чужой загранице. Они это сделали ради детей, тем более что один — полковник — буквально увез сына-призывника в Штаты в самый разгар чеченской войны. Я про это написал приблизительно в том духе, что это не патриотично — мальчик вместо цинкового гроба угодил в американский университет. Тонкая шутка. А кому, правда, было б лучше, если б парень погиб с улыбкой на лице, как учил Паша Грачев? Есть ли такой человек? Дети в Америке, вам всякий скажет, очень быстро осваиваются. И делаются не нашими, чужими, американскими. Но им-то что с того? Им там так только удобнее… А родители, они давно привыкли жертвовать собой ради детского блага. Доживут там свою жизнь в скуке вдали от наших русских приключений — ну и что? На свете счастья нет; а есть покой и воля…

После я окончательно вернулся в Россию. Это было уже в конце октября, хотя вообще меня в сентябре ждали обратно. Но я тянул до последнего. Мне хотелось надышаться Америкой, мне тяжела была — в то время — мысль о разлуке с ней. Мне так дороги были те прыжки через океан, как бы из одного измерения в другое — на самолете Аэрофлота. Я летал экономическим классом, и это было верхом комфорта: сразу после взлета я с вещами перебирался в хвост самолета, где полно было свободных мест, и там, привольно раскинувшись на трех креслах, спал как дитя почти весь рейс — поужинав и выпив на дорожку. Мне дороги были и те мои прогулки по Нью-Йорку, когда за раз проходишь пехом почти весь Манхэттен, и катание на пароходике с пристани на Фултон-стрит, когда, сидя на палубе, тихо выпиваешь, а перед тобой проплывает город Желтого Дьявола. И копание в дешевой пожелтевшей бумаге старых книжек в букинистических магазинах, где на улице перед входом выставлены paperbacks по доллару за штуку, и питье водки в брайтонских пельменных с незатейливыми евреями из житомирских зубных техников, которые, кажется, и определяют лицо нашей эмиграции там… Я с ужасом представлял себе дальнейшую жизнь без регулярных, каждый месяц вынь да положь, полетов через океан, без этого тонкого чувства якобы свободы, в смысле ты мотаешься куда хочешь, без изысканного чувства, что ты — не кто иной, как гражданин мира… Мне страшно было думать, что когда я через какое-то время попаду куда-нибудь на Times Square, то упаду на асфальт и буду бить ногами и орать: «А-а-а! Не забирайте меня отсюда!» Но этот роман прошел, как обычно и проходят наши романы. После, приехав через сколько-то месяцев в Нью-Йорк, я посмотрел на него доброжелательно, но совершенно бесстрастно. Ну, симпатичный городок. Забавный, но уж не до такой степени, чтоб устраивать страсти-мордасти. И слава богу! Так, встретив через многие годы какую-нибудь старую любовь, от которой просто слюни текли, только хлопнешь ее по сраке, скажешь сальность, посмеетесь над этим вдвоем — и расходитесь довольные друг другом, удивляясь — чего копья-то ломали?

В общем, я вздохнул тогда с облегчением и спокойно зажил себе в России. Все-таки именно она для нас идеально подходит — если уж заикаться о поисках идеала на земле.

Причем зажил я в России — как будто в новой стране. И то сказать: она стала выглядеть более интересной, чем до поездки. По контрасту со Штатами. Я начал усматривать в нашей дикости некий даже позитив, на фоне западной заорганизованности. И бюрократы наши все-таки куда человечней и проще, чем американские — те пожестче будут, с ними куда трудней договориться. Там если идут на взятки, так уж на уровне «Энрона», а чтоб по-людски договориться, на уровне карманных денег, — это почти невозможно. И еще у меня после Америки была иллюзия — довольно долго, — что вот они себе построили страну, а теперь и мы себе строим. Какую хотим. Иллюзия эта, как легко догадаться, скоро пропала. Выяснилось, что это не мы строим страну для себя, а кто-то другой — непонятно для чего и неясно по каким правилам… Но что ж теперь делать? Надо принимать жизнь такой, какая она есть!

А когда, кстати сказать, пропала эта иллюзия, в какой именно момент? Когда появилось ощущение, что своей страны у меня нет? Как ее и не было никогда. Она была всегда чужая, чья-то, она строилась для кого-то непонятного мне. А вот иллюзия того, что страна моя, — была. И появилась она где-то, пожалуй, в раннюю перестройку. Не в 85-м, атак, навскидку, в 86-м — 87-м приблизительно. И длилось это счастливое заблуждение годами. Может, лет 10. Так когда же я сделал это горькое открытие? Точно не скажу. В дефолт? Возможно. Но даже если и раньше или позже, то с дефолтом эта пропажа как-то была связана, это точно. Он, может, забил некий гвоздь в гроб светлого чувства.

И туда же, в эту струю, под это настроение я вспомнил смешную историю про журналистику. Как раз в 97-м я по поручению Яковлева специально отправился в Вашингтон. В National Press Club, что на 14th Street. Там висела, а может, и сейчас висит здоровенная такая бронзовая плита с текстом журналистской клятвы. Наподобие Гиппократа. Как сейчас помню, там было много лирики, прекрасных позывов, замечательных порывов, идеализма и движений души. В этом было что-то и от военной присяги, что, типа, по первому зову, не щадя живота своего и далее в таком духе. Это было так там собрано и сформулировано, что у меня как у газетчика просто мороз по коже шел. Я отправил Яковлеву тот текст. Зачем он ему понадобился? Я сам про это много думал. Тогда мне казалось, что это очень важно. В те годы «Коммерсантъ» был объективно лучшей газетой страны, и никакие ляпы и ошибки не могли на это повлиять. Никто и близко не мог к нему подобраться в рейтингах. Я весь был наполнен неким священным трепетом оттого, что работал в такой газете. И вот этот текст заокеанской нерусской клятвы, написанной, как и положено клятве, высоким штилем, я отослал в Москву… Что это было тогда с Яковлевым? Чего он хотел? Поднять идейный уровень и моральный дух личного состава? Возможно. Однако не исключено, что это была всего лишь предпродажная подготовка. Разговоры о том, что издательский дом выставлен на торги, уже тогда велись. Несмотря на то что Яковлев все решительно отрицал. Но, видно, машина была уже тогда запущена. И надо было как-то разукрасить товар. Так приводят в порядок старый автомобиль — подчищают ржавчину, моют подорванный двигатель, рихтуют помятые борта — перед тем как дать объявление в «Из рук в руки»…

Значит, после Америки я тогда с новым зудом стал ездить по России. Я срывался в нашу провинцию при всяком удобном случае. Только вернувшись из Америки и слетав на октябрьские в Париж, я тут же отправился в Краснодарский край, в поселок Псебай. Мне показались интересны и актуальны тамошние разборки вокруг собственности, что замечательно ложилось на мои американские впечатления от истории недоразумений между белыми и индейцами. То, что у них там происходило 200 лет назад, у нас имело место быть в конце XX века. Вкратце, в цитатах, там была такая ситуация.

«…немецкие инвесторы (фирма „Кнауф“) купили в Краснодарском крае фирму и стали выпускать стройматериалы на экспорт. А местные казаки немцев выгнали —решили, что не следует продавать родину, а тем более по дешевке. Арбитражные суды разных инстанций подтверждали: немцы все купили честно. Но казаки остались при своем мнении. Мы сидим с Берндом Хоффманом, начальником восточного отдела „Кнауфа“, в кабинете на 3-м этаже офиса гипсокомбината. Их, хозяев, больше никуда и не пускают. Ну, еще разве что в туалет.

— Что же получается — тут останавливают действие российских законов и вы на свои немецкие деньги нанимаете ландскнехтов в Москве и пытаетесь восстановить тут законность?

Я имею в виду частных охранников, которых он нанял.

Он смеется.

Уже 11 разных заводов делают стройматериалы с немецким, «Кнауфа», участием — от Питера и Тульской области и Дзержинска под Нижним Новгородом — до Казани. Они на этих заводах имеют до 99 процентов акций. И никто пока не обижался на это — пока не напоролись на Псебай.

Сначала у них был совсем тонкий пакет, 17 процентов, потом он постепенно утолщался и после вливания в завод 1 млн. 200 тыс. марок превратился в контрольный. Это было в декабре 95-го. И тогда немцы захотели вникнуть в финансовую отчетность. Больше всего их тогда волновали нормы расхода гипса — уж слишком высокие; то есть, выражаясь по-русски, похоже было на воровство и черный нал. Вот в этот самый момент немцев и выгнали.

…А может, везде так? Может, вообще везде пролетариат у нас ненавидит капитализм и хочет отмечать Великий Октябрь и бесплатно получать удовольствия? И только в Москве начальство доверчиво думает, что уже настал капитализм, и играет в него со своими командами? А на самом деле кругом одни коммунисты? Ну, строго говоря, даже в Госдуме самый главный — коммунист… (На тот момент.)»

После я полетел в Челябинск, чтоб оттуда добраться в Златоуст. Полетел все с тем же любопытством и азартом. Все так же жадно пытаясь всмотреться в новую жизнь, которая, казалось мне, кругом наставала.

«В один прекрасный день МВД огласило новый способ борьбы с оргпреступностью, которая (данные МВД же) контролирует 30—40 процентов экономики страны. Способ простой: надо всего лишь отрезать бандитов от источников финансирования! Это якобы и было успешно проделано в городе Златоусте, где у бандитов был отнят „Казак уральский“ — ликеро-водочный завод, с которого братва кормилась. После чего „удалось разгромить группировку, терроризировавшую весь город“. „Возбуждено 117 уголовных дел, при этом резко повысилась рентабельность предприятия“.

Судя по милицейскому рапорту, над «русской мафией» (кавычки, это чтоб милиция не обижалась) одержана победа в одном отдельно взятом городе с населением 200 тысяч. Что уже неплохо! Конечно, становится интересно: как зажил освобожденный от власти криминала Златоуст? Прилетел, звоню на ликеро-водочный. Мне отвечают:

— Ну чего звоните? Никого нету. Вы что, не знаете — стоит завод! Реализации нет! Никто не покупает — дорого. Люди самогон нелегальный пьют…

— Подождите, а вот объявляли, что рентабельность у вас поднялась…

— Так это расчетная, теоретическая, как если б водку всю раскупали. А нам тут еще выше насчитали рентабельность, так что цены поднимут. А куда поднимать? И сейчас-то не берут…

…Но не надо думать, будто культурная жизнь в Златоусте благодаря рынку и трудной жизни остановилась. Нет! Она продолжается несмотря ни на что. Здешний театр имеет статус областного. И городская библиотека настолько хороша, что в ней даже случаются Всероссийские семинары! И еще бывают подпольные собачьи бои с огромными ставками… А молоденькие прыщавые проститутки всего-то по 150 рублей за ночь. Их мне предлагал возле гостиницы 13-летний нежный мальчик с большими умными глазами.

…Как же бандиты кормились водкой, раз она невыгодна?

— Они работали по схеме экспорта, — объясняет мэр города. — Делали бумаги, что водка идет якобы на экспорт, и акциза не платили, а продавали в России… Водка тогда получается дешевая и быстро расходится. Или еще проще делали: заключали договора, отгружали по ним водку, а деньги на счет никогда не приходили. Очень простая схема! Они так водки с нашего завода взяли на 63 млрд. руб. старыми! Эти ребята, они очень сильно посадили ликеро-водочное объединение. У них ведь задача какая была — обанкротить и потом купить по дешевке. На деньги, украденные у завода же. Мы с трудом отбились от Москвы, чтоб не дать банкротить завод. Да… Прошли у нас тут аресты, разгромили группировку, а через пару месяцев снова возобновилась работа «на экспорт». Опять водка налево!

Начальник местной милиции дал мне свое видение ситуации:

— Часть людей, которые занимают посты… Они ведь крутятся там. Убрать их всех… Родственники и так далее. Дочь вышла замуж за кого-то, тот куда-то залетел, его вытаскивают. Каша… Попробуй разберись в этой каше, — рассказывает он мне про свою печальную кухню. И делает сильный вывод: — Не зря же Петр Первый перенес столицу в Петербург!

— Да ладно вам! Неужели из-за этого?

— В основном, уверен, из-за этого. Но ему просто стыдно было признаться, и он объявил другую причину…

…А некоторые тут нашли счастье. Те, которые жизнь не торопят, не жадничают и умеют ценить простые радости, и знают, с какой стороны надо приезжать на тот же Урал — не из Парижа или Москвы, а из глубокой Азии надо сюда ехать. Большой областной Челябинск, так он в Азии, а Златоуст — он чуть левее, и тут уже Европа.

Да взять хоть Свету, официантку из трамвая-бара, который ездит по городу, наливает и дает чем закусить — интересную брюнетку с раскосыми глазами. Она совершенно счастлива! Ну вот сами смотрите. Она из Степногорска, это всегда считалось под Целиноградом, а теперь вдруг оказалось под Акмолой… И внезапно русский язык у детей в школе стал три раза в неделю, а в остальное время — казахский насильно. Что урановый рудник был под окнами, к этому-то привыкли давно и не обижались, а с языком, конечно, получилось несправедливо. И работы не было, а если у кого была, так денег не давали. Ну, решили уезжать, стали квартиру продавать, а дают за нее 400 долларов. Не в месяц, поясню специально для москвичей, а раз и навсегда, навеки.

И вот переехали в Златоуст. Никакого казахского или иного иностранного языка! Все запросто, по-русски. Рудник урановый остался вдалеке, а тут дым чистый, хороший, без радиации почти совсем. Работа есть! И у нее, и у мужа! Зарплата огромная, 550! И половину прям сразу платят! Ну а вторую продуктами и талонами на свой же трамвай. В общем, «счастье наконец-то настало».

Забавно, что и у меня было приблизительно такое же ощущение. Я работал спецкором, ездил куда хотел, писал здоровенные портянки и печатал их сперва в газете, причем за приличные деньги, а потом в книжках. Иными словами, я воплощал в жизнь свой идеал 70-х — такой я видел вершину своей карьеры. Чего ж еще хотеть? Казалось бы. Ан нет. Таки захотелось. Жизнь оказалась богаче. Тут не очень уместно употреблено единственное число; скорей у меня такое чувство, что я несколько жизней уже прожил и живу вот еще одну. Та жизнь, спецкоровская, — она совершенно отдельная, у нее было начало, был конец, это все изящно закруглялось в некий единый сюжет. Почему одни живут одну жизнь, а другие три или четыре? Поди знай. То ли это такие призовые игры, то ли, наоборот, нас кто-то оставляет на второй год…

Свинаренко: — А теперь ты давай рассказывай…

— Ну вот смотри. Я тогда, в марте 97-го, получил повышение. Я был просто председателем Госкомимущества, а стал еще и вице-премьером. Там же какая история? Летом 96-го после победы Ельцина на выборах Чубайс стал главой администрации. И забрал Шурика Казакова к себе первым замом. Соответственно, у нас опять образовалась вакансия — и Черномырдин назначил меня. А потом, к марту, Ельцин разогнал правительство. То есть он оставил одного ЧВС, а всех замов ему заменил.

— А что это ему дало, ты понял?

— Тогда и появилось правительство молодых реформаторов-2. Первое было гайдаровское, а второе это. Туда опять первым замом взяли Чубайса, Борю Немцова первым вице-премьером, а меня и Олега Сысуева — просто вице-премьерами. Вот эти четверо и стали новыми молодыми реформаторами. Зачем это было сделано? До этого Ельцин болел, и страной фактически руководили Чубайс напополам с ЧВСом. ЧВС всего боялся, он не хотел никаких реформ, ему было и так хорошо. И замам его было хорошо. А реформы надо было делать. И поэтому сформировали вот такое правительство. Причем, как всегда, активность на эту тему проявил Березовский, который почему-то пытался мое назначение вице-премьером выдать за сильное одолжение. На что я ему сказал: «Боря, вот смотри. У меня раньше была обязанность — приватизация. И я был министр. Этих обязанностей мне хватало вот так вот. А теперь у меня дополнительные обязанности появились, как у вице-премьера — например, все доходы бюджета. Не только от приватизации, но и от налогов, от таможни, от водки и так далее, и так далее. Но ни одно ведомство, кроме Госкомимущества, мне напрямую не подчиняется. То есть я что-то курирую, но это слабенькое подчинение — все министры бегали к премьеру. И вот у меня появились новые обязанности без новых прав. Таким образом, моя жизнь сильно осложнилась, и почему я за это должен быть благодарен кому-то, даже если это и ты? Мне не очень понятно». Я не очень хотел быть вице, но тем не менее я им стал. Мне показалось, что надо соглашаться, что это интересный экспириенс… Когда еще удастся побыть вице-премьером? Что-то новенькое узнаешь… Про технологию власти, про страну, про бюджет… И вроде начали работать. И все двигалось более-менее. И тогда — нет, раньше, в январе — возникла идея приватизации «Связьинвеста*. Значит, дело было так…

— Ну-ка, ну-ка… С этого места, пожалуйста, поподробнее.

— Значит, существовал отдельно «Связьинвест» и отдельно «Ростелеком». Последний отвечал и отвечает за международную и междугороднюю связь. А «Связьинвест» — это просто холдинг, который включает в себя контрольные пакеты всех региональных телефонных операторов. Областные и городские телефонные сети. И там, короче, надо было подготовить слияние «Связьинвеста» и «Ростелекома», сделать прозрачной всю документацию, чтобы инвесторы могли посмотреть и так далее и так далее. Большая работа была проведена, чтоб заставить Минсвязи все это сделать. А Минсвязи по понятным причинам традиционно связано со спецслужбами. Потому что спецслужбы занимаются антиконституционной деятельностью. Ха-ха. Шутка. Ты ж понимаешь!

— Ну а как же им ею не заниматься? Если не заниматься антиконституционной деятельностью, как же охранишь Конституцию? Я б не взялся.

— Да, разохранялись так, что прямо загляденье посмотреть — как охраняют. Уж ничего от нее скоро не останется.

— Ну а как бы по Конституции грохнули Дудаева? Никак.

— Почему нет? Грохнули бы. Могу объяснить как. Против него было бы возбуждено уголовное дело. И любой суд выдал бы санкцию на прослушивание его телефона. Его бы прослушали — и грохнули. А они же слушают без всяких санкций кого ни попадя. И потом через господ Минкина и Хинштейна все это сливается в Интернет… Или в «МК». И никто не удосуживается поинтересоваться, чего это людей подслушивают. А когда интересуются, Хинштейн делает губки бантиком и объясняет, что по закону о СМИ он не обязан раскрывать своих источников. Хотя коню понятно, что это за источники.

— Не, ну что значит — конституционно, не конституционно. Это не так важно, потому что, по большому счету, если ты решаешь вопросы, в Конституцию можно вписать все, что угодно.

— Но вписали вот это. И соответственно, спецслужбы занимаются анктиконституционной деятельностью. Опять шутка. Ха-ха! Чего-то я сегодня юморной какой-то. Не к добру это… Они как бы занимаются профилактикой правонарушений — прослушивают людей еще до совершения ими преступления. Такова их логика, как я понимаю. Но это не важно… Короче, это было тяжелое мероприятие — слияния, поглощения и приватизация телекоммуникационной отрасли в России. И я бы за него не взялся — мне не хотелось ругаться ни с кем из особистов. А они, когда я начал зондировать почву, в один голос сказали: какое слияние, какая приватизация, выбрось это из головы! И тут ко мне приходит Гусь. И говорит: так и так, я столько сделал для Ельцина… А мне ничего не досталось. Я ему говорю: Вов, а кто ж тебе виноват-то? Ты до 1996 года обличал наши аукционы, как обычные так и залоговые, объяснял, что это недостойная человечества деятельность — участвовать в приватизации. Другие люди себе понапокупали разного на этих аукционах, а тебе ничего не досталось, потому что ты ничего не покупал. Хотя ты, кстати говоря, неплохо устроился с теле— и радиочастотами — и с одной (НТВ), и с другой (Эхо Москвы). Ни за одну ты ни копеечки не платил, а стоят они десятки, если не сотни миллионов долларов, никаких аукционов никто не проводил, так что, я думаю, тебе особенно обижаться не на что.

— А у вас были на тот момент какие отношения? Он на тебя уже наезжал или еще не наезжал?

— Нормальные были отношения тогда. Залоговые аукционы стали вдруг ужасным преступлением перед народом позже, осенью 97-го. До этого приватизацию ругали так, в кулуарах. Типа — светская тема. Не более того.

— Значит, Гусь к тебе пришел как к знакомому. Кстати, он тебе был знаком на почве чего?

— На почве избирательной кампании. Мы обедали иногда с ним…

И вот пришел он ко мне и говорит — надо приватизировать «Связьинвест». Я ему говорю: если ты такой умный, то помоги мне пробить через спецслужбы приватизацию — ты же с ними вась-вась, а я с ними никак не могу наладить отношения. Он говорит: очень интересная идея!

— А ему за это что?

— То, что, если «Связьинвест» будет выставлен на аукцион, у Гуся появится возможность его купить.

— Просто купить, и все? Ты его не предупредил? Не объяснил ему, что покупать он будет честно?

— Объяснил, объяснил…

— А он сказал: «Конечно, честно, но ты будешь мне подсуживать»?

— Такого договора у нас не было, точно абсолютно! И еще мы с ним сразу на берегу договорились, что, если ему нужно кого-то из желающих не допустить к аукциону, то это будет проблема Гуся, а не моя. И он с такой постановкой вопроса согласился. Гусь действительно очень бурно подключился к решению вопроса, и сразу с нами стали все сотрудничать, визировать бумажки, которые раньше годами лежали без движения. В итоге процесс слияния и приватизации сдвинулся с мертвой точки. И вот что интересно. Когда какой-то дядя из правительства просит спецслужбы что-то сделать, они его не слушают. А когда коммерсант Гусинский им что-то говорит, они сразу все делают! Дальше было так. В январе 97-го прибегает Гусь и говорит: «Я точно знаю, что Потанин хочет участвовать в аукционе!» Ну и? «Этого ни в коем случае нельзя допустить! Потому что он вице-премьер!»

— В те времена Потанин был твой дружок.

— Да. И еще я был его подчиненный. Когда Чубайс и Казаков ушли в администрацию президента, то вице-премьером, который курировал Госкомимущество, стал как раз Потанин. Я говорю Гусю: ну послушай, он же уволился из «Онэксимбанка» и работает full time в правительстве. Почему из-за того, что Потанин не остался в стороне от нужд Родины, резко потерял в зарплате и ушел из банка служить отечеству, — почему этот банк должен быть поражен в правах? Это несправедливо. Я согласен, что у него не должно быть дополнительных преимуществ; но не более того. Нет, говорит Гусь, я буду настаивать на совещании у Чубайса… Чубайс тогда был руководителем администрации президента. Ну, назначили совещание, пригласили первого вице-премьера Потанина, предгоскомимущества Коха. Там сидит Гусь, весь подпрыгивает. И Береза.

— А эти двое — они-то с чего вдруг? На каких правах?

— Видимо, на правах бойцов, которые в штабе Ельцина работали. Эти двое уже тогда начали Потанина не любить. И вот эти двое в один голос говорят следующее: «Если вы Потанину разрешите участвовать в этом аукционе, мы через наши СМИ вас размажем по стенке».

— Прям вот так, открытым текстом?

— Да. У одного ОРТ, у другого НТВ. Не считая газет и радио. То есть, будем откровенны, все СМИ в их руках…

— И что, вы зассали?

— Поди не зассы… Ну, не мешай, дай дорассказать. Чубайс говорит: да, я считаю, что ситуация складывается некрасивая и Владимиру Олеговичу нужно было бы посоветовать своим коллегам в Интерросе и «Онэксимбанке» воздержаться от участия в аукционе. И Потанин говорит: хорошо, Анатолий Борисович, мы в этом аукционе участвовать не будем. А я сидел молчал и ничего не говорил. Меня не особо и спрашивали. Вот. Совещание закончилось, все разошлись по домам…

— А почему они зассали Потанина? У него что, было больше денег? И он бы перебил их бы?

— Во-первых, у него было больше денег, а во-вторых, Гусю переплачивать не хотелось. И вот через какое-то время мы узнаем, что Гусь с Березой изо всех сил лоббируют, чтоб Потанин не вошел в новое правительство. Они его решили отправить в отставку. И они это продавили. Мы не смогли удержать Потанина, хотя он был бы не бессмысленным в нашем правительстве. Ельцин тогда Потанина отправил в отставку и еще и Лифшица. Гусь с Березой это сделали, чтоб все знали, какие они могущественные, и не скрывали, что это они не дали Потанину войти в новое правительство. И тогда Потанин говорит: «А вот теперь как быть с моим обязательством? Оно продолжает действовать? Теперь, когда я не член правительства, вас тоже размажут?» Чубайс — на тот момент уже первый вице-премьер —

говорит: «Теперь твои обязательства не действуют. Больше нет аргументов, чтоб тебе не участвовать». Гусь недоволен: «Как это — Потанин будет участвовать? Это против договоренностей». И еще один довод Гусь выдвинул: «А у Потанина и так много всего. А я ничего не получил от приватизации». Я ему опять говорю: кто тебе мешал? Почему ты ничего не покупал? Ты только бесплатно мог забирать частоты? Почему ты не хотел ничего купить хоть дешево, за 10 или 20 миллионов долларов?»

— А ты его по-товарищески журил или говорил, что он пидорас?

— Я ему говорил вот как тебе. Я ему сказал: «Вот, Береза участвовал в приватизации — и купил „Сибнефть“. А кто тебе мешал? Никто, только твоя собственная дурость. А теперь из-за твоей дурости требуешь, чтоб мы незаконные вещи делали и не пускали ни в чем не виноватого Потанина. Он говорит: „Мы вас опять размажем“. Хорошо, говорю, а подскажи тогда — как я могу не пустить Потанина на аукцион? Какие мои действия? „А вот сейчас пройдет ряд международных конференций по приватизации в телекоммуникационной сфере, ты езжай туда и везде рассказывай, что создается серьезный консорциум с участием „Мостбанка“ и „Альфа-банка“, который будет играть ведущую роль в приватизации „Связьинвеста“, и правительству удобно, чтоб международные инвесторы сотрудничали именно с этим консорциумом. А не с Потаниным“. А почему консорциум? Потому что „Связьинвест“ — вещь дорогая. Я напомню, что торги закончились на сумме 1 миллиард 875 миллионов долларов. Таких денег тогда не было ни у кого из наших богатеев. Поэтому без участия серьезных международных инвесторов нечего было и думать о выигрыше аукциона. Там только стартовая цена была 1 миллиард 200 миллионов долларов. Да… Ты будешь смеяться, но я сел в самолет и полетел на эти конференции и эти заявления сделал. Причем Гусь с Березой мне не поверили и со мной послали Фридмана — чтоб он слушал, что я говорю. Типа Фурманова при Чапаеве. И я говорил то, что Фридмана устраивало. Фридман же нормальный человек, у него с психикой все в порядке. Мы, помню, тогда были в Вене, на конференции… Отель „Бристоль“, Венская опера, дворец Хофбург, картинная галерея, голубой Дунай…

— А тебе зачем надо было так работать на Гуся?

— Чтоб он отстал. И чтоб он не размазывал все правительство и не переворачивал страну вверх тормашками… Но, в конечном счете, они правительство додавили. Идиоты. И это все привело к дефолту 98-го.

— Левые патриоты тогда выдвигали аргумент: «Как так, мы не выбрали Гуся с Березой, почему ж они командуют страной? Причем к тому же будучи гражданами иностранного государства — Израиля?» При этом они поясняли, что любой еврей может запросто получить израильский паспорт со всеми вытекающими из этого новыми обязанностями.

— Патриоты могли эти вопросы адресовать Борису Николаичу — почему он вместо себя поставил других людей управлять страной, почему он позволил командовать собой. Они ж не посадили его в подвал на хлеб и воду, с тем чтоб давать ему сладкое только тогда, когда он подписывал нужные им указы! Ой, ладно… Что сейчас об этом говорить… Пройденный этап. Я думаю, что Ельцин сейчас локти кусает, чего он этих архаровцев не осадил сразу… Короче, на июль был назначен аукцион. Опять прибегают с ультиматумом Гусь с Березой. Я вот не понимаю, зачем Березе это все было нужно? Он если б и получил полпроцента, то и это было б много, потому что он своими деньгами сильно не участвовал. Но он вместе с Гусем носился, вытаращив глаза. И, значит, где-то за неделю до аукциона Чубайс уходит в отпуск. Я спрашиваю: что мне делать? Они же не отстают от меня… Были даже намеки с их стороны, что меня закажут. Чубайс говорит: «А пусть они ко мне прилетают». Они полетели во Францию: Береза, Гусь и Потанин. Что там произошло, мне до конца не ясно. Хотя я их всех расспрашивал. Чубайс мне отзвонил и сказал, что он послал их на хер и отказался вмешиваться в ход аукциона. К тому времени Потанин с помощью Йордана создал консорциум, в который вошел Сорос и еще несколько инвесторов. А Гусь создал консорциум с испанской компанией «Телефоника», и еще альфисты помогали им усиленно. И вот настал день аукциона… Со стороны Потанина зашел с заявкой Леонид Рожецкин, бывший тогда партнером Бориса Йордана, а со стороны Гусинского — Михаил Фридман. Они вышли, распечатали каждый свой конверт — и выясняется, что у Потанина цифра больше, чем у Гуся.

— А можно было добавлять?

— Нет, там только одна попытка.

— Там реально было прошпионить? Узнать заранее? Чтоб сразу назвать правильную цену?

— Нет. Все так боялись, что кто-то подсмотрит, что мы прописали такое правило: участники приходят с конвертами и держат их в руках. И распечатывают одновременно. Так что никак не могло быть наколки. Я не знал цифры ни Гусинского, ни Потанина — моя совесть чиста.

Объявили, значит, результат… Ой, господи, что тут началось! С этими красавцами истерика случилась. Они стали требовать встреч и совещаний. Я на них не ездил, с ними Чубайс встречался. Почему-то Гусь решил, что во всем виноват я, что меня надо срочно увольнять, что он меня посадит, проходу мне не даст и так далее. В этом отношении Береза был поспокойней, хотя он те же самые фразы говорил. Короче, смысл такой, что они начали за мной следить, «наружку» за мной посылали даже в Нью-Йорке.

— Как же, помню. Компромат на тебя нашли. Широко известный.

— Да… Историю с гонораром за книгу раскопали. Интересно, вот любой крупный правительственный деятель в любой стране подписывает контракт на издание книги и только после пишет книгу — именно в этом порядке, и никак не иначе. Но тот факт, что Кох получил гонорар за ненаписанную книгу, был подан как самое тяжкое преступление, которое только можно придумать. А я в этом ничего предосудительного не вижу. Тот же Борис Николаевич Ельцин сперва получал гонорар за книги, а после их писал. И первый раз, и второй. В обшей сложности — более миллиона долларов. Так писали в прессе. И ничего, никто не считает это преступлением. Примаков также, сначала получил гонорар — сто тысяч баксов (об этом тоже писали), а только потом, через несколько месяцев, сдал в издательство рукопись. Я помню, в газетах много потом писали про гонорары разных чиновников и политиков, но дело возбудили только против меня!

— А вот, к примеру, Немцов сколько получил за книгу «Провинциал»?

— До хера, можешь не сомневаться.

— Что, прям совсем до хера?

— Совсем.

— Но его тем не менее не трогали.

— Нет! Странная история — не правда ли? Тот же Михаил Сергеич получал гонорары, а потом писал книги… И Клинтон получил гонорар вперед, а книгу, по-моему, только сейчас написал. Хотя гонорар потратил уже давно. И жена его, и многие другие деятели получали деньги раньше, чем принимались писать книгу. Это общепризнанная мировая практика.

— Когда я вырасту, я тоже так буду. 100 тыщ буду брать за книжку.

— Нет, это только для правительственных и политических деятелей так! А ты, насколько я знаю, не собираешься быть крупным правительственным деятелем.

— Ну, не знаю… Я еще не решил.

— А. Ну, если решишь, дай мне знать. Я буду болеть за тебя. Вот. И началась вся эта эпопея с уголовкой. Которая перешла в 98-й год и так далее. А самое смешное то, что после капитализация «Связьинвеста» резко упала, и сейчас тот пакет акций, который мы продали за 1 миллиард 875 миллионов долларов, стоит где-то 600 миллионов. Сейчас Сорос этот пакет — 25 процентов плюс одна акция — продал именно за эту сумму.

— А, так вы на этом заработали хорошо!

— Не мы, а государство. Вот! И когда меня сейчас попрекают, что я за бесценок продавал активы, я даже не спорю. Только спрашиваю: а как же со «Связьинвестом» быть? Может, вы мне тогда разницу вернете? Я из нее доплачу то, что олигархи, по вашему мнению, недоплатили в приватизацию… Вот такая история… Они выбрали меня жертвой и предъявили мне, что я не снял Потанина с забега. Хотя я выполнил полностью процедуру, которую они придумали! Андрей Цимайло, работник Гусинского, ныне покойный, царство ему небесное, по их поручению сидел и прописывал порядок проведения аукциона.

— Это странно, что он умер в Лондоне? В молодом возрасте?

— Странно не странно, но — трагично, это точно. Андрей мне всегда жаловался на сердце.

— А эти два пассажира, они ведь реально рулили страной?

— Да.

— Именно эти двое, а не кто-то другой. Почему?

— СМИ — четвертая власть. Все так боялись наездов и разоблачений. И, конечно, им подчинялись. Для страны это был хороший урок.

— А у Потанина тогда были только «Известия». Но что это такое против ТВ… Значит, эти двое самые умные оказались?

— Ну, я не знаю, насколько они умные. Где сейчас они и где сейчас Потанин? Кто из них умней? А?

— Ну а че, они себя нормально чувствуют.

— Но они могли бы продолжать влиять на процесс, и денег у них было бы больше — если это главная цель в жизни.

— Может, они думают, что еще вернутся.

— И? У них же нету уже СМИ.

— Зато бабки, наверно, есть еще.

— Этих бабок не хватит, чтоб купить эти телеканалы — им же теперь бесплатно никто ничего не даст.

— А сколько сейчас может стоить НТВ? Скажи мне, как старый приватизаторщик.

— Ну, они просели сильно, а когда были на пике… Думаю, они миллионов 200—300 имеют рекламных доходов. Расходы там небольшие… Я думаю, канал так и стоит — 200—300 миллионов. Хотя, может, и 500. Все зависит от оценки перспектив рынка. Если ты оптимист, то НТВ стоит больше, если пессимист, то меньше. Но интервал такой — от 200 до 500 миллионов. Я бы так оценил.

— Так что, у Гуся нету даже и 200 миллионов?

— Думаю, что нету. Откуда у него? Он же не участвовал в приватизации. Он же не собирался руководить металлургическими комбинатами, не готов был собачиться с нефтяниками… Он не хотел ничего производить!

— А я думал, у них хоть по миллиарду есть.

— Нет. У Гуся все бизнесы были или break even, или убыточные! «Мостбанк» обанкротился, НТВ, когда я пришел туда, приносило убытки и было банкротом. Все деньги Гуся — это те, что ему дал Газпром в кредит. Часть из них он просрал, а часть вложил в спутники и в НТВ+, которое тоже убыточно.

— О как.

— Так что можно прикинуть, сколько у него осталось. Миллионов 200—300. Это очень большие деньги. Для одного человека.

— У Ходора вон намного больше.

— Ну, так Ходор сильно поднял добычу. Ходор серьезно занимался производством. Когда «Юкос» мы продавали, он добывал 30 миллионов тонн нефти в год. И был в долгах как в шелках, перед бюджетом, по зарплате, в Пенсионный фонд. А сейчас он добывает под 70 (разговор шел до продажи «Юганскнефтегаза». Вставка моя. — А.К.), То же самое можно сказать про Абрамовича. Когда мы продавали «Сибнефть», она добывала в два раза меньше, чем теперь.

— Получается, что даже если они вернутся, Гусь с Березой…

— …то прежнего уровня влияния и власти у них, конечно же, не будет. То, что они имели такое влияние, — это было ненормально. Потому что когда два главных канала страны принадлежат двум спевшимся между собой олигархам — это ненормальная ситуация. Такой уровень монополизации средств массовой информации недопустим.

— Таким образом, из всех олигархов первого ряда один Потанин сохранил позиции. Он оказался самым дальновидным.

— Ну, самым успешным можно также назвать Абрамовича. А Богданов? А Алекперов? Фридман, Вексельберг, Блаватник, Махмудов, Дерипаска, Мордашов, Лисин, Абрамов… Да много кто! Все, кстати, участвовали в приватизации!

— А Ходорковский начал дурковать — значит, не дальновидный.

— Ну, он только в последнее время не дальновидный, а до этого считался самый дальновидный.

— То есть игра может в любой момент, как мы знаем, повернуться. Карта меняется, масть ушла-пришла, одна маленькая ошибка — и все. Не на то он поставил, выходит?

— Я, откровенно говоря, не знаю мотивации Ходорковского. «Я никуда не уеду, сажайте меня!» А потом — катарсис. Письма. Кайтесь, православные!

— Может, ему яйца дверью прищемляют… В обшем, история получилась поучительная. Чему она учит нас? Тому, что надо покупать СМИ? Чтоб на что-то влиять?

— Слезоточивые энтэвэшники — это же было оружие в руках Гусинского. Причем очень мощное. Вот этот Евгений Алексеевич Киселев, который мочил нашу группу писателей, — что он прячется? Добродеев же честно признался публично: да, было задание от Гусинского мочить Коха, Чубайса и Немцова.

— Признался?

— Признался публично на какой-то из пресс-конференций. А на самом деле в этих книжках не было никакого криминала! Уголовное дело закрыто по книгам! Нету ничего! Книги написаны, предъявлены публике. И источники, откуда платились гонорары, — тоже предъявлены следствию.

— Что там были за источники? Ну-ка, давай напомни читающей общественности.

— Фонд защиты частной собственности — по одной книжке. А по другой — издательство нью-йоркское.

— А бабки вы потом отдали куда-то?

— Фонду, который Гайдар возглавлял. На судебную поддержку малых предпринимателей против засилья административных органов. Когда у человека маленький магазинчик и его со всех сторон задолбали — пожарники, санэпидстанция и так далее — и у него нет денег даже на адвоката, то ему из этого фонда выделяли деньги, и он судился.

— Так, ладно, фонд. Но еще ж и американское издательство должно было что-то заплатить?

— Деньги за книжку «Распродажа советской империи» я оставил себе. Я уже был частное лицо. Почему я их должен куда-то жертвовать? Я не так много зарабатывал поначалу после отставки, чтобы такими деньгами разбрасываться. Успокойся — я эти деньги задекларировал и налоги с них заплатил. Тогда налоги были не как сейчас тринадцать процентов, а целых тридцать пять.

— А помнишь интервью, которое мы делали с тобой? Ты говорил, что с Чубайсом чуть не поругался, когда он говорил, что это слишком большой гонорар…

— Я с ним был не согласен. Это был нормальный гонорар.

— История была громкая тогда, да.

— Ой, что ты! И Доренко наперебой с Киселевым без конца тогда про эту историю говорили.

— «Гусь-лужковская свора» — помнишь такой термин? Веселые времена были…

— Гайдар мне рассказывал, что он пришел тогда к Гусинскому и сказал: «Я могу тебе заранее сказать, что будет дальше». Ситуация была такая. Мы в принципе неплохо работали, доверие инвесторов к России было очень высокое. Они легко давали нам деньги в долг. Из этих денег мы платили бюджетникам. Мы полностью ликвидировали задолженность по пенсионерам к 1 июля, а по врачам и учителям — к 31 декабря. Эти займы были очень важны: не забывай, что тогда цены на нефть были не такие, как сейчас. В среднем 12 долларов за баррель. А ведь основной наш бюджет сидит на нефтяной игле. Сейчас 90 миллиардов долларов у нас доходы бюджета, а тогда было 30. А страна-то такая же. И к государственным ценным бумагам было большое доверие. Фондовый рынок рос: к осени 97-го года он достиг индекса РТС в 570 пунктов. Второй раз он этой цифры достиг в 2004 году. То есть все эти выдающиеся путинские годы — 2001, 2002 — индекс РТС был ниже, чем тогда, в 97-м году. То есть уровень доверия был ниже, чем в наше время. Не зря Чубайс был признан в 97-м году лучшим министром финансов в мире. И вот все это начали последовательно разрушать Березовский с Гусинским. Всю эту нашу наработку. Они подорвали доверие инвесторов к правительству! Они начали орать, что в правительстве все взяточники, коррупционеры, пишут книжки и получают гонорары — представляете, какой кошмар? Непосвященный человек слышал это и видел по всем каналам: правительство такое-сякое… В итоге доверие к правительству пропало, люди решили, что больше денег этому правительству они не дадут, а долги предъявили к оплате. В результате — кризис 98-го года. Дефолт. В результате больше всего от этого пострадал как раз Гусинский. У него уже была почти закрыта сделка по продаже доли в НТВ. Она сорвалась потому, что дефолт в стране наступил. Гусинский вынужден был занимать деньги у Газпрома, и эти долги его в конечном итоге погубили.

— Жадность фраера сгубила.

— Да. Так вот это все Гайдар в 97-м сказал Гусю. Он просчитал все наперед. Сказал: «Вы фактически совершаете диверсию против государственной власти! Вы подрываете доверие инвесторов к правительству на пустом месте! Из-за этого будет кризис».

— А Гусь что?

— Говорил: «Честь дороже».

— Да ладно!

— Да.

— То есть эта вся история показывала, что государственная власть в те годы была необычайно слаба.

Два человека командовали страной. Никто не мог справиться с этими двумя пассажирами. Никто! Да?

— Мы не смогли. Гусь с Березой реально влияли на Ельцина. Это было не полное влияние; а импульсное: оно то было, то его не было. Но вкупе со СМИ, вкупе со всеми этими прослушками это работало. Люди реально рулили страной. И с точки зрения рационального поведения Путин действовал абсолютно правильно, когда расправился сначала с одним, потом с другим. Это было абсолютно рационально!

— Получается, что Путин — спаситель России? Отымел действительно сперва одного, потом другого. Мы забегаем немножко вперед, но в целом, разбирая 97-й год, мы видим, что Путин все сделал правильно. Выходит, так! И мы должны это признать!

— Нуда. Этих архаровцев нужно было как-то приструнить. Потому что у Березовского была идея fix — бизнес должен управлять правительством. Помнишь, он это публично заявлял? Мы единственные, кто с ними боролся. Потому что все остальные не боролись. Только Куликов, тогдашний министр МВД, пытался чего-то возражать, но он выступал и против нас, и против них. В результате его тоже отставили к такой-то матери. Все остальные под этих двух легли. И ФСБ, и прокуратура. Причем Скуратов конкретно с Гусем тер, и вся волна против меня, уголовки, обыски — она чисто на отношениях Скуратова с Гусинским. Гусинский, видимо, Скуратову пообещал сделать его президентом, а тот и клюнул!

— Да, некрасиво как-то, что пришли два человека непонятно откуда—и взяли себе все.

— Ну, они себе не успели ничего взять. Березовский — в отличие от Гусинского — успел в доле с Ромой Абрамовичем купить «Сибнефть». Так что он побогаче. Я считаю, что 97-й — это ключевой год. В тот год стало ясно, что выходить из кризиса мы будем очень долго. Я теперь, задним числом, понимаю, что без усиления влияния спецслужб на власть было не обойтись. Только выходец из спецслужб мог поступить так, как Путин. Он сначала вошел через Березовского в доверие к Ельцину, а потом решил вопросы с обоими «олигархами». Цепочка получается такая. Без «олигархов» не победить коммунистов. Победили. Но после нужно ограничить власть «олигархов»! А этого нельзя сделать без «правоохранителей». Следующая задача, которая все актуальнее стоит перед страной, ограничить всевластие «правоохранителей». А это без гражданского общества сделать невозможно. Парадоксально, но здесь нужны усилия всех политических сил, и коммунистов — тоже. Круг замкнулся… Хе-хе-хе!

— Кажется, это Киссинджер сказал, что единственный способ навести порядок в нашей стране — это пустить к власти чекистов.

— Ну почему? Все не так фатально… Если бы Гусь с Березой поняли, к чему это ведет… К чему они ведут страну… Хотя это, конечно, мечты. Они же оба дико дремучие, необразованные.

— Куда им — если даже Сорос лоханулся. А он игрок серьезный.

— Да, Сорос лоханулся… Сейчас, говорят, Береза в Лондоне на недвижимости очень много зарабатывает. Теперь, может быть, у него миллиард и есть. А Гусь — нет… Гусь все время себя позиционирует как бизнесмен, который вынужден заниматься политикой. Тогда как на самом деле он был чистым политиком, как бизнесмен он нулевой полностью. А Береза себя позиционирует как политик, который вынужден заниматься бизнесом. Тогда как в бизнесе у него дела существенно лучше, чем у Гуся. А политик он тоже примерно такой же, как Гусинский. Потому что в политической сфере Береза тоже потерял много. Если не все… Итак! Когда мне сегодня начинают рассказывать, что мы с олигархами не боролись, — я возмущаюсь: как не боролись? Мы-то как раз единственные и боролись…

— И по итогам этой борьбы тебя в 97-м выгнали из правительства?

— Нет, я ушел сам, добровольно. Это многие забыли. Я ушел в августе, меня проводили с помпой — а мочить меня начали в сентябре. А потом уже было дело писателей, когда выгнали всех остальных — Макса Бойко и так далее. Оставили одного Чубайса.

— А чего ж ты ушел?

— Да мне надоели все эти истерики гусёвые, которые он закатывал. И я поехал в Америку. В отпуск.

— Неплохо. Отставной чиновник поехал в отпуск в Америку.

— А у меня было 100 тысяч гонорара за книжку. Так что мог себе позволить.

— А зарплата была последняя у тебя какая?

— Что-то около 15 тыщ рублей. А рубль был тогда пять к одному. Так что — трешка баксов. (Это было до деноминации, так что доллар стоил 5 тысяч рублей. Таким образом, моя зарплата была — около 15миллионов рублей. Я сказал тысяч, чтобы привести к современному масштабу. Вставка моя. — А.К.) Это потом доллар стал один к 30. После дефолта. И зарплата чиновников упала. Из Америки я тогда во Францию поехал. И буквально через два дня мне звонят и говорят: «Мишку Маневича застрелили». И я поехал в Питер на похороны.

— Застрелили его, как мы уже давали версию, бандиты за то, что он не давал им приватизировать льготно.

— Да… Я про Маневича напишу комментарий.

Комментарий

МАНЕВИЧ

…Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.

Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.

Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.

Блаженны чистые сердцем, ибо они узрят Бога.

Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божьими…

Евангелие от Матфея. Глава 5: 5—9.

Я познакомился с ним летом 1978 года. Нам было по семнадцать лет. Мы были абитуриентами — поступали в Ленинградский финансово-экономический институт. Уже поступив, мы сдавали какой-то, никому не нужный, зачет по физкультуре — бегали несколько кругов по стадиону. И вот тогда я его увидел впервые. Высокий. Худой — в чем только душа держится. С длинными, почти до плеч, черными, жесткими, как проволока, волосами. С усами а-ля «Песняры». Хохотунчик. Палец покажи, будет смеяться своим характерным смехом, показывая большие кукурузные зубы.

Первое, что поразило: несоответствие тощего, безмышечного тела и большой, крепкой головы. Огромный еврейский нос, большой рот, толстые яркие губы, волосы, зубы — все было сочное, наполненное здоровьем, радостное. И голос. Удивляло, как этот доходяга может издавать такие могучие, раскатистые звуки. Бас у него был феноменальный. Иерихонская труба, а не голос. Потом мы легко его узнавали еще до того, как он появлялся: по голосу, издалека…

В середине июля 1997 года он приехал в Москву, зашел ко мне в Белый дом. Вид у него был подавленный. Я ему рассказал, что происходит после известного аукциона по «Связьинвесту». Он тоже пожаловался, что ему угрожают, не дают работать. Настроение было у обоих поганое. Я собирался в отпуск, Миша тоже. Договорились созваниваться — может, и пересечемся. Он тогда сказал: «Как все надоело — плюнуть и уволиться. Гори оно все синим пламенем, это вице-губернаторство». Он начал много говорить об увольнении еще за полгода до этой встречи. Это было последний раз, когда я его видел живым.

Через несколько дней я зашел к Чубайсу и положил ему на стол заявление по собственному желанию. Гори оно синим племенем, это вице-премьерство. Я сказал: «Я уезжаю в отпуск и оставляю Вам заявление. Воля Ваша распорядиться им как заблагорассудится. Захотите — выбросите. А нет — дайте ход». Чубайс замахал руками: «Ну что ты, выбрось из головы! Мы им покажем!» И так далее. Но по его глазам было видно, что я дал ему выход из положения. В них я прочел: «Спасибо, старик. Мне бы все равно пришлось тебя сдать или разменять. Зато теперь я, по крайней мере, не буду дерьмом…»

Вот бывают такие отличники — отличники. Все знают — вот идет отличник. Красный диплом. Комсомольский активист. Ударник стройотрядов (правда, почему-то всегда он ударник в областном штабе, на худой конец — в агитбригаде). Не пьет, не курит. Честное открытое лицо, правильные черты. Стройные задорные девушки, с курносыми носами, крутятся вокруг. С ним все ясно. Отличник. Он как-то и не считал, что его «отл.» есть повод для чьего-то внимания.

Маневич был другой отличник. Сын профессора. Для него учеба была чем-то само собой разумеющимся. Пятерка да пятерка, что тут особенного? А как может быть иначе? И как-то все это было так не в напряг, не надсадно, не показушно, что мы не считали его отличником. Так, просто парень. В колхозе, в стройотряде, на военных сборах. Бери, вон, носилки да тащи раствор…

Миша женился на еврейской девушке Ольге. У нее была красивая фигура и милое лицо. Красавица Рахель. Я понимаю этот тип женской красоты: жгучие брюнетки с нежной розовой кожей и горящими глазами. Ольга родила ему сына Витю. Миша выглядел счастливым. Вообще это была счастливая пара.

У Миши был близкий друг — Боря Львин. Я с ним тоже приятельствовал. Боря талантлив, смел в оценках, ярок. Хорошо пишет. Критичен (ноне само-). Саркастичен. Ядовит. В один прекрасный день Ольга оставляет Мишу и уходит к Борису. Боже, как это банально! Как в плохих фильмах: друг увел жену у друга. Миша очень переживал, но виду не подавал. Все так же был мягок, доброжелателен и уступчив. Боря с Олей уже теперь одиннадцать лет как живут в Америке, в Вашингтоне. Сын очень похож на Маневича, хотя, конечно же, отца почти не помнит. Сейчас уже, наверное, совсем американский мальчик…

В начале августа 1997 года я сидел в лодке и рыбачил у берега Лонг-Айленда. Там в это время хорошо на спиннинг клюет сибас. На мобильный позвонил Чубайс: «Я дал ход твоему заявлению». Кто б сомневался. Ну и?

«Приезжай! Проводим, чтобы все как у людей». Господи! Зачем это все? Что как у людей? Ну почему ему так хочется, чтобы я еще и присутствовал на этом блядстве? Сижу, рыбачу, никого не трогаю. Увольняйте меня на здоровье. Зачем я вам? Спорить не хочется: «Хорошо, еду».

Уже в Москве. Отвальная. Чубайс, Фарит Газизуллин, Черномырдин, Потанин, Казаков. Выпиваем немного. Какие-то необязательные слова. Звонок. Маневич: «Ты все-таки решился! Тогда я — тоже. Отгуляю отпуск и уйду! О, я придумал — я к тебе прилечу. Ты же во Франции будешь? Вот я к тебе и прилечу! У меня с девятнадцатого отпуск»…

Он женился еще раз. Красивая стройная женщина Марина. Горящие глаза. Нежная розовая кожа лица. Жгучая брюнетка. Тоже первый брак — неудачный. Маленький сын Артем. Миша его усыновил. Миша выглядел счастливым. Вообще это была счастливая пара. Марина заботилась о нем. До женитьбы он жил в хрущобе у родителей, где-то в Лигове (так живут советские профессора), а потом переехал к ней.

Потом они в результате сложных разменов и доплат получили большую красивую квартиру на Рубинштейна. Миша очень радовался этой квартире — фактически это было его первое собственное жилье. Он с видимым удовольствием ее обставлял, выбирал мебель, какие-то картины. Хвастался мне, как теперь ему близко до работы. Из этой квартиры он и поехал на смерть…

1992 год. Смольный. Сидим, работаем. У нас два кабинета и одна приемная. Миша очень хороший работник. Методичный. Грамотный. Корректный. Абсолютно законопослушный. Снисходительный, терпеливый. Всем хотел помочь. Работал как вол. Все деликатные вопросы, нестандартные ситуации, различные конфликты и коллизии разбирать и улаживать поручали именно ему. И он терпеливо занимался всем этим хозяйством. Ему все равно с кем было разговаривать — с крупным торговым работником, с деятелем из правоохранительных органов, с директором большого завода или с бандитом. Он всегда был ровен, доброжелателен и участлив.

Мною же пугали: «Если вы не сможете найти решение своей проблемы с Маневичем, то мы вас отправим к Коху! Вот тогда вы точно ни до чего не договоритесь!» Мы с ним, два заместителя председателя питерского комитета по управлению городским имуществом Сергея Беляева, были как неразлучная парочка — добрый и злой следователи. Добрый был, конечно же, Миша…

Франция. 1997 год. Середина августа. Берег моря. Утро. Часов десять-одиннадцать. Сижу на веранде отеля, завтракаю. Кефирчик там, круассаны, кофе… Солнышко светит, море синее, пальмы. Уже — никто. Просто человек. Бывший вице-премьер, ушедший в отставку по собственному желанию. (Выгнали, уволили, «дело писателей», жулье — это вранье, все потом, месяца через два.) Восемнадцатое августа. Завтра должен приехать Маневич с женой и сыном.

Вдруг выбегает прямо в халате жена. Лицо — черное. Я набрал воздуху. «Маневича застрелили!» Выдох… Опять вздохнуть — на полпути застрял. Ни туда ни сюда. Спазм. Молчу. Глаза вываливаются: «Врешь?!» Слезы… Рыдает. Толку нет. Пошел в номер. Позвонил Любе Совершаевой. Тоже плач: «Да! Правда! Нет, на месте, сразу! Перебило аорту и в горло… Марина жива. Рядом сидела. Ее поцарапало осколками. Не знаю, стекло, наверное… Да она невменяемая… Прилетай. Тут уже все собираются…» Убит. Странно. Умирали близкие — было. Бабушка, тетя, друг школьный. Но вот — убит близкий человек. Не от болезни, не от старости, не случайно. А — убит. Ощущения другие. К скорби примешивается злоба. И осознание бессилия…

Весной 1992 года на теплоходе «Анна Каренина» мы отправились с Мишей на выходные в Хельсинки. К тому времени мы уже несколько раз были за границей, и поэтому первый шок от тамошних прилавков уже прошел. Стали замечаться более глубокие веши: чистота, необоссанность парадных, бумага в туалетах. Я, между прочим, до сих пор так и не научился переходить улицу — все время пропускаю автомобиль вперед. Нужно несколько секунд, чтобы сообразить, что здесь у пешехода приоритет. Сытая, успешная страна. Вот она — Россия, которую мы потеряли.

Вышли на Сенатскую площадь. Красивый лютеранский собор. На Исаакий похож, но поменьше и скромнее. Зашли, постояли, помолчали, послушали орган. Вышли. Солнышко, но прохладно. Спустились вниз по гранитной широкой лестнице. Внизу, в центре площади, памятник Александру Второму. Небольшой, но и не маленький. Подтянутый такой государь, в военной форме, бакенбарды, осанка. Говорят, крепкий был мужчина, сильный. Ох, Петербург, Петербург! «Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных тебе!» (Матф. 23:37). Сука! Какая тоска…

В огромном зале — гроб. Много людей. Я стою в почетном карауле. Миша слева и чуть впереди лежит в гробу. Красивый такой гроб, полированный. Импортный, наверное. Его лицо густо намазано тональным кремом.

Даже немного усы запачканы. Под кремом видно, что лицо сильно посечено осколками лобового стекла. Мне ужасно плохо. Так противно, хоть вешайся. Тошнит, водки хочется, плакать, а не плачется. Какой-то комок, и ни туда ни сюда.

Чубайс выступает. Говорит, что всех достанет. Про себя думаю: а хочется ли мне мести? Ответ — хочется! Очень! Своими руками, медленно, с большими перерывами. Убийца будет просить прощения, а я буду глумиться, разводить руками, говорить, что, к сожалению, ничем помочь не смогу, что нужно немножко потерпеть, что скоро, вот-вот, и я уже его прикончу, разрежу ему сердце. Увлеченный этими мыслями, стою все время, пока идет эта дикая процедура, никого не слышу. Господи! Прости меня, грешного…

В июне 1997 года мы с Мишей на выходные поехали к моей теще на дачу на Ладожское озеро. Там хорошо. Длинные песчаные пляжи с дюнами, сосны, безбрежная свинцовая Ладога. Рыбаки на сейнерах причаливают, разгружают рыбу ящиками: судак, сиг, лещ, ряпушка. Чайки кричат. Купили рыбы, сварили ухи. Потом банька, водочки, шашлычок. Мише с женой постелили на мансарде, откуда с балкона видно озеро. Свежий воздух, белые ночи. Очарование русского Севера.

На следующее утро приехали друзья. Опять привезли шашлык. Мы долго хохотали, вспоминая разные истории, шутили. Потом, под вечер, уже в аэропорту, мы с ним долго ходили и разговаривали. Я сейчас не помню уже, о чем. Осталось только общее впечатление, контур, аромат. Это был аромат дружбы и любви. Я его очень люблю, этот аромат. Ну и Мишу, конечно…

На кладбище — опять речи. Потом, ближе к концу, выступили и батюшка и раввин. Миша так и не определился, думал, наверное, что еще есть время. Раввин запел так тоскливо, протяжно, пронзительно, прямо по нервам. Хочется сесть прямо на землю. Вот на свежую кучу рыжего питерского суглинка. Рядом яма пустая. Сейчас мы ее заполним. Горе. Вот так оно выглядит — горе.

Родители прижались друг к дружке. В их сторону смотреть страшно. Рядом — младший брат. Очень похож на Мишу. Все кругом на него похожи. Мне дают последнее слово. Что-то бормочу, пытаюсь говорить громко, а не получается. Еле-еле, едва себя слышу. Опустили. Засыпали. Поставили портрет, ветки еловые, зажгли свечку. Разлили, выпили, постояли. Вроде все. Что еще? Нет, вроде — все…

Мы с ребятами скинулись, дали жене денег. Нормально дали, не поскупились. Родителям наконец купили приличную квартиру. Боже, как это по-нашему — нужно, чтобы сына убили, и пожалуйста — у питерского профессора достойное жилье. Памятник Мише хороший поставили. Поначалу я всякий раз, когда бывал в Питере, заезжал к родителям, к жене, на могилу. Потом все реже и реже. Теперь изредка созваниваюсь с женой. На могилку иногда. Скотина, конечно. Дерьмо собачье. Вот все крутишься, крутишься. Потом, успею. Или бережешь себя от негатива? Его и так хватает. Словом, все как обычно.

Уже нет острого желания мести. Никого не хочется разорвать на кусочки. Он уже ушел. Миши нет со мной. Он, когда смеялся, так смешно качал головой. И потом платком вытирал слюну. Теперь его нет рядом. Я уже привык. И я когда-нибудь помру. И ко мне — походят, походят да перестанут. Ну и слава богу! Я готов. Я уже готов. Смерть Маневича научила меня. Нужно быть готовым в любую минуту. Я готов. Уже не страшно. Хочется только, чтобы не больно…

После отпуска я устроился работать к Аркаше Евстафьеву в «Montes auri». И началась моя уголовная эпопея — допросы, обыски, подписки о невыезде. Дело писателей началось. И квартирное дело.

— А что с фирмой после случилось?

— Она умерла после дефолта. На ней было огромное количество кредитов. Мы же как начали работать? Аркаша взял в «Российском кредите» кредит, а я в «Альфа-банке». Я десятку, и Аркаша десятку. Всего 20 миллионов. И представь, мы накупили на это акций. И тут индекс с 570 упал до 30.

— А стало быть, еще раз отымели тебя Гусь с Березой.

— Да. Минус 20 миллионов.

— Под что вам давали кредит?

— Под честное слово.

— Как, без гарантий?

— Без гарантий. Просто товарищи хорошо к нам относились. Кстати говоря, вот смотри: Фридман, который оказался, типа, в проигравших по «Связьинвесту», тем не менее сохранил со мной человеческие отношения и дал мне денег в долг на первое время. Потом, правда, мне всю матку вывернул, когда я ему их не возвращал. Но в конечном итоге я эти деньги вернул. Два года работали как лошади — и вернули. Все до копеечки.

— И еще же он взял тебя на работу в совет директоров ТНК.

— Не только он. Это совместное решение Фридмана, Блаватника, Вексельберга и Хана.

— Ты тогда подумал, наверно: «Служил отечеству, и что? Чем кончилось? Буду теперь жить для себя, зарабатывать деньги…» Да?

— Ну что-то в этом духе, да. За исключением двух элементов. Все-таки нашлись люди, которые не погнушались мне помочь, в самый разгар уголовки. Это меня радовало. А с другой стороны, меня сильно огорчал сам факт этой уголовки. Я-то знал, что она высосана из пальца, мне было противно даже разговаривать со следователями, потому что все из пустого в порожнее — год рождения, год смерти, чем занимались, опишите свою биографию. И каждый раз продлевали, продлевали…

— А часто вызывали?

— Раз в две недели. Одно и то же спрашивали. У меня особых к следователям претензий нет, они вели себя корректно. Разве только все время исподтишка какие-нибудь поганки делали. Типа обысков неожиданных. Или подписочку с меня взяли по-скотски. Я говорил: ребят, ну зачем? Я же хожу к вам на допросы, у вас нет никаких претензий. Причем, знаешь, обыск — дети ходят, мать ко мне приехала. Я говорю: можно, я позвоню, чтобы они подготовились, детей хотя бы увели? Нет, нельзя звонить. Кодовыми словами какую-нибудь информацию передашь. И еще: они у меня описали видеомагнитофон и телевизор. Смешно сказать!

— А где ты жил тогда?

— В «ворованной» квартире. На улице Тверской-Ямской. Квартира там — больше разговору — 70 метров .

— Это где сейчас дочка у тебя живет?

— Нет. После этого я купил себе нормальную квартиру… А то дело тянулось до декабря 99-го. Два с лишним года.

— Так и печень можно посадить. Два года идет дело, все ж на нервах!

— Да. Причем следак понимает, что мертвяк, и я понимаю, что мертвяк. Полная задница.

— Надо честно признать, что тот год был богат событиями.

— Я считаю, год был важен не только для меня — при том что это один из самых важных годов в моей жизни, — он важен еще и для страны. Большой-большой промах Бориса Николаича был в том, что он этих архаровцев распустил по полной программе. По полной! При Коржакове на них хоть какая-то управа была. А потом Коржакова сместили в 96-м, и они уже распоясались окончательно.

— А что Коржаков?

— Ну, он их как-то кошмарил, не любили они его, особенно Гусь. Он же его мордой в снег опускал.

— Да, это было смутное время.

— Понимаешь, в чем дело… Президент был болен, он не хотел серьезно вмешиваться в эти конфликты. Я прекрасно понимал, что так ведь можно и государство развалить. Государство сношают, а оно просто стоит и мычит от удовольствия, понимаешь? Два афериста таких его имеют как хотят, а оно стоит и мычит. Это настолько было для всех очевидно, все это понимали, — но вслух об этом боялись говорить. А народ об этом ничего не знал вообще. По той простой причине, что народ узнает о верхах только из СМИ, а там им рассказывали, что все чудесно, что у Бориса Николаича крепкое рукопожатие…

— Это был типа Распутин, только двойной. Сиамский такой.

— Коллективный. Распутин как-то иначе действовал, через императрицу и так далее. У него же не было в руках средств массовой информации.

— Ну хорошо. Слабое государство, народ не знал. И если говорить о том, что собой представляла так называемая элита, то она оказалась, в общем, никакая. Сборище фактически засранцев.

— Да нет, почему.

— Ну как же — ведь все всё понимали… И сидели молчали в тряпочку. А уж про решительные действия и разговору нет. Вон Распутина же застрелила современная ему элита, нашла в себе совесть и силы. При том, что тогда на это пойти было тяжелей, чем сейчас, — и крови боялись, и цена жизни была куда выше…

— А чем мне могли помочь? Чем могли помочь Чубайсу, которого в марте тоже выгнали вместе с ЧВСом наконец уже и Куликовым? Чем могли помочь Сашке Казакову, когда его вытурили с первых замов администрации президента осенью 97-го? Чем?

— Ну я не знаю — депутаты же у нас какие-никакие были…

— Какие депутаты? От коммунистов? Большинство Думы было у коммунистов и у жириковиев. Они только радовались, что это происходит. Кто должен был за нас заступиться?

— Я тебе и говорю, что элита была просто никакая.

— Она такая, какая есть. Она и сейчас такая.

— В общем, да. Никуда ж она не делась.

— Что она должна была сделать, элита? Через телевизор агитировать за Чубайса? Так телевизор ей не давали.

— Да и журналисты оказались чистые мудаки…

— Для тебя это не новость. Ты меня все время убеждаешь, что самые последние люди — это журналисты.

— Да, журналисты — это действительно все-таки не лучшие люди в стране, абсолютно не лучшие. А ФСБ куда смотрела? Могла б устроить пару покушений. Одного, пардон, застрелить, другому автокатастрофу устроить. Или крылья на их самолете обледенить. Нет — сидели тихо, как мышки… Небось как интеллигенты какие-то — на кухнях ругали власть.

— Ну, в 97-м году начальником ФСБ был Ковалев, ныне депутат Госдумы. Представляешь? «Харизматическая» личность. Мог бы он взять на себя такую ответственность? Вот мы с тобой в одной из первых глав нашей книги написали, что нынешняя ситуация — это заговор кагэбэшников. Помнишь? Это твоя концепция. И вот как будто по этой схеме в 98-м году Путин стал директором ФСБ.

— Типа «Рука всевышнего отечество спасла». Помнишь, опера такая была?

— Тут как бы с водой не выплеснуть младенца. Ради демократии давайте задушим демократию? Тогда и не надо было ее спасать.

— Нет, не так. Не «ради спасения демократии задушим демократию». А ради спасения государства задушим демократию.

— В этой постановке слово «государство» вообще превращается в абстракцию.

— Почему? Государство бывает недемократическое. И ничего ему от этого не делается.

— Понятно. В таком случае я не считаю, что его нужно было спасать. Тогда оставьте мне то, слабое, демократическое. Мне оно больше нравится.

— А, вот как? Тогда назначь обратно президентом дедушку Боба, верни сюда Гуся с Березой и отдай им телевизор.

— Нет. Телевизор можно не возвращать. Мы и без этих телевизионных «гениев» перебьемся.

— Ну, тогда какая ж на хер демократия.

— Почему? Продайте эти средства массовой информации мелкими пакетами на специальных аукционах, которые все умеют проводить. Чтобы не было ни у кого больших крупных пакетов. Запретить через антимонопольный комитет — владеть большими пакетами больше чем 5 процентов. Одной аффилированной группе, в одни руки — не больше 5 процентов. А то и не больше 1 процента. Это все вполне реалистично.

— Я как либерал и рыночник…

— Подожди секундочку. Я знаю, что ты себя так называешь. Кроме этого, никаких других признаков того, что ты либерал и рыночник, нету.

— Как — нету?

— Ну а какие есть другие признаки твоего либерализма и рыночности, кроме того, что ты сам себя так идентифицируешь? С чего ты взял, что ты рыночник и либерал? Причем ты каждый раз говоришь это как банальность. Но для меня это совершенно не очевидный факт.

— Это разве не следует из всего?

— Ха-ха! Нет, не следует ни из чего.

— А из чего следует обратное?

— Например, из твоего заявления, что предприниматели — плохие люди. Из твоих заявлений, что нужно всех пересажать, и так далее. «Все разворовали» — это твоя любимая тема.

— Насчет того, что пересажать и разворовали, то я такого не объявлял.

— Как это не объявлял?

— Так. Не объявлял. Я так не считаю. И обратного ты доказать не сможешь. А насчет того, что предприниматели не самые лучшие люди в стране, — то, извини, мы вот буквально только что разговаривали про ведущих русских предпринимателей. Березовский и Гусинский их зовут. Про лучших, про первых предпринимателей. И твое к ним отношение не сильно отличается от моего. Что же касается в целом русских бизнесменов, то у меня к ним вообще много вопросов. И главный, может, вопрос такой: а что это они так между собой пересобачилнсь, если они все такие хорошие? Сколько они своих перестреляли! Или сдали! Они друг друга не любят ни хера, но хотят, чтоб другие их любили.

— Вот это уже откровенный журналистский ход. Ты говоришь, что они перестреляли друг друга, это неправда.

— Ага, это марсиане прилетели к нам и стали заказывать русских капиталистов. Или гитаристы-шестидесятники в сговоре с колхозным крестьянством. Что же касается твоего возмущения — что я, типа, не либерал… Понимаешь, я не утверждаю, что я стопроцентно являюсь таким-то или эдаким. Рыночником меня считают или нет, не суть важно. Я как-то всегда делал, что мне взбредало в голову. Понятно, да?

— Да. Я, по-моему, поставил тебя в тупик своим вопросом. Откровенно признайся, что у тебя нет прямых доказательств того, что ты либерал и демократ. Я, например, рыночник. Потому я проводил рыночные реформы. Реформы, которые мы делали, при всем при том, что к ним можно относиться как угодно, все признают рыночными. Я демократ хотя бы потому, что я, как ты знаешь, немало времени потратил на то, чтобы в Госдуму избрали партию, которая придерживается демократических позиций. И это написано было в ее программе. У меня есть доказательства того, что я рыночник, демократ и либерал. А у тебя таких доказательств, очевидных и понятных, нет. А я рисковал, между прочим, собственной свободой, а то и жизнью для дела рыночной экономики.

— Ты можешь этим гордиться. А про себя скажу: меня мало заботит то, кем меня считают другие.

— Это другой разговор.

— Если я, по-твоему, не тяну на либерала и демократа, то я могу в твоем присутствии себя не называть демократом и либералом. Для меня в этом нет большой проблемы, ver-stehn?

— Хорошо-хорошо. Ваши объяснения приняты. Ха-ха! Я думаю, что ты относишься к основной массе советской интеллигенции, которая себя идентифицирует как демократов и либералов ну просто автоматически, не задумываясь над тем, что это влечет за собой, помимо приятных мечтаний о демократии и либерализме, еще и четкое понимание их отрицательных сторон. И если ты принимаешь до конца и отрицательные стороны демократии, либерализма и рыночной экономики, тогда ты настоящий рыночник и либерал. И демократ. А если ты готов принять все плюсы, а минусы тебя пугают и ты говоришь о том, что без минусов было бы хорошо, ты как будто требуешь, чтоб волки кушали овес. В Евангелии написано, что настанет время, когда лев и агнец будут вместе пастись и кушать траву. Ты просто такой аморфно-добрый человек, и все. Без какой-то жесткой позиции, без принятия всех плюсов и минусов. Я как-то дал определение… Шестидесятники любили коммунизм, но не любили коммунистов. А семидесятники — это люди, которые любят капитализм, но не любят капиталистов. И те и другие не понимают, что «социализм с человеческим лицом» или «капитализм без алчности» — это утопии одинакового уровня… Между тем польза, которую приносят капиталисты, имеет своей основой алчность. Которая, алчность, у тебя как раз больше всего и вызывает раздражение. А если бы не было вот этого свербящего чувства жадности и стремления к наживе, человек не стал бы капиталистом, а стал бы кем-нибудь другим. Журналистом, слесарем, водителем трамвая.

— Я признаю, что капиталисты приносят пользу, что они необходимы обществу, имеют право на жизнь и должны быть защищены законом и всем, чем угодно. Войсками и полицией. Что необходимо подавлять бунты, направленные на свержение капитализма. Я это утверждаю. И никогда ничего я не сделал для свержения капитализма и не способствовал коммунистам. Понимаешь, о чем я говорю?

— Мне кажется, что вот сейчас в нашей беседе и происходит процесс твоей самоидентификации, а вот раньше ты этими категориями не думал. Ты вот просто вбил себе в голову, что ты либерал и рыночник, и на этом закончил.

— Не-не-не. Вот я сейчас сидел писал комментарий про 93-й год. В книжную версию «Ящика». И вот я пытался вспомнить и разобраться задним числом, что же тогда происходило. Почему я без всякого интереса отнесся к путчу октября 93-го. Вот именно потому, по этим причинам, которые я тебе изложил. Я был убежден, что бунт против этого режима и этой власти должен быть подавлен. (А может, и вообще против всякой?)

— Вот по этому поводу у тебя в душе не проходило никакой дискуссии? Мне кажется, что ты просто антикоммунист, а не либерал и рыночник. Ведь среди антикоммунистов есть не только демократы и либералы, но и монархисты, сторонники различных правых диктатур, империалисты всех мастей. Вон Мишка Леонтьев, например, антикоммунист-милитарист.

— Нет. Никакой дискуссии не происходило. Я даже вяло как-то спрашивал себя: а почему это оставляет меня равнодушным? Возможно, потому, что у меня был ответ готовый. Я — на стороне режима. Полностью. На 100 процентов. Других режимов я не желаю иметь и видеть. С другой стороны, я не готов провозглашать: «Да здравствует капитализм — высшая стадия светлого будущего всего человечества! Капиталисты — самые прекрасные люди страны! Дайте, я их портреты повешу у себя над кроватью!» Я не могу разделить пафос журналиста П. —ты его знаешь, ты с ним работал на выборах, — который говорит: «Надо капиталистов горячо любить и холить». Я говорю ему — это твой пафос, иди ты с этим пафосом. Или там писательница Т., которая тоже с пафосом говорит о своей любви к капитализму вообще и к Чубайсу в частности. Она готова Анатолию Борисычу дать. А я — нет, не готов.

— А может быть, причина, почему тебе не хочется дать Чубайсу, в другом? Ха-ха! Ты задумывался?

— Ха-ха! Ну, ей легче, потому что капиталисты в основном мужики.

— Чубайс не капиталист. Чубайс — нанятый менеджер. Он не рискует собственными деньгами.

— Ладно, ладно. А вот я тебе понятно объяснил?

— Только жажда наживы толкает человека брать такие риски, которые берет на себя капиталист! Потому что, если бы жажда наживы была ниже, он бы не стал брать этих рисков. Вот у меня алчность не очень большая. И поэтому мне, откровенно говоря, с каждым годом все скучнее и скучнее заниматься бизнесом. Хотя по мере продвижения капитал наращивается, наращивается, наращивается. А есть люди, которым никак не остановиться и для которых это уже превращается в наркотик, в спорт.

— Их большинство.

— Нет. Нет. Что ты! Что ты! Это абсолютно не так. Их мало. Предпринимателей, то есть людей, которые рискуют собственным капиталом, не больше 10 тыщ. На всю страну. Остальные либо управляют чужими деньгами, либо на государство работают. По-настоящему алчных людей, алчнее меня, очень мало. Ты должен понимать, что этот строй эксплуатирует довольно-таки сильные эмоции. Если тебе неприемлемы эти чувства, ты не рыночник. У тебя алчность низкая, поэтому ты не являешься рыночником.

— Алчность, по мне, не украшает человека. Скорей наоборот.

— Нет, от этого никуда не деться. Нет алчности — нету ничего. Нету капитала, нету работы.

— Помнишь, я тебе приводил в пример пчел? Пчелы приносят огромную пользу. Я с удовольствием пользуюсь плодами их труда. Я ни одну пчелу не убил. (Ну, на самом деле убил пару штук, когда они меня принимались кусать.) Я пчелам очень симпатизирую. Я всегда буду защищать пчел. Но! Пчела добывает мед не для того, чтобы сделать мне приятное. Она летает по своим делам, собирает нектар, потом его сблевывает, мы эту блевотину у нее отнимаем, называем медом и едим. Но при этом не надо говорить, что пчела у нас такая чудная и прекрасная. Пчела себе и пчела.

— А! Тебе мало того, что человек приносит пользу, тебе нужно, чтоб он только для общественной пользы и работал. Ты знаешь, чем закончилось построение общества, в котором все работают для общественной пользы? А если человек для своей выгоды работает, то он вызывает уже у тебя подозрение. Вот я о чем говорю!

— Подозрений он у меня никаких не вызывает. Но и априорной любви тоже не вызывает. Мне неинтересен типичный капиталист. А интересен, к примеру, ты — тем, что вот чего-то сочиняешь. Ты вот сидишь со мной и бесплатно разговоры разговариваешь целый час. А мог бы за это время ну хоть тыщ 20 заработать. Вот этим ты трогателен. А ведь есть бизнесмены, которые всегда занимаются извлечением чисто денежной выгоды, день и ночь. Они сидят с товарищами, пьют пиво и при этом мучительно пытаются решить бизнес-задачу — как бы за это пиво не заплатить. Нажить 20 долларов на этом…

— Я все понимаю. Однако я еще раз говорю — рассчитывать на то, что люди будут трудиться исключительно из общественной пользы…

— Я не требую этого. Я не пытаюсь строить это вот «идеальное» общество.

— Почему у тебя такое отношение к алчности? Ведь это единственная из человеческих эмоций, которая позволяет избежать построения социализма и дает возможность строить эффективное общество, не прибегая к репрессиям образца 30—50-х годов!

— Я целиком на стороне буржуазной демократии. (Как бы ты ни пытался меня от нее отвратить своими наездами.)

— Тогда ты уважай эту алчность. А не говори, что неким душком от нее смердит.

— Алчность — это зло. Пусть и неизбежное. Зачем же мне испытывать к ней, низкой и жалкой, такое высокое чувство, как уважение?

— Это добро. Как ты не понимаешь? Господь настолько милостив, что дал нам алчность. И желание не просто сидеть и срать под солнцем, но еще куда-то двигаться, чего-то придумывать. Для того чтобы устроить свою жизнь и своих детей. Наконец для того, чтобы поехать на Капри.

— Я не испытываю к алчности теплых человеческих чувств.

— А ты должен испытывать.

— Не буду. Что за чушь! Почему я должен испытывать теплые чувства к жлобству?

— Я тебе другой вопрос задам. Вот когда стране нужны были бабки, мы выставляли большие предприятия на аукцион. Никто из людей, имевших бабки — за редким исключением, — не захотел в этих аукционах участвовать. Их даже пытались сорвать. Однако нашлись люди, которые заплатили эти бабки (уж где они их добыли, это пускай правоохранительные органы дознаются). Они взяли эти предприятия, в долгах, в шелках, в убытках, в говне, — и вывели их на более-менее приличный уровень. Сейчас даже на Западе признается русский менеджмент! Его уровень достаточно высокий. Почему теперь огромное количество людей, которые тогда не пришли на наши аукционы, не захотели дать нам денег, взялись, как с цепи сорвавшиеся, мочить этих бедных олигархов? Смешно сказать, но у Потанина или Ходорковского тогда было-то всего по 200—300 миллионов. И они их все выложили на аукционах, все до единой копеечки. Они все перевели в промышленные активы! У них банки обанкротились в дефолт! И «Онэксим» и «Менатеп». И еще огромное количество банков обанкротилось. Люди рисковали всем, переложившись в один-два промышленных актива. Они взяли такие риски — и все-таки выиграли. У них предприятия сейчас работают. Объясните, в чем они провинились перед вами? Они дают работу тысячам людей, они платят в казну налоги. А не лучше ли посмотреть на наших замечательных госслужащих, которые радуют нас повышением себе зарплаты, не вспоминая об учителях и врачах? Хотя в казне достаточно денег, чтобы повысить зарплату и врачам и учителям. Они в три раза увеличили бюджеты правоохранителей! Сегодня у нас МВД с ФСБ больше по численности, чем армия. Это с кем государство собирается воевать? С внешним врагом — или с собственным народом?

— С собственным народом — в частности, с гражданами Чечни.

— Да там одной дивизии достаточно. Сейчас там ловить-то некого — всех перестреляли… Ты не увиливай! Вот объясните мне, я хочу понять! Говорят — олигархи разворовали, по дешевке все забрали. Ну пришел бы сам на аукцион и забрал по дешевке, кто тебе не давал? По дешевке? Пришел бы и забрал, и сейчас бы управлял. А так-то сраку лень было оторвать от дивана! Алчности мало? Тогда и заткнитесь, уважаемые товарищи журналисты и следователи всяких различных прокуратур!

— Кстати, насчет следователей. Сколько я исписал заметок в отделе преступности, между прочим, защищая предпринимателей. Скольких капиталистов я отмазал от ментов. И, пардон, от чекистов тоже.

— Купить во время приватизации какое-то предприятие, сделать из него конфетку, извлекать из этого доход — либо без конца дергать этого капиталиста на допросы, вымогая у него взятку и таким образом обеспечивая существование своей семьи…

— Я всегда писал, что не надо их, то есть вас, дергать.

— Перестаньте вы уже мочить этих бедных олигархов.

— Где ж я бедных олигархов мочил?

— Я уже не про тебя. Это собирательный образ.

— Вот именно что собирательный. Это не про меня. Олигархов я не мочу. Вон к Ходору я испытываю самое горячее сочувствие… И не готов его осуждать никак. Он подозревает, что товарищи на воле будут его козлить за его малявы, но ему на это плевать, он их все равно пишет. Тот же Ходор мне интересен не столько тем, что он миллиардер, — а тем, что он со своей «Открытой Россией» носился, молодежь в провинции просвещал, возил им туда всяких ученых, семинары проводил. Не всякий таким увлекался из русских бизнесменов.

— Как ты считаешь, он не верил, что его посадят? И оттого выглядел таким отчаянным смельчаком?

— Ну, верил он или не верил, но сыграл в серьезную.

— Он действительно не боялся тюрьмы и был готов к этому — или не верил, что его посадят, и поэтому был настолько отчаян?

— Мне кажется, он не верил до конца. Я почему-то к этому склоняюсь.

— Тогда покаянное письмо объясняет многое…

В 1998 году Кох обанкротился, задолжал 20 миллионов и ходил на допросы. Кроме того, находясь в бегах в Нью-Йорке, дал злопыхательское русофобское интервью, оскорбившее патриота Минкина.

Свинаренко, напротив, писал лирические очерки о русской провинции и родил (не без помощи жены) еще одну дочку. В отличие от некоторых в аферы не влезал, но и денег не заработал. В суровые дни дефолта Свинаренко запасся итальянскими макаронами и вискарем, а Кох беспечно прохлаждался во Франции.

Бутылка семнадцатая 1998 год

— 1998 год… Позволь, Алик, ознакомить тебя со шпаргалками. Как обычно.

— Да ну тебя со своими шпаргалками — совсем на пьянку не похоже.

— Зачем нам гнаться за внешним сходством? Давай по сути говорить! Вот в 98-м умер Георгий Свиридов.

— Царствие ему небесное.

— ОК. Дальше идет очень важное событие для человека, который смотрит телевизор… Если ты заметил, то сейчас, кстати, пошел наезд на Юрия Михалыча.

— Уже давно идет. И рейтинг у него упал.

— А ты видел в прессе заголовок типа «Мужу Батуриной принадлежит дачный домик»?

— Да. И грузовичок.

— И банька на шести сотках.

— Большая часть принадлежит самой Батуриной.

— Ну так вот, как раз в 98-м, 16 февраля, начался автопробег по России силами пяти автомобилей «Москвич» — два «Святогора» и три «Князя Владимира». Мой кузен Ваня Свинаренко, моряк, жил тогда на Дальнем Востоке и лично присутствовал на финише автопробега. Местные хохотали над этими «Москвичами». Как, говорили, вы нам это барахло хотите впарить по цене слегка подержанной «Тойоты", которая еще 15 лет без ремонта будет бегать? (Даром что с правым рулем.) Там часто вспоминают этот случай, когда надо проиллюстрировать мысль: „Какие ж м…ки живут в Москве“.

— Ха-ха! Вот, кстати говоря, очень хороший пример с этим «Москвичом»… Все ругаются: вот, приватизация херовая, — да? А вот у нас есть корректный пример оставления в государственной собственности: АЗЛК. А? А?! Лужков орал, из штанов выпрыгивал: «Вы смотрите, вот мы сейчас вам покажем, как на самом деле государство предприятием управлять может! Эта ваша приватизация до добра не доведет! Разворовали все! И вот давеча Леня Парфенов показывал в „Намедни“ АЗЛК — вывороченные станки, провалившиеся крыши корпусов, и распродано все по копеечке.

— Там эти армяне, которые заводом рулили, взяли кредит под 45% годовых… При тогдашней ставке в 15.

— И тут же все распродали, все, что более-менее можно было распродать.

— Да, да. И вот как раз тогда отправились эти пять автомобилей в славный пробег. Эти машины продавали по четыре тыщи, а себестоимость семь тыщ.

— Очень хорошо. «Жигуленки» по пятерочке продаются, а себестоимость ниже, поэтому завод получает прибыль. Обращаю ваше внимание — один завод приватизированный, другой — государственный… Причем на АЗЛК оборудование более современное стоит, чем на ВАЗе. Извини, теперь уже, наверное, стояло… Его реконструировали позже, уже в 80-е, в то время как Волжский автозавод построили в конце 60-х. Первый автомобиль сошел в 70-м году. И вот приватизированный Волжский автозавод по-прежнему производит конкурентоспособную на внутреннем рынке продукцию, даже чуть-чуть экспортирует, извлекает прибыль, не снизил объемов производства — как было чуть больше 700 тысяч автомобилей в год, так он и продолжает, у него проектная мощность такая. Более того, перепродает патент на производство своих снятых с производства «шестерок» в Сызрань на специально построенный частниками завод. А лицензию на «девятки» «Запорожцу» продал. «Запорожцем» «Таврия» не будет производиться, а будет — «девятка» и «восьмерка». А сам ВАЗ осваивает «десятку». А вот более современный государственный завод — АЗЛК, в который еще во времена Горбачева вложили деньги, — развалился. Потому что не приватизирован! Абсолютно корректный эксперимент.

— Пример красивый, да. Бедный Юрий Михалыч…

— И не дал продать! Мы ж его хотели продать, этот завод! Все, план приватизации был подготовлен, — но тут армяне подсуетились.

— А чьи это армяне, ты понял?

— Армяне, они же всешние, как и евреи.

— Причем кредит им дал банк Юрия Михалыча.

— Я не знаю. Спроси у Юрия Михалыча. Хотя — какая разница? В данном случае я акцент делаю не на армянах. Я делаю акцент на том, что завод не дали приватизировать. Юрий Михалыч поднял истерику…

— А с ЗИЛом что?

— Его Юрий Михалыч выкупил. У Потанина.

— Лично?

— Нет, ну, мэрия Москвы выкупила.

— И что, теперь там все в порядке?

— «Бычки» еле шевелятся.

— «Бычки» просрали «Газелям».

— Да!

— А ГАЗ у нас чей?

— ГАЗ — частный, Дерипаскин. «Волги» и «Газели» он круглосуточно выпускает.

— А УАЗ — тоже его?

— Нет, УАЗ — это Мордашов.

— Глянь-ка! Автолюбитель на автолюбителе. Поддержка отечественного производителя. Как трогательно.

— Еще про «Москвич». Это безумие — в столице строить автомобильные заводы. Нигде в мире такого нет!

— А сколько земли под этими заводами…

— Ну конечно! Это золотая земля. Заводы, которые требуют огромного количества площадей, вообще не могут находиться в столице, где земля дорогая. Ну нигде нету такого. Американские автомобильные заводы в каком-то засранном Детройте построены или в Атланте — где угодно, но никак не в Нью-Йорке и не в Лос-Анджелесе.

— Ну и чего теперь с этим будет?

— Ничего, просто под бульдозер это надо пустить. Я думаю, что этим в конечном итоге все и закончится. А землю продадут под строительство.

— Так. Дальше идем по 98-му году. Российская премьера фильма «Титаник».

— Я помню, был на ней. В «Кодаке-киномире».

— Тогда уже был «Кодак-кино-мир»? Надо же! Все уже было. «Титаник» — кино как кино, в общем. Я потом его посмотрел уже. Ну, ничего так…

— У меня дочь рыдала, что ты!

— И что, она над этой Кейт Уинслет рыдала?

— И над Леонардо ди Каприо, естественно.

— А, ну да, он же считается красавцем.

— Он был вообще номер 1. Все паром писали от этого Леонардо.

— У меня старшая, когда в первом классе была, рыдала по поводу льва с собачкой, это Лев Толстой — помнишь?

— Да .

— И вот они там рыдали всем классом, а потом как-то идем однажды с ней по книжному магазину на Арбате, а там сидит Татьяна Толстая и подписывает книги — какая-то книжка новая у нее вышла.

— Слушай, а вот эта — «Гуттаперчевый мальчик», ее кто написал?

— Григорович, чтобы не соврать… И я говорю: вот, пусть Татьяна ответит за всех Толстых теперь. Дети в школе возмущались: ну как можно было такую чернуху гнать, про зверскую расправу над собачкой? И после заставлять детей это читать? И вот моя старшая призвала Толстую к ответу. Та как-то отбивалась, пыталась оправдать своего родственника… А вот почему пошел «Титаник»? Потому что это страшной красоты все-таки образ, мощный такой символ. Это, может, был первый пинок под жопу, намек на будущие техногенные катастрофы. Тогда ведь как думали? 20-й век, мы сейчас сделаем чудесную технику, у нас все будет самое быстрое, самое длинное, мы будем все переплывать и победим природу как таковую. Давай быстрей! Капитан пытался предупредить насчет айсбергов, но хозяин парохода его не слушал — бабки есть, всем молчать. И первый раз, может быть, вот так серьезно люди почесали репу по поводу техники. Ну, хрен с ним, с «Титаником». Давай вернемся к великой русской истории. Вот — умерла Уланова Галина Сергеевна.

— Царствие ей небесное. Наверное, хорошая была балерина. Мы уже застали ее, когда она не танцевала. Говорят, у Сталина на пьянках танцевала на столах… А что поделаешь? Заставляли. А иначе — сам знаешь: в лагерную пыль.

— Да ладно! Правда?

— Конечно! Это же известная история. Думаешь, ей охота было? В лагерек идти, что ли? Нет, уж лучше танцевать. И — чечетку колотила.

— Ну, в общем, ничего страшного. Подумаешь — чечетку… Она ж артистка. Ей положено. Танцевала, танцевала — а потом умерла. Дальше, значит, у нас идет 23 марта 1998года. «Отставка Ельциным правительства РФ*. Это что такое?

— Это вот то самое мартовское увольнение. Чубайса, Черномырдина и Куликова выгнали.

— И тут же, 23-го, — «поручение Кириенко СВ. исполнять обязанности председателя».

— Да-да.

— И вот так мы плавно подходим…

— …к дефолтику.

— Ну, до дефолта у нас много чего еще было! Тот же взрыв российского посольства в Риге, между прочим. Началась вся эта длительная разборка с нашим прибалтийским соседом. Ну, про Латвию нам больше, по-моему, уже нечего добавить. После наших комментариев во втором томе. Так. Перед дефолтом что еще случилось у нас? Буквально захоронение останков царской семьи в Петербурге.

— А, это Боря хоронил, да. Немцов. Он считает это одним из важнейших своих достижений в жизни — что он похоронил царя.

— И Ельцин, помнишь, говорил, что не поедет, и все вслед за ним говорили, что не поедут. Но он таки поехал, и все тоже в Питер ломанулись. Помнишь, интрига была такая? И давка. И еще было мнение, что это не настоящие останки.

— Церковь так до сих пор и не признала, что настоящие…

— А ты признал?

— Я — да. Я научный человек, а там была проведена экспертиза.

Там столько подтверждений, что не может быть другого мнения.

— Ты уверен?

— Ну конечно. Во-первых, доказано, что похоронены родственники. Причем это именно мать, отец, две дочери и сын. Во-вторых, возраст совпадает. В-третьих, раны — тоже совпадают. И еще доказано, что все они являются родственниками ныне здравствующих ответвлений Романовых, у которых брали кровь на генетический анализ. Плюс сделали криминалистическую экспертизу по строению черепов, сравнили с портретами — так совпали все ключевые точки, что вообще является доказательством даже в суде! То есть какие еще нужны были церкви аргументы, чтобы признать, что это царь-батюшка?

— И что же церковь? Почему она так?

— А если б признали, то очень много следствий возникло бы. В частности, надо было бы разбираться с обновленцами. Слышал про таких? Когда патриарха Тихона замучили в чекистском застенке, некоторое время церковь была, так сказать, в раздрае — а потом появились так называемые обновленцы, которые выступали за сотрудничество с большевиками. Так вот вся нынешняя церковь — из обновленцев. Если же церковь признала бы, что захоронена именно царская семья, то тогда с новой силой бы началась дискуссия об отношении к большевикам и обновленцам. Такую дискуссию церковь не могла допустить ни в коем случае. По нынешним временам она бы ее не выдержала. Поскольку под сомнение ставится сама ее легитимность.

Однако я считаю, что церковь должна же выразить свое отношение к сотрудничеству с убийцами. Почему РПЦ не причисляет Николая к лику святых, а признает его только мучеником? Потому что, причислив его к лику святых и признав свое сотрудничество с его убийцами, церковь фактически себя ставит вне нравственных рамок, она перестает быть церковью. Ведь церковь не может быть компромиссной, понимаешь? Это же не политическая организация. Она же, в каком-то смысле, не от мира сего. Они должны были пойти на смерть, все эти священники, но отказаться от сотрудничества с убийцами. А они не захотели пойти на смерть.

— Это так красиво — за идею пойти на смерть.

— Они должны были отказаться от сотрудничества с большевиками при любых обстоятельствах! А теперь, стоит только признать останки царскими, возникнет огромное количество внутрицерковных проблем. Им нужно будет зачеркнуть все предыдущие 70 лет Русской православной церкви, признать правоту Русской зарубежной церкви, признать правоту катакомбной церкви, признать то, что патриаршество скорее по праву находится в Нью-Йорке, что именно там настоящий патриарх, что именно он — легитимный наследник Тихона. Или того больше — катакомбники, вот настоящие православные христиане. Огромное количество следствий сразу возникнет…

— Ну, за что ни возьмись в русской истории — везде приблизительно одна схема: чуть копни — и сразу досадные подробности выпирают.

— Почему нашим церковным иерархам трудно признать это — ты, наверно, сам знаешь ответ на этот вопрос. Или не знаешь?

— Потому что тогда им пришлось бы подать в отставку.

— Ну, это еще полбеды.

— А вторая половина этой беды?

— Они этого не делают потому, что им воинское звание не позволяет.

— Ты думаешь, и сейчас у них воинское?

— А куда же они делись? Они ж те же самые остались. Они те, что были во времена Брежнева и Горбачева.

— Не может того быть!

— Что они — в отставку ушли, что ли? Без права ношения формы, что ли? Ха-ха! Я не понял.

— Может, и так.

— Это как нам рассказывают, что у нас Иванов — первый гражданский министр обороны за всю историю Советского Союза и России.

— Да, совсем гражданский.

— Да, да. Генерал армии Иванов.

— Но он же не из армии. Это ж комитет. А комитетчики — они не армейские, они сами по себе.

— Ну воинское-то звание генерал армии.

— Но это же спецзвание, а не армейское.

— Ага. Армии рыцарей плаща и кинжала.

— Но если в плаще, а плащ без погонов — значит, уже не военный.

— Да, да. Тогда не армия, а СД и СА. Штурмовики.

— Я вот еще посмотрел в свою шпаргалку. «Передача Казахстаном 47 процентов спорной с Китаем территории Китаю же».

— Да там споры-то по степи. И это ж не 47 процентов Китая или Казахстана. Это 47 процентов спорной территории. А спорных территорий там было раз, два и обчелся. Тем более что больше половины спорных — 53 процента — они себе забрали.

— И дальше, собственно, уже и никаких событий, а только, блядь, 17 августа. «Правительство Кириенко отказалось платить по обязательствам. Начало финансового кризиса». Но давай, прежде чем ты начнешь говорить об этом умное, давай я тогда скажу простое.

— Давай.

— Это был у нас, кажется, понедельник? Я запомнил по тому, что вышел свежий номер «Новой газеты», а там — открытое письмо Мавроди. На первой полосе.

— В котором он сказал, что все решит, да?

— Нет, он сказал: мне неприятно, что я в розыске, а правительство РФ украло мою схему, и при этом оно не в розыске, а меня ловят. Оно строит пирамиду! И типа там есть какая-то у него формула, и по ней вычисляется прогрессия, и можно предсказать момент, когда все обвалится. И Мавроди как раз объявил, что этот момент уже настал, и вот с минуты на минуту все рухнет. И он, Мавроди, получается хороший. Правительство не в розыске, ну так и от него пусть отстанут. И как раз все началось. Паника кругом… А я поехал в магазин. Купил макарон огромный ящик — такие хорошие, итальянские. И виски взял ящик — оно получалось страшно дешевое, по тому курсу.

— А чего мы так сразу до дефолта добрались? Он в августе случился. Давай пообсуждаем отставку правительства Черномырдина и Сергея Владиленыча преподобного. Чего ж мы вкратце-то сразу.

— Удивительная фигура — Владиленыч. Теперь вот федеральным округом командует… Как так? Все его коллеги, все начальники округов — такие представительные русские генералы. И вдруг среди них один — субтильный штатский еврейский интеллигент… Откуда он такой?

— Он был первый секретарь Нижегородского обкома ВЛКСМ.

Комментарий

Ты, Алик, обмолвился, а я сразу не заметил. Только вот когда читал расшифровку нашей беседы, почувствовал легкий какой-то дискомфорт на этом месте. Минут пять я всматривался в строчки — и только потом сообразил, что обком там был Горьковский. Как же мы далеко от этого ушли! Стеб уже еле просматривается. А сколько б было смеху тогда от такой шутки — Нижегородский обком или там Санкт-Петербургский…

— А ты Владиленыча знал тогда?

— Да-а. Конечно.

— Ты его знал как кого?

— Как первого заместителя министра топлива и энергетики в нашем правительстве.

— Ах, ну да. И еще же этот был, красавец такой, как его — ну, в Лондоне сейчас живет.

— Бревнов.

— Точно. Я его встречал там, на Западе. Похож на Ноздрева. Он и его друг Немцов — два таких Ноздрева. Где и при каких обстоятельствах ты познакомился с Кириенко, героем 98-го года?

— А мы на допросе, что ли, я не понял? У нас стилистика застольной беседы, по-моему, утеряна уже окончательно.

— Ну, это шутливый заход. А так — это формула обычного допроса.

— Я знаю.

— А, ну да, извини. Соль на раны.

— Вот я и говорю: что у нас — допрос? Шутливый заход, и особенно в главе про 98-й год. Меня как раз тогда на допросы вызывали.

— А тебя разве не в 97-м допрашивали?

— Начали — в сентябре 97-го, и так — всю осень 97-го, после весь 98-й и еще весь 99-й. И только где-то к декабрю его по амнистии прикрыли.

— Ну, поверь, у меня это просто такой шутливый заход… Дурацкий в данном случае, в этом контексте…

— То есть даже суда не было. Все искали выход из положения. Они же не могли закрыть за отсутствием состава преступления через два с половиной года после того, как они его возбудили. Когда столько шоу было, когда интервью Скуратов давал налево и направо.

— В таких случаях людям чаще всего засчитывают срок, какой они уже отсидели.

— Ну я ж, слава богу, не сидел.

— Радуйся! А еще, помнишь, такой был шутливый заход: «В жизни каждого человека настает момент, когда он должен определиться, с кем он — с братвой или с ментами».

— Это откуда?

— Не помню.

— Это не про меня. А третьего пути не существует, чтобы и не с братвой, и не с ментами? Вообще, насколько я понимаю, грани между братвой и ментами вообще не существует в нынешнем понимании криминальной субкультуры. Воровское сообщество раньше называлось не братвой. Иначе. В рамках понятий были честные воры, фраера и мусора. И по понятиям менты и воры не могли между собой пересекаться ни в какой форме.

— А сейчас — легко.

— Более того, воры не могли работать. Не могли никоим образом сотрудничать даже с цивильным государством — исполкомом, собесом, они не могли получать пенсии, пособия. Не могли пользоваться благами этого государства. Не могли жениться, детей иметь — потому что это способ, которым на тебя государство может потом надавить. То есть это полное изолирование себя от государства вообще… Это такая культура, которая выросла из казаческой традиции, когда полностью люди уходили, рвали с московским царем и жили своим умом. Они изобрели свой язык, язык офеней. После в воровскую субкультуру был добавлен и очень сильный еврейский элемент.

— Еврейский?

— Конечно. Половина фени — это же идиш. Фраер — чисто еврейское слово.

— Да. Похоже на идиш. Это означает, кажется, жених.

— Огромное количество еврейских слов в фене, ты что! Евреи шли либо в революцию, либо в бандиты. У них третьего-то пути не было — в университеты поступать. Поэтому еврейские налетчики — они и в Америке были еврейские налетчики. Еврейская мафия — она же не хуже итальянской.

— Да, и потом евреи додавили итальянцев.

— Поэтому в русской воровской субкультуре очень силен казацкий элемент и очень силен еврейский элемент. Эти два несовместимых понятия (казаки и евреи) — в воровской субкультуре соединены. Основой этой субкультуры было отрицание государства. Прежде всего — Московского государства. Неподчинение, непризнание, неповиновение. А нынешняя бандитская субкультура не отрицает государства! Можно работать, можно занимать посты, можно жениться, можно иметь детей, можно быть ментом — и в то же время быть уважаемым авторитетным вором. И эта субкультура, поскольку она более беспринципна, она более жизнеспособна, чем та, которая была раньше.

— Я сейчас только прочитал Лимона новую книжку «По тюрьмам», где он описывает, как он сидит в Саратове в централе и там ему местные бандиты говорят: «Эдик, ты такой умный, авторитетный, самостоятельный, наглый, пора тебя короновать». Ничего, да?

— Это тебе Лимонов рассказывал?

— Это в книге он написал.

— Ну, он соврет, дорого не возьмет. Но… принимается как версия.

— Так вот дальше он говорит: вы знаете, да нет, не надо, я писатель. Те: не, мы тебя будем короновать, ты очень нам подходишь. — Вы знаете, у меня есть некоторые косяки, я там писал не то иногда и описывал некоторые свои поступки, которые не совместимы со званием законника. А те опять говорят: да ладно, сейчас уже и жениться можно, уже другая система. И он говорит: я, типа, еле отвязался от них.

— Да, да… Судя по книге «Это я — Эдичка», было у него некое гомосексуальное приключение. С негром на помойке. Хотя, с другой стороны, как сказал классик: «один раз — не пидорас».

— А я потом, при случае, спрашиваю одного серьезного блатного про эту ситуацию, насколько это реально, чтоб с таким косяком короновали. Тот говорит: да ну, ребятам просто скучно было, и они исключительно от скуки могли такое обсуждение затеять. Бывает, запускают какую-то мульку и долго потом ее обсасывают. И кто-то это может принять всерьез… Да… Шутки шутками, а Кириенко был министром, и был под тобой, так? Ты его воспитывал фактически?

— Нет, погоди, — почему это он был подо мной?

— Но ты же был вице.

— Ну и что? Министерство топлива и энергетики курировал Борис Ефимович Немцов, как ты, наверное, помнишь. Если ты помнишь, его взяли на работу в следующей должности: Борис Ефимович Немцов был первый вице-премьер тире министр топлива и энергетики.

— Это он так из губернаторов сиганул?

— Да. А первым замом у министра топлива и энергетики был Сергей Владиленович Кириенко.

— А Бревнов сидел у них в Нижнем?

— В РАО «ЕЭС» он сидел. Его назначили вместо Дьякова руководить РАО «ЕЭС» России. Чубайс стал первым вице-премьером тире министром финансов. А я стал вице-премьером тире председателем Госкомимущества. Олег Сысуев был вице-премьером тире министром социального обеспечения. Потом, когда я ушел в отставку, когда Гусь с Березой начали дрючить правительство, где-то в декабре-январе, когда разразилось дело писателей, начали на Чубайса наезжать и так далее, — правительство реструктурировали. Чубайс остался просто первым вице-премьером, а министром финансов сделали Задорнова. Боря стал просто первым вице-премьером, а министром топлива и энергетики сделали Кириенко. Вот эти две ветви разделили, и тогда Кириенко стал министром. А при мне он был первым заместителем министра топлива и энергетики.

Комментарий

Ко мне приехал Борис Немцов, это было в 1996 году. Как сейчас помню, с дикого бодуна он приехал из Нижнего, и улетал он в Штаты. Ему делать было нечего, и он с утра заехал ко мне, потому что у него разрыв был, свободное время до самолета. Боря приехал ко мне в 9 утра. Первый вопрос, который он мне задал, был такой: «У тебя выпить есть что-нибудь?» Я, грешный человек, и то сказал: «Я пить не буду. У меня рабочий день! Тебе лететь, а мне работать». И вот он бухал один.

Вообще-то Борис малопьющий, но в тот раз он что-то не на шутку разошелся. Он выпил и сказал: «Там у меня в коридоре сидит мальчик, я хочу, чтобы его назначили директором „Норси“ (это „Нижновгородоргсинтез“, или попросту — Нижегородский нефтеперерабатывающий завод).

Здесь нужно пояснить, что в тот момент как раз формировались все нефтяные компании, а они, как известно, у нас вертикально интегрированы: добыча, переработка, бензоколонки. Борис Ефимович тогда сказал, что свой завод, находящийся на его территории, то есть Нижегородский нефтеперерабатывающий завод (в городе Кстов), он ни в какую такую вертикальную интегрированную компанию не отдаст. И, пользуясь большими связями с Борисом Николаевичем, таки не отдал. Потому что в его, Ефимыча, представлении это был такой бриллиант, который не по зубам никому, и шли бы они все на фиг — все эти Богдановы, Алекперовы и прочие там разные нефтяники. Будем, решил он, создавать нефтяную компанию без добычи. Просто переработка и бензоколонки. Одним словом — новаторский подход. Резонно спросить: а нефть где брать? Ну, чтоб ее перерабатывать? Ответ Бориса был прост: «Будем покупать, ее на рынке до хера». И вот такого рода компанию, без собственной добычи, он пробил. И назвалась она «Норси»…

Потом, естественно, компания без добычи начала загибаться. Никто не хотел ставить ей нефть: у всех же нефтяников задача прежде всего свою переработку загрузить. Вот она и помирала потихоньку. В конечном итоге ее, по-моему, «Лукойл» все-таки купил. Так закончилось Борино восстание против экономических законов — компания обрела добычу, правда, несколько экзотическим способом, путем ее поглощения. Стоило ли людей мучить и доводить «Норси» фактически до банкротства? Но сейчас —не об этом.

Я, кстати говоря, очень интересно с Немцовым познакомился (в принципе я шапочно его знал и раньше, но это не считается). Он приехал снимать директора Горьковского автозавода Видяева и назначать на его место Пугина, который обещал ему золотые горы. Что он подымет, что все-все-все. А завод как раз проходил перевооружение в рамках программы перехода на производство «Газели». От легкового автомобиля к микроавтобусу и грузовичку. Хорошая идея, как выяснилось. Это все перевооружение, всю эту модернизацию, все бабки начинали еще при Горбачеве. И все это пробивал Видяев. И вот когда осталось закрутить последнюю гайку и начать производство «Газели», о своих правах на директорство заявил Пугин — бывший министр автомобильной промышленности и тоже бывший, еще до Видяева, директор Горьковского автозавода. Это он помогал Видяеву делать переоснащение, выделял фонды — еще в старое советское время. А Видяев — он такой простой, от сохи, такой коммунистический, совковый-совковый такой директор. Его сильно рабочие любили. В принципе неплохой мужик на самом деле. И я тогда сказал: Борис Ефимыч, сейчас мы будем приватизацией заниматься, я с Видяевым обо всем договорился — какой будет план приватизации, как будет продаваться, какие сроки. А сейчас ты мне нового поставишь — и опять новый геморрой будет. Я был против смены директора. И тогда Борис Ефимыч сказал мне: «Да иди ты на хер».

И он пошел к Ельцину, получил однозначную резолюцию, потом к Сосковцу, пинком дверь открыл — и там тоже визу поставили. Мне деваться было некуда. Мы, как формальные представители собственника, должны были просто оформить все бумажки. На место Видяева назначить Пугина.

И вот он пришел ко мне с этой идеей по «Норси». А там директором сидел какой-то нефтяник. Немцов же захотел поставить Сергея Кириенко. Это именно он был тот «мальчик», который в коридоре дожидался. Ладно, спрашиваю, какой у него опыт? Никакого опыта нет. В нефтянке понимает не больше моего. Особенно в переработке. Боря говорит: он у нас в области был 1-й секретарь обкома ВЛКСМ. Я спрашиваю: а сейчас кто? Руководитель и соответственно совладелец, как я понимал, банка «Гарантия», в Нижнем Новгороде. Боря говорит: давай снимем того, который сейчас директором, назначим этого. Я говорю: какого хера я его буду на нефть переводить? Я хочу, говорит, и дело с концом. Типичный Боря. Он же тогда был в фаворе… Наследник, то да се… Говорит мне: ну что, пойти визу в обход тебя получить? Я могу. Я и сдался. Говорю: ну давай, зови. Заходит Сергей Владиленыч, четким комсомольским голосом докладывает — так-сяк и эдак. Черт с тобой, Боря, взяли и назначили Сергея директором «Норси».

А потом, в 97-м, соответственно появляется Борис Ефимович в качестве министра топлива и энергетики и вице-премьера — и опять тащит за собой Кириенку: я его хочу первым замом назначить. Тогда уже Черномырдин его вызвал к себе. Черномырдин, значит, проэкзаменовал Сергея Владиленыча. Тот ему четко и бодро ответил про нефтепереработку. И таким образом Кириенко стал первым замом. Потом — разделение между вице-премьерами и министерствами, и ЧВС его министром делает. А потом у Сергея возникли, видимо, какие-то отношения с противоположным лагерем. Потому что тот лагерь — в частности, Борис Абрамыч — в момент этого мартовского кризиса правительственного, когда Черномырдина, Чубайса и Куликова отправили в отставку, — предложил Кириенко в качестве и. о. премьера. Они тогда много сделали для того, чтобы протащить Владиленыча через Думу.

Я сейчас подумал: а что бы было, если бы я не уступил тогда Боре Немцову? Не согласился бы назначать Сергея? Думаю, что его все равно б Боря продавил. Я думаю, если его сейчас спросить: «Чего ты так его проталкивал, этого Кириенко?» — он внятно ответить не сможет. Вот нету аргументов.

Я ничего не имею против Сергея Владиленыча! Он — нормальный парень. Так сказать, продукт своей среды, своей эпохи и своего менталитета. И даже в рамках его биографии комсомольской он, наверное, не подлый, неплохой человек. Но почему у Немцова такая любовь к Кириенке была? Мне это абсолютно непонятно. У Бори — совершенно другая биография! Ведь он на каком-то этапе был правозащитником, работал с Сахаровым, он ученый, кандидат физико-математических наук, учился у ныне нобелевского лауреата Виталия Гинзбурга, никогда ни в каких партиях не состоял. То есть бэкграунд у Бори абсолютно не комсюковый. А очень даже, например, для меня лично, уважительный. Свинаренко иногда меня спрашивает: исключаю ли я еврейскую составляющую? Евреи ведь помогают друг другу. А я думаю: что, в Нижнем Новгороде Борис Ефимыч не нашел более близких ему по менталитету евреев, чем Кириенко? Рост, вес, внешний вид, темперамент, история, биография, образование, образ мыслей, жизненные ценности, приоритеты — все разное.

Правда, странно?

— И вот сейчас, когда у нас Сергей Владиленыч руководит федеральным округом, мы видим, что он — единственный штатский полпред.

— И?

— Так, может, он не штатский?

— Я не знаю.

— А вот, например, могли Немцову так сказать: «Борис, вот тебе человек, иди его пропихивай. Он — наш, но нам надо, чтобы он пришел не по линии комитета, а от тебя, правозащитника и красавца кудрявого». Ну, красиво? Смотри: у нас все полпреды — чекисты, ну, во всяком случае, генералы. А этот — штатский. Он один такой. Как Тиньков. И вот мне один наш товарищ это кажущееся противоречие объяснил. Кириенко, в отличие от ВВП, не чекист — но зато дзюдоист! Вон он откуда зашел, с какого боку!

— По-моему, он не дзюдоист. Он занимался, как опять же он утверждает, каким-то специальным восточным единоборством, которое на русский довольно вольно переводится как бой на деревянных мечах. Они в таких масках, в черных кимоно с широкими штанами — деревянными мечами молотят друг друга… Но вернемся в наш 98-й год. Что касается назначения Сергея Кириенко директором «Норси», то мне тогда просто неохота было с Борькой ругаться, я знал, что все равно он передавит и получит уголок от Б.Н., что, мол, назначайте, и нечего мозги пудрить.

— Уголок — это роспись?

— Ну, такая бумажка, на ней написано «Президент Российской Федерации». Что-то такое грозное. Они регистрируются. Исполнение таких уголков отслеживается.

— А на какой почве Кириенко и Борис Абрамыч сдружились?

— Это уже за пределами моего понимания, поскольку я ушел в августе, когда он был заместителем министра топлива и энергетики. Видимо, сперва он как перспективная фигура не рассматривался. А потом начал рассматриваться, и к марту его уже, вот тебе, пожалуйста, в и. о. премьеры. А в мае его утвердили уже как премьера полного.

— Так. Все нам теперь ясно с отставками правительства?

— Нет… Неясно. Я возвращаюсь к твоему пассажу относительного того, что государственная пирамида ничем не отличается от мавродиевской. Не соответствует действительности ваше утверждение.

— Напомню, я не свой взгляд на веши излагал, а цитировал смешные высказывания Мавроди.

— Ему, конечно, не хотелось отличаться от государства. Этот тезис он приберег для того, чтобы сообщить, что рядом с ним должно сидеть правительство РФ. И потому Мавроди не надо сажать. Но это не так. Я тебе могу объяснить, в чем смысл классической пирамиды, которую, конечно, не Мавроди придумал. Таких пирамид было много — взять хоть ту же самую «Властилину», торговый дом «Селенга», «Хопер-инвест» и так далее. Их же было много…

— «Властилина» вышла вчистую, потому что там не доказан злой умысел. Так мне объяснял адвокат Астахов. Смотри: она бабки получила, но они все куда-то делись. Не доказана ее корысть. У нее осталось два автомобиля и одна квартира. Нет злого умысла, извините. Типа, деньги честно просрала. Да, а то, что у нее сын на Западе с бабками, — ну так это сын, это ж не она. «Откуда у него деньги? Я ему не давала». Не давала! Где расписка, что это она ему дала? Ну, так расскажи же о различии в пирамидах.

— Сейчас расскажу. Это очень важно. В чем суть классической пирамиды? Допустим, я у тебя взял рубль, И пообещал тебе через год вернуть два. Но тот рубль, который ты мне дал, я не в дело пустил, а проел, мне нужно дальше два. Я беру двух человек. Каждому пообещаю по 100 процентов доходность, они мне дают по рублю. Я эти два рубля возвращаю через год тебе. Но теперь мне уже нужно четыре рубля. Я беру четырех человек, и пошла пирамида вверх. И так она все время идет, идет, идет. На каком-то этапе я эти деньги ворую, и следующее поколение приобретателей моих обязательств получает ноль. Вот, собственно, и все. Меня сажают в тюрьму, и я там начинаю рассказывать, что я похож на государство. Но государство — это другая история. Потому что оно обладает неким активом, который генерирует деньги. В частности, у государства есть налоговая система. И оно часть своих обязательств покрывает из тех денег, которые приходят в виде налогов. Таким образом, пирамида может расширяться не геометрически, а как-то более узко. Понимаешь? Это первое.

Второе. Поскольку доходность рассчитывается государством исходя из желания вернуть взятые в долг деньги, а не как в случае с классической пирамидой — просто их стырить, то и доходность основывается на реальных доходах государства и высокого его авторитета у инвесторов. В случае если инвесторы доверяют государству, то тогда они дают ему в долг деньги надолго и под небольшой процент. Например, существуют пятидесятилетние облигации правительства США с доходностью около 5 процентов. Есть «вечные» облигации правительства Великобритании, так называемые «перпечиал бонде». То есть облигации, которые никогда не будут погашены, но по которым всегда регулярно платится купон, то есть процент.

При соблюдении этих двух условий, то есть при наличии разумной доходности и высокого доверия инвесторов, государственная «пирамида» может существовать сколь угодно долго и не рушиться, поскольку на каком-то этапе она перестает расширяться или процесс ее расширения и сужения становится управляемым. Таким образом, различия между частной пирамидой мавродиевского типа и государственной системой заимствования заключается в том, что частная лавочка рассчитана изначально на кидняк, а государственная при наличии доверия со стороны инвесторов и разумной политики финансовых властей является нормальным экономическим проектом. Итак, доверие, доверие и еще раз доверие инвесторов. Вот то, чего Россия лишилась в 1998 году.

— Вот его-то, доверие, как раз и подорвали Гусь с Березой…

— Умничка! Это же очевидно. Сначала они дрючили правительство — типа, там коррупционеры, то-сё, и таки довели его до отставки. Потом они поставили Сергея Владиленыча, которого еле-еле, с огромным трудом протащили через Думу, и таким образом доказали, что правительство фактически не пользуется поддержкой парламента. Почему ж они после этого удивились, что в августе случился дефолт? Непонятно… И вот тогда все кредиторы лавинообразно предъявили государству свои долги к оплате.

— Почему лавинообразно?

— Ну, потому что доверия не было к государству. Потому что с помощью колоссальной, длительной, в течение года, атаки СМИ было подорвано это доверие. Если сейчас на правительство Путина начать целенаправленную — во всех газетах, на телеканалах и радио — атаку, задействовав зарубежные средства массовой информации, которые падки на всякие возможные штучки и так далее, — уверяю тебя, правительство Путина свалится так же быстро, как и правительство Черномырдина. Точно так же! Другой разговор, что у правительства Путина благодаря высоким нефтяным ценам нет внутреннего долга, оно поэтому не выпускает ГКО и ему нечего предъявить к оплате. А внешний долг оно обслуживает исправно — опять же благодаря высоким ценам на нефть. Но можно найти способ это правительство обвалить и по-другому! Не путем раскачки финансовой системы, а, допустим, на коррупционном каком-нибудь скандале. Обвалить его и отправить в отставку! Когда Гусь с Березой начали атаку на Путина в августе 2000 года с помощью «Курска», они же именно эту цель перед собой ставили — показать ему, что он от них зависит. Что он должен искать с ними общий язык. Что без них он не обойдется. Вот чего они хотели от Путина. Они от него именно этого хотели! И они всерьез рассчитывали на успех.

— Я говорил тогда по секрету одному из тех, кто тогда реально руководил СМИ: «Слушай, я, как легко догадаться, всегда был за свободу печати, но она чего-то уже зашкаливает. Ты бы того, немножко б ее приструнил. Только не говори никому, что я тебе даю такие рекомендации». Он говорит — ну смотри, как скажешь. Теперь это дело прошлое, чего ж скрывать…

— Они ему сказали: если ты с нами не договоришься, мы тебя будем мочить, товарищ Путин. А если ты с нами договоришься, мы расскажем, какой ты молодец, прервал отпуск и поехал в Видяево. Он не захотел с ними договариваться. Мне не очень понятна вся эта история. На что они рассчитывали? Ладно, вот они меня мочили, грозили посадить, все эти прослушки организовывали и материалы отдавали прокурорским, на допросы вызывали… Фактически следствие вели не следователи, а Гусь с Березой! Это они питали материалом следствие! Но— это ж другое дело…

— Ну, может, они думали — он такой тихий, скромный…

— Я не знаю, чего они думали.

Но дело в том, что они твердо опирались на поддержку а) правоохранительной системы, которая всегда ненавидела и ненавидит нас, «строителей капитализма», б) Бориса Николаича Ельцина. Ну, в выборе между Гусем и Березой с одной стороны и мной с другой — его выбор очевиден, он был на стороне Гуся и Березы. А когда у вас нету поддержки правоохранительной системы, когда президент против вас и вы идете в атаку на президента… Верх безрассудства! Это, наверно, возможно, когда действительно телекомпании приносят доход, если к ним нет никаких юридических претензий и они абсолютно ваши — тогда, может быть, такая игра имеет право на существование. Тогда власть, которую вы критикуете, должна уж совсем как-то за флажки прыгнуть, чтобы у вас эти громкоговорители отобрать. Но если у тебя компания в долгах как в шелках и должна она государственной (или полугосударственной) структуре под названием Газпром, которая в конечном итоге управляется из Кремля… И если на руководителей этой структуры — я имею в виду Газпром — тоже до хера всякого материала есть… Тогда, при выборе между Кремлем и Гусинским, эта структура выбирает, конечно же, Кремль. Это что касается НТВ. И, следовательно, тебе эти долги предъявляют, забирают эту структуру — и весь твой галдеж заканчивается на этом. Или когда у тебя в ОРТ — это я уже к Березе перешел — нет контрольного пакета, а он у государства — то мне непонятно: на что рассчитывали эти два архаровца, когда начали на государство же нападать? Вот оставим в стороне вопрос о том, на чьей мы стороне. Потому что любой наш ответ будет неискренним. Мы сейчас просто холодно и цинично рассматриваем резоны. Какой у них был шанс?

— Может, они рассчитывали на деликатность президента. Им казалось, что он такой тихий…

— Этот тихий человек уже к тому времени почти год как вел войну в Чечне. Он ее начал. Он не побоялся снова вступить в эту воду. Поэтому к августу 2000-го, извиняюсь, шансов, что он тихий, не было. Это был тот самый август, который следовал за июлем, в котором Гусь уже три дня посидел в тюрьме. Значит, по поводу решительности Путина у Гуся не было никаких иллюзий. А Береза-то на что рассчитывал?

— Что — с ума они сошли тогда, что ли?

— Не знаю.

— Кстати, это бывает даже просто с журналистами, даже с бумажными масс-медиа, а с телевизионными и подавно. Что у них крыша едет. Манечка — в смысле мания величия. Или звездочка — звездная болезнь. «Я — очень великий». Я слышал такие рассказы от коллег: «Пришел к Путину и говорю ему: ты кончай там, ну чего ты делаешь? Он отвечает: хорошо, старик, ты прав, спасибо, что сказал. Он так потом и сделал, потому что типа Владик (его и так называют) — нормальный парень».

— Ну, это Трегубова чистая.

— Она это опубликовала, а другие устно хвастают. Я, жалко, с Владимиром Владимировичем не знаком лично, а то тоже б сейчас тебе чего-нибудь соврал. О моем влиянии на процессы федерального уровня.

— Да… Господи! Как же я ненавижу наши средства массовой информации! Как я их понимаю. Тема облегченной журналистской морали мне очень нравится. Когда журналисты для себя придумывают облегченную мораль, потому что общечеловеческую они выдержать не в состоянии. Говорят, это такая профессия, которая требует некоторых исключений.

— Ты же помнишь дискуссию, которую вели Венедиктов и Лесин. Лесин говорит: «Не бывает журналистской морали». И Венедиктов, ты помнишь, что ответил? Если человек лезет чужой жене в причинное место — это аморально. Лесин натурально соглашается. Он не знает, какой подвох его поджидает… Тогда Венедиктов говорит: а если это гинеколог? Тогда типа можно, соглашается министр. Венедиктов торжествует, он доказал, что у гинеколога бывает профессиональная мораль. Стало быть, она и у журналиста возможна.

— Нет такой заповеди, что нельзя лезть в причинное место. Но есть заповедь — не лжесвидетельствуй.

— Имеется в виду — в суде.

— Вообще. Не лжесвидетельствуй — значит, не ври. Я говорю про десять заповедей.

— Но ты про что говоришь? Про суд. А я про прессу. Если ты пишешь заметку, ты вообще не свидетель. А репортер.

— Венедиктов, как всегда, суть вопроса замыл ил хитрым оригинальным остроумным полемическим приемом. Это стандартная ситуация с Венедиктовым, который никогда ничего не хочет обсуждать по существу, а все время просто хочет понравиться аудитории. Это его проблема. Когда он начинает обсуждать что-то по существу, выясняется, что у него по существу ничего нету.

— Я считаю, что со стороны Венедиктова тут не замыливание, а чистое логическое рассуждение. А Лесин попался конкретно. И потом, как можно попрекать ведущего коммерческой радиостанции, что он хочет понравиться? Смешно. И вообще, ведущий — это же актер, это его работа — развлекать публику!

— «Какой великий актер умер во мне!» Да? А еще у меня была дискуссия с Познером. Причем даже более содержательная. Был некий мастер-класс, который он проводил для провинциальных журналистов и на который в качестве подопытного кролика или подсадной Утки пригласили меня. Это было как бы некое умозрительное токшоу, а после разбор полетов. И у меня в связи с этим был диалог с Владимиром Владимировичем (Познером) следующего содержания. Он привел такой пример. Допустим, вы пришли на прием к министру обороны своей страны, говорил он какому-то вырванному из толпы провинциальному репортеру, и краем глаза случайно вы увидели приказ о проведении всеобщей мобилизации и начале войны против соседнего государства, допустим, Китая, через три дня. Ваши действия как журналиста? Владимир Владимирович утверждал, что, как честный журналист, в рамках особой журналистской морали он обязан об этом сообщить граду и миру, дать эту информацию в открытой печати. Поскольку журналист обязан информировать общественность. И здесь наши позиции разделились. Я утверждаю, что такой специальной морали у журналиста не существует. Он в такой ситуации должен просто сесть и подумать, чем это все грозит. А грозит это следующим. Китай, узнав, что через три дня русская армия собирается напасть на Китай, нанесет превентивный ядерный удар. И перейдет в наступление, уничтожит очень много наших солдат, не говоря уж о мирных жителях. И ответственность за это будет лежать на журналисте, который выдал секретные планы своего государства. Журналист выдает, пользуясь своей специальной моралью, и, таким образом, нарушает заповедь «Не убий». Он становится убийцей.

— Ты привел очень красивый пример.

— Да. Мы с Владимиром Владимировичем тогда не договорились.

— Познер, конечно, тут не прав.

— А он настаивает на том, что прав.

— Но все же есть профессиональная мораль. Везде. Мы выше уже рассмотрели пример с гинекологом.

— Гинеколог никакой заповеди не нарушил…

— Мораль ведь не исчерпывается только заповедями.

— Хорошо. Можно, я скажу? Есть у евреев замечательная вещь. У них огромное количество заповедей, не помню сколько. Но для неевреев, то есть гоев, таких, как мы с тобой, заповедей существенно меньше. Вот и журналисты по этой схеме для себя выбрали облегченную мораль…

— ОК. Случай с гинекологом тебе не нравится. Берем другой случай. Помнишь, Геращенко клялся, что обмена денег не будет. Он клялся и в итоге обманул. У него не было выбора. Профессиональная мораль оказалась выше общечеловеческой.

— Это Ельцин сказал, что никакого падения рубля не будет.

— И Геращенко еще говорил.

— Я считаю это полной херней.

— Если бы Геращенко начал выдавать секретные планы по финансовой политике — что это был бы за финансист? Это все равно что репортер, который выбалтывает план нападения на Китай.

— А что это за финансовая политика, которая является тайной? Что за свинство? Вот этого я не понимаю. Финансовая политика, которая является тайной от народа, — она сама по себе аморальна. И наличие в ней тайны аморально. Потому что эти деньги, извиняюсь, не только ваши, господин Геращенко, это и наши деньги. И поэтому делать тайну из того, что будет с моими сбережениями, — аморально. Это мое имущество! И это — нарушение заповеди «не укради»!

— Хорошо. Вот ты сидишь, например, на переговорах с кем-то, ты же не говоришь сразу чуваку: «Минимальная цена, до которой я готов опуститься, вот такая». Вместо этого гонишь, что овес нынче дорог, начинаешь человека лечить и разводить на бабки. Он думает: хер с ним, пожалею бедного Альфреда Рейнгольдыча, дам ему скидочку.

— Нет, я не согласен.

— Как ты не согласен? Ты же его обманываешь.

— Каким образом?

— Ну как? Это же особенность бизнеса — купить дешевле, продать дороже.

— Нет, ты бинарные отношения между людьми не путай с отношениями человека и государства. Когда я веду переговоры с коллегой своим по бизнесу, то, извиняюсь, я хочу его развести точно так же, как он меня. В этом смысле мы квиты, у нас равные шансы. А у публики, которая читает прессу, нет никаких шансов обмануть журналистов.

— Так. Поехали дальше. А вот еще есть профессия палача. Необходимая государству. Там есть своя профессиональная мораль. Палачу позволено убивать! Ему за это даже платят зарплату.

— А я считаю, что профессия палача — аморальна.

— Допустим. Но мы же не привлекаем палача по 105-й статье каждый раз, как он выполнит свою работу согласно штатному расписанию и должностной инструкции.

— Мы как государство приостановили действие смертной казни на территории РФ. И я считаю это правильным.

— А до того, как не приостановили, никто же не привлекал палачей к уголовной ответственности.

— Это не отменяет того, что палач занимается аморальной деятельностью. И я считаю, что нужно всех палачей уничтожить. Не в смысле — убить, а в смысле — уволить. Ликвидировать как вид деятельности.

— Но тем не менее мораль у них была профессиональная. У гинекологов одна мораль, у бизнесменов — другая, у министра финансов — третья, у палача — четвертая.

— Хорошо. Я тебе по-другому скажу. Вот спроси гинеколога: нравится ему в посторонних гениталиях копаться? Он скажет: нет, ему это не нравится, просто это его работа.

— Точно так же палач расстрелял Чикатило. Не потому, что ему так уж хотелось кого-то завалить, а просто ему приказали.

— Палач, когда он занимается палаческой деятельностью, если он совестливый человек, он понимает, что он, грубо говоря, херней занимается. Где-то свербит, он пьет горькую, дома нелады, на детях срывается. Вот этот образ пьющего после рабочей смены, спивающегося палача — он такой вот очень органичный. И дед твой, который «маузер» сжимал и расстрелы в ЧК проводил, наверняка у него что-нибудь свербило. Помнишь, он тебе на старости рассказывал, сколько людей погублено, было такое. И министр финансов, председатель ЦБ, который врет народу про то, что все прекрасно, у него тоже ломки какие-то. Вот Чубайс, помнишь, в интервью, которое ты у него брал, долго рассказывал, что это аморально, но это меньшее зло по сравнению с тем, что могло бы быть. Девушек там передавят с бабушками в толпе за макаронами.

То есть они как говорят. Мы аморальны, палачи, финансисты и прочие, но мы творим зло вынужденно. Меньшим злом большее предотвращая. Иными словами, в рамках человеческой морали они ищут себе какое-то объяснение. И они испытывают дискомфорт. И только журналисты с радостью и без всякой на то причины, не предотвращая меньшим злом большее, а просто в силу некой нравственной инфантильности заявляют: у нас вообще особая мораль. Вот не палач говорит, что у него особая мораль, не гинеколог говорит, что у него особая мораль, не Чубайс, который рассказывает народу, что девальвации не будет, — а какой-то специальный журналистишко заявляет, что у них особая мораль и они сами себе ее придумали.

Вот смотри. Журналисты знают, что для того, чтобы получать зарплату, их издание должно быть коммерчески успешным. Для того, чтобы оно было коммерчески успешным, нужно, чтобы его покупали, чтобы у него была большая аудитория, большой тираж и так далее. А для того, чтобы у них был большой тираж, чтоб у них размешали рекламу, они должны печатать факты жареные, скандальные, которые публика расхватывает как пирожки. Какие факты расхватывает публика как пирожки? Факты из жизни знаменитостей, будь то политики, актеры, спортсмены, известные люди, предприниматели. Факты из их личной жизни — с кем они трахаются, как они развелись, какой длины у них член, лысеют ли они, есть ли у него геморроидальные шишечки на анусе.

Но поскольку это нарушение прайвеси, причем откровенное, лобовое, то придумывается некая новая мораль — относительно того, что народ вправе знать о прайвеси известных людей. Какого хера? Что это меняет? Что, если я узнаю,что у прокурора Пупкина геморрой, что это изменит в моем представлении об этом прокуроре? Ничего! Но! Я куплю эту газету, поскольку мне интересно, что у него геморрой. Понимаешь? Нету, нету исключений! Прайвеси — оно прайвеси. Оно никогда не должно быть нарушено. Ни по отношению к известному человеку, ни к политику, ни к актеру. Но поскольку мое издание должно продаваться, я придумал себе облегченную мораль, что прайвеси вот этих людей может быть нарушено. И если это в какой-то степени касается политиков, то почему это должно касаться спортсменов, артистов, почему это должно касаться, например, просто чиновников, которые не занимаются политикой. А возглавляют, например, какое-нибудь статистическое управление?

— Алик, у меня нет для тебя другого народа.

— Ты журналистов имеешь в виду?

— Нет, вообще — читателя. Нет другого.

— А это проблема не народа. Это проблема журналистов. Народ везде одинаковый.

— Нет, это проблема народа. Вы построили рынок для всех, а не только для журналистов. И пресса вместе со всеми живет по законам рынка.

— А рынок может быть и аморален. Есть, к примеру, рынок киллерских услуг, где есть спрос и предложение. Но мы же не говорим, что этот рынок морален и что у киллеров есть своя особая мораль.

— Может быть, журналист так приносит пользу обществу — дает ему возможность выпустить пар в свисток.

— Перестань. Какой пар спускали, когда показывали Ковалева в бане? Ну, какой? Куда этот пар должен быть канализирован, если бы его не выпустили? В народное восстание? И вот эта толстая баба (не помню ее фамилию) из газеты «Версия» или «Совершенно секретно» целый год не сходила с экранов телевизора и рассказывала, что она точно знает, что вот так оно и было, он сидел в бане, а рядом с ним сидела голая девушка.

— И тем не менее, повторяю, в каждой профессии есть своя мораль.

— Я предложу тебе редакцию, которая нас должна примирить, как мне кажется. В каждой области есть своя некая профессиональная этика, которую нельзя назвать моралью. Это некая профессиональная этика — этика гинеколога, этика палача, этика милиционера, этика вора и так далее. Но я готов признать существование профессиональной этики при двух обстоятельствах. Первое — в основном эта этика должна быть либо вложена внутрь общечеловеческой морали, либо ужесточать требования, делать их еще более жесткими, чем общечеловеческая мораль.

Если же профессиональная этика все-таки не укладывается в общечеловеческую мораль, тот, кто этой этикой пользуется, в глубине души прекрасно понимает, что он совершает глупость, мерзость, грех и низость. И вынужден с этим смириться, поскольку человек несовершенен, ему нужно семью кормить и так далее. Но внутри он признает, и так между собой они признают, — ну да, лучше, конечно, этого не делать, но поскольку иначе деваться некуда… И только журналисты настаивают на том, что у них не профессиональная этика, а именно мораль своя, что она сильно и радикально отличается от человеческой и что такого рода моралью могут пользоваться только они, а все остальные — нет. И делают все это они, конечно же, во благо человечества, и никаких угрызений совести они при этом не испытывают и так далее. Вот это мне кажется очень важно. И, по-моему, недооценено. Пресса, которая через предложение говорит о морали, сама по себе крайне аморальна. По своим базисным, фундаментальным основам.

— Тебя просто достали журналисты, и потому ты так пристрастен. Но разговор серьезный. Еще тебе мысленный эксперимент. Если ты возьмешь сейчас автомат и побежишь стрелять людей на улице — тебя поймают и посадят. Но ты сможешь спокойно делать ровно то же самое при наличии некоторых незначительных дополнительных условий: люди на улицах будут одеты несколько иначе — в чужие мундиры, и вместо зонтиков у них в руках будут винтовки «М-16», и вместо шопинга они будут заниматься обстрелом российских блокпостов. Если будешь стрелять по таким ребятам, то тебя не посадят, а, напротив, могут дать медаль.

— Нет. Секундочку. Мне ничего не будет, если я убью врага.

Комментарий Свинаренко

Даже фашисты, если ты помнишь, военнопленных худо-бедно отправляли в лагерь, согласно Женевской конвенции. А гражданских, пойманных с оружием, вешали и цепляли им на грудь табличку: «Он помогал партизанам». На их взгляд, наши партизаны были боевики под началом полевых командиров и Женевская конвенция на них не распространялась. И поди сейчас скажи, что в этом не было никакой формальной логики…

— О чем и речь. И в одном, и в другом случае ты убиваешь людей. Но последствия разные. И в общественном мнении ты по-разному выглядишь. По одной простой причине: профессиональная мораль (в данном случае военнослужащего) отличается от общегражданской…

— Кажется, у нас с тобой разные представления о морали. По мне, так мораль, в отличие от закона, заключается в том, что если я нечто аморальное совершу, меня совесть замучает. Мне будет хреново, мне будет неприятно, я буду знать, что я совершил грех. В случае если я нарушаю закон, меня наказывает общество, а если я нарушаю мораль, то общество меня может и не наказать, но я сам себя буду казнить сильнее, чем кто-либо.

— Ну так журналисты почему столько пьют? Может быть, они как раз страдают от угрызений совести. А ты их козлишь.

— Я что-то не видел по вашим лицам, чтоб вы сильно страдали… Думаю, что пьет журналистская братия совершенно по другой причине. Просто журналисты по сравнению с остальными гражданами неплохо зарабатывают, а фантазии не хватает придумать, на что б деньги потратить. Их еще недостаточно много, чтобы купить себе «Роллс-Ройс» и дом за городом, но уже достаточно много для того, чтобы просто хорошо питаться и много бухать. И поэтому остаток, который, в общем, девать некуда, они пропивают. А журналисты, которые более-менее нормально зарабатывают, они малопьющие, если ты обратил внимание. Потому что у них есть куда девать деньги. Или там, допустим, Женя Киселев — он коллекцию вин собирает. — Можно и коллекции собирать и при этом нормально бухать, тут нет противоречия… Ты когда мне говоришь — у вас, журналистов, херовая мораль, двойная — я слушаю и пытаюсь тебя понять. Поэтому я тебе говорю, что я не провожу различия между тем, как человек на базаре нахваливает свой говенный товар и не шлет клиентов к конкуренту, у которого товар реально качественней и дешевле, — так и журналист… Тот же рыночный торговец как честный человек должен сказать: «Не покупайте у меня! Или дайте мне полцены, и я ухожу отсюда». Одно и то же! И потом, без Минкина было бы скучно в журналистике. Как и без Караулова какого-нибудь. Без улыбки Пьяныха телеэкран теперь совсем другой… (Незадолго до сдачи книги в типографию Пьяных вернулся на ТВ. — Прим. авт.)

— Блин, ну нельзя для развлечения портить людям судьбу. Нельзя для развлечения публики досужей ломать людям судьбу, рушить их карьеру, семейные отношения. Нельзя. А может, даже доводить их до смерти путем инфаркта и так далее. Я могу простой пример тебе привести. Вот ты знаешь состав обвинения, который предъявляла пресса мне в 97-м—99-м годах. Не знаю, как ты к этому относишься, но мне кажется, что в значительной степени, в подавляющей — это все лажа пустая. И такого рода претензии — относительно книг и так далее — можно предъявить огромному количеству людей. Почему-то выбрали именно меня. Сейчас не будем анализировать причины. Я молодой здоровый мужик. Со среднеустойчивой психикой. А вот мать у меня, например, в результате этого на нервной почве заболела сахарным диабетом. Кто за это Должен ответить? Ах, иначе было бы скучно? Охерительно повеселились! Весело теперь. А если бы кто-нибудь из моих родственников крякнул от инфаркта? Например, теша моя слабонервная. Тогда, блядь, кто веселился бы? Кому было бы весело от этого? Вот это называется особая журналистская мораль — никаких угрызений совести, ну померла так померла, что я могу сделать. Вот какая реакция стандартного журналиста, и это меня возмущает.

— Вот мы с тобой с Горшковым, который сайт «компромат.ру» сделал, разговаривали, он же все рассказал. Он как раз на острие. Вот он — настоящий журналист! А я так скорей нет…

— Это-то тебя и возмущало! Сидя и разговаривая с Горшковым, ты-то и обалдел от духовной нищеты этого человека.

— Ну зачем же так жестко… И потом, мы же его не побили, не выгнали — мы с ним выпили и поговорили.

— Ну, старик… У нас была другая задача.

— О! Наконец-то ты осознал, что мораль может быть профессиональной. Вот как залез в шкуру журналиста, так сразу и осознал. Как только взял на себя функцию работника mass media, сразу стал себя иначе вести, не как простой человек. Ты уже не бьешь человеку физию, а разговариваешь с ним как со старым другом, наливаешь ему и шутки шутишь…

— …А наша задача, нисколько не соврав, дать его прямую речь и сказать: «Делайте выводы сами».

Мы же не пишем: Горшков —пидорас конченый, не любит Россию, мизантроп, все делает для того, чтобы извести человечество. А они как? Ну, ради бога, дайте распечатку моего интервью в 98-м году, повесьте его в Интернете, напечатайте в «МК». Но зачем же его резать, зачем же переставлять абзацы, зачем же все «ай-яй-яй», сопли и слезы? Зачем? А потом вся пиар-поддержка, и Кира Прошутинская проводит заседания у себя в прямом эфире, и все заламывают руки, и все говорят — какая сволочь этот Кох. Хинштейн в поддержку Минкина вскакивает и говорит: «Как же можно так не любить Россию!» И это все видят и все смотрят.

— А я помню, мне Минкин показал письмо от читательницы. Говоря при этом: «Как меня любит народ! Видишь, мне письмо прислала какая-то там бабушка. И знаешь, как она ко мне обращается: „Дорогой Миночка!“ Вот это — любовь». Да… Что у нас еще было в 98-м?

— Осенью было мое знаменитое интервью.

— А, то самое! Хорошо оно тогда прозвучало. Ты находился тогда в Нью-Йорке и дал его по телефону.

— Нет. Я ездил непосредственно в радиостудию, куда-то в Нью-Джерси. А вот у тебя какая была реакция? Ты помнишь?

— Помню. Я прочитал твое это интервью знаменитое и подумал: ну вот, все и всех обосрал. А на себя бы посмотрел!

— Ты подумал — вот пидорас.

— Типа того. Кох злой, циничный, бессовестный — ну в таком духе. Не удивительно, что на тебя после этого интервью накинулись.

— Откуда взялся тот пафос обличения меня?

— Знаешь откуда? Кто-то из классиков сказал, что когда говоришь правду без любви, то получается не правда, а злобное обличение. У тебя там действительно стилистически было как бы противопоставление: «Вы мудаки, а я — хороший». Вот это всегда вызывает неприятие. Согласись!

— Не исключаю. Особенно после минкинской редактуры.

Комментарий

Неизбежность необходимости[1] комментировать известную статью Минкина, которая претендует на объективный анализ моего злосчастного интервью, мне уже теперь очевидна… Без этого комментария книга в целом была бы неполной. У читателя возникло бы ощущение некоего авторского малодушия. То ли ему сказать нечего, то ли нет убедительных аргументов, чтобы дезавуировать «убийственные» доводы Минкина. То ли Кох связываться не хочет, что называется, «мараться»… Короче, есть ощущение незаконченности полемики.

Есть, правда, ответ в виде статьи «Альфред Кох: Настала пора объясниться» (см. приложение 1) в «КоммерсантЪ-Daily» от 11 ноября 1998 года, в которой я ответил на основные претензии разгневанной «культурной общественности», но вот минкинский пафос… Вот что с этим пафосом делать-то? Как ни начнешь читать Минкина в «МК» или в «Новой газете», так сразу — пафос. По любому поводу. Засилье порнографии — пафос. Госчиновники жируют — пафос. Опять кто-нибудь провинился перед Минкиным — снова пафос! Способен ли он писать без пафоса? Особенно без обличительного пафоса? Ну, например, с самоиронией? Или писать мужественную «ремарковскую» прозу? Мне кажется, что хемингуэевщинка в большей степени подошла бы его мужественному, чуть заросшему брутальной щетиной простому лицу настоящего мачо. Аскетичный текст, без лишних эпитетов, стоическое, созерцательное отношение к гнилости власти и власти гнилости… Кох бы извертелся бы под презрительным взглядом холодных глаз Минкина-пулеметчика. Ан нет, свалился в обычный для него пафос, заламывание рук, перешел на личности. Слабо… Скажем прямо, если бы не сильный сам по себе материал Коха, то можно было бы сказать, что в этой статье минкинский гений не раскрылся в полную его силу. Одной из задач настоящего текста и является выявление скрытых пружин минкинской гениальности и мощи.

Я позволю себе сразу по ходу минкинского текста давать свои комментарии, то есть воспользуюсь методом самого автора. Так будет нагляднее. Кстати, текст по праву может быть назван минкинским, поскольку его редактура меня полностью изменила как акценты, которые я пытался расставить в интервью, так и, в некоторых случаях, смысл того, что я сказал.

Нуте-с, приступим.

ПРОЩАЙ, УМЫТАЯ РОССИЯ

Признания бывшего вице-премьера

Александр Минкин

В прежнее время, если молодой человек, сделавший хорошую карьеру, начинал плохо себя вести, ему с упреком говорили: «Родина вам дала все, а вы…»[2]

Да, да… Вспоминаю… Так говорила наша завуч в школе, когда мы хулиганили. Я всякий раз пытался подвести какую-нибудь бухгалтерию, какой-то баланс. И я всегда интересовался, что же такого особенного дала мне Родина? Что же она мне дала такого, что мне нельзя перед ее лицом стрелять из рогатки гнутой алюминиевой проволокой по аппетитным попкам старшеклассниц, драться за школой на куче сгоревшего мусора, играть в «трясучку»? И почему, когда идет перечень добрых дел, которые сделала (в минкинско-завучевской терминологии — дала) для меня Родина, то на первом месте идет не теплая Волга с жирными лешами на мелководье, полуденным летним зноем, не весенние, в расцветьях жарков, алтайские горы с мошной южной тайгой на скалистых склонах, не ковыльная степь под Семипалатинском, не бабушка, читающая наизусть выученного еще в церковно-приходской школе, ныне забытого Плещеева, не тетка, поющая немецкие песенки, а вот это занудное — бесплатное образование, здравоохранение и пенсионное обеспечение?

И когда я смотрю на жизнь моей двоюродной сестры, которая врач, и муж ее — врач, и мать ее, моя тетка, тоже врач (а вот отец ее подкачал — он был учителем), то я начинаю понимать, что это не доброе государство мне «дало» бесплатное здравоохранение, а измученный нищенской жизнью участковый терапевт мне дал это, будь оно неладно, бесплатное здравоохранение. Оно бесплатное не потому, что доброе и щедрое государство придумало, как его профинансировать, наступив на горло своим великодержавным амбициям, а бесплатное оно потому, что вырвали кусок изо рта врача и его детей и дали его мне. Жри, говорит, это тебе я, твое любимое государство, так бесплатно здоровье охраняю. Не застрянет ли этот кусок в горле? Не подавлюсь ли я добротой Родины?

И когда я вижу, как одуревший от круглосуточных операций хирург сидит на скамье подсудимых, а сытые и выспавшиеся военные прокуроры требуют для него срок за то, что он забыл поставить шлагбаум на въезде в госпиталь, то я умоляю — если я буду платить за здравоохранение, образование и не попрошу пенсии ни для себя, ни для моих детей, то ты, добрая Родина, не заберешь моего сыночка в армию? Все равно заберешь? Так что же ты для меня сделала, моя Родина? Ты ж предупреди меня, что все это не бесплатно. Что иногда платить за доброту твою придется самой высокой ценой — жизнью детей.

Альфред Кох — бывший вице-премьер России, бывший глава Госкомимущества России, солидный, богатый бизнесмен, президент фирмы «Монтес аури» («Золотые горы»), которая выплачивала Чубайсу и его соратникам сотни тысяч долларов и, возможно, продолжает выплачивать. Кох был нашим правительством. Он был на самом верху. Выше только две должности: премьер и президент.

Типичные журналистские приемы. «Солидный, богатый бизнесмен» в тот момент (сразу после дефолта) имел долгов несколько миллионов долларов и никогда не был не то что президентом, а даже акционером компании «Монтес аури». Был председателем совета директоров. Специалисты знают, что это «две большие разницы». А неспециалисты, как Шура Балаганов, «ориентируются на интонацию». А интонация у Минкина всегда одна и та же. Обличительная, пафосная.

Далее — более. «…И, возможно, продолжает выплачивать». Вот это «возможно» — это малодушие. Ну, право, Александр, ну уж наберитесь мужества и оскорбите же наконец Чубайса по-настоящему. Напишите: Чубайс — взяточник. Все знают, что вы его ненавидите. Ненавидите беспричинно, дикой биологической ненавистью. Такие случаи описаны. Ничего страшного. Вас будут судить. Вы проиграете процесс. Заплатите штраф. Но зато вы хоть дадите наконец выход своей ненависти. А то ж нельзя так. Всю жизнь копить, копить… Придумывать всевозможные «возможно», «якобы», «предположительно»… Надо дать выход своему бессознательному. Иначе можно свихнуться. И мы потеряем блестящего публициста. Он, «возможно», закончит свои дни в Кащенко.

И дальше. Не был я «вашим» правительством. Я был частью правительства. Нужно объяснять разницу между частью и целым? Нет? Прекрасно! Значит, все не так безнадежно. Напомню, что другими частями правительства, помимо прочих, были министр внутренних дел Куликов, министр обороны Сергеев, министр иностранных дел Примаков, директор ФСБ Ковалев, председатель правительства Черномырдин… Такое вот «правительство молодых реформаторов».

Вранье также и то, что выше меня были только премьер и президент. Выше меня были много кто. Например, руководитель администрации президента, первые вице-премьеры, председатели всех федеральных судов, спикеры обеих палат парламента, Генеральный прокурор — это формально, а неформально — еще прибавьте сюда Татьяну Дьяченко, незабвенных Бориса Абрамыча и Владимира Александровича, МИД, ФСБ, МВД, МО и Совбез… Это то, что первое приходит в голову. Так что не стыкуется, г-н Минкин. На бумаге все красиво, а по существу — мимо кассы.

Недавно в Америке вышла в свет книга «Распродажа советской империи», за обещание написать которую Кох два года назад получил 100 тысяч долларов от маленькой швейцарской фирмы. В связи с выходом книги Кох на днях дал интервью русской радиостанции (WMNB) в США. Поскольку он упомянул там меня, мне позвонил из Нью-Йорка Михаил Бузукашвили и предложил послушать запись. Я послушал и сказал: «Думаю, что об этом должны знать в России».

Я не знаю, как обозначать нестыковки, искажения и вполне сознательные смысловые уловки г-на Минкина. Вранье? Слишком сильно для мелкой гадости, которую выдает он. Ложь? Дезинформация? Слишком литературно… О, придумал! Шептунок! Шепотком так, раз — украдкой… И все переглядываются, нос воротят. Запахло. А? Что? Да при чем тут гений пафоса? Да нет, ну что вы! Это случайно вырвалось. Поел что-то…

Вот, например, Я получил гонорар не за «обещание» написать книгу, а за «обязательство» написать книгу. Разница понятна. Намерение Минкина исказить смысл тоже понятно. Цель — яснее не придумаешь. Раз — и воздух испорчен.

Или не шептунок, но перл. Перл, много говорящий об авторе. Вот как бы написал обычный человек? Он бы написал так: я послушал и сказал: «Об этом должны знать в России». Но не таковский Минкин! Минкин пишет: я послушал и сказал: «Думаю, что об этом должны знать в России». Минкин не сомневается, что читателю будет важно увидеть не только результат минкинских мозговых усилий, но и то, что называется «творческой кухней». То есть читатель, безусловно, заинтересуется, думал ли Минкин, прежде чем сделать это эпохальное заявление. И Минкин спешит удовлетворить законное любопытство. Думаю, говорит Минкин, следовательно — существую.

Граждане, у вас есть уникальная возможность увидеть образ мыслей нашего правительства. Увидеть, как они думают и что они думают.

Ну, хорошо, хорошо… Допустим, хотя это очевидная натяжка, из того, что я говорю в интервью, можно сделать вывод о том, что думает правительство. (Господи! Какая ахинея! Что я несу!) Но как из этого можно понять не что, а как оно думает?! Как можно узнать особенности течения биотоков по нейронам? Увидеть их соединение в мириады электрических комбинаций и цепей? И потом, кто это — они? Уринсон? Сысуев? Немцов?

Вот она, поступь гения! Написал: «как они думают, и что они думают», а дальше — ломайте голову, что это значит. Вот я и ломаю. Мне, недоумку, не понять, как из слов одного, отнюдь не самого характерного, члена правительства можно понять не только что думает все правительство в целом, но и выведать, как оно думает. Ну признайтесь же, что Минкин гений. Ну, право, какие еще доказательства нужны? Человек, мощью своего интеллекта постигший величайшую тайну разума, воистину равен богам!

Читая, не забудьте: перед вами не телефонный разговор, кем-то подслушанный. Перед вами — открытое, публичное выступление.

Очень дельное замечание. Разоблачительный пафос нашей неподкупной прессы так часто крутится вокруг замочной скважины, что читатель и вправду может не заметить, что на этот раз — редкий случай: открытое и публичное выступление.

Чубайс много раз говорил о Кохе как о честном человеке и своем единомышленнике. То же самое Чубайс говорит о Гайдаре, а Гайдар — о Чубайсе.

И это правда — они единомышленники. Поэтому, читая, помните: перед вами не уникум, а член команды. И если такие вещи Кох говорит в микрофон, можно представить, что они — Кох, Чубайс, Гайдар и пр. — говорят между собой.

Спешу удовлетворить любопытство Минкина и всех остальных. Ни о чем таком, о чем нужно было бы стесняться говорить публично, я никогда не говорил ни с Чубайсом, ни с Гайдаром. Более того, тема, которую я затронул в нижеприведенном интервью, никогда, ни в каком виде мною с этими двумя людьми не обсуждалась. Кстати, насколько я помню, Гайдар меня даже публично осудил с экрана телевизора за образ моих мыслей, а Чубайс в приватном разговоре назвал мудаком. Это — правда! А домыслы Минкина — всего лишь плод его фантазии и нереализованных желаний. Очень хочется ему разоблачить гайдаровско-чубайсовский заговор против России, а его никак нету. Вот он и мечтает. Со страниц газеты.

И что они думают наедине с собой — тоже легко себе представить. То, что вы прочтете, можно было бы не комментировать. Но, читая, вы не услышите ни усмешек, ни хихиканья, ни той интонации, с которой сверхчеловек говорит о недочеловеках.

Душка Минкин! Ему легко представить, что я думаю наедине с собой… Гений! Но этот солнечный человек и вас всех, мои дорогие читатели, почитает за ровню себе. Он думает, что и вам легко себе представить, что я думаю наедине с собой. Воистину, Моцарт публицистики!

Эй, Минкин! Сыграй на флейте! Не можешь? Да это же просто: нужно зажимать пальцами дырочки, и польется музыка… Что? Все равно — не можешь? Сложно? А почему ты решил, что ты можешь играть на мне? Я — сложнее, чем флейта…

Никогда! Слышите, Минкин, никогда вам не узнать, что я думаю наедине с собой! Господь дал нам каждому индивидуальную душу, и что в ней творится, известно лишь мне и Ему. И больше — никому. Так что, Минкин, это не легко представить, это — невозможно представить. Зарубите это себе на носу.

Про недочеловеков и сверхчеловеков я вообще ничего не понял. По Минкину получается, что существует некий строгий канон, которым нужно пользоваться, когда речь идет о России, ее истории и ее перспективах, когда мы говорим о неоднозначной и отнюдь не только прекрасной и достойной подражания судьбе нашего народа.

Этот канон содержит очень ограниченное количество выразительных средств. Это либо слезливое умиление, либо «гражданственность» кобзоновского типа. Еще есть опостылевший минкинский пафос, да вот, пожалуй, и все. Эта конструкция стоит на странном тезисе — народ должен гордится своей историей. Хочется спросить: и все? И больше он не должен испытывать никаких чувств относительно этого деликатного предмета? Например, сожаление? Или стыд? Раскаяние, смятение, иронию, радость, надежду? Отказано также в сарказме, возмущении, жалости, сочувствии. Только гордость, и больше — ничего… Всякое отступление от этого канона — тягчайшее преступление, святотатство, поругание божества. Всякая усмешка (а она бывает и горькой) — минкины сразу в крик: он нас за быдло считает! Всякое осуждение — окрик: не лезь своими грязными руками.

Возьмем хотя бы близкую, я надеюсь, Минкину тему. Научите меня, Александр, гордиться еврейскими погромами. Ну, право, я настолько духовно неразвит, что я — не умею этого сделать. Или, например, хрущевские экзерсисы на выставке в Манеже про «пидарасов». Судя по нижеприведенному тексту, Минкин к этой теме тоже неравнодушен. Как к этому относиться? С гордостью или с иронией? О, господи! Оставьте, Минкин! Вы настолько немотивированно пристрастны, что уже смешны.

Ну вот и интервью. Наконец, а то я уже устал комментировать нашего пафосника.

— Альфред, какой смысл вы вкладывали в название книги — «Распродажа советской империи»?

— Я — никакого. Это титул, придуманный моим издательством.

— Говорят о том, что приватизация в России носила дикий характер…

— Она везде такой характер носила. Пожалуйста: Чехословакия — там тоже недовольны итогами приватизации. Нигде, ни в одной стране мира результатами приватизации электорат не доволен.

Это действительно так. И ничего удивительного в этом нет. Посудите сами: собственность достается единицам, а хотят миллионы. Взять простейший случай — аукцион. На аукционе много участников, еще больше желающих, но не могущих участвовать. И вот он закончился. Выявлен победитель. Посудите сами, ну кто из проигравших признается, что он проиграл по правилам? Правильно — единицы. Остальные будут говорить: подсудили, взяли взятку, коррупция, у них тут все схвачено.

Вот даже в спорте, где правила абсолютно прозрачные и четкие, всегда проигравший говорит — да, я сегодня не в форме, у меня растяжение, я после травмы, меня засудили… Что уж говорить, когда речь идет о десятках миллионов долларов? Поэтому результатами приватизации недовольны всегда и везде. Удивительно, если было бы наоборот. Просто в нормальных странах государство берет эти результаты под защиту и силой своего авторитета объявляет их неизменными. У нас же государство, формально приняв эти результаты, через прикормленных политиков и прессу постоянно ставит их под сомнение, заставляя владельцев приватизированной собственности нещадно ее эксплуатировать, выкачивая прибыль на офшоры из соображений: а вдруг отнимут?

Утверждаю — политика, в отрыве от экономики, не имеет перспективы. Если, раскладывая политические пасьянсы, власть не замечает, как эти пасьянсы сказываются, например, на инвестиционном процессе, то такая власть своими руками готовит почву для серьезного кризиса.

— А что Россия реально получила от приватизации?

— Россия реально от приватизации получила фондовую инфраструктуру, возможность торговать акциями, возможность привлечения инвестиций через этот инструмент, Россия получила слой частных собственников, Россия получила деньги… э-э-э… порядка 20 миллиардов долларов, и мне кажется, что этого достаточно.

— А что в путях проведения приватизации было, на ваш взгляд, неприемлемым?

— Ну, я бы отказался от ваучеров, если бы не давление со стороны Верховного Совета. (Нам почему-то казалось, что ваучеры — это Чубайс, а не Хасбулатов. — А. М.)

Минкин! Я вас обожаю! Боже мой, какая непосредственность во всем. Вот написал: «нам». Кому «нам»? Написал бы проще — «мне». «Мне почему-то казалось…» Минкину почему-то кажется. Ну и что за беда, что ему кажется? Когда кажется — крестятся. Повторю фразу кого-то из великих: «Невежество еще никогда не являлось аргументом в споре».

Но Минкин написал «нам». Прозрачно намекая на весь русский народ, И вот уже я стою идиотом. Невежество Минкина спряталось за короткую память «обчества». А против «обчества» не попрешь.

А не невежда ли Минкин и иже с ним втолковали в народную память связку «Чубайс — ваучер», превратив этот курьез в устойчивое заблуждение эпохи? И теперь прячется Минкин за дело собственных рук как за крепость! Воистину — слепые ведут слепых[3].

— Часто в прессе появляются названия предприятий, которые якобы были закуплены за очень небольшую часть реальной стоимости, и в связи с этим говорят, что народ просто был ограблен.

— Ну, народ ограблен не был, поскольку ему это не принадлежало. Как можно ограбить того, кому это не принадлежит? А что касается, что по дешевке, пускай приведут конкретные примеры.

— Ну, например, «Норильский никель». Если я не ошибаюсь, его оценили в 170 миллионов долларов, а говорят, он стоит многие миллиарды.

— Ну пускай те, кто говорит, многие миллиарды за него и заплатят. Я бы хотел посмотреть на тех, кто заплатит хоть один миллиард за «Норильский никель», у которого на тот момент, когда мы его продавали, убытки составляли 13 триллионов рублей.

Опять этот «Норильский никель». Уже писано про него, переписано. Береза с Гусем, когда ополчились на «молодых реформаторов», не могли критиковать приватизацию «Юкоса» и «Сибнефти». Вот и пополз по газетам и телевизорам «хрестоматийный» пример с «Норильским никелем».

Ну хоть кто-нибудь, когда берете у меня интервью, приведите другой пример «плохой» приватизации! Умоляю! А то от скуки уже скулы сводит. У Довлатова есть похожий пример, когда он чуть не женился на женщине, которая после первой с ним ночи сказала, что он у нее третий. Все остальные говорили, что второй.

— Высказывается мнение, что в России катастрофа и экономическое будущее призрачно. Как вам кажется?

— Мне тоже так кажется.

— Не видите света в конце туннеля?

— Нет.

Кто, ну кто, положа руку на сердце, осенью 1998 года, сразу после дефолта, мог сказать, что к 2005 году цены на нефть вырастут в пять раз? Что цены на металлы вырастут примерно вдвое? Что в связи с этим бюджет вырастет тоже почти в три раза и будет профицитным? Что по этой же причине будет решена проблема внешнего долга? Кто? Разумеется, Минкин не в счет. Он-то, конечно же, знал об этом. И, безусловно, видел, в отличие от меня, грешного, блестящие перспективы. Которые я, откровенно сказать, и сейчас-то не шибко различаю.

Минкин знал все. Знал, что Путин придет к власти. Что снизит налоги. Что начнется новая чеченская война. Что Бен Ладен нападет на Америку, а Буш на Афганистан и Ирак. Что в связи с этим тема Чечни отойдет на второй план и Россия станет нужна Западу не только как партнер по антитеррористической коалиции, но и как альтернативный арабскому источник углеводородов. Минкин — гений. Но с меня-то что взять? Я оценивал перспективы тогда. И старался быть честным. Что же мне предлагает Минкин? Соврать? И это было бы не цинично?

Ну хорошо. Давайте от обратного. А может ли этот титан мысли рассказать мне сценарий развития России после дефолта без:

1. Нападения Басаева на Дагестан и последующих событий.

2. Атаки на США 11 сентября 2001 года.

3. Роста в разы цен на товары традиционного российского экспорта.

Совершенно очевидно, что ни один из перечисленных пунктов принципиально не предсказуем. Любой разумный человек, строя прогноз перспектив России осенью 1998 года, не мог в своем прогнозе предусмотреть эти события и их последствия. Так в чем же моя вина перед русским народом? Ей-богу, вот седьмой год никак в толк не возьму, чем же я так его обидел? Серьезно, вот, кроме минкинских завываний, по существу?

А упадут цены, тогда как с перспективами, а? И в ценах-то этих какова наша заслуга?

— А как вы прогнозируете экономическое будущее России?

— Сырьевой придаток. Безусловная эмиграция всех людей, которые могут думать, но не умеют работать (в смысле — копать), которые только изобретать умеют. Далее — развал, превращение в десяток маленьких государств.

— И как долго это будет длиться?

— Я думаю, в течение 10—15 лет… Вы понимаете… В течение 70 лет, когда формировалось мировое хозяйство, Россия, вернее Советский Союз, находился как бы вовне, развивался отдельно, по каким-то своим законам. И мировое хозяйство сформировалось без Советского Союза. И оно самодостаточно, там есть достаточные ресурсы, все есть. И сейчас Россия появилась, а она никому не нужна. (Смеется.) В мировом хозяйстве нет для нее места, не нужен ее алюминий, ее нефть. Россия только мешает, она цены обваливает со своим демпингом. Поэтому я думаю, что участь печальна, безусловно.

— Прогнозируете ли приход инвестиций в Россию, будет ли он в той мере, в какой его ожидают?

— Нет, потому что Россия никому не нужна (смеется), не нужна Россия никому (смеется), как вы не поймете!

Сначала про то, что «Россия никому не нужна». Честный Яго, ой, пардон, Минкин выкинул окончание этой фразы. Полностью же она звучала так: «Россия никому не нужна, кроме себя самой». На этом его даже поймали на телевидении, прямо в эфире. Минкину это окончание мешало обличать мое паскудство. По замыслу автора, с этим окончанием я был недостаточной скотиной. Вот он и убрал его.

Что с этим поделаешь? Конечно, кто спорит? Раз мешает — надо убирать. Вообще, убирать надо все, что мешает. Если стоит на дороге — отодвинуть, снести, разломать. Если живой — убить. Если мертвый — закопать, забыть. А как иначе, раз мешает? Тем более — Минкину.

Дальше. Я уже писал, что отсутствие интереса к России и к русским со стороны инвесторов и вообще иностранцев воспринимается здесь, в России, как глубочайшее оскорбление. Согласитесь со мной, что такая реакция на этот, в общем-то, нейтральный факт неадекватна. Ну что здесь такого, что ну никак нельзя снести? Вот просто — ложись и помирай. Дания никому не нужна, кроме датчан, и что? У них произошел от этого массовый психоз? Развалилась национальная ментальность?

Минкин! Возьмите себя в руки. Не произошло никакой катастрофы. Все целы. Обуты, одеты. Сравнительно сыты. Россия нужна только ее народу. Это нормально. Это везде так. По-другому — плохо. По-другому — это агрессия, экспансия, захват, оккупация. Понятно? Ну, умничка. Ну все, все. Успокойся. Все нормально, здесь все — свои. Никто тебя не обидит. Спокойно. Агушеньки, агу. Тшш, тшш… Спи. Все.

И теперь тихо, пока Саша спит. Господа читатели! Если я высказываю гипотезу относительно того, что в среднесрочной перспективе Россию может захлестнуть волна сепаратизма и она развалится на несколько государств, разве из этого следует, что я радуюсь этому возможному сценарию? Ведь не один я так думаю. И вопросы, вопросы… А почему полпреды президента в округах почти сплошь — военные? А финансовый централизм, который провел Кудрин, практически ограбив местные бюджеты, он не приведет к взрыву негодования в духе «Москва жирует на наши деньги, а мы хрен без масла доедаем»? А разгром Совета Федерации и отмена неприкосновенности для губернаторов, это для чего? Ну и Чечня наконец. Ведь ее не было в 1998 году. Тогда был плохой, никуда не годный, «хасавюртовский», но — мир. А другие республики Кавказа? Да уберите дотации из федерального бюджета, и они разбегутся кто куда. А знает ли металлург из Екатеринбурга или нефтяник из Сургута, что на его деньги содержат «хачиков»? И согласны ли они жить с гордыми «детьми гор» в одной стране?

— Но ведь Россия имеет гигантские экономические и людские ресурсы, и работать на российский рынок…

— Какие гигантские ресурсы имеет Россия? Этот миф я хочу развенчать наконец. Нефть? Существенно теплее и дешевле ее добывать в Персидском заливе. Никель в Канаде добывают, алюминий — в Америке, уголь — в Австралии. Лес — в Бразилии. Я не понимаю, чего такого особого в России?

Мировые запасы нефти составляют около 140 миллиардов тонн. Из них на Саудовскую Аравию приходится 30 процентов мировых запасов. А на весь Ближний Восток — около 66 процентов. На Россию приходится примерно 5 процентов мировых запасов нефти.

Да, сегодня мы добываем больше всех нефти. Даже больше, чем Саудовская Аравия. И правильно делаем. Глупо не добывать, когда такие высокие цены. Нельзя же, в самом деле, утверждать, что лучше добывать, когда цены низкие. Но в стратегическом плане мы не представляем серьезной альтернативы Ближнему Востоку. Так, тактические конкуренты, временная замена. Да и себестоимость добычи у нас, в силу географических особенностей, значительно выше.

Такой анализ можно провести практически по всем статьям российского экспорта. И по металлам, и по лесу. В стороне стоит только российский газ. Его запасы у нас — действительно беспрецедентны (25 процентов мировых запасов). Но, именно в силу их исключительности, реформы в Газпроме практически не идут, добыча остановилась на цифре 550—580 миллиардов кубометров в год. На внутреннем рынке мы его продаем ниже себестоимости, внешние рынки постепенно теряем. Дружными усилиями, не ровен час, угробят «национальное достояние» выдающиеся менеджеры нового призыва.

— Но торговать с Россией, с огромной страной, где огромная потребность купить, купить, купить…

— Для того чтобы купить, нужно иметь деньги. Русские ничего заработать не могут, поэтому они купить ничего не могут.

Ну а здесь-то в чем обида? Вы уж, г-н Минкин, определитесь: либо вы рыдаете над несчастной судьбой нищающего и голодающего народа, и тогда не обижайтесь, что я утверждаю ровно это же — что народ ничего не может купить, поскольку у него нет денег1. Либо обижайтесь, но при этом не лейте крокодиловы слезы относительно бедности нации. Или у вас монополия на констатацию бедности?

Кстати, я не знаю, может, вы не в курсе, но для того, чтобы деньги появились, их необходимо заработать. Хотя для вас это, конечно, новость. Вы так привыкли обличать воров и жуликов, что уже забыли о существовании нормального способа добычи денег — путем труда.

Небольшой пример. Как известно, размер рекламного рынка прямо пропорционален покупательной способности населения. Так вот, при населении в 143 миллиона человек Россия имеет объем рекламного рынка на 20 процентов меньше, чем Польша, население которой — 39 миллионов человек. Вот вам и оценка емкости российского потребительского рынка и заинтересованности в нем производителей товаров. Это сейчас, в 2004 году. Не забудьте же, что здесь говорится о 1998годе, после дефолта. Тогда польский рынок был больше нашего в три раза.

— Словом, вы не видите никаких перспектив?

— Я — нет. (Смеется.) Ну, Примаков если видит, пускай работает (смеется), я, как только перестал их видеть, я уволился из правительства. I (Не он уволился, а его уволили. 11 августа 1997 года вице-премьер России Кох вместе с семьей улетел в Америку в отпуск. А 12 августа внезапно — сообщили о его отставке. 14 августа он вернулся на полтора дня, «сдал дела» и улетел обратно в США. Несмотря на очевидный скандал, Чубайс по привычке врал, что эта отставка — «плановая». Кох же хочет нам внушить, что до увольнения был патриотом, энтузиастом, государственником, потом продал «Связьинвест» и с 12 августа вдруг стал пессимистом и уволился. Вот если найдется девушка, которая в это поверит, Коху следует на ней жениться. С такой доверчивой жить ему будет очень удобно. — A.M.)

Позвольте полюбопытствовать, Александр, а вы откуда узнали, что я с семьей уехал в США? Не иначе прослушку читали! Ай-яй-яй. Как не стыдно. Вам мама в детстве не говорила, что подглядывать и подслушивать нехорошо? Как же вы так, а?

Гусинский установил за мной слежку, прослушивал мои телефоны, записывал все адреса и имена людей, с которыми я встречался. Ничего «такого» не получил. И с досады, видимо, все это вывалил в Интернет, в газеты. Наврал половину, именно половину — для правдоподобия. Так зачем же вы все это читали? Это же неприлично. Что, не удержались? Очень интересно? Слюни текут? А что ж вы тогда против порнографии? Она еще интереснее. И текут не только слюни.

Мне кажется, что любовь к прослушкам и любовь к порнографии имеют одну и ту же природу. Одержимому этой манией человеку хочется увидеть, узнать что-то, что большинство людей считают личным, интимным. То, что не принято показывать всем. И от этого еще острее вожделение. Гормоны клокочут, глаз наливается. Жизнь бурлит!

И не надо мне рассказывать про особый журналистский долг. Про необходимость информировать общественность о частной жизни известных людей. Откуда это вдруг она взялась, такая необходимость? Ну хорошо, допустим, общественный деятель должен быть прозрачен насчет своих доходов. Готов согласиться. Я даже согласен, что те, кто судит и сажает, а также те, кого выбирают, должны быть в частной жизни безукоризненны. Но остальные-то при чем?

Вот я был нанятый госчиновник. Никто меня не выбирал. Я никого не судил и не сажал. Не претендовал на роль морального лидера поколения. Никогда и никого не учил жить (да я и сам толком не знаю, как это — правильно жить). Ну почему если один мудак за мной следил и собирал всякую чушь, то второй, который гений, должен сам копаться в ней и еще и приглашать публику это делать?

Критикуйте, как чиновник работает. Что, аргументов не хватает? Тогда заткнитесь! Ах, нет? Взамен придумано: а вот смотрите, как имярек какает! И такой человек был «нашим правительством»? Вот Ленин, например, не какал. Знаем мы все эти штучки. Нельзя по существу опорочить человека — залезают к нему в постель, в семью, к детям.

Я не настолько наивен, чтобы не понимать, что все эти мои пассажи — впустую. Я ведь для чего это все пишу? А вот для чего: Минкин, не боритесь с порнографией. Вы выглядите не очень убедительно с вашей любовью к замочной скважине. Ах, вы сами не подглядывали, вы в газете прочитали? Так не читали бы, отложили в сторону, раз прослушка. Что, слабо?

Вы ведь почему боретесь с порнографией? Потому, что сами не в силах от нее оторваться. Вот и кричите: «Запретите мне ее, а то я уже работать не могу, сил нет!» Заодно и всем остальным нужно запретить, а то ведь можно и через плечо смотреть, и в бинокль. И нудистские пляжи запретить, а то — тянет. Об этих ваших взаимоотношениях с порнографией, как вы выражаетесь, «легко догадаться».

Только не надо приплетать детей. Этот приемчик мы знаем. Вон в Швеции порнография даже в супермаркетах лежит на самом видном месте, а дети растут нормальные. Так что, Минкин, опять вы только о себе любимом. Как обычно.

Подробности же моей отставки вы, мои дорогие читатели, знаете. Я их уже описал в предыдущей главе «Бутылка 16: 1997 год». Еще раз подчеркну: никто меня не выгонял. Атака началась позже. А в тот момент мне говорили красивые слова про большой вклад. Кто? Например, Виктор Степаныч, глава президентской администрации Валентин Юмашев, Татьяна Дьяченко. Не говоря уже о Чубайсе, Немцове, Сысуеве. Да и пресса первое время меня благосклонно оценивала. Врет опять Минкин. Да и как ему не врать, если Гусинский попросил? Или приказал?

И еще. Уверяю вас, Минкин, я ничего никому не хочу внушить. И потом, опять у вас это странное — «нам». Отвечайте наконец за себя. Вы что, народный избранник? Нобелевский лауреат? Признанный классик? Что вы все время «нам», «мы». Нельзя свои домыслы и фантазии, невежество и злонамеренность прятать за это вот лукавое «нам». Не отождествляйте себя с народом. Поверьте, вы сильно от него отличаетесь. Во всяком случае, мне это заметно.

Мне, откровенно говоря, неудобно убеждать публику в собственном патриотизме. На мой взгляд, это некое подобие эксгибиционизма. Правда, сейчас это модно. Но тем не менее. Мне непонятна логика Минкина, который из моей фразы делает вывод, что я перестал быть патриотом. Я не понимаю, почему у Минкина, да и не только у него одного, патриотизм и казенный оптимизм — это синонимы. Почему нельзя быть патриотом и одновременно, например, пессимистом? Любить и жалеть? Любить и говорить то, что думаешь? Или дозволен только щенячий восторг и ничего больше?

Кстати, патриот с государственником — это не одно и то же. Совсем даже не одно и то же. В некотором смысле, это противоположные веши. Но я боюсь, что это слишком сложно для восприятия Минкиным. Поэтому не буду эту мысль развивать.

Про женитьбу я понял: это Минкин так шутит. Барбумбия киргуду. Шутка. Оценка — «два». Не смешно. Честно. Видно — это не его жанр. Как говорится, если у человека нет чувства юмора, то у него должно быть чувство, что у него нет чувства юмора.

Какой же вы несчастный человек, Александр. Убогость какая-то: одна злоба да пафос. Мне вас очень жалко. Это искренне.

— Как, по-вашему, может повернуться экономическая политика российского правительства? Будет ли возврат к старым методам?

— Какое это имеет значение? Как ни верти, все равно это обанкротившаяся страна.

— И вы полагаете, что никакие методы хозяйствования Россию не спасут?

— Я думаю, что бесполезно.

— Могут ли быть реформы в обычном понимании этого слова приемлемы для России?

— Если только Россия откажется от бесконечных разговоров об особой духовности русского народа и особой роли его, то тогда реформы могут появиться. Если же они будут замыкаться на национальном самолюбовании, и искать какого-то особого подхода к себе, и думать, что булки растут на деревьях… Они так собой любуются, они до сих пор восхищаются своим балетом и своей классической литературой XIX века, что они уже не в состоянии ничего нового сделать.

— Но, может быть, у России свой путь?

— В экономике не бывает своего пути. Есть законы.

«…Зато мы делаем ракеты и покорили Енисей, а также в области балета мы впереди планеты всей». Господи, как это надоело! Ну что, шпилька по поводу этой пропагандистской жвачки тоже является оскорблением России? Что, Минкин, вы предлагаете «замкнуться в национальном самолюбовании»? Продолжать думать, что «булки растут на деревьях»? Рассуждать в манере Васисуалия Лоханкина про особую духовность? И тогда экономические законы перестанут работать на одной седьмой части суши?

И вовсе не веет из моего интервью безысходностью. По-моему, я четко объясняю, как преодолеть экономический кризис. Во-первых, признать, что экономическим законам плевать на особую и исключительную духовность того или иного народа. Во-вторых, признать, что никакой особой духовности-то и нет, судя по отношению к детям и инвалидам. В-третьих, определить, что духовностью (если таковая все-таки будет найдена) нужно кичиться во внерабочее время. А на работе — работать как все. Как японцы, вьетнамцы, индусы, англичане.

Пример? Пожалуйста. Во всем мире признали, что монополия есть абсолютное зло. В экономике — особенно. Государственная монополия в экономике — хуже не придумаешь. Нет конкуренции, отрасль загнивает, отсутствие прогресса и т. д. От таких монополий всем плохо. Это — закон! И только у нас в России нам говорят: «Газпром не будет реформирован, и это хорошо». Ну за кого нас держат? Понятно же, что если не сейчас, то потом всем не поздоровится, и Газпрому — тоже. Так чего ждем? Почему не реструктурируем? По-прежнему считаем, что экономические законы нам не указ? У нас свой путь? Скучно, господа…

— Вот приводят польский опыт, китайский опыт… Может ли быть он полезен для России?

— Да, безусловно. Я в позавчерашней «Файнэншл тайме» прочитал статью, что государственные чиновники украли в Китае 25 миллиардов долларов на субсидиях на зерно, вот этот опыт очень бы пригодился в России. Правда, там 25 миллиардов нету. А польский опыт ничего особо позитивного не имеет. Это миф, который распространяет МВФ. Что особенного они сделали? Чем они заявили о себе на мировой арене? Продукт какой-нибудь выдали? Ну живут себе, картошку копают.

Да. Я и сейчас считаю, что этот опыт поучительный. Действительно, вот китайцам МВФ дает кредиты для субсидирования сельского хозяйства. И при этом Китай принимают в ВТО. А от России требуют прекратить скрытое субсидирование через низкие тарифы на электричество и газ, а иначе в ВТО не принимают. А о том, чтобы попросить кредиты у М ВФ на такое субсидирование, — даже не заикайся.

То есть мало того, что китайцам не запрещают субсидирование, а даже в связи с отсутствием у них денег (во что слабо верится, все-таки вторая экономика в мире) выделяют для этого международные кредиты. А нам, нашедшим внутренние источники для субсидирования и не просящим ни у кого для этого денег, — запрещают под страхом неприема в ВТО.

Дальше — больше. Китайцы сами признаются, что этот кредит был просто разворован. Это и подтверждают независимые исследователи. МВФ это также констатирует. Чиновники пойманы. Частично — расстреляны. Кредитование продолжается, как ни в чем не бывало. Россия не украла ни одной копейки международных траншей. Сколько ни пыталась Генпрокуратура под недоуменные взгляды всего мира (мол: зачем это она делает?) доказать, что транши были расхищены, ей этого не удалось. Более того, МВФ сам признает, что никакой кражи не было. Тем не менее кредитование вообще было прекращено.

Это сейчас, в 2004 году, хорошо говорить — ну и подавитесь. Сейчас действительно эти кредиты не особо нужны, хотя перефинансировать внешний долг и не помешало бы. Но тогда, в 1998 году, как такое положение дел не могло не вызвать удивления и желания поучиться у китайцев их опыту взаимодействия с МВФ?

А про Польшу? Я не знаю, чему у поляков учиться в экономике. Делают они обычные, правильные, хорошо всем известные вещи. Не изобретают своего особого пути. И растут. И в единую Европу их принимают. И без визы разрешают по ней ездить.

Может быть, поучиться у поляков национальной консолидации? Научиться не искать врагов внутри нации? Перенять роль церкви в народной жизни? Запретить бюрократии сеять классовую ненависть в угоду своим чиновничьим интересам? Провести необходимые законы о люстрации? Что вы…

Зато у нас Явлинский уже договорился до того, что нужно запретить участвовать в политической жизни не тем, кто семьдесят лет измывался над страной, а тем, кто участвовал в приватизации. Опять особый путь. Коммунисты будут строить капитализм. А капиталисты будут ждать, когда те его построят. И ни в коем случае не вмешиваться. Чушь собачья. Хотя именно эту модель особенно рьяно в последнее время проводит Кремль.

— Если исходить из вашего взгляда на завтрашнее России, то весьма безрадостная картина создается…

— Да, безрадостная. А почему она должна быть радостной? (Смех.)

— Ну просто хотелось, чтобы многострадальный народ…

— Многострадальный народ страдает по собственной вине. Их никто не оккупировал, их никто не покорял, их никто не загонял в тюрьмы. Они сами на себя стучали, сами сажали в тюрьму и сами себя расстреливали. Поэтому этот народ по заслугам пожинает то, что он плодил.

Нас десятилетиями учили, что роль личности в истории ограничена, что личность — это всего лишь выразитель интересов, чаяний и т. д. Нас учили, что народ — истинный творец истории.

Нас также учили, что народ — безусловно, многострадальный.

И я с этими двумя тезисами согласен. Более того, если первый тезис умозрителен и требует некоторого усилия для его усвоения, то в верности второго меня не надо убеждать, я и сам это твердо знаю на тысячах конкретных примеров.

Но вот я делаю простое соединение этих двух очевидных истин. Смотрите: многострадальный народ сам творит свою многострадальную историю. То есть сам творец своих страданий.

Все. Обидел. Несмываемое оскорбление. Нанес. Караул. Кох — русофоб!

Ну опровергните же меня. Ну скажите: нет, народ не творец истории. Историю творят герои, а народ — это быдло, которое будет хавать то пойло, которое дадут ему Ахиллесы, Гераклы, Заратустры и Наполеоны. Вот он и страдает. Видать, так ему на роду написано. Этому народу.

Или наоборот. Народ творит свою историю сам, поэтому он не многострадальный, а такой, каким он и хочет быть.

Нет, вы же не говорите ни того, ни другого.

Вот что я вам скажу. Я прав. И у вас, Минкин, нет аргументов. Вы просто меня ненавидите и поэтому хотите меня выставить злодеем и русофобом. Вы это даже скрыть не можете.

— Вы считаете, что ельцинские реформы полностью потерпели крах или они все-таки скажутся на будущем России? Ведь многое изменилось в России за последние десять лет.

— Да, мы старались изменить. Я думаю, что это лет через 200—300 скажется.

Здесь, я надеюсь, нет никакого оскорбления? Да, мы старались что-то изменить. Несмотря на сопротивление. Что-то удалось, что-то нет. Но если что-то мы и сделали, то это сделали мы. И мы не стесняемся об этом сказать. В этом «мы» нет Минкина. Он все это время резонерствовал, сокрушался несовершенством мироустройства и дежурно ненавидел Гайдара, Чубайса и всех остальных, кто относится к этому «мы», включая меня.

Пусть я окажусь плохим пророком. Пусть то, что мы сделали, пригодится раньше, чем через 200—300 лет. Я понимаю. Нынешний «мейнстрим» состоит в критике всего, что было сделано в девяностые годы. На таком фоне выгоднее смотрится тот «стабилизец», который велят считать народным счастьем, вековым чаянием, сбытием мечт. Не будь такого, нарисованного умелыми пиарщиками задника, нынешние исполнители смотрелись бы бледными тенями. А так: фотограф чуть-чуть присел, вспышечка, черный фон с могилами и скелетами, и вот они, светлые рыцари, гиганты мысли, гении дзюдо.

Ой, да Минкину и нынешние не нравятся. Может, что-нибудь в консерватории поменять?

— А что Россию ожидает в политическом смысле, будет ли возврат к старым методам?

— Я считаю, что политически Россия занимает совершенно идиотскую позицию относительно Югославии. Россия — страна полиэтническая, в которой есть и мусульмане, и православные, и иудеи, и черт в ступе, а они почему-то такую православную позицию заняли, защищают сербов, которые, на мой взгляд, не правы. Я не понимаю, что такое внешняя политика России, для меня это некий набор совершенно не связанных друг с другом заявлений, лишь бы заявить себя как великая держава. Зачем мы поддерживаем Саддама в противовес Соединенным Штатам, прекрасно понимая, что Саддам составит конкуренцию нашей нефти, если его выпустят на рынок? Для меня российская внешняя политика никак не связана с экономикой, и в этом я обвиняю Примакова.

Минкин! Вам нужно взять лист бумаги, разделить его пополам и написать следующее. Первую колонку озаглавить так: «Перечень народов, нелюбовь к которым соответствует образу настоящего патриота России». Вторая же должна называться: «Перечень народов, критическое отношение к которым является оскорблением России».

В первую колонку попадают, например, американцы, евреи, хохлы, возможно — немцы. Если напрячься, то можно припомнить и японцев («макаки»), французов («лягушатники»), всех кавказцев («звери») и азиатов («чурки»).

Во второй колонке — православные братья-сербы (не путать с православными братьями-хохлами, которые в первой колонке) и арабы.

С братьями-сербами получается какая-то ерунда[4]. Их православие не уникально. Есть греки, румыны, болгары, македонцы, черногорцы, белорусы. Их славянство тем более не уникально — поляки, чехи, хорваты, словенцы и т. д. Что ж так трепещет русское сердце при упоминании сербов? Приютили белую эмиграцию? Да полноте, что это вдруг за беляков-то так убиваться? Не заметно раньше было, что сочувствие Белому движению является важной темой национальной ментальности. Да и сбалансировали сербы свою помощь белым все различными Олеко Дундичами, красными палачами не хуже латышей.

Примаковский же феномен арабофильства настолько созвучен почвенническому антисемитизму, что мы даже и не замечаем, что нефтедобывающие арабы, спонсирующие мусульманский фундаментализм, есть самые заклятые враги России.

Короче, запутался я окончательно, но так и не понял: как я в данном случае обидел Россию? Ума не приложу.

— А что может произойти внутри России, могут ли прийти к власти люди, которые исповедуют коммунистические идеи?

— Они уже пришли. По полной программе. Хрестоматийные коммунисты: и Маслюков, и Примаков, и прочие.

— А вы думаете, что Зюганов тот самый коммунист…

— Не надо думать, что Зюганов социал-демократ. Он пытается таким показаться перед Западом. Обычный коммуняка, ничего больше.

Ну умоляю! Ну хоть намекните — где здесь оскорбление? Право слово, теряюсь в догадках. То, что здесь написано, чистейшая правда. Причем абсолютно необидная. Действительно, если многие годы 40 процентов нации голосует за коммунистов, то этот самый коммунизм не есть ли свободный выбор людей? И я убежден, что те, кто выбирает коммунистов или таких «розовых», как Примаков, совершенно не стесняются своего выбора, а напротив, гордятся им. И если я указываю на факт прихода в 1998 году к власти правительства Примакова — Маслюкова и считаю это правительство левым и прокоммунистическим, то укажите мне, Минкин, где здесь непочтительное отношение к России?

— Внутриполитическая ситуация в России — как она, на ваш взгляд, будет развиваться?

— Для того чтобы пришли коммунисты к власти, не надо никакого взрыва-мятежа. Они абсолютно легально придут, как фашисты в тридцать третьем в Германии.

— Если коммунисты придут к власти, чего можно от них ожидать?

— Может быть, будет коммунизм.

— Нет, ну какого коммунизма от них можно ожидать? Коммунистами были и Сталин, и Горбачев…

— Меня любой не устраивает, хоть сталинский, хоть горбачевский.

— Но что может быть в России реально? Могут ли быть тюрьмы, репрессии, что-то похожее на 1937 год?

— Может. Очень много желающих.

Аи! Минкин! По-моему, я что-то не то сказал, а? Я совершил чудовищную мерзость. Я, брызгая слюной от ненависти, злопыхательски предположил совершенно невозможный для России сценарий. Ни в настоящем, ни в будущем. На самом же деле нас ждет, как сказал Его Превосходительство Президент Российской Федерации Владимир Владимирович Путин, «дальнейшее углубление демократии и укрепление институтов гражданского общества». Не так ли? А может быть, это обидно, поскольку «в доме повешенного не говорят о веревке»?

Я прошу вас, Минкин, об одолжении. Сделайте мне приятное. Выступите сейчас публично и скажите: «Репрессии образца 1937 года в России невозможны в принципе, поскольку уже существуют механизмы гражданского контроля, которые ни при каких обстоятельствах не позволят реализоваться этому чудовищному сценарию. Я Минкин, так считаю. А те, кто считает иначе, есть злейшие враги России».

Не потеряете ли вы, Александр, после этого всех своих друзей?

— Все же многие считают и приводят массу доказательств, что какой же Зюганов коммунист?

— Он коммунист хотя бы потому, что называет себя коммунистом. Допустим, есть такой лэйбл, на котором написано «говно». Вот я бы на себя такой лэйбл никогда не повесил. А человек берет лэйбл «коммунист» и на себя вешает. Вот для меня это равновеликие понятия.

Утверждаю, что коммунисты являются злейшими врагами не только России, но и всего человечества. Это они продемонстрировали и в России, и в Китае, и в Кампучии. Они продемонстрировали это в десятках других стран. Все без исключения коммунистические режимы были и есть репрессивные. Не предложено ни одной коммунистической модели, которая имела бы устойчивость вне полицейского аппарата подавления. Сотни миллионов замученных людей по всему миру — это есть результат их деятельности по созданию «нового человека». Коммунисты оставили далеко позади в деле истребления человеческого вида не только нацистов, но и даже такие болезни, как чума, туберкулез, холера. Только психически больной человек, патологически жаждущий человеческих страданий и крови, может гордиться тем, что он принадлежит к коммунистам. Настоящий патриот России должен сторониться их как бешеных собак, не подавать руки, а завидев, переходить на другую сторону улицы.

Я лично так считаю.

— Минкин сказал, что после того, как начался весь этот сыр-бор насчет гонораров, которые, как он считал, были скрытой формой взятки, Чубайс заявлял о том, что какая-то значительная часть от этих денег (90 процентов) была перечислена в фонд. Минкин говорил, что до сих пор это не было сделано.

— Это ложь. Мы готовы показать платежные поручения и чеки.

— Что все перечислено?

— Все. Это просто прямая ложь. (Даже в суде соавторы Коха Чубайс и Бойко не смогли показать платежные документы, подтверждающие, что они выполнили свое обещание «перечислить 95 процентов гонорара на благотворительные цели». Процентов 30—40 они передали в свой фонд (то есть себе же), а на благотворительность — ни цента. — А. М.)

По пунктам.

Первое. Благотворительный взнос мы передали не в свой фонд, а в фонд, где мы не были ни учредителями, ни входили в органы управления. Кстати, этот фонд, «Фонд защиты частной собственности», существует, насколько я знаю, и поныне.

Второе. Минкин является умелым манипулятором. Он написал: «процентов 30—40», давая понять, что он не настаивает на точности своих данных, но говорит лишь, что реальная цифра благотворительного взноса скорее ближе к цифре 40, чем к цифре 95. Это действительно так, поскольку реальный благотворительный платеж составил 60 процентов (или тысяч долларов, в данном случае это одно и то же, так как весь гонорар составил, как известно, 100 тысяч долларов на человека).

Третье. Мы никогда не обещали отдать 95 процентов гонорара на благотворительность, оставив себе только 5 процентов. Мы обещали оставить себе 5 процентов, а остальное пожертвовать на благотворительность. Казалось бы, какая разница? Ответ прост: разница — это подоходный налог (в то время — 35 процентов). Последовательность такая: получаешь гонорар, платишь 35 тысяч подоходного налога, оставляешь себе 5 тысяч (реальный гонорар, который мы и собирались получать), остальное — 60 тысяч — на благотворительность.

Четвертое. «Легко догадаться», что Минкин ошибся, потому, что, «скорее всего», всегда получая зарплату в конверте, никогда, «по-видимому», не платил налогов. Поэтому его удивило, что наши расчеты не совпали. Согласитесь, что другого объяснения нет. Любой человек, получающий легальные гонорары, сразу пересчитывает их без налогов. Вот вы и попались, патриот Минкин! Кричите о любви к России, а про налоги — забыли. Сообщается в порядке информации в налоговую инспекцию по месту жительства гражданина Минкина.

— Насколько велик интерес на Западе к тому, что сейчас происходит в России?

— Интерес очень сдержанный. Не больше, чем к Бразилии. Россия наконец должна расстаться с образом великой державы и занять какое-то место в ряду с Бразилией, Китаем, Индией. Вот если она займет это место и осознает свою роль в мировом хозяйстве, тогда от нее будет толк.

— То есть, значит, смиренно надо признать подлинное место в жизни и идти учиться в школу?

— Конечно! Вместо того чтобы с тремя классами образования пытаться изобретать водородную бомбу.

Про обиду, которую вызывает отсутствие интереса, я уже писал. Однако же я по-прежнему не понимаю, что оскорбительного в сравнении с Индией, Китаем и Бразилией? Динамичные, растущие страны с экономиками, входящими в мировую десятку. Или кто-нибудь сейчас, в 2005 году, будет продолжать настаивать на том, что мы ближе к Голландии, Швейцарии или Великобритании?

Пусть никого не введет в заблуждение наше присутствие в G 8. Мы там, что называется, «Христа ради». Нас туда приняли из уважения прежде всего к Ельцину. Ну и, конечно, из-за страха перед нашей бомбой. Велика ли честь сидеть за столом, за который тебя пригласили из страха? Хотя кому как… Некоторым, наверное, нравится…

А Сахаров, я уверен, пожалел, что бомбу изобрел. Почему-то вспомнился «кадавр, неудовлетворенный желудочно» братьев Стругацких. Смешно, Как там Минкин меня цитирует? «Смеется»? Да уж, смеюсь. До слез.

— На ваш взгляд, как все это произошло, к этому вели какие-то предпосылки?

— Это произошло просто по глупости, которая привела к катастрофе и признанию долга Советского Союза. Это была глупость, 90 миллиардов долларов повесили на очень слабую экономику, и дальнейшая катастрофа — это был просто вопрос времени. Запад обманул Россию, Запад обещал реструктурировать этот долг и не реструктурировал его. Запад обещал экономическую помощь — и не оказал ее, и оставил Россию один на один с этим долгом, который, в общем-то, делала не она. Я думаю, что это элемент специальной стратегии — стратегии ослабления России, стратегии Запада.

Минкин! Покажите этот кусок Проханову, только не говорите ему, кто его написал. Надеюсь, у вас нет сомнений в том, что Проханов патриот? И спросите его, что он думает об авторе этих строк. Убежден, вы не услышите от него слов о том, что автор русофоб.

Однажды я чуть не разругался с Петром Авеным по поводу признания долга бывшего СССР. Он был одним из авторов идеи признания этого долга и, будучи министром внешнеэкономических связей, провел большую работу по юридическому закреплению этого долга за Россией.

Можно сколько угодно спорить о том, нужно ли было признавать долг или нет. Я бы даже шире поставил вопрос. Нужно ли было вот так выходить из «холодной войны»: смотали удочки и ушли из Восточной Европы, признали за собой долг СССР, и все это фактически без какой-либо компенсации?

Сейчас это уже — история. Поменять ничего нельзя. Однако, оглядываясь назад, я считаю, что за такие «подарки» Запад мог бы заплатить России более высокую цену, чем те несколько миллиардов кредитов, которыми нас потом еще долго попрекали.

Что же нужно было взять? Деньги? Вряд ли. В конце концов, это аморально — брать деньги за освобождение оккупированных территорий. Хотя прагматичные европейцы и американцы в нашем положении не погнушались бы, я уверен. Нужно было требовать ускоренного сценария интеграции России в западное общество. Единовременное вступление в ЕС, ВТО и НАТО. Со всеми вытекающими из этого преимуществами в свободе передвижения, торговли, развитии инфрастуктуры, укреплении обороноспособности.

В конце концов, если считать, что Запад победил в «холодной войне» и доказал превосходство своей социальной и экономической модели, так и навязал бы эту модель проигравшей стороне, то есть нам. Тем более что мы и не возражаем против такого навязывания. Так нет, демонтировали коммунизм и бросили на полдороге. Как Веймарскую Германию. Пусть, мол, в темноте ищут свою особую, национальную модель. Вот мы и ищем… И зреет ненависть к Западу. И растет поколение реванша. История учит, что она ничему не учит. В конечном итоге, от такой близорукости проиграть может само западное сообщество.

— Значит, экономические беды России идут от Запада, так получается?

— Экономические беды России — прежде всего от семидесяти лет коммунизма, которые, грубо говоря, испоганили народную душу и народные мозга. В результате получился не русский человек, a homo soveticus, который работать не хочет, но при этом все время рот у него раскрывается, хлеба и зрелищ хочет.

Для начала приведу небольшую цитату из одного из последних интервью Виктора Астафьева.

«… — Прошлый век оказался переломным для России. Деревня, на которой она держалась столетиями, была разрушена в одночасье. В чем вы видите главную причину этого?

— Я думаю, что беда исходила даже не от Гражданской войны, хотя она тоже была для России чудовищным бедствием, а от коллективизации. Народ оказался надсаженным, поруганным, найдутся ли в нем сегодня достаточные силы, физические и нравственные, чтобы подняться с колен, не знаю. Ни царя в голове, ни бога в душе. Народ духовно ослабел настолько, что даденной свободы не выдержал, испугался испытания самостоятельной жизнью. Для многих лучше снова под надзор, но чтобы было «спокойно»…

— Видятся ли вам сегодня какие-то подвижки к лучшему?

— Сейчас такое положение, что я не рискую сказать что-либо. Вижу только, что все человечество деградирует. Ну а мы идем впереди всей планеты. Хоть и говорили нам все время, что мы самая читающая и образованная страна в мире, — неправда это. На уровне обычной школы еще держимся. А в профессиональном образовании находимся на уровне полурабочих-полукрестьян. Не будь у нас дач, с голоду бы подохли. Мы, получается, из деревни ушли, а в город так и не пришли…»

Что, Минкин, Астафьева тоже в русофобы зачислим? Самый что ни на есть русофоб. Так нелицеприятно, да о народе-богоносце! Куда это годится? Это ж ни в какие ворота!

Еще раз повторю мысль, высказанную мною еще в первом томе: в течение семидесяти лет коммунистического строительства в России осуществлялась целенаправленная селекция человеческого вида. Все неординарные, сильные, самостоятельные, волевые люди либо уничтожались, либо были лишены возможности продолжить свой род. Поощрялся конформизм, доносительство, предательство, тупая исполнительность, краснобайство.

Результат — это мы с вами. И делимся мы на две части. Одна часть, к которой отношусь я, осознает, что с нами сделали и каких мутантов мы собой представляем. И пытается найти выход из положения, воспитать в себе те способности, которые с рождения были заложены в наших предках и которые истребили большевики.

Другая же часть, к которой относится Минкин, кричит про свою особую духовность и исключительную замечательность, а всякую критику клеймит как злобное отсутствие патриотизма.

— Насколько Запад понимает, что хаос в России может быть угрозой всему миру?

— Я, откровенно говоря, не понимаю, почему хаос в России может быть угрозой всему миру. Только лишь потому, что у нее есть атомное оружие?

— Вот именно. А разве этого мало?

— Я думаю, для того чтобы отобрать у нас атомное оружие, достаточно парашютно-десантной дивизии. Однажды высадить и забрать все эти ракеты к чертовой матери. Наша армия не в состоянии оказать никакого сопротивления. Чеченская война это показала блестящим образом.

А сколько я должен был назвать дивизий, чтобы мое утверждение смотрелось патриотичнее? Десять? Сто? Я, заметим, отнюдь не утверждаю, что нужно отнять у России атомное оружие. Это корреспондент (американский гражданин) утверждает, что хаос в России может быть угрозой всему миру. А на мой вопрос, связано ли это с атомной бомбой, отвечает: вот именно.

Низкая же оценка боеспособности Российской армии пока никем не опровергнута. Позвольте же мне остаться при своем мнении. Если предположить, что в вопросе о боеспособности Российской армии я занимаю антипатриотическую позицию, а следовательно, патриотами являются бравые российские генералы, то тогда Минкин должен мне побольше рассказать про ту модель патриотизма, адептом которой он является.

И пусть он мне объяснит с патриотических позиций, как в его модель одновременно вписываются тьма-тьмущая генеральских дач в Подмосковье, где каждая сотка стоит несколько десятков тысяч долларов, и побирающиеся по Москве голодные солдаты-срочники. Как патриот, он также должен мне рассказать, повышается ли обороноспособность России по мере расцвета работорговли в армии, когда российские офицеры продают солдат чеченам.

И пусть мне Минкин расскажет, как доблестно воевала иракская армия, выученная в наших академиях и вооруженная нашей техникой. Я уже и не вспоминаю Египет с Сирией во время арабо-израильских войн.

Военные всего мира часто говорят: народ, который не хочет кормить свою армию, очень быстро будет кормить чужую. Красивая фраза. Но у меня есть вопросы. Рассмотрим сугубо гипотетический пример, в котором, чтобы избежать упреков в святотатстве, мы возьмем условных «своих» и условных «чужих». Например, такой: а что, если окажется, что кормление «чужой» армии обходится дешевле, чем кормление своей? То, что в рассматриваемом примере «чужая» оказалась эффективнее, чем «своя», понятно из того, что ее приходится кормить. Что плохого в том, что взамен неэффективной и дорогой «своей» армии народ берет и начинает кормить более дешевую и эффективную «чужую»?

И вообще. Где критерии, по которым можно определить — вот «своя», а вот — «чужая» армии? То, что в «своей» приходится принудительно служить; а в «чужой» нет, вряд ли делает «свою» более привлекательной. И если наличие всеобщей воинской обязанности является единственным отличием «своей» от «чужой», то, может, просто пойти с шапкой по миру, собрать денег, да и нанять кого-нибудь вроде средневековых швейцарских наемников, и пусть они нас обороняют. «Свои» же мальчики останутся целы и невредимы и будут заниматься производительным трудом, а не строительством генеральских и чеченских дач. Не так ли испокон веку делали древние славяне, нанимая варяжскую дружину? И ничего, никто не считал их дураками, а даже наоборот.

— Какова ваша ниша в российской жизни?

— Нету никакой ниши. (Хихикает.)

Здесь-то что не так? Здесь я ведь над собой смеюсь. Это ведь у меня нет ниши[5]. Что ж так переживать? Ох уж мне это доброе минкинское сердце! До всего-то у него есть дело. И даже за меня, грешного, переживает. Прямо первохристианин какой-то.

Интервью закончилось. Мир не рухнул. Стоит и Россия. Но Минкин — не унимается! Дальше опять его текст. Я считаю — шедевр.

Вот единомышленник Чубайса, Гайдара и др. Вот кого назначал Ельцин заведовать Госкомимуществом, точнее, продажей всего имущества России.

Как обычно, у Минкина плохо с логикой. Я, например, из этого текста так и не понял: кем меня назначил Ельцин? Сначала вроде бы понятно — заведовать Госкомимуществом, а потом автор поправился: точнее, говорит, продажей всего имущества России. Чем первая часть фразы неточна, мне непонятно. Да и не заведовал я продажей всего имущества России, поскольку большая часть этого имущества (недра, земля, железные дороги, оборонная промышленность, космическая промышленность, атомная энергетика и еще огромное количество всего) не продавалась. Я заведовал лишь той его частью, которую было принято решение продавать.

В правительстве был человек, который абсолютно не верил, что страна может подняться. И, значит, был там, наверху, для чего-то другого.

Минкин! Где логика? Я уже говорил, что сомнения (как бы так по необиднее высказаться) в блестящих перспективах России у меня возникли в период примаковского премьерства. Причин для этого была масса. Некоторые из них я уже перечислил. Кстати, я и сейчас считаю, что, мягко выражаясь, не все тучи рассеялись. Однако почему из этого делается вывод, что я в период своей работы в правительстве «абсолютно не верил, что страна может подняться»? По-моему, такой вывод — откровенная натяжка. Если угодно, то я верю, что страна может подняться. И много делал и делаю, чтобы она поднялась. Например, вместе со своими партнерами построил всю энергетическую инфраструктуру морского порта в «Усть-Луге». Однако у меня есть подозрения, что оптимистический сценарий — не безусловен.

Странно также выглядит предположение о том, что люди идут в правительство исключительно для того, чтобы «абсолютно верить, что страна поднимется». Как правило, они идут туда «для чего-то другого». Например, для того, чтобы работать. А «гордиться общественным строем» — удел тех нынешних говорунов, которые, боясь делать реальные реформы, пасуют перед лицом их болезненных, но неизбежных социальных последствий.

Перед нами типичный русский холоп (хоть и немец). Будет смотреть, как подыхает лошадь, и пальцем не шевельнет: она же не его — барская, соседская, чужая, зачем ей жить?

Яша, лакей Раневской (Чехов, «Вишневый сад»), когда никто не слышит, говорит старому Фирсу: «Скорей бы ты подох». И тут же просит барыню: «Возьмите меня с собой в Париж! Здесь жить невозможно, одно невежество».

Вот как Минкин все здорово придумал! Какая глубина проникновения в образ типичного русского холопа! Вот так вот они, холопы, и думают? И им нет дела до того, что барская лошадь может умереть? Как интересно. Сроду бы не мог предположить такого.

Я вот всегда считал, что типичный русский холоп (даже если он, например, немец или еврей) выделяет именно господскую лошадь[6], самозабвенно за ней ухаживает, делая смыслом жизни угождение барину. Взамен рассчитывая, что тот, в случае чего, заберет его в Париж.

Однако, как правило, барин плохо замечает рабскую услужливость и верность, воспринимая ее как должное. Барин бросает своего холопа на произвол судьбы сразу, как только тот перестает быть ему нужен. Ну, вот как вас, Минкин, бросил Гусинский.

Ой, извините, я, кажется, ненароком сказал бестактность? Фи, какой мужлан! Конечно же, ничего общего. Безусловно, вас с Гусинским связывала просто настоящая мужская дружба. Как я только мог подумать иначе?

С высокомерным презрением он говорит «они», «русские»… Он не говорит «русише швайн», потому что это неприлично. Но он так думает. Это очевидно.

Он не может думать иначе. Потому что либо «русише шваин», либо Кох —швайн».

Минкин! Опять вы за свое? Нельзя так бахвалиться своей проницательностью. Это «неприлично». Только вдумайтесь, что вы несете: «…Он так думает. Это очевидно. Он не может думать иначе». Минкин! Я так не думаю. Это — очевидно. Уверяю вас, я могу думать иначе. И даже более того — иначе думаю. Также мне очевидно, что более самонадеянного человека, чем вы, я не встречал в своей жизни. Неужели вы думаете, что если вам кажется некий посыл безальтернативным (это ваше неумолимое «либо — либо»), то так оно и есть?

Поверьте, мощь вашего разума не безгранична. Более того, она очень скромна. Даже я вижу границы этой вашей мощи. Что же тогда говорить о по-настоящему умных людях?

Кстати, я продолжаю делать вид, что не замечаю националистических выпадов Минкина. Правильно ли я делаю? Бог его знает… Я давно заметил одну особенность. У части нашей так называемой «интеллигенции» шовинизмом считается только антисемитизм. В отношении же других народов они вполне позволяют себе выпады, которые никогда не позволили бы в отношении евреев. Странно… А я считал, что в этом отношении тоже должны быть все равны. Может, Минкин мне разъяснит, в чем мое заблуждение?

Человек хочет считать себя хорошим и честным. Голубой воришка Альхен воровал и стыдился, чувствовал, что поступает нехорошо, обирая старух в богадельне. Он не идейный.

Будь Альхен таким же идейным, как Альфред Кох, считай он, что старухи — швайн, что они — мусор, что должны подохнуть, тогда чего стыдиться?

Если любишь или хоть уважаешь, обворовать совестно. Но если презираешь, если не считаешь за людей — тогда, как говорится, сам бог велел.

Человек с таким образом мыслей не может не воровать. Особенно если обеспечена безнаказанность, если проделки оформляются в виде постановлений правительства. За мысли нельзя наказывать. Почему же у людей, которым я показывал интервью Коха, возникало желание его наказать? Должно быть, потому, что понимаешь, как он действовал, если он так думает.

Так вот к чему Минкин клонил! Наконец-то! Эта корявая «логика» была нужна для того, чтобы доказать, что я не мог не воровать. Бог мой! Как все оказалось просто…

Минкин, ваши «логические» построения сродни шаманской медитации. Вы без конца повторяете одно и то же в различных комбинациях и, наконец, на сотый раз, вдруг начинаете сами верить в то, что пишете. Ваш метод прост. Сначала вы приписываете человеку мысли, которых он не думает. Потом вы говорите — а раз человек так думает, то он не может не воровать! Правосудие свершилось!

Минкин! Вы напоминаете мне сталинских прокуроров. Это они действовали методом, который наказывал человека путем приписывания ему действий, которых он не совершал.

Так называемым «методом исключения». Или изобретением Вышинского — «объективным вменением». Причем «исключались» иные возможные альтернативы произвольно, «по вкусу», как в том или ином случае требует политический момент.

То, что вы делаете, Минкин, на русском языке называется — расправа. В 1998 году вы прекрасно знали, что вам ничего не грозит. Что толстая мошна Гусинского и его связи в правоохранительных органах и судах обеспечат вам нужный результат любого разбирательства. Что ваши оппоненты (а вы вдоволь поизгалялисъ и надо мной, и над Чубайсом, и над Гайдаром) достаточно порядочные люди, чтобы не проломить вам череп. Вы знали, что они, оболганные и уволенные, не в состоянии достучаться до оккупированных временщиками СМИ и заявить свою позицию.

И вы витийствовали! Вы предлагали «логику», которая на поверку оказывалась белибердой и сплошной натяжкой. Вы собственные комплексы и ненависть пытались перенести на людей, которые с вами даже не знакомы. Вы не удосужились ни разу выяснить их точку зрения, спросить у них, что они думают по всем этим поводам. А ведь именно этого требует журналистская этика, о которой вы так много всегда говорите.

Вы скучны, Минкин! Я иногда почитываю ваши опусы в «МК». Я едва дотягиваю до середины ваших гневных подвалов. Я заранее знаю, что будет дальше, и мне скучно.

Я вас жалею, Минкин! Однажды в 1998 году я встретил вас в лифте. Вы испугались и зажались в угол. Вы думали, что я вас буду бить. Вы так и сказали. А я вам ответил, что маленьких не обижаю.

Зачем обижать тех, кого господь и так обидел. Таких действительно нужно жалеть.

Но скоро возмущение проходит, и начинаешь Коха жалеть. Он, конечно, проживет жизнь сытую, проживет хихикая. Но человеком он вряд ли станет. Разве что чудо.

Последний вопрос интервьюера «Какова ваша ниша?» звучит жутко. О нишах и ареалах обычно говорят в связи с животными. Потому что среда обитания и родина — понятия не тождественные. Коха спрашивают, как животное. Но это вызвано тем, что сам он наговорил. И Кох не задет термином, спокойно отвечает: нету ниши. Не Дом, не Дело — ниша. Крыша, квота, льгота и маржа.

Впрочем, все сказанное Кохом вызывало бы гораздо меньше эмоций, если бы читатель считал его не бывшим вице-премьером России, а тем, кто он есть: обвиняемым по уголовному делу о квартирных махинациях.

Все. Теперь уже точно — конец. Как жить? Дайте яду: Минкин отказал мне в звании человека. Что ж, сколько веревочке ни виться, рано или поздно тяжелая ноша минкинской оценки ляжет на мои слабые плечи.

Итак, я — животное. Спасибо за откровенность. Премного благодарен. Себя же, по-видимому, автор, безусловно, считает венцом творения? Иначе не раздавал бы он таких оценок!

Однако рассмотрим подробнее ту разновидность двуногих приматов, которую представляет собой сам титан. Достойно ли это ответвление великого племени бандерлогов звания венца творения? Анатомически зрелище, безусловно, убогое. Худосочный, с гипертрофированными лицевыми костями, редкой, клочковатой растительностью на лице. И вот это вот — «по образу и подобию божьему»? М-да…

Но, может быть, за этим заскорузлым фасадом кроется великий дух? Мозг Леонардо? Талант Паганини? Сердце матери Терезы? Может, заглянув внутрь этой сокровищницы, мы обнаружим бриллианты интеллекта?

Уж коль Минкин вспомнил Альхена, то я вспомню и другого персонажа Ильфа и Петрова. Кстати, как и Минкин, тоже — литератора. Никифор Ляпис-Трубецкой, бессмертный автор «Гаврилиады», однажды был уличен репортером Персицким в невежестве с помощью энциклопедии Брокгауза и Ефрона. Помните бессмертную прозу Ляписа: «Волны бились о мол и падали вниз стремительным домкратом»? Воспользуюсь и я этим испытанным методом. Итак…

«…НИША (франц. niche), углубление (различного размера и происхождения) на склоне или у подножия возвышенности, берега. Различают: нивационные, эрозионные, карстовые, дефляционные, волноприбойные (или абразионные) и др.

(Большая Советская Энциклопедия).

НИША, 1) архитект., полукруглое или многогранное углубление в стене здания, иногда обрамленное пилястрами или украшенное сверху навесиком и служащее для постановки статуи, бюста или вазы. 2) Фортиф., углубление в бруствере, прикрытое от выстрелов, для хранения снарядов и зарядов.

(Малый энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона.)
НИША ж. ниш м. франц. Полупроем, углубленье в стене, в печи, для статуи, поставца, кровати; впадина, уступ, залом. (Толковый словарь живого великорусского языка В. Даля.)…»

Ну и где здесь про животных? Какая тут связь с ареалом? Забегая вперед, скажу, что, помимо этого, есть еще рыночные ниши, экологические и некоторые другие. Наверное, изредка это слово может быть использовано и в области зоологии. Однако, блистая эрудицией, нельзя утверждать, что как только слышишь слово «ниша», так безошибочно определяешь — речь идет о животных. Иначе получается — как у Ляписа про шакалов. Помните? Которые у него «на Кавказе неядовитые» и «в виде змеи»? Минкин, Минкин! Дремучий вы человек.

Я не собираюсь здесь распинаться в любви к Родине (замечу попутно, что в минкинском тексте это слово написано с маленькой буквы). Как, впрочем, я нигде не собираюсь распинаться в этой любви. Мне кажется, что в любви вообще нельзя распинаться. Это как-то не по-мужски.

Что же касательно квартирного дела, то сообщаю — оно закрыто за отсутствием состава преступления. Кстати, Минкин, вам, как лучшему другу Гусинского, наверное, известно, что обвиняемый — это не преступник. И так как приговора суда нет (как, например, в моем случае) — укорять человека в том, что он был обвиняемый, — неприлично. Хотя, впрочем, что это я. Неприлично, понимаешь! Вас-то это никогда не останавливало.

Год назад «МК» напечатал телефонные разговоры Коха с бизнесменами и чиновниками. Разговор с бывшим первым замом руководителя администрации Президента России, председателем совета директоров РАО «Газпром» и своим соавтором по невышедшей книге о приватизации Александром Казаковым Кох начинает так: «Сань, я педераст». Если Кох имел в виду не свою сексуальную ориентацию, а состояние души, то с этой самооценкой спорить совершенно невозможно.

Когда в конце 1997 года разгорелся хорошо срежиссированный книжный скандал, то один из соавторов, Александр Казаков, был уволен с должности первого заместителя руководителя администрации президента.

Александр Казаков во всей этой книжной истории был святее папы римского: он даже не получал гонорара. Однако его все равно уволили. Ведь нашим оппонентам нужен был лишь повод, чтобы убрать члена нашей команды. Была поднята истерия. В ней участвовала вся подконтрольная Гусинскому и Березовскому пресса, включая Минкина. Результат — казаковский инфаркт, больница, операция.

Я старался почаще навещать своего товарища в больнице. Однажды, пообещав ему приехать, я не смог этого сделать. Я позвонил ему и сказал: «Сань, я пидарас! Я тебя обманул и т. д.». Нормальный разговор двух мужиков. Однако меня подслушивали. Извратили, оболгали, вывалили эту прослушку в прессу, насмеивались.

И вот Минкин тоже юродствует над этой фразой. Ну да, Минкин же сам разговаривает исключительно в рифму, пушкинской строфой…

Финиш. Мне надоело копаться в минкинской блевотине. Да и кончился этот его опус наконец. Все. Ура.

P.S. Минкин свою статью почему-то назвал «Прощай, умытая Россия». Я не могу понять, зачем он переделал Лермонтова? Что он хотел сказать, заменив «немытая» на «умытая»? Я слышал разные версии. Например, такую: будто бы Минкин намекает, что Кох «умыл» Россию, вот она и «умытая». И прочие версии под стать этой. Короче — ерунда какая-то. А может, в этот раз опять — обычное минкинское невежество?

Тем не менее. Не могу удержаться и процитирую бессмертные строчки моего любимого Лермонтова. Они актуальны, как никогда:

Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ.
И вы, мундиры голубые.
И ты, им преданный народ.

Быть может, за стеной Кавказа
Сокроюсь от твоих пашей.
От их всевидящего глаза,
От их всеслышаших ушей.

Ох, где та стена, за которой можно спрятаться от всех этих подслушиваний, подглядываний, подозрений…

— В том интервью очень важна была интонация! Насколько я припоминаю, она была такая; «У вас там все обвалилось, все кончено — а мы, немцы, успели срубить вашего бабла и неплохо себя чувствуем в Нью-Йорке». Похоже, так это и прозвучало… Как тебе такой отзыв?

— То есть они хотели от меня еще и любви…

— Почему же народу не хотеть любви от писателя?

— Правду можно говорить только по отношению к тому, кого ты любишь? А всем остальным надо врать?

— Я тебе цитировал кого-то из великих, чтобы попытаться понять, почему тебя невзлюбили.

— Понимаю… А не является ли высшим проявлением любви говорение правды объекту любви? А, дядя?

— Ну не знаю, я не готов дать ответ. Наверно, нет.

— Ну понятно. Тот, кто любит Россию, должен все время врать про нее.

— Или молчать. Бывают же разные ситуации.

— Ты пришел на интервью, идет прямой эфир, ты заранее никаких вопросов не согласовывал. Тебя начинают спрашивать: какие перспективы вы видите в России? Как вы считаете, великий могучий русский народ с выдающейся русской культурой, с величайшей историей, самый лучший народ в мире — вот он как дальше будет развиваться? Все также бурно-поступательно и замечательно? Или как? И что отвечать, исходя из тезиса о любви?

— Давай я тебе отвечу вопросом на вопрос. Допустим, тебя пригласят на дискуссию про негров. Ты что будешь им рассказывать — все, что ты думаешь о неграх?

— Ну, в общем, да.

— Что — да?

— Буду говорить то, что я думаю про негров.

— Не ври.

— Почему — не ври? Почему ты считаешь, что у меня специальная особая жажда правды только по отношению к русским? Нет. Я и про негров буду говорить то, что я думаю.

— А если бы был расистом и считал, что вообще все негры тупые, — было бы корректно в этом признаваться?

— Во-первых, я такого о неграх не думаю.

— Хрен с ними, с неграми. Я это все к тому, что ты недобро беседовал с русским народом в Америке.

— Я не с русским народом беседовал, а с неким грузином, который проживает в Америке, — с американским гражданином. Это раз. Второе — что касается негров. Эти самые негры не очень-то сильно говорят о том, что они самые великие, что у них самая лучшая культура, что они специально особо духовные, у них специальное предназначение в отличие от всех других народов.

— Есть. Негры, которые живут во Франции, говорят, что они — подсознание Европы.

— Ха-ха! Вот если на эту тему зайдет дискуссия с неграми, ты будешь политкорректен или ты скажешь все, что о них думаешь, про их подсознание, про то, что им должно все прощаться? Что их прадеды были рабами и поэтому белые теперь по гроб жизни им должны? Или все-таки скажешь: идите-ка вы на хер, дорогие товарищи! Бери кайло и иди яму копать. А?

— Мне тяжело про негров рассказывать, потому что у меня к ним особое отношение.

— Если бы, допустим, я вел дискуссию с неким представителем русского народа — а я еще раз подчеркну, что не вел такой дискуссии, — который бы в этой дискуссии говорил: да нет, ну что ж, ну русские и русские, в общем-то, народ как народ, тяжелая такая непростая история, довольно много трагедий, скорее такая беспросветная, очень тяжелая жизнь у народа была, они в принципе с неграми вместе свободными-то стали, недавно совсем, долго потом еще не могли понять, чего с этой свободой делать, устроили какую-то поножовщину. Культура — да, есть, конечно, выдающийся элемент, вот, например, музыка — Рахманинов, Стравинский, Шостакович, Прокофьев. Литература.

— Насвисти что-нибудь из Прокофьева.

— Не, ну я не помню. Из «Ромео и Джульетты» можно насвистеть. Из «Александра Невского». «Петя и волк».

— «Петя» не считается.

— Не, ну не считается, так не считается. Я ж не претендую. Хотя считается, что это мирового уровня вещи до сих пор. Шостакович (Кох пытается напеть Ленинградскую симфонию). Ну Рахманинова, веришь, что я могу насвистеть? (Свистит.)

— А! Ну да! Ты же ходил у нас в музыкальную школу!

— Но вернемся к представителю русского народа. Так вот, наверное, я бы с ним посидел так, погоревал, бутылочку бы выпил. Мы бы посокрушались, пообсуждали бы наверно, что все не так беспросветно, шансы есть. Но если я перед этим в течение многих лет подряд слышу исключительно заливистые разговоры, особенно от Минкина, какой зае…ательский народ! Ну просто лучший в мире! Нету, блин, ни одного пятнышка, все прекрасно! Величайшая культура, огромное трудолюбие! Мудрость вековечная — ну просто тушите свет! И только плохие паразиты, правители подлые мешают еще ярче блистать светлому образу народа… Блядь, ну как с этим не пополемизировать? Ну сами себя сажали, ну сами себя расстреливали. Ну вот понимаешь? Вот если ты в дискуссию входишь, то ведь все зависит от контекста дискуссии, согласен?

— Я однажды вел престранную дискуссию с неграми… Это было очень смешно. Как-то в Нью-Йорке на Таймс-сквер я увидел кучу негров, которые собрали вокруг себя толпу и что-то орали в мегафоны. Я подошел послушать. Смысл выступления был такой. Настоящие евреи — это негры, а вот те, которые сейчас считаются евреями, они просто примазались. И как самозванцы должны отдать настоящим евреям, то есть неграм, все бабки и освободить всю занятую недвижимость. По негритянской версии, сам Христос был негр, и все апостолы тоже негры или на худой конец мулаты. В доказательство чего они мне предъявили, ты будешь смеяться, альбом ленинградского издательства «Аврора» с репродукциями древних икон, на которых все персонажи — темно-коричневые. И еще они мне говорят: «А ты думаешь, что ты, блядь, белый?» Я говорю — ну, в принципе да. Тогда они берут лист белой бумаги, прислоняют мне к руке и говорят: «Старик, вот это — белый цвет, а у тебя рука-то, в общем, далеко не белая. Ты фактически тоже цветной». Эта концепция, которую я услышал от негров, — она меня восхитила. Такое гнать! Молодцы просто…

— Я считаю, что у великого русского народа что-то похожее происходит…

— Ну, русские хотя бы не говорят, что Христос — из москалей.

— Да. Но у русских есть другое. В массовом сознании русские победили татар. А на самом деле они ассимилировались друг в друга. Вот огромное количество таких мифов. «Мы выиграли Бородинскую битву». С какого, извиняюсь, вы решили, что выиграли ее?

— А кто, по-твоему, выиграл Бородинскую битву?

— Французы.

— Гм… Ведь недаром Москва, спаленная пожаром…

— Это когда они выиграли, то потом ее и взяли. А потом, когда проиграли, тогда и Москву сдали.

— По версии младшего Гумилева, татары были просто военные наемники на службе русских князей.

— Это позже. А не в момент завоевания. В свою очередь, русские князья были марионетками у татарского хана. И ходили покупать ярлык на правление, если ты помнишь. И в феодальной лестнице участвовали, когда хан по ним взбирался на трон. Это же тоже было. Или Гумилев это тоже отрицал?

— Не помню. Надо поднять материалы.

— Я думаю, что не отрицал. И Александр Невский, кстати, умер по дороге в Орду. Ехал на поклон к великому хану.

— Вот почему это интервью было встречено в штыки… Я сам помню, как оно мне не понравилось — ни хера себе, оборзел. В отличие от Лермонтова, которого ты цитировал, — «немытая Россия»…

— Не я. Это Минкин.

— Вы с Минкиным, короче. Лермонтов воевал против чеченцев в рамках антитеррористической операции. Находясь на передовой, он во первых строках сказал: «Люблю Россию я, но странною любовью…» Критике подвергал, но первое слово было — «люблю». Заметь!

— Да .

— А тебе кто мешал в Чечне воевать? Ты бы тоже мог как поручик Лермонтов…

— В 98-м году не было войны в Чечне.

— Там было перемирие как раз?

— Да .

— Ну, я тебя не отправляю на войну, я так просто тебе объясняю ситуацию, как это выглядело в глазах русских. К тому же ты находился под следствием, если я не ошибаюсь?

— Да .

— Под следствием! То есть картина была такая: наворовал на родине и сбежал в Штаты, скрылся там от правосудия, и, уже как иностранец, как эмигрант, ты обратился к русским: а вот вы-то и пидорасы. О как! И еще, если помнишь, в изложении Минкина ты там еще отвратительно хихикал. Помнишь?

— Да. Ха-ха!

— Отвратительно хихикал и, похоже, вообще был пьяный. Такая складывалась картина.

— А ты что, слушал это?

— Нет, я читал. Где хихиканье отвратительное и тон такой, что человек вмазал и потерял стыд. Там не было академичности типа: «Вместе с тем хотелось бы также отметить…» Заметь, какая после твоего интервью была работа проведена по развитию русского национального самосознания и свободы слова и печати. Заметь! Теперь все то же самое хавается без вопросов.

— Да. Потом люди будут диссертации защищать о роли моего интервью в развитии русского менталитета. А ведь действительно, сейчас это общее место, — то, что я говорил тогда. Кстати! Со мной в конце 98-го года случилось еще одно интересное событие. Тоже связанное с Нью-Йорком.

Комментарий

ЕЩЕ ПОЛХОДКИ

В дополнение к моему турецкому приключению образца 1996 года у меня еще имеется опыт «взаимодействия» и с американскими силовиками. Этот случай под стать случаю с Пал Палычем Бородиным, но, к счастью, не с такими печальными последствиями, как у него. Опыт забавный, и я спешу поделиться с моими читателями. В конце концов, что такое книга? Это способ рассказать другим людям о некотором интересном событии, которое случилось с автором и которое, по его мнению, редко с кем случается. И, соответственно, о том, какие выводы он сделал из этого события. Как говорится, «его пример — другим наука».

В самом конце 98-го года я поехал в Штаты, чтобы там отпраздновать Новый год. Меня давно звали друзья, и мне показалось, что это прикольно — встретить Новый год на пересечении Седьмой авеню с Бродвеем. Там в 12 ночи опускается откуда-то с небес большой сверкающий шар, и все высыпают на улицу, считают секунды, потом акт братания и по кабакам — отмечать. Жена у меня уехала в Нью-Йорк на неделю раньше, а я вылетел где-то под самое католическое Рождество.

Полет в Нью-Йорк является довольно утомительным мероприятием. Вылетаешь ты из Москвы в первой половине дня, летишь часов десять, из которых восемь съедается разницей во времени (так называемый «jet lag»), и прилетаешь в Нью-Йорк по местному времени лишь на два часа позже, чем ты вылетел из Москвы. Потом еще нужно проходить паспортный контроль, ждать багаж, потом ехать до Манхэттена минут сорок на такси. Короче, до места дислокации ты добираешься часам к семи вечера, когда в Москве уже три часа ночи.

Спать ложиться в это время глупо, поскольку проснешься очень рано, и, для того чтобы вписаться в местное время, тебе нужно терпеть часов хотя бы до десяти-одиннадцати. Все эти три часа тебя колбасит не по-детски, но делать нечего, приходится терпеть. Ты ходишь как сомнамбула по Нью-Йорку, глаза таращишь. В этом состоянии лучше всего пойти в « Русский самовар» к Роме Каплану и тяпнуть рюмку-другую водки на хрене, съесть холодец, послушать музыку и поболтать с Ромой о всех московско-нью-йорских знакомых, о международном положении, о литературе и о том, какие все пидорасы.

Однако народная смекалка изобрела хитрый способ облегчить страдания jet lag. Способ прост — нужно еще в самолете крепко выпить в самом начале, а в день полета встать рано утром, часиков в шесть. Таким макаром, после плотного аэрофлотовского обеда с водочкой (упаси бог лететь «Дельтой»: сиденья там неудобные, стюардессы старые и глупые, жратва — отвратительная) ты аккуратненько засыпаешь часа на три-четыре и к прилету в Нью-Йорк просыпаешься огурчиком, готовым выдержать необходимые часы до местных одиннадцати.

Так же, в описываемом случае, поступил и я — завсегдатай рейса Москва — Нью-Йорк. К этому времени я уже летал по этому маршруту раз тридцать, и все мои действия были доведены до автоматизма. Я летел первым классом. Как только мы взлетели, то начали разносить блины с черной икрой. К блинам полагалась водка. Потом понесли салаты и закуски, обязательный в Аэрофлоте супчик (борщ, солянка или харчо), под него опять беленькой, потом горячее (здесь полагается бутылочка красного бордо), потом сыры (опять бордо), десерты и коньяк. Настроение было отличное, я почитал газетки и заснул, благо что ночью специально спал всего четыре часа. Впереди, казалось мне, меня ждали Нью-Йорк, жена и Новый год. Но коварная судьба подготовила мне совсем другой сценарий. Как говорится, если хочешь рассмешить Бога, то расскажи ему о своих планах.

Приземлились. Пошли на паспортный контроль. Паспортный контроль в нью-йоркском аэропорту имени Джона Фицджеральда Кеннеди (или, как они говорят, — JFK) организован значительно удобнее, чем у нас в Шереметьеве. Нет этой толкотни, очередь организована специальными перилами, пограничников, или, как у них это называется, иммиграционных офицеров, значительно больше, чем в Москве, и, соответственно, пропускная способность паспортного контроля значительно выше. Кстати, я нигде в мире, даже в «третьих странах», не встречал такой ужасной толкотни, давки и очередей на погранконтроле, как у нас в России.

Сейчас, правда, в Шереметьеве на вылете такие перила поставили, а вот на прилете — нет. Меня это бесит ужасно. Вот я свеженький приехал в аэропорт, прохожу регистрацию, паспортный контроль, пошлялся по магазинам в «duty free» зоне и пошел в самолет. Красота! Но! Вот я уставший и злой прилетел в Москву откуда-нибудь издалека. Хочется сразу в машину и домой. Ан нет! Стой, сука, в огромной толпе таких же, как ты, уставших, пахнущих перегаром людей и жди, когда тебя впустят в страну, гражданином которой ты являешься. Меня всегда мучает вопрос: а какие у погранцов есть альтернативы? Что, не пустить? Как они себе это представляют? Никак! Зачем же тогда людей мучить? Ах, органы должны знать, в стране ты или нет. Но так это же их, органов, проблема, а не моя. Меня, например, не интересует вообще, где находятся эти самые органы. И если бы даже интересовало, то я бы не стал их держать взаперти вплоть до установления. Почему же меня держат? Почему они свое любопытство удовлетворяют за мой счет? Но это все, конечно, в пользу бедных, я понимаю. Наши органы никогда не интересовались проблемой неудобств, которые они создают гражданам своими действиями по их охране. Я все время забываю, что это все для нашего же блага…

Но вернемся к Нью-Йорку. Итак, наступает моя очередь, я подхожу к будочке, в которой сидит негр в форме, протягиваю ему свой паспорт и стою, жду. Он что-то там нажимает у себя в компьютере, пропускает мой паспорт через сканер, еще что-то нажимает, потом долго смотрит в мой паспорт, потом откладывает его в сторону и делает такое лицо, какое обычно люди делают, когда они думают. Процесс дается ему непросто (и т0 с непривычки тяжело), я невольно проникаюсь к нему сочувствием и даже (о чудеса моего добросердечия) некоторым уважением за этот самоотверженный поступок. Но мое сочувствие и уважение быстро проходит, поскольку через несколько минут выражение его лица меняется на обычное. Сложив мои документы в специальную папочку, он говорит мне, что мне следует пройти в специальное помещение для более детальной беседы со мной.

Я пока не кипешую, поскольку такое иногда случается: случайным образом из всего потока приезжающих они выбирают людей и в специально отгороженном стеклянными перегородками помещении ведут с ними беседы о целях визита, надолго ли приехали и т. д. Со мной тоже это несколько раз было, процедура дурацкая и отнимает минут десять-пятнадцать лишних.

Я сажусь на специальный диванчик в этой комнате и жду, когда меня пригласят к стойке и какой-нибудь клерк поговорит со мной. Но меня не зовут и не зовут. Проходит тридцать минут. Уже все латиносы, которых также, как и меня, отвели за перегородочку, прошли, а до меня и дела нет. Наконец какая-то толстая иммиграционная негритянка взяла мой пакетик документов и, мельком посмотрев на них, унесла их куда-то вглубь, за двери, к начальству. Я уже насторожился. Это начинало сильно отличаться от обычного сценария.

Я сидел один в стеклянной комнате. У меня не было никаких документов. Фактически меня в этот момент не существовало. По документам — я выехал из России. Но, по ним же, я не въехал в США. При этом сами мои документы находились в руках чиновника, имени которого я даже не знаю. Если кому-нибудь пришла бы в голову мысль меня украсть, то это можно было бы легко сделать, поскольку некому было бы расследовать мое исчезновение. В одиночестве я просидел еще полчаса. Никогда больше я не испытывал свою оторванность от мира так остро, как в этот момент. Я даже не мог никуда позвонить, поскольку у меня не было американского мобильного телефона, он был у жены, а европейские в Америке не работают: другая система.

Периодически в дверях моей комнаты появлялся огромный негр в форме и с пистолетом, внимательно на меня смотрел, а когда я пытался задать ему какой-то вопрос, то он сразу же орал: «Shut up!» Процесс кричания на меня доставлял ему такое удовольствие, что я даже специально начал задавать ему вопросы, чтобы ему угодить. Реакция всегда была благодарная — всякий раз он кричал по-новому. То басом, порыкивая, то фальцетом, несколько истерично, то орал визгливым сопрано. Так провинциальные певцы, «балуя» голосом, обычно поют американский гимн перед началом футбольных или бейсбольных матчей. То, что он так себя вел со мной, окончательно означало, что происходит нечто экстраординарное. Экстраординарность мне всегда не нравилась. В конце 1998 года — особенно. Ничего хорошего она не предвещала. Крик американского охранника на меня — это, безусловно, плохой знак, поскольку американцы, в массе своей, довольно простодушный и гостеприимный народ.

Наконец из недр офиса вернулась стопудовая девушка с кокетливым револьверчиком на боку. Она пальцем подозвала меня, окинула с ног до головы и спросила: «Вы уверены, что хорошо знаете английский? Я спрашиваю вас об этом, потому что от ответов на заданные вам сейчас вопросы зависит ваше дальнейшее будущее!» Я, естественно, струхнул и сказал, что мой английский недостаточен для принятия судьбоносных решений. Она еще сильнее напряглась и сказала, что тогда мне придется еще подождать, пока они не найдут переводчика. Я сел на ставший уже родным диванчик, и надо мной снова навис порядком надоевший крикун. Он гремел наручниками, поправлял волыну, бил дубинкой об свою ладонь и орал, орал, орал…

Десять часов полета, сдвижка во времени, похмелье и нервотрепка сделали свое дело — я начал засыпать. И еще мне захотелось в туалет. Я посмотрел на кривляющегося «мистер офисэр» и сказал ему, что хочу поссать. Он неожиданно замолк. На его лице отразилась борьба. Видно было, что он с удовольствием запретил бы мне это безобразие, но, с другой стороны, он вдруг понял, что последствия этого запрета могут быть непредсказуемыми. Например, я обоссусь. Или чего-нибудь хуже. И что? Ему же рядом со мной стоять! Нехотя он отвел меня в туалет и охранял меня все время, пока я справлял нужду. Потом я захотел пить, и он бегал мне за водой. Короче, в течение следующего получаса весь его образ грозного служаки пропал, что его ужасно раздражало.

Наконец пришла толстомясая и с ней еще человека три старших офицеров. Все — черные. Сзади, за их могучими спинами, скрывался маленький, уставший и несколько напуганный человек брайтонского вида. Мне его представили как переводчика. Старший из офицеров спросил меня: «Где вы получили американскую визу?» Я посмотрел на брайтонца. Тот прошептал: «Только не ври!» Я ответил, что визу получил в американском посольстве в Москве. Переводчик посмотрел на меня с восторгом, будто я совершил какой-то отчаянной смелости поступок. Офицер пронзил меня сверлящим взглядом (видимо, он его специально тренировал перед зеркалом, поскольку лицо у него в этот момент было максимально зверским) и спросил: «Какова цель вашего визита?» В его представлении, по-видимому, это был вопрос на засыпку. Предупреждая мой взгляд, переводчик опять взмолился: «Только не ври!» Я сказал, что приехал отметить Новый год и что моя жена уже в Нью-Йорке и ждет меня.

В рядах иммиграционных чиновников случилось замешательство. Похоже, вопросы были исчерпаны, но что делать со мной дальше, они не знали. Меня повели в другой кабинет. Там долго что-то опять искали по компьютеру. Наконец мне сказали: «Почему вы незаконно получили право на въезд в Соединенные Штаты?» Я был готов к чему угодно, только не к этому вопросу. Я посмотрел на переводчика. Тот спрятал глаза и сказал по-русски: «Почему ты незаконно получил американскую визу?»

Я понял, что затевается какая-то серьезная поганка, и сказал моему толмачу: «Переведи. Только точно. Я буду внимательно следить. Скажи им следующее: как же можно мою визу считать незаконной, если я именно по ней въезжал в США уже больше десятка раз. В том числе и в Нью-Йорк, и именно через ваш иммиграционный пост». Ответ был верхом логики и последовательности: «Ваша виза незаконна, и мы ее аннулируем!» — «Подождите! — сказал я. — Могу ли я узнать причины такого решения? Я не преступник, не нахожусь под судом. В чем дело? Если бы вы меня спросили, то я бы ответил вам, что да, в России я прохожу по уголовному делу, но до суда дело еще не дошло и вряд ли дойдет, и по любым законам я считаюсь ни в чем не виновным человеком! Но вы даже не спрашиваете меня об этом. Вы мне говорите полную чушь о том, что моя виза незаконна!» Повисла пауза… Первым нервы не выдержали у крикуна-ревуна. Он подскочил ко мне и, брызгая слюной, заорал прямо в лицо: «Shut up!»

Тут подключилась моя «худышка». Сонным голосом она сообщила мне, что в моих словах есть логика и что у меня есть право защищать себя в суде города Нью-Йорка. Если я выбираю этот путь, то меня сейчас отвезут в городскую тюрьму, завтра мне дадут адвоката, оплаченного американским правительством, и я в течение нескольких недель смогу изложить свои аргументы в суде. Если же я не согласен доказывать свою правоту в суде, значит, правы они и мою визу аннулируют, а меня ближайшим самолетом отправят в Россию или в страну, куда я захочу и куда у меня есть виза.

Я спросил: «Могу ли я позвонить жене?» Ответ был короток: «Нет!» Я задумался… Перспектива оказаться в американской тюрьме на Новый год мне показалась не очень заманчивой. В моем паспорте стояли еще швейцарская и шенгенская визы. Я спросил: «Улетел ли самолет на Москву?» Получив подтверждение, я попросил сделать мне билет на любой ближайший рейс в Европу. Дело было поручено крикуну. Униженный, взяв мою кредитку, он ушел покупать билет. Он вернулся быстро и с видимым отвращением протянул мне билет на Цюрих. Посадка была через полчаса.

Старший офицер с уважением посмотрел на меня. Его, видимо, растрогала моя конструктивность. Он поставил на мою визу жирный штамп «Cancelled» и сказал, что я поступил правильно, признав незаконность полученной мною визы. Я было кинулся доказывать, что ничего подобного я не признавал, что я просто не хочу сидеть в тюрьме, но он только махнул на меня рукой и скрылся в недрах офиса…

Меня сфотографировали анфас-профиль, взяли отпечатки пальцев и вызвали специального охранника, чтобы проводить до самого самолета. Охранник оказался пожилым белым человеком. Крикун был окончательно унижен — он не смог конвоировать меня на глазах у всего честного народа. Когда мы вышли в «duty free» зону, я сказал охраннику: «Позвольте мне позвонить жене. Она нервничает и ждет меня. Зачем ей мучиться еще восемь часов, пока я долечу до Цюриха?» Охранник, не задумываясь, разрешил. Тогда я уже обнаглел окончательно и сказал, что у меня нет монетки. Он обменял мне доллар на два квортера. Нажив пятьдесят центов, он еще больше подобрел и повел к телефону-автомату. Я набрал номер жены и объяснил ей, что со мной произошло.

Жена прореагировала на мой звонок стоически. Она в принципе умеет собраться в трудную минуту. Спокойным ровным голосом сказала, что, в общем, так и поняла мое отсутствие. Жалко, конечно, что придется Новый год праздновать поврозь, но ничего страшного, только ты не нервничай. Жена имеет на меня магическое воздействие. Вот стоило поговорить, и полегчало. Мне вдруг стало ее жалко. Сидит одна в Нью-Йорке. Ждет мужа, а он, как мудак, под конвоем отправляется в Швейцарию. Ведь это была моя идея встречать Новый год в Нью-Йорке. Вечно ей от меня какие-то неприятности. Я не хочу распинаться здесь, да и вообще, относительно моих чувств к жене, но в этот момент я испытал острое, теплое, пронзительное ощущение нежности к ней. Все-таки немцы — сентиментальный народ…

Я сел в «Boing 747», на второй этаж, в первый класс. Заказал себе водки, пожрал и отрубился. Проведя в общей сложности восемнадцать часов в воздухе и четыре в JFK, я очутился в Цюрихе. До рейса на Москву оставалось еще три часа. Я бесцельно бродил по аэропорту. Купил в магазине паштет из утиной печени, балык «Царь Николай» (вкуснятина), еще какой-то ерунды и решил — уеду в Питер к теще, отосплюсь, а там видно будет.

Через месяц я выяснил, что Российское бюро Интерпола, по наводке Скуратова, который, в свою очередь, действовал по просьбе (можно ли это назвать просьбой?) Гусинского, сообщило американцам о том, что я уголовник и т. д. Естественно, все это было незаконно. Смешно объяснять, что преступником является только человек, признанный таковым по суду. Теперь-то Скуратов везде рассказывает, что он большой законник, борец с коррупцией, то да се. Но у меня в голове сидит вопрос: а если бы его, как меня, внесли в компьютер, когда против него возбудили уголовку по поводу двух телок, которых он харил? Что, он бы считал, что так и надо? Что, это правильно, стучать на человека, не дожидаясь суда? Да пошел он на хер, козел…

После Чубайс и Немцов написали письмо Мадлен Олбрайт. Она дала указание посольству, и мне возобновили визу. Кстати, тогда Петя Авен познакомил меня с американским послом Коллинзом. Он оказался интересным мужиком, несмотря на то что сильно любил Гуся. Коллинз извинялся, однако ему извиняться было не за что: в стоп-лист меня внесли не америкосы, а наши.

Вывод из этой истории прост как огурец: все мусора одинаковые.

С женой я встретился в Куршавеле, спустя неделю после депортации. Мы были счастливы.

— Теперь что касается моих заметок 98-го года. Я, например, тогда написал про Валю Цветкова. Освежил в памяти старые дела — когда еще при советской власти его привлекали по статье «промышленная контрабанда». В 98-м я слетал туда к нему в Магадан: вот, кооперативщик был под следствием, а теперь командует регионом — Колымой. А потом еще писал я заметку про Валерия Абрамкина. Это бывший зэк. Он хотел переиздать свою книжку «Как выжить в советской тюрьме» — на тот момент уже не советской, а русской. И он ходил по фондам, по капиталистам — но никто ему не дал никаких денег. И он говорит: «Ну как же так? Ну что же люди думают? Зареклись, что ли, они от сумы да от тюрьмы?» А книжка очень интересная. Я так ею вдохновился, что начал по зонам ездить и тоже сочинил книжку. Еще я ездил тогда в Наро-Фоминск, где перед 9 мая в аккурат выплачивали пособия узникам концлагерей. Это было леденящее такое душу зрелище. Давали старикам две тыщи марок в год. И там они рассказывали — ну хоть поедим досыта. И все это — к 9 мая. В то время как западным узникам давали не по 2, а по 20 тыщ, например.

— А там, видимо, мерили от потребительской корзины.

— Ну, может, мерили и от корзины, но один узник — его фамилия Зусьман — так он принципиально отказывался, и не брал эти деньги, и писал куда-то в европейские инстанции: «А чем это французский еврей лучше меня? Почему ему больше платят?» И отказывался от денег — не нужны мне, говорит, ваши подачки.

— А я не знаю, кстати, причину. Я только предполагаю. Я не знаю, почему дифференцированно.

— Может быть, потому, что Советский Союз два раза отказывался вообще от этих пособий. В принципе.

— Почему так с деньгами, надо спросить у вдовы Собчака госпожи Нарусовой — это она отвечала за распределение этих пособий. С учетом бедственного положения пенсионеров в России такие выплаты — хорошее подспорье. Мне кажется, что хоть кто дай денег — и то хорошо. Но с другой стороны… Вот смотри. У тебя дед застрелил огромное количество каких-то людей, работая в ЧК.

— Ну, допустим.

— А сейчас — с какой стати ты бы часть своих денег тратил для помощи родственникам этих людей? Или, допустим, он держал людей в тюрьме, а потом их выпустили, и ты сейчас должен платить людям, которых законопатил твой дед.

. — Ну, в случае с Германией, наверное, другая картина. Люди работали на немецкую промышленность, а зарплату им не платили. И промышленность с этого поднималась.

— Не так. Эту промышленность после этого союзники разбомбили под ноль. А подымалась она после, на американские деньги, по плану Маршалла.

— Но все-таки: люди работали, а им не платили зарплату. Так хоть задним числом платите!

— Ты имеешь в виду корпорации, которые остались? Какой-нибудь «Мессершмитт»? Хотя, думаю, деньги, в том числе и из бюджета, выделялись. Впрочем, не важно. Сидели люди в немецком лагере, им платят немцы — отлично, меня это устраивает. Но давайте продолжим эту логику. Сидел в русском лагере — получи от русского правительства. Он же, зэка наш родимый, тоже бесплатно херачил! Днепрогэсы всякие строил, Магнитки. Пускай наши корпорации, которые построены лагерниками, например, Магнитогорский металлургический комбинат, платят лагерникам бабки.

— Логично. А то, сука, у меня есть знакомые, которые скупили по дешевке земли по берегам канала Волга—Москва, а теперь перепродают их под дачи. Так они пьют за товарища Сталина — это ж он нагнал зэков на строительство канала, и теперь ребята с этого получают прибыль. Вот пусть бы и отчисляли на поддержание выживших зэков. Надо бы действительно поставить вопрос! Вот Норильский комбинат, который зэки строили, — он чей сейчас, кто с него прибыль снимает?

— Потанинский он.

— Вот Потанин и должен платить. Пусть у него тоже будет совесть, как у немцев.

— В самом деле! Если мы, дрожа лицом, в праведном гневе говорим: условно говоря, «Сименс» наживал бабки на наших военнопленных, которые там работали, на угнанных в Германию, и теперь обязан нам платить компенсацию, то не должны ли мы сначала обратить это внимание на «Норильский никель», и на Магнитогорский металлургический, и на все сибирские прииски золотые?

— Я просто не знаю, как это сделать.

— Да взять и принять закон в Государственной думе!

— Ну, это как с реституцией получится. Концов не найдешь.

— Нет! У нас абсолютно понятны границы этого периода. Абсолютно понятны статьи, по которым нужно выплачивать. Ты что думаешь, в 30-х годах не было жуликов, воров и убийц? Были. Мы им платить компенсацию не будем. А если сел по политической статье и реабилитирован в 56-м году или позже — будьте любезны. Где ты работал? В лагере 37бис/такой-то? Предприятие теперь называется Акционерное общество «Красное вымя». Оно и обязано выплатить компенсацию.

— Очень хорошо. Я не возражаю со своей стороны. «Уголок» даю — как Ельцин.

— И до тех пор, пока «Красное вымя» не заплатило компенсацию, к немцам не суйся. Они — во вторую очередь. А то немцы заплатили, а наши? Давайте за себя-то сами ответим. Чтобы у нас было моральное право потом с немцев-то спрашивать. Мы вот своих, которых мы посадили, — мы им заплатили. А теперь, дорогие товарищи немцы, заплатите нашим, которых посадили вы.

— Немцы сами начали платить. Добровольно. Притом, что советское правительство два раза отказывалось.

— А сейчас человек жалуется: мало немцы платят, — и не берет этой компенсации. А ты сначала с наших получи!

— Тут вот что можно сказать по поводу зэков и компенсации. Я в одной зоне видел — два плаката рядом висят. Один — «На свободу с чистой совестью». Ну, с ним все понятно — наглядная агитация. А второй плакат такой: «Умом Россию не понять». Я думаю, что это действительно так. В этом отдают себе отчет даже зоновские охранники, люди не очень научно подкованные. Так зачем же мы будем искать в России какую-то банальную логику? Я бы не стал на этом основывать свои оценки и суждения. Да и ты не стал, наверное.

— Ой, господи! Боже мой, как я устал от этой белиберды про «умом не понять»… Ну ладно… горбатого— могила…

Комментарий

Теперь коротко про то, что я в том году сочинял.

Немало я тогда написал заметок про Америку — это были главы книжки, которую я после издал. Она вышла в «Вагриусе», который тогда был на пике славы.

Но главным образом я тогда описывал русскую жизнь, по которой в Америке соскучился. С отвычки все отечественное кажется таким трогательным — какое-то время…

Один из сюжетов был такой. Некий мелкий бизнесмен по имени Артур Аветисян жил себе в Подмосковье в своем доме. У него возникли проблемы с братвой — на почве денег. Похоже, на словах им договориться не удалось. И вот однажды на рассвете к дому подъехала бригада и стрельнула по окнам пару раз — типа бабки отдавай. Жена и дети были этим сильно огорчены. И вот этот Аветисян взял автомат, который у него был спрятан со времен войны в Карабахе, и открыл ответный огонь. Двоих он сразу убил, за остальными погнался и на ходу еще одного положил. Остальные убежали. После чего приехала милиция и провела борьбу с преступностью: забрала у человека автомат. Он говорит — что вы делаете, как же я дальше? Ему ответили — ты вообще скажи спасибо, что тебя за незаконное хранение не сажают. А как же быть? Никак. И вот он съехал из своего дома. И ездил скрытно на допросы в прокуратуру, дело же возбудили по факту стрельбы. Органы его как бы взяли под охрану. Как бы — потому что однажды Аветисяна расстреляли неизвестные прямо под окнами прокуратуры. По официальной версии, он был ранен и дальше его стали прятать еще тщательнее. Однако сдается мне, что конец был несколько более печальным… Грустная история.

К Дню космонавтики я встретился с космонавтом Леоновым. Он мне рассказывал замечательные истории:

«Что — американцы? У них не было никогда астронавта уровня Гагарина, по человеческим качествам, чтоб его так любили! А этот их Вернер фон Браун, ну что он? Я с ним встречался на конгрессе авиации и астронавтики в Афинах, в 65-м. Я сидел рядом с ними, с Вернером фон Брауном и его женой Евой Браун. Он мне говорил: „Я знал, что так будет, что человек полетит в космос, — но не знал, что так быстро. Я не думал…“ Почему, кстати, их ракеты „Фау“ падали? Там тонкий механизм, там гидравлика, трубочки, золотниковое управление, там песчинке достаточно было упасть — и все летело к черту. Вот пленные песочек и подсыпали. То есть ракеты взлетать — взлетали, но тут же падали. Вернер мне рассказывал, что он сильно возмущался: „Как же они могли мне такие подлянки устраивать? Я же их из лагерей повытаскивал, я думал, люди будут нам благодарны, что мы их спасли от смерти и питание давали хорошее, простыни чистые…“ Нет, им не понять. Мы вывезли из Пенемюнде те их ракеты — „Фау-2“. Наши поначалу делали их копии и назвали их по-своему — „Р-1“. Но Сергей Павлович немецкие ракеты категорически отверг и создал новую ракету, так называемую „семерку“. Она могла донести груз до любой точки планеты! Конечно, имелась в виду Америка.

…Мне комнату дали 15 метров в коммуналке, на «Студенческой». Соседи были рабочие, простые люди, я к ним иногда телевизор заходил посмотреть — своего у меня не было. Сидишь, смотришь кино, а по ногам клопы ползают… Юре Гагарину на Ленинском дали однокомнатную квартиру — у него уже был один ребенок. А летом 60-го нас переселили на Чкаловскую, так там Юре дали двухкомнатную. После всем космонавтам дали по трехкомнатной квартире — с паркетом! И с кафелем в туалете! Это было очень сильно.

…Никому в голову не приходило, что вместо двух пятиэтажек по 650 тыщ каждая лучше построить один 14-этажный кирпичный дом за 1 миллион 200. Юрий (Гагарин) додумался и пробил такое решение! То, что у нас в Звездном такие дома, — это его заслуга.

…За первый космический полет он (Гагарин) получил 15 тысяч рублей. Можно было две «Волги» купить.

Ну, вот ему дали четырехкомнатную квартиру, такая же у меня. Значит, заходишь — прихожая 2 на 2, холл 3 на 2, кабинет 7 метров , большая комната 23 метра , спальня 17 метров , кухня — 12, и детская 7. 80 квадратных метров общей площади.

Мы, специалисты, летчики экстра-класса, космонавты — получали там (в США, в командировке) суточных 10 долларов. А когда туда приезжал товарищ по линии ЦК, у него было 50 долларов в день».

Съездил я тогда и в Норвегию, к королю Харальду V. И он мне понравился. «Как он мне улыбался, какая у него интонация была дружеская, ну и вообще, знаете, очень он воспитанный и вежливый человек (я это говорю со всей солдатской прямотой, и пусть он не обижается). А у нас-то, у нас! Замзавотделом районной администрации — и уже надут, индюк, как Бонапарт! И смотрит на тебя искоса, и бурчит что-то неслышное. А взять кого выше, так уж и говорить не про что. Но хоть высокое-то начальство у нас может быть не таким грубым, не очень плебейским, не сильно хамским? Может оно себе позволить не быть похожим на армейского прапорщика, который счастлив, что наворовал тушенки?»

Зря мы все-таки извели своих царственных особ. Без них мы стали несколько более хамскими. И дворян мы зря так изничтожили…

Еще я был в командировке в г. Козьмодемьянске, что на Волге. С этого города были списаны те самые Васюки.

«Сюжет „12 стульев“ вместился в исторические полгода между апрелем и осенью 1927 года — самый острый период дискуссии Троцкого со Сталиным. (Эту подоплеку вскрыли литераторы Одесский и Фельдман в своем комментарии к юбилейному изданию книги.) Смысл дискуссии был такой. Леваки требовали мировой революции, а ныне покойные государственники Сталин с Бухариным считали себя опорой нэпа. Надо ли говорить, что веселые одесситы Ильф с Петровым оказались за нэп. А восторженный романтик Маяковский, страшный путаник и любитель абстрактных безжизненных конструкций (взять хоть странную любовь, которой он занимался с семейством Брик), вышел вроде как сторонником мировой революции, которая, впрочем, как поэтическая идея очень ярка.

Ильф с Петровым всячески пытались уязвить этого троцкиста. Они придумали персонаж Хину Члек (это, конечно же, Лиля Брик), а дурацкая надпись на скале «Здесь были Ося и Киса» содержала в себе интимные клички супругов Брик, с которыми революционный поэт состоял в любовных отношениях.

Полемика между Ильфом — Петровым и Маяковским породила двух персонажей. У Маяковского, мы по школе помним, главным достижением был образ Ленина, у одесситов — Бендер. Эти два персонажа — как бы полюса нашей жизни. На самом деле это один тип. В образе Бендера Ильф и Перов вывели вождя мирового пролетариата. Это видно невооруженным глазом. Смотрите! И Ленину, и Бендеру чужд систематический честный труд, они предпочитают комбинации, им подавай сразу и все, и отличить свое от чужого они одинаково не способны. Оба комбинатора — неясного происхождения, у обоих равно усматривают еврейские корни. «Заграница нам поможет» — это скорее мог бы Ильич сказать. Ведь это он, а не Ибрагимыч приехал из Германии в опломбированном вагоне, и это он требовал мировой революции, а не кто-то. Оба они знали массу способов отъема денег у населения — не охваченных уголовным кодексом; правда, достижения их и размах несопоставимы. Оба они с легкостью шли на нарушение законов, оба сидели, впрочем, редко и помалу, не по заслугам… Это все факты, но при этом язык ведь равно не поворачивается назвать их простыми уголовниками! Вы что же, думаете, зря Бендер говорит ленинскими словами? Иногда дословно: «Учитесь торговать» — частая газетная цитата из Ленина, который звал к нэпу. Бендер еще любит вслед за Ильичом слово в слово повторять, что «каждая общественная копейка должна быть учтена». Бывает, комбинатор допускает в цитировании неточности, впрочем, безобидные: «Электричество плюс детская невинность». А наиболее популярная из приводимых Бендером цитат взята, вы помните, из Маркса, эти слова очень любил повторять Ленин: «Освобождение рабочих должно быть делом самих рабочих». Тут просто утопающими Бендер назвал рабочих — тех, которые якобы гегемоны, и якобы правят миром, и якобы передовая сила общества. Надо же так было ребят обдурить… А вспомните сцену встречи на конспиративной квартире. Якобы откуда приехал Бендер (с Кисой)? Из Берлина. Правда, ни слова про опломбированный вагон.

Да, приходится признать: книжки Ильфа и Петрова — страшная, смертоносная политическая сатира! Слегка выйдя за рамки «12 стульев» и всмотревшись в более поздние претензии Бендера к Корейко, мы леденеем от ужасной догадки: это же пародия на отношения Ленина с классом капиталистов! (Или налоговой полиции с олигархами и естественными монополиями.) Поделись нетрудовым богатством! Поделился, достали его. Ну а много толку с того отнятого чужого богатства? Отобрала его и пропила какая-то сволочь (румынские ли пограничники, русские ли революционные пьяные матросы с люмпенами)… Разбитая же мечта о Рио в белых штанах — это воплощение несбыточной мечты о социальной справедливости.

А гляньте на отношения Бендера и мадам Грицацуевой. Он ею просто пользовался в своих корыстных целях. Мадам Грицацуева — большая, рыхлая, бестолковая, малограмотная, вдовая, не прибранная к рукам, доверчивая — это не что иное как образ России.

В 98-м я съездил в Швейцарию и там проехал по набоковским местам. Встречался с Дмитрием, сыном писателя. И написал про это. «В некотором смысле судьба нам помогла. В мае 40-го мы должны были на последнем пароходе из Франции отправиться в Нью-Йорк. Но удалось получить каюту на предпоследнем. Наши нервные матросы в пути стреляли по китам, за отсутствием немецких подводных лодок, которые потопили тот последний пароход… Вы знаете, какая была главная причина их переезда в Монтре? Очень трогательная: я в Милане заканчивал мое учение как оперный певец, и родители хотели быть недалеко от меня. Отец сам это сказал. Почему не в Италии? Италию он любил, но нельзя жить в Италии, если зависишь от телефона, от телеграфа, от почты, — там слишком много забастовок, слишком много затруднений политических. Им нравилось, что Монтре — это старый уголок древней Европы. Когда-то, в начале века, мамина семья приезжала сюда на летние каникулы…»

Сестра писателя Елена Сикорская рассказывала про великого брата: «Когда мы жили в Петербурге, на Морской, — мы почти никогда не общались! Мы подружились страшно, когда оказались в Крыму, мне было 13 лет, а ему 19. Мы часами были вместе… Он меня научил…

Наступила пауза. Она вспоминала то лето… Пока она молчала, я вдруг придумал престранную мысль… Я в эту паузу был ударен мыслью про Лолиту! При чем тут это? При том, что Елена была тогда страшно симпатичной и привлекательной нимфеткой — иначе, подумайте, с какой бы стати взрослый юноша стал возиться с такой пигалицей? Это единственно возможное оправдание… Но она-то была недоступной! Совершенно также, как несовершеннолетняя Лолита, и даже еще больше — будучи родной сестрой. Не буду вам вслед за Набоковым еще раз повторять писательские слова про то, что сюжет он взял из головы и только из нее одной. Допустим, что так. Но откуда это взялось в голове? Я представляю себе, причем с необычайной, автоматической легкостью, как это видение измучивает его. Видение девочки, которая смотрит на него влюбленными глазами, — но никогда, ни-ког-да не будет ему принадлежать. Или будет — это я про набоковский роман «Ада», списывающий плотскую любовь брата и сестры».

В 98-м же я пару-тройку раз съездил в Шампань и соответственно про это написал. Мой знакомый, отставной полковник Пьер, в те годы владел там замком, который после, уходя на покой, продал. Жалко, а что делать? Это было тонко — ездить в chateau в Шампани и там пьянствовать… Я провозил водку, Пьер выставлял свою шипучку, и мы славно проводили время в беседах… Даю цитаты.

«Вспоминается классика: старосветские помещики. Въезжаешь, бывало, в ворота Chateau de Bligny, оставив за собой трехчасовую — от Парижа — дорогу, а на крыльцо спешит уж милый старик Пьер, усатый отставник спецназа, волоча правую ногу — память об индокитайской кампании. Ас ним жена, Люсьен, бодрая близорукая блондинка… Объятия, четырехкратные французские — чмокание воздуха — поцелуи, и за стол, поближе к камину. И вот уж из погреба несут домашнего вина. Домашнего? Ну да. Дом, то есть замок, — в Шампани, вокруг 19 гектаров виноградников, и винзаводик свой тут же поблизости, и подвалы бескрайние под замком, а там — когда сто тыщ бутылок настоящего французского шампанского, когда сто двадцать, смотря по урожаю, год на год не приходится. На этикетке картинка с натуры: этот вот самый замок, где как раз все и происходит, и его название: Chateau de Bligny. Картинка весьма подробна. Вот окошки — это мы тут выпиваем, а там зала, в которой роскошный, во всю стену, древний витраж. Вот хозяйский кабинет с компьютерами, там — увешанная старыми картинами галерея…

Шампанское бывает только французское, да и не вся Франция для этого годится, а только бывшая провинция Шампань — да и та не целиком, а только малые клочки ее. Самый из них большой начинается, если ехать от Парижа, за Ла-Ферте-су-Жуар и тянется по реке Марне, и на востоке доходит почти до Сен-Дизье, под которым есть еще два крошечных клочка. Захотите найти на карте, ориентир такой: там сливаются речки Сена и Об, последняя, в отличие от нашей, без мягкого знака. Еще одна территория, поменьше — вокруг тихих сонных городков Бар-сюр-Сен и Бар-сюр-Об; в 15 километрах от последнего как раз и стоит Шато-де-Блиньи. И еще три клочка — это поля у таких же игрушечных городков: Marcilly-le-Hayer, Montgeux и, наконец, Brienne-le-Chateau.

Вот, собственно, и все. Только тут.

…На стол ставится новая бутылка — это полуторалитровый магнум: чтоб лишний раз не бегать в подвал.

…А если сразу все не выпили, что делать? Пробку обратно засунуть, чтоб не выдыхалось? Ну— Ну, попробуйте… Не лезет? Это вас отечественная химическая промышленность избаловала. Никогда не пейте вина из бутылок с пластиковыми пробками! Настоящее шампанское закупоривается исключительно натуральной пробкой, которая книзу расширяется раструбом, и без специального станка вы ее обратно не впихнете. Но выход есть: вставьте в горлышко бутылки обычную вилку, зубьями вверх. Не знаю, как это явление объяснить с научных позиций, — но скорость выдыхания сильно падает.

…Чем закусывают шампанское? К примеру, вы решили выпить шампанское как аперитив. Удачная мысль, поскольку вы будете исследовать букет «свежим ртом» (подстрочный перевод с французского). А какую легкую закуску подать к этому аперитиву? В Шампани часто в таком случае подают крохотные пирожки с сыром. Еще хороши мелкие моллюски. Лучше всего — устрицы. Неплохо подходят оливки — по той причине, что они не забивают вкус вина. Еще хорошо закусывать шампанский аперитив ломтиками черной редьки… Надо их посыпать крупной солью, чтоб сок пошел. И никакого масла, только редька и соль! Впрочем, когда нет экзотической редьки, сойдет и простая черная икра.

Если вы остаетесь с шампанским и дальше, после аперитива, сразу откажитесь от идеи заказать бифштекс или баранину — под них придется потребовать красного. Уместней заказать что-нибудь морское — рыбу, омаров, моллюсков. Можно птицу. Или, вот забавно, дичь! Да, гурманы полагают, что с шампанским хорошо сочетается маринованный дикий поросенок. Если вы решили держать марку и не отступать от шампанского до конца, до десерта, — то возникнет вопрос: какой же брать сыр? Выбор тут небогат: либо овечий, либо швейцарский.

И, закругляясь, закольцовывая тему шампанского, скажем, что очень хорошо шампанское и для опохмелки. Французы это отлично знают, но по своей скупости часто предпочитают обходиться аспирином».

В общем, я занимался рутинной газетной работой. Причем это была не новостная журналистика про сенсации — а такая неоперативная, несрочная. Это был какой-то аналог старой советской журналистики, подобие очерков, которые шли в «Литгазете» или там в толстых журналах. С такой работы при старом режиме фактически шли на пенсию. По советским понятиям, верх карьеры — не той, что вверх, в отдел пропаганды ЦК КПСС, — а другой, той, что вбок или же вглубь. За это и деньги платили, и публика это читала со вниманием. В основном, думаю, оттого, что авторы таких текстов показывали кукиш в кармане, как-то тайком, замаскированно поругивали режим. Это был такой негромкий свисток, в который пускали незначительную часть пара. При новом же режиме такая журналистика не имела перспектив, поскольку казание кукишей перестало иметь смысл. Это была задним числом такая игра в большую журналистику, некая ностальгия. Так, если в детстве человек не наигрался в какие-то игрушки, потом пытается наверстать — покупает себе мотоцикл и ездит на нем вокруг дома. Бесцельно. Ему сам процесс интересен. Вот так и я писал и с упорством, достойным лучшего применения, издавал эти свои книжки… Первую, про Америку, я как раз и отнес в издательство в самом конце 98-го.

Вторую я в том же 98-м начал делать про русскую провинцию. Вот все эти командировки, которые я сам себе выписывал и в которые ездил по своему хотению… Это все было для книжки «Такая страна», которая потом и вышла.

Мне вообще иногда кажется, что мы с тобой, Алик, говорим про две разные журналистики. Одна — где проплаченные наезды, такие же похвалы, где Минкин, Доренко и кто там еще. Это как сериалы, любимые народом. Вторая — вот эта умирающая (или умершая) старомодная журналистика, которая как-то образовалась в советские времена… В ней был Анатолий Аграновский — самый, наверно, в ней крутой. Я читал его в старые времена с тонким таким сильным чувством и думал — вот оно, искусство. При том что, конечно, журналистика в русском понимании деятельности — это такой второй сорт против, допустим, чистого сочинительства из головы. Меня всегда забавляли ситуации, когда сидит тот же Бовин (которого выжили из «Известий», и после Шакиров, придя в газету, мэтра принялся возвращать, но было уже слишком поздно — тот покинул наш суетный мир), ветеран и классик, — и ничего, а некий юноша тискает вялую повесть, и у него начинают брать интервью. Кроме Аграновского, меня дико интересовал работавший в этой же приблизительно нише Геннадий Бочаров. Я до сих пор помню его очерки в «Литгазете»… Про летчика, самолет которого упал, и из этого была сделана целая история, на уровне Шекспира. С Бочаровым я, в отличие от Аграновского, познакомился, посмотрел на классика живьем. Увы, и его тоже сместили с первых газетных ролей… Он стал писать все больше про авиацию, и уже не в старом добром ключе, а как-то иначе. Ваксберг, конечно же… Это были замысловатые судебные очерки про суть событий и явлений, после это было заменено «Дорожным патрулем»: о, глянь, жмуры валяются, во прикольно. Веление, типа, времени!

Из старых газетных волков мне всех ближе и понятней, и вижу его я чаще — Юрий Рост. Глубоко копает, пронзительно излагает, тверд и суров, и при этом в устном жанре в хорошей компании под водку — делает даже профессиональных эстрадников. Человек, в общем, концерт. И вот все они перестали писать то, что писали раньше. В чем дело? Похоже, спрос упал на качественные тексты про серьезное. Люди устали. Их долго кормили умными темами, насильно. И теперь они оттягиваются на попсе. Так при советах кругом была классическая музыка и классические же костюмы. Публика просто взвыла. И когда появился выбор, маятник ушел в другую сторону — вся страна переоделась из костюмов в джинсы и вместо Чайковского принялась слушать блатняк. Может, это еще переменится, а может, так и останется. И неизвестно, что лучше — из-под палки слушать классику или быть собой, чувствовать себя человеком под блатняк.

Короче, я бы сказал, что 98-й в моем понимании был последним полным годом той журналистики, которая искусство для искусства. И я, в общем, оттянулся напоследок. Была такая возможность. Нужно ли это было кому-то? Читал ли это кто? Поди знай. Но в целом попытки углубить это ремесло, довольно, в общем, простенькое, думаю, имели право на жизнь. И удачные примеры бывали в этом мире. Тот же Маркес, уж на что классик, деньги на жизнь зарабатывает модными романами, а после для души пишет заметки в журналы. В чем-то я его понимаю… В том 98-м, помню, как весело мне работалось в компании Колесникова и Панюшкина. Мы считались спецкорами при главном редакторе и печатали этакие здоровенные простыни. Было что-то вроде индукции, когда одна катушка возбуждается от другой: ну-ка, ну-ка, что написал товарищ? Я бы смог так? И начинаешь так с трепетом читать, боясь и желая, по примеру Бунина, наткнуться на нового Набокова и воскликнуть: «Этот мальчишка объявился и всех нас, стариков, перестрелял»… Э-хе-хе! Где это все? Но, с другой стороны, как прочтешь, бывало, так сразу и полегчает: зря волновался.

Нашим начальником отдела или, точнее, координатором был Джемс Дранников, он же Дракон. В старые времена он гремел, сочинял, мотался по стране, носил кожаный пиджак и широко гулял в Домжуре (куда, если не на выезде, ходит каждый вечер вот уже 40 лет, а когда пропускает, официанты волнуются, не случилось ли чего со стариком), а после ушел в кооперацию торговать майками. Майки иссякли, и он снова пошел в журналистику, то есть второй раз вошел в одну реку — и еще какое-то время она несла нас в одном русле. Было весело.

Концовка темы такая. Где-то в те времена ветеран и фанат старой журналистки, заводной мужик Саша Куприянов, известный как Купер (начинал в старой «Комсомолке» собкором), став на какое-то время большим менеджером в потанинских СМИ, позвал меня возглавить проект и стать начальником. Я вежливо отказался. Он удивился: как так, это ведь этап карьеры, причем завидный! Я задумался: как бы ему объяснить? А сидели мы в каком-то из «известинских» кабинетов… И я говорю: вот, я хочу карьеру, но не начальственную, а такую, как у Аграновского. И Купер мне отвечает: а чего, ты и так уже как Аграновский. Тебе, чтоб с ним сравняться, немногого недостатает. А чего? Да гикнуться. Пардон.

Шутка, а все равно приятно…

Что же касается личной жизни, то в апреле у меня, как это и было запланировано, родилась младшая дочка. Все было иначе, не так, как со старшей. К тому времени появились какие-то деньги — на витамины, отельную палату, серьезного доктора. Он меня звал на роды: хочешь — приходи, смотри и даже помогай. Но делать этого он не советовал. Поскольку, на его взгляд, некоторых вещей в жизни лучше бы не видеть. Бывают лишние знания. По наблюдениям доктора, у мужчин, которые видели роды, менялось отношение к женщинам. В худшую сторону. И, в общем, я не пошел. Я все-таки согласился с тем выводом, что лишняя информация — она бывает. Каждый из нас может такую найти, покопавшись в памяти. Зачем же ее множить своими руками, не считаясь к тому же с личным временем?

За те восемь с половиной лет, что прошли к тому моменту с рождения старшей дочки, я сбавил обороты и стал вести себя скромней. Я перестал считать себя сильно умным и уж оставил обыкновение учить кого-то чему-то. С младшей уж у меня не было и нету излишней ретивости в деле воспитания подрастающего поколения. С самого начала у меня с ней сложилось мирное сосуществование. Когда она на меня наезжает, я к этому отношусь спокойной пытаюсь договориться по-хорошему…

— Вот у меня запись. На 30 декабря 98-го года, Алик, я договаривался с Жечковым — между прочим, его тоже за налоги тогда прижали, не тебя одного — помнишь?

— Да. И Вову Григорьева прижали.

— И Лиса. Я писал про это заметки.

— Это — элементы все того же наезда Гуся с Березой.

— Я Григорьева тогда свел с Падвой как раз, и тот сразу включился… Так вот, у меня была назначена встреча с тобой и Жечковым в студии звукозаписи в «Олимпийском», где вы собирались записывать диск.

— Да .

— Но только вы телефоны все поотключали. И я до вас так и не добрался — поди знай, где там эта студия. Так вы записали диск?

— Да. Записали.

— «Храмы России» ты там пел, как это с тобой случается на праздниках?

— Да. И еще три или четыре песни.

— А вы его издали, выкинули на рынок — или как?

— Он не вышел, конечно, — уровень моего вокала тебе известен. Но у меня и у Жечкова есть по диску. Мой у меня дома где-то валяется.

— Уровень твоего вокала? Да кто ж его знает. У тебя все-таки музыкальное образование (я имею в виду музшколу). Вообще глянь! То ты кандидат наук, то вице-премьер, то на тебя уголовное дело заводят, то внезапно вдруг выясняется, что ты вокалист…

— Видишь, какой я разнообразный. Как Китовани. Помнишь Китовани? Доктор филологии — и одновременно вор в законе. Тенгиз его звали.

— А тебя же тоже можно в принципе короновать, а?

— Нет, нет, нельзя; я женат, у меня дети. Хотя по теперешним меркам — смело можно. В партии не состоял, с ментами не якшался.

— В Турции сидел на киче (о чем мы сообщили в 3-м томе), так что и ходочка есть. Даже две.

— Да. Такие ходочки дорогого стоят.

— Дай бог всякому.

— И статейка не какая-нибудь педерастическая. Не изнасилование, а незаконное пересечение границы, и Турции, и США. Два раза. Так что я — рецедивист.

— «Если ходки — то короткой…» В общем, тебя, похоже, можно короновать. Хочешь, замолвлю за тебя словечко?

— Да пошел ты к черту, что про нас читатели подумают…

99-м году Кох прятался от неумолимого меча российского правосудия за границей. Потом вернулся и рассчитался с долгами после дефолтовского попадания.

Свинаренко путешествовал по земному шару на шару, то есть даром. И писал книги.

Бутылка восемнадцатая, 1999 год

— Да, брат, первое событие года — не какая-нибудь там херня типа очередного постановления или смерти некоего второстепенного деятеля и не 300-летие граненого стакана — но отставка Березовского Б.А. с поста исполнительного директора секретаря СНГ. Ну так как? Это все тогда, значит, началось?

— Да не. Надоело ему, наверно, просто дурковать. Решил, что должности «Березовский» ему достаточно. У нас тогда с премьерами была история, если ты помнишь.

— С трудом. Это когда Примаков?..

— Да. Примуса поставили в сентябре 98-го года. А потом уже где-то к марту, к маю 99-го его сняли и назначили Степашина. А потом, в августе или сентябре, назначили Путина. Это 99-й год.

— Я помню. Потому что как раз Шакирова, который, как мне кажется, симпатизировал Примакову, 25 марта 99-го выгнали из «Коммерсанта». (Забавно, что сейчас, когда я просматриваю этот текст перед сдачей в типографию, Шакиров опять без работы — после того как он, скажем так, перестал быть главным редактором «Известий». — И.С.)

— За что?

— А за то, что уже началась афера с покупкой «Коммерсанта».

— 99-й… Это так недавно было. А кажется, что давно.

— Помнишь, Примус развернулся над океаном?

— Да.

— Патриотически так развернулся.

— Да. В знак протеста против бомбардировки Югославии.

— Которая началась в марте. Помню, один мой товарищ, из эмигрантов, прожив к тому времени в Штатах лет десять, как раз в 99-м получил их паспорт. Вместо green card. Приехал с этим паспортом в Москву и позвал меня в числе прочих в ЦДЖ — обмывать паспорт. А в то время в Домжур еще как-то ходили по старой памяти. Даже, видишь, эмигранты из бизнесменов. Я, кстати, и сейчас там люблю иногда посидеть. На контрасте, в память о тех временах, когда попасть туда невозможно было. При советах там считалось круто. Раньше нужен был билет членский, чтоб войти, а сейчас иди не хочу. Самое смешное, что там остались все те же официанты, которые были при советской власти, и они там помнят завсегдатаев: в ЦДЖ Аджубей бухал, у него там был свой уголок. Гагарин заходил.

— А что там вкусного?

— Например, судак орли, в кляре — серьезная вещь. И еще такие, как они называются — воланы, не воланы? — такие корзиночки с паштетом. Там особенного ничего и нету, просто собирались репортеры и квасили. А внизу там пивная, буфет.

— К чему ты это рассказываешь?

— А к тому, что американский свежеиспеченный гражданин пригласил нас отмечать свой паспорт. И вот мы там сели, налили. Он говорит: «Господа, ну наконец-то я получил паспорт Соединенных Штатов Америки. Счастливый для меня день. Такое счастье. И потому я предлагаю выпить за Америку, причем стоя. Все встают, пьют за Америку, а я сижу.

— А, ты не стал пить за Америку стоя!

— Ну. Виновник торжества спрашивает: «Ты чё?» Я говорю: «Да пошел ты! Вы вон бомбите Югославию, а за вас пить…»

— Ох ты!..

— Ну, они все выпили. «А теперь я выпью, причем сидя и просто так. Я не присоединяюсь к вашему тосту, я пью, потому что мне хочется выпить», — сказал я и немедленно выпил.

— Понятно, это у тебя был такой протест.

— Да. В знак протеста я выпил не стоя, а сидя и сказал еще слова. То есть это было такое проявление радикального патриотизма.

— Ну почему? Вот этого я никак не могу понять!

— Ну, теперь-то все знают, что Югославию бомбили зря. Натовские начальники сами признались — а конкретно, это был какой-то высокопоставленный военный англичанин, — что не было никаких массовых захоронений мирных албанцев, это все блеф, это придумали, чтоб был повод для бомбежек. (Тогда доказательств не было, но я чувствовал, что дело там нечисто.) После этого, казалось бы, англичанин как офицер должен был застрелиться, НАТО — извиниться, албанцы — съехать с территорий, которые им отдали за их страдания и проч. Но, как мы уже привыкли, ничего такого сделано не было, информация прошла по СМИ так, краем поля, никто особо не стал возмущаться: дело привычное. В итоге вышло так, что американцы так, походя, на всякий случай создали в Европе базу исламских террористов. Как до этого они в Азии вскормили Талибан. Типа, раз они сами там не присутствуют, так и других не пустят. Или отравят им жизнь. Албанцы — люди серьезные, они еще себя, боюсь, покажут… Сначала, значит, американцы разбомбили сербов, оставшиеся уехали подальше от албанских боевиков, которых не то что не тронули, а даже легализовали, назвав их «Освободительной армией Косова»… Это, кстати, наша всегдашняя риторика была — своих прикормленных боевиков называть освободителями. В Анголе там или в Палестине. Ну вот. Я тогда продемонстрировал радикальный патриотизм без ущерба для экономики страны. В отличие от Примуса. Понимаешь?

— Я не понимаю, почему любовь к Югославии называется проявлением патриотизма. Почему?

— Я тебе объясню.

— Объясни. Тебе, как хохлу, должно быть тем более обидно. Потому что почему-то обязательно патриотично полюбить сербов, но любовь к хохлам не входит в обязательную программу патриота.

— Вот я, кстати, об этом писал не раз, ставил вопрос в своих заметках.

— Мне никто не может толком ответить. Ну что нам эти сербы? А болгары? А македонцы? Когда сербы резали албанцев, а потом албанцы резали сербов — мы были за сербов.

— За сербов, безусловно.

— А когда албанцы, без всякой на то причины, начали резать македонцев, припершись к ним в Македонию в виде беженцев, нам всем было по херу. Нам эти македонцы до лампочки были все. Хотя они славяне и православные. Вот я не понимаю! Из всех славянских наций, из всех православных наций — выбрали именно сербов и любят их аж взасос! Они нас в Первую мировую войну втянули, в результате революция получилась, полстраны кровью залили — а мы их все равно любим! Ну почему?

— Объясню тебе. Но ответ на твой вопрос я начну с того, что усилю твое недоумение.

— Ха-ха. Да-да.

— Для ясности, чтобы тебе было приятней. И чтоб ты приблизился к разгадке. Так вот. Когда я приехал буквально в Македонию, ну, перед наземной операцией, — помнишь, когда они в Косово вводили войска? KFOR? Так вот, я поехал туда писать про это заметку.

— А ты тогда где работал?

— Еще в «Коммерсанте». Андрей Колесников должен был ту же войну описывать с другой стороны баррикад, из Косова, — но его туда не пустили. А меня пустили. И полетел я, значит, именно туда, поскольку плацдармом для операции была выбрана Македония. Штаб НАТО находился в отеле «Континенталь», это в их столице, в городе Скопье. Иду в Москве покупать билет… А всегда были рейсы регулярные — Москва — Скопье. И тут выяснилось, что нету уже рейсов таких. Поскольку НАТО запретило полеты русских самолетов над Македонией.

То есть Македония — суверенная страна…

— А НАТО запретила.

— Аэрофлот — это авиакомпания коммерческая! Она имеет договор с правительством Македонии, осуществляет рейсы! А с ней вот так… Что же делать? Через Софию добираться либо через Будапешт. Я выбрал первый вариант, потому что там виза не нужна была и вообще проще. Короче, я прилетаю в Софию, в аэропорту выпиваю кофе-эспрессо… Болгария, кстати, одна их немногих стран…

— …которая умеет варить кофе.

— Как это ни смешно.

— У турков научились.

— Турки как раз не умеют. Они варят в песке — чистая лажа. А эспрессо — это Италия и Болгария. И, пожалуй, все. Не знаю кто еще. Немцы с французами — лохи в этом смысле.

— Ну хорошо. Так что дальше?

— Дальше вижу — на площади стоят «чайники»-бомбилы. Иду с ними торгуюсь, до Македонии доехать. В Македонию не везут, потому что это суверенная страна, — только до границы. Короче, доезжаю я до границы, перехожу ее пешком, предъявив паспорт с македонской визой, а на той стороне, за бугром, беру другого «чайника» и еду в Скопье. И так я добрался от одной столицы до другой где-то за полдня обшей стоимостью 70 долларов. Поселился там, живу, изучаю обстановку, настроение в массах. Я думал, там народ вооружается, все такие хмурые ходят…

— Война же на пороге.

— Ну. Небось окна залеплены.

— Перекрестной лентой.

— …встречают русских братьев хлебом-солью. Помнишь, туда как раз добровольцы ехали, через Венгрию пробирались?

— Да, да. Вот это славянское братство. Братушки.

— И вот я иду вечером по городу… А там кабаки открыты, дискотеки полны, все пляшут, веселятся. Ребята девок щупают, тащат в кусты, девки довольные, хихикают… Я говорю: ребята, а воевать? Вот из России добровольцы ползут. Через Венгрию. Те говорят: «Да ну… Старик, смотри, какая чудная погода, какое прекрасное вино! И все даром практически! И посмотри на этих телок! Зачем же помирать? Ты что, рехнулся?»

— «С кем воевать, против кого?»

— Гм… Ну, пару американцев там, правда, отметелили наг какой-то дискотеке. Так после этого натовцам запретили выход в город на неделю, что ли.

— Сгоряча кто-то их отдубасил.

— По пьянке. Такое бывает. Причем у нас не только американцев, у нас и русских бьют на улице… А таксист один мне говорит: «Русских дико люблю! Когда уже вы сюда приедете воевать?» А сам, причем, воевать не собирается…

— Ха-ха. Русские пускай воюют.

— Я спрашиваю — на кой тебе русские? Он говорит: ну как? Русские приедут, начнут бухать здесь, снимать блядей, кататься на такси по городу, бабки башлять — мы и заработаем! Я говорю: о как! А чего ты так решил? — Ну как? Американцы вон как гуляют. Ну, у ваших, наверно, чуть меньше денег, хорошо, немножко собьют цены, а то блядь до ввода войск стоила 20 долларов, а стала 80! Я говорю: батенька, отдохни, нету денег у русских добровольцев. Он задумался…

— А вот Примус-то хотел уже влезть туда! При том что бабок нет. Вот объясни мне! Ты мне ничего не объяснил…

— Погоди. И этот таксист с меня денег не берет. Говоря при этом, что русские — это братья. Я тогда написал: а что же на Украине с меня берут бабки, а здесь — не берут? Нелогично как-то… Хохлы-то с русскими вроде породней, чем сербы… Чтоб это получше понять, пошел я в болгарское посольство. И спрашиваю: а как вы, болгары? Вы же сербам вон какие буквально родные братья. Почему вы не воюете за них? Они говорят: «Да надоели нам эти сербы и македонцы тоже. Сербы с этой войной у нас как кость в горле, две ракеты залетели в Болгарию, так у нас сразу упал туризм. К тому же сербы нас кинули два раза в войнах балканских, забрали наши земли. А сейчас мы из-за них не можем в НАТО вступить!» Понимаешь, это болгарские дипломаты мне в диктофон такое несут! По предъявлении мной ксивы!

— Ну так ты мне объясни чего-нибудь! Ты меня запутал уже окончательно…

— Так вот знай: на самом деле нет никакого братства.

— А что есть?

— Нету братства ни балканского, ни славянского. Просто югославы ближе других к русским — по пафосу, по патетике. Со времен Тито.

— Ну, ну, ну! Тито-то хорват был! Он не был сербом.

— Это частности. Тут шире вопрос стоит — за всю Югославию. Тито — югослав, и все тут. Это мы с тобой знаем, что он хорват. А так-то это не важно. Важно другое: сербы — это как бы такая маленькая действующая модель русских. Игрушечная. Понимаешь?

— Нет.

— Ну, у них такой имидж, что они тоже крутые, тоже партизаны, тоже на всех ложили, тоже православные, язык похожий, боевое братство, Шипка, то-се… Против турок…

— Да Шипка — это Болгария! Никакого отношения Сербия не имела к этой войне!

— Слушай, отстань, дай мне сказать, а?

— Я? Ни хера себе!

— Сбиваешь меня совсем. Так вот. На примере сербов русским дают кое-что понять. Им говорят: обратите внимание, мы тут вашу карикатуру размазываем по стене.

— Хорошо сказал — карикатуру.

— Так вот, во-первых, вы это схаваете сейчас. А во-вторых, в сознании или подсознании даже у вас отложится, что будете выделываться — и вас расхерачим точно так же, по этой модели. И вам мы тоже развалим всю промышленность. (Газета «Завтра», обсасывая эту мысль, тогда дала остроумный заголовок «Через четыре года здесь будет Нови-Сад», это такой город разбомбленный югославский, если помнишь.) И еще поддержим ваших чеченцев, как поддержали этих, косовских албанцев. И чечены будут вас выгонять, устроят этническую чистку, а когда русские разбегутся, пройдут выборы — и большинством голосов Россия станет мусульманской. Как Косово…» Такую я вижу модель. Именно поэтому меня такая картина заводит. Понимаешь, это глубина подсознания уже, когда берут совершенно что-то похожее на тебя — и мочат.

— Но почему именно Сербию выбрали, а не Хохляндию? Она-то еще больше похожа. Или Белоруссию, например. Если исходить из твоего сценария. Намного более поучительно было бы, например, батьку Луку прижать. Который точно карикатура на нас.

— С батькой Лукой сложнее — мне кажется, там же какое-то осталось еще военное присутствие России.

— Ну…

— Поэтому Белоруссия не годится. А в Сербии нету русского военного присутствия. Ее можно поэтому безнаказанно трогать. Это один мотив. Другая причина, почему не хохлов — потому что они близкие, сними не выйдет такой большой романтической любви по переписке.

— Ха-ха!

— Потому что когда близко, когда в одной коммуналке, то начинаются ссоры на кухне: кто не выключил свет, кто не заплатил за газ — про газ это просто буквально. И хохлы — у них нет такой репутации, что вот они пойдут и умрут за идею.

— А Сербия — прекрасная заочница.

— Она такая далекая, чудная, она как бы целка.

— Да-да.

— Издалека же не видно, что у нее ноги волосатые…

— И вагинальный секрет у нее вонючий.

— Да пошла она на хер, короче! (Из детского издания мы это уберем. Когда будем издавать «Ящик водки» для детей, без мата и без скабрезностей. Типа как букварь.)

— Это хорошо — Сербия как заочница. И человек подрачивает тихонечко до окончания срока. Прочитал письмо — и подрочил.

— И нету такого у хохлов имиджа, как у югославов, которые оттягивали 700 тысяч войск вермахта. Наши, наоборот, в СС служили — не все, но где-то кое-кто у нас порой.

— Да, иногда немножко не в тех войсках служили.

— В общем, да, немножко. Я встречал, кстати, в Штатах таких украинских ветеранов-эсэсовцев. Которые как раз в Югославии выступали.

— Их в Чикаго до хера. Они говорят, что они поляки. Но ни хера они не поляки. А хохлы.

— И поэтому если бы американцы начали херачить хохлов, русские бы еще порадовались. Так им, типа, и надо, за Крым, за Севастополь.

— Да .

— Видишь, Украина никак не годится. Поэтому вот такой далекий образ работает — заочница, карикатура, модель.

— Сербские генералы — они же лидеры организованных преступных группировок в Сербии.

— Ну, эту модель мы изучали еще в «Слове о полку Игореве». Помнишь?

— Ну-ка, ну-ка…

— Ну, кто такой князь? Такой брателло, только на коне вместо джипа…

— Ну, это да.

— Дань, стрелки, разборки… Кто-то заехал на чужую землю, начал собирать. Ему говорят: ты чего, братан, охерел? Он не слушает. И тогда его просто порвали, привязав к деревьям. А жена говорит: вы ответите, суки! Сейчас вам будет ответка! Мало не покажется.

— Но мало того, что народ этим бандитам платит и они тысячу лет сидят на хребте народном, — они еще подумали: «Мало того, что они платят дань. А пусть они нас еще любят!»

— Ты про кого говоришь — про генералов?

— Про князей. Вот эта любовь к ним называется патриотизмом.

— Ну, хер с ними. Это тяжелая тема, сложная. Что касается Югославии, где генералы, они же и братки, — то эта схема там в более чистом виде, чем у нас. Князь — это и есть генерал. Он же и браток одновременно. Эта схема рождается из глубин народной жизни. Так получается всегда, когда начинается живое творчество масс. На нем и демократия должна строиться. По крайней мере у нас — за протестантские страны не буду говорить.

— Ну да, если князь не прав — отрубите ему голову и другого возьмите. И казаки же тоже на круге должны были шапки кидать, орать: вот ты будешь атаман!

— Это одна и та же схема, та же социальная функция — казаки, братки, югославские генералы. Не случайно эта тема красной нитью проходит через всю нашу книгу — казаки, бандиты. Потому что действительно, как это ни смешно, идет живое творчество масс. Когда уничтожается государство, чиновников выгоняют, рвут флаг — образуется вакуум, который люди тут же заполняют так, как им диктует их натура. Не так, как лучше и удобнее, и не так, как выгоднее, — а как само получается, когда расслабишься. Наступает как бы такой момент истины. Когда выясняется, что человеку в действительности надо — не то, что он декларирует, а о чем он мечтает втайне. По этой схеме продвинутые ландшафтные дизайнеры прокладывают дорожки в парках: где люди натоптали, там и плитку мостят. Если не там уложат, то люди будут траву топтать на удобных им маршрутах. Вот. И получается, что в такой ситуации каждый народ показывает свою внутреннюю сущность. Когда он может безнаказанно и анонимно самовыражаться. В этой связи когда я думаю о том, что в большинстве русских подъездов, где нет консьержки, нассано, то… Но не будем отвлекаться. Вообще тут все, может, даже глубже: сняли с нации голову, удалили большую часть серого вещества, перерезав элиту, пятерки пришлось ставить двоечникам — и 200 лет развития долой, как не бывало. Этнос вернулся в дикие времена, в аналог европейского Средневековья. Когда прав самый решительный и самый ловкий. Кто быстрей зарежет товарища, тот и будет самый умный. Наймет летописцев, они его воспоют… Может, это не только с нами такое, а и с любой нацией? Значит, лидеров можно назвать князьями, можно — бандитами, какая разница. Но в любом случае у них под началом вооруженные люди, которые должны с чего-то кормиться…

— Батька Махно?

— Махно отличается от теперешних бандитов — в том числе, может, и югославских — тем, что он, насколько мне известно, не нес знамени православного миссионерства. А сегодня кто у нас самые вот такие поборники православия? Братва.

— И генералы. Ха-ха!

— Я вот надысь был в бане у авторитетных людей, так там два батюшки присутствовали. Один из храма, который построен братвой, а другой в гостях… Примечательно, чтоб так запросто, по-свойски, не экзотики для, а в рабочем порядке звать на пьянки священников — я такого не видел пока что ни у «новых русских», ни у шестидесятников (они как-то за внецерковную духовность, не задумываясь даже над тем, как это смешно звучит): духовность, но без Бога — думаю, это большевики такую схемку для смеха подкинули, но она, как ни странно, сработала. Это была, возможно, форма социальной мимикрии. Вообще советская интеллигенция — это форма выживания остатков элиты. Так вроде рассуждать, но молчать, чего-то говорить, но про другое, про, так сказать, возвышенное, денег не требовать, от борьбы за власть под любым предлогом увиливать — и вот они выжили. И что-то смогли передать нам. Все-таки справедливости ради надо сказать, что нам досталось не сборище крестьян и чекистов и пиарщиков — были же люди, которые позволяли себе с чем-то не соглашаться, причем если б они выживали чисто для своей корысти, а не парились над некой сверхзадачей, не имели каких-то сверхценностей, то вместо бедных этих жалких дачек в Переделкине, которые я еще застал, Окуджава на такой жил — мы б видели некое подобие теперешней Рублевки…

Если сегодня шестидесятники видят в братве голый негатив, то я его как-то и не вижу, уже давно. Разве это было бы справедливо — братву вычеркнуть, а бывших коммунистов и комсомольцев оставить? Чем аппаратчики лучше? Или комитетчики? При том что если серьезно разговаривать, то чекисты куда больше невинных людей убили, чем бандиты. В общем, я против такой дискриминации. А если говорить про Балканы, про Югославию и Македонию — то все это, я тебе скажу, очень симпатично. Красиво, вкусно, чудный климат. Я с тех пор стал ходить по балканским заведениям, в Москве есть кое-какие. Ракия — это же отменный напиток. А сами югославы, грубо говоря, отмороженные и этим напоминают русских… Вот откуда эта любовь… Это просто естественная любовь к себе в такой форме проявляется. Так… Что дальше мы имели в 99-м? 3 апреля — обстрел Белграда натовскими ракетами… Нехорошо, нехорошо…

— Весной 99-го мы с Жечковым скрывались от правосудия. Сначала во Франции, потом в Америке. Долго, месяца два. Надоели друг другу до чертиков.

— А, когда вы к себе на обеды Собчака вытаскивали?

— Да-да-да. Собчака как раз приглашали.

Комментарий

АМЕРИКА. НЬЮ-ЙОРК

В тот год я два месяца проторчал в Штатах и Франции, заехал в Испанию. И вот какое интересное наблюдение сделал я: во Франции и Испании, то есть в старушке Европе, я чувствую себя абсолютным туристом, а в Штатах — нет. В Штатах у меня абсолютно не туристическое настроение. Я как-то сразу обзавожусь знакомствами, появляются какие-то дела, начинаешь с интересом следить за внутренней жизнью.

Начинаешь на себя ее, эту жизнь, примеривать. Особенно это остро переживается в Нью-Йорке. Вот уж действительно — столица мира. Мне в Нью-Йорке нравится многое. Небоскребы и маленькие домики. Вестсайд и Истсайд. Даун-таун и Чайна-таун, Сохо, Мидтаун… Люблю нью-йоркскую пиццу с бутылочкой «Бадвайзера», люблю нью-йоркский акцент, неуловимо напоминающий московский акающий говор: они Мадонну называют Маданна…

Как я уже неоднократно писал, люблю заходить к Роме Каплану в «Русский самовар» на углу Восьмой и Пятьдесят второй. Там нужно взять огурчиков, гурийской капусты и шашлык по-карски. И, естественно, графинчик хреновки (Рома сам ее делает). По вторникам и воскресеньям у него в ресторане на рояле играет выдающийся музыкант — Саша Избицер. Как он играет Рахманинова и Шопена! И Бетховена… Придешь так вечерком, посидишь, послушаешь, тяпнешь рюмку, другую.

Люблю Централ-парк — огромный лес в самом центре Манхэттена. Утром встаешь — и на пробежку. Там есть такой конный маршрут, я по нему бегаю. Минут пятьдесят, а то и час.

Метрополитен-музей, Музей современного искусства, Музей Гугенхейма, Метрополитен-опера, Линкольн-центр. Сотни (!) театров, в которых идут знаменитые бродвейские мюзиклы.

Огромный и такой комфортный город. В Нью-Йорке абсолютно исключены разговоры в нашем духе, типа «понаехали», «они думают, что Москва резиновая…». В нем все сделано для удобства жизни и бизнеса.

Нью-Йорк — город запахов. Тысячи ресторанов всех кухонь мира вываливают на улицы запахи горячей пищи. Смешиваясь, эти запахи образуют неповторимый аромат города, который я, наверное, узнаю из тысяч…

На Сорок второй и Пятой находится издательство «Либерти паблишинг», в котором я издавал свою книгу. Илья Левков, мой редактор, такой забавный эксцентрик, со странной мефистофельской бородкой… На поверку оказался толковым и образованным человеком. Я люблю с ним обедать в ирландском пабе недалеко от офиса. Он рассказывает много интересных вещей. Среди его знакомых есть такие люди, как Бжезинский, Буш-старший, которых он издавал на русском языке.

Мне нравится бывать на Брайтон-Бич. Меня веселит этот странный русский язык, на котором они там говорят. Запах океана, старые советские песни, раздающиеся из репродуктора в одном из многочисленных ресторанов. Магазины, полные рижских шпрот, черного хлеба, селедки-залом.

В Нью-Йорке можно не пользоваться автомобилем: разветвленная сеть метро и обилие такси позволяет не беспокоиться о паркинге и пробках. В такси работают латиносы, арабы и русские. Правда, в последнее время русских таксистов стало меньше.

В Нью-Йорке чувствуешь себя спокойно, защищенно. Преступности, во всяком случае, в центральном Манхэттене, практически нет. Я не был в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года, поэтому у меня осталось то, старое ощущение надежности и безмятежности… Хотя сейчас странно видеть большую яму вместо небоскребов-близнецов Мирового торгового центра.

Сотни национальностей, кажется, в этом городе можно найти все, любую книгу, любую еду, любого специалиста в чем угодно. И у каждого в нем есть своя ниша. Есть и ниша, которая называется — русский Нью-Йорк. Я люблю этот город, город Бродского и Довлатова, Барышникова и Леннона, и не скрываю привязанности к нему. Он затягивает не сразу. Сначала он действует ошеломляюще. Потом ты слегка пугаешься этого гремящего и не спящего монстра. Но он уже впрыснул свой яд в тебя, и ты неумолимо попадаешь под его очарование…

Пожалуй, только Петербург действует на меня сильнее.

— Ну и как, примерил ты на себя западную жизнь? Подумал — можно жить, да?

— Да.

— Но только нечем занять себя.

— Почему же, находили какие-то дела без конца. Бухали, путешествовали…

— Не, ну бухать, путешествовать — это отпускной режим. Месяц можно быть в отпуске, два… Хотя два — уже скучновато. А всю жизнь бухать и ездить…

— А че? Почему нет?

— Ну действительно, это дело вкуса… Стало быть, вы удачно примерили на себя эмиграцию.

— Да. Сидели и примеряли. А чего, по Парижу поболтались. Вот Собчака на обеды звали. Потом в Америку поехали. Сначала в Нью-Йорке тусовались, потом в Лас-Вегас улетели, а там снова в Нью-Йорк вернулись.

— То есть ты думаешь, что смог бы так провести остаток жизни?

— Наверно, да. Нашел бы какое-то себе занятие. Книжки бы писал.

— Тоже верно. Вон писатель Галковский же сидит в Праге, пишет в Интернете книги и прекрасно себя чувствует — правда, что-то давно про него не слышно.

— Писать, чтобы себя занять, — это нормально.

— Как мне говорил Родионов (ну знаешь, банк «Империал»), «Россия такая страна, что из нее нельзя убежать, потому что если побежишь, то тебя все равно догонят, найдут и все предъявят. Поэтому надо оставаться в России и в ней драться до конца». Так что он окончательно не сваливает. А мотается между Москвой и Люксембургом. И говорит, что очень понимает Ходора — тот как раз решил до конца сражаться. А Береза ему кажется смешным. Хотя над Березой, по-моему, не смеются. Или смеются?

— Да нет. Никто не смеется. Чего над ним смеяться? Как Береза-то свалить — поди херово. У него под ярд денег, он живет себе спокойненько с решением суда о том, что его не выдадут никогда. Ну, смейтесь, голытьба босоногая, лапотная… Я, кстати, недавно вычитал замечательное выражение: «Честность — тщеславие бедных».

— Красиво. Что, значит, еще у нас? Бомбят Югославию, Примаков принципиальность свою демонстрирует. 75 человек погибли от удара авиации НАТО на юге Косова. Шум был, помнишь? Но такой вялый шум, тихий. Юпитеру позволено убивать мирных граждан, а быку — нет. Вот и сейчас израильтяне бомбили лагерь палестинских беженцев, там дети погибли — но никто из демократов особенно не блажит по этому поводу, это ж не мы в Чечне, в самом деле. Далее по 99-му году. «Назначение Черномырдина чрезвычайным представителем президента по Югославии». Была такая страна…

— Она и сейчас есть.

— Ладно!

— Есть. Называется Союзная Республика Югославия. Состоит из Сербии и Черногории.

— Как, Черногория разве еще не вышла?

— Ну вот-вот выйдет. Но и так уже очень большие права у нее —автономия и т. д. Знаешь, какая валюта в Черногории?

— Динар? А, вспомнил, — марка!

— Немецкая! Смешно! В Германии ее уже нету, а там, на Балканах, — она есть.

— Да ладно! Ни хера себе…

— Это надо проверить. Но если это так, то смешно. Хотя вряд ли. Наверное, уже евро…

— И тут же в 99-м Гаагский суд признал президента Югославии Милошевича военным преступником. «Завершение военной агрессии НАТО против Югославии».

— А что там сейчас с судом над Милошевичем?

— Как-то идет, по-моему, потихоньку.

— Энтузиазм пропал, как-то ему нечего предъявить.

— А как судить представителя суверенной страны? Хер знает. Он же помазанник божий. Должен перед богом отвечать, по идее. Если удастся доказать — а к тому и идет, — что Милошевич исполнял волю народа своего, то получится, что американцы судят чужой народ. Противопоставляют себя воле божьей и промыслу. Ну, на геноцид это, может, и не потянет, но все же некрасиво как-то. Явное превышение полномочий.

— Ну, там эта Карла Дель Понте должна придумать, как судить. Она такая… Начала банкиров сажать в Швейцарии. Так ее тогда быстренько из Швейцарии в Гаагу.

— Так что же Милошевич? Вот он президент себе и президент. Как его судить? Какая-то здесь системная ошибка. Когда люди начинают превышать свои полномочия, то начинается лажа. Система начинает разваливаться к такой-то матери. Американцы, мне кажется, сейчас сами не очень понимают, что происходит в мире и что им надо делать после того, как они взялись за гуж. Говорят: «Мы самые главные, самые крутые, бабки есть». Им отвечают: ну хорошо, давайте, покажите, на что вы способны. Они берутся за дело… И получается медведь на пасеке. Ульи все разворотил: я самый крутой здесь!

— Да кто спорит-то, да?

— Да, а дальше что? Вот я не являюсь носителем антиамериканских настроений, наоборот, я довольно тепло отношусь к американцам (и я в этом отношении довольно одинок — причем и в России, и в Европе я это одиночество ощущаю), они такие забавные, сделали себе страну нормальную. Но она не может выйти из образа большого начальника… Вот и тебе это не удается… Такое бывает со странами и с отдельными людьми.

— Мне не удается?

— Тебе — нет. Что бы ты ни делал, как бы ни старался…

— Ни хера. Я с этим не соглашаюсь. У меня это было до того, как я был большим начальником.

— Ну, тогда это могло смотреться как придурь кандидата наук.

— Так. А сейчас это смотрится как придурь кого?

— Точно не могу сказать. Да это и не важно. Главное, что ты не можешь выйти из образа. Большой начальник, и все тут. Со стороны это выглядит так, что человеческая порода якобы состоит из тебя, твоей жены и твоих подчиненных. И когда некто не ведет себя как твой подчиненный, тебе это кажется злостным нарушением миропорядка. Это тебе как личное оскорбление. Я не знаю, насколько это поддается корректировке — и поддается ли вообще. Хотя—в моем случае это дает положительный эффект. Я ведь работаю в этом смысле над собой.

— А у тебя это тоже?

— Ну конечно. Куда ж без этого.

Сейчас я это с помощью младшей дочки искореняю. К примеру, говорю ей: а что у тебя раскиданы игрушки? Собрала бы. Она так сладко улыбается: папа, если тебе не нравится здесь, ты можешь пойти в свою комнатку.

— Ха-ха!

— И я вместо того чтобы орать: «Ты как перед подпоручиком стоишь?» — ухожу. Она права. Или там позвонишь откуда, спросишь ее: ну, ты соскучилась по мне? — Еще нет. Завтра соскучусь. — Хорошо, тогда на сегодня все, я завтра тебе позвоню. В самом деле, нельзя же день и ночь быть начальником. Со всеми, кто попадает под руку… По любому поводу… Всех учить, всех чем-нибудь попрекать. Хвастаться. Наезжать. Орать. И так далее… Короче, с Милошевичем чего-то не то получилось. Он защищал все-таки какие-то идеалы, родину, на его стороне было большинство, парламент, министры. Это ж не то что некто напился, вышел на улицу и начал бензопилой резать в Техасе прохожих…

— Или в тюрьме е…ать пленных иракцев.

— Да. Мне кажется, Милошевич вряд ли занимался анальным сексом с иракцами в тюрьме.

— Надев им мешок на голову. И даже таких приказов не отдавал. Я уверен. Ему было кого е…ать.

— Мне кажется, что максимум, что было бы корректно допустить в отношении его, это сказать: «Милошевич, с тобой нам непонятно что делать, поэтому ты у себя на вилле сиди и за пределы своей югославской Барвихи, пожалуйста, не вылезай, пока мы чего-нибудь не придумаем. Просим тебя оттуда не вылезать. Иначе мы будем вынуждены тебя арестовать».

— Как Хрущева? Не, не так. Его надо посадить где-нибудь под Флоридой. Чтобы у него не было возможности какое-нибудь восстание поднять или переворот произвести. А так он будет живым укором для югославов. Пусть будет жив. А вот нашего царя евреи расстреляли.

— Русские тоже там были. Белобородов, к примеру.

— Ну хорошо. Русские сами расстреляли своего собственного царя.

— Да. Все-таки русские. Надо так, видимо, формулировать. Как это ни досадно.

— А немцы — более продвинутая нация. Они его выслали в Голландию. Вильгельма Второго-то.

— А немцу как стыдно быть засланным в такую страну мелкую!

— И он там жил. И даже послал поздравительную телеграмму Гитлеру в связи с избранием его канцлером.

— Имел право. Он же не знал еще про Дахау. Человека избрали, народ оказал доверие — надо поздравить, по понятиям.

— Да. И он Гитлеру очень симпатизировал.

— Как Форд.

— Так и Милошевича надо увезти в другую сторону и там и поселить.

— Но только не во Флориду, как ты предлагаешь, — потому что это американская, вражеская для него земля. А отдать Батьке его. Под Минском поселить. Или на Кубу оправить. Как была же, помнишь, версия, почему Альенде погиб. Ты помнишь?

— Его хотели вывезти на Кубу.

— Да. Пиночет его готов был выпустить, давал самолет, чтоб сверженный президент улетел в Гавану. Но если б Альенде на это решился, то кубинцы, из которых тогда в основном состояло его окружение, выстрелили б ему в спину — ага, он типа свалит, а их будут винтить и пытать? Все-таки да, обосрались, конечно, с Милошевичем. Причем у него вид нормальный, лицо хорошее… Кстати, он похож на художника Глазунова. И чертами лица, и высоко поднятой головой: да, я дело сделал, пошли на хер, вот я Милошевич, и мне не нужен адвокат. Он не пил крысиный яд, как некоторые. Не расстреливал детей своих и так далее. Нормально себя ведет.

— Во, я придумал — его надо в Италию выселить.

— Почему?

— А Венецианская республика, она тоже на Далмацию распространялась как бы.

— Не, не так. Нехорошо. Его надо отдать в какую-то страну, которая более близка к нему.

— Италия близко.

— Надо чтоб по духу была близкая, а не географически! Макаронники, куда им… Не сильно они партизанили…

— Хочешь сказать, что его в Россию надо выслать?

— Может, и в Россию… Мы и сербы — два диких народа. Такие воинственные… Не беспокоятся, как бы им в лавке поторговать, а думают: «Пойдем с соседним племенем чем-нибудь мериться». А что вы на этом заработаете? Да мы вообще так не ставим вопрос. Вот в этом отношении русские с сербами братья навек. А хохлы, они все-таки говорят: давайте зараз будем грошi заробляти и сало icты. И трохи горiлки щоб було. С хохлами вот про житейское лучше говорить. А кто кого урыл, кто круче — это не очень канает…

— А сербы, они такие, да?

— Мне кажется, да.

— Высокоинтеллектуальную беседу можно вести: кто кому рыло расквасил.

— Ну. Как я писал в балканской заметке, дедушки-пенсионеры меня там в Македонии допрашивали: ну, когда Россия ядерным ударом решит вопрос с Америкой? Они там сидят, ждут.

— А вы все тянете.

— Да, а вы все тянете. Тема Югославии закрылась тогда тем, что суд признал Милошевича военным преступником — и все, закончилась война. Они, кстати, Милошевича же продали за кредиты. Помнишь?

— Да .

— А кредит им хер дали, по-моему.

— Да .

— Хорошая схема. Молодцы. «Ну что, ребята, продайте родного отца, а мы дадим бабок».

— Та же самая история с Россией была. Когда они говорили: признайте долг Советского Союза, мы вас завалим инвестициями, кредитами. Только признайте! Мы, как дураки, признали. Ну и что — завалили?

— А я прочитал какую-то фразу типа Лифшица — мне нравится, как он в «Известиях» пишет. Это единственный человек из яйцеголовых экономистов, который объясняет вещи понятным мне языком. Так вот когда он рассуждал на тему, почему у нас нет инвестиций, так он объяснил: у России столько инвестиций, сколько она может переварить. То есть непонятно, что бы мы делали с этими инвестициями.

— Это Лифшиц не знает, а я знаю, чего делать. Дороги бы строили, жилье.

— Да хер его знает, строили бы или нет… Может, просто прое…али бы, и все. Или прокрутили б по схеме «виртуальное восстановление Чечни»; это типа штабных учений, когда генералы якобы двигают дивизии, а на самом деле все на карте рисуют, в то время как солдатики им дачи строят. А вот что еще было в 99-м: террористы взорвали дом в Буйнакске. И еще же после жилые дома в Москве.

— Во, во, во.

— Так кто же взорвал? Кого надо спросить? Борис Абрамыча? Он все знает.

— Борис Абрамыч уже на этот вопрос ответил. «ФСБ взрывает Россию». Книга Литвиненко есть такая.

— А ему объяснили, что он не прав? Было опровержение? «Не ФСБ взрывает Россию». Или «ФСБ взрывает не Россию». Или как?

— Нет. Не было. Надо сказать, что у Литвиненко все выглядит очень неубедительно — домыслы какие-то, предположения. Единственный интересный эпизод — это с рязанскими учениями …

— Громкий был эпизод. Запоминающийся.

— Да …

— Такая раньше была модная рубрика: «Газета выступила. Что сделано?» Ни хера не сделано.

— Ничего не сделано.

— Рязанские, значит, учения; а если бы там кто помер от страха?

— «А у нас учения».

— Так, так… Что еще? «Заседание комиссии Госдумы по проверке фактов коррупции должностных лиц, органов и субъектов РФ». Типа оборотни. Не, еще рано, не время было еще начинать винтить… «Умер Лихачев Дмитрий Сергеевич». Насколько эта утрата нас задела?

— Я читал его.

— И я чего-то почитывал. Но сказать, что перевернуло мозги, не могу.

— Панченко на меня большее впечатление производит. Ну, очень серьезный пассажир. Он как раз тоже академик.

— Но он не круче Гумилева?

— Он немножко в другую сторону. Он же языковед. Он же тоже в Институте русского языка работал. Как и Лихачев.

— Да… Значит, в 99-м ты на Западе был в ссылке.

— Да .

— Ну а я туда совершал увеселительные поездки. В смысле в интересные командировки ездил. Буквально еще в каникулы, 10 января, когда страна еще похмелялась и планировала заканчивать гулянки — я вылетел уже на Гарвардский…

— …экономический форум?

— Нет. Форум — это в Давосе. Гарвард — это был типа симпозиум по инвестициям.

— Я был там дважды.

— Ну, я там посмотрел, как люди заседают, какие-то губернаторы обедают… Мне там Ишаев, это Хабаровский край, рассказывал, как он нанимает китайцев на сезонные работы по уборке овощей. Так патриоты его этим попрекают. Что он дает заработать чужим, а не своим. А он мне говорит: я нанимаю китайцев именно потому, что я русский патриот. Почему? Потому что надо кормить больницы и детсады… Если нанять русских убирать картошку…

— .. .то они херово уберут и денег больше возьмут.

— Они денег возьмут столько же, но картошки с тех же грядок соберут вдвое меньше. Воруют ли они ее, закапывают, или вообще не выкапывают, или едят на ходу — неизвестно. Но если их нанять, то нечем будет кормить войсковые части и больницы. Поэтому нанимают китайцев.

— Но в отсутствии патриотизма его обвиняют те самые русские…

— …которые жрут эту картошку.

— Да .

— И это парадокс просто удивительный.

— Какой ты на хер патриот, если не даешь людям воровать картошку у детей, а?

— Интересный подход… Еще там в Гарварде Боря выступал, Немцов.

— Как всегда.

— Вел какие-то заседания, обеды, банкеты. Ну что, один раз это интересно посмотреть было. А там решается что-то реально? Когда я вот был, там ни хера не решилось.

— Ничего там не решается.

— Западники тогда сказали, что в принципе могли бы дать до хера денег, но потом, да так и не дали. Просто поговорили, посмотрели друг на друга…

— Там ничего не решается, ездить туда абсолютно бессмысленно — как, впрочем, и в Давос.

— И я помню, как меня таксист там вез, и он оказался русский. Он говорит: я ни хера бы не дал русским, никаких инвестиций. Там у вас так устроено, что работать невозможно. И заработать не дадут, и украдут еще. А вот у него, этого русского, там типа свой таксопарк, сколько-то машин он уже купил своих и бабки какие-то зарабатывает, а при этом сам же и за рулем ездит! А там…

— Пи…деж, нет у него никакого таксопарка. Это чисто брайтонский базар такой. «Я типа вообще-то брокер на бирже, денег лом, а такси вожу просто так, для фана, просто мне нравится ездить». Это их любимое занятие — врать, что они жутко богатые.

— Почему? Это был не Брайтон, а Бостон уже. Я думал, там другая схема…

— Та же. Они и в Германии такие же — русские эмигранты.

— Ну, хер с ними. Что меня там удивило, так это встреча с нашими братками — в Чайна-тауне Бостона, в японском кабаке. А? На обочине всего — и вдруг они. Понимаешь, да?

— А Брайтон — это не обочина?

— Ну, на Брайтоне я бы такому не удивился… И еще с Березовским я тогда провел беседу в Гарварде. Ну, собственно, что тут о нем сказать? Он мне изложил свое видение смысла жизни — что он якобы в экспансии.

— Ну, это не его тема. Это тема Сахарова. Он его все время цитирует.

— Сахаров… А он ее подавал как свою. В чем тут смысл? Что биомасса пытается расшириться, съесть конкурентов — и все?

— Да. Я-то не согласен с этим.

— Я сам не согласен. Но я пытаюсь понять — вроде ж он человек результативный, энергичный. Интересно, что у него такая именно концепция…

— У Льва Толстого есть рассказ «Кавказский пленник», помнишь? Про Жилина и Костылина. Одного убили, а другой терпел, терпел, терпел, терпел — и его освободили в конечном итоге. Когда штурмовали аул потом русские войска, помнишь?

— Один слил, а другой начал сражаться — так и что?

— А то, что смирение важнее гордости.

— Это кто тебе сказал?

— Христос.

— Тебе?

— И тебе.

— Ну ты же все равно никого не слушаешь.

— Ну почему? Я стараюсь не выё…ываться особенно сильно. Может, у меня не очень хорошо получается, но я стараюсь.

— Ну, Алик, здесь все свои, мог бы тут не пи…деть.

— А чего — я вые…ываюсь?

— Да выё…ываешься, конечно.

— Да ладно! Вот по сравнению с тем же самым Вовой Жечковым, что — я сильно выё…ываюсь?

— Ну, он так выё…ывается — чисто дурака валяет, для развлечения и веселья, как мне кажется. А ты выё…ываешься — всерьез.

— Как ты говоришь, как я выё…ываюсь?

— Я тебе потом расскажу, это не для печати. Давай мы ближе к телу, к нашей теме — 99-й год. Не забывай, был как раз еще юбилей Пушкина. Среди прочего я написал смешную заметку про выставку Юрия Аввакучова. архитектора. Тема была «Пушкин и деньги». Я, соответственно, написал об этом заметку в журнал «Деньги» же. Логично, да? Суть была в том, что он из всех писем Пушкина выписал куски про деньги. И написал их на вырванных тетрадных листках, корявым почерком, — в той стилистике, в какой нищие себе заготавливают картонки с мотивацией. И он всю выставку — это в галерее XXL — увешал вот этими выписками, типа: «Что вы все спрашиваете, как Онегина править и сокращать, — да правьте, режьте, как хотите, лишь бы быстрей бабок прислали». И так, когда надергано отовсюду и свалено в кучу, получается очень выразительная картина. Пушкин и деньги. Почитав эти отрывки, начинаешь думать, что Александр Сергеич волновался главным образом о бабках, то есть был нормальным живым человеком. А все прочее у него было в свободное от денег время. Да… Так вот. Съездил я, значит, в начале января в Гарвард, а оттуда с кратковременным заездом в Москву полетел в Давос. Ты же и там тоже был?

— Да был как-то.

— И это там называется, как ты верно заметил…

— …Всемирный экономический форум.

— Там народ большей частью катался на лыжах, при том что кто-то временами где-то заседал, какие-то обеды давались, как обычно… Давос — городок такой маленький, симпатичный, даже красивый.

— Да. Но каталка там говно. По сравнению с Куршевелем.

— Не знаю. Я не лыжник. Демонстрации там были этих… как их назвать-то… они еще не назывались тогда антиглобалистами, но протестовали уже. Видимо, они были в зародыше. Швейцария, Давос. Там как раз в тот заезд Россия ушла с первых модных мест на предпоследние, на сороковые, что ли, места. То есть уже они встали на позицию: ну Россия, ну все понятно с ней, — ничего особенного. Вот этот пафос, эксклюзив, что мы не такие как все, что у нас какие-то уникальные процессы идут, за которыми весь мир должен следить открыв рот, — этот пафос…

— …уже ушел. И слава богу.

— Вот там это было очень заметно… Еще там смешной случай был, — знаешь, бывает, начинаешь чего-то говорить, а потом понимаешь, что —ты чего-то не то несешь. Бывает с тобой такое?

— Да.

— Ну так вот, я там как-то с Квасьневскнм разговаривал. С президентом польским. И я ему начал чего-то гнать — сначала про то, что Польша такая страна симпатичная… А потом смотрю, у него физия кислая делается. С чего бы, думаю? Я ж вроде с комплиментами? И вдруг соображаю, что я хвалю «Солидарность», восхищаюсь, как они тогда коммунистов придавили, — а Квасьневский-то как раз из этих коммунистов… Попал!

— А вы это все по-русски? Он по-русски говорит?

— Не помню, на чем мы говорили.

— А ты на польском умеешь?

— На ломаном польском — пожалуйста.

— А ты на ломаном на всех языках говоришь, да?

— Думаю, да. Там просто разная степень ломаности. Даже на русском, если ты заметил, у меня тяжелый украинский или же южнорусский акцент.

— Тоже, значит, на ломаном.

— Ну. Мой украинский — он с одной стороны литературный, то есть искусственный, да к тому ж бедноватый. поскольку тогда был не в ходу и украинским газетам секретными циркулярами словарный запас целенаправленно урезали. Да к тому ж я много забыл даже из того, что знал. При том что и язык шагнул вперед… Так что в итоге я ни на одном языке не могу говорить чисто. Я не являюсь носителем языка вообще.

— Никакого.

— А являюсь я носителем украинизированного южнорусского диалекта. Который подвергся обратно сильному обрусению за годы моей жизни в России. Я думаю, вот так можно ситуацию описать. Это все описывается термином «маргинал». Когда человек стопроцентно не принадлежит ни к этой культуре, ни к той.

— Ну, я такой же.

— Но ты функционируешь, по крайней мере, в пределах одной страны — хотя нет, и в твоем случае страна тоже поменялась… Казахстан твой — заграница теперь.

— Страна поменялась, да…

— Но все-таки ты носитель.

— Да, я носитель русского языка.

— Скажи «гэ».

— «Гэ».

— Ну а чё, неплохо.

— Так я ж на Кубани рос.

— А, ну да!

— Xi6a ж ты ж не бачиш?

— Я? Я бачу. Что еще было? Мода в Милане была еще. Я туда раньше периодически ездил. Как раз с 99-го года. По какой-то случайности. Итальянская торговая палата меня начала вывозить в Милан писать про моду. Я пытался отнекиваться, говорил, что, во-первых, не понимаю в моде. Они говорят: мы бы просили вас, все-таки Европа, красота, да к тому ж и полный пансион, мы вас отвезем-привезем. Я говорю: во-вторых, не обещаю, что буду ту моду хвалить. Они говорят: пишите что хотите, нам все равно интересно ваше мнение. Я сдался: хрен с ними, отчего ж не поездить в Италию, на халяву-то. Тем более ж это возможность попрактиковаться в ломаном итальянском. И вот я несколько лет подряд ездил на все эти показы. Знаешь, зима—лето—весна. Милан, значит…

— Я не был в Милане.

— Да там делать-то и нечего. Одно хорошо, что зимой там тепло, в пиджачке ходишь. Ну и собор у них там интересный.

— И — все.

— Да. Слишком современный какой-то город, слишком промышленный. Это как бы даже не Италия. От Италии, конечно, ожидаешь чего-то другого.

— У тебя какое самое любимое место в Италии?

— Рим. Само собой.

— А Капри?

— Да не был я на Капри.

— А! А Флоренция?

— Тоже не был.

— А Позитано? Ну что ты! А Палермо? А Таормина?

— Таормина — да, согласен, красивейшее место. Я там был в составе официальной делегации под руководством Вовы Жечкова. Но Рим — круче все же, там больше этакого мощного, многовекового, имперского, тысячелетнего, надышанного чего-то.

— А Афины? Ты был там?

— Да. Они какие-то не такие уже, вялые: маслины, пиндосы… Там ни хера не осталось, как мне показалось. А лабиринт Минотавра…

— Он на Крите.

— Да пусть на Крите. Все равно ж Греция. Так такое впечатление, будто этот лабиринт экскаватором выкопали вчера, а сегодня уже везут туристов, бабло с них сшибать. Вспоминается Бендер, который продавал билеты в провал, — аналогичный случай. Траншея, значит, вырыта и слегка посыпана битыми кирпичами. «Вы себе не представляете, какой охерительныи храм стоял тут сколько-то тыщ лет назад!» Я мог бы с тем же успехом этого не представлять и сидя дома… Тоже мне, битым кирпичом торговать…

— Ну не знаю, не знаю… Я на Крите не был, но мы с женой и с Ольгой, с Шуриком, кстати говоря, гуляли по Помпеям — сильное впечатление.

— Помпеи, Помпеи — нас и здесь неплохо кормят. Помнишь, как в мультфильме? Про кота, который уел попугая? «Таити, Таити… Не были мы на Таити». В общем, я написал много заметок про моду, а потом меня перестали звать — видимо, они наконец прочитали, что я там гоню. Наверно, им однажды кто-то перевел, и они подумали: ну и зачем нам такое за наши же бабки? Хотя я их заранее предупреждал, я был уверен, что с первого раза тема закроется…

— А ты сознательно отказался от поездок в Милан, пиша плохие статьи?

— Нет, как-то само собой это случилось.

— А соврать было выше твоих сил?

— Не думал об этом. Ради, к примеру, Лондона я б еще, может, наступил на горло собственной песне, а Милан… Ну, не знаю.

— Ну а сам-то в Kiton вырядился. Фотографировался в журнале в дорогих пиджачках…

—Где?

— В «Медведе»! В рубрике «Мода»! Не помнишь, примерял на себя одежду? Была такая фотосессия.

— А! Точно, было такое. Мы начинали эту бодягу, чтобы звать великих людей на съемку и чтоб они пиджачки примеряли, выступали в роли моделей. Люди поначалу стремались. Вы, говорят, наймите мальчиков, и пусть они у вас фотографируются. Ну и я, чтоб активизировать этот процесс и показать, что это не в падлу, выступил первым. Как доктора себе чуму прививали, так я Kiton на себя примерял. Мне дали, значит, эти костюмчики. И я придумал для этих съемок хороший ход: поехал на съемку с утра и причем непохмеленный, небритый и даже не умывшись, в своей старой одеже простой. Приехал и говорю: а ну-ка для начала снимайте меня в таком виде. Они говорят: что, прям такого? — Да. Вот они меня сняли «прям такого», а после я сделал паузу. В течение которой принял душ, побрился, махнул 150, позавтракал, потом визажист подошел, парикмахер приехал… И после всего этого я начал надевать разное Brioni & Kiton. Люди смотрели на съемку и говорили: надо же, как пиджачок меняет человека! А человек просто похмелился и умылся…

— Красиво.

— Так после этого великие поняли, что позировать в пиджачках — то не стыдно. Миша Леонтьев за милую душу снялся. В лыжной шапочке, в бархатных штанах, на диване, весь обложенный телками… Он тебя очень любит, кстати. Значит, я там в Италии допрашивал их местных производителей, стараясь понять, в чем глубинный смысл итальянской моды. Он оказался, ты будешь смеяться, очень простой. Ну вот вообще в чем смысл моды? Почему в одних странах мода развита, а мода других стран, причем даже великих, никому не известна за границей. Почему? Ты знаешь?

— Я? Нет.

— Вот я тебе объясню со слов итальянских промышленников. В Италии есть мода потому, что там есть массовое производство тканей. Вот и все.

— Так и у нас до хера тканей делается в Иванове…

— Не, ну у нас ситец, это ж не катит. А нужна шерсть. И вот они в Италии при отсутствии полезных ископаемых сделали ставку на массовое производство тканей. Но соткать — это, как ты понимаешь, полдела.

— Надо еще сшить и продать.

— Ну! В этом и проблема. Вот человек купил себе костюм и тем самым освоил четыре метра шерсти. И следующий костюм ему понадобится через два года. И что? Два года промышленность будет стоять? Ждать? Так все ж тогда рухнет, начнутся забастовки, люди примутся строить коммунизм — и кранты стране.

— Да, да!

— Так вот чтоб этого не случилось, итальянские промышленники с одобрения правительства и при его поддержке начинают широченную кампанию по разводке лохов. Типа прошлый год были черные костюмы — сейчас стыдно в таком выйти на люди, теперь должен быть — условно — только зеленый цвет. Потом красный, белый и т. д., и люди все это купают. В какой-то момент круг замыкается — и костюм опять черный. Потребитель говорит: вот я вас и поймал! Вот он, черный, висит у меня пятый год как! Я его надену как новый, и вперед! Причем совершенно бесплатно! А ему говорят: секундочку, у вас же однобортный.

— А уже двубортный.

— Ну! Потом опять проходит цикл. Человек снова говорит: вот, у меня два черных костюма, и такой, и такой. Ему говорят: херушки, у вас же две пуговицы.

— А уже три.

— Правильно. К тому же гладкую ткань уже не носят — только жаккард. А во-вторых, ты нас брал чисто на понт, потому что 15 костюмов у тебя не висит, ты их давно отдал своему шоферу. В-третьих, ты уже разжирел, скотина. Такая же картина и с ботинками. Итальянцы признаются: серьезным людям их туфель по-хорошему хватит лет на 10. Уже купленных. Что ж им теперь, закрывать страну на переучет? Это все равно что в России остановить добычу нефти. Ну и начинается разводка так же и с ботинками.

— Ну понятно. С пряжечками, без пряжечки…

— И вот на этом они имеют свои бабки. У меня не было никакой сверхзадачи — ни помогать итальянской промышленности, ни мочить ее. Я так для себя пытался понять, как это работает, раз уж я оказался там. Из чистой любознательности. Я ездил по фабрикам и все это выяснял. Там вообще интересно. Заходишь в цех, а там пролетариат трудится в плавках, в купальниках: жарко же. Причем никаких шуточек на темы секса и уж тем более никаких приставаний. И еще там маленькие такие чистенькие воспитанные собачки бегают по цеху: дома не с кем оставить.

Комментарий Свинаренко

Хотя, надо признаться, эти поездки в Милан таки были интересными. Там я, к примеру, познакомился с могучей женщиной — княгиней Голицыной, итальянским дизайнером (у нее своя фирма — Galitzine pelle). Я в восторге от этой могучей женщины. Она уже и тогда была не девочка, в 1918-м ее уже увезли из России на пароходе, — но сколько же в ней еще электричества! Она рассказывала о своей жизни: «Отец был на фронте в Нижегородском полку, когда я родилась, и он долго про меня не знал… Полк был разбит, и отец на лошади доехал до Польши. А мы уплыли в Италию к родственникам. И стали там жить… Этот бизнес я начала давно, после войны. Кроить и шить не умею, я только люблю заниматься тканями и придумывать фасоны…

Мы листаем ее старый альбом. Она комментирует:

— Это я с Джеки Кеннеди; мы были очень дружны. Мы на Капри познакомились, где у нас с мужем — он бразилианец — был дом. А это я на даче у Кеннеди, в штате Мэйн, — за 20 дней до смерти Джона. Он обещал приехать в Италию, чтоб я его познакомила со всеми своими симпатичными подружками, а Джеки он думал оставить сидеть с детьми. А это Жаклин в черном платье, видите? Она захотела сходить в Ватикан после смерти мужа. Но у нее не было подходящего платья, черного. Так всю ночь мои девицы работали и таки сшили… Это я с Одри Хэпберн — у меня дома. Это Нуреев. Вот Майя Плисецкая. Вот моя собачка. А это Индира Ганди. Это сумасшедшая Элизабет Тейлор. В моем, разумеется, платье. Это Грета Гарбо. Это Онассис, а вот Синатра…

Еще я там познакомился с Катей Стрельциной, модельершей из Сургута… Который она, накопив денег на пошиве платьев для жен нефтяников, бросила — и поехала в Италию. И там пробилась! Она эта так прокомментировала: «Здесь (в Европе) я точно знаю: если приложу такие-то усилия, то получу определенный результат. А в России нет таких гарантий. Там в любой момент все твои успехи могут быть перечеркнуты. Как в том августе, в 98-м. Что было на моей русской карточке, я тут успела вытащить из банкомата. А если б там все мои деньги были? Все б рухнуло, и нигде б я не училась, и вернулась бы оплеванная домой. Сейчас звоню отсюда подругам в Россию, они говорят: „Катька, не вздумай вернуться, оставайся там!“ Там все у них как-то грустно, тоскливо, там безденежье… В России, там ведь сейчас как? Сажают саженцы в холодную почву; неизвестно, вырастет ли что-то…» (Заметим, что про холодную почву она задолго до прихода чекистов во власть говорила.)

Мода мне казалась весьма пустой вещью — пока я не наткнулся у Ключевского на забавные слова: «Современный человек в своей обстановке и уборе… заботится о том, чтобы все, чем он себя окружает и убирает, шло ему к лицу… Мы стараемся окружить и выставить себя в лучшем виде, показаться себе самим и другим даже лучше, чем мы на самом деле. Вы скажете: это суетность, тщеславие, притворство. Так, совершенно так. Только… стараясь показаться себе самим лучше, чем мы на деле, мы этим обнаруживаем стремление к самоусовершенствованию… этим притворством мы хотим произвести наилучшее впечатление на общество, то есть выражаем уважение к людскому мнению, свидетельствуем почтение к ближнему, следовательно, заботимся об умножении удобств и приятностей общежития, стараемся увеличить в нем количество приятных впечатлений. Видимая суетность и тщеславие становится вспомогательным средством или орудием альтруизма».

— Я там, в Италии, выяснил удивительную вещь: на обувной фабрике зарплата рабочего — штука. Как — штука? В Италии — штука? Да с голоду помрешь там! А они такие сытые, довольные… Так оказалось, что там другая схема. Мне хозяин одной фабрики объяснял: «Я плачу все налоги за этих козлов, у нас такой порядок, чтоб никто не косил. А они свою штуку получают чистыми, сразу, продал я ботинки или нет. Они на всем готовом, вон у каждого машина и дачка на море, — а я весь на Измене, да еще пролетариев и коммунисты баламутят, и профсоюзы… А я не спавши, не сравши, как папа Карло…»

— Видишь, как хорошо ты про капиталистов стал говорить. Все-таки я тебя чуть-чуть это, воспитал.

— Я же говорю правду. Что чувствую, то и говорю. Выгодно, не выгодно — говорю как есть. Вот, похвалил капиталистов, так ведь от души. Повод есть, и похвалил. А не за что хвалить, так и не блажу.

— «Не спавши, не сравши, все риски на мне».

— Да… И он говорит, капиталист: «Я тебе показываю этот цех, но это так, в виде исключения. А основное производство же не здесь».

— А где?

— Вот вы, говорит, покупаете туфли, на них написано — «Мейд ин Итали». А это в 9 случаях из 10 — никакая не Италия. Они берут страны, где есть хоть минимальная какая-то обувная культура. Хоть херовую, но чтоб шили раньше. Та же Румыния…

— А почему не Советский Союз? Фабрика «Скороход» была же у нас.

— Это я тебе расскажу сейчас. Я еще при советской власти инспектировал обувные фабрики, которые итальянцы построили в России. Так главная проблема была такая, что там сразу половину украдывали. На стадии заготовок. Готовой продукции получалось на удивление мало. Нерентабельно как-то, сам понимаешь. Так что, извини, — Румыния, Болгария… Там намного дешевле, чем в Италии. А специальный человек ставит итальянский штемпель… В итоге я, стало быть, понял, что за всем этим стоит. За этой модой… Еще там была забавная линия. Капиталисты мне еще рассказывали, что вот албанцы на быстрых катерах приплывают из своей чудесной страны в Италию, грабят виллы на побережье — и тут же сваливают. И концов не найти. Полиция, следствие — про это смешно даже говорить.

— Я тут брал лодку в чартер года два назад. И шел из Италии в Грецию — с южной Италии на Корфу шел. Мы договорились, что вечером садимся на яхту, ночью идем и просыпаемся уже в Греции — это довольно удобно. Приехали мы, значит, в город Бари…

— А, поклониться мощам Святого Николая!

— Совершенно верно. Поклонились мощам и поехали на яхту. Сели на яхту и говорим — все, отчаливаем. А капитан говорит: нет, не пойду, мы здесь ночевать будем, а пойдем мы рано утром. Что такое? Все очень просто. Плыть надо мимо Албании, а там находятся пираты. Которые нападают как раз строго ночью. Поэтому капитан решил идти, когда рассветет.

— А ты не захотел показать себя? Проявить героизм? Мужественно сразиться с пиратами?

— Ха-ха! Я просто к тому, кого натовцы защищали в Югославии — чистых, исключительных бандитов.

— Вот то, что они грабят итальянское побережье и пиратствуют на море, — это одна история. Другая история — про наркотики. Которыми албанцы торгуют в Греции, мне там на это жаловались еще в 91-м году. Давным-давно, еще в прошлом веке… И кто в Венеции на карнавалах грабит, режет, прикрываясь маской, а потом труп невезучего туриста находят в канале без кошелька — опять-таки всем прекрасно известно.

— Да. И кто Кремль отреставрировал, с соответствующими откатами, — тоже известно: албанцы.

— Да. Беджет Покколи. То есть всем известно, какую нишу занимают албанцы в Европе. Если даже мы, люди посторонние и в данном случае ни в чем не заинтересованные, знали об этом — могло ли это быть секретом для натовского командования?

— Я убежден, что это был, конечно, секрет.

— Да ладно!

— Дремучие американцы не отличат албанца от испанца. Я тебя умоляю!

— Что, они, думаешь, чистые долбо…бы?

— Конечно.

— Гм… Однако вернемся к Италии. К моде. Мне еще тамошние капиталисты жаловались, что вот мало нормальных клиентов, с которыми у них полное взаимопонимание. Разве только японцы. Те хавают все, что им втюхивают. Им гонят про кватроченто, Флоренцию, традиции, древний Рим, те открывают рот, слушают это все — и покупают ботинки совершенно беспрекословно. Все фасоны и за любые деньги. «Золотые просто люди, чудные», — итальянцы так их хвалят. Арабов тоже любят, для них гонят особый фасон, мягкие, из козьей кожи, с узкими загнутыми носками, с золотым шитьем. А вот кого не любят они, так это немцев. Потому что те не ведутся. Их начинают лечить, что вот туфли должны быть с узкими носами. А те говорят — да нам плевать, узкие или широкие. Туфли должны быть удобные, ноские, непромокающие и желательно дешевые. Итальянцы ставят свою старую пластинку: Ренессанс, кватроченто, чинквенто. Немцы зевают: слушайте, макаронники, успокойтесь. И насчет пиджаков сразу предупреждаем: цветовые решения, фактура — все ерунда. Пиджак чтоб не мялся и не трепался, вот и все вопросы к нему. Короче, говорят, с немцами работать невозможно… Еще в рамках своей деятельности я съездил в Севастополь. Писал про остатки бывшего СССР.

С моряками выпивал. Там одни офицеры пошли к русским, другие к хохлам. Вот как в кино «72 метра», видел? Там шла плавно украинизация, в ходе которой офицеры пересобачились между собой.

— А ты смотрел «72 метра»? Там этот эпизод показан.

— Я ж тебе и говорю.

— Тебе понравился этот эпизод?

— Фильм в струю. За автором сценария я давно слежу, у него уже три или четыре книжки вышло — Покровский его фамилия. Он реально служил офицером на подлодке на Севере, химиком. И, как все, мечтал оттуда сбежать в Питер. Так он, один из немногих, вырвался. Случай уникальный. Его в НИИ перевели или в штаб какой-то. Он типа Довлатов такой, но более современный.

— Как бы такой Швейк в русском военно-морском исполнении. И там он настолько реалистично и грубо изображает флотскую жизнь, что просто мороз идет по коже. Думаешь — что за уроды, что за жизнь ужасная! Например, там у него описана шутка, там офицеры подвыпили и подшутили над товарищем.

— Ну-ка.

— На пьяного надели шинель, воткнув в рукава швабру, вкинули в человека полпачки таблеток пургена и выгнали ночью на мороз. Охерительно смешно, да?

— Ха-ха! Чрезвычайно остроумно.

— Смешно — ну не передать как! Еще был сюжет чудный, как приехал к ним на подлодку врач новый, выпускник военно-медицинской академии. Смотрят его личное дело — красный диплом, золотая медаль, отличие, туда-сюда, чемпион, отец — адмирал, мать — профессор, как же человек попал в такую дыру, откуда люди мечтают вырваться любой ценой? Тот говорит: хотел служить родине там, где трудно, на атомном ракетоносце подводном — тут одновременно и опасно, и полезно. Ему говорят: да ты просто мудак. Он обижается: вы что себе позволяете, у меня бабушка была фрейлиной при дворе, а вы мне тыкаете. Ему объясняют, что фрейлина — это такая специальная проститутка при дворе, которую имеют в хвост и в гриву. И ты, говорят, ублюдок и урод, просто чистый дебил, добровольно приехал к нам на флот. Тот побледнел, ушел. Прибегают: вы знаете, лейтенант новый повесился.

— Ха-ха!

— Что, смешно? Я предупреждал. Вытаскивают лейтенанта из петли, откачивают. И говорят: ты, оказывается, не просто мудак, а чистейший мудак. Даже повеситься не можешь. Как ты не понимаешь, со всеми своими блядскими бабушками-фрейлинами, что флот наш — рабоче-крестьянский, в нем должны служить рабочие и крестьяне, а не вы, фрейлинские ублюдки. Короче, всю морскую романтику у парня как рукой сняло, и через три дня влиятельные родственники ему устроили перевод обратно в Питер. Уехал он, но, наверно, на всю жизнь сохранил воспоминания о трехдневной службе на Северном флоте. Вот такой степени правдивость редко встретишь у нас. Когда сто дней до приказа, там надрывный пафос какой-то. А тут пафоса вообще просто нет. Значит, флот, Симферополь, Коктебель. В Коктебеле мне, кстати, понравилось. Туда же вернулись татары и вернули поселку старое название — Коктебель. Типа «зеленый холм».

— А раньше он был? Планерное?

— Да. То есть был Коктебель, потом татар выгнали — и Планерное, а потом опять Коктебель. И местные славяне мне рассказывали с удивлением, что с возвращением татар появились свои овощи дешевые. А то их не было. Ввозили откуда-то с Херсона. Свои не росли — нет воды. А без воды мы же не умеем. У татар же своя технология. Они выстраивали вокруг каждого помидорного кустика такую хитрую пирамидочку из камней, там роса конденсировалась и стекала на корни — получался такой автоматический полив бесплатный. И чебуреки появились. Как ехать из Ялты в Симферополь, там по пути Байдарские ворота, вид богатый сверху — все останавливаются. И я тоже остановился посмотреть. Немедленно подбегают татары, говорят: у нас здесь чайхана, все дела.

Комментарий Свинаренко

Вот олигархи не додумались загодя вложиться в освоение внеземных пространств, а то б не надо было в Лондоне бедными родственниками скрываться. Могли б свою планету иметь. С интересным законодательством. Остров Крым бы просто отдыхал.

Пока вы смотрите здесь, мы вам шашлыков или чебуреков наготовим и сразу позовем. И все дешево. А я ехал с офицерами безработными, которых нанял с «жигулем», мы мотались по Крыму и бухали. И офицеры говорят: ты не ссы, у татар все чисто, аккуратно, особенно здесь. И я чебуреков нажрался этих чудных. То есть татары украсили родной край обратно.

— Ну, он сначала был не ихний. Там греки жили. Потом генуэзцы, потом татары. Ну, не важно.

— А Риму принадлежал же?

— Да .

— Вряд ли кого туда вернешь. Греков — вряд ли…

— Они уехали, понтийские греки. Им паспорта греческие дали, и они уехали в Грецию.

— И, наверно, неплохо там себя чувствуют.

— Не знаю, трудно судить. А у меня была девушка знакомая — в хорошем смысле этого слова. Красивая — татарочка. Фамилия у нее была Девлет-Гиреева.

— Да? А я знавал одну татарку по имени Венера. Она у меня была в подчинении, кстати. Я, таким образом, руководил Венерой. Да…

— Они любят такие имена.

— И еще я помню, как раз был юбилей Пушкина, и Парфен. если ты помнишь, пустил большой сериал.

— «Живой Пушкин».

— И я по этому случаю взял у него очередное интервью про то, как он ездил в Эфиопию.

— И попал в плен.

— Его там ограбили, отметелили, и он шел босиком по ночной степи до Аддис-Абебы… А после юбилея пошла вся эта тема с продажей «Коммерсанта». Яковлев прислал такого человека, его зовут Киа Джурабчиан.

— Да, какой-то иранец.

— Ну, приблизительно иранец. Типа начальник какой-то инвестиционной компании, и там Яковлев гнал такую телегу, что он продает в розлив, на вынос, с тем чтобы у всех было по 5 процентов, никто не диктовал условия, чтоб свобода слова. То есть ее не хватает, а как он продаст газету Березе, так сразу будет сколько надо свободы слова. Quantum satis. Оригинальная схема, свежая такая. И, значит, приезжает Джурабчиан на встречу с коллективом, объявлять о сделке. Все собрались, ждут, волнуются. А внизу шоферы стоят, вышли на крыльцо глянуть на нового хозяина. Идет этот Киа. Они спрашивают: ну так где этот, ну, который покупает-то? — Так вот же он. — Бросьте шутить, уж мы-то, шоферы, видели всяких людей. У этого парня 10 тыщ-то в руках никогда не было. Что вы нам гоните? А мы собрались, по-моему, в яковлевском кабинете — сам он был уже где-то на Западе. Народ сбежался… А перс чего-то гонит о либеральных ценностях, о свободе, то-се. Ни о чем, короче. Ну, говорит, давайте вопросы. И очень было трогательно, когда некоторые стали по-английски с ним разговаривать.

— А он по-русски говорит?

— Ты знаешь, он как бы себя позиционировал так, что не говорит. Но некоторые эксперты, внимательно за ним наблюдавшие, отмечали, что в каких-то местах глаза у того начинали дергаться. Что он понимает, а типа гонит, что не знает по-русски.

— Подставная утка.

— Для того чтобы войти с коллективом в контакт, устроил в «Царской охоте» большой банкет. И, значит, народ собрался, а там по полной программе — водка, икра, матрешки, селедки.

— Тогда твои коммерсантовцы подвиг совершили.

— Какой подвиг?

— Написали книжку с Путиным. И Геворкян, и Колесо.

Комментарий Свинаренко

Забавно, что через 5 пять лет после выхода той книжки Геворкян по радио в день рождения Путина (07.10.04) сказала: «Не знаю, как часто Андрей возвращается к этой книжке, а я при каждом эпохальном решении путинском сверяюсь с текстом. Выясняется, что абсолютно все, вплоть до сменяемости, назначаемости и отставок губернаторов там, собственно, есть, поэтому я тоже считаю, что никаких, для меня, во всяком случае, никаких неожиданностей нет, потому что он, собственно, все сказал. Другое дело, что почему-то эту книжку воспринимали, наверное, многие, я думаю, как такую непонятную агитку или что-то такое предвыборное. А потом уже, когда спустя годы прочли, неожиданно обнаружили, что, собственно, ничего этого нет. Там есть весь план деятельности и задачи. И они выполняются. Я теперь после того, как губернаторов он начал назначать, там из невыполненных задач, так, безусловно, глобальных, я имею в виду, масштабных, остается только вопрос о монархии, который тоже был, нельзя сказать, что он отрицал, что это возможно, потому что вопрос был задан: присутствовал ли он на похоронах останков царской семьи? Он сказал, что нет. Дальше вопрос зашел о монархии в России. И его спрашивали, ну Вы же не считаете, что это возможно — восстановление, возвращение монархии? Не уточняли, в каком виде. Он говорит: „Вы знаете, что, вот когда в 91-м году распался Советский Союз, тоже же никому это в голову не приходило. Россия — такая страна, что кто знает, кто знает“. Вот кто знает, вот это вот осталось пока нереализованным, кто знает — еще подвешено в воздухе, а так — все идет по плану, я считаю, поэтому я совершенно ничему не удивляюсь».

— И Тимакова еще была в числе авторов той исторической книги. Более того, мне потом знающие люди говорили: «Старик, если б ты не ушел, то ту бы книжку писал.

— Да-а-а?

— Кто его знает, может, и мне б предложили. Но вышло так, что я был избавлен от этого искушения. А выбор был бы мучительным. Я б извелся, наверно. С одной стороны — это ж голый пиар, причем КГБ. С другой — я, конечно, понимаю, что это дико интересно. Сидеть с президентом…

— …и тереть.

— Да, подолгу тереть, выясняя, что, как и к чему. В общем, я бы разрывался между двумя взаимоисключающими желаниями: повыпендриваться — и посмотреть на гаранта вблизи. Я не думаю, что он с ними жестко говорил и обрывал, когда не туда заезжали. Мне представляется, что он как-то деликатно себя вел, в полный рост исполнял либерала. Так мне почему-то кажется.

— Конечно.

— И вот когда он там с ними разговаривал, он, думаю, делал his best, что называется… Что же касается продажи… Вася (Андрей Васильев) тогда, помнишь, в интервью рассказывал, что все смотрели на коммерсантских как на гнойных пидоров, он так это сформулировал. И надо было выворачиваться, выкручиваться, и там «не надо делать вид, что у нас нет хозяина по фамилии Береза, но при этом все равно надо писать, имея это в виду. И при этом быть честными чудными журналистами». Что-то в таком роде.

Комментарий Свинаренко

Васильев так об этом высказался в интервью мне: «Вообще первые месяцы было безумно тяжело. Я говорил в редакции — ребята, значит, нас купил Б. А. Березовский, у которого интересов х… знает сколько, политика-фигитика. Не надо делать вид, что у нас нет владельца, — внутри не надо делать такой вид, надо все четко понимать. А вот читатели наши не виноваты, что нас купил Березовский, они хотят получать от нас информацию, приятна она Березовскому или неприятна. У нас начинается очень тяжелый момент. Как в такой ситуации работать — я плохо себе представляю. Я под Березовским работал, на ОРТ, но это было не то, я там четко выполнял свою функцию. Ну, где-то я его посылал, но тем не менее я отдавал себе отчет, что мы — оружие пропаганды. А тут — нет. Я всех просил фильтровать, очень фильтровать. Ну, типа, не врать, проверять факты, не давать откровенный слив, слив проверять… Потому что любая наша заметка будет трактоваться так: это им Березовский сказал, это хитрый ход Березовского… Писать всю правду, но! Надо иметь в виду: ты пишешь заметку, которая неприятна Березовскому, поэтому тут комар носа не должен. Чтоб он не мог сказать: „Мои враги воспользовались вами“. И наоборот, когда мы пишем про врагов — тем более… Наш сплоченный коллектив, человек 500, мы действительно прошли тяжелую х…ню после покупки Березовским „Коммерсанта“, когда на нас все смотрели как на гнутых пидоров, когда нас вся демократическая пресса хоронила — и НТВ, кстати сказать, в первых рядах. …Если б я тогда уволился, я б в тот же день — когда все орали, что НТВ давят, — встал бы на трибуну, всем давал бы интервью и объяснял, кто такой Гусь и что свобода слова с ним несовместна. Если б я вот был свободен. Но я не мог, я ж должностное лицо.

А когда звонили мои друзья — ну, скажем, из «Юкоса», я ж и там поработал — и о чем-то просили, я говорил: «Поймите меня правильно, если я вам сделаю услугу, что мне Березовский скажет? Скажет — ты рассказываешь, какой ты честный, но, оказывается, все ведь можно у вас?» И что я ему отвечу, але? Такая вещь… За мной смотрят в три глаза! Пройдет проданная х…ня или заметка, которая по раздолбайству выглядит как проданная, — и я оказываюсь в каком положении?»

Все-таки эпохальная у нас книжка! Но в то же время и злободневная. Как-то так получается. Вот сейчас вспомнили про Васю и олигархов, а на неделе как раз был бессмертный сюжет «К барьеру», в котором с Васей сражался Фридман. После того как «Альфа-банк» взыскал с «Коммерсанта» ущерб то ли в 10, то ли в 11 миллионов. Долларов.

Свинаренко: — В общем, это была сложная задача — вот так балансировать между интересами. Задача, в выполнении которой я, как ты знаешь, не стал участвовать. Многие знакомые меня страшно жалели тогда — типа, ну как же ты дальше… Но, как выяснилось, жизнь возможна и за пределами «Коммерсанта».

— Значит, ты из него в 99-м ушел. И чем ты стал заниматься?

— Я сначала сказал: «Дайте мне отпуск на два месяца. Которые я не отгулял в прошлые годы». А из отпуска уж не заходя ушел во free lance.

— А чего ты ушел-то? Потому что продали?

— То, что газету продали, — мне это было очень неприятно.

— Но сейчас, задним числом, ты считаешь, что ты правильно поступил или глупость сделал?

— Все я правильно сделал. Там было полно аргументов. А главный такой: когда тебе что-то неприятно, когда тебе чего-то страшно не хочется делать и ты можешь себе позволить это бросить — за чем же дело стало? Зачем себя мучить? Иначе зачем же тогда все?

— Ну, логично, да.

— Тем более что когда за те же бабки можно было тем же самым заниматься, но без внутреннего дискомфорта.

— Те же ли?

— Ну. После дефолта-то. Там упали тогда заработки. Видишь, я говорю с тобой на понятном тебе языке — я для тебя баблом поверяю свои действия. Для вас, миллионеров, деньги ведь самое главное. Ну и потом, когда ты тупо пишешь про то что задают — это не очень увлекательно. И думаешь: когда ж вечер, чтоб бросить все и заняться чем-то для души. Это очень важный мотив! Когда ты большую часть времени тратишь на то, что нужно другим людям. А твоя жизнь тем временем проходит впустую незаметно. Особенно колонки меня доставали. Я осознавал, что это совершенно пустые тексты, их высасываешь из пальца, имитируешь эмоции — это все разрушительно… Мне кажется, похожий механизм у проституток. Я поэтому иногда с интересом читаю колонки в разных газетах, это поучительно, ты видишь, как автор вымучивал из себя строкаж, все время вылезал в сервис-статистику на панели инструментов, смотрел, не натикало ли уже сколько надо знаков с пробелами… Но колонки для чего-то нужны газетному начальству, и потому люди вынуждены их дристать… И совершенно другая механика, когда ты сам себе придумываешь темы. Когда тебя реально что-то заводит, и ты про это сочиняешь. Это дорогого стоит, скажу я тебе. То есть это тот случай, когда ты тем же самым занимался бы на досуге. Ты развлекаешься, тебе твое занятие в кайф, но ты ничего не платишь за это, а, напротив, навариваешь. Это ситуация очень выигрышная. Лучше получать меньше и целыми днями делать что хочешь, чем день ли ночь вкалывать на противной работе, а потом тратиться на хобби. Чистая маржа будет грубо та же самая. Это если с финансовой точки зрения смотреть. А если с энергетической, то картина будет еще более внушительная. На практике это у меня так выглядело. Сидишь и думаешь: о, давай-ка я сейчас скажу вот этим, что я хочу написать про это. Те говорят: да-да, давай, бабок дадим, отправим. Я: ну вот и хорошо. Ты чувствуешь? По энергетике это принципиально разные вещи. Я как-то задумался: а чего это я ни разу не был в Южной Америке? Как же я буду свою книжку издавать про путешествия? Я тогда задался целью — раскупорить-таки Латинскую Америку. Нашелся повод — авиасалон в Чили, нашелся спонсор поездки, которого я свел с газетным начальством, — и вот слетал я на новый континент. Все довольны: тот отпиарился, эти получили материал, я съездил в Чили на халяву. В Китай я потом съездил по похожей схеме. А раньше я многих поездок лишен был. Вот надо такого-то числа лететь куда мне хочется, а у моей редакции на меня другие планы. Сколько я пропустил стран, и городов, и островов! Особенно больно мне думать про Мексику, про Таити, Гавайи и Багамы. Да, старик…

— Это 99-й год?

— Да, конец. Уволился я где-то в октябре или ноябре.

— Ну, это мужественное решение.

— Резонное решение. Которое просто вытекало из всего. Я был весьма огорчен фактом продажи, типа, сельцо с крестьянами продал. Да пошли вы на х…й, оба! Причем! Идите друг друга покупайте и продавайте, делайте, что хотите. Я был зол страшно. Бывало, напьюсь и звоню по ночам бывшим коллегам: «Здравствуй, продажная тварь!» Ну как тебе этот пафос?

— Какой кошмар! Евгений Киселев прямо.

— Ну, Алик, пойми: вы — капиталисты, мы — журналисты, у нас с вами разные системы координат.

— Не ты ли мне рассказывал, что журналисты отличаются превосходным цинизмом? А сам такой детский сад устроил… Парадоксально, что «Коммерсантъ» — одна из свободных газет сегодня.

— Да, может быть. Понимаешь, какая тут херня… В каждой национальной культуре, как говорил Ленин, есть две национальные культуры, ну, ты помнишь — так и в каждой журналистике есть две журналистики. И, условно говоря, есть хорошая журналистика, ну, в кавычках, а есть х…евая журналистика. И это веши, как мне представляется, разные. Но, поскольку в итоге победила «х…евая» журналистика — по всем показателям, во всех номинациях, — то как бы вся-журналистика как таковая стала ассоциироваться с «х…евой» журналистикой. И я, таким образом, для упрощения и ясности предлагаю считать всю журналистику вот такой — х…евой.

— А на самом деле? Хорошая журналистика — это кто?

— Я тебе говорю — пи…ец, она кончилась. Она не нужна просто, я думаю. Ну, вот есть Юрий Рост. Он писал ломовые вещи, тонкие очерки. Сейчас он пишет уже другое, далеко не такое задорное. При всем при том, что он жив-здоров и я с ним люблю выпить, поговорить, — но при всем добром к нему отношении не могу сказать, что лицо журналистики сегодня определяет он. И не Бовин определял — которого незадолго до смерти выгнали из «Известий», между прочим. Ему зарплату снижали, снижали, доснижались до совсем никаких денег, и заметки неставили — вот он и ушел соответственно куда-то.

— А куда он ушел?

— Я не знаю, может, и на вольные хлеба… (Кстати, это практично — перед смертью попадать на вольные хлеба. Будет, пардон, возможность о вечном подумать напоследок, какие-то оценки дать своей жизни.) Не нужен — тема закрыта. А что касается лица теперешней журналистики, то его определяют, я думаю, твои друзья Минкин, Хинштейн, Горшков… И тема моего увольнения еще. Я помню, как меня спрашивал Кабаков, писатель: «Старик, а чего ты уволился? На принцип пошел? Зря… Всегда же был хозяин, который диктовал». Ну вот как это объяснить? Вот такой пример я ему привел, который, мне кажется, до него дошел. Представь себе, говорю ему, вот приходим мы с тобой в публичный дом. К нам на кастинг высылают девушку. И я, глянув на нее, восклицаю: ах ты блядь! Ты мне скажешь: чего орешь? Здесь все бляди-то, в чем смысл твоего пафоса? А я отвечу: знаешь, Саш, смысл моего пафоса такой. Ты ее a priori рассматриваешь функционально как блядь, а у меня с ней человеческие лирические отношения. Были вот вплоть до этой минуты. Я с ней носился как с писаной торбой, чувства там, слюни, ночные задушевные беседы, суровые времена, пережитые вместе… И вдруг вот так внезапно выясняется, что за деньги по рыночным ценам она ровно те же самые услуги оказывает любому желающему… Ну и на х… я носился со своими смешными чувствами? Понимаю, насколько это неубедительно звучит, когда такое рассказываешь бизнесмену…

— Почему — нормально это звучит.

— Ну, короче, когда вот так все сходится, когда аргумент к аргументу — то в таких случаях какие могут быть сомнения. Закрыть тему, и все. Ну там и еще были причины… Как некоторые товарищи себя вели… Ну да это все дела давние. Иных уж нет, а те далече… Смешной случай: где-то об то время, в районе продажи, я летел из Лондона в самолете — случайно — с одним бизнесменом, который был причастен к сделке. Реально. Он сидел через проход, я ему говорю: «Жили мы как люди, а вы пришли и все испортили». Он говорит: «А что мы испортили-то? Чем тебе не нравится купля-продажа? Газеты для того и есть, чтоб за бабки в них печаталось то, что нужно хозяину». Меня впечатлила эта беседа. По ряду причин. Само собой, интересно было поболтать с бизнесменом такого ранга. Впервые причем — раньше-то мы не были знакомы, я с нуля начал беседу. И еще ж сразу наехал на него. А он мне вежливо объяснил свою позицию. Самое же тонкое и красивое в ситуации было то, что я был лишен возможности маневра, я не мог с ним спорить просто никак, и все тут! Что бы я ему сказал? Что газеты и журналисты — для правды и объективности? Он бы с улыбкой мне еще раз напомнил про то, что он с товарищами купил газету, это его частная собственность, его имущество, и он не для того тратился, чтоб поощрять какие-то абстрактные чужие свободы. И если б ему надо было на кого1-то наехать или, наоборот, кого-то продвинуть, он что, обращался б к посредникам из числа пиарщиков? Как мне было спорить, когда я к тому времени сам из газеты ушел? Да и сам я, увы, был в курсе того, какие рубрики интересовали пиарщиков, какие цены были на рынке, кто из товарищей сколько зарабатывал на этих левых заказах… Я когда был там начальником, мне служба безопасности регулярно представляла доклады. Русская журналистика представала передо мной во всех мыслимых позах. И даром, и за деньги. Уж передо мной-то она вряд ли посмеет из себя целку строить…

— И как ты дальше жил? Что еще было?

— Были интересные моменты. Я пытался по новой устроиться на рынке массмедиа. Думал о жизни, звонил разным коллегам, чтоб встретиться и обсудить ситуацию, понять свое в ней место и определить, на что претендовать. Я-то выпал из реалий: я же как при советской еще власти, в августе 90-го, поступил в «Коммерсантъ», так из него на улицу и не выходил, грубо говоря. (Так люди выходят из зоны через годы отсидки — и мало что понимают: на воле уже другие правила, другие цены, другие банкноты и прочее.) Весь мой предыдущий экспириенс устройства на работу в СМИ ничего не стоил: прошлые попытки имели место в другую эпоху и вообще в другой стране. С кем-то я так и не смог встретиться: некоторые тщательно избегали со мной встреч и бесед.

— Да ты что! А почему?

— Не могу тебе точно сказать. Может, люди боялись, что, придя к ним в газету, я их вытесню оттуда? Хотя у меня таких планов не было. Но, может, я увлекся бы, все мы живые люди, и кому-то со стороны это отчетливей виделось… Был и другой вариант: мне делали много заведомо неприемлемых предложений.

— Типа?

— «Давай ты будешь у нас писать какую-нибудь херню, а мы тебе в свою очередь будем платить херню же». Лишь бы отвязался. Это все было очень интересно… Меня это забавляло. Но, с другой стороны, были и приятные явления. Долецкая из «Вога» протянула руку дружбы, давала мне заказы и достойно платила. А еще Валера Фадеев, это журнал «Эксперт», предложил интересную работу с хорошими бабками. Я ему за это благодарен. (Хотя по ряду причин не смог к нему пойти.) Вова Григорьев, на тот момент замминистра, проявил участие. «Российская газета» хорошо себя показала. Ну, были и плюсы и минусы, но в целом это было очень увлекательно. Я с литературным восхищением наблюдал, как менялась картина: какие-то люди, которые неделю назад легко могли с тобой бухать до 5 утра и петь по пьяной лавочке песни, причем шахтерские, а не, к примеру, еврейские или казачьи, вдруг оказывались чрезвычайно занятыми… Хотя — что я рассказываю, ты небось и сам попадал в такие ситуации. В целом же я провел время, то смутное время, с пользой. Для меня было важно, что я съездил в страны, которые оставались у меня не посещенными и в то же время желанными. Еще я переиздал книжку про Америку… Вообще позакрывал какие-то старые темы, доделал недоделанное. Издал новую книжку — про мои путешествия по России. Она вышла в самом конце года. При том что дописал я ее летом, — неплохой темп, при советах такой был невозможен. Последняя заметка, которую я написал для этой книги, была про русских беженцев. Меня очень занимала эта тема. Вот Солженицын про это писал много — помнишь? Что Россия бросила за границей 20, что ли, миллионов русских, и вот их давят, а они бегут. И я думал: ну что здесь самое показательное? Что надо писать? Пошерстил по беженским комитетам и фондам и нашел забавную ситуацию, показательную. Там группа русских уехала из Казахстана в Липецкую область, поселилась компактно, у них были какие-то бабки, они еще получили кредиты, построили поселок из приличных домов — с водопроводом, чего отродясь не было в тех местах.

— Чего делали — землю обрабатывали?

— И это было. Причем они купили свои трактора. А еще швейный цех построили. Молодцы вроде, хорошо начали жить. И вот они так жили, жили… А потом вдруг бац — и все пересобачились! Начали друг на друга писать в прокуратуру жалобы. И я подумал: вот оно, то самое! Вот где все проблемы русской жизни переплелись! И поехал к ним в Липецкую область. Посмотрел на них там, поснимал. Действительно, они там раскололись на два лагеря, взаимно ненавидящих друг друга. И там была такая дама, председательница этого беженского поселения. Так ее зять, он шофером работал, со своей матерью разругался — потому что она была во вражеском стане и являлась политическим противником его теши. Не то что брат на брата, а сын на мать даже пошел! И я этих допрашиваю несчастных: ну, какие у вас проблемы, расскажите. — Она обещала нам дома построить, когда вывозила из Алма-Аты, — почему не построила? А себе-то — построила! Я говорю: дайте мне договор. В договоре написано — будем всем помогать строить. Так в чем проблема? Купите вот кирпич, она вам будет строить, поможет, причем по себестоимости. Они говорят: нет, строить — это значит она нам строит, а мы стоим и смотрим… Удивительная это была картина. И так они все там разосрались. Говорят: наша задача и мечта — чтоб наша предводительница не жила хорошо. Чтоб ей какое-то там финансирование скудное перекрыли. Не свою жизнь им хотелось улучшить — но чужую жизнь они страстно желали испортить! И физик там какой-то был с ними — секретный, атомный, который стал преподавать в школе, когда его выгнали из большой физики. Он копался в огороде в селе в Липецкой области, потому что в Алма-Ате русская наука закончилась.

— Он тоже был недоволен?

— Нет, он, наоборот, был доволен. Счастлив! Причем он такой оказался: им дали кредиты на 20 лет без процентов, как беженцам русским. В принципе — серьезно помогли людям!

— Ну и?

— Так дедушка-физик этот такой человек, что на этот кредит построил коробку, а потом поехал в Казахстан, продал какой-то дом свой в Алма-Ате, привез бабки — и выплатил весь кредит сразу, досрочно. Спасибо, говорит, стране, что помогла, а теперь я деньги возвращаю; вдруг еще кому помощь нужна, что ж я буду на эти деньги жировать, крутить их. Он даже ремонт в своем новом доме не сделал — денег нету. И живет где-то в подсобке, в чулане при школе.

— Ну и мудак.

— Я так не думаю. По мне, так это очень приличный человек. Совесть у него есть. В общем, красивая получилась картина с беженцами. Яркая. Образы тут разные напрашиваются, но мы их разбирать не будем… А напоследок, под самый занавес, нам Ельцин преподнес подарочек — уволился с должности.

— Ельцин, конечно, всех удивил.

— Это кто ему такое придумал? Валя?

— Да, думаю, что да. И Путин…

— Это красиво прозвучало.

— Уж больно технологично. Я не понимаю, почему они Степашина сняли. Степашину можно было ту же схему поручить…

— Ну, наверно, нашлись влиятельные люди, которые были против Степашина.

— Ну а с Путиным — что, все были за?

— К Путину все относились, мне кажется, куда более ровно. Тогда.

— Наверно… Новость об отставке Ельцина Б.Н. я встретил на горнолыжном курорте в Колорадо. Мы с Борькой Йорданом поехали Миллениум встречать. В Соединенных Штатах Америки. С 1999-го на 2000-й. Все праздновали, когда три ноля появилось.

— Что, как мы знаем, ошибка.

— Да. 2001-й год был началом нового века, мы все знаем. Но праздновали все равно.

— И что?

— Ничего. Я радовался, мне симпатичен Путин был. Мне казалось, что вот сейчас какая-то динамика появится, ведь дедушка совсем уже был старый, толстый. Сейчас он похудел.

— Но ты понял эту схему: что фактически это назначение, поскольку такое внезапное объявление даты выборов без подготовки лишает остальных конкурентов шансов. Ты понимал это?

— Да. Но я в то же время и хотел, чтобы Путин победил.

— О! И я тоже это понимал как позитив.

— Иначе — Примус.

— Да, все же готовились. Гусь ведь под него выстраивал все.

— Да. Я не хотел Примуса. В принципе я Лужку симпатизирую, но Примус, мне кажется, это все-таки уже прошлый век. Ну это уже совсем… Такой он советский, ну просто совсем, — по стилистике.

— Я тогда назначение Путина одобрил. Да, в общем, и сейчас думаю — а какие еще варианты?

— Он за 5 лет мало чего сделал! Только все «вертикаль» укреплял!

— А другие бы вообще не сделали еще больше ничего.

— А, ну понятно. Ельцин за свои два срока вон чего наворотил, еб-тить. Путин же налоги снизил, и все. Налог до 13 процентов довел — спасибо. Еще что? Все? Все. Войну снова начал.

— Ты не сделал и этого.

— Я? Я из России государственной сделал Россию частную.

— Вот этими руками?

— Вот этими руками, да. На входе было 100 процентов государственной собственности, на выходе — 70 процентов частной. Это поглавнее, чем подоходный налог снизить.

Комментарий

ЕЩЕ РАЗ О ПРИВАТИЗАЦИИ

В 1999 году закончилось мое уголовное дело. Эта грустная история, которая не имеет никакого смысла. Я удивляюсь этим красавцам, Березовскому и Гусинскому, которые оскорбились тем, что мы посмели продать «Связьинвест» не им, а старику Соросу. И начали подключать прокуратуру, чтобы разобраться со мной. Интересно, а сейчас они так же готовы были бы купить эти акции? Напомню, что 25 процентов плюс одна акция были проданы летом 1997 года за 1 миллиард 875 миллионов долларов. Сейчас Сорос продал их «аж» за 625 миллионов долларов. 1 миллиард 250 миллионов чистого убытка.

Я иногда думаю, что не нужно было играть в принципиальность. Нужно было продать им «Связьинвест», а они бы и обанкротились, понеся такие огромные убытки. И все бы были довольные…

Кстати, эта продажа акций «Связьинвеста» до сих пор является крупнейшей приватизационной сделкой в России. Даже последовавшая в 1999 году продажа 75 процентов акций «Славнефти» не принесла такого дохода. Вот тебе и воры-взяточники.

Проходят годы, а страсти по поводу итогов приватизации никак не успокаиваются. Вот недавно Счетная палата уже в который раз решила проанализировать итоги приватизации. При том, что она уже двадцать раз это делала. Я по этому поводу выступил на сайте «Газета.ру» со следующей статьей:

«…В отношении залоговых аукционов я хочу задать простой вопрос: соответствовали ли эти сделки действующему на тот момент законодательству? Только с этих позиций можно оценивать действия чиновников. Если сделка не соответствует действующему законодательству, то их нужно увольнять, а если есть состав преступления, то судить. Если же она соответствует действующему законодательству, а я настаиваю, что в случае с залоговыми аукционами так и было, то нужно от темы отстать и больше к этому вопросу не возвращаться.

Версию о притворной сделке я слышал уже много раз. Я олигархам никаких денег не давал, и мне об этом ничего не известно. Они приходили и платили деньги. В Госкомимуществе никаких денег нет, там есть имущество, которое мы отдавали в залог в обмен на кредиты, которые предприниматели давали правительству.

Со времени проведения залоговых аукционов прошло 10 лет, за это время у всех, включая Счетную палату, Генеральную прокуратуру и тех, кто участвовал в этих аукционах и не победил, у всех у них была возможность оспорить эти аукционы в суде. Предъявить иски с ровно этой аргументацией: что сделка была притворной, что деньги брали у того, кто впоследствии взял эти деньги в кредит (то есть Минфин), и так далее. Все эти аргументы вполне могут составить предмет иска, и на этом основании сделка может быть признана притворной, подлежащей расторжению, и так далее. Более того, некоторые из проигравших, в частности «Инкомбанк», от липа фирм, которые он учредил для участия в аукционе, в такого рода судебных разбирательствах участвовали. И ни одного суда ими выиграно не было. Если юристы утверждают, что сделка притворна, то надо подать в суд, но никто этого не делает. Постоянно происходит сотрясение воздуха.

Вот я хочу понять, что, сейчас будут у Ходорковского «Юкос» отбирать, у Потанина — «Норильский никель», у Богданова «Сургутнефтегаз», у Алекперова «Лукойл»? А ведь это все залоговые аукционы. Что ж, нет проблем. Верните кредитные деньги, которые у них взяли, и забирайте компании обратно. Но я напомню, что когда мы их отдавали в залог, эти компании все до единой были банкротами, включая «Юкос» и «Норильский никель». У «Норильского никеля» было долгов 10 или 15 триллионов неденоминированных рублей. Прежде всего бюджетных долгов и по зарплате. Теперь компания прекрасно работает и прекрасно окупается, и, кстати, цены на нефть тут ни при чем, потому что это металлургия. И за предприятие, которое фактически имело отрицательную стоимость, Потанин заплатил 170 миллионов долларов. По «Норильскому никелю», кстати, было два арбитражных суда, оба были проиграны. И есть отдельное заключение Счетной палаты, за подписью Степашина же, что там все было правильно. Счетная палата, что, это свое заключение тоже будет пересматривать?

Все до единого предприятия, которые прошли через залоговые аукционы, работают лучше, чем тогда, когда они закладывались. Ни одно не обанкротилось, все работают с прибылью, переходят на международные нормы отчетности, привлекают иностранные инвестиции, прекрасно функционируют и приносят очень большие деньги в бюджет.

Если уважаемая Счетная палата проводит исследования, пишет целый талмуд, знакомит с ним нацию, то, по всей видимости, она хочет восстановить справедливость — так, как она ее понимает. И тут у Счетной палаты нет другого пути, кроме обращения в суд. Счетная палата не тот орган, который должен заниматься политикой, он существует для совершенно других целей. Она финансируется бюджетом, ей построено шикарное здание, и дачи даются, и машины, и мигалки, все это не для того, чтобы аудиторы full time занимались политической трескотней. Они должны следить за расходованием бюджетных средств. Если вместо этого они занимаются политической деятельностью, то они превращаются в политическую партию. О'кей! Я не возражаю. Но только я как налогоплательщик не хочу, чтобы эта политическая деятельность финансировалась из бюджета. Если кто-то хочет заработать на этой деятельности дешевую популярность, то пусть находит спонсоров, а не сидит на бюджете. В данном конкретном случае я не вижу смысла в деятельности Счетной палаты, если задача ее не в том, чтобы отобрать и заново поделить. Вон в Аргентине уже пятый раз пересматривают итоги приватизации. Пока они пересматривают — страна находится в заднице. Странная зависимость, не правда ли? Если же цель такова, то, оставаясь в рамках цивилизации, это можно сделать только в судебном порядке.

Счетная палата считает, что сделки были притворными, а я так не считаю. Государство получало деньги от сделок. Это подтвердит любой чиновник Минфина, которые знают, что деньги поступали в бюджет. О том, что деньги, которые государство взяло в кредит у олигархов, оно же само этим олигархам и дало, мне ничего не известно, кроме того, что я читал в газетах. Будто бы так было по отношению к «Менатепу», то есть к «Юкосу», а во всех остальных случаях не было даже газетных статей на эту тему. Поэтому было бы неправильно утверждать, что вся система залоговых аукционов строилась на государственные деньги. Если есть такого рода подозрения в отношении «Менатепа», то проверяйте его. И даже в этом случае я не очень понимаю, почему сделка становится притворной. В те времена никакого казначейства не существовало. И нигде, кроме как в коммерческих банках, государство не могло хранить бюджетные средства. В частности, оно хранило их в том числе и в банке «Менатеп». Почему? Это не ко мне вопрос. Такое решение было принято в Минфине задолго до залоговых аукционов. Надеюсь, что это было сделано в результате тендера или каких-то других публичных процедур. Если из своих активов банк дал кредит правительству, то это были и деньги, которые хранил в банке Минфин. Это нормальная банковская деятельность. Например, условно говоря, я храню свои личные сбережения в «Альфа-банке», но в то же время я как бизнесмен иногда беру у них кредиты. То есть в какой-то степени я беру и свои деньги.

Если некто X хранит деньги в банке У, а потом берет у этого банка кредит, то этот кредит не выглядит как мнимая операция. С точки зрения юриспруденции моя аргументация абсолютно убедительна, даже если кому-то на бытовом житейском уровне она кажется неубедительной. Сплошь и рядом люди берут кредиты, которые частично состоят из их собственных денег. Если бы этого не было, то не было бы банков.

Логика должна быть во всем. Жить в стране, в которой нет логики, не только тяжело, но и очень опасно. Говорят о том, что, если некое предприятие продано за бесценок, а сейчас это предприятие стоит бешеных денег, его владельцы неправедно обогатились, потому что купили по дешевке, а на самом деле это «бриллиант». Я даже не говорю о том, что не является ли нынешняя высокая стоимость этого актива плодом управленческих и менеджерских усилий тех новых хозяев? Я знаю эту логическую комбинацию, мол, тогда мы продали дешевле, чем это стоит сейчас, и это несправедливо. Я не согласился с этой логикой, но я ее услышал. Но если мы тогда продали что-то значительно дороже нынешней стоимости этого предприятия, то как быть с этой разницей? Если разницу купленного за бесценок «бриллианта» нужно отобрать в пользу государства, то у кого и в чью пользу нужно отобрать разницу между проданным тогда за бешеные деньги, а сейчас подешевевшим? В пользу тех, кто платил тогда? Если предположить, что существует предприятие, которое тогда мы продали в три раза дороже, чем оно стоит сейчас, то что делать с этой разницей? Мы должны забрать ее у государства и отдать тем, кто тогда платил бешеные деньги. Иначе нельзя остаться в рамках рациональной логики. В 1997 году г-н Сорос заплатил 1875 миллионов за 25 процентов акций «Связьинвеста». Сейчас он, человек рациональный и разумный, которого трудно упрекнуть в отсутствии бизнес-навыков, был вынужден продать пакет акций за 625 миллионов. Куда будем девать разницу в 1250 миллионов? Может быть, этой разницы хватит с лихвой, для того чтобы покрыть так называемый недостаток, который недоплатил наш олигархат? А может быть, все оставим как есть, потому что как только вы отнимете у наших предпринимателей эту мнимую разницу в пользу бюджета, то Сорос сразу же подаст в суд и потребует распространения этой логики и на него. И 1250 миллионов — это значительно больше, чем собираются получить с олигархов, получивших предприятия в результате залоговых аукционов. Кстати, одним из акционеров Масткома (победитель аукциона по «Связьинвесту») наряду с Соросом был тот самый Потанин. Уверен, он точно угорел на сделке по «Связьинвесту» миллионов на 300. А ведь именно столько требовали от него доплатить за «Норильский никель».

И потом, если мы рассуждаем таким образом по поводу индустриальных активов, то давайте посмотрим, как чиновники приватизировали свои дачи на Рублевке. Все сплошь — без аукционов и по остаточной стоимости, которая тогда была смехотворная. Там тоже надо доплачивать? Сейчас там каждая сотка 50—70 тысяч долларов стоит. И в росте цен на этот актив уж точно никаких менеджерских усилий наших доблестных чиновников нет…»

Впрочем, абсолютно бессмысленно что-то доказывать. Я не знаю ни одной страны, в которой результатами приватизации люди оказались довольны. Ни одной. Но из этого не следует, что приватизация не нужна. Однако я уже повторяюсь…

— Да… «Вот уже и радио изобрели — а счастья все нет». Как по другому поводу мудро заметили Ильф с Петровым.

— Да. Мы с тобой обсуждали, кстати говоря, в предыдущей главе, в чем разница между государственным автомобильным заводом и частным.

— Обсуждали… А счастья-то нет.

— Так мы ж не для счастья, мы для сытого желудка…

Комментарий

В конце года я съездил в Китай. Это для меня очень важная поездка: всегда было интересно, чем они берут, эти наши соседи, и как они себя ведут в условиях естественного проживания. Впечатления я там получил серьезные, нешуточные… Дам тут вам цитат.

«…не весь элитный остров Хайнань охвачен цивилизацией. Он еще не сплошь застроен дорогими отелями! Взять, к примеру, город Санья. Он довольно бедный, скупой, темный, не слишком чистый. Там можно вдоволь насмотреться на бедные сумрачные лавки, на ржавые велосипеды, которыми запружены улицы, на спящих прямо на тротуаре бедняков. Небогатый городок… Но — городок! А ведь еще лет пять назад тут была рыбацкая деревушка… Такая ж, как лет сто назад — на месте Гонконга. А теперь Санья — это какой-никакой город, который со всех сторон окружают приличные отели. Эти простые картинки очень наглядно иллюстрируют китайскую статистику, согласно которой валовой национальный доход страны растет на 10 процентов в год. И это не дутые лживые цифры роста, как у некоторых. В общем, как посмотришь, сколько ж эти ребята вкалывают… Как они прямо на улице шьют какие-то бедные курточки — точно такими у нас завалены оптовые рынки… Вы, кстати, никогда не задумывались о том, почему это они шлют нам товар, а не мы им? Или даже мягче можно поставить вопрос: почему мы сами не можем на себя нашить простенькой одежды? И скупаем у них за американские доллары?

И вот мы везем им свои доллары, а они их не транжирят на «шестисотые» «Мерседесы» и французские рестораны — но поднимают промышленность и строят один за другим свои новые города. А где городов пока нет, там будущие горожане по колено в воде на коровах пашут рисовые поля…

…Китайцы в 50-е годы подумывали о том, чтоб бросить свои утомительные иероглифы и начать писать буквами, как все. Но сперва решили посчитать, во что станет переход. Оказалось — в 100 миллиардов долларов, еще тех, давнишних. Ну и бросили затею.

…Шеньжень — новый богатый город, не хуже Гонконга. Его китайцы построили в ожидании присоединения Гонконга к КНР. Видите, это такой народ, что там даже коммунисты что-то соображают. Вместо того чтоб устроить в Гонконге обком партии с колхозами и перевоспитать капиталистов при помощи новых хунвейбинов, они начали сами учиться капитализму и строить его на народные деньги. Куда тут нам!..

— …То есть если б наши коммунисты раздавили демократов танками в 91-м, как это сделали китайцы в 89-м на знаменитой площади Тяньаньмэнь, то у нас что, тоже б был 10-процентный рост экономики? — спросит проницательный читатель.

Не думаю. Я не политолог и не этнопсихолог, но мне кажется, у китайцев шире диапазон восприятия действительности. У них натура широкая. Они и императора после революции терпели, не расстреляли его, как некоторые. И ошметки студентов, раздавленных танками, хладнокровно счистили с гусениц и пошли работать. А мы б такого не смогли стерпеть. Не то что взбунтовались бы, нет — просто наша национальная депрессия стала б глубже и беспросветней.

…Из машин по улицам ездят в основном «Фольксвагены Джетта» местной — шанхайской — сборки. Их в Германии давно уж сняли с производства, а тут долго-долго еще будет «Джетта» считаться шикарной машиной. А мы вот «БМВ» и «Шевроле Блейзер» кинулись сдуру собирать. И то сказать — мы ж богатая страна, минимальная зарплата двести долларов в месяц…

Да… Огромен китайский мир. И исламский тоже обширен и силен. Могуч и европейский. Американский — вон какой. А что ж нам осталось, остается? Наш, русский мир — мал, холоден, весьма небогат, он окраинный, необжитой и одинокий. Забавно, что нам в наших пыльных полупустых городках буддизм кажется экзотической религией, хоть в буддистских странах живет миллиарда два. Скорей это мы экзотика, а не они. Русская вселенная — этакая экзотическая национальная деревня.

В 99-м было еще одно важное — для меня — событие, про которое я почему-то забыл упомянуть в беседе. Я ж летом, в июне, получил премию! От Сороса и Академии российской прессы. Деньги были Сороса, а академия, составленная из главных редакторов крупных изданий, указывала пальцем, кому дать 2000 долларов. Досталось и мне, в номинации «Репортер года». Собрались мы, значит, в «Московских новостях», которые тогда еще не на выселках были, в офисном центре «Юкоса» на так называемом Загородном шоссе, — но в центре, на Пушкинской. Были они тогда все еще цитаделью демократии — или уже нет? Стали просто газетой? Держащейся на старых дрожжах, как, допустим, «Известия»? Не могу сейчас сказать. Не помню просто. Что та премия значила для меня? Ну, денежная составляющая — это было немного приятно, не более, принципиальных или хоть сколько-нибудь заметных изменений в мою жизнь она не внесла. Получил я ее в последний день действия чека. А вот то, что приехал Сорос и лично захотел со мной повидаться и я с ним поручкался на вручении — это меня тронуло. Могучий все-таки старик, Сорос. Мыслит масштабно. Сколько денег вгрохал в Россию! И не отбил их. Он слал нам денег! Хотя мог бы их профукать на покупку новых яхт, самолетов и островов. Легко причем. Как это делают разные прочие миллиардеры. Включая родных, русских. Что он хотел этим сказать? Что деньги — не самое в жизни главное? Что мы — мельче, чем сами о себе думаем? Что вот он дает нам шанс? Пытается нам показать, что капитализм — это не только когда бабло колотят, а кое-что еще, о чем надо еще догадаться (если, конечно, удастся и будет время)? А после Сорос, как известно, ушел из России — и этим уходом тоже нам многое сказал. Деликатный вроде человек, а сказал — много.

Важен ли был для меня статус — лауреата этой премии? Можно ли сказать, что наутро я проснулся знаменитым? Сильно вряд ли. Газетная служба, она вся такая второстепенная, невидная, маловажная. Даже в лучшие времена, даже в самых удачных ситуациях. Это же не телевизор. И опять же: искал ли я славы? И так нельзя сказать. Искал бы, так пробирался бы на то же ТВ, или в театр, или кино. Или в политику на худой конец. Ничего этого я не делал! Помню, в начале 90-х, когда много чего начиналось нового, меня начали звать на ТВ. Чтоб я туда ушел с потрохами. Я принялся тогда размышлять. Ход своих рассуждений я довольно отчетливо помню. Мне в ТВ не нравилось, что это работа — для артиста, там надо торговать своим лицом. Это в мои планы никогда не входило. А текст там был вещью просто вспомогательной, побочной. Морда, картинка — это существенно, а что несут в кадре, в смысле гонят, озвучивают — не так уж и важно. Чего ж мне ни с того ни с сего все бросать и в артисты уходить? В новую профессию? Не дело это. И потом, я откуда-то знал тогда, чувствовал тупиковость ТВ. Вот ты вроде начал там делать карьеру, все идет нормально, и тут ты вдруг поругался со своим начальником. И приходится тебе уйти с канала — а на других каналах своя свадьба… А ты привык уже липом торговать, слава, то-се, наркотическое воздействие эфира, ну по полной программе. Мы это замечательно наблюдаем теперь в жизни на примерах телевизионщиков, у которых возникли проблемы… Урезать самому себе варианты, ходы в жизни? Зачем?

А можно ли сказать, что я на эту премию на обратил внимания? Не, никак нельзя. Такое отношение возможно, когда премий много накопилось. Эта же у меня была первая — если не считать старых провинциальных призов. А чего ж я раньше не получал ничего? «Оправданием мне служит тот факт, что самые лучшие журналисты мира — самые знаменитые и популярные — до сих пор не имеют никаких профессиональных наград вообще. Я говорю о Матфее, Марке, Луке и Иоанне. …Не скрою, приятно. Но, как было принято говорить в таких случаях, эту премию я считаю авансом, а не полной расплатой за мои 25 лет работы. …То, что я попал в список награжденных вместе с ним (Юрием Ростом), вызывает во мне сильные и сложные чувства. Я ведь чувствую себя начинающим репортером приблизительно 23-летнего возраста, несмотря на то что я такой взрослый и толстый. …Еще когда я был стройным юношей, я все про свою газетную работу придумал. С тех пор я в рабочее время решаю две задачи: развлекаюсь сам и подаю сигнал порядочным людям, что они не одиноки. Это все».

(Из интервью газете «КоммерсантЪ-Daily».) 

После я не раз высказывался в том духе, что русская журналистика переживает не лучшие времена, раз я в ней играючи добрался вон до каких высот. Я ведь все-таки журналист не карьерный, а так, любитель. Писал что в голову приходило; это повторение моей старой мысли о том, что журналистика одними рассматривается как бизнес, как средство для заработка, а другими — как искусство. Искусство для искусства. Когда задача решается для того, чтоб узнать, сможешь ли ты ее решить. И опять я повторю сравнение репортера, который остается в рамках ремесла и не переходит в пиар, с вором в законе: законник ставит себя в такие тесные рамки, что разбогатеть непросто. Пойди он в завмаги или наркодилеры, денег было б больше. Но он почему-то не идет. Эта странная особенность делает его для нас интересным. Путь самурая влечет к себе, путь же завмага — он никакой…

Акция года — «Коммерсантъ» против неразумных налогов»

А лучший репортер — наш Игорь Свинаренко

Объявлены результаты журналистского конкурса 1998-1999 годов, который проводят Академия свободной прессы (ДСП) и институт «Открытое общество» (Фонд Сороса). Это единственная журналистская премия, судьбу которой решают профессионалы — руководители ведущих СМИ. Среди лауреатов — два специальных корреспондента «Коммерсанта» — Игорь Свинаренко и Наталья Варнавская.

Репортером года стал спецкор ИД «Коммерсантъ» Игорь Свинаренко, акцией года— кампания «Коммерсантъ» против неpaзyмных налогов» (ведущая акции — Наталья Варнавская). В номинации «Мастер» лауреатами объявлены редактор отдела культуры «Известий» Юрий Богомолов и обозреватель «Общей газеты» и Юрий Рост. За расследование года отмечен собкор «Известий» по Красноярскому краю Алексей Тарасов, м профессиональную честность и чувство — собкор ИТАР-ТАСС в Югославии Тамара Замятина, за собственный стиль — карикатурист «МК» Алексей Меринов. Фоторепортер года — Александр Джус из «Огонька». В номинации «Обозреватель года», которая появилась в том году впервые, победила заместитель главного редактора «Московских новостей» Людмила Телень. Специальная премия Фонда Сороса присуждена редактору газеты «Советская Калмыкия сегодня» Ларисе Юдиной (посмертно)

Лучшие перья страны получат по $ 2000 и памятные знаки из кварцевого стекла на подставке из красного дерева с фирменным значком ДСП. На церемонию награждения 10 июня приедет Джордж Сорос, чтобы лично пожать счастливчикам руки и вручить чеки.

ОЛЬГА НЕСТЕРОВА

«Я подаю порядочным людям сигнал, что они не одиноки»

— Наверное, нет. Деньги как-то всегда сами зарабатывались. Бывало, в шабашках нам закрывали наряды по 40 рублей В день, когда курс доллара был 61 копейка. В «самиздате» платили поменьше — всего 25 рублей в день, по там было интересней Работа имела настолько высокую общественную значимость. что наших начальников во главе с Сашей Сидоровым посадил КГБ. Мой напарник Владимир Добровольский по кличке Костя, избежав посадки, стал крупным бизнесменом и до сил пор развивает свободную печать. Пользуясь случаем, хочу через газету передать ему свои извинения за то, что в прошлую субботу на его дне рождения и ударил его стулом по голове.

— Если ты уже стал передавать приветы, как на «Поле чудес», то я не могу лишить тебя этой возможности.

— Хочу передать привет двоюродному брату Лене — макеевскому шахтеру. Он страшными словами ругал меня за намерение идти на журфак, убеждая…

Вырезка из газеты «Коммерсантъ-Daily»

Комментарий

В 1999 году, в начале, случилась интересная полемика. Я прочитал статью Андрея Илларионова «Тайна китайского экономического чуда»[7], а потом Петр Авен написал статью «Экономика торга»[8]. Это подвигло меня к написанию статьи «Политика возможного и тотальный либерализм». Опубликована она была в журнале «Неприкосновенный запас». Мне кажется, что та полемика может представлять интерес и сегодня. Примечательно, что, еще раз подчеркну, она случилась в начале 1999 года, то есть когда премьером был еще не Степашин и не Путин, а Примаков.

Альфред Кох

ПОЛИТИКА ВОЗМОЖНОГО И ТОТАЛЬНЫЙ ЛИБЕРАЛИЗМ

Передо мной две статьи. Первая — статья Андрея Илларионова «Тайна китайского экономического чуда». Вторая — Петра Авена «Экономика торга (о „крахе“ либеральных реформ в России)». Обе посвящены доказательству одного факта: либеральных реформ в России не было.

Излишне на этих страницах напоминать, что сами творцы этих самых реформ не раз в течение нескольких лет артикулировали этот тезис. Например, Егор Гайдар не раз утверждал, что «шоковой терапии» в России не было. Для меня ясно, что он имел в виду нечто большее, чем просто жесткую денежную и бюджетную политику.

Для меня в этих статьях интересны прежде всего две вещи. Во-первых, система доказательства этого, в общем-то, очевидного, тезиса. Во-вторых, что, собственно, предлагается авторами для выхода из кризиса, заметим, что оба автора не видят альтернатив настоящим либеральным реформам.

Итак, приступим.

Система доказательства

У А. Илларионова использована довольно убедительная система доказательств путем сравнения динамики макроэкономических показателей России и Китая за период реформ.

Вот перечень показателей, которые использует автор:

1. Доля занятых в госсекторе.

2. Доля лиц, получающих пособия, субсидии и дотации из госбюджета.

3. Расходы на социальное обеспечение и потребительские субсидии.

4. Уровень безработицы.

5. Размер импортных таможенных пошлин.

6. Темпы инфляции.

7. Бюджетная политика.

8. Размер налогов.

9. Государственные расходы.

По всем этим показателям их динамика в период реформ в Китае была более «либеральной», чем в России. Действительно, доля лиц, занятых в госсекторе, а особенно в аппарате госуправления, в Китае снижалась быстрее, чем в России. Расходы на социальное обеспечение в Китае ниже, чем в России, и, соответственно, меньше доля лиц, пользующихся всевозможными дотациями и льготами. Уровень безработицы ниже. Импортные пошлины ниже. Темпы инфляции ниже. Бюджет более сбалансирован. Налоги ниже. Доля госрасходов к ВВП ниже.

Из этого делается очень изящный вывод: вопреки устоявшемуся мнению как раз в Китае были либеральные реформы, а в России их не было.

Согласен. Но врожденное ехидство не дает мне просто так согласиться с этим тезисом. Предлагаю для сравнения третью страну — сталинский СССР.

1. Общеизвестно, что в 30-е годы 70 процентов населения России было аграрным, то есть работало в колхозах. Колхозы не были госсектором, и соответственно доля занятых в госсекторе в сталинском СССР была вполне либеральной и, если исключить стариков и детей, составляла 15 — 17 процентов, что даже ниже, чем в Китае сейчас.

2. Доля лиц, получающих субсидии, дотации и пособия, у т. Сталина была просто великолепной и практически равнялась нулю. Отбросим в сторону пропагандистские акции на эту тему, мы же взрослые люди.

3. Соответственно, не будем обсуждать расходы на социальное обеспечение и потребительские субсидии. Тут и сам Милтон Фридмен поставил бы Иосифу Виссарионовичу твердую пятерку.

4. Уровень безработицы? Ну что тут обсуждать? Либерал он и есть либерал.

5. Опять же нулю были равны импортные пошлины. Сталин импортировал на очень льготных условиях огромное количество техники и оборудования. Видимо, в Тифлисской духовной семинарии был филиал Чикагского университета.

6. Инфляция? Какая инфляция? Вы чего, ей-богу, как дети.

7. Бюджетная политика — тверже не бывает.

8. Налоги. Вот бы сейчас те, сталинские. Вот бы лафа была.

9. Доля госрасходов к ВВП. Да, здесь промашка вышла. Но и здесь есть объяснение. Аграрный (частный) сектор — дойная корова. Там если и есть внутренние расходы, так те негосударственные. ГУЛАГ — на самоокупаемости, причем тоже дойная корова. Где, кстати, статистика по внутренним инвестициям в ГУЛАГе? Нету? Тогда молчите. Опять же капиталистическое окружение. Подготовка к неизбежной войне. Тут и самый заклятый либерал согласился бы с высокой долей госрасходов.

По всему получается, либерал был товарищ Сталин. Да еще какой. Одним словом, предал ленинское учение и встал на путь буржуазного перерождения. Так получается по Илларионову?

НО ВЕДЬ НЕ БЫЛ!!! Тогда, может быть, система доказательства неправильная? Как говорил классик: «Может быть, в консерватории что-нибудь поменять?»

А все дело в сталинской статистике. Она лукава. Понятно, что колхозы при Сталине были практически госсектором. Понятно, что была скрытая инфляция. Много чего понятно. Но откуда такое доверие к китайской статистике? Даже если эта статистика, допустим, МВФ. Вы еще расскажите мне, откуда МВФ черпает данные о России и насколько они адекватны. Я-то знаю откуда. Вон у Лукашенко тоже экономический рост. И вы этому поверили?

Опять же возьмем Петра Авена. Все тот же анализ цифири. Из статистики, приведенной им самим, следует, что доля доходов консолидированного бюджета плюс внебюджетных фондов в ВВП в России ниже, чем в Польше, Чехии, Венгрии и Эстонии, а доля расходов ниже, чем в Швеции, Дании и Австрии.

Разве перечисленные страны не удовлетворяют жестким требованиям МВФ? Разве нам не тыкали в нос эстонским опытом денежной стабилизации? Тыкали, и не раз. Разве нам не рассказывали Балперович, Клаус и Ослунд, как надо делать либеральные реформы? Рассказывали, и вполне аргументированно. И люди вроде правильные. Опять чертовщина какая-то.

Возникает великий русский вопрос: «Что делать?» Где найти систему измерителей, которая ответит на вопрос, движется ли страна по пути либеральных реформ или нет? Осмелюсь утверждать, что такой системы измерителей не существует. Я, безусловно, немного утрирую, но мне кажется, что ответ на вопрос, идут в стране либеральные реформы или не идут, не лежит в плоскости анализа тех или иных показателей. Мне кажется, что ответ на этот вопрос находится в сфере содержательных, или, как теперь стало модно говорить, институциональных, категорий. Попробую сформулировать некоторые из них в форме вопросов.

1. В каких отраслях есть монополии?

2. Что делается для того, чтобы создать конкуренцию в этих отраслях?

3. Каков механизм перераспределения собственности, и связан ли он с перераспределением от неэффективных хозяев к эффективным?

4. Как защищены права собственности и возможна ли экспроприация?

5. Насколько ответственны все ветви власти при подготовке и принятии бюджета? Перефразируя все того же классика, хочется спросить: «Это бюджет, который есть или который лечит?» Не относятся ли они к бюджету как к «чисто политическому документу»?

6. Существуют ли скрытые формы финансирования дефицита бюджета за счет эмиссии?

7. Каковы механизмы привлечения иностранных инвестиций? Насколько правила функционирования резидентов отличаются от правил функционирования нерезидентов?

8. Насколько внешняя политика адекватна экономическим интересам государства? Где внешние рынки сбыта экспортных товаров и какие государства являются реальными конкурентами? Какова структура импорта и кто основные импортеры?

9. Готова ли нация превратиться в сообщество свободных индивидуумов или в обществе сильны патерналистские настроения, ведущие к завышенным требованиям к государству?

10. Какова в государстве типичная семья? Устроена ли она по типу «родители — дети» либо по типу «родители — дети — внуки»? Существует ли в семье иерархия? Где в семье «центр прибыли», а где «центр затрат»? Каков в семье механизм перераспределения средств?

Это далеко не полный перечень вопросов. Они намеренно надерганы мною из разных отраслей знания. Они, безусловно, разные по значимости. Причем, как это ни удивит многих, я бы поставил последние два на первое место. Объединяет все эти вопросы одно. На эти вопросы нельзя ответить числом. Или группой чисел. Они принципиально неизмеримы. Ответы на эти вопросы нельзя представить в виде колонки цифр. Ответы на эти вопросы наговариваются. Они вербальны.

Поэтому, когда мне говорят, что в России не было либеральных реформ, я легко соглашаюсь. Но при этом меня совершенно не устраивает система доказательств этого факта. Если бы мне сказали, что в России не было либеральных реформ потому, что:

— осталось много монополий;

— ничего не делается для создания конкуренции в отраслях, где есть монополии;

— в стране нет эффективного механизма банкротства;

— не устранена полностью возможность экспроприации, и в обществе подогреваются настроения на эту тему;

— власти совершенно безответственно (который год) подходят к принятию бюджета;

— дефицит бюджета который год в значительной степени скрыто (путем покупки ГКО Центральным банком) или открыто финансируется за счет эмиссии;

— инвестиции никак не защищены, а режим функционирования резидентов по-прежнему отличается от режима функционирования нерезидентов;

— внешняя политика не связана с экономическими интересами государства, и мы в который раз поддерживаем наших конкурентов вопреки этим самым интересам;

— нация по-прежнему готова обменять свободу на кусок колбасы;

— семья развалилась, и дети забыли своих стариков, — тогда я бы согласился охотнее. А цифирь, что цифирь? Пусть Илларионов мне еще скажет, что в Китае экономический рост. Так у «отца народов» тоже был экономический рост. И западная либеральная пресса рукоплескала ему. Однако рукоплескания либеральной прессы не означают либеральных реформ. Как и рукоплескания либеральных экономистов.

В октябре в «Нью-Йорк тайме» была статья о том, что китайские ревизоры никак не могут найти 30 миллиардов долларов, которые должны были быть потрачены на субсидии сельскому хозяйству, а пропали неизвестно куда. По какой статье госсубсидий вы их учитываете, мой дорогой Андрей? Это что, свидетельство непреклонного либерализма китайских властей? Я уж не говорю о площади Тяньаньмэнь.

ЧТО ПРЕДЛАГАЕТСЯ

Андрей Илларионов, собственно, ничего не предлагает. Да и статья, строго говоря, была посвящена не этому. Поэтому было бы неправильно ждать от автора в этой статье каких-то рецептов.

Предлагает Петр Авен. Отдав должное «срыванию всех и всяческих масок» и выделив несколько абзацев положенному в таких случаях самобичеванию, он делает вывод, что, встав на путь бесконечных компромиссов, «молодые реформаторы» стали средних лет конформистами, попутно дискредитировав либеральную идею. Соответственно и вывод: никаких компромиссов — и мы победим.

Эка, загнул, скажете вы. Ан, нет. Не загнул. Очень даже не загнул. Совсем даже не загнул. А в самую что ни на есть точку попал. И вот почему.

В свое время Бисмарк ввел в политический обиход термин «Realpolitik»,то есть политика возможного. Иными словами, если ты имеешь некую глобальную цель, то ради нее (все время держа ее в голове) можно идти на компромиссы с существующими политическими элитами и, лавируя, отступая и наступая, шаг за шагом идти к своей цели.

Применительно к нашим реалиям это выглядело примерно так. Вы нам разрешаете проведение приватизации, а мы не обращаем внимания на институт спецэкспортеров. Мы устанавливаем валютный коридор, но при этом прощаем долги аграрникам. И так далее, и тому подобное.

Я намеренно не дискутирую по поводу упреков к приватизации, которые предъявлены в статье Авена. Отнюдь не по причине отсутствия аргументов. Аргументов — море. А, во-первых, потому, что приватизация также осуществлялась в рамках доктрины «Realpolitik», а во-вторых, мои оправдания здесь были бы неуместны и несколько искусственны. Да и статья посвящена несколько другой теме.

Очевидно, что политика возможного в максимальной степени использовалась нами в период пребывания в правительстве. Более того, любая аргументация необходимых компромиссов сводилась к торгу: мы им сдадим это, зато возьмем это. Объекты предполагаемой сдачи, сознательно или подсознательно, делились на две группы: ключевые и второстепенные. Психологию этого деления очень хорошо как раз показал Авен на примере тех же спецэкспортеров.

Я задаюсь вопросом: какие компромиссы, допущенные в период пребывания у некоторых рычагов власти «молодых реформаторов», ошибочно отнесенные нами к второстепенным, оказались ключевыми? То есть такими, на которые нельзя было идти ни при каких обстоятельствах, вплоть до ухода в отставку. Компромиссами, которые являлись откровенной сдачей позиций без всякой «компенсации на других фронтах».

Компромиссы в сфере приватизации? Нет! Все компромиссы с противостоящими элитами в этой сфере были нацелены на то, чтобы приватизация была! И она состоялась! И зря Авен ругает теорему Роуза. Она справедлива и для России тоже.

Ограничения по экспорту? Про спецэкспортеров сам Авен все объяснил.

Всевозможные льготы инвалидам, спортсменам и ветеранам, которые на практике оказывались лазейками для ухода от налогов? Мучительными усилиями они были в конечном итоге сведены на нет уже в начале 1996 года.

Я могу еще бесконечное количество раз перечислять все компромиссы, которые были допущены. Однако всего лишь два из них я считаю фатальными. Уступками, которые я лично формулирую как проявление конформизма команды и, прежде всего, ее лидеров.

Во-первых, согласие на «пополнение оборотных средств товаропроизводителям», осуществленное ЦБ летом 1992 года.

Во-вторых, это чеченская война.

Порожденная первым перлом чудовищная инфляция колоссальными усилиями была погашена только к концу 1995 года, и я не уверен, что кризис 17 августа 1998 года не есть уродливое дитя этой невинной уступки «матерым товаропроизводителям».

Я не хочу здесь анализировать нравственные и «полководческие» аспекты чеченской войны. Они очевидны. Экономические же последствия этой войны разрушительны.

Я до сих пор не могу себе представить, как можно почти два года вести крупномасштабную войну, в которой задействованы несколько дивизий, войну с применением авиации и танков, расходы на которую не были НИ РАЗУ (!!!) заложены в бюджет.

Вы задаете вопрос: откуда такая идиотически-масштабная политика заимствований на внутреннем и внешнем рынках для покрытия дефицита бюджета, которая осуществлялась последние четыре года? А вы лучше спросите: сколько стоила чеченская война? Может быть, тогда причины кризиса 17 августа вам будут понятнее?

НО ВЕДЬ ЭТИ УСТУПКИ ПРАКТИЧЕСКИ НИКТО НЕ СТАВИТ В ВИНУ «МОЛОДЫМ РЕФОРМАТОРАМ»!

Хотя, на мой взгляд, эти самые «молодые реформаторы» были единственными, кто мог этому по-настоящему противостоять. Или не могли? Тогда почему не ушли? Почему своим присутствием в правительстве фактически солидаризировались с этим маразмом? Кстати, меня этот вопрос тоже касается… Ведь только двумя этими уступками вся работа по реформированию России была едва ли не насмарку…

Да, в России не было либеральных реформ, если их понимать как тотальную либерализацию. Либерализацию по всем направлениям общественной, политической и экономической жизни. Либерализацию, о которой я лично мечтаю.