/ / Language: Русский / Genre:prose_contemporary,

Сборник Рассказы 18981908

Артур КонанДойль

Содержание:1. Артур Конан-Дойль: Бразильский кот 2. Артур Игнатиус Конан Дойл: Лисий король (Перевод: Р. Рыбкин)3. Артур Конан-Дойль: Исчезнувший экстренный поезд 4. Артур Конан-Дойль: Человек с часами 5. Артур Конан-Дойль: Новые катакомбы 6. Артур Конан-Дойль: Б 24 7. Артур Конан-Дойль: Коричневая рука 8. Артур Конан-Дойль: Мастер из Кроксли 9. Артур Конан-Дойль: Лакированная шкатулка 10. Артур Конан-Дойль: Иудейский наперсник 11. Артур Конан-Дойль: Школьный учитель 12. Артур Конан-Дойль: Игра с огнем 13. Артур Игнатиус Конан Дойл: Несвоевременное усердие 14. Артур Игнатиус Конан Дойл: Зеленое знамя 15. Артур Конан-Дойль: Сомнительное дело 16. Артур Конан-Дойль: Кровавая расправа в Манор-Плэсе 17. Артур Конан-Дойль: История одной любви 18. Артур Конан-Дойль: Кожаная воронка 19. Артур Игнатиус Конан Дойл: Бочонок с икрой 20. Артур Игнатиус Конан Дойл: Серебряное зеркало (Перевод: В. Кулагин-Ярцев)

Конан-Дойль Артур

Бразильский кот

Артур Конан Дойл

Бразильский кот

Вообразите мое положение: молодой человек с утонченными вкусами, большими надеждами и аристократическими знакомствами, но без гроша в кармане и без стоящей профессии. Дело в том, что мой отец, который был человеком добродушным и жизнерадостным, настолько уверовал в щедрость своего богатого старшего брата-холостяка лорда Саутертона, что моя будущность не вызывала у него никаких опасений. Он полагал что, если для меня не сыщется вакансии в огромном саутертоновском поместье, то, по крайней мере, найдется какой-нибудь дипломатический пост из тех, что являются прерогативой высшего сословия. Он умер слишком рано, чтобы осознать всю ошибочность своих расчетов. Ни дядя, ни государственные власти не проявили ни малейшего интереса ко мне и моей карьере. Время от времени мне присылали связку фазанов или корзину с зайцами больше ничего не напоминало мне о том, что я наследник Отвелл-хауса, одного из богатейших поместий страны. Итак, я был холост, вел светский образ жизни и снимал квартиру в Гроувнор-мэншенс; занятия мои сводились к голубиной охоте да игре в поло в Херлингеме. Чем дальше, тем труднее становилось добиваться от кредиторов отсрочки платежей и брать деньги в долг в счет будущего наследства. Крах приближался неумолимо, и с каждым днем я видел это все яснее.

Остро чувствовать нищету заставляло меня еще и то, что, помимо богача, лорда Саутертона, все прочие мои родственники тоже были вполне состоятельными людьми. Ближайшим из них был Эверард Кинг, племянник отца и мой двоюродный брат, который после долгих лет жизни в Бразилии, насыщенных всевозможными приключениями, вернулся на родину пожинать плоды своего богатства. Никто не знал, как ему удалось сколотить состояние, но ясно было, что оно весьма солидно, ибо он купил поместье Грейн-лэндс близ города Клиптон-он-зе-Марш в графстве Саффолк. В первый год своего пребывания в Англии он замечал меня не более, чем мой скупой дядюшка; но однажды летним утром, к моему огромному облегчению и радости, я получил от него письмо с предложением в тот же день отправиться в Грейн-лэндс и погостить там некоторое время. Мне предстояло немалое время провести в суде по делам о финансовой несостоятельности, и я подумал, что письмо послано мне самим провидением. Если бы мне удалось сойтись с этим незнакомым родственником, я бы мог еще выкарабкаться. Ради репутации семьи он не допустит, чтобы я пошел ко дну. Я приказал слуге упаковать чемодан и вечером того же дня отправился в Клиптон-он-зе-Марш.

После пересадки в Ипсвиче маленький местный поезд довез меня до заброшенного полустанка, где среди поросших травой холмов петляла неторопливо текущая речка; по высоким илистым берегам можно было судить о работе морских приливов.

Меня никто не встречал (потом выяснилось, что моя телеграмма опоздала), и я нанял экипаж у местной гостиницы. Бравый возница всю дорогу расхваливал моего родича, и по его словам выходило, что мистер Эверард Кинг успел снискать в этих местах всеобщее уважение. Он и возился со школьниками, и разрешил всем желающим прогуливаться по своим угодьям, и не жалел денег на благотворительные цели - короче, его щедрость была столь необъятна, что возница мог объяснить ее только желанием стать членом парламента.

От хвалебных речей возницы мое внимание вдруг отвлекла очень красивая птица, сидевшая на телеграфном столбе у дороги. Сначала я подумал, что это сойка, но она была больше, а оперение - светлее. Возница тоже обратил на нее внимание и сказал, что она как раз принадлежит человеку, к которому мы едем. Выяснилось, что разведение всякой экзотической живности было его страстью, и он привез из Бразилии немало птиц и зверей, которые, как он рассчитывал, должны были прижиться в Англии. Когда мы миновали ворота Грей-лэндс-парка, я смог воочию убедиться в истинности сказанного. Маленькие пятнистые олени, забавная дикая свинка (кажется, она зовется пекари), иволга с роскошным оперением, броненосец, странный косолапый зверек, похожий на очень толстого барсука - вот неполный перечень существ, которых я увидел, пока мы ехали по извилистой дорожке.

На пороге дома собственной персоной стоял мой доселе незнакомый двоюродный брат мистер Эверард Кинг: он давно нас увидел и догадался, кто к нему едет. Он буквально источал дружелюбие и уют, на вид ему было лет сорок пять, он был коренаст, и его круглое добродушное лицо, смуглое от тропического солнца, покрывали бесчисленные морщинки. В белом полотняном костюме и заломленной назад большой панаме, с сигарой в зубах он выглядел настоящим плантатором. Такую фигуру легко представить себе на веранде какого-нибудь бунгало, и она совершенно не подходила к большому каменному дому в чисто английском стиле с массивными флигелями и палладианскими колоннами перед входом.

- Душенька! - воскликнул он, оглянувшись. - Душенька, вот и наш гость! Добро пожаловать, добро пожаловать в Грей-лэндс! Я счастлив познакомиться с вами, дорогой Маршалл, и я бесконечно польщен тем, что вы решили почтить этот тихий деревенский уголок своим присутствием.

Услышав столь сердечные слова, я мгновенно почувствовал себя с ним накоротке. Но, при всем радушии хозяина, я ясно ощутил холодность и даже враждебность его жены - высокой женщины с изможденным лицом, которая вышла из дома на его зов. Она была, по-видимому, бразильянка, и, хотя она прекрасно говорила по-английски, я приписал странности ее поведения незнанию наших обычаев. С самого начала она не скрывала, что мое посещение не слишком ее радует. Ее речи, как правило, не выходили за рамки приличий, но выразительные черные глаза недвусмысленно говорили о желании моего скорейшего отъезда в Лондон.

Однако долги слишком угнетали меня, и я слишком дорожил знакомством с богатым родственником, чтобы недоброжелательность его жены могла мне помешать, так что я оставил ее вызов без внимания и постарался ответить взаимностью на безграничное расположение ко мне хозяина. Он не жалел усилий, стараясь сделать мое пребывание в его доме как можно более приятным. Моя комната была восхитительна. Он умолял меня сообщать ему о всех моих нуждах. Меня так и подмывало сказать, что спасти меня в моей нужде может только его подпись на незаполненном чеке, но я чувствовал, что на теперешней стадии нашего знакомства это было бы преждевременно. Обед был великолепен, и, когда мы потом наслаждались гаванскими сигарами и кофе, собранным, как он сказал, на его собственной плантации, я подумал, что хвалы моего возницы нисколько не преувеличены, и я никогда не встречал такого сердечного и гостеприимного человека.

Но, при всей своей приветливости, он оказался человеком сильной воли и клокочущего темперамента. В этом я смог убедиться уже на следующее утро. Странная антипатия, которую испытывала ко мне миссис Эверард Кинг, оказалась настолько сильной, что ее поведение за завтраком было почти оскорбительным. Открытое столкновение произошло, когда ее муж ненадолго покинул комнату.

- Самый удобный поезд - в 12.15, - сказала она.

- Но я не думал ехать сегодня, - ответил я честно и, возможно, даже с некоторым вызовом, ибо твердо решил, что выпроводить меня этой женщине не удастся.

- Ну, как знаете, - сказала она и замолчала, дерзко глядя мне прямо в глаза.

- Если мистер Эверард Кинг, - проговорил я, - сочтет, что я злоупотребляю его радушием, он, я уверен, скажет мне об этом.

- Что такое? Что такое? - раздался голос, и в комнату вошел хозяин. Он слышал мои последние слова и по выражениям наших лиц понял все остальное. В один миг его круглое добродушное лицо приобрело выражение полнейшей ярости.

- Не могли бы вы выйти на минутку, Маршалл? - сказал он (должен пояснить, что меня зовут Маршалл Кинг).

Он закрыл за мной дверь, после чего какую-то секунду мне был слышен его тихий голос, полный едва сдерживаемого негодования. Грубое пренебрежение правилами гостеприимства несомненно сильно задело его. Не имея привычки подслушивать, я вышел погулять на лужайку. Вдруг я услышал позади себя торопливые шаги и, обернувшись, увидел миссис Кинг с бледным от волнения лицом и глазами, полными слез.

- Муж просил меня извиниться перед вами, мистер Маршалл Кинг, - произнесла она, стоя передо мной с потупленным взором.

- Ни слова больше, миссис Кинг!

Ее черные глаза вдруг сверкнули.

- Дурак! - сказала она яростным шепотом и, повернувшись на каблуках, ринулась в дом.

Оскорбление было столь ошеломляющим и возмутительным, что я мог только стоять и тупо глядеть ей вслед. В таком положении меня застал хозяин. К нему вернулся прежний приветливый вид.

- Жена, надеюсь, извинилась за свои глупые слова, - сказал он.

- О, да, конечно!

Он взял меня под руку и стал ходить со мной взад и вперед по лужайке.

- Не принимайте это близко к сердцу, - говорил он. - Я был бы невыразимо огорчен, если бы вы сократили визит даже на час. Дело в том - ведь мы с вами родственники, и между нами не должно быть секретов, - дело в том, что моя бедная женушка невероятно ревнива. Если кто-то - неважно, мужчина или женщина, - хоть на мгновение оказывается между нами, она испытывает настоящие муки. Ее мечта - бесконечный тет-а-тет на необитаемом острове. Теперь вы понимаете причину ее поступков, которые, надо признать в этом пункте приближаются к маниакальным. Обещайте мне, что не будете обращать на них внимания.

- Не буду. Конечно, не буду.

- Тогда зажгите сигару и пойдемте посмотрим мой маленький зверинец.

На осмотр всех птиц, зверей и рептилий, привезенных им из Бразилии, ушла большая часть дня. Одни разгуливали на свободе, другие содержались в клетках, третьи жили прямо в доме. Он с воодушевлением рассказывал о своих успехах и неудачах, о рождениях и смертях и, как мальчик, вскрикивал от удовольствия, когда из травы вылетала какая-нибудь яркая птица или какой-нибудь экзотический зверь убегал от нас в кусты. Напоследок он повел меня по коридору в один из флигелей. Там я увидел крепкую дверь с окошком, закрытым заслонкой; рядом на стене был укреплен ворот с железной рукояткой. Дальше ход перегораживала массивная решетка.

- Я хочу показать вам жемчужину моей коллекции, - сказал он. - После того как умер роттердамский детеныш в Европе остался только один подобный экземпляр. Это бразильский кот.

- Чем же он отличается от обычного кота?

- Сейчас увидите, - улыбнулся он. - Будьте добры, отодвиньте заслонку и загляните внутрь.

Я повиновался и увидел перед собой большую пустую комнату, вымощенную каменными плитами, с зарешеченными окошками на дальней стене. В середине комнаты, вытянувшись в ярком солнечном квадрате, лежал огромный зверь размером с тигра, но цвета черного дерева.

Он казался просто безмерно увеличенным и очень холеным черным котом, греющимся на солнышке. В нем было столько изящества, столько силы, столько нежной и вкрадчивой инфернальности, что я долго не мог оторвать от него глаз.

- Восхитителен, правда? - с чувством сказал хозяин.

- Великолепен! Никогда не видел столь благородного создания.

- Таких иногда называют черными пумами, но это никакая не пума. В нем почти одиннадцать футов от макушки до хвоста. Четыре года назад он был комочком черного пуха с двумя желтыми бусинками глаз. Мне продали его в верховьях Риу-Негру новорожденным малюткой. Его мать закололи копьями, но прежде она отправила на тот свет дюжину человек.

- Неужели они такие свирепые?

- Это самые коварные и кровожадные звери на свете. Стоит упомянуть бразильского кота в разговоре с индейцем из джунглей, как с ним делается припадок. Они предпочитают людей другой добыче. Этот молодчик еще ни разу не пробовал живой горячей крови, но, если попробует, ему удержу не будет. Кроме меня, он никого не терпит в своем логове. Даже Болдуин, который за ним ухаживает, не осмеливается к нему подойти. Я для него и мать, и отец в одном лице.

Тут он внезапно, к моему изумлению, открыл дверь и скользнул внутрь, после чего немедленно ее захлопнул. Услышав знакомый голос, огромный гибкий зверь поднялся, зевнул и стал влюбленно тереться круглой черной головой о бок хозяина, который тем временем похлопывал и поглаживал его рукой.

- А теперь, Томми, в клетку! - приказал он.

Гигантский кот тут же двинулся к одной из стен и свернулся калачиком под решетчатым навесом. Эверард Кинг вышел из комнаты, взялся за железную рукоятку, о которой я упомянул, и начал поворачивать ее. При этом решетка, находившаяся в коридоре, стала перемещаться в комнату сквозь прорезь в стене, замыкая клетку спереди. Закончив, он вновь открыл дверь и провел меня в помещение, где стоял едкий, затхлый запах, свойственный крупным хищникам.

- Так вот все и устроено, - сказал он. - Днем даем ему побегать по комнате, а ночь он проводит в клетке. Вращая рукоятку в коридоре, можно его запирать в выпускать - вы видели, как это происходит. Осторожно, что вы делаете?

Я просунул руку сквозь прутья, чтобы погладить лоснящийся, вздымающийся бок. Он поспешно схватил ее и дернул назад, лицо его стало серьезным.

- Говорю вам: он опасен. Не воображайте, что, если ко мне он ласкается, то и к другим будет. Он весьма разборчив - так ведь, Томми? Вот он уже услышал, что несут обед. Да, малыш?

В мощенном каменными плитами коридоре зазвучали шаги, и зверь, вскочив на ноги, стал ходить взад и вперед по узкой клетке - желтые глаза так и сверкали, красный язык трепетал между неровными рядами белых зубов. Вошел слуга с подносом, на котором лежал большой кусок мяса; подойдя к клетке, он бросил мясо через прутья. Кот легко ухватил пишу когтями и унес в дальний угол, где, зажав кусок между лап, принялся его терзать и кромсать, время от времени поднимая окровавленную морду и взглядывая на нас. Зловещая и завораживающая картина!

- Разумеется, я души в нем не чаю, - говорил хозяин на обратном пути, тем более, что я сам его вырастил. Не так-то просто было привезти его сюда из самого сердца Южной Америки; ну, а здесь он в тепле и холе - и, как я уже говорил, совершеннейший экземпляр в Европе. В зоологическом саду спят и видят его заполучить, но я не в силах с ним расстаться. Впрочем, я уже замучил вас своим хобби, так что теперь мы последуем примеру Томми и пойдем пообедаем.

Мой южноамериканский родственник был настолько поглощен своим имением и его необычными обитателями, что, как мне показалось вначале, внешний мир его нисколько не интересовал. То, что интересы у него все же были, и притом насущные, вскоре стало ясно по числу получаемых им телеграмм. Они приходили в разное время дня, и всегда он прочитывал их с сильнейшим волнением. То ли это новости со скачек, думал я, то ли с фондовой биржи - во всяком случае, его внимание было приковано к неким неотложным делам за пределами Саффолка. В каждый из шести дней моего пребывания он получал не менее трех-четырех телеграмм, а то и семь-восемь.

Я так приятно провел эти шесть дней, что под конец у меня с двоюродным братом установились самые сердечные отношения. Каждый вечер мы допоздна засиживались в бильярдной, где он потчевал меня рассказами о своих невероятных приключениях в Америке, о делах столь отчаянных и безрассудных, что трудно было соотнести их со смуглым коренастым человеком, сидевшим передо мной. В свою очередь, я позволил себе вспомнить некоторые эпизоды из лондонской жизни; они заинтересовали его так сильно, что он выразил твердое намерение приехать ко мне в Гроувнор-мэншенс. Он говорил, что ему не терпится окунуться в мир столичных увеселений, и скажу без ложной скромности, что он не смог бы найти лучшего гида, чем я. И только в последний день я отважился поговорить с ним начистоту. Я без прикрас поведал ему о моих денежных затруднениях и близком крахе, после чего спросил его совета - хотя рассчитывал на нечто более существенное. Он внимательно слушал, сильно затягиваясь сигарой.

- Но послушайте, - сказал он, - вы ведь наследник нашего родича, лорда Саутертона?

- Это верно, но он не такой человек, чтобы назначить мне содержание.

- Да, о его скупости я наслышан. Мой бедный Маршалл, вы действительно попали в очень трудное положение. Кстати, как здоровье лорда Саутертона?

- Я с детства только и слышу, что он в критическом состоянии.

- То-то и оно. Скрипит, скрипит - и проскрипит еще долго. Так что вам еще ждать и ждать. Господи, ну и попали же вы в переплет!

- Я надеялся, сэр, что вы, зная все, могли бы согласиться ссудить мне...

- Ни слова больше, мой мальчик! - воскликнул он, крайне растроганный. Вернемся к этому разговору сегодня вечером, и, заверяю вас, что сделаю все возможное.

Я не жалел о том, что мой визит приближается к концу, ибо чувствовал, что, по крайней мере, один из обитателей дома всей душой жаждет моего отъезда. Изможденное лицо и ненавидящие глаза миссис Кинг становились мне все более и более неприятны. Из страха перед мужем она не решалась на прямую грубость, но ее болезненная ревность проявлялась в том, что она избегала меня, никогда ко мне не обращалась и всячески старалась омрачить мое пребывание в Грей-лэндс. В последний день ее поведение стало столь вызывающим, что я непременно уехал бы, если бы не обещанный вечерний разговор с хозяином, на который я возлагал большие надежды.

Ждать пришлось допоздна, потому что мой двоюродный брат, который получил за день еще больше телеграмм, чем обычно, после обеда удалился в свой кабинет и вышел, лишь когда весь дом заснул. Я слышал, как он, по своему обыкновению, ходил и запирал на ночь двери; наконец, он вошел ко мне в бильярдную. Его плотная фигура была облачена в халат, а на ногах красовались яркие турецкие шлепанцы. Усевшись в кресло, он приготовил себе стакан грога, причем, как я успел заметить, виски там было существенно больше, чем воды.

- Господи! - сказал он. - Ну и ночка!

Ночка и впрямь выдалась скверная. Ветер так и завывал, зарешеченные окна тряслись и, казалось, вот-вот вывалятся. И чем сильнее свирепствовала буря, тем ярче казался свет желтоватых ламп и тем утонченнее аромат наших сигар.

- Итак, мой мальчик, - обратился ко мне хозяин, - теперь нам никто не помешает, и впереди целая ночь. Расскажите мне о состоянии ваших дел, и тогда будет ясно, как привести их в порядок. Я хочу знать все до мелочей.

Подбодренный этими словами, я пустился в пространные объяснения, где фигурировали все мои поставщики и кредиторы - от домохозяина до слуги. В блокноте у меня были записаны все цифры, и не без гордости могу сказать, что, выстроив факты в единый ряд, я дал весьма дельный отчет о моем бездельном образе жизни и плачевном положении. Однако я с огорчением заметил, что мой собеседник крайне рассеян и взгляд его устремлен в пустоту. Если он вставлял замечание, то оно было столь формальным и бессодержательным, что становилось ясно: он ни в малейшей степени не следит за ходом моей мысли. Время от времени он изображал интерес, прося меня что-нибудь повторить или изложить более подробно, после чего немедленно погружался все в ту же задумчивость. Наконец он встал и кинул в камин окурок сигары.

- Вот что, мой мальчик, - обратился он ко мне. - Я с детства не в ладах с цифирью, так что простите мою бестолковость. Набросайте-ка все на бумаге да не забудьте вывести общую сумму. Как увижу глазами - сразу пойму.

Предложение было обнадеживающим. Я пообещал изложить все как есть.

- А теперь пора и на боковую. Бог ты мой, уже час пробило!

Действительно, сквозь неистовый рев бури послышался бой часов. Ветер шумел, как настоящий водопад.

- Перед сном я должен проведать кота, - сказал хозяин. - Он всегда беспокоится в ветреную погоду. Пойдете со мной?

- Конечно, - ответил я.

- Только тихо и молча, а то все спят.

Неслышно ступая по персидскому ковру, мы прошли через освещенный вестибюль к дальней двери. В каменном коридоре было темно, но хозяин снял и зажег висевший на крюке фонарь. Решетки в проходе не было, и это значило, что животное находится в клетке.

- Пошли! - сказал мой двоюродный брат, открывая дверь.

О беспокойстве зверя можно было судить по встретившему нас глухому рычанию. И вот мы увидели его в мерцающем свете фонаря - огромным черным клубком он свернулся в углу клетки, отбрасывая на белую стену уродливое пятно тени. В раздражении он бил хвостом по соломенной подстилке.

- Бедный Томми не в духе, - сказал Эверард Кинг, подойдя с фонарем к нему поближе. - Настоящий черный дьявол верно? Ничего, поужинает - и дело пойдет на лад. Будьте добры, подержите фонарь.

Я повиновался, и он направился обратно к двери.

- Кладовка тут рядом, - сказал он. - Вы не против, если я на минуту вас покину? - Он вышел, и дверь с металлическим лязгом захлопнулась за его спиной.

От резкого звука я вздрогнул. Меня захлестнула внезапная волна страха. Смутное предчувствие чудовищного коварства заставило меня похолодеть. Я метнулся к двери, но изнутри она не открывалась

- Эй! - крикнул я. - Выпустите меня!

- Все в порядке. Шуметь ни к чему, - произнес из коридора хозяин. - Вы как раз удобно держите фонарь.

- Но я не хочу оставаться тут один взаперти.

- Не хотите? - Я услышал его полнокровную усмешку. - Ну, так скоро вы будете не один.

- Выпустите меня, сэр! - повторил я гневно. - Немедленно прекратите этот дешевый розыгрыш.

- Для кого дешевый, для кого нет, - сказал он с новой отвратительной усмешкой. И тут, сквозь рев бури, я услышал протяжный скрип крутящегося ворота и громыхание решетки, двигающейся сквозь прорезь. Боже праведный, он выпустил бразильского кота из клетки!

В свете фонаря мимо меня медленно двигались прутья решетки. В дальнем конце клетки уже образовалась щель шириной в фут. С воплем я ухватился обеими руками за крайний прут и с безумным упорством принялся тянуть его назад. Я и впрямь был безумен - гнев и отчаяние переполняли меня. Минуту или больше мне удалось продержать решетку в неподвижности. Я понимал, что он жмет на рукоятку изо всех сил и что преимущество рычага на его стороне. Я проигрывал дюйм за дюймом, ноги мои скользили по каменным плитам, и я беспрерывно умолял безжалостного убийцу избавить меня от ужасной смерти. Я взывал к родственным чувствам. Я напоминал о долге гостеприимства: я вопрошал, какое зло я ему причинил. В ответ он только сильнее дергал рукоятку, и все новые прутья уходили в щель. Как я ни упирался, он протащил меня по всей ширине клетки - и наконец я прекратил безнадежную борьбу, мои запястья свела судорога, а пальцы были ободраны в кровь. Решетка последний раз лязгнула, и я услышал удаляющийся шорох турецких шлепанцев; затем хлопнула дальняя дверь. И воцарилась тишина.

Все это время зверь не шевелился. Он лежал неподвижно в своем углу, и даже хвост его прекратил дергаться. Только что мимо него вместе с решеткой протаскивали вопящего человека - и зрелище его явно поразило. Его огромные глаза зорко следили за мной. Хватая решетку, я выронил из рук фонарь, но он все еще горел на полу, и я двинулся было к нему, как бы желая обрести в нем защиту. Но в тот же миг хищник издал глухое грозное рычание. Я замер, дрожа всем телом. Кот (если только к этому исчадию ада подходит такое домашнее слово) был всего в десяти футах от меня. Глаза его светились во тьме, как бы фосфоресцируя. Они пугали и притягивали меня. Я не мог оторвать от них взгляда. В минуты наивысшего напряжения природа порой играет с нами странные шутки: мне почудилось, будто эти мерцающие огни то разгораются, то пригасают в волнообразном ритме. Вот они уменьшились, став ослепительно яркими точками электрическими искорками во тьме: вот они начали расширяться и расширяться, заполняя весь угол комнаты зловещим переменчивым светом. И вдруг они потухли совсем.

Зверь закрыл глаза. То ли верна оказалась старая теория о подавлении силой человеческого взгляда звериного, то ли огромный кот просто хотел спать - что бы ни было, он, не проявляя ни малейшего желания нападать, опустил черную лоснящуюся голову на могучие передние лапы и, похоже, заснул. Я стоял, боясь неосторожным движением вернуть его к гибельному бодрствованию. Все же теперь зловредный взгляд не сковывал меня, и я мог собраться с мыслями. Итак, я заперт на всю ночь со свирепым хищником. Нет сомнений, что он не менее жесток, чем обходительный мерзавец, заманивший меня в эту ловушку, - тут рассказам хозяина можно верить. Как продержаться до утра? На дверь надежды никакой, на узкие зарешеченные окна - тоже. В пустой комнате с каменным полом укрыться негде. Звать на помощь бессмысленно. К тому же, шум бури заглушит любые мои крики. Остается уповать лишь на собственную отвагу и находчивость.

Туг я взглянул на фонарь, и меня обдала новая волна ужаса. Свеча сильно оплыла и еле теплилась. Ей оставалось гореть минут десять - не больше. Именно столько времени оставалось мне на размышление: я чувствовал, что, оказавшись со страшным зверем в кромешной тьме, я потеряю способность к какому-либо действию. Сама мысль об этом была невыносима. В отчаянии я водил глазами по своей пыточной камере и вдруг наткнулся на место, как будто обещавшее - не спасение, нет, но хотя бы не такую немедленную и неминуемую гибель, как остальная часть комнаты.

Я уже говорил, что, помимо передней стенки, у клетки была еще и крыша, которая оставалась на месте, когда решетку убирали в прорезь в стене. Она была сделана из железных прутьев, отстоявших один от другого на несколько дюймов и обтянутых прочной проволочной сеткой, а по бокам опиралась на массивные стойки. Она нависала над распластавшимся в углу животным, как огромный решетчатый тент. Между ней и потолком оставалось фута два-три. Если бы я сумел втиснуться в этот просвет, я сделался бы неуязвим со всех сторон, кроме одной. Ни снизу, ни сзади, ни с боков меня не достать. Возможна только лобовая атака. От нее, конечно, не защититься; но так, по крайней мере, я не стоял бы у зверя на пути. Чтобы напасть, ему пришлось бы сойти с привычного маршрута. Раздумывать было некогда: погасни фонарь - и надежде конец. Судорожно глотнув воздух, я прыгнул, вцепился в железный прут и с трудом вскарабкался на решетку. Изогнув шею, я посмотрел вниз и вдруг уперся взглядом в жуткие глаза хищника, в зевоте разинувшего пасть. Зловонное его дыхание обдало мне лицо, как пар от какого-то гнусного варева.

Впрочем, он был скорее озадачен, чем зол. Встав, он распрямил длинную черную спину, по которой пробежала легкая дрожь; затем, поднявшись на задние лапы, одной из передних он оперся о стену, а другой провел по проволочной сетке, на которой я лежал. Один острый белый коготь прорвал мне брюки (должен заметить, что я был во фрачной паре) и расцарапал колено. Это была еще не атака, скорее проба, ибо, услышав мой вскрик, он опустился на пол, легко выпрыгнул из клетки и начал стремительно бегать по комнате, время от времени взглядывая на меня. Я же протиснулся вглубь до самой стены и лежал, стараясь занимать как можно меньше места. Чем дальше я забирался, тем труднее становилось меня достать.

По его движениям было видно, что он возбужден: стремительно и бесшумно он кружил и кружил по комнате, то и дело пробегая под моим металлическим ложем. Удивительно: столь громадное тело перемещалось почти как тень, с едва уловимым шелестом бархатных подушечек. Свеча догорала, и разглядеть зверя становилось все труднее. Наконец, вспыхнув напоследок и зашипев, она погасла. Я остался в темноте один на один с котом!

Мысль о том, что сделано все возможное, всегда помогает перед лицом опасности. Остается только бесстрастно ждать развязки. Я понимал, что нашел единственное место, дававшее хоть какую-то надежду на спасение. Вытянувшись в струну, я лежал совершенно неподвижно, затаив дыхание: вдруг зверь забудет о моем присутствии. Я сообразил, что уже около двух часов ночи. Солнце встает в четыре. До рассвета оставалось не более двух часов.

Снаружи по-прежнему бушевала буря, и в окошки беспрерывно хлестал дождь. В комнате стояло невыносимое зловоние. Я не видел и не слышал кота. Я пытался думать о других предметах, но лишь одна мысль смогла заставить меня на время забыть о своем плачевном положении. Это была мысль о подлости моего двоюродного брата, о его неимоверном лицемерии, о его звериной ненависти ко мне. Под приветливым лицом таился нрав средневекового палача. Чем больше я думал, тем яснее видел, как умно все было проделано. Разумеется, он притворился, будто идет спать. Без сомнения, позаботился и о том, чтобы это видели. Потом тихонько прошмыгнул вниз, заманил меня сюда и запер. По его версии все выйдет очень просто. Он оставил меня докуривать в бильярдной. Потом мне взбрело в голову взглянуть напоследок на кота. Я вошел в комнату, не заметив, что клетка открыта, и поплатился за это. Как можно будет доказать его вину? Подозрение - возможно, но улик - никаких!

Как медленно тянулись эти ужасные два часа! В какой-то момент раздался негромкий неприятный звук - похоже, зверь вылизывал свою шерсть. Несколько раз я замечал во тьме вспышку зеленоватых глаз, но взгляд на мне не задерживался, и я с надеждой стал думать, что кот или забыл обо мне, или не обращает на меня внимания. Наконец, сквозь окошки забрезжил рассвет, сперва среди черноты показались два смутных серых квадрата, потом они побелели, и я снова увидел моего страшного соседа. Увы, он меня тоже!

С первого взгляда стало ясно, что теперь он настроен куда более агрессивно и кровожадно. Утренний холод раздражал его, и он явно проголодался. С беспрерывным рычанием он сновал вдоль дальней от меня стены, его усы злобно топорщились, хвост мотался и хлестал по полу. Дойдя до угла, он поворачивал назад, каждый раз при этом взглядывая на меня с выражением смертельной угрозы. Я видел, что он намерен меня убить. Но даже в эту минуту я не мог не восхищаться гибкой грацией дьявольского отродья, его плавными волнистыми движениями, блеском великолепной шерсти, живой дрожью ярко-красного языка на фоне черной как смоль морды. Глухое гневное рычание все нарастало и нарастало, не прерываясь ни на секунду. Вот-вот должна была наступить развязка.

Смерть, казалось, приберегла для меня самый скверный час: в холоде и тоске, дрожа в легком фраке, я, как для пытки, распластался на своей решетке. Я старался подбодрить себя, воспарить духом - и в то же время, с той остротой видения, какая возникает только в полном отчаянии, искал способа избежать гибели. Ясно мне было вот что. Если бы передняя стенка клетки была снова выдвинута, а я оказался за ней, я был бы спасен. Но как привести ее в движение? Я боялся шевельнуться, чтобы не привлечь внимания зверя. Медленно, очень медленно я высвободил руку и нащупал край решетки - верхний прут, слегка выступавший из стены. Потянув, я с удивлением обнаружил, что он поддается довольно легко. Трудность, конечно, была в том, что мне пришлось бы перемещаться вместе с решеткой, Я дернул еще раз и вытянул ее еще на дюйма три. Дело шло на лад, Я дернул еще... и тут кот прыгнул!

Я не увидел прыжка - так внезапно и стремительно все произошло. Я только услышал устрашающий рев, и миг спустя гладкая черная голова, сверкающие желтые глаза, красный язык и ослепительные зубы оказались на расстоянии протянутой руки от меня. От прыжка решетка, на которой я лежал, содрогнулась, и я подумал (если только я мог о чем-нибудь подумать в такой миг), что падаю. На секунду кот повис на передних лапах, его голова была совсем рядом со мной, задние лапы пытались зацепиться за решетку. Я слышал скрежет когтей по проволочной сетке и едва не терял сознание от зловонного дыхания чудовища. Но прыжок оказался неудачным. Зверь не мог долго оставаться в таком положении. Медленно, яростно скаля зубы и бешено царапая решетку, он качнулся назад и тяжело спрыгнул на пол. Рыча, он тут же поднял морду ко мне и изготовился для нового прыжка.

Я понял, что решается моя судьба. Урок пойдет хищнику впрок. Он не допустит новой ошибки. Я должен действовать стремительно и бесстрашно - на карту поставлена жизнь. План созрел мгновенно. Сорвав себя фрак, я швырнул его чудовищу на голову. В ту же секунду я спрыгнул на пол, ухватился за край передней решетки и с бешеной силой потащил ее к себе.

Она пошла легче, чем я ожидал. Я ринулся через комнату, волоча ее за собой; получилось так, что находился я с внешней ее стороны. Не будь этого, я остался цел и невредим. Увы, мне пришлось остановиться, чтобы проскочить в оставленную мной щель. Заминки оказалось достаточно, чтобы зверь избавился от фрака, закрывавшего ему глаза, и прыгнул на меня. Я бросился в проход и задвинул за собой решетку, но хищник успел зацепить мою ногу. Одним движением могучей лапы он располосовал мне икру, срезав мышцу, словно рубанок стружку с доски. В следующую секунду, истекая кровью и теряя силы, я рухнул на вонючую солому, но спасительная решетка отделила меня от яростно кидавшегося на нее зверя.

Слишком изуродованный, чтобы двигаться, и слишком ослабевший, чтобы испытывать страх, я лежал, ни жив ни мертв, и смотрел на него. Прильнув могучей черной грудью к прутьям решетки, он все пытался достать меня когтистыми лапами, словно котенок попавшую в западню мышь. Он терзал мою одежду, но до меня, как ни старался, дотянуться не мог. Я и раньше слыхал, что раны, нанесенные крупными хищниками, вызывают необычное оцепенение, а теперь испытал это на себе: я утратил ощущение собственного "я" и с интересом постороннего зрителя наблюдал за наскоками зверя. Постепенно я погрузился в мир смутных видений, среди которых порой возникали черная морда и высунутый красный язык - и, наконец, впал в беспамятство или, может быть, в нирвану, где измученные находят блаженный покой.

Восстанавливая потом ход событий, я заключил, что лежал без сознания около двух часов. Прервал мое забытье тот самый металлический лязг, который стал предвестником моего ужасного приключения. Это была защелка замка. Еще не придя до конца в себя, я увидел в дверном проеме круглое добродушное лицо двоюродного братца. Открывшееся ему зрелище явно поразило его. Кот отдыхал, распластавшись на полу. Я лежал в клетке на спине в луже крови, в одной рубашке и изодранных в клочья брюках. У меня до сих пор стоит перед глазами его изумленное лицо, освещенное утренним солнцем. Он все вглядывался и вглядывался в меня. Потом закрыл за собой дверь и пошел к решетке посмотреть, жив я или нет.

Не могу сказать определенно, что произошло дальше. Меньше всего я годился тогда на роль свидетеля или хроникера. Вдруг я увидел его затылок - он отвернулся от меня и смотрел на зверя.

- Что с тобой, Томми? - крикнул он. - Что с тобой?

Он все пятился и пятился, и спина его была уже у самой решетки.

- Сидеть, безмозглая тварь! - взревел он. - Сидеть, сударь! Забыл, кто твой хозяин?

Тут в моем помутившемся мозгу всплыла одна его фраза; он сказал, что вкус крови может превратить бразильского кота в сущего дьявола. Кровь-то была моя, а расплачиваться пришлось ему.

- Прочь! - вопил он. - Прочь, собака! Болдуин! Болдуин! Господи!

Я услышал, как он упал, поднялся, снова упал, и раздался еще один звук, словно от рвущейся ткани. Его крики, заглушаемые ревом хищника, становились все слабее. Наконец, когда я уже считал его мертвым, я, как в кошмарном сне, увидел его в последний раз: окровавленный и растерзанный, он вслепую бежал через комнату - и тут я снова потерял сознание.

Я поправлялся много месяцев; о полной поправке, впрочем, не могло быть и речи, и до конца дней со мной будет моя палка - памятка о ночи с бразильским котом. Когда Болдуин и другие слуги прибежали на отчаянные крики хозяина, они не могли понять, что случилось: я лежал за решеткой, а его останки - вернее, то, что лишь потом опознали как его останки, - держал в когтях зверь, которого он сам вырастил. При помощи раскаленных железных прутьев хищника заставили выпустить добычу, а затем его пристрелили сквозь окошко в двери - и только после этого я был вызволен из плена. Меня перенесли в спальню, где, под крышей у моего несостоявшегося убийцы, я несколько недель пребывал на волоске от смерти. Из Клиптона вызвали хирурга, из Лондона - сиделку, и через месяц я уже способен был выдержать переезд домой, в Гроувнор-мзншенс.

Память моя сохранила одно воспоминание, которое, не будь оно столь отчетливым, я мог бы счесть одним из многочисленных бредовых видений, рожденных воспаленным мозгом. Однажды ночью, когда сиделка куда-то отлучилась, дверь моей комнаты отворилась, и в нее скользнула высокая женщина, одетая с ног до головы в черное. Приблизившись, она склонила надо мной бледное лицо, и в тусклом свете ночника я узнал бразильянку - вдову моего двоюродного брата. Она пытливо всматривалась мне в глаза с гораздо более мягким, чем прежде, выражением на лице.

- Вы в сознании? - спросила она.

Я только слабо кивнул - силы возвращались ко мне медленно.

- Вот и хорошо, я только хочу сказать, что вы сами виноваты. Я сделала для вас все, что могла. С самого начала я хотела выставить вас из дома. Всеми средствами, кроме прямой измены, я пыталась спасти вас от мужа. Я знала, что он вызвал вас не случайно. Я знала, что живым он вас не выпустит. Мне ли не знать его - я настрадалась от него, как никто. Я не решилась сказать вам полную правду. Он убил бы меня. Но я сделал все, что было в моих силах. Вышло так, что вы оказали мне неоценимую услугу. Вы освободили меня, а я ведь думала, что буду мучиться до конца дней. Я сожалею, что вы покалечены, но себя мне винить не в чем. Я назвала вас дураком - вы и вправду вели себя, как дурак.

Она шмыгнула прочь из комнаты - странная, угловатая женщина, - и я никогда больше ее не видел. Продав имущество мужа, она вернулась на родину и, по слухам, теперь монашествует где-то в Пернамбуку.

Пролежав дома какое-то время, я наконец получил от врачей разрешение понемногу заниматься делами. Особенной радости от этого я не испытывал, поскольку боялся нашествия кредиторов, но первым воспользовался разрешением мой адвокат Саммерс.

- Как я рад видеть, что ваша светлость идет на поправку, - сказал он. - Я так долго дожидался возможности поздравить вас.

- Какая еще светлость, Саммерс? Нашли время шутить.

- Я не шучу, - ответил он. - Вы уже шесть недель, как лорд Саутертон, только мы боялись вам об этом сказать, чтобы не помешать вашему выздоровлению.

Лорд Саутертон! Один из богатейших людей Англии! Я ушам не мог поверить. И вдруг меня поразило странное совпадение дат.

- Лорд Саутертон, должно быть, умер примерно тогда же, когда со мной случилась эта история?

- В тот же самый день. - Саммерс испытующе смотрел на меня, и я уверен ведь он умница, каких мало, - что он разгадал всю подноготную. Он помолчал, словно ждал от меня подтверждения своим мыслям, но я не видел причины подвергать огласке внутрисемейное дело.

- Странное совпадение, ничего не скажешь, - продолжал он с понимающим видом. - Вы, конечно, знаете, что ваш двоюродный брат Эверард Кинг был после вас самым близким родственником покойного лорда. Если бы этот тигр растерзал не его, а вас, то лордом Саутертоном стал бы он.

- Без сомнения, - согласился я.

- И ведь его это очень интересовало, - сказал Саммерс. - Мне рассказывали, что он платил камердинеру лорда Саутертона за то, что тот несколько раз я день сообщал ему телеграммами о состоянии здоровья хозяина. Это было примерно в то же время, когда вы там гостили. Разве не странно, что ему были нужны столь подробные сведения, хотя он прекрасно знал, что он не прямой наследник?

- Очень странно, - ответил я. - А теперь, Саммерс, давайте-ка сюда счета и новую чековую книжку и начнем приводить дела в порядок.

Артур Конан Дойл

Лисий король

Дело было после охотничьего обеда, на котором красных мундиров за столом оказалось не меньше, чем черных сюртуков. Из-за присутствия военных разговор за сигарами перешел постепенно на лошадей и наездников, стали вспоминать необыкновенные гоны, когда лиса вела за собой свору через целое графство и настигали ее только две или три прихрамывающие гончие и пеший егерь, потому что у всех всадников были отбиты зады. Чем чаще наши бокалы наполнялись портвейном, тем длиннее и фантастичнее становились гоны, и в конце концов, если верить некоторым рассказам, выжлятники забирались в такую даль, что, спрашивая дорогу, не могли понять языка, на котором им отвечали люди. И лисы тоже стали вести себя как-то странно, а некоторые из них оказались даже на ветках подстриженных ив. Других вытаскивали за хвост из кормушек в конюшнях, а третьи, вбежав в открытую дверь, забивались в картонку для дамских шляп.

Одну или две такие невероятные истории рассказал глава местного охотничьего общества, и когда он, откашлявшись, собирался приступить к новой, мы уже с нетерпением ее ждали, потому что в нем было что-то от актера, и мы его слушали, разинув рты. Выражение лица теперь было у него деловым, серьезным и очень сосредоточенным, что предваряло обычно самые большие его успехи в роли рассказчика…

Человек, о котором я буду рассказывать, живет теперь не здесь, он переехал в другую часть Англии, но, наверное, кто-нибудь из вас его еще помнит. Дэнбери его имя, Уолтер Дэнбери, или Уот Дэнбери, как его тогда называли все. Он был сыном старого Джо Дэнбери, хозяина Верхнего Аскомба. Единственный его брат утонул, и имение после смерти отца унаследовал он один. Всего несколько сот акров, но хорошей пахотной земли, а земледелие в те дни процветало.

Этот молодой Уот Дэнбери был просто молодчина, завзятый наездник, готовый жизнь провести в седле, и великолепный спортсмен, но то, что он в его возрасте вдруг стал хозяином приличного состояния, немного вскружило ему голову, и год или два после получения наследства он прожигал жизнь. Мальчик не был порочным, но соседи у него оказались очень пьющие и они втянули Дэнбери в свою компанию, а он был общительный малый, старался не отстать от друзей и очень скоро стал пить куда больше, чем было полезно для его здоровья. Но тут случилось нечто очень любопытное и так резко вырвало его из трясины, в которую он погружался, что его рука после этого больше никогда не протягивалась к бутылке.

У Уота Дэнбери была черта, которую я замечал также у многих других, и заключалась она в том, что хотя он все время рисковал своим здоровьем, он, тем не менее, очень о нем тревожился: самый пустячный симптом какой-нибудь болезни, когда он сам его у себя обнаруживал, вызывал у Дэнбери крайнее беспокойство. Здоровье у него было прекрасное, он был закален, много времени проводил на воздухе и очень редко испытывал даже самые легкие недомогания, но наступило время, когда пристрастие к бутылке начало сказываться, и, проснувшись однажды утром, он почувствовал, что руки у него трясутся, а нервы дрожат, как натянутые до предела струны. Он поужинал накануне в каком-то доме, где было очень сыро, а стол ломился от вина, хотя и не очень тонкого: так или иначе, его язык казался ему теперь таким шероховатым, как купальное полотенце, а в голове будто тикали часы - из тех, которые заводят на восемь дней. Дэнбери очень встревожился и послал в Аскомб за доктором Миддлтоном, отцом того врача, который практикует там нынче.

Миддлтон и старый Дэнбери очень дружили, и доктору было неприятно видеть, что сын его друга гибнет, и он, воспользовавшись представившимся случаем, сказал юноше, что его болезнь очень серьезна, и прочитал ему лекцию об опасностях, которые таит в себе его теперешний образ жизни. Сокрушенно покачивая головой, он говорил, что если Уот Дэнбери не изменит своего образа жизни, возможна белая горячка, а то и мания. Молодой Дэнбери страшно перепугался.

- Как вы думаете, сегодня ничего со мной не случиться?

- Если вы не выпьете днем ни капли и до вечера никаких нервных симптомов у нас не появится, тогда, пожалуй, можно рассчитывать на то, что с вами ничего не случится, - ответил доктор. Немного страха, подумал он, его пациенту не повредит, поэтому он несколько сгустил краски.

- Каких симптомов могу я ждать? - спросил Дэнбери.

- Обычно начинаются зрительные галлюцинации.

- А как мне быть, если я что-нибудь такое увижу?

- Если увидите, пошлите сразу за мной, - и, пообещав лекарство, доктор попрощался с ним и ушел.

Уот Дэнбери поднялся с кровати, оделся и стал, охваченный тоской, бесцельно бродить по комнате, совсем несчастный и растерянный; в мыслях он уже видел себя навсегда заточенным в психиатрическую лечебницу графства. Итак, доктор ручается, что если он благополучно дотянет до вечера, с ним сегодня уже ничего не случится, но не очень-то весело ждать, не появятся ли симптомы, и поглядывать все время на свой сапог: по-прежнему ли он остается сапогом или у него уже выросли ножки и усики. Вскоре ожидание стало невыносимым и он почувствовал, что ему необходимо дышать свежим воздухом и видеть зеленую траву. С какой стати ему сидеть дома, когда в какой-нибудь полумиле от него сейчас съезжается Аскомбское охотничье Общество? Если у него должны появиться эти галлюцинации, о которых говорил врач, то они не начнутся раньше и не будут сильнее оттого, что он поедет верхом на лошади, и будет дышать свежим воздухом. Он был уверен также, что это облегчит его головную боль. И через десять минут он уже снарядился АЛЯ ОХОТЫ, а еще через десять выехал из своей конюшни, и колени его крепко сжимали бока чалой кобылы Матильды. Сперва он держался в седле не очень устойчиво, но чем дальше ехал, тем лучше себя чувствовал, а когда добрался до места сбора, голова у него почти прошла, и ничто не тревожило его, кроме всплывающих в памяти слов доктора о том, что галлюцинации возможны в любое время до наступления вечера.

Но вскоре он позабыл и об этом, потому что как раз когда он подъехал, отпустили гончих, и те помчались к Черному Логу, а оттуда к Орешне - так назывались два леска неподалеку. Утро выдалось такое, когда собакам особенно легко идти по следу, без ветра (значит, след не сдует), без дождя (не смоет), и влажность воздуха, какая нужна, чтобы след сохранился. Съехалось сорок человек, все заядлые охотники и хорошие наездники, и когда они доскакали до Черного Лога, то поняли, что охота будет - с пустыми руками отсюда никогда не возвращались. Леса в те дни были густые, не такие, как теперь, и лисиц в них водилось тоже больше, чем теперь, а среди этих темных дубов лисы просто кишели. Трудность заключалась в том, чтобы выгнать лису из чащи, потому что сквозь заросли было не продраться, а для того, чтобы загнать лису, нужно сперва выманить ее на открытое место.

Подъехав к Черному Логу, охотники стали вдоль опушки, каждый там, откуда, как ему казалось, лучше всего начать. Часть немного углубилась с гончими в лес, часть стала небольшими группами возле просек, а часть на опушке в надежде на то, что лисица выскочит из леса, а не побежит вглубь. Молодой Дэнбери знал эти места как свои пять пальцев, поэтому он остановился у пересечения просек и стал ждать. У него было чувство, что чем быстрей и дальше поскачет лошадь, тем ему будет лучше, и потому ему не терпелось сорваться с места и понестись галопом. Да и его кобыла, одна из самых быстроногих лошадей в графстве, так и плясала под ним. Уот был великолепным наездником легкого веса, не больше килограммов шестидесяти вместе с седлом, а у кобылы грудь и ноги такие могучие, что хоть лейб-гвардейца на нее сажай, и едва ли кто-нибудь другой из съехавшихся охотников мог надеяться его перегнать. Дэнбери сидел на лошади, прислушивался к крикам егеря и выжлятников и видел время от времени в подлеске промелькнувший хвост или бело-рыжий бок гончей. Свора была хорошо обученная, и хотя вокруг тебя работали сорок гончих, заметить это было невозможно - ни одна не подавала голоса.

А потом вдруг одна из гончих протяжно завыла, к ней присоединилась вторая, третья, и через несколько мгновений уже вся свора, заливаясь лаем, мчалась по горячему следу. Дэнбери увидел, как стремительный поток гончих перетек на ту сторону просеки и исчез, а еще через мгновение промелькнули за ними следом три красных егерских мундира. Уот Дэнбери мог срезать путь, воспользовавшись другой просекой, но побоялся опередить лисицу и потому поскакал за старшим егерем. Они неслись гуськом напрямик через чащу, пригибаясь, когда путь им преграждали ветки, так что лицо каждого погружалось в гриву лошади.

И вот, наконец лес начал редеть, и они оказались в долине, по которой протекала река. Открытое и ровное место, кругом трава, гончие уже ушли вперед ярдов на двести и теперь мчались вдоль берега. Остальные охотники поехали не через лес, а в обход, и теперь неслись сюда через поля слева, однако Дэнбери и егеря были намного впереди, и тем так и не удалось их догнать. Только двое из остальных вырвались вперед: пастор Джеддс на огромном гнедом, на котором он обычно ездил на охоту в те дни, и сквайр Фоули, который был в весе пера, и лошадей для охоты выбирал себе из забракованных чистопородных на аукционе в Ньюмаркете. Но больше ни у кого надежды догнать егерей и Дэнбери не было, потому что собаки не теряли след ни на миг, не метались и не кружили, и для них от начала до конца это был просто бег по пересеченной местности. Если прочертить по карте карандашом прямую линию, то и она не окажется прямее, чем путь, по которому эта лиса бежала к гряде меловых холмов на берегу моря; и собаки бежали так уверенно, будто все время видели, и, однако, с самого начала гона никому не удавалось увидеть лису хоть бы на миг, и никто из местных жителей не крикнул ни разу "ату" - если бы крикнул, то это значило бы, что хоть кто-то, но увидел лису. Однако удивляться тут нечему: если вы бывали в тех местах, вы знаете, что людей там живет не слишком много.

Таким образом, впереди оказались шестеро: пастор Джеддс, сквайр Фоули, егерь, два выжлятника и Уот Дэнбери, совсем забывший к этому времени о больной головеи словах доктора и думавший только о погоне. Шестеро лошадей неслись но весь опор. Несколько гончих, однако, начали отставать, и тогда один выжлятник придержал свою лошадь, так что теперь впереди скакали только пятеро. Потом устал чистопородный конь Фоули, такое часто бывает с тонконогими, с красивыми щетками на ногах, особенно когда бежать приходится по неровной местности, и Фоули пришлось тоже замедлить ход. Но остальные четверо по-прежнему неслись, как птицы, и проскакали вдоль реки четыре или пять миль. Зимой было много дождей и снега, и река разлилась раньше обычного, лошади то и дело скользили и расплескивали воду в лужах и рытвинах, но, когда они доскакали до моста, отставших охотников уже не было видно, и охотой целиком завладели вырвавшиеся вперед четверо.

Лиса уж перебежала мост - переплывать холодные реки лисам доставляет не больше удовольствия, чем людям, - и сразу же со всей скоростью, на какую была способна, помчалась на юг. Местность эта очень пересеченная, крутом поросшие вереском холмы, подъем - спуск, подъем - спуск, и трудно сказать, что именно, подъем или спуск, для лошадей тяжелее. Низкорослой, короткоспинной, коротконогой лошадке такие "американские горы" не страшны, но для крупной, с широким шагом охотничьей лошади, которая чувствует себя как дома в графствах Центральной Англии, они сущее наказание. Огромной гнедой пастора Джеддса, во всяком случае, бежать по холмам сказалось не под силу, и хотя пастор (он был страстный охотник) применил ирландскую хитрость и стал взбегать вверх по склону вместе с лошадью, держась вровень с ее головой, это не помогло, и ему пришлось отказаться от участия в гоне. Остались егерь, выжлятник и Уот Дэнбери - их лошади пока не замедлили хода.

Однако местность становилась труднопроходимой, холмы круче, и на них гуще росли папоротник и вереск. Лошади то и дело спотыкались, кругом, куда ни ступи, были кроличьи норы, но гончие по-прежнему мчались, не останавливаясь ни на миг, и у всадников не было возможности выбирать для лошадей дорогу. Когда они еще спускались с холма, собаки уже взбегали на следующий. Нолису им увидать никак не удавалось, хотя они знали, что она бежит недалеко впереди: уж слишком легко собаки держали след. А потом совсем рядом с Уотом Дэнбери послышался треск, что-то глухо ударилось о землю, и Дэнбери, оглянувшись, увидел в высокой траве пару сучащих ног в белых плисовых штанах и высоких сапогах с отворотами. Споткнулась и упала лошадь выжлятника, и для него охота кончилась. Дэнбери и егерь спрыгнули было с лошадей, однако, видя, что упавший кое-как, но встает, снова вскочили в седла. Егерь, Джо Кларк, был старый наездник, известный в пяти графствах, но он рассчитывал на свою вторую, запасную лошадь, а все запасные остались позади. Однако с таким наездником, как он, лошадь, на которой он скакал, способна была творить чудеса, и она сейчас шла не хуже, чем вначале. Что же до Уота Дэнбери, то его лошадь неслась теперь даже резвее, чем вначале. С каждым ее шагом он чувствовал себя лучше и лучше, а душевное расположение всадника влияет на душевное расположение лошади.

За поросшими вереском холмами потянулись пастбища, и на протяжении нескольких миль Уот Дэнбери и егерь то отставали от собак, рукоятками хлыстов выбивая засовы из ворот между участками, то снова скакали галопом по полям, стараясь наверстать упущенное. Потом они оказались на утоптанной дорожке, она была узкая, и им пришлось замедлить шаг, а потом проскакали через ферму, и так за ними кто-то погнался, крича рассерженно, но у них не было времени останавливаться, потому что гончие уже бежали по какой-то пашне, всего на два участка впереди. Она, эта пашня, полого поднималась, и лошади стали чуть не по колено проваливаться в красную распаханную землю. Когда подъем наконец остался позади, лошади задыхались, но отсюда начинался спуск, тоже пологий, в широкую долину. Ее пересекала полоса соснового леса. В этот лес и втекала длинной разорванной цепью, на бегу теряя гончих, одну за другой, свора. Захромавшие псы казались издалека пятнышками белого и коричневого цвета. Но половина своры бежала по-прежнему хорошо, хотя и скорость их бега, и расстояние, которое они покрыли с начала гона, были огромные - два полных часа пути без единой остановки.

В сосновый лес уходила просека - одна из тех поросших травой, с едва видной колеей тропок, где лошадь может показать все, на что она способна, потому что грунт достаточно плотен, чтобы копыта в него не вдавливались, и, однако, пружинист, отчего лошади бежать легче.

- Лиса достанется нам одним, - сказал Уот Дэнбери.

- Да, сэр, мы всех стряхнули с хвоста, - отозвался старый Джо Кларк. - Если добудем эту лису, надо сделать из нее чучело - что ни говори, а такую, как она, встретишь не часто.

- Быстрее, чем сегодня, я в жизни не ездил! - воскликнул Дэнбери.

- И я тоже, а уж это что-нибудь да значит. Но в толк не возьму, почему мы до сих пор этой зверюги не видели. Такой след оставляет, что гончие ни разу не сбились, и, однако же, ни вы, ни я ее не видали, даже когда все просматривалось на полмили вперед.

- Но скоро, я думаю, увидим, - сказал Дэнбери.

А про себя подумал, что первым увидит он сам, потому что лошадь егеря, скакавшая рядом, тяжело дышала и с нее падала белая пена.

Следуя за собаками, они оказались на одной из боковых тропинок, от которой отходила другая, еще уже, где ветки били их по лицу, и ширины едва хватало на одну лошадь. Уот Дэнбери шел впереди и слышал, как за ним тяжело бухают копыта лошади егеря; между тем у собственной его кобылы прыти поубавилось. Прикосновение хлыста или шпоры, однако, прибавляло ей бодрости, и он видел, что силы у нее еще есть. А потом он поднял глаза, и оказалось, что тропинка, по которой они скачут, упирается в высокий штабель бревен, а до него по обеим сторонам тропинки стоят молодые деревья, стоят так близко одно к другому, что между ними не продраться. Собаки были уже на травянистом лугу по ту сторону забора, и оставалось либо перепрыгнуть через забор, либо потерять их из виду, потому что бежали они быстро, а на кружной путь ушло бы слишком много времени. А так как Уот Дэнбери был не из робких, он понесся очертя голову вперед. Кобыла словно взлетела в воздух, стряхнула, задев бревно передним копытом, Уота Дэнбери к себе на загривок и опустилась по ту сторону бревен на ноги. Едва Уот успел усесться в седло, как позади раздался страшный грохот, и Дэнбери, обернувшись, увидел, что бревна раскатились, лошадь егеря лежит на животе, а самого егеря нет; только потом он увидел, что тот стоит на четвереньках ярдов на шесть впереди него. Уот сразу к нему подъехал, потому что ударился егерь очень сильно; но старый Джо тут же вскочил на ноги, бросился к своей лошади и ухватился за уздечку. Лошадь кое-как поднялась, и Уот увидел, что она охромела. Помочь было ничем нельзя, Джо крикнул, чтобы он торопился, а то отстанет от своры, и Дэнбери поскакал за собаками, последний охотник, не выбывший из игры.

Свора, или скорее, то, что от нее осталось, ушла за это время вперед, но сверху собаки были хорошо видны, и Дэнбери казалось, будто кобыла его гордится тем, что осталась только она одна, - уж очень крупным шагом шла она, да еще встряхивала на ходу головой. Пришлось дальше проскакать две мили зеленого косогора, простучать копытами по проселочной дороге с глубокими колеями, где кобыла, споткнувшись, чуть не упала, перепрыгнуть ручей в пять футов шириной, через заросли орешника, срезать дорогу, управиться с новым куском глубокой пашни, отворить двое-трое ворот - и взгляду открылась зеленая гряда холмов Южной Англии. "Ну, - сказал себе Уот Дэнбери, - мне удастся увидеть или как загонят лису, или как она утонет, потому что отсюда до меловых скал на берегу моря все видно как на ладони".

Но вскоре он обнаружил, что ошибается. Все впадины между холмами в тех местах засажены елями, и многие из этих елей уже изрядно выросли. Их видно только тогда, когда ты уже на краю такой впадины. Дэнбери скакал, подгоняя кобылу что есть мочи, по чуть пружинящему дерну, а когда выехал на край одной из этих впадин, то увидел, что внизу, в ее середине, темнеет лесок.

Бежали уже всего десять-двенадцатъ собак, и они одна за другой исчезали среди деревьев. Лучи солнца падали отвесно на пологие оливково-зеленые склоны, плавными изгибами спускавшиеся к леску, и Дэнбери, глаза у которого были зоркие, как у ястреба, вмиг обвел взглядом все дно этой огромной зеленой чаши, однако никакого движения там видно не было. Только направо наверху, вдалеке, паслось несколько овец. Теперь он знал точно, что охота подходит к концу, потому что лиса либо залезла в пустом ельнике в нору, либо гончие вот-вот уткнутся в нее носами. Кобыла словно тоже поняла, что означает эта огромная зеленая чаша внизу, потому что она понеслась еще быстрей, и через несколько минут уже скакала галопом между елей.

Только что глаза Дэнбери слепил яркий солнечный свет, но здесь деревья росли очень близко одно к другому, и было так темно, что ни справа, ни слева от узкой тропинки, по которой он ехал, Уот Дэнбери ничего не видел. Вы знаете, как мрачен, как напоминает кладбище еловый лес. Наверное, это из-за того, что нет подлеска, а также оттого, что ветви у елей никогда не качаются. Так или иначе, по коже Уота Дэнбери вдруг пробежали мурашки, а в голове мелькнула мысль, что гон этот какой-то странный, необычно долгий и необычно прямой, и еще необычный тем, что никому до сих пор не удалось даже мельком увидеть зверя. В памяти у него внезапно всплыли слышанные раньше разговоры о лисьем короле-демоне в обличье лисы, таком быстроногом, что его не догонит никакая свора, и таком свирепом, что даже если собаки его догонят, они все равно не смогут с ним справиться, и теперь в полумраке ельника рассказы эти не казались ему такими смешными, как тогда, во время беседы за вином и сигарами. Беспокойство, владевшее им утром и покинувшее его, как ему казалось, окончательно, волной накатило на него снова. Только минуту назад Дэнбери гордился тем, что охотился один, однако теперь готов был заплатить десять фунтов за то, чтобы видеть рядом простое лицо Джо Кларка. И тут из чащи раздался самый безумный собачий лай, какой он слышал за свою жизнь. Гончие догнали лису. Уот Дэнбери попытался продраться на своей кобыле между деревьев к месту, откуда доносились эти страшные визг и вой, но чащоба была такая непроходимая, что проехать верхом оказалось невозможно. Поэтому он спрыгнул на землю, оставил кобылу и, держа хлыст наготове, стал пробираться к своре. Но тут по его телу снова побежали мурашки. Много раз доводилось слышать ему, как собаки настигают лису, но ничего похожего на теперешнее Уот Дэнбери не слыхал никогда. Это были звуки не торжества, а ужаса. Время от времени раздавался пронзительный предсмертный вопль. Почти не дыша, Дэнбери продвигался дальше и, наконец, прорвавшись сквозь переплетающиеся ветви, оказался на поляне, в другом конце которой собаки обступили место, поросшее высокой, перепутанной теперь травой.

Гончие стояли, ощетинившись, полукругом, пасти у них были разинуты. Одна собака лежала в примятой траве, на горле у нее зияла огромная рана, белая и коричневая шерсть стала вся темно-красной. Уот выбежал на поляну, собаки, увидев его, приободрились, и одна, зарычав, прыгнула в густые заросли на краю поляны. Из зарослей мгновенно поднялось животное величиной с осла, и Дэнбери увидал огромную серую голову, чудовищные блестящие клыки и сужающиеся лисьи челюсти: собаку подбросило на несколько футов, и она упала, воя, в траву. Раздался такой звук, будто щелкнула мышеловка, вой перешел в визг, а потом умолк.

Дэнбери ждал симптомов весь день - и вот они, наконец, он их дождался! Он еще раз посмотрел в заросли, увидел, что на него неотрывно глядит пара свирепых красных глаз, и благоразумно пустился наутек, забыв и о собаках, и об охоте, и обо всем остальном. Он вскочил на свою кобылу, погнал ее, как безумный, и остановил только возле какой-то глухой железнодорожной станции. Оттуда, оставив кобылу возле гостиницы, он так быстро, как только мог довезти его пар, поехал домой. К дому он подходил уже поздним вечером, дрожа при малейшем шорохе, и за каждым кустом ему чудились красные глаза и огромные клыки. Он сразу лег в постель и послал за доктором Миддлтоном.

- Началось, доктор, - сказал он. - Все, как вы говорили: зрительные галлюцинации и тому подобное. Спасите мой рассудок.

Врач выслушал его рассказ, и услышанное произвело на доктора очень сильное впечатление.

- Похоже, явный случай белой горячки, - сказал он. - Урок для вас на всю жизнь.

- Никогда больше и капли в рот не возьму, лишь бы на этот раз обошлось! - воскликнул Уот Дэнбери.

- Что же, дорогой мальчик, если вы отступитесь от этого своего решения, то, может быть, правильно будет считать случившееся благодеянием господним. Но трудность в этом случае заключается в том, чтобы провести грань между реальностью и воображением. Видите ли, впечатление такое, что была более чем одна галлюцинация. Галлюцинаций было несколько. Мертвые собаки, например, да и чудовище-животное в зарослях тоже.

- Все это я видел так же ясно, как вижу вас.

- Одна из характерных черт галлюцинации именно и заключается а том, что они кажутся более реальными, чем сама действительность. Я вот сейчас думаю, не была ли галлюцинацией вся охота.

Уот Дэнбери молча показал на свои охотничьи сапоги на полу, забрызганные грязью двух графств.

- Хм! Да, это достаточно реально. Но организм ваш в последнее время ослаб, а вы, несомненно, перенапряглись и, таким образом, сами вызвали у себя это состояние. Так или иначе, совершенно ясно, к какому лечению нам следует прибегнуть. Вы будете принимать успокаивающую микстуру, я вам ее пришлю. И всю эту ночь Уот Дэнбери метался беспокойно и думал о том, какой чувствительный механизм являет собой наше тело и как глупо шутить шутки с тем, что так легко вывести из строя и очень трудно починить. И он снова и снова клялся, что это- первый урок окажется последним и что отныне он будет таким же трезвым и трудолюбивым фермером, каким был его отец. Так он лежал и утром следущего дня, ворочался и по-прежнему корил себя, когда дверь распахнулась и к нему, размахивая газетой, вбежал доктор.

- Дорогой мальчик, - закричал врач, - приношу вам тысячу извинений! Во всем графстве не найти юноши, с которым обошлись бы так дурно, как с вами, и не найти большего тупицы, чем я. Послушайте! - И он присел на край постели, разгладил на колене газету и стал читать. Заметка называлась "Аскомбских гончих постигает несчастье", и в ней было написано, что в еловом леске между холмами, близ Уинтона нашли четырех гончих из Аскомбской своры, которых кто-то насмерть загрыз и ужасающе изуродовал. Охота, в которой они участвовали, была такая долгая и трудная, потребовала от собак такого напряжения сил, что половина своры захромала, а четыре гончие, найденные в ельнике, были мертвы, хотя причина их совершенно необычных ранений пока остается неизвестной.

- Так что вы видите, - сказал, оторвав взгляд от газеты, доктор, - я ошибся, когда счел мертвых собак галлюцинацией.

- А кто же загрыз их?

- М-мм, я думаю, об этом можно догадаться из сообщения, поставленного в полосу, когда газета уже уходила в набор: "Вчера ночью мистер Браун с фермы Смизерса, к востоку от Гастингса, заметил, что на одну из овец напал зверь, которого он принял сперва за огромную собаку. Он застрелил зверя, и оказалось, что это серый сибирский волк разновидности, известной под названием: Lupus giganticus. Полагают, что он сбежал из какого-нибудь бродячего зверинца".

Вот и вся история, джентльмены, а Уот Дэнбери остался верен данному себе слову, потому что страх потерять рассудок излечил его раз и навсегда от прежних пристрастий; и теперь уже он не пьет ничего крепче лимонного сока - не пил, во всяком случае, до тех пор, пока не переехал в другое место, чему скоро уже пять лет.

Конан-Дойль Артур

Исчезнувший экстренный поезд

Артур Конан Дойл

Исчезнувший экстренный поезд

Призвание Эрбера де Лернака, приговоренного к смертной казни в Марселе, пролило свет на одно из самых загадочных преступлений нашего века, подобных которому, по-моему, нельзя найти в анналах преступлений ни одной страны.

Хотя официальные круги предпочитают хранить молчание и прессу информировали крайне скудно, все же заявление закоренелого преступника подтверждается фактами, и мы наконец узнали разгадку этого поразительного происшествия. Поскольку эти события имели место восемь лет назад и в то время очередной политический кризис отвлекал внимание публики, не оценившей всю важность случившегося, то лучше всего будет, вероятно, изложить факты, которые удалось установить. Они сверены с сообщениями ливерпульских газет того времени, с протоколами расследования, касающегося машиниста Джона Слейтера, и отчетами железнодорожных компаний Лондона и Западного побережья, которые были любезно предоставлены в мое распоряжение. Вот факты, изложенные вкратце.

3 июня 1890 года некий господин, назвавшийся мосье Луи Караталем, пожелал встретится с мистером Джеймсом Бландом, директором ливерпульского вокзала линии Лондон - Западное побережье. Караталь был невысокий человек средних лет, брюнет, настолько сутулый, что казался горбатым. Его сопровождал друг мужчина, по-видимому, очень сильный, чья почтительность и услужливость по отношению к мосье Караталю свидетельствовали о его подчиненном положении. Этот друг или спутник Караталя, чье имя осталось неизвестным, был явно иностранцем, и, судя по смуглому цвету кожи, скорее всего испанцем либо латиноамериканцем. Он обращал на себя внимание одной особенностью. В левой руке он держал маленькую курьерскую сумку из черной кожи, и наблюдательный клерк на ливерпульском вокзале заметил, что сумка была прикреплена к его запястью ремешком. В то время на это обстоятельство не обратили внимания, но ввиду последовавших событий оно приобрело известное значение. Мосье Караталя проводили в кабинет мистера Бланда, а его спутник остался в приемной.

Дело мосье Караталя не заняло много времени. Он только что прибыл из Центральной Америки. Обстоятельства чрезвычайной важности требуют, чтобы он добрался до Парижа как можно быстрее. На лондонский экспресс он опоздал и хочет заказать экстренный поезд. Расходы значения не имеют, главное - время. Он готов заплатить, сколько потребует компания, лишь бы сразу тронуться в путь.

Мистер Бланд нажал кнопку электрического звонка, вызвал мистера Поттера Гуда, начальника службы движения, и в пять минут все устроилось. Поезд отправится через три четверти часа, когда освободится линия. К мощному паровозу "Рочдейль" (в реестре компании он значился под No 247) прицепили два пассажирских вагона и багажный. Первый вагон нужен был лишь для того, чтобы уменьшить неприятную вибрацию, неизбежную при большой скорости. Второй вагон был разделен, как обычно, на четыре купе: первого класса, первого класса для курящих, второго класса и второго класса для курящих. Первое купе, самое ближнее к паровозу, предназначалось для путешественников. Три других пустовали. Кондуктором экстренного поезда был Джеймс Макферсон, уже несколько лет состоявший на службе у компании. Кочегар Уильям Смит был человеком новым.

Мосье Караталь, выйдя из кабинета директора, присоединился к своему спутнику, и, судя по всему, им не терпелось поскорее уехать. Уплатив, сколько требовалось - а именно пятьдесят фунтов пять шиллингов (обычная такса для экстренных поездов - пять шиллингов за милю), - они попросили, чтобы их проводили в вагон, и остались в нем, хотя их заверили, что пройдет добрых полчаса, прежде чем удастся освободить линию. Тем временем в кабинете, который только что покинул мосье Караталь, случилось нечто удивительное.

В богатом коммерческом центре экстренные поезда заказывают довольно часто, но два таких заказа в один и тот же день - это уже редчайшее совпадение. И тем не менее едва мистер Бланд отпустил первого путешественника, как к нему с такой же просьбой обратился второй. Это был некий мистер Хорес Мур, человек весьма почтенный, похожий на военного; сообщив, что в Лондоне внезапно очень серьезно заболела его жена, он заявил, что должен, ни минуты не медля, ехать в столицу. Его тревога и горе были столь очевидны, что мистер Бланд сделал все возможное, чтобы помочь ему. О втором экстренном поезде не могло быть и речи: движение местных поездов было и так уже отчасти нарушено из-за первого. Однако мистер Мур мог бы оплатить часть расходов за экстренный поезд мосье Караталя и поехать во втором, пустом, купе первого класса, если мосье Караталь не разрешит ему ехать в своем купе. Казалось, что такой вариант не должен был встретить возражений, в, однако, едва мистер Поттер Гуд это предложил, как мосье Караталь тотчас же категорически его отверг.

Поезд этот его, заявил мистер Караталь, и только он им и воспользуется. Не помогли никакие уговоры, мосье Караталь резко отказывал снова и снова, и в конце концов пришлось отступиться.

Мистер Хорес Мур, необычайно огорчившись, покинул вокзал после того, как ему сообщили, что он сможет уехать лишь обычным поездом, отправляющимся из Ливерпуля в шесть вечера. Точно в четыре часа тридцать одну минуту, по вокзальным часам, экстренный поезд с горбатым мосье Караталем и его великаном-спутником отошел от ливерпульского вокзала. Линия к этому моменту была уже свободна, и до самого Манчестера не предполагалось ни одной остановки.

Поезда компании Лондон - Западное побережье до этого города движутся по линии, принадлежащей другой компании, и экстренный поезд должен был прибыть туда задолго до шести. В четверть седьмого, к немалому изумлению и испугу администрации ливерпульского вокзала, из Манчестера была получена телеграмма, сообщавшая, что экстренный поезд туда еще не прибыл. На запрос, отправленный в Сент-Хеленс - третью станцию по пути следования экспресса, - получили ответ:

"Ливерпуль, Джеймсу Бланду, директору компании Лондон - Западное побережье. Экстренный поезд прошел у нас в 4.52, без опоздания. Даузер, Сент-Хеленс".

Эта телеграмма была получена в 6.40. В 6.50 из Манчестера пришло второе сообщение:

"Никаких признаков экстренного, о котором вы извещали".

А через десять минут принесли третью телеграмму, еще более пугающую:

"Вероятно, не поняли, как будет следовать экстренный поезд. Местный из Сент-Хеленс, который должен был пройти после него, только что прибыл и не видел никакого экстренного. Будьте добры, телеграфируйте, что предпринять. Манчестер".

Дело принимало в высшей степени удивительный оборот, хотя последняя телеграмма отчасти успокоила ливерпульское начальство. Если бы экстренный потерпел крушение, то местный, следуя по той же линии, наверняка бы это заметил. Но что же все-таки произошло? Где сейчас этот поезд? Может быть, его по каким-либо причинам перевели на запасный путь, чтобы пропустить местный поезд? Так действительно могло случиться, если вдруг понадобилось устранить какую-нибудь неисправность.

На каждую станцию, расположенную между Сент-Хеленс и Манчестером, отправили запрос, и директор вместе с начальником службы движения, полные жгучего беспокойства, ждали у аппарата ответных телеграмм, которые должны были объяснить, что же произошло с пропавшим поездом. Ответы пришли один за другим - станции отвечали в том порядке, в каком их запрашивали, начиная от Сент-Хеленс:

"Экстренный прошел в 5.00. Коллинс-Грин".

"Экстренный прошел в 5.06. Эрлстаун".

"Экстренный прошел в 5.10. Ньютон".

"Экстренный прошел в 5.20. Кеньон".

"Экстренный не проходил. Бартон-Мосс".

Оба должностных лица в изумлении уставились друг на друга.

- Такого за тридцать лет моей службы еще не бывало, - сказал мистер Бланд.

- Беспрецедентно и абсолютно необъяснимо, сэр. Между Кеньоном и Бартон-Мосс с экстренным что-то случилось.

- Но если память мне не изменяет, между этими станциями нет никакого запасного пути. Значит, экстренный сошел с рельсов.

Но как же мог поезд проследовать в 4.50 по этой же линии и ничего не заметить?

- Что-либо иное исключается, мистер Гуд. Могло произойти только это. Возможно, с местного поезда заметили что-нибудь, что может пролить свет на это дело. Мы запросим Манчестер, нет ли еще каких-нибудь сведений, а в Кеньон телеграфируем, чтобы до самого Бартон-Мосс линия была немедленно обследована.

Ответ из Манчестера пришел через несколько минут.

"Ничего нового о пропавшем экстренном. Машинист и кондуктор местного поезда уверены, что между Кеньоном и Бартон-Мосс не произошло никакого крушения. Линия была совершенно свободна, и нет никаких следов чего-либо необычного. Манчестер".

- Этого машиниста и кондуктора придется уволить, - мрачно сказал мистер Бланд. - Произошло крушение, а они ничего не заметили. Ясно, что экстренный слетел под откос, не повредив линии. Как это могло произойти, я не понимаю, но могло случиться только это, и вскоре мы получим телеграмму из Кеньона или из Бартон-Мосс, сообщающую, что поезд обнаружили под насыпью.

Но предсказанию мистера Бланда не суждено было сбыться. Через полчаса от начальника станции в Кеньоне пришло следующее донесение:

"Никаких следов пропавшего экстренного. Совершенно очевидно, что он прошел здесь и не прибыл в Бартон-Мосс. Мы отцепили паровоз от товарного состава, и я сам проехал по линии, но она в полном порядке, никаких признаков крушения".

Ошеломленный мистер Бланд рвал на себе волосы.

- Это же безумие, Гуд, - вопил он. - Может ли в Англии средь бела дня при ясной погоде пропасть поезд? Чистейшая нелепость! Паровоз, тендер, два пассажирских вагона, багажный вагон, пять человек - и все это исчезло на прямой железнодорожной линии! Если в течение часа мы не узнаем ничего определенного, я забираю инспектора Коллинса и отправляюсь туда сам.

И тут наконец произошло что-то определенное. Из Кеньона пришла новая телеграмма.

"С прискорбием сообщаем, что среди кустов в двух с четвертью милях от станции обнаружен труп Джона Слейтера, машиниста экстренного поезда. Упал с паровоза и скатился по насыпи в кусты. По-видимому, причина смерти повреждение головы при падении. Все вокруг тщательно осмотрено, никаких следов пропавшего поезда".

Как уже было сказано раньше, Англию лихорадил политический кризис, а, кроме того, публику занимали важные и сенсационные события в Париже, где грандиозный скандал грозил свалить правительство и погубить репутацию многих видных политических деятелей. Газеты писали только об этом, и необычайное исчезновение экстренного поезда привлекло к себе гораздо меньше внимания, чем если бы это случилось в более спокойное время. Да и абсурдность происшествия умаляла его важность, газеты просто не поверили сообщенным им фактам. Две-три лондонские газеты сочли это просто ловкой мистификацией, и только расследование гибели несчастного машиниста (не установившее ничего важного) убедило их в подлинности и трагичности случившегося.

Мистер Бланд в сопровождении Коллинса, инспектора железнодорожной полиции, вечером того же дня отправился в Кеньон, и на другой день они произвели расследование, не давшее решительно никаких результатов. Не только не было обнаружено никаких признаков пропавшего поезда, но не выдвигалось даже никаких предположений, объяснявших бы случившееся. В то же время рапорт инспектора Коллинса (который сейчас, когда я пишу, лежит передо мной) показывает, всяких возможностей оказалось гораздо больше, чем можно было ожидать.

"Между двумя этими пунктами, - говорится в рапорте, - железная дорога проходит через местность, где имеется много чугуноплавильных заводов и каменноугольных копей. Последние частично заброшены. Из них не менее двенадцати имеют узкоколейки, по которым вагонетки с углем отправляют до железнодорожной линии. Эти ветки, разумеется, в расчет принимать нельзя. Однако, помимо них, есть еще семь шахт, которые связаны или были связаны с главной линией боковыми ветками, чтобы можно было сразу доставлять уголь к месту потребления. Однако длина веток не превышает нескольких миль. Из этих семи четыре ветки ведут к заброшенным выработкам или к шахтам, где добыча угля прекращена. Это шахты "Красная рукавица", "Герой", "Ров отчаяния" и "Радость сердца". Последняя десять лет тому назад была одной из главных шахт Ланкашира. Эти четыре ветки не представляют для нас интереса, так как во избежание несчастных случаев они с линией разъединены - стрелки сняты, и рельсы убраны. Остаются еще боковые ветки, которые ведут:

а) к чугунолитейному заводу Карнстока,

б) к шахте "Большой Бен",

в) к шахте "Упорство".

Из них ветка "Большой Бен", длиной всего в четверть мили, упирается в гору угля, который надо откапывать от входа в шахту. Там не видели ничего из ряда вон выходящего и не слышали ничего необычного. На ветке чугунолитейного завода весь день третьего июня стоял состав из шестнадцати вагонов с рудой. Это одноколейка, и проехать по ней никто не мог. Ветка, ведущая к шахте "Упорство", - двухколейная, и движение на ней большое, так как добыча руды тут очень велика. Третьего июня движение поездов по ней шло, как обычно; сотни людей, в том числе бригада укладчиков шпал, работали на всем протяжении в две с половиной мили, и неизвестный поезд никак не мог пройти по ней незамеченным. В заключение следует указать, что эта ветка ближе к Сент-Хеленс, чем то место, где был обнаружен труп машиниста, так что мы имеем все основания полагать, что несчастье с поездом случилось после того, как он миновал этот пункт.

Что же касается Джона Слейтера, то ни его вид, ни характер повреждений не дают ключа к разгадке случившегося. Можно только сделать вывод, что он погиб, упав с паровоза, хотя я не могу объяснить, почему он упал и что случилось с поездом после его падения".

В заключение инспектор просил правление об отставке, так как его сильно уязвили обвинения некоторых лондонских газет в некомпетентности.

Прошел месяц, в течение которого и полиция, и компания продолжали расследования, но тщетно. Была обещана награда, прощение вины, если было совершено преступление, но и это ничего не дало. День за днем читатели разворачивали свои газеты в уверенности, что эта нелепая тайна наконец-то раскрыта, но шли недели, а до разгадки было все так же далеко. Днем в самой густонаселенной части Англии поезд с ехавшими в нем людьми исчез без следа словно какой-то гениальный химик превратил его в газ. И действительно, среди догадок, высказанных в газетах, были и вполне серьезные ссылки на сверхъестественные или по крайней мере противоестественные силы и на то, что горбатый мосье Караталь, по всей вероятности, - особа более известная под гораздо менее благозвучным именем. Другие утверждали, что все это - дело рук его смуглого спутника, но что же именно он сделал, так и не смогли вразумительно объяснить.

Среди множества предположений, выдвигавшихся различными газетами и частными лицами, два-три были достаточно вероятными и привлекли внимание публики. В письме, появившемся в "Таймс" за подписью довольно известного в те времена дилетанта-логика, происшедшее рассматривалось с критических и полунаучных позиций. Достаточно привести небольшую выдержку из этого письма, но тот, кто заинтересуется, может прочесть его целиком в номере от третьего июля.

"Один из основных принципов практической логики сводится к тому, замечает автор письма, - что после исключения невозможного оставшееся, каким бы неправдоподобным оно ни казалось, должно быть истиной. Поезд, несомненно, отошел от Кеньона. Поезд, несомненно, не дошел до Бартон-Мосс. Крайне невероятно, но все же возможно, что он свернул на одну из семи боковых веток. Поскольку поезд не может проехать там, где нет рельсов, это исключается. Следовательно, область невероятного исчерпывается тремя действующими ветками, ведущими к заводу Карнстока, к "Большому Бену" и к "Упорству". Существует ли секретное общество углекопов, английская camorra1, которая способна уничтожить и поезд, и пассажиров? Это неправдоподобно, но не невероятно. Признаюсь, я не могу предложить иного решения загадки. Во всяком случае, я порекомендовал бы железнодорожной компании заняться этими тремя линиями и теми, кто там работает. Тщательное наблюдение за закладными лавками в этом районе, возможно, и выявит какие-нибудь небезынтересные факты".

Предложение, исходящее от признанного в таких вопросах авторитета, вызвало значительный интерес и резкую оппозицию со стороны тех, кто счел подобное заявление нелепой клеветой на честных и достойных людей. Единственным ответом на эту критику явился вызов противникам - предложить другое, более вероятное объяснение. Их было даже два ("Таймс" от 7 и 9 июля).

Во-первых, предположили, что поезд мог сойти с рельсов и лежит на дне Стаффордширского канала, который на протяжении нескольких сотен ярдов проходит параллельно железнодорожному полотну. В ответ на это появилось сообщение, что канал слишком мелок и вагоны были бы видны.

Во втором письме указывалось, что курьерская сумка, которая, по-видимому, составляла единственный багаж путешественников, могла скрывать новое взрывчатое вещество невероятной силы. Однако полная абсурдность предположения, будто целый поезд мог разлететься в пыль, а рельсы при этом совсем не пострадали, вызывала только улыбку.

Расследование зашло таким образом в полный тупик, но тут случилось нечто совсем неожиданное.

А именно: миссис Макферсон получила письмо от своего мужа Джеймса Макферсона, кондуктора исчезнувшего поезда. Письмо, датированное пятым июля 1890 года, было опущено в Нью-Йорке и пришло четырнадцатого июля. Были высказаны сомнения в его подлинности, но миссис Макферсон утверждала, что это почерк ее мужа, а тот факт, что к письму было приложено сто долларов в пятидолларовых купюрах, исключал возможность мистификации. Обратного адреса в письме не было. Вот его содержание:

"Дорогая жена, я долго обо всем думал, и мне очень тяжело расстаться с тобой навсегда. И с Лиззи тоже. Я стараюсь о вас не думать, но ничего не могу с собой поделать. Посылаю вам немного денег, которые составят двадцать английских фунтов. Этого вам с Лиззи хватит на поездку в Америку, а гамбургские пароходы, заходящие в Саутгемптон, очень хороши, и проезд на них дешевле, чем на ливерпульских. Если вам удастся приехать сюда и остановиться в Джонстон-Хаусе, я постараюсь сообщить вам, где мы можем встретиться, но сейчас положение мое очень трудное, и я не очень-то счастлив - слишком тяжело терять вас обеих. Вот пока и все, твой любящий муж. Джеймс Макферсон".

Это письмо пробудило твердую надежду, что скоро все объяснится, так как было установлено, что седьмого июня в Саутгемптоне на пароход "Вистула" (линия Гамбург - Нью-Йорк) сел пассажир, назвавшийся Саммерсом, но очень похожий по описанию на исчезнувшего кондуктора. Миссис Макферсон и ее сестра Лиззи Долтон отправились в Нью-Йорк и три недели прожили в Джонстон-Хаусе, но больше не получили от Макферсона никаких известий. Возможно, неосторожные комментарии газет подсказали ему, что полиция решила устроить ему ловушку. Но как бы то ни было, Макферсон не написал и не появился, так что обеим женщинам пришлось в конце концов вернуться в Ливерпуль.

Так обстояло дело вплоть до нынешнего, 1898 года. Как ни невероятно, но за эти восемь лет не было обнаружено ничего, что бы могло пролить малейший свет на необычайное исчезновение экстренного поезда, в котором ехали мосье Караталь и его спутник. Тщательное расследование прошлого этих двух путешественников позволило установить лишь, что мосье Караталь был в Центральной Америке весьма известным финансистом и политическим деятелем и что, отправившись в Европу, он стремился как можно скорее попасть в Париж. Его спутник, значившийся в списке пассажиров под именем Эдуардо Гомеса, был человеком с темной репутацией наемного убийцы и негодяя. Однако имеются доказательства того, что он был по-настоящему предан мосье Караталю, и последний, будучи человеком физически слабым, нанял Гомеса в качестве телохранителя. Можно еще добавить, что из Парижа не поступило никаких сведений относительно того, почему так спешил туда мосье Караталь. Вот и все, что было известно об этом деле, вплоть до опубликования в марсельских газетах признания Эрбера де Лернака, ныне приговоренного к смертной казни за убийство торговца по фамилии Бонвало. Далее следует точный перевод его заявления.

"Я сообщаю это не для того, чтобы просто похвастаться, - я мог бы рассказать о дюжине других, не менее блестящих операций; я делаю это, чтобы некоторые господа в Париже поняли - раз уж я могу поведать о судьбе мосье Караталя, то могу сообщить и о том, в чьих интересах и по заказу кого было это сделано, если только в самое ближайшее время, как я ожидаю, не объявят об отмене мне смертного приговора. Предупреждаю вас, господа, пока еще не поздно! Вы знаете Эрбера де Лернака - слово у него не расходится с делом. Поспешите, или вы погибли!

Пока я не стану называть имен - если б вы только услышали эти имена! - а просто расскажу, как ловко я все проделал. Я был верен тем, кто меня нанял, и они, конечно, будут верны мне сейчас. Я на это надеюсь, и пока не буду убежден, что они меня предали, имена эти, способные заставить содрогнуться всю Европу, не будут преданы гласности. Но в тот день... впрочем, пока достаточно.

Короче говоря, тогда, в 1890 году, в Париже шел громкий процесс, связанный с грандиозным скандалом в политических и финансовых сферах. Насколько он был грандиозен, известно лишь тайным агентам вроде меня. Честь и карьера многих выдающихся людей Франции были поставлены на карту. Вы видели, как стоят кегли - такие чопорные, непреклонные, высокомерные. И вот откуда-то издалека появляется шар. Хлоп-хлоп-хлоп - и все кегли валяются на земле. Вот и представьте себе, что некоторые из величайших людей Франции - кегли, а мосье Караталь - шар, и еще издали видно, как он приближается. Если бы он прибыл, хлоп-хлоп-хлоп - и с ними было бы покончено. Вот почему он не должен был прибыть в Париж.

Я не утверждаю, будто все эти люди ясно понимали, что должно произойти. Как я уже сказал, на карту были поставлены значительные финансовые и политические интересы, и чтобы привести это дело к благополучному окончанию, был создан синдикат. Многие, вступившие в этот синдикат, вряд ли отдавали себе отчет, каковы его цели. Но другие все понимали отлично, и они могут не сомневаться, что я не забыл их имена. Им стало известно о поездке мосье Караталя еще задолго до того, как он покинул Америку, и эти люди знали, что имеющиеся у него доказательства означают для всех них гибель. Синдикат располагал неограниченными средствами - абсолютно неограниченными. Теперь им был нужен агент, способный применить эту гигантскую силу. Этот человек должен был быть изобретательным, решительным, находчивым - одним на миллион. Выбор пал на Эрбера де Лернака, и, я должен признать они поступили правильно.

Мне поручили подыскать себе помощников и пустить в ход все, что могут сделать деньги, чтобы мосье Караталь не прибыл в Париж. С обычной своей энергией я приступил к выполнению поручения тотчас же, как получил инструкции, и шаги, которые я предпринял, были наилучшими из всех возможных для осуществления намеченного.

Мой доверенный немедленно отправился в Америку, чтобы вернуться обратно с мосье Караталем. Если бы он прибыл туда вовремя, пароход никогда бы не достиг Ливерпуля; но, увы! - пароход вышел в море, прежде чем мой агент до него добрался. Я снарядил вооруженный бриг, чтобы перехватить пароход, но опять потерпел неудачу. Однако, как и все великие организаторы, я был готов к провалу и имел несколько других планов, один из которых должен был увенчаться успехом. Вам не следует недооценивать трудности этого предприятия или воображать, что тут достаточно было ограничиться обыкновенным убийством. Надо было уничтожить не только Караталя, но и его документы, а также и спутников мосье Караталя, коль скоро мы имели основания полагать, что он доверил им свои секреты. И не забывайте, что они были начеку и принимали меры предосторожности. Это была достойная меня задача, ибо там, где другие теряются, я действую мастерски.

Я во всеоружии ожидал в Ливерпуле прибытия мосье Караталя и был тем более полон нетерпения, что по имевшимся у меня сведениям в Лондоне он уже будет находиться под сильной охраной.

Задуманное должно было произойти между тем моментом, когда он ступит на ливерпульскую набережную и до его прибытия на Лондонский вокзал.

Мы разработали шесть планов, один лучше другого; окончательный выбор зависел от действий мосье Караталя. Однако, что бы он ни предпринял, мы были готовы ко всему. Если б он остался в Ливерпуле, мы были к этому готовы. Если б он поехал обычным поездом или экспрессом, или экстренным, мы были готовы и к этому. Все было предусмотрено и предвосхищено.

Вы можете подумать, что я не мог проделать всего этого сам. Что мне было известно об английских железных дорогах?

Но деньги в любой части света найдут ревностных помощников, и вскоре мне уже помогал один из самых выдающихся умов Англии. Имен я никаких не назову, но было бы несправедливо приписывать все заслуги себе. Мой английский союзник был достоин работать со мной. Он досконально знал линию Лондон - Западное побережье и имел в своем распоряжении несколько рабочих, умных и вполне ему преданных. Идея операции принадлежит ему, и со мной советовались только относительно некоторых частностей. Мы подкупили нескольких служащих компании, в том числе - что самое важное - Джеймса Макферсона, который, как мы установили, обычно сопровождал экстренные поезда. Кочегара Смита мы тоже подкупили. Попытались договориться с Джоном Слейтером, машинистом, однако он оказался человеком упрямым и опасным, и после первой же попытки мы решили с ним не связываться.

У нас не было абсолютной уверенности, что мосье Караталь закажет экстренный поезд, но мы считали это весьма вероятным, так как ему было крайне важно без промедления прибыть в Париж. И на этот случай мы кое-что подготовили, причем все приготовления закончились задолго до того, как пароход мосье Караталя вошел в английские воды. Вы посмеетесь, узнав, что в лоцманском катере, встретившем пароход, находился один из моих агентов.

Едва Караталь прибыл в Ливерпуль, как мы догадались, что он подозревает об опасности и держится начеку. Он привез с собой в качестве телохранителя отчаянного головореза по имени Гомес, человека, имевшего при себе оружие и готового пустить его в ход. Гомес носил секретные документы Караталя и был готов защищать и эти бумаги, и их владельца. Мы полагали, что Караталь посвятил его в свои дела, и убрать Караталя, не убрав Гомеса, было бы пустой тратой сил и времени. Их должна была постигнуть общая судьба, и, заказав экстренный поезд, они в этом смысле сыграли нам на руку.

В этом поезде двое служащих компании из трех точно выполняли наши инструкции за сумму, которая могла обеспечить их до конца жизни. Не берусь утверждать, что английская нация честнее других, но я обнаружил, что купить англичан стоит гораздо дороже.

Я уже говорил о моем английском агенте: у этого человека блестящее будущее, если только болезнь горла не сведет его преждевременно в могилу. Он отвечал за все приготовления в Ливерпуле, в то время как я остановился в гостинице в Кеньоне, где и ожидал зашифрованного сигнала к действию. Едва экстренный поезд был заказан, мой агент немедленно телеграфировал мне и предупредил, к какому времени я должен все приготовить. Сам он под именем Хореса Мура немедленно попытался заказать экстренный поезд в надежде, что ему позволят ехать в Лондон вместе с мосье Карателем - это при известных условиях могло нам помочь. Если бы, например, наш главный coup2 сорвался, мой агент должен был застрелить их обоих и уничтожить бумаги. Караталь, однако, был настороже и отказался впустить в поезд постороннего пассажира. Тогда мой агент покинул вокзал, вернулся с другого входа, влез в багажный вагон со стороны противоположной платформы и поехал вместе с кондуктором Макферсоном.

Вас, конечно, интересует, что тем временем предпринимал я. Все было готово еще за несколько дней, недоставало лишь завершающих штрихов. Заброшенная боковая ветка, которую мы выбрали, раньше соединялась с главной линией. Надо было лишь уложить на место несколько рельсов, чтобы снова их соединить. Рельсы были почти все уложены, но из опасения привлечь внимание к нашей работе, завершить ее решили в последний момент - уложить остальные рельсы и восстановить стрелки. Шпалы оставались нетронутыми, а рельсы, стыковые накладки и гайки были под рукой - мы взяли их с соседней заброшенной ветки. Моя небольшая, но умелая группа рабочих закончила все задолго до прибытия экстренного поезда. А прибыв, он так плавно свернул на боковую ветку, что оба путешественника вряд ли даже заметили толчок на стрелках.

По нашему плану кочегар Смит должен был усыпить машиниста Джона Слейтера, чтобы он исчез вместе с остальными. И в этой части - только в этой - планы наши сорвались, не считая, конечно, преступной глупости Макферсона, написавшего жене. Кочегар так неловко выполнил данное ему поручение, что, пока они боролись, Слейтер упал с паровоза, и хотя судьба нам благоприятствовала и он, падая, сломал себе шею, это все же остается пятном на операции, которая, не случись этого, стала бы одним из тех совершенных шедевров, которыми любуешься в немом восхищении. Эксперт-криминалист сразу заметил, что Джон Слейтер - единственный промах в наших великолепных комбинациях. Человек, у которого было столько триумфов, сколько у меня, может себе позволить быть откровенным, и я прямо заявляю, что Джон Слейтер - наше упущение.

Но вот экстренный поезд свернул на маленькую ветку длиной в два километра, или, вернее, в милю с небольшим, которая ведет (а вернее, когда-то вела) к ныне заброшенной шахте "Радость сердца", прежде одной из самых больших шахт в Англии. Вы спросите, как же так получилось, что никто не заметил, как прошел поезд по этой заброшенной линии. Дело в том, что на всем протяжении линия идет по глубокой выемке, и увидеть поезд мог только тот, кто стоял на краю этой выемки. И там кто-то стоял. Это был я. А теперь я расскажу вам, что я видел.

Мой помощник остался у стрелки, чтобы перевести поезд на другой путь. С ним было четверо вооруженных людей на случай, если бы поезд сошел с рельсов, мы считали это возможным, так как стрелки были очень ржавые. Когда мой помощник убедился, что поезд благополучно свернул на боковую ветку, его миссия кончилась, и за все дальнейшее отвечал я. Я ждал в таком месте, откуда был виден вход в шахту. Я так же, как и два моих подчиненных, ждавших вместе со мной, был вооружен. Это должно вас убедить, что я действительно предусмотрел все.

В тот момент, когда поезд пошел по боковой ветке, Смит, кочегар, замедлил ход, затем, поставив регулятор на максимальную скорость, вместе с моим английским помощником и Макферсоном спрыгнул, пока еще не было поздно, с поезда. Возможно, именно это замедление движения и привлекло внимание путешественников, но, когда их головы появились в открытом окне, поезд уже снова мчался на полной скорости.

Я улыбаюсь, воображая, как они опешили. Представьте, что вы почувствуете, если, выглянув из своего роскошного купе, внезапно увидите, что рельсы, по которым вы мчитесь, заржавели и прогнулись - ведь колею за ненадобностью давно забросили. Как, должно быть, перехватило у них дыхание, когда они вдруг поняли, что не Манчестер, а сама смерть ждет их в конце этой зловещей линии. Но поезд мчался с бешеной скоростью, подскакивая и раскачиваясь на расшатанных шпалах, и колеса жутко скрежетали по заржавевшим рельсам. Я стоял к ним очень близко и разглядел их лица. Караталь молился - в руке у него, по-моему, болтались четки. Гомес ревел, как бык, почуявший запах крови на бойне. Он увидел нас на насыпи и замахал нам рукой, как сумасшедший. Потом он оторвал от запястья курьерскую сумку и швырнул ее в окно в нашу сторону. Смысл этого, разумеется, был ясен: то были доказательства, и они обещали молчать, если им даруют жизнь. Конечно, это было бы очень хорошо, но дело есть дело. Кроме того, мы так же, как и они, не могли уже остановить поезд.

Гомес перестал вопить, когда поезд проскрежетал на повороте, и они увидели, как перед ними разверзлось устье шахты. Мы заранее убрали доски, прикрывавшие его, и расчистили квадратный вход. Линия довольно близко подходила к стволу шахты, чтобы удобнее было грузить уголь, и нам оставалось лишь добавить два-три рельса, чтобы довести ее до самого ствола шахты. Собственно говоря, последние два рельса даже не уложились полностью и торчали над краем ствола фута на три. В окне мы увидели две головы: Караталь внизу, Гомес сверху; открывшееся им зрелище заставило обоих онеметь. И все-таки они были не в силах отпрянуть от окна: их словно парализовало.

Меня очень занимало, как именно поезд, несущийся с громадной скоростью, обрушится в шахту, в которую я его направил, и мне было очень интересно за этим наблюдать. Один из моих помощников полагал, что он просто перепрыгнет через ствол, и действительно, чуть было так и не вышло. К счастью, однако, инерция оказалась недостаточной, буфер паровоза с неимоверным треском стукнулся о противоположный край шахты. Труба взлетела в воздух. Тендер и вагоны смешались в одну бесформенную массу, которая вместе с останками паровоза на мгновение закупорила отверстие шахты. Потом что-то в середине подалось, и вся куча зеленого железа, дымящегося угля, медных поручней, колес, деревянных панелей и подушек сдвинулась и рухнула в глубь шахты. Мы слышали, как обломки ударялись о стенки, а потом, значительное время спустя, из глубины донесся гул - то, что осталось от поезда, ударилось о дно шахты. Вероятно, взорвался котел, потому что за прокатившимся гулом послышался резкий грохот, а потом из черных недр вырвалось густое облако дыма и пара и осело вокруг нас брызгами, крупными, как дождевые капли. Потом пар превратился в мелкие клочья, они растаяли в солнечном сиянии летнего дня, и на шахте "Радость сердца" снова воцарилась тишина.

Теперь, после успешного завершения нашего плана, надо было уничтожить все следы. Наши рабочие на том конце линии уже сняли рельсы, соединявшие боковую ветку с главной линией, и положили их на прежнее место. Мы были заняты тем же у шахты. Трубу и прочие обломки сбросили вниз, вход снова загородили досками, а рельсы, которые вели к шахте, сняли и убрали. Затем, без лишней торопливости, но и без промедления мы все покинули пределы Англии большинство отправились в Париж, мой английский коллега - в Манчестер, а Макферсон - в Саутгемптон, откуда он эмигрировал в Америку. Пусть английские газеты того времени поведают вам, как тщательно мы проделали свою работу и как мы поставили в тупик самых умных из сыщиков.

Не забудьте, что Гомес выбросил в окно сумку с документами: разумеется, я сохранил эту сумку и доставил ее тем, кто меня нанял. Возможно, им будет небезынтересно узнать, что я предварительно извлек из этой сумки два-три маленьких документа - на память о случившемся. У меня нет никакого желания опубликовать эти бумаги, но своя рубашка ближе к телу, и что же мне останется делать, если мои друзья не придут мне на помощь, когда я в них нуждаюсь? Можете мне поверить, господа, что Эрбер де Лернак столь же грозен, когда он против вас, как и когда он за вас, и что он не тот, кто отправится на гильотину, не отправив всех вас в Новую Каледонию3. Ради вашего собственного спасения, если не ради моего, поспешите, мосье де... генерал... и барон... Читая, вы сами заполните пропуски. Обещаю вам, что в следующем номере газеты эти пропуски уже будут заполнены.

P.S. Просмотрев свое заявление, я обнаружил в нем только одну неясность: это касается незадачливого Макферсона, который по глупости написал жене и назначил ей в Нью-Йорке свидание. Нетрудно понять, что, когда на карту поставлены такие интересы, как наши, мы не можем полагаться на волю случая и зависеть от того, выдаст ли простолюдин, вроде Макферсона, нашу тайну женщине или нет. Раз уж он нарушил данную нам клятву и написал жене, мы больше не могли ему доверять. И поэтому приняли меры, чтобы он больше не увидел своей жены. Порой мне приходило в голову, что было бы добрым делом известить эту женщину, что ничто не препятствует ей снова вступить в брак".

1 Банда (итал.).

2 Удар (франц.)

3 Новая Каледония - французская колония, куда ссылали на каторжные работы.

Конан-Дойль Артур

Человек с часами

Артур Конан Дойл

Человек с часами

Наверное, многие еще помнят обстоятельства необыкновенного происшествия, о котором весной 1892 года столько писали газеты под заголовками "Загадка Рагби" или "Тайна Рагби". Случилось оно в тоскливую пору, когда давно уже не происходило ничего интересного, и поэтому привлекло к себе, может быть, незаслуженно большое внимание, но оно впечатляло соскучившихся по новостям читателей газет той смесью фантастического с трагическим, которая столь возбуждающе действует на воображение широкой публики. Впрочем, после того, как длившееся несколько недель следствие закончилось ничем и стало ясно, что загадочные факты не получат вразумительного объяснения, интерес к этому делу угас. С того времени и до самого недавнего казалось, что произошедшая трагедия окончательно заняла место в мрачном каталоге необъясненных и нераскрытых преступлений. Однако полученное недавно сообщение (в достоверности которого, похоже, не приходится сомневаться) пролило на эту историю новый и ясный свет. Прежде чем познакомить с ним читателей, я позволю себе освежить в их памяти необыкновенные факты, на которых основан данный комментарий. В двух словах они таковы.

В пять часов вечера 18 марта 1892 года с Юстонского вокзала вот-вот должен был отойти поезд Лондон - Манчестер. День был дождливый и ненастный, резкий ветер дул все неистовей, так что погода явно не располагала к путешествию никого, кроме тех, кого побуждала к тому необходимость. Однако именно пятичасовым поездом предпочитают возвращаться из Лондона манчестерские дельцы, поскольку он идет всего с тремя остановками и находится в пути лишь четыре часа и двадцать минут. Вот почему, несмотря на ненастье, на этом поезде ехало в тот день немало народу. Кондуктором был опытный служащий железнодорожной компании с двадцатидвухлетним стажем работы и безупречной репутацией. Звали его Джон Памер.

Вокзальные часы пробили пять раз, и кондуктор поезда приготовился дать машинисту сигнал к отправлению, но в последний момент он заметил двух запоздалых пассажиров, торопливо шагавших по перрону. Один из них, долговязый мужчина, был в длинном черном пальто с воротником и манжетами из каракуля. Как я уже сказал, вечер был ненастный, и долговязый пассажир поднял высокий теплый воротник, пряча горло от пронизывающего мартовского ветра. На вид ему было, насколько мог судить кондуктор, не успевший в спешке рассмотреть его как следует, лет пятьдесят - шестьдесят, но он во многом сохранил энергию и подвижность, свойственные молодости. В руке он нес коричневый кожаный саквояж. Его спутница, высокая и прямая дама, шагала энергично и широко, опережая джентльмена. На ней был долгополый желтовато-коричневый плащ и черная шляпка без полей и с темной вуалью, закрывавшей большую часть ее лица. Их вполне можно было принять за отца с дочерью. Они быстро шли вдоль вагонов, заглядывая в окна, пока Джон Памер, кондуктор, не догнал их.

- Поторапливайтесь, сэр, поезд отправляется, - сказал он.

- Нам в первый класс, - ответил мужчина.

Кондуктор повернул ручку ближайшей двери. В купе, дверь которого он открыл, сидел мужчина невысокого роста с сигарой во рту. Его внешность, судя по всему, запечатлелась в памяти кондуктора, так как впоследствии он выражал готовность описать, как выглядел этот человек, или опознать его. Это был мужчина лет тридцати четырех или тридцати пяти, одетый в серое, остроносый, подвижный, с красноватым обветренным лицом и маленькой короткой постриженной черной бородкой. Когда дверь открылась, он бросил быстрый взгляд на входящих. Долговязый мужчина, уже поставивший ногу на ступеньку, остановился.

- Это же купе для курящих. Дама не выносит табачного дыма, - проговорил он, оглядываясь на кондуктора.

- Хорошо. Пожалуйте сюда, сэр! - сказал Джон Памер.

Он захлопнул дверь купе для курящих, открыл дверь соседнего, которое оказалось пустым, и поспешно посадил в него пассажиров. В тот же момент он дал свисток, и поезд тронулся. Мужчина, куривший сигару, стоял у окна своего купе и что-то сказал кондуктору, когда он проходил мимо, но в суматохе отправления тот не расслышал его слов. Памер вспрыгнул на подножку поравнявшегося с ним кондукторского купе и выбросил весь этот эпизод из головы.

Через двенадцать минут после отправления поезд пришел на станцию Уилсден, где сделал очень короткую остановку. Проверка билетов показала, что во время остановки ни один пассажир не сел на поезд и ни один не сошел с него. Да никто и не видел, чтобы хоть кто-то остался на перроне. В пять часов четырнадцать минут манчестерский экспресс отошел от станции Уилсден и в шесть часов пятьдесят минут прибыл - с пятиминутным опозданием - на станцию Рагби.

В Рагби станционные служащие обратили внимание на то, что дверь одного купе первого класса открыта. При осмотре этого купе и соседнего с ним выяснилась престранная картина.

Купе для курящих, в котором ехал невысокий краснолицый мужчина с черной бородкой, теперь пустовало. Его пассажир бесследно исчез, оставив после себя лишь недокуренную сигару. Дверь этого купе была плотно закрыта. В соседнем купе, к которому первоначально было привлечено внимание, не оказалось ни джентльмена в пальто с каракулевым воротником, ни его спутницы - молодой дамы. Зато на полу купе - того, в котором ехали этот рослый джентльмен с дамой, был обнаружен молодой человек элегантной наружности, одетый по последней моде. Он лежал на спине с ногами, согнутыми в коленях, и локтями, покоящимися на каждом из сидений. Пуля попала ему в сердце, и смерть, должно быть, наступила мгновенно. Никто не видел, чтобы мужчина с такой внешностью садился в поезд. В его карманах не нашли ни железнодорожного билета, ни документов, ни вещей, по которым можно было бы установить его личность. На его белье не обнаружили меток. Кто он, откуда явился, при каких обстоятельствах погиб, - все это было полнейшей загадкой, столь же необъяснимой, как и то, что сталось с тремя людьми, которые за полтора часа до этого, когда поезд отошел от Уилсдена, находились в двух соседних купе.

Я сказал, что при покойном не нашли личных вещей, которые могли бы помочь его опознанию, и это истинная правда, но правда и то, что личные вещи этого неопознанного молодого человека имели одну странную особенность, которая дала тогда почву для многочисленных предположений. У него, как оказалось, было при себе полдюжины дорогих золотых часов: трое часов находились в разных карманах жилета, одни часы во внутреннем кармане пиджака, одни - в нагрудном да еще одни маленькие часики были у него на левом запястье. Напрашивающееся объяснение, что это карманник, а часы - его добыча, опровергалось тем фактом, что все шесть были американского производства и очень редкого в Англии образца. На трех экземплярах стояло фабричное клеймо Рочестерской часовой компании, на одном - фирмы Мейсон из Элмайры, на одном фабричная марка отсутствовала, а наручные часики, богато украшенные драгоценными камнями, имели торговый знак компании Тиффани в Нью-Йорке. Помимо часов, у него в карманах были обнаружены следующие вещи: складной нож со штопором, отделанный слоновой костью, изделие фирмы Роджерс из Шеффилда; круглое зеркальце диаметром в один дюйм; использованный билет в театр "Лицеум"; серебряный коробок, полный восковых спичек; коричневый кожаный портсигар с двумя манильскими сигарами, а также два фунта четырнадцать шиллингов наличных денег. Таким образом, каков бы ни был мотив преступления, оно явно не было совершено с целью ограбления. Как я уже говорил, на нательном белье, по виду совсем новом, не было меток, а на пиджаке - имени портного. Покойный был молод, невысок ростом, чисто выбрит и имел тонкие черты лица. Один из его передних зубов был запломбирован золотой пломбой.

Сразу по обнаружении этой трагедии произвели проверку билетов у всех ехавших в том поезде и пересчитали самих пассажиров. Было установлено, что недостает только трех проданных на этот поезд билетов - по числу трех исчезнувших пассажиров. После чего манчестерскому экспрессу было позволено следовать дальше с новым кондуктором, так как Джон Памер был задержан в Рагби для дачи свидетельских показаний. Вагон, в котором находились оба упомянутых купе, отцепили и перевели на запасный путь. Затем, по прибытии инспектора Вейна из Скотленд-Ярда и мистера Хендерсона, детектива, состоявшего на службе железнодорожной компании, было произведено тщательное расследование всех обстоятельств дела. То, что совершено убийство, не вызывало сомнения. Пуля от пистолета или револьвера небольшого калибра была выпущена с некоторого расстояния: одежда покойного не опалилась, как это бывает при выстреле в упор. Оружия в купе не нашли (что целиком и полностью исключило версию о самоубийстве), как не нашли и коричневого кожаного саквояжа, который кондуктор видел в руке у долговязого джентльмена. На полке обнаружили женский зонтик никаких других следов пассажиры обоих купе не оставили. Вопрос о том, каким образом и по какой причине трое пассажиров (в том числе одна женщина) смогли сойти с поезда, а новый пассажир войти во время безостановочного следования экспресса на перегоне между Уилсденом и Рагби, возбудил - наряду с вопросами, связанными с загадкой преступления, - крайнее любопытство широкой публики и породил массу домыслов в лондонских газетах.

Кондуктор Джон Памер смог сообщить следствию некоторые сведения, пролившие кое-какой свет на это дело. По его свидетельству, на участке пути между Трингом и Чеддингтоном имелось место, где по причине ремонтных работ на линии поезд в течение нескольких минут шел со скоростью, не превышающей восьми десяти миль в час. На этом участке мужчина и даже сильная, ловкая женщина могли бы спрыгнуть на ходу, не причинив себе серьезного вреда. Правда, там трудилась партия путевых рабочих, которые, как выяснилось, ничего не видели, но ведь они обычно стоят между путей, а открытая дверь находилась на противоположной стороне вагона, поэтому они вполне могли не заметить, как кто-то спрыгнул с поезда, тем более что к этому времени почти стемнело. Крутая насыпь немедленно скрыла бы от взгляда ремонтников человека, соскочившего с подножки.

Кондуктор, кроме того, показал, что на перроне станции Уилсден было довольно людно и что, хотя на этой станции наверняка никто не сел в поезд и не сошел с него, не исключена возможность, что кто-нибудь из пассажиров мог незаметно для него пересесть из одного купе в другое. Ведь нередки случаи, когда джентльмен, докурив сигару в купе для курящих, переходит в другое купе, где почище воздух. Если предположить, что мужчина с черной бородкой именно так и поступил в Уилсдене (а недокуренная сигара на полу как будто бы и говорила в пользу этого предположения), он, естественно, пересел бы в ближайшее купе и очутился в обществе двух других действующих лиц этой драмы. Таким образом, первый акт драмы вырисовывался с достаточной степенью вероятности. Но что произошло во втором акте и как дошло дело до развязки заключительного акта, не могли вообразить себе ни кондуктор, ни опытные детективы.

В результате тщательного осмотра железнодорожного пути между Уилсденом и Рагби была обнаружена одна вещь, которая могла иметь отношение к случившейся трагедии (хотя могла и не иметь к ней никакого отношения). Неподалеку от Тринга, как раз в том месте, где поезд замедлил ход, под откосом нашли маленькое, карманное Евангелие, старое и растрепанное. Напечатанное Лондонским библейским обществом, оно имело на форзаце надпись: "Элис от Джона. 13 янв. 1856". Ниже имелась новая надпись: "Джеймс, 4 июля 1859", а под нею - еще одна: "Эдуард, 1 ноября 1869". Все три были сделаны одним и тем же почерком. Растрепанное Евангелие явилось единственной уликой (если только это можно назвать уликой), которую раздобыла полиция, и вердикт коронера "убийство, совершенное неизвестным лицом или лицами", поставил точку в этом необыкновенном деле, не нашедшем удовлетворительного завершения. Объявления, обещания вознаграждения и наведение справок также не дали результатов: не удалось обнаружить ничего достаточно существенного, что могло бы лечь в основу успешного расследования. Было бы, однако, ошибкой думать, что не строилось никаких гипотез для объяснения обстоятельств дела. Напротив, газеты не только в Англии, но и в Америке наперебой высказывали догадки и предположения, по большей части явно нелепые. Тот факт, что часы были американского производства, а также некоторые технические особенности, связанные с золотой пломбой в его переднем зубе, как будто бы указывали на то, что покойный приехал из Соединенных Штатов, хотя его белье, костюм и ботинки были, вне всякого сомнения, приобретены в Англии. Некоторые предполагали, что он прятался под сиденьем и по какой-то причине был предан смерти обнаружившими его попутчиками - может быть, потому, что подслушал какие-нибудь их преступные секреты. В сочетании с общими рассуждениями о жестокости и коварстве членов анархистских и прочих тайных обществ, гипотеза эта звучала не менее правдоподобно, чем любые другие.

С идеей, что он скрывался, похоже, согласовывался и тот факт, что он ехал без билета; к тому же общеизвестно, что женщины играют видную роль в нигилистической пропаганде. С другой же стороны, из показаний кондуктора явствовало, что этот человек должен был бы спрятаться там до появления других пассажиров, а раз так, то как же мала должна быть вероятность того, что заговорщики по случайному совпадению войдут в то самое купе, где уже прячется шпион! Кроме того, эта гипотеза не принимала в расчет мужчину в купе для курящих и никак не объясняла факт его одновременного исчезновения. Полицейским следователям не стоило труда доказать несостоятельность этой гипотезы как не дающей объяснения всем известным фактам, но за неимением улик и свидетельских показаний они не были готовы выдвинуть какую-либо альтернативную версию.

Много споров вызвало в ту пору письмо в "Дейли газетт" за подписью известного криминалиста, распутавшего немало дел. Он создал гипотезу, которая, во всяком случае, отличалась оригинальностью, и поэтому я приведу здесь его письмо дословно:

"Что бы ни произошло на самом деле, - писал он, - случившееся, должно быть, зависело от некоего странного и редкого стечения обстоятельств, поэтому мы вправе без каких бы то ни было колебаний вводить подобные обстоятельства в наше объяснение происшедшего. За неимением фактических данных мы вынуждены, отказавшись от аналитического или научного метода расследования, прибегнуть к синтетическому. Иными словами, вместо того, чтобы взять известные события и на их основании дедуктивным способом установить, что произошло, мы должны будем выстроить версию событий в воображении, позаботившись только о том, чтобы она не противоречила известным фактам. Впоследствии ее правильность будет проверяться каждым новым обнаруженным фактом: если он впишется в нарисованную картину, это повысит вероятность того, что мы на правильном пути. С каждым новым фактом вероятность эта будет возрастать в геометрической прогрессии, покуда доказательность такого объяснения не станет окончательной и неопровержимой.

В этом деле есть одно весьма примечательное и наводящее на размышления обстоятельство, которое незаслуженно было оставлено без внимания. Через Харроу и Кингс-Лангли по параллельному пути идет местный поезд притом, согласно расписанию движения обоих поездов, экспресс должен был поравняться с ним примерно тогда, когда по причине ремонтных работ на путях он сбросил скорость до восьми миль в час. Значит, какое-то время оба поезда шли с одинаковой скоростью по соседним путям. Каждому по собственному опыту известно, что в подобных обстоятельствах из окна вашего вагона отчетливо видны пассажиры в окнах вагонов параллельно идущего поезда. Еще в Уилсдене экспрессе зажгли лампы, так что каждое его купе было ярко освещено и наблюдатель со стороны мог видеть все, как на сцене.

Так вот, события в воссозданной моим воображением картине преступления могли развиваться следующим образом. Этот молодой человек при многих часах находился один в купе медленно идущего местного поезда. Его билет вместе с документами, перчатками и другими вещами, как можно предположить, лежал на сиденье рядом. По всей вероятности, это был американец и к тому же человек с неустойчивой психикой. Ведь чрезмерная склонность увешивать себя драгоценностями является ранним симптомом при некоторых маниакальных психозах.

Глядя в окна движущегося в том же направлении и с такой же скоростью (из-за ремонтирующегося полотна) манчестерского экспресса, он вдруг увидел своих знакомых. Ради убедительности нашей гипотезы предположим, что это были женщина, которую он любил, и мужчина, которого он ненавидел и который, в свою очередь, ненавидел его. Будучи человеком легко возбуждающимся и импульсивным, он открыл дверь своего купе, перешагнул с подножки вагона местного поезда на подножку вагона экспресса, открыл дверь купе и предстал перед теми двоими. Проделать это (при условии, что поезда идут с одинаковой скоростью) куда менее трудно и рискованно, чем может показаться.

Ну, а теперь, когда наш молодой человек проник (без билета) в купе, в котором едут пожилой мужчина с молодой женщиной, нетрудно вообразить себе, что между ними разыгралась бурная сцена. Можно предположить, что эти двое тоже были американцами, и тот факт, что мужчина носил при себе оружие - вещь для Англии необычная, - увеличивает правдоподобность такого предположения. Если верна наша догадка о начальной стадии психоза у молодого человека, то вполне возможно, что он набросился на своего врага. Ссора закончилась тем, что пожилой мужчина застрелил напавшего, а затем вместе с молодой женщиной покинул вагон. Предположим, что это произошло очень быстро и что поезд все еще шел так медленно, чтобы они смогли без особого труда спрыгнуть на землю. На скорости восемь миль в час это под силу и женщине. Во всяком случае, нам известно, что этой женщине спрыгнуть удалось.

Теперь нам предстоит включить в картину событий мужчину в купе для курящих. Допустим, что вплоть до данного момента события трагедии воссозданы нами правильно, - тогда исчезновение этого мужчины ничуть не поколеблет наших выводов. По моей версии, тот мужчина видел, как молодой человек на ходу перебрался с поезда на поезд и вошел в соседнее купе, слышал выстрел, заметил двух беглецов, спрыгнувших на насыпь, понял, что произошло убийство, и, спрыгнув сам, погнался за ними. Почему он с тех пор не объявился - то ли сам погиб во время погони, то ли (это более вероятно) убедился в том, что в данных обстоятельствах его вмешательство неуместно, - сейчас мы установить не можем. Я признаю, что тут возникают кое-какие трудности. На первый взгляд, может показаться маловероятным тот факт, что спасающийся бегством убийца не пожелал расстаться с коричневым кожаным саквояжем. Мой ответ прост: он хорошо понимал, что, если найдут саквояж, это позволит установить его личность. Ему было совершенно необходимо забрать саквояж с собой. Моя гипотеза может подтвердиться или остаться недосказанной в зависимости от одной детали, и я призываю железнодорожную компанию тщательно проверить, не осталось ли в местном поезде, идущем через Харроу и Кингс-Лангли, невостребованного железнодорожного билета за 18 марта. Если такой билет будет найден, мою версию можно считать доказанной. Если нет, моя гипотеза все равно может быть правильной, потому что не исключено, что он ехал без билета или его билет потерялся".

Полиция и железнодорожная компания в ответ на эту детально разработанную и правдоподобную гипотезу констатировали следующее: во-первых, такого билета найдено не было; во-вторых, почтовый поезд ни при каких обстоятельствах не мог идти по параллельным путям с экспрессом; и, в-третьих, местный поезд стоял на станции Кингс-Лангли, когда манчестерский экспресс проследовал мимо со скоростью пятьдесят миль в час. Так рассыпалась единственная версия, дававшая удовлетворительное объяснение случившемуся, и никаких новых версий в последующие пять лет выдвинуто не было. Ну, а теперь перейдем наконец к сообщению, которое объясняет все факты и подлинность которого не вызывает сомнений. Оно поступило в форме письма, отправленного из Нью-Йорка и адресованного тому самому криминалисту, чья версия изложена выше. Я привожу письмо целиком, за исключением двух первых абзацев, которые носят личный характер:

"Вы должны извинить меня за то, что я не называю Вам подлинных имен. Сейчас я имею на то меньше оснований, чем пять лет назад, когда еще была жива моя мать. Но все равно я предпочитаю не обнаруживать наших следов и принимаю все меры предосторожности. Однако я считаю своим долгом объяснить Вам, что произошло в действительности, потому что, хотя Ваша версия и неверна, она построена чрезвычайно изобретательно. Для того чтобы все стало Вам понятно, я должен буду немного вернуться назад.

Родители мои, уроженцы графства Бакингемшир, эмигрировали из Англии в Штаты в начале пятидесятых. Они поселились в Рочестере, штат Нью-Йорк, где мой отец управлял большим магазином тканей. У них было только двое сыновей: я, Джеймс, и мой брат Эдуард. Я на десять лет старше, и когда наш отец умер, я стремился заменить ему отца, как и подобает старшему брату. Он был смышленым, живым юнцом и красавцем, каких мало. Но в его характере всегда присутствовал изъян, этакая червоточинка, которая, как с ней не борись, постоянно росла и ширилась, как плесень в сыре. С ним ничего нельзя было поделать. Мать видела это так же ясно, как я, но все равно продолжала его баловать, потому что он умел так подойти к ней, что она ни в чем не могла ему отказать. Я изо всех сил старался удержать его от дурных поступков, и он возненавидел меня за мои старания.

Наконец он пустился во все тяжкие, и, что бы мы ни делали, остановить его не удавалось. Он переехал в Нью-Йорк и быстро покатился вниз по наклонной плоскости. Поначалу он просто беспутничал, потом преступил закон, а еще через пару лет прослыл одним из самых отъявленных молодых аферистов в городе. Он свел дружбу со Спарроу Маккоем, первейшим среди шулеров, фальшивомонетчиков и прочих мошенников. Они стали на пару промышлять шулерством в некоторых лучших отелях Нью-Йорка. Мой брат был отличным актером (он мог бы снискать себе честную славу, если бы только захотел) и выдавал себя то за молодого титулованного англичанина, то за рубаху-парня с Запада, то за студента-старшекурсника - в зависимости от того, какая роль лучше всего устраивала его партнера, Спарроу Маккоя. Дальше - больше. Однажды он переоделся в женское платье и так удачно сыграл роль девушки, отвлекая внимание простаков, что впоследствии это стало его излюбленным трюком. Они подкупили нью-йоркские власти и полицию, и казалось, на них не найдется управы, потому что в те времена тот, кто имел протекцию, мог позволить себе вытворять что угодно.

И ничто не помешало бы им безнаказанно обчищать людей, если бы только они ограничились шулерскими проделками и не покидали пределов Нью-Йорка, но нет, им понадобилось заняться своими махинациями в Рочестере и подделать подпись на чеке. Сделал это мой брат, хотя все знали, что вдохновителем этой аферы был Спарроу Маккой. Я выкупил чек, и это стоило мне немалых денег. Потом я прямиком отправился к брату, выложил на стол перед ним поддельный чек и поклялся ему, что подам в суд, если он не уберется из страны. Сначала он просто рассмеялся. Я не смогу подать в суд, так как это разобьет сердце нашей матери, заявил он, а я, как он уверен, на это не пойду. Однако я твердо дал ему понять, что он разобьет сердце матери в любом случае, и лучше уж я упеку его в рочестерскую тюрьму, чем отпущу мошенничать в нью-йоркском отеле, и от своего решения не отступлюсь. Поэтому в конце концов он сдался и торжественно обещал мне больше не встречаться со Спарроу Маккоем, уехать в Европу и заняться любой честной работой, которую я помогу ему получить. Я тотчас же пошел с ним к старому другу нашей семьи Джо Уиллсону, который ведет экспортную торговлю американскими часами, и уговорил его сделать Эдуарда своим торговым агентом в Лондоне с небольшим жалованием и комиссионными в размере 15 процентов от всей выручки. Его внешность и манера держать себя произвели на старика такое благоприятное впечатление, что тот сразу же расположился к нему и через какую-нибудь неделю отправил в Лондон с полным чемоданом часов всех образцов.

Мне показалось, что эта история с подделанным чеком по-настоящему напугала моего братца и что теперь он, возможно, встанет на честный путь. Мать тоже поговорила с ним, и сказанное ею глубоко его тронуло, ибо она всегда была по отношению к нему лучшей из матерей, а он причинил ей столько горя. Но я-то знал, что этот тип, Спарроу Маккой, имеет большое влияние на Эдуарда и что единственный мой шанс не дать парню вновь свернуть на кривую дорожку - это порвать связь между ним и Маккоем. У меня был хороший знакомый в нью-йоркской сыскной полиции, и через него я узнавал, что поделывает Маккой. Когда же недели через две после отъезда брата мне сообщили, что Маккой купил билет на пароход "Этрурия", я ясно понял, что у него на уме, как если бы он сам сообщил мне, что едет в Англию, чтобы снова опутать Эдуарда и уговорить его взяться за старое. Тотчас я решил отправиться туда же и противопоставить собственное влияние влиянию Маккоя. Я понимал, что не смогу выйти из этой борьбы победителем, но считал своим долгом противостоять Маккою. И мать поддержала меня в этом. Последний вечер перед отплытием мы провели вместе, горячо молясь за успех моего предприятия, и она дала мне на прощание свое собственное Евангелие, подаренное ей моим отцом в день свадьбы на родине, с тем чтобы я всегда носил его рядом с сердцем.

Я отплыл на том же пароходе, что и Спарроу Маккой, и доставил себе одно маленькое удовольствие: расстроил его планы на время путешествия. В первый же вечер я отправился в курительную в увидел его во главе карточного стола в компании полудюжины зеленых юнцов, направляющихся в Европу с туго набитыми кошельками и пустыми головами. Он собирался хорошенько повытрясти их карманы и собрать богатый урожай. Но вскоре я перечеркнул его намерения.

- Джентльмены, - громко сказал я, - известно ли вам, с кем вы играете?

- А вам-то что? Не лезьте не в свое дело! - с проклятием взвился он.

- Ну и кто же это? - спросил один из пижонов.

- Это Спарроу Маккой, самый известный шулер в Штатах.

Он вскочил с бутылкой в руке, но вовремя вспомнил, что плывет под флагом доброй старой Англии, где царят закон и порядок и бессильны его нью-йоркские покровители. За физическое насилие и убийство его ждут тюрьма и виселица, а на борту океанского лайнера не скроешься через черный ход.

- Докажите свои слова, вы...- крикнул он.

- И докажу! - ответил я. - Если вы закатаете правый рукав рубашки до плеча, я или докажу свои слова, или возьму их обратно.

Он побледнел и прикусил язык. Понимаете, мне было кое-что известно о его проделках, и я знал, что и он, и все ему подобные используют в своих шулерских целях механизм, состоящий, в частности, из пропущенной под рукавом резинки с зажимом на конце чуть выше запястья. С помощью этого зажима они незаметно прячут те карты, которые им не нужны, и заменяют их нужными, вынутыми из другого потайного места. Я полагал, что резинка там, и не ошибся. Он выругался, выскользнув из комнаты, и больше не высовывал носа из каюты в течение всего плавания. Хоть раз в кои-то веки я поквитался с мистером Спарроу Маккоем.

Но вскорости он отомстил мне, так как его влияние на моего брата всякий раз оказывалось сильнее моего. Первые недели своего пребывания в Лондоне Эдуард вел честный образ жизни и занимался сбытом этих своих американских часов. Так продолжалось до тех пор, покуда этот негодяй снова сбил его с пути. Я изо всех сил старался помешать этому, но мои старания не увенчались успехом. Затем я услышал о скандале в одном отеле на Нортумберленд-авеню: двое шулеров, работавших на пару, обчистили проезжего на крупную сумму, и делом этим занялся Скотленд-Ярд. Прочитав об этом в вечерней газете, я сразу понял, что мой братец с Маккоем взялись за старое. Не мешкая, я отправился к Эдуарду домой. Там мне сказали, что он расплатился за квартиру, забрал свои вещи и уехал вместе с высоким джентльменом (в котором я узнал Маккоя). Домовладелица слышала, что они, садясь в кэб, велели извозчику ехать на Юстонский вокзал; кроме того, до ее ушей донеслось, как тот высокий джентльмен упомянул Манчестер. У нее сложилось впечатление, что они направляются туда.

Заглянув в железнодорожное расписание, я сразу понял, что, скорее всего, они поедут пятичасовым поездом, хотя, возможно, успеют и на предыдущий, отправляющийся в 4 часа 35 минут. Я поспевал только на пятичасовой экспресс, но не нашел их ни на вокзале, ни в поезде. Наверное, они все-таки уехали предыдущим поездом, и поэтому я решил поехать вслед за ними в Манчестер и поискать их в тамошних отелях. Может быть, даже теперь я смогу остановить брата, в последний раз призвав его образумиться во имя всего, чем он обязан нашей матери. Нервы у меня были напряжены до предела, и я закурил сигару, чтобы успокоить их. И тут в самый момент отправления дверь моего купе распахнулась, и я увидел на перроне Маккоя и моего брата.

Оба они были переодеты, и на то имелась веская причина: ведь они знали, что их разыскивает лондонская полиция. Высоко поднятый каракулевый воротник Маккоя скрывал его лицо - снаружи остались только глаза и нос. Мой братец был в женском платье. Его лицо наполовину закрывала черная вуаль, но меня, разумеется, этот маскарад нисколько не обманул - я узнал бы его, даже если бы мне не было известно, что в прошлом он не раз переодевался женщиной. Я вскочил, и в тот же миг Маккой узнал меня. Он что-то сказал, кондуктор захлопнул дверь и посадил их в соседнее купе. Я пытался задержать отправление, чтобы последовать за ними, но было слишком поздно: поезд уже тронулся.

Как только мы остановились в Уилсдене, я тотчас же перескочил в соседнее купе. Судя по всему, никто не заметил, как я пересаживаюсь, да это и неудивительно, так как на станции было полно народу. Маккой, конечно, ждал моего прихода и не терял времени даром: весь перегон от Юстонского вокзала до Уилсдена он обрабатывал брата, стараясь восстановить его против меня и ожесточить его сердце. Я уверен в этом, потому что никогда еще не бывали мои попытки смягчить и тронуть сердце брата столь безуспешны. Уж как только я его ни уговаривал: то рисовал ему картину его будущего в английской тюрьме, то описывал горе матери, когда я вернусь с дурными известиями, - ничто не могло его пронять. Он сидел с застывшей ухмылкой на красивом лице, а Спарроу Маккой время от времени отпускал язвительные замечания по моему адресу или ободрительные реплики, призванные подкрепить неуступчивость моего брата.

- Почему бы вам не открыть воскресную школу, а? - обратился он ко мне и тут же повернулся к моему брату: - Он думает, что у тебя нет собственной воли. Считает тебя братиком-несмышленышем, которого он может вести за ручку туда, куда пожелает. Пускай убедится, что ты такой же мужчина, как и он.

Эти слова уязвили меня, и я заговорил в резком тоне. Как вы понимаете, мы уже отъехали от Уилсдена, так как разговор наш занял какое-то время. Не в силах сдержать свой гнев, я впервые в жизни сурово отчитал брата. Наверное, было бы лучше, если бы я делал это раньше да почаще.

- Мужчина! - воскликнул я. - Слава Богу, хоть твой друг-приятель это подтверждает, а то бы никому в голову не пришло: ни дать ни взять барышня-институтка! Да во всей Англии не найти зрелища более презренного, чем ты в этом девичьем передничке!

Будучи человеком самолюбивым, мой брат густо покраснел и поморщился от насмешки, как от боли.

- Это просто плащ, - сказал он, срывая его с себя. - Надо было сбить легавых со следа, и у меня не было другого способа. - Сняв женскую шляпку с вуалью, он сунул ее и плащ в коричневый саквояж. - Все равно до прихода кондуктора мне это не понадобится.

- Тебе это не понадобится никогда! - воскликнул я и, схватив саквояж, изо всех сил швырнул его в открытое окно. - Пока это от меня зависит, ты больше не будешь обряжаться бабой! Если от тюрьмы тебя спасает только этот маскарад, что ж, тогда в тюрьму тебе и дорога.

Вот как надо было с ним разговаривать! Я сразу же ощутил, что преимущество на моей стороне. Грубость действовала на его податливый характер куда сильнее, чем любые мольбы. Щеки его залила краска стыда, на глазах выступили слезы. Маккой тоже увидел, что я беру верх, и вознамерился помешать мне воспользоваться моим преимуществом.

- Я его друг и не позволю вам его запугивать, - воскликнул он.

- А я его брат и не позволю вам губить его, - ответил я. - Наверное, тюремный срок - это лучший способ разлучить вас, и уж я постараюсь, чтобы вам дали на всю катушку.

- Ах, так вы собираетесь донести? - вскричал он, выхватывая револьвер. Я бросился вперед, чтобы перехватить его руку, но, поняв, что опоздал, отпрянул в сторону. В тот же миг он выстрелил, и пуля, предназначенная для меня попала прямо в сердце моему несчастному брату.

Он без стона рухнул на пол купе, а Маккой и я, одинаково объятые ужасом, с двух сторон склонились над ним в тщетной надежде увидеть какие-нибудь признаки жизни. Маккой по-прежнему держал в руке заряженный револьвер, но неожиданная трагедия на время погасила и его ненависть ко мне, и мое возмущение им. Он первым вернулся к действительности. Поезд в тот момент почему-то шел очень медленно, и Маккой понял, что у него есть шанс спастись бегством. В мгновение ока он оказался у двери и открыл ее, но я был не менее проворен и одним прыжком настиг его; мы оба сорвались с подножки и покатились в объятиях друг друга по крутому откосу. У подножия насыпи я ударился головой о камень и потерял сознание. Очнувшись, я увидел, что лежу в невысоком кустарнике неподалеку от железнодорожного полотна и кто-то смачивает мне голову мокрым носовым платком. Это был Спарроу Маккой.

- Вот так, не смог бросить вас тут одного, - сказал он. - В один день запятнать себе руки кровью вас обоих я не хочу. Спору нет, вы любили брата. Но и я любил его ничуть не меньше, хоть вы и скажете, что проявлялась моя любовь довольно странно. Как бы то ни было, мир без него опустел, и мне теперь все равно, сдадите вы меня палачу или нет.

Падая, он подвернул лодыжку, и мы еще долго сидели там, он - с поврежденной ногой, я - с больной головой, разговаривая, покуда моя злость не начала постепенно смягчаться и превращаться в некое подобие сочувствия. Что толку мстить за смерть брата человеку, которого она потрясла так же, как и меня? Тем более что любое действие, предпринятое мною против Маккоя - я все лучше осознавал это, по мере того, как мало-помалу ко мне возвращалась ясность мысли, - неизбежно ударит бумерангом по мне и моей матери. Как могли бы мы добиться его осуждения, не сделав при этом достоянием гласности все подробности преступной карьеры моего брата? А ведь этого-то мы больше всего и хотели избежать. В действительности не только он, но также и мы были кровно заинтересованы в том, чтобы дело это осталось нераскрытым, в вот из человека, жаждущего отомстить за преступление, я превратился в участника сговора против правосудия. Место, где мы спрыгнули с поезда, оказалось одним из фазаньих заповедников, которых так много в Англии, и пока мы наугад брели по нему, я волей-неволей обратился к убийце моего брата за советом: возможно ли скрыть истину?

Из его слов я вскоре понял, что, если только в карманах моего брата не окажется документов, о которых нам ничего не было известно, полиция не сможет ни установить его личность, ни понять, как он там очутился. Его билет лежал в кармане у Маккоя, равно как и квитанция на кое-какой багаж, оставленный ими на вокзале. Подобно большинству американцев, мой брат посчитал, что будет проще и дешевле приобрести весь гардероб в Лондоне, чем везти его из Нью-Йорка, и поэтому его белье и костюм были новые и без меток. Саквояж с плащом, который я выбросил в окно, возможно, упал в густые заросли куманики, где и лежит по сей день, а может быть, его унес какой-нибудь бродяга. Не исключено, что его передали в полицию, которая не сочла нужным сообщать об этой находке репортерам. Мне, во всяком случае, не попалось ни слова об этом в лондонских газетах. Что касается часов, то это были образцы из того набора, который был подарен ему в деловых целях. Может быть, он вез их с собой в Манчестер в тех же деловых целях, но... впрочем, поздно уже вдаваться в это.

По-моему, полицию нельзя винить в том, что она не напала на верный след Я плохо представляю себе, как бы она могла это сделать. Был только один маленький ключ к разгадке, совсем-совсем маленький. Я имею в виду то круглое зеркальце, которое нашли в кармане у моего брата. Ведь не так уж это обычно чтобы молодой человек имел при себе подобную вещицу, верно? Но картежник, играющий на деньги, объяснил бы вам, для чего нужно такое зеркальце шулеру. Если тот сядет не вплотную к столу и незаметно положит на колени зеркальце, он сможет подсмотреть все карты, которые он сдает партнеру. А зная карты партнера как свои собственные, шулер без труда обыграет его. Зеркальце - это такая же часть шулерского оснащения, как резинка с зажимом под рукавом у Спарроу Маккоя. Обрати полиция внимание на зеркальце, обнаруженное в кармане убитого, да свяжи она этот факт с недавними проделками шулеров в отелях, и следствие ухватилось бы за конец ниточки.

Ну вот, собственно, и все объяснение. Что было дальше? В тот вечер мы, изображая из себя двух любителей дальних прогулок, остановились в ближайшей деревне - ее название, кажется, Эмершем, - а потом без всяких приключений добрались до Лондона, откуда Маккой отправился в Каир, а я - обратно в Нью-Йорк. Моя матушка скончалась полгода спустя, и я рад, что до самой своей смерти она так и не узнала о случившемся. Она пребывала в счастливом заблуждении, что Эдуард честно зарабатывает себе на жизнь в Лондоне, а у меня не хватило духу сказать ей правду. То, что от него не приходило писем, ее не тревожило: он ведь никогда их не писал. Умерла она с его именем на устах.

И последнее. Я должен попросить Вас, сударь, об одном одолжении, и если Вы сможете оказать его мне, я приму его как ответную любезность за все это объяснение. Помните то Евангелие, что нашли у насыпи? Я всегда носил его во внутреннем кармане, и оно, должно быть, выпало во время моего падения. Эта книжечка очень дорога для меня: ведь это семейное Евангелие, на первом листе которого мой отец собственной рукой записал даты появления на свет меня и моего брата. Не смогли бы Вы вытребовать это Евангелие и переслать его мне? Ведь ни для кого, кроме меня, оно не представляет никакой ценности. Если Вы отправите его по адресу: Нью-Йорк, Бродвей, библиотека Бассано, г-ну X, оно наверняка придет по назначению".

Конан-Дойль Артур

Новые катакомбы

Артур Конан Дойл

Новые катакомбы

- Послушай, Бергер, - сказал Кеннеди. - Я хочу, чтобы ты был со мной откровенным.

Два известных исследователя истории древнего Рима сидели в уютной комнате Кеннеди, окна которой выходили на Корсо. Ночь была прохладной, и им пришлось придвинуть кресла к итальянскому камину - не слишком удачному сооружению, от которого исходило, скорее, не тепло, а душный воздух. Снаружи, под яркими зимними звездами, раскинулся современный Рим: длинная двойная цепь электрических фонарей, ослепительные огни кафе, грохот мчащихся экипажей, говор оживленной толпы на тротуарах. Но здесь, в роскошной комнате молодого английского археолога, царил только древний Рим. На стенах висели потрескавшиеся, тронутые дыханием времени осколки лепных орнаментов, по углам стояли потемневшие старинные бюсты сенаторов и полководцев. Их лица жестко и сурово смотрели на говоривших. Посередине комнаты, на столе, среди бумаг, обрывков и рисунков, разбросанных в беспорядке там и сям, стоял знаменитый макет бань Каракалла, сделанный Кеннеди. Эта реконструкция была выставлена в Берлине и вызвала огромный интерес и восхищение у знатоков. Под самым потолком были прикреплены древние амфоры, а богатый турецкий ковер увешан старинными вещами. Все они несли печать безупречной подлинности, были крайне редкими и обладали огромной ценностью. Кеннеди, хотя ему было немногим больше тридцати, пользовался европейской известностью в своей области, и, более того, у него было изрядное состояние. Богатство либо служит роковым препятствием для исследователя, либо, если он обладает целеустремленностью, дает ему огромные преимущества в борьбе за славу и признание. Кеннеди часто поддавался соблазнам и оставлял свои занятия ради удовольствий. Он обладал острым умом, способным к целенаправленным действиям. Но эти старания часто заканчивались апатией. Его красивое лицо, высокий белый лоб, слегка хищная форма носа, чувственный рот все отражало силу и одновременно слабость его натуры.

Его товарищ, Джулиус Бергер, был совершенно иного типа. Он происходил из необычной семьи: его отец был немец, а мать - итальянка, поэтому черты сильного Севера странно перемешались в нем с мягкой грациозностью Юга. На загорелом лице сияли голубые глаза германца, над ними возвышался массивный квадратный лоб и копна золотистых волос. Сильный, твердый подбородок был гладко выбрит. Его товарищ часто подмечал, как он порой напоминал тех древних римлян, лица которых смотрели из углов комнаты. Под грубовато-добродушной немецкой силой крылся намек на итальянскую хитрость; но его улыбка была такой открытой, а глаза такими честными, что любой понимал, что здесь сказывается происхождение, а отнюдь не истинный характер. Он был одного возраста с Кеннеди и пользовался такой же известностью. Однако ему пришлось затратить на это гораздо больше усилий. Двенадцать лет назад бедным студентом он приехал в Рим и жил на небольшую стипендию, которую присудил ему Боннский университет. Медленно и мучительно, благодаря огромной силе воли и упорству, взбирался он со ступеньки на ступеньку по лестнице признания.

Теперь он являлся членом Берлинской академии, и были все основания полагать, что ему вскоре предложат кафедру знаменитого немецкого университета. Но та целеустремленность, которая подняла его до уровня блестящего англичанина, стала причиной того, что во всем, кроме своей специальности, он стоял бесконечно ниже его. Никогда, ни на секунду он не прерывал своих занятий, чтобы дать возможность развиться другим качествам своей натуры. И лишь тогда, когда он говорил о своем любимом предмете, лицо его становилось одухотворенным и дышало жизнью. В остальных случаях он был молчалив и неловок и слишком болезненно ощущал свою ограниченность в других областях жизни. Он терпеть не мог светских разговоров, этого обычного убежища для людей, у которых нет своих мыслей.

И тем не менее в течение нескольких лет между этими соперниками существовали приятельские отношения, которые понемногу перерастали в дружбу. Из всех молодых ученых они оказались единственными, способными оценить друг друга. Их сблизили общие интересы и стремления, и каждый отдавал должное знаниям соперника. Постепенно к этому прибавилось и другое. Кеннеди восхищался искренностью и простотой своего товарища, а Бергер был очарован блеском и живостью ума, которые делали Кеннеди любимцем римского общества. Я говорю "делали", потому что как раз в это время репутация молодого англичанина оказалась несколько подпорченной. Дело в том, что в одной любовной истории, детали которой так никогда и не стали известны, он показал себя бессердечным и черствым человеком. Это оттолкнуло от него многих друзей. Но в том холостяцком кружке студентов и артистов, в котором он предпочитал вращаться, в таких вещах не принято было соблюдать строгий кодекс чести. И хотя кое-кто качал головой или пожимал плечами - мол, уехали вдвоем, а вернулся один - в этом кружке преобладало чувство любопытства и, возможно, зависти, но отнюдь не осуждения.

- Послушай, Бергер, - повторил Кеннеди, твердо глядя в глаза своему приятелю. - Я действительно хочу, чтобы ты был со мной откровенным.

При этих словах он показал рукой на коврик, лежащий на полу. Там стояла неглубокая плетеная корзина для фруктов - такие корзины делают в Кампаньи. Там в беспорядке лежали самые разные вещи: черепки с надписями, обрывки записей, разбитая мозаика, клочки папируса, ржавые металлические украшения. Человеку непосвященному эти предметы могли показаться просто мусором, но специалист мгновенно распознал бы их уникальность. Кучка хлама в плетеной корзинке представляла собой одно из недостающих звеньев исторической цепи развития общества. Это был настоящий клад для исследователя. Вещи эти принес сюда немец, и теперь глаза англичанина жадно впивались в них.

- Я не буду ни во что вмешиваться. Но мне бы очень хотелось послушать твой рассказ, - продолжал он, пока Бергер медленно зажигал сигару. - Это, без сомнения, огромное открытие. Надписи произведут сенсацию во всей Европе.

- Да, ведь здесь всего несколько вещиц, а там их сотни, - сказал немец. Их столько, что дюжина маститых ученых может всю жизнь изучать и, сравнивая их создать себе репутацию - такую же прочную, как замок Сан-Анджело.

Кеннеди сидел задумавшись, на его прекрасном лбу появились морщины, а пальцы теребили длинные красивые усы.

- Вот ты и выдал себя, Бергер, - наконец произнес он. - Твои слова могут означать только одно: ты нашел новые катакомбы.

- Я и не сомневался, что ты уже понял это, рассматривая вещицы.

- Да, они подтверждают мои предположения, а теперь твои замечания не оставили ни малейшего сомнения. Нет другого места, кроме катакомб, где можно столько всего обнаружить.

- Совершенно верно. Да в этом и нет никакой тайны. Я действительно открыл катакомбы.

- Где?

- Ну, уж это мой секрет, дорогой Кеннеди. Скажу только, они расположены так, что нет ни малейшего шанса из миллиона, что кто-нибудь еще наткнется на них. Их происхождение отличается от всех известных катакомб, и использовали их для погребения самых богатых христиан. Поэтому эти вещи так отличаются от всего, что находили раньше. Если бы я не отдавал себе отчет, как много ты знаешь и сколько в тебе энергии, я бы, не колеблясь, рассказал тебе обо всем разумеется, взяв слово молчать. Но, думаю, я сначала должен сделать собственный доклад об этом открытии, а уж потом вступать в такую жестокую конкуренцию.

Кеннеди любил свое дело; любил так страстно, что порой это граничило с манией. Этой страсти он был предан всецело, несмотря на все развлечения, которые свойственны богатому и ветреному молодому человеку. Он был тщеславен, но его тщеславие занимало лишь второе место по сравнению с простой чистой радостью и интересом ко всему, что касалось жизни и истории Рима. И теперь он жаждал увидеть этот новый подземный мир, который открыл его приятель.

- Послушай, Бергер, - произнес он серьезно. - Уверяю тебя, ты можешь довериться мне без колебаний. Ничто не заставит меня взяться за перо, пока я не получу твоего разрешения. Я вполне понимаю твои чувства, и считаю их совершенно естественными, но тебе действительно нечего меня бояться. С другой стороны, если ты мне не откроешь свой секрет, я начну систематические поиски и наверняка обнаружу катакомбы. В этом случае, конечно, я воспользуюсь своей находкой как захочу, поскольку не буду связан никакими обязательствами.

Бергер задумчиво улыбался, покуривая сигару.

- Я заметил, милый друг, что, когда мне хочется получить от тебя кое-какие сведения, ты далеко не всегда охотно делишься со мной.

- Скажи, Бога ради, когда это ты спрашивал меня о чем-то и я тебе не рассказал все, что знал? Помнишь, как я дал тебе материал для работы о храме Весталя?

- Ну, это было не так уж и важно. Вот интересно, если бы мне пришло в голову задать тебе несколько личных вопросов, ответил бы тогда? Ведь эти катакомбы для меня - дело весьма личное, и я бы хотел, чтобы ты тоже поделился со мной своим секретом.

- Не понимаю, куда ты клонишь, - пожал плечами англичанин. - Но если ты намекаешь, что расскажешь о катакомбах, если я отвечу на твой вопрос, то можешь быть уверен - отвечу на любой.

- Ну, тогда, - сказал Бергер, с наслаждением откидываясь на спинку кресла. Сделав глубокую затяжку, он пустил вверх причудливые клубы дыма, - расскажи мне все о твоих отношениях с мисс Мэри Сондерсон.

Кеннеди резко выпрямился в кресле и с гневом посмотрел на своего невозмутимого приятеля.

- Черт побери, что ты имеешь в виду? - закричал он. Что это еще за вопросы? Ты, наверное, шутишь, но это твоя самая неудачная шутка.

- Нет, я не шучу, - просто ответил Бергер. - Меня действительно интересуют кое-какие детали этого дела. Я не очень много знаю о свете, женщинах, общественной жизни и прочих подобных предметах, поэтому твой случай имеет для меня особую прелесть. Я знаю тебя, видел ее, и мне даже довелось пару раз говорить с ней. Поэтому мне хотелось бы услышать от тебя, что между вами было.

- Я не скажу ни слова.

- Ну и не надо. Просто мне захотелось посмотреть, раскроешь ли ты мне свой секрет - ведь ты рассчитываешь, что я легко расстанусь со своей тайной о катакомбах. Ах, ты не скажешь ни слова? Право, я и не ждал другого ответа. Но тогда что же ты хочешь услышать от меня? Слышишь, часы на церкви Св. Джона бьют десять. Мне давно пора домой.

- Стой, погоди немного, Бергер, - остановил приятеля Кеннеди. Действительно, с твоей стороны странный каприз - так стремиться узнать подробности любовной истории, которая окончилась много месяцев назад. Ты ведь знаешь, как в нашем кругу относятся к мужчине, который сначала целуется с девушкой, а потом болтает об этом направо и налево: это величайший трус и подлец.

- Конечно, - ответил немец, собирая в корзинку свои сокровища. - Когда он говорит что-то о девушке, которую раньше никто не знал, это действительно так. Но в данном случае, и ты об этом прекрасно знаешь, дело было достаточно громким, и об этом говорил весь Рим. Поэтому вряд ли ты причинишь какой-то вред мисс Мэри Сондерсон, если поговоришь о ней со мной. Но тем не менее, я уважаю твои чувства, поэтому прощай!

- Подожди минуту, Бергер, - воскликнул Кеннеди, схватив за руку своего друга. - Мне эти катакомбы просто покоя не дают, пойми, я не могу так легко от них отказаться. Может, спросишь меня о другом - ну, что-нибудь не такое странное?

- Нет, нет, ты отказался и давай кончим с этим, - сказал Бергер, беря корзину. - Ты, без сомнения, совершенно прав, что не ответил, и я, без сомнения, тоже совершенно прав, поэтому мой дорогой Кеннеди, спокойной ночи!

Англичанин наблюдал, как Бергер направляется к выходу и уже берется за ручку двери. В это мгновение он вскочил с видом человека, который ничего не может с собой поделать.

- Задержись на минуту, старина, - воскликнул он. - По-моему, ты ведешь себя на редкость глупо, но если таковы твои условия, я вынужден принять их. Терпеть не могу болтать о девушках, но если, как ты утверждаешь, об этом и так знает весь Рим, вряд ли я расскажу тебе что-то новенькое. Ну, так что же ты хочешь узнать?

Немец вернулся назад к камину и, поставив корзинку, опустился в свое кресло.

- Можно еще сигару? - попросил он. - Большое спасибо. Никогда не курю, когда работаю, но гораздо приятнее болтать, покуривая. Итак, насчет этой молодой леди, с которой у тебя было маленькое приключение. Что же с ней стало потом?

- Она дома, со своими родными.

- Неужели? В Англии?

- Да.

- А где именно - в Лондоне?

- Нет, в Твикинхэме.

- Прости мое любопытство, дорогой Кеннеди, видишь ли, я совершенно не сведущ в таких делах. Без сомнения, очень просто уговорить молодую леди отправиться с тобой на три недели или около этого, а затем отправить ее к родным в - как ты там называешь это место?

- Твикинхэм.

- Совершенно верно - в Твикинхэм. Но я так неопытен в этих делах, что даже не представляю, что тебя побудило решиться на эту затею. К примеру, если ты любил эту девушку, твоя любовь вряд ли могла исчезнуть за эти три недели. Поэтому я думаю, вряд ли ты ее вообще любил. Но тогда зачем весь этот скандал, который так навредил тебе и погубил ее?

Кеннеди угрюмо смотрел на красные отблески пламени в камине.

- Конечно, ты рассуждаешь логично, - произнес он. - Любовь - большое понятие, оно включает огромное количество различных оттенков чувства. Да, она мне нравилась. Говоришь, ты видел ее - тогда поймешь, какой очаровательной она могла быть. Но все же, оглядываясь назад, я вынужден признать, что никогда не любил ее.

- Тогда, дорогой Кеннеди, зачем ты затеял все это?

- Во многом это объясняется самой прелестью приключения.

- Да ну? Разве ты так любишь приключения?

- Жизнь без них была бы слишком однообразной. Именно ради приключения я стал ухаживать за ней. В свое время я увлекся игрой: но, клянусь, нет лучшего увлечения, чем охота за хорошенькой девушкой. Были, однако, и трудности, довольно пикантные: она была компаньонкой леди Эмили Руд, и это делало почти невозможным встретиться с ней наедине. Кроме того, существовало еще одно, самое большое препятствие, о котором я узнал довольно скоро: она была обручена.

- Mein Gott! И с кем?

- Она не называла имени.

- Думаю, никто не знает об этом. Наверное, это сделало приключение еще более соблазнительным, не так ли?

- Да, этот факт придал ему долю пикантности. А ты разве так не считаешь?

- Говорю тебе, я в этих вещах круглый невежда.

- Старина, ты должен помнить, что яблоко, украденное с дерева соседа, всегда было слаще, чем упавшее с твоего собственного. И потом, я увидел, что нравлюсь ей.

- Как, вот так, сразу?

- Ну, конечно, нет. Понадобилось около трех месяцев, чтобы сделать подкопы и расставить ловушки. Но наконец я ее победил. Она поняла, что мой разъезд с женой, оформленный юридически, делал для меня невозможным новую женитьбу, но все равно она сама пришла, и мы прекрасно проводили время, пока все это не кончилось.

- А как же тот, другой?

Кеннеди пожал плечами.

- Я думаю, выживает сильнейший, - сказал он. - Если бы он был лучше, она бы его не бросила. Ладно, давай кончим об этом, с меня хватит.

- Еще один маленький вопрос. Как же ты избавился от нее через три недели?

- Ну, видишь ли, мы оба слегка поостыли. Она наотрез отказалась возвращаться в Рим и встречаться со своими знакомыми. Ну, а я, конечно, не мог жить без Рима, я рвался назад к своей работе. Это была одна веская причина для разрыва. Потом ее старик-отец приехал в наш отель в Лондоне и устроил там сцену. Все это стало так неприятно, что я действительно был рад выпутаться из этого, хотя вначале ужасно скучал без нее. Ну, я надеюсь, ты никому не расскажешь о том, что услышал.

- Мой дорогой Кеннеди, я и не мечтаю повторить твой рассказ. Но то, что ты говорил, мне крайне интересно, потому что дает возможность узнать твой взгляд на жизнь, а он в корне отличается от моего: ведь я так плохо знаю людей. А теперь ты хочешь услышать о моих катакомбах. Наверное, нет смысла их описывать - все равно по описанию ты их не найдешь. Единственное, что остается, привести тебя туда.

- Это было бы замечательно!

- Когда ты хочешь отправиться?

- Чем скорее, тем лучше. Я просто сгораю от нетерпения.

- Ну, что ж, сегодня прекрасная ночь, хотя немного свежо. Положим, мы выйдем через час. Но нужно соблюдать осторожность и держать все в глубокой тайне. Если нас увидят вдвоем, сразу заподозрят неладное.

- Да, будем осторожны, - согласился Кеннеди. - А далеко это?

- Несколько миль.

- А мы доберемся туда пешком?

- Ну, конечно, без особого труда.

- Тогда давай отправимся поскорее. Но у извозчика могут возникнуть подозрения, если он высадит нас поздней ночью в каком-нибудь глухом местечке.

- Совершенно верно. Я думаю, лучше всего встретиться в полночь у шлагбаума на дороге, что ведет к Апиа. А сейчас я должен отправиться домой, чтобы захватить спички, свечи и все необходимое.

- Отлично, Бергер! Очень мило с твоей стороны, что ты посвятил меня в свою тайну. Обещаю не писать ни строчки, пока ты не напечатаешь свой доклад. Ну, до встречи! Жду тебя у шлагбаума в полночь.

Часы на всех городских башнях били полночь, и в холодном ясном воздухе стоял перезвон колоколов. Бергер, закутанный в итальянский плащ, с фонарем в руке, быстро направился к месту встречи. Кеннеди вышел из темноты и приветствовал его.

- Ты так же нетерпелив в работе, как и в любви, - смеясь, заметил немец.

- Да, я уже полчаса тебя дожидаюсь.

- Надеюсь, ты не оставил за собой никаких следов?

- Ну, я не такой дурак! Но, Боже, я продрог до костей. Пошли скорее, Бергер, согреемся на ходу.

Их шаги гулко звучали по булыжной мостовой печальной дороги - всего, что осталось от самого знаменитого в мире торгового пути. Навстречу им попалось только двое крестьян, везущих в Рим товар на рынок. Молодые люди шли мерным шагом. Из темноты по обе стороны дороги неясно вырисовывались огромные надгробия. Наконец, они достигли катакомб св. Каликстуса и увидели, прямо перед собой на фоне восходящей луны великолепный круглый бастион Сесилиа Метелла. Здесь Бергер остановился, сделав знак рукой.

- У тебя ноги длиннее, и ты больше привык ходить, - сказал он, смеясь. Кажется, тут недалеко есть место, где нужно свернуть. Да, вот оно, за углом траттории. Знаешь, дорожка очень узкая, может я пойду вперед, а ты - за мной?

Он уже зажег свой фонарь, и при тусклом свете они пошли по узкой извилистой тропке - такие тропинки вьются через болота Кампаньи. Освещенный луной, великий акведук Древнего Рима лежал на земле, как чудовищная гусеница. Их путь проходил под одной из высоких арок, мимо огромного круга, выложенного кирпичом, раскрошившимся от времени - здесь когда-то была арена. Наконец Бергер остановился возле одинокого деревянного сарая.

- Надеюсь, твои катакомбы не внутри этой развалины? - воскликнул Кеннеди.

- Здесь вход в катакомбы. Для нас это надежное укрытие - никому и в голову не придет искать в таком месте.

- А хозяин знает об их существовании?

- Нет, конечно. Он как-то нашел здесь пару вещиц, по которым я и определил, что его дом построен у самого входа в катакомбы. Поэтому я нанял у него сарай, и сам начал раскопки. Теперь входи и закрой за собой дверь.

Это было длинное пустое здание. Вдоль одной стены тянулись кормушки для коров. Бергер поставил фонарь на землю и обмотал его плащом так, чтобы свет падал только в одну сторону.

- В таком заброшенном месте свет может привлечь внимание, - объяснил он, Помоги-ка сдвинуть доски.

Двое ученых сняли одну за другой несколько досок и аккуратно сложили их у стены. Внизу было квадратное отверстие и лестница; ее старые каменные ступени вели вниз, в недра земли.

- Осторожно! - закричал Бергер, когда Кеннеди, горя от нетерпения, заторопился вниз по ступенькам. - Это похоже на кроличий садок: если собьешься с пути, есть только один шанс из ста, что когда-нибудь выйдешь отсюда. Подожди, я принесу фонарь.

- Как же ты находишь дорогу, если это так трудно?

- Сначала я углублялся очень недалеко и постепенно научился запоминать дорогу. Тут есть система, но человек, потерявшийся в темноте, не сумеет ее понять. Даже сейчас, если захожу далеко, я всегда растягиваю за собой моток веревки. Ты сам увидишь, какая трудная дорога: прежде чем ты пройдешь сотню ярдов, каждый из этих проходов разветвляется и опять делится десятки раз.

Они уже спустились футов на двадцать и теперь стояли в квадратном помещении, вырубленном из известкового туфа. Фонарь отбрасывал колеблющийся свет - снизу яркий, вверху тусклый - и освещал потрескавшиеся темные стены. В разные стороны радиусами расходились черные отверстия проходов.

- Держись-ка поближе ко мне, дружище, - посоветовал Бергер. - И не отвлекайся по дороге, потому что на этом месте, куда я тебя приведу, есть все, что ты захочешь увидеть, и даже более того. Мы сэкономим время, если пойдем прямо туда.

Он направился вниз по одному из коридоров, и англичанин заспешил за ним, не отставая ни на метр. Время от времени проход разветвлялся, но Бергер, очевидно, следовал каким-то только ему известным знакам: он ни разу не остановился, ни разу не заколебался. Повсюду вдоль стен, напоминая переполненные каюты эмигрантского корабля, покоились усопшие христиане Древнего Рима. Желтый свет, мигая, освещал ссохшиеся черты мумий, мерцал на круглых черепах и длинных белых костях, скрещенных на лишенной плоти груди. Перед задумчивыми глазами Кеннеди мелькали какие-то надписи, погребальные сосуды, картины, ризы, ритуальная посуда - все лежало так, как их положили сюда благочестивые руки много лет назад. Даже при беглом взгляде Кеннеди было ясно, что это самые старые и богатые катакомбы. Они содержали несметное число захоронений древних римлян. Такое количество даже ему, известному ученому, никогда не доводилось видеть в одном месте.

- Слушай, а что будет, если фонарь погаснет? - вдруг спросил он, когда они быстро продвигались вперед.

- Ничего, у меня есть запасная свеча, а в кармане коробок спичек. Кстати, Кеннеди, у тебя есть спички?

- Нет, дай мне, пожалуй, несколько штук.

- Не беспокойся, мы не разойдемся: это исключено.

- А далеко еще идти? Мне кажется, мы прошли по крайней мере четверть мили.

- Я думаю, побольше. Да, здесь действительно несметное число захоронений я, по крайней мере, конца им не обнаружил. Осторожно, сейчас будет трудное место, придется воспользоваться веревкой.

Он прикрепил конец бечевки к выступающему камню, а моток положил в нагрудный карман куртки, постепенно распуская его. Кеннеди убедился, что эта предосторожность была не лишней: проходы становились все более запутанными и извилистыми. Появилась целая сеть пересекающихся коридоров. Все они обрывались в большом круглом зале с квадратным пьедесталом из туфа, покрытым на одном конце мраморной плитой.

- Боже мой! - закричал в восторге Кеннеди, когда Бергер прикрепил фонарь над мраморной плитой. Да ведь это христианский алтарь - возможно, самый древний на Земле! Вот, на углу выбит маленький крест. Без сомнения, этот круглый зал использовался как церковь.

- Совершенно верно, - согласился Бергер. - Будь у меня больше времени, я бы показал тебе все захоронения в этих нишах. Здесь покоятся самые первые священники и епископы, в митрах и в полном церковном облачении. Подойди-ка сюда и убедись сам!

Кеннеди подошел поближе и уставился на страшный череп, лежавший рядом с истлевшей митрой.

- Да, это на редкость интересно, - произнес он, и его голос загремел под сводчатым склепом. - Действительно, такого мне не доводилось встречать. Посвети-ка сюда, Бергер, мне хочется рассмотреть их получше.

Но немец уже отошел в сторону и теперь стоял на другой стороне зала, посередине желтого светового круга.

- Знаешь, сколько ложных поворотов тянется между этим залом и ступеньками, ведущими наверх? - спросил он. - Около двухсот. Без сомнения, это один из способов защиты, который применяли христиане. Один шанс из двух тысяч, что человек выберется отсюда, если даже у него есть фонарь. А найти выход в темноте, конечно, гораздо труднее.

- Ну, конечно, разумеется!

- А темнота, друг мой, это страшная штука. Я как-то поставил эксперимент. Давай-ка испытаем еще разок! - Он прикрутил фитиль фонаря, и спустя мгновение Кеннеди показалось, что невидимая рука крепко зажала ему глаза. Никогда раньше он не представлял, что такое настоящая тьма. Казалось, она давит на человека, душит его. Она была почти осязаемой и мешала телу продвигаться вперед. Он протянул руку, пытаясь оттолкнуть ее от себя.

- Ладно, хватит, Бергер, - попросил он. - Давай снова зажжем свет!

Но его приятель только засмеялся в ответ. Казалось, что в этом круглом зале смех раздается сразу со всех сторон.

- Похоже, тебе немного не по себе, дружище Кеннеди, - произнес Бергер.

- Ладно, старина, зажигай свечку! - нетерпеливо закричал Кеннеди.

- Очень странно, но я никак не могу различить по звуку, где ты стоишь. А ты можешь сказать, где я сейчас?

- Нет, кажется, что голос идет со всех сторон.

- Да, если бы не веревка, я бы даже не представлял, куда идти.

- Ну, конечно, конечно! Слушай, зажигай свет, старина, и покончим с этой глупостью.

- А ты знаешь, Кеннеди, я, кажется, понял: больше всего на свете ты любишь две вещи. Первое - приключения, а второе - препятствия. Пожалуй, это неплохое приключение - искать выход из катакомб? А препятствием послужат темнота и две тысячи ложных поворотов, которые слегка затруднят поиски выхода. Но ты можешь не спешить, у тебя масса времени. А когда ты будешь время от времени отдыхать, подумай-ка о мисс Мэри Сондерсон, и хорошо ли ты поступил с ней.

- Дьявол, что ты имеешь в виду? - закричал Кеннеди. Он перебегал с места на место в кромешной тьме, двигаясь небольшими кругами и растопырив руки.

- Прощай, - произнес издевающийся голос. Он доносился все с того же расстояния. - Я действительно считаю, Кеннеди - даже после твоего рассказа, что ты плохо обошелся с этой девушкой. Правда, в этой истории была маленькая деталь, которую ты, возможно, не знал. А я могу ее дополнить. Мисс Сондерсон была обручена с бедным дуралеем-ученым, которого звали Джулиус Бергер.

Раздался шорох и глухой звук шагов по каменным плитам. После этого на старую христианскую церковь упала тишина - тупая, тяжелая тишина, которая окружила Кеннеди и сомкнулась над ним: так вода поглощает тонущего человека.

* * *

Два месяца спустя во многих европейских газетах была перепечатана следующая заметка.

"Одним из самых знаменитых событий за последние годы является открытие новых римских катакомб, которые расположены на некотором расстоянии к востоку от хорошо известных захоронений св. Каликстуса. Открытие этого места погребений чрезвычайно важно, так как содержит большое количество останков ранних христиан. Оно стало возможным благодаря энергии и проницательности д-ра Джулиуса Бергера. Этот молодой немецкий исследователь стремительно занимает ведущее место среди авторитетных ученых, изучающих историю Древнего Рима. Но, хотя д-р Бергер первым опубликовал доклад о своем открытии, выяснилось, что в поисках катакомб его опередил другой исследователь, но гораздо менее удачливый. Как известно, несколько месяцев назад известный английский ученый Кеннеди внезапно исчез из своей квартиры, расположенной на виа Корсо. Предполагалось, что он был вынужден покинуть Рим в связи с недавним нашумевшим скандалом. Но теперь выяснилось, что в действительности он пал жертвой своей горячей любви к археологии, где занимал выдающееся место среди ученых. Его тело было найдено в самом центре новых катакомб. Судя по плачевному состоянию его ног и обуви, несчастный скитался много дней по извилистым коридорам, которые делают эти подземные захоронения такими опасными для исследователей. Как было обнаружено, покойный джентльмен с непонятной опрометчивостью отправился в подземный лабиринт, не взяв с собой ни свеч, ни спичек. Поэтому его печальная судьба была естественным следствием собственного безрассудства. Следует добавить, что д-р Джулиус Бергер был близким другом покойного, и это придает событиям еще более печальный характер. Радость д-ра Бергера по поводу выдающегося открытия, которое ему посчастливилось сделать, была в значительной степени омрачена тем несчастьем, которое произошло с его коллегой и товарищем".

Конан-Дойль Артур

Б 24

Артур Конан-Дойль

Б. 24

Перевод В. Ашкенази

Я рассказал эту историю, когда меня арестовали, но никто меня не слушал. Потом снова рассказывал ее на суде - все, как было, не прибавил ни единого слова. Я изложил все до точности, да поможет мне бог, - все, что леди Маннеринг говорила и делала, и все, что я говорил и делал, словом, так, как оно было. И чего я добился? "Арестованный сделал бессвязное, несерьезное заявление, неправдоподобное по деталям и совершенно не подкрепленное доказательствами". Вот что написала одна лондонская газета, а остальные и вовсе не упомянули о моем выступлении, будто я и не защищался. И все-таки я своими глазами видел, как убили лорда Маннеринга, и виновен я в этом ничуть не больше, чем любой из присяжных, которые меня судили.

Ваше дело, сэр, - получать прошения от заключенных. Все зависит от вас. Я прошу об одном: чтобы вы прочли это, просто прочли, а потом навели справки, кто такая эта "леди" Маннеринг, если она еще сохраняет то имя, которое у нее было три года назад, когда я на свою беду и погибель встретил ее. Пригласите частного сыщика или хорошего стряпчего, и вы скоро узнаете достаточно и поймете, что правду-то сказал я. Подумайте только, как вы прославитесь, если все газеты напишут, что лишь благодаря вашей настойчивости и уму удалось предотвратить ужасную судебную ошибку! Это и будет вашей наградой. Но если вы этого не сделаете, то чтоб вам больше не заснуть в своей постели! И пусть вас каждую ночь преследует мысль о человеке, который гниет в тюрьме из-за того, что вы на выполнили своей обязанности, а ведь вам платят жалованье, чтобы вы ее выполняли! Но вы это сделаете, сэр, я знаю. Просто наведите одну-две справки - и скоро поймете, в чем загвоздка. И запомните: единственный человек, которому преступление было выгодно, это она сама, потому что была она несчастная жена, а теперь стала молодой вдовой. Вот уже один конец веревочки у вас в руках, и вам надо только идти по ней дальше и смотреть, куда она ведет.

Имейте в виду, сэр, насчет кражи со взломом - тут я ничего не говорю, если я что заслужил, так я не хнычу, пока что получил я лишь то, чего заслуживал. Верно, кража со взломом была, и эти три года - расплата за нее. На суде всплыло, что я был замешан в Мертонкросском деле и отсидел за него год, и на мой рассказ из-за этого не очень обратили внимание. Если человек уже попадался, его никогда не судят по справедливости. Что до кражи со взломом, тут признаюсь: виновен, но когда тебя обвиняют в убийстве и сажают пожизненно, а любой судья, кроме сэра Джеймса, отправил бы меня на виселицу, - тут уж я вам заявляю, что я никого не убивал и никакой моей вины нет. А теперь я расскажу без утайки все, что случилось в ту ночь тринадцатого сентября тысяча восемьсот девяносто четвертого года, и пусть десница господня поразит меня, если я солгу или хоть малость отступлю от правды.

Летом я был в Бристоле - искал работу, а потом узнал, что могу найти что-нибудь в Портсмуте, ведь я был хорошим механиком; и вот я побрел пешком через юг Англии, подрабатывая по дороге чем придется. Я всячески старался избегать неприятностей, потому что уже отсидел год в Эксетерской тюрьме и был сыт по горло гостеприимством королевы Виктории. Но чертовски трудно найти работу, если на твоем имени пятно, и я еле-еле перебивался. Десять дней я за гроши рубил дрова и дробил камни и, наконец, очутился возле Солсбери; в кармане у меня было всего-навсего два шиллинга, а моим башмакам и терпению пришел конец. На дороге между Блэндфордом и Солсбери есть трактир под названием "Бодрый дух", и там на ночь я снял койку. Я сидел перед закрытием один в пивном зале, и тут хозяин трактира - фамилия его была Аллен - подсел ко мне и начал болтать о своих соседях. Человек этот любил поговорить и любил, чтобы его слушали; вот я и сидел, курил, попивал эль, который он мне поднес, и не слишком интересовался, что он там рассказывает, пока он как на грех не заговорил о богатствах Маннеринг-холла.

- Это вот тот большой дом по правую сторону, как подходишь к деревне? - спросил я. - Тот, что стоит в парке?

- Он самый, - ответил хозяин (я передаю весь наш разговор, чтобы вы знали, что я говорю вам правду и ничего не утаиваю). - Длинный белый дом с колоннами, - продолжал он. - Сбоку от Блэндфордской дороги.

А я как раз поглядел на этот дом, когда проходил мимо, и мне пришло в голову, - думать-то ведь не запрещается, - что в него легко забраться: уж больно много там больших окон и стеклянных дверей. Я выбросил это из головы, а вот теперь хозяин трактира навел меня на такие мысли своими рассказами о богатствах, которые находятся в доме. Я молчал и слушал, а он, на мою беду, все снова и снова заводил речь о том же.

- Лорд Маннеринг и в молодости был скуп, так что можете себе представить, каков он сейчас, - сказал трактирщик. - И все же кое-какой толк ему от этих денег был!

- Что толк в деньгах, если человек их не тратит?

- Он купил себе на них жену - первейшую красавицу в Англии - вот какой толк; она-то, небось, думала, что сможет их тратить, да не вышло.

- А кем она была раньше?

- Да никем не была, пока старый лорд не сделал ее своей леди, сказал он. - Она сама из Лондона; говорили, что она играла на сцене, но точно никто не знает. Старый лорд год был в отъезде и вернулся с молодой женой; с тех пор она тут и живет. Стивене, дворецкий, мне как-то говорил, что весь дом прямо ожил, когда она приехала; но от скаредности и грубости мужа, да еще от одиночества - он гостей терпеть не может, - и от ядовитого его языка, а язык у него, как осиное жало, вся живость ее исчезла, она стала такая бледная, молчаливая, угрюмая, только бродит по проселкам. Говорят, будто она другого любила и изменила своему милому потому, что польстилась на богатства старого лорда, и теперь она вся исстрадалась - одно потеряла, а другого не нашла: если поглядеть, сколько у нее бывает в руках денег, так, пожалуй, во всем приходе беднее ее женщины нет.

Сами понимаете, сэр, мне было не очень интересно слушать о раздорах между лордом и леди. Какое мне дело, что она не выносит звука его голоса, а он ее всячески оскорбляет, надеется переломить ее характер и разговаривает с ней так, как никогда не посмел бы разговаривать со своей прислугой! Трактирщик рассказал мне обо всем этом и о многом другом в том же роде, но я все пропускал мимо ушей, потому что меня это не касалось. А вот что за богатства у лорда Маннеринга - это меня очень интересовало; документы на недвижимость и биржевые сертификаты - всего лишь бумага, и для того, кто их берет, они не столько выгодны, сколько опасны. Зато золото и драгоценные камни стоят того, чтобы рискнуть. И тогда, словно угадав мои тайные мысли, хозяин рассказал мне об огромной коллекции золотых медалей лорда Маннеринга, ценнейшей в мире, и о том, что если их сложить в мешок, то самый сильный человек в приходе его не поднимет. Тут хозяина позвала жена, и мы разошлись по своим кроватям.

Я не оправдываюсь, но умоляю вас, сэр, припомните все факты и спросите себя, может ли человек устоять перед таким искушением. Осмелюсь сказать, тут не многие бы устояли. Я лежал в ту ночь на койке в полном отчаянии, без надежды, без работы, с последним шиллингом в кармане. Я старался быть честным, а честные люди отворачивались от меня. Когда я воровал, они глумились надо мной и все же толкали меня на новое воровство. Меня несло по течению, и я не мог выбраться на берег. А тут была такая возможность: огромный дом с большими окнами и золотые медали, которые легко расплавить. Это все равно, что положить хлеб перед умирающим от голода человеком и думать, что он не станет его есть. Я некоторое время пытался бороться с соблазном, но напрасно. Наконец я сел на кровати и поклялся, что этой ночью я либо стану богатым человеком, либо снова попаду в кандалы. Потом я оделся, положил на стол шиллинг, потому что хозяин обошелся со мной хорошо и я не хотел его обманывать, и вылез через окно в сад возле трактира.

Этот сад был окружен высокой стеной, и мне пришлось попыхтеть, прежде чем я перелез через нес, но дальше все шло как по маслу. На дороге я не встретил ни души, и железные ворота в парк были открыты. В домике привратника не было заметно никакого движения. Светила луна, и я видел огромный дом, тускло белевший под сводами деревьев. Я прошел с четверть мили по подъездной аллее и оказался на широкой, посыпанной гравием площадке перед парадной дверью. Я стал в тени и принялся рассматривать длинное здание, в окнах которого отражалась полная луна, серебрившая высокий каменный фасад. Я стоял некоторое время не двигаясь и раздумывал о том, где здесь легче всего проникнуть внутрь. Угловое окно сбоку просматривалось меньше всего и было закрыто тяжелой занавесью из плюща. Очевидно, надо было попытать счастья там. Я пробрался под деревьями к задней стене и медленно пошел в черной тени дома. Собака гавкнула и зазвенела цепью; я подождал, пока она успокоилась, а потом снова стал красться и наконец добрался до облюбованного мною окна.

Удивительно, как люди беззаботны в деревне, вдалеке от больших городов, - мысль о ворах никогда не приходит им в голову. А если бедный человек без всякого злого умысла берется за ручку двери и дверь распахивается перед ним, - какое это для него искушение! Тут оказалось, не совсем так, но все же окно было просто закрыто на обыкновенный крючок, который я откинул лезвием ножа. Я рывком приподнял раму, просунул нож в щель между ставнями и раздвинул их. Это были двустворчатые ставни; я толкнул их и влез в комнату.

- Добрый вечер, сэр! Прошу пожаловать! - сказал чей-то голос.

В жизни мне приходилось пугаться, но никакой испуг не идет в сравнение с тем, что я пережил. Передо мной стояла женщина с огарком восковой свечи в руке. Она была высокая, стройная и тонкая, с красивым бледным лицом, словно высеченным из белого мрамора, а волосы и глаза у нее были черные, как ночь. На ней было что-то вроде длинного белого халата, и этой одеждой и лицом она походила на ангела, сошедшего с небес. Колени мои задрожали, и я схватился за ставень, чтобы не упасть. Я бы повернулся и убежал, да совсем обессилел и мог только стоять и смотреть на нее.

Она быстро привела меня в чувство.

- Не пугайтесь! - сказала она. (Странно было вору слышать такие слова от хозяйки дома, который он собирался ограбить.) -Я увидела вас из окна моей спальни, когда вы прятались под теми деревьями, спустилась вниз и услышала ваши шаги у окна. Я бы открыла его вам, если бы вы подождали, но вы сами с ним справились, как раз когда я вошла.

Я все еще держал в руке длинный складной нож, которым открывал ставни. За неделю, что я бродил по дорогам, я оброс и весь пропитался пылью. Короче говоря, не многие захотели бы встретиться со мной в час ночи; но эта женщина смотрела на меня так приветливо, словно я был ее любовником, пришедшим на свидание. Она взяла меня за рукав и потянула в комнату.

- В чем дело, мэм? Не пытайтесь меня одурачить! - сказал я самым грубым тоном, а я умею говорить грубо, когда захочу. - Если вы решили подшутить надо мной, так вам же будет хуже, - добавил я, показывая ей нож.

- Я и не думаю шутить с вами, - сказала она. - Наоборот, я ваш друг и хочу вам помочь.

- Простите, мэм, но трудно в это поверить, - сказал я. - Почему вы хотите мне помочь?

- У меня есть на это свои причины, - сказала она, и черные глаза ее сверкнули на белом лице. - Потому что я ненавижу его, ненавижу, ненавижу! Теперь понимаете?

Я вспомнил, что говорил хозяин трактира, и все понял. Я взглянул в лицо ее светлости, и мне стало ясно, что я могу ей довериться. Она хотела отомстить мужу. Хотела ударить его по самому больному месту - по карману. Она его так ненавидела, что согласилась даже унизиться и открыть свою тайну такому человеку, как я, лишь бы добиться своей цели. Было время, я тоже кое-кого ненавидел, но я и не знал, что такое ненависть, пока не увидел лица этой женщины при свете свечи.

- Теперь вы мне верите? - спросила она, снова прикасаясь к моему рукаву.

- Да, ваша светлость.

- Значит, вы знаете, кто я?

- Могу догадаться.

- Наверное, все графство говорит об обидах, которые я терплю. Но разве это его интересует? Во всем мире его интересует только одно, и вы сможете забрать это сегодня ночью У вас есть мешок?

- Нет, ваша светлость.

- Закройте ставни. Тогда никто не увидит огня. Вы в полной безопасности. Слуги спят в другом крыле. Я покажу вам, где находятся наиболее ценные вещи. Вы не сможете унести их все, поэтому надо выбрать самые лучшие.

Комната, в которой я очутился, была длинная и низкая, со множеством ковров и звериных шкур, разбросанных по натертому паркетному полу. Повсюду стояли маленькие ящички, стены были украшены копьями, мечами, веслами и другими предметами, какие обычно встречаются в музеяк. Тут были и какие-то странные одежды из диких стран, и леди вытащила из-под них большой кожаный мешок.

- Этот спальный мешок подойдет, - сказала она. - Теперь идите за мной, и я покажу вам, где лежат медали.

Подумать только, эта высокая бледная женщина - хозяйка дома, и она помогает мне грабить свое собственное жилище. Нет, это похоже было на сон. Я чуть не расхохотался, но в ее бледном лице было что-то такое, что мне сразу стало не до смеха, я даже похолодел. Она проскользнула мимо меня, как привидение, с зеленой свечой в руке, я шел за ней с мешком, и вот мы остановились у двери в конце музея. Дверь была заперта, но ключ торчал в замке, и леди впустила меня.

За дверью была маленькая комната, вся увешанная занавесями с рисунками. На них была изображена охота на оленя, и при дрожащем свете свечи, ей-богу, казалось, что собаки и лошади несутся по стенам. Еще в комнате стояли ящики из орехового дерева с бронзовыми украшениями. Ящики были застеклены, и под стеклом я увидел ряды золотых медалей, некоторые большие, как тарелки, и в полдюйма толщиной; все они лежали на красном бархате и поблескивали в темноте. У меня зачесались руки, и я подсунул нож под крышку одного ящика, чтобы взломать замок.

- Погодите, - сказала леди, беря меня за руку. - Можно найти кое-что и получше.

- Уж куда лучше, мэм! -сказал я. - Премного благодарен вашей светлости за помощь.

- Можно найти и получше, - повторила она. - Я думаю, золотые соверены устроят вас больше, чем эти вещи?

- Еще бы! -сказал я. - Это было бы самое лучшее.

- Ну так вот, - сказала она. - Он спит прямо над нашей головой. Всего несколько ступенек вверх И у него под кроватью стоит оловянный сундук с деньгами, там их столько, что этот мешок будет полон.

- Да как же я возьму? Он проснется!

- Ну и что? - Она пристально посмотрела на меня. - Вы бы не допустили, чтобы он позвал на помощь.

- Нет, нет, мэм, я ничего такого не стану делать.

- Как хотите, - сказала она. - С виду вы показались мне смелым человеком, но, должно быть, я ошиблась Если вы боитесь какого-то старика, тогда, конечно, вам нечего рассчитывать на золото, которое лежит у него под кроватью. Разумеется, это ваше дело, но, по-моему, лучше вам заняться чем-нибудь другим.

- Я не возьму на душу убийства.

- Вы могли бы справиться с ним, не причиняя ему вреда. Я ни слова не говорила об убийстве. Деньги лежат под его кроватью. Но если вы трус, тогда вам незачем и пытаться

Она так меня раззадорила - и издевкой своей и этими деньгами, которые она словно держала у меня перед глазами, - что я, наверное, сдался бы и пошел наверх попытать счастья, если бы не ее глаза, - она так хитро и злобно поглядывала на меня, следила, какая борьба идет во мне. Тут я сообразил, что она хочет сделать меня орудием своей мести и мне останется только либо прикончить старика, либо попасть ему в руки. Она вдруг поняла, что выдала себя, и сразу же улыбнулась приветливой, дружелюбной улыбкой, но было поздно: я уже получил предупреждение

- Я не пойду наверх, - сказал я. - Все, что мне нужно, есть и здесь.

Она с презрением посмотрела на меня: никто не мог бы сделать это откровеннее

- Очень хорошо. Можете взять эти медали. Я бы только просила вас начать с этого конца. Я думаю, вам все равно, ведь, когда вы их расплавите, они будут цениться только по весу, но вот эти - самые редкие, и потому он больше дорожит ими. Нет надобности ломать замок. Нажмите эту медную шишечку, - там есть потайная пружина. Так! Возьмите сначала эту маленькую - он бережет ее, как зеницу ока.

Она открыла ящик, и все эти прекрасные вещи очутились прямо передо мной, я уже протянул было руку к той медали, на которую она мне показала, но вдруг ее лицо изменилось, и она предостерегающе подняла палец.

- Тс-с! - прошептала она. - Что это?

В тишине дома мы услышали слабый тягучий звук, зэтем чьи-то шаркающие шаги. Она мгновенно закрыла и заперла ящик.

- Это муж! -шепнула она. - Ничего. Не тревожьтесь. Я все устрою. Сюда! Быстро, встаньте за гобелен!

Она толкнула меня за разрисованный занавес на стене, и я спрятался там, все еще держа в руке пустой мешок. Сама же она взяла свечку и поспешила в комнату, из которой мы пришли. С того места, где я стоял, мне было видно ее через открытую дверь.

- Это вы, Роберт? -крикнула она.

Пламя свечи осветило дверь музея; шарканье слышалось все ближе и ближе. Потом я увидел в дверях огромное, тяжелое лицо, все в морщинах и складках, с большим крючковатым носом, на носу очки в золотой оправе. Старику приходилось откидывать голову назад, чтобы смотреть через очки, и тогда нос его задирался вверх и торчал, будто клюв диковинной совы. Человек он был крупный, очень высокий и плотный, так что его фигура в широком халате заслоняла собой весь дверной проем. На голове у него была копна седых вьющихся волос, но усы и бороду он брил. Под длинным, властным носом прятался тонкий, маленький аккуратный ротик. Он стоял, держа перед собой свечу, и смотрел на жену со странным, злобным блеском в глазах. Достаточно мне было увидеть их вместе, как я сразу понял, что он любит ее не больше, чем она его.

- В чем дело? - спросил он. - Что это за новый каприз? С какой стати вы бродите по дому? И почему не ложитесь?

- Мне не спится, - ответила она томным, усталым голосом. Если она когда-то была актрисой, то не позабыла свою профессию.

- Могу ли я дать один совет? - сказал он все тем же издевательским тоном. - Чистая совесть-превосходное снотворное.

- Этого не может быть, - ответила она, - ведь вы-то спите прекрасно.

- Я только одного стыжусь в своей жизни, - сказал он; от гнева волосы у него встали дыбом, и он стал похож на старого какаду. - И вы прекрасно знаете, чего именно. За эту свою ошибку я и несу теперь наказание.

- Не только вы, но и я тоже, учтите!

- Ну, вам-то о чем жалеть! Это я унизился, а вы возвысились.

- Возвысилась?

- Да, возвысились. Я полагаю, вы не станете отрицать, что сменить мюзик-холл на Маннеринг-холл - это все-таки повышение. Какой я был глупец, что вытащил вас из вашей подлинной стихии!

- Если вы так считаете, почему же вы не хотите развестись?

- Потому что скрытое несчастье лучше публичного позора. Потому что легче страдать от ошибки, чем признать ее. И еще потому, что мне нравится держать вас в поле зрения и знать, что вы не можете вернуться к нему...

- Вы негодяй! Трусливый негодяй!

- Да, да, миледи. Я знаю ваше тайное желание, но оно никогда не сбудется, пока я жив, а если это произойдет после моей смерти, то уж я позабочусь, чтобы вы ушли к нему нищей. Вы с вашим дорогим Эдвардом никогда не будете иметь удовольствия расточать мои деньги, имейте это в виду, миледи. Почему ставни и окно открыты?

- Ночь очень душная.

- Это небезопасно. Откуда вы знаете, что там снаружи не стоит какой-нибудь бродяга? Вы отдаете себе отчет, что моя коллекция медалей самая ценная в мире? Вы и дверь оставили открытой Приходи кто угодно и обчищай все ящики!

- Но я же была здесь

- Я знаю. Я слышал, как вы ходили по медальной комнате, поэтому я и спустился. Что вы тут делали?

- Смотрела на медали. Что я могла еще делать?

- Такая любознательность - это что-то новое.

Он подозрительно взглянул на нее и двинулся к внутренней комнате; она пошла вместе с ним.

В эту самую минуту я увидел одну вещь и страшно испугался. Я оставил свой складной нож открытым на крышке одного из ящиков, и он лежал там на самом виду. Она заметила это раньше его и с женской хитростью протянула руку со свечой так, чтобы пламя оказалось перед глазами лорда Маннеринга и заслонило от него нож. Потом она накрыла нож левой рукой и прижала к халату - так, чтобы муж не видел. Он же осматривал ящик за ящиком - в какую-то минуту я мог бы даже схватить его за длинный нос, но медалей как будто никто не трогал, и он, все еще ворча и огрызаясь, зашаркал вон из комнаты.

Теперь я буду больше говорить о том, что я слышал, а не о том, что видел, но клянусь, это так же верно, как то, что придет день, когда я предстану перед создателем.

Когда они перешли в другую комнату, он поставил свечу на угол одного из столиков и сел, но так, что я его не видел. А она, должно быть, встала позади него, потому что пламя ее свечи отбрасывало на пол перед ним длинную бугристую тень. Он заговорил об этом человеке, которого называл Эдвардом, и каждое его слово жгло, как кислота. Говорил он негромко, и я не все слышал, но из услышанного можно было понять, что ей легче было бы вынести удары хлыстом. Сперва она раздраженно отвечала ему, потом умолкла, а он все говорил и говорил своим холодным, насмешливым голосом, издевался, оскорблял и мучил ее, так что я даже стал удивляться, как у нее хватает терпения стоять там столько времени молча и слушать все это. Вдруг он резко выкрикнул:

- Не стойте у меня за спиной! Отпустите мой воротник! Что? Вы осмелитесь поднять на меня руку?

Раздался какой-то звук вроде удара, глухой шум падения, и я услышал, как он воскликнул:

- Боже мой, это же кровь!

Он зашаркал ногами, словно хотел подняться, потом еще удар, он закричал: "Ах, чертовка!" - и все затихло, только слышно было, как что-то капало на пол.

Тогда я выскочил из-за занавеса и, дрожа от ужаса, побежал в соседнюю комнату. Старик сполз с кресла, халат у него задрался на спину, собрался складками и стал похож на огромный горб. Голова свалилась набок, очки в золотой оправе все еще торчали у него на носу, а маленький рот раскрылся, как у дохлой рыбы. Я не видел, откуда идет кровь, но еще было слышно, как она барабанит по полу. Леди стояла за ним со свечой, которая освещала ее лицо. Губы у нее были сжаты, глаза сверкали, на щеках горели пятна румянца. Теперь она стала настоящей красавицей - красивее женщины я в жизни не видывал.

- Вы добились своего! -сказал я.

- Да, - ответила она ровным голосом, - я этого добилась.

- Что же вы теперь будете делать? - спросил я. - Вас притянут за убийство как пить дать.

- Обо мне не беспокойтесь. Мне незачем жить, и все это не имеет значения. Помогите посадить его прямо. Очень страшно смотреть на него, когда он в такой позе!

Я выполнил ее просьбу, хотя весь похолодел, когда до него дотронулся. Кровь попала мне на руку, и меня затошнило.

- Теперь, - сказала она, - пусть эти медали лучше достанутся вам, чем кому-нибудь другому. Берите их и идите.

- Не нужны они мне. Я хочу только уйти отсюда. Я в такие дела никогда еще не впутывался.

- Глупости! - сказала она. - Вы пришли за медалями, и они ваши. Почему же вам их не взять? Никто вам не мешает.

Я все еще держал мешок в руке. Она открыла ящик, и мы с ней побросали в мешок штук сто медалей. Они все были из одного ящика, но выбора у меня не было: не мог я там дольше находиться. Я кинулся к окну, потому что самый воздух этого дома казался мне отравленным после всего, что я видел и слышал. Я оглянулся; она стояла там, высокая и красивая, со свечой в руке - совсем такая же, как в ту минуту, когда я впервые ее увидел. Она помахала мне рукой на прощание, я махнул ей в ответ и спрыгнул на гравиевую дорожку.

Слава богу, я могу, положа руку на сердце, сказать, что никогда никого не убивал, но могло быть и по-иному, если бы я сумел прочесть мысли этой женщины. В комнате оказалось бы два трупа вместо одного, если бы я мог понять, что скрывается за ее прощальной улыбкой. Но я думал только о гом, как бы унести ноги, и мне в голову не приходило, что она затягивает петлю на моей шее. Я стал пробираться в тени дома тем же путем, каким пришел, но не успел я отойти на пять шагов от окна, как услышал дикий вопль, поднявший весь приход на ноги, а потом еще и еще.

- Караул! -кричала она. - Убийца! Убийца! Помогите! - И голос ее в ночной тишине разносился далеко окрест. От этого ужасного крика я прямо оторопел. Сразу же замелькали огни, распахнулись окна не только в доме сзади меня, но и в домике привратника и в конюшнях передо мной. Я помчался по дороге, как испуганный кролик, но, не успев добежать до ворот, услышал, как они со скрежетом захлопнулись. Тогда я спрятал мешок с медалями в сухом хворосте и попробовал уйти через парк, но кто-то заметил меня при свете луны, и скоро с полдюжины людей с собаками бежали за мной по пятам. Я припал к земле за кустами ежевики, но собаки одолели меня, и я был даже рад, когда подоспели люди и помешали им разорвать меня на части. Тут меня схватили и потащили обратно в комнату, из которой я только что ушел.

- Это тот человек, ваша светлость? - спросил старший слуга, который, как оказалось потом, был дворецким.

Она стояла, склонившись над трупом и держа платок у глаз; тут она, точно фурия, повернулась ко мне. Ох, какая это была актриса!

- Да, да, тот самый! -закричала она. - О злодей, жестокий злодей, так разделаться со стариком!

Там был какой-то человек, похожий на деревенского констебля. Он положил мне руку на плечо.

- Что ты на это скажешь? - спросил он.

- Это она сделала! - закричал я, указывая на женщину, но она даже глаз не опустила.

- Как же, как же! Придумай еще что-нибудь! - сказал констебль, а один из слуг ударил меня кулаком.

- Говорю вам, я видел, как она это сделала. Она два раза всадила в него нож. Сначала помогла мне его ограбить, а потом убила его.

Слуга хотел было снова меня ударить, но она удержала его руку.

- Не бейте его, - сказала она. - Можно не сомневаться, что закон его накажет.

- Уж я об этом позабочусь, ваша светлость, - сказал констебль. - Ваша светлость видели сами, как было совершено преступление?

- Да, да, я своими глазами все видела. Это было ужасно. Мы услышали шум и спустились вниз. Мой бедный муж шел впереди. Этот человек открыл один из ящиков и вываливал медали в черный кожаный мешок, который он держал в руках. Он кинулся было бежать, но мой муж схватил его. Началась борьба, и он дважды ранил мужа. Если я не ошибаюсь, его нож все еще в теле лорда Маннеринга.

- Посмотрите, у нее руки в крови! - закричал я.

- Она приподнимала голову его светлости, подлый ты врун! - сказал дворецкий.

- А вот и мешок, о котором говорила ее светлость, - сказал констебль, когда конюх вошел с мешком, который я бросил во время бегства. - А вот и медали в нем. По-моему, вполне достаточно. Ночью мы постережем его здесь, а завтра с инспектором отвезем в Солсбери.

- Бедняга! -сказала она. - Что касается меня, то я прощаю все оскорбления, которые он мне нанес. Кто знает, какие соблазны толкнули его на преступление? Совесть и закон накажут его достаточно сурово, к чему мне укорять его и делать это наказание еще тяжелее.

Я не мог слова вымолвить - понимаете, сэр, не мог, до того меня ошеломило спокойствие этой женщины. И вот, приняв мое молчание за согласие со всем, что она сказала, дворецкий и констебль потащили меня в подвал и заперли там на ночь.

Ну вот, сэр, я и рассказал вам все события и как случилось, что лорд Маннеринг был убит своей женой в ночь на четырнадцатое сентября тысяча восемьсот девяносто четвертого года. Может быть, вы оставите все это без внимания, как констебль в Маннеринг-холле, а потом судья в суде присяжных. А может быть, вы увидите крупицу правды в том, что я сказал, и доведете дело до конца и навсегда заслужите имя человека, который не щадит своих сил ради торжества правосудия. Мне не на кого надеяться, кроме вас, сэр, и, если вы снимете с моего имени это ложное обвинение, я буду молиться на вас, как ни один человек еще не молился на другого. Но если вы не сделаете этого, клянусь, что через месяц я повешусь на оконной решетке и буду являться по ночам вам во сне, если только человек может являться с того света и тревожить другого. То, о чем я вас прошу, очень просто. Наведите справки об этой женщине, последите за ней, узнайте ее прошлое и что она сделала с деньгами, которые ей достались, и существует ли этот Эдвард, о котором я говорил. И если что-нибудь откроет вам ее настоящее лицо или подтвердит мой рассказ, тогда я буду уповать на доброту вашего сердца и вы спасете невинно осужденного.

Конан-Дойль Артур

Коричневая рука

Артур Конан Дойл

Коричневая рука

Перевод Ю. Жуковой

Всем известно, что сэр Доминик Холден, знаменитый хирург, трудившийся чуть ли не всю жизнь в Индии, завещал свое состояние мне, и что после его смерти я превратился из скромного врача, который трудится ради куска хлеба, в богатого владельца старинного поместья и огромных земель. Известно также, что у сэра Доминика было по меньшей мере пять более близких родственников, чем я, и согласно закону им-то и должно было достаться наследство, так что его выбор сочли необъяснимой причудой. Однако я уверяю всех, кто разделяет это мнение, что они глубоко заблуждаются, ибо хоть я и подружился с сэром Домиником, когда он уже был в преклонных годах, тем не менее существовали веские причины, почему он выказал таким способом свое расположение мне. Между прочим, хоть я и рассказываю эту историю сам, поверьте - мало кто оказывал когда-либо ближнему столь важную услугу, какую оказал моему индийскому дядюшке я. Вы наверняка назовете эту историю небылицей, но она столь необычна, что я просто почитаю своим долгом ее рассказать, а уж как вы к ней отнесетесь - дело ваше. Итак, приступим.

Сэр Доминик Холден, кавалер ордена Бани III степени, кавалер ордена "Звезда Индии" II степени, а также обладатель множества других наград, всех и не перечислишь, прославился в свое время как самый талантливый хирург из всех наших врачей в Индии. Начал он свою карьеру в армии, но потом открыл частную практику в Бомбее и в качестве консультанта изъездил Индию вдоль и поперек. Однако главная его заслуга - Бомбейская больница для индусов, которую он построил и содержал на свои средства. Но шло время, и его железное здоровье стало сдавать под колоссальным бременем, которое он взвалил на себя еще в молодости, а коллеги-врачи принялись единодушно (хотя, подозреваю, не бескорыстно) убеждать его вернуться в Англию. Он противился сколько мог, но скоро у него появились ярко выраженные симптомы нервного расстройства, и в конце концов окончательно сломленный он уехал на родину, в графство Уилтшир. Там он купил большое имение со старинным замком, которое находится у отрогов равнины Солсбери Плейн и посвятил последние годы своей жизни изучению сравнительной патологии, которой этот замечательный ученый увлекался всю жизнь и в которой был крупнейшим авторитетом.

Всю родню, как и следовало ожидать, чрезвычайно волновала весть о возвращении в Англию богатого бездетного дядюшки. Он же, отнюдь не проявляя чрезмерного радушия, все же счел долгом установить добрые отношения с родственниками, и все мы в свою очередь получили от него приглашение нанести ему визит. Кузены и кузины, побывавшие в гостях, рассказывали, что изнывали у дядюшки от скуки, и потому когда я наконец был призван в Роденхерест, то испытал прилив противоречивых чувств. Моя жена столь демонстративно не упоминалась в письме, что первым моим побуждением было отказаться от визита, однако я не имел права забывать об интересах детей, и, получив согласие жены, я отправился пасмурным октябрьским днем в Уилтшир, совершенно не представляя, какие важные последствия повлечет за собой этот визит.

Имение моего дяди было расположено в том месте равнины, где кончаются пахотные земли и полого встают плавные склоны меловых холмов, столь характерных для ландшафта этого графства. Когда я сошел с поезда в Динтоне и кучер повез меня в имение дядюшки в гаснущем свете осеннего дня, я был поражен странной таинственностью пейзажа. Развалины гигантских древних сооружений настолько подавляли разбросанные по округе крестьянские фермы, что настоящее казалось сном - его властно, повелительно вытесняло прошлое. Дорога вилась среди поросших травою холмов, вершины которых, все до единой, увенчаны мощнейшими бастионами - круглые или квадратные, они мужественно отражают натиск стихий и тысячелетий. - Кто-то называет их римскими крепостями, кто-то - британскими, однако до сих пор так и не выяснено с достаточной степенью достоверности, кто именно построил эти укрепления и почему их так много именно здесь, в этой части Англии. На ровных пологих серо-зеленых склонах там и сям поднимались маленькие округлые холмики могильники. Под ними лежат обращенные в пепел останки народа, глубоко зарывшего себя в эти холмы, но их могилы говорят нам только одно: в этом сосуде покоится прах человека, который трудился некогда под солнцем.

По этой-то полной тайн местности я приблизился наконец к имению дядюшки в Роденхерсте и обнаружил, что оно удивительно гармонирует с окружающей обстановкой. Ворота, за которыми начиналась неухоженная аллея, ведущая к дому, висели на разрушающихся, облупленных столбах с искалеченными геральдическими щитами наверху. Холодный ветер шумел в кронах вязов, которыми была обсажена аллея, дождем сыпались листья. Вдали, там, где кончался мрачный свод деревьев, ровно горел желтым светом один-единственный фонарь. В последних проблесках дня я увидел длинное низкое здание с несимметричными крыльями, покатой мансардной крышей и низко свешивающимся карнизом, с узором перекрещивающихся деревянных балок на стенах архитектура эпохи Тюдоров. Широкое зарешеченное окно слева от невысокого крыльца приветливо теплилось светом горящего камина, и, как оказалось, это было окно дядюшкиного кабинета, потому что именно туда провел меня дворецкий знакомиться с хозяином замка.

Он сидел, съежившись, у камина, непривычный к промозглому холоду английской осени. Лампу в кабинете еще не зажгли, и я увидел в красном свечении тлеющих углей лицо с крупными резкими чертами: огромный нос и выступающие скулы, как у индейца, глубокие складки, прорезающие щеки от глаз до подбородка - сумрачная маска, скрывающая необузданные страсти. При моем появлении он быстро поднялся со старомодной учтивостью манер и любезно сказал: "Добро пожаловать в Роденхерст". Внесли лампу, и я почувствовал, что его голубые глаза в высшей степени критически рассматривают меня из-под косматых бровей, точно спрятавшиеся под кустом лазутчики, и что я - для моего заморского дядюшки словно открытая книга - он читает в моей душе с легкостью опытного психолога и искушенного светского человека.

Я тоже внимательно разглядывал его, потому что наружность этого человека буквально приковывала внимание. Огромного роста и могучего сложения, он так исхудал, что пиджак на нем висел как на вешалке, и меня поразило, до чего костлявы его широкие плечи. Руки и ноги у него были крупные, но иссохшие, я не мог оторвать взгляд от его запястий с выступающими костями, от длинных узловатых пальцев. Но больше всего поражали его глаза - светло-голубые, проницательные, острые. Поражал не столько цвет, не густые ресницы и косматые брови, из-под которых эти глаза сверкали, поражало выражение, которое я в них заметил. Для человека такого могучего сложения и с такой внушительной осанкой естественна была бы некая властность во взгляде, спокойная уверенность, а я почувствовал, что дух его сломлен и полон страха, мне представились робкие, просящие прощения глаза собаки, чей хозяин снял со стены плетку. И я, едва увидев эти изучающие и в то же время как бы молящие о пощаде глаза, поставил ему врачебный диагноз. Я решил, что у него неизлечимая болезнь, он знает, что каждую минуту может умереть, и жизнь его отравлена страхом. Вот какое я сделал заключение и, как показали дальнейшие события, ошибся; но я рассказываю об этом, чтобы вам легче было представить себе выражение его глаз.

Я уже сказал, что дядюшка приветствовал меня чрезвычайно любезно, и через час я сидел в уютной столовой между ним и его женой, стол был уставлен пряными экзотическими деликатесами, а из-за стула дядюшки то и дело неслышно возникал всевидящий слуга-индус. Пожилая чета вступила в ту печальную пору, которая, как это ни парадоксально, напоминает счастливое начало семейной жизни - они снова вдвоем, снова одни, дети умерли или разлетелись по свету, труд жизни завершен, и сама жизнь быстро приближается к концу. Те, кто открыл в себе такие глубины любви и преданности, кому удалось обратить суровую зиму в светлое бабье лето, вышел победителем из жизненных испытаний. Леди Холден была миниатюрная живая дама с удивительно добрыми глазами, и когда она смотрела на своего мужа, сразу становилось ясно, как она гордится им и восхищается. Но я прочел в их взглядах не только любовь друг к другу, я прочел в них ужас и распознал в ее лице отражение того тайного страха, которое еще раньше заметил в лице сэра Холдена. Они то весело шутили, то вдруг голоса их начинали звучать грустно, причем насколько принужденным казалось их веселье, настолько естественной была грусть, что я понял, что рядом со мной сидят люди, у которых тяжело на сердце.

Но вот слуги ушли, мы налили себе вина, и тут разговор коснулся темы, которая чрезвычайно взволновала хозяина и хозяйку дома. Не помню, с чего зашла у нас речь о сверхъестественных явлениях, только я признался им, что, как и многие невропатологи, посвящаю довольно много времени исследованию всякого рода отклонений человеческой психики. И в заключение поведал, как я и еще двое моих коллег, тоже являющихся членами Общества по изучению человеческой психики, провели ночь в доме, где водятся привидения. Ночь прошла без особых приключений, никаких сенсационных открытий мы не сделали, но почему-то этот рассказ в высшей степени заинтересовал моих родственников. Они слушали затаив дыхание, причем однажды я поймал многозначительный взгляд, которым они обменялись. Едва я кончил рассказывать, как леди Холден поднялась и оставила нас.

Сэр Доминик пододвинул ко мне коробку с сигарами, и несколько минут мы курили молча. Я видел, как дрожит его крупная худая рука, когда он подносил к губам свою маленькую манильскую сигару, и чувствовал, что нервы его. напряжены до предела. Чутье подсказывало мне, что он готовится сделать какое-то сокровенное признание, и я не произносил ни слова, боясь спугнуть его. Наконец он резко поднял голову и посмотрел на меня с таким выражением, как будто решился на отчаянный шаг.

- Я очень мало знаю вас, доктор Хардэйкр, но мне кажется, вы именно тот человек, которого я давно ищу.

- Рад слышать это, сэр.

- У вас ясный трезвый ум. Надеюсь, вы не заподозрите меня в неискренности, ведь дело это слишком серьезное, лесть была бы просто неуместна. Вы обладаете достаточными познаниями в области, которая меня интересует, и, насколько я могу судить, относитесь к сверхъестественным явлениям как философ, а такой взгляд исключает свойственный невежеству страх. Полагаю, появление призрака не нарушит ваше душевное равновесие?

- Думаю, что нет, сэр.

- Может быть, даже заинтересует?

- В высшей степени.

- Как исследователь человеческой психики, вы, вероятно, будете наблюдать за ним столь же отвлеченно, как астроном наблюдает блуждающую комету?

- Совершенно верно. Он тяжело вздохнул.

- Поверьте, доктор Хардэйкр, было время, когда я ответил бы в точности так же, как вы. В Индии о моем бесстрашии ходили легенды. Далее во время восстания сипаев оно не изменило мне ни на миг. А сейчас... вы видите, во что я превратился сейчас: наверное, во всем графстве Уилтшир не найти существа столь же малодушного. Не будьте так самоуверенны, когда дело касается сверхъестественного: судьба может подвергнуть вас такому же нескончаемому испытанию, какому подвергла меня, - испытанию, которое способно привести человека в сумасшедший дом или свести в могилу.

Я терпеливо ждал, когда он наконец откроет мне свою тайну. Стоит ли говорить, что начало не только заинтересовало меня, но и сильно взволновало. - Вот уже несколько лет, - продолжал он, - как моя жизнь и жизнь моей жены обратились в кромешный ад, и причина тому не просто нелепа, она воистину смехотворна. Казалось бы, за столько-то времени можно было и привыкнуть к этому аду, но нет, наоборот: чем дальше, тем невыносимей это постоянное напряжение: мои нервы вот-вот не выдержат. Если вы не опасаетесь за свое здоровье, доктор Хардэйкр, я просил бы вас помочь мне понять природу феномена, который так нас терзает, ибо я чрезвычайно ценю ваше мнение.

- Оно к вашим услугам, хотя я и не уверен, что скажу вам что-то путное. Могу я узнать, о каком феномене идет речь?

- Мне кажется, вы составите более непредвзятое суждение, если не будете знать заранее, с чем вам предстоит столкнуться. Кому как не вам, известна огромная роль подсознания и наших собственных субъективных впечатлений: ведь живущий в вас, ученом, скептик наверняка подвергнет сомнению то, что вы видели. Так что давайте уж примем меры предосторожности.

- Что я должен сделать?

- Я все объясню. Пойдемте со мной, прошу вас.

Мы вышли из столовой и двинулись по длинному коридору; возле последней двери сэр Доминик остановился. За ней оказалась просторная, с голыми стенами комната, оборудованная под лабораторию; здесь было множество научных приборов, инструментов и химической посуды. К однцй из стен во всю длину была пристроена полка, на ней стоял длинный ряд стеклянных банок с различными органами и тканями, пораженными болезнью.

- Как видите, я не бросил своего прежнего увлечения, - пояснил сэр Доминик. - Это банки - все что осталось от некогда великолепной коллекции, остальное, увы, погибло в девяносто втором году, когда сгорел мой дом в Бомбее. Для меня это обернулось большим несчастьем во многих отношениях. У меня были образцы редчайших заболеваний, а коллекция больных селезенок, подозреваю, не имела себе равных в мире. Только это и удалось спасти.

Я стал рассматривать коллекцию и сразу же понял, что с точки зрения врача это поистине редчайшее сокровище: увеличенные внутренние органы, зияющие полости кист, искривленные кости, омерзительные паразиты, развивающиеся в организме человека - ярчайшая иллюстрация того, что делает с человеком Индия.

- Тут есть небольшая кушетка, видите, - продолжал хозяин поместья. Разумеется, нам и в голову бы не пришло предложить гостю столь убогое помещение, но раз уж события приняли такой неожиданный поворот, я буду вам бесконечно признателен, если вы согласитесь провести здесь ночь. Но, может быть,, подобная перспектива отталкивает вас - в таком случае вы должны без колебаний сказать мне это, прошу вас.

- Отталкивает? Напротив, - возразил я, - она меня чрезвычайно привлекает.

- Моя спальня - вторая слева, и если вы почувствуете, что вам необходимо общество, позовите меня, я тотчас буду здесь.

- Надеюсь, мне не придется тревожить ваш сон.

- Я вряд ли буду спать. У меня бессонница. Так что зовите меня, не сомневайтесь.

Условившись таким образом, мы вернулись в гостиную, где нас ждала леди Холден, и стали беседовать о предметах не столь серьезных.

Когда я сказал дяде, что с удовольствием приму участие в ночном приключении, это вовсе не было бравадой. Я никогда не стал бы утверждать, что я сильнее или храбрее кого бы то ни было, но когда вы уже сталкивались со сверхъестественным, у вас пропадает тот смутный необъяснимый ужас перед неведомым, который трудно вынести человеку с воображением. Человеческая душа не способна испытывать более одного сильного чувства одновременно, и если вас переполняет любопытство или нетерпение ученого, для страха просто не остается места. Правда, дядя мне признался, что и сам когда-то придерживался таких же взглядов, но я рассудил, что еще неизвестно, что именно надорвало его психику - сорок лет работы в Индии или нервное потрясение, которое ему пришлось пережить. У меня, во всяком случае, нервы железные, голова холодная, и потому я закрыл за собой дверь лаборатории, чувствуя волнение и азарт охотника, который подстерегает дичь, снял обувь и пиджак и прилег на покрытую ковром кушетку.

Лаборатория оказалась далеко не самой удобной спальней. Сильно пахло разными химическими реактивами, особенно остро ощущался метиловый спирт. Да и обстановка не располагала к отдыху. Взгляд мой упирался в отвратительный ряд стеклянных сосудов с пораженными болезнью тканями и органами, которые доставили когда-то людям столько страданий. Окно было без штор, и в комнату лила свой белый свет почти полная луна, на противоположной стене горел серебряный квадрат с черным ажурным узором решетки. Когда я погасил свечу, это единственное яркое пятно во тьме комнаты сразу ясе вызвало у меня тревогу: мне стало жутковато. В старом доме застыла мрачная, ничем не нарушаемая тишина, я слышал тихий шепот деревьев в саду. Может быть, эта вкрадчивая колыбельная убаюкала меня или сказалась усталость трудного дня, но только я задремал, проснулся, снова задремал, долго боролся со сном, и все-таки он меня сморил - глубокий, без сновидений.

Проснулся я от какого-то звука в комнате и тотчас же приподнялся на локте. Прошло несколько часов, потому что лунный квадрат на стене сполз по стене вниз и в сторону и теперь косо лежал в ногах моей кушетки. Остальная часть комнаты была погружена в непроглядный мрак. Сначала я в нем ничего не мог разглядеть, но постепенно глаза привыкли к слабому свету, и хотя я весь трепетал от азарта исследователя, сердце мое дрогнуло: что-то медленно двигалось вдоль стены. Вот я расслышал тихое шарканье словно бы войлочных туфель, с трудом различил силуэт человека, крадущегося со стороны двери. Вот он вступил в полосу лунного света, и стало ясно видно и его самого, и его одежду. Это был мужчина, невысокий и коренастый, в просторном темно-сером балахоне до пят. Луна осветила половину его лица, и я увидел, что оно темно-коричневого цвета, а черные волосы собраны на затылке в пучок, как у женщины. Он медленно продвигался вперед, глаза его были устремлены на ряд банок, в которых хранились печальные реликвии людских страданий. Он внимательно рассматривал сосуд за сосудом. Дойдя до конца полки, который находился прямо напротив моей кушетки, он остановился, увидел меня, в отчаянии затряс руками и исчез - как сквозь землю провалился.

Я сказал, что он затряс руками, но когда его руки взметнулись вверх в жесте отчаяния, я заметил странную особенность. У него была только одна кисть! Широкие рукава соскользнули к плечам, и левую кисть я разглядел ясно, а вот вместо правой была безобразная узловатая культя. Больше он ничем не отличался от индусских слуг сэра Доминика, а видел я его и слышал так ясно, что готов был принять за одного из них - наверное, ему что-то понадобилось в моей комнате, и он зашел сюда. Лишь его неожиданное исчезновение навело на недобрые мысли. Я вскочил с кушетки, зажег свечу и внимательно осмотрел всю комнату. Никаких следов моего гостя; и я был вынужден признать, что его появление, действительно противоречило законам Природы. Остаток ночи я пролежал без сна, но никто меня больше не тревожил.

Встал я по обыкновению рано, но дядя оказался еще более ранней пташкой - он уже расхаживал взад и вперед по лужайке возле дома. Когда я вышел на крыльцо, он в волнении бросился ко мне.

- Ну что, видели вы его? - крикнул он.

- Однорукого индуса?

- Именно.

- Видел, - И я рассказал ему все, что произошло ночью. Выслушав, он повел меня в свой кабинет.

- Скоро завтрак, но у нас еще есть немного времени, - сказал он. - Я успею объяснить вам это необыкновенное явление - насколько вообще можно объяснить то, что не имеет объяснения. Для начала открою вам, что вот уже четыре года этот человек приходит ко мне каждую ночь и будит, где бы я ни находился: в Бомбее ли, в каюте парохода или здесь, в Англии, и вы поймете, почему я сам превратился чуть ли не в привидение. Каждую ночь происходит одно и то же. Он появляется возле моей кровати, сердито трясет за плечо, потом идет из спальни в лабораторию, медленно проходит возле полки с моими банками и исчезает. Почти полторы тысячи ночей, и всегда одно и то же.

- Что ему нужно?

- Он приходит за своей рукой.

- За своей рукой?

- Да, сейчас я расскажу, как все случилось. Лет десять назад меня пригласили в Пешавар проконсультировать больного, и, пока я был там, попросили осмотреть руку одного туземца, который шел с афганским караваном. Туземец этот был из какого-то племени горцев, которое живет Бог знает где далеко за Гиндукушем. Говорил он на исковерканном пушту, понять его было очень трудно. У него оказалась саркома одного из пястных суставов, и я ему объяснил, что придется отнять кисть, иначе он умрет. Уговаривал я его очень долго, и наконец он согласился на операцию, а когда я ее сделал, он спросил, какое вознаграждение я с него потребую. Бедняга был чуть ли не нищий, о каком вознаграждении могла идти речь, и я в шутку сказал, что платой будет его рука, она пополнит мою коллекцию опухолей.

К моему удивлению, он решительно отказался и объяснил, что, когда человек умирает, все части тела должны быть похоронены вместе, это очень важно - ведь согласно его религии душа потом воссоединяется с телом, и ей нужен удобный дом. Конечно, это одно из древнейших верований человечества, сходные представления были и у египтян, потому-то они и бальзамировали своих покойников. Я ответил ему, что рука уже все равно отрезана, и поинтересовался, как же он собирается ее хранить. Он объяснил, что поместит ее в соляной раствор и будет всюду возить с собой. Я предложил оставить ее в моей коллекции - тут уж она точно не потеряется, к тому же в моих растворах сохранится лучше, чем в соляном. Убедившись, что я и в самом деле намерен бережно хранить руку, он тотчас же согласился. "Но помните, сахиб, - сказал он, - когда я умру, я приду за ней". Я засмеялся в ответ на эти слова, и тем все и кончилось. Я вернулся в Бомбей, а он, без сомнения, поправился и смог продолжить свое путешествие в Афганистан.

Вчера я уже говорил вам, что в моем доме в Бомбее случился пожар. Сгорело больше половины, и к тому же сильно пострадала моя коллекция пораженных органов и тканей. То, что вы видели, лишь жалкие остатки. Среди погибших экспонатов оказалась и рука горца, но в то время я не придал этому большого значения. После этого прошло уже шесть лет.

А четыре года назад, через два года после пожара, я проснулся однажды ночью от того, что кто-то изо всех сил дергает меня за рукав. Я сел, решив, что это меня будит мой любимец мастифф. Но вместо собаки увидел моего давнего пациента-индуса в длинном сером балахоне, какие носят люди его племени. Он с укором глядел на меня, показывая свою культю. Потом подошел к моим банкам, которые стояли тогда у меня в комнате, внимательно осмотрел каждую, сердито взмахнул руками и исчез. Я понял, что он только что умер и пришел за рукой, которую я обещал свято хранить для него.

Ну вот, доктор Хардэйкр, теперь вы знаете все. Эта сцена повторяется четыре года - каждую ночь, в одно и то же время. В сущности, ничего дурного горец мне не делает, но его появление вымотало меня до предела, я словно подвергаюсь пытке водой. У меня жесточайшая бессонница, я не могу заснуть лежу и жду, когда он появится. Он отравил мою старость и старость моей жены, которая страдает не меньше меня. Слышите - гонг, приглашают к завтраку, она с нетерпением ждет нас, ей хочется знать, видели ли вы что-нибудь ночью. Мы безмерно благодарны вам за доброе участие, ведь когда друг разделил наше горе, когда он рядом, пусть даже недолго, одну-единственную ночь, нам легче выносить эту муку, вы убедили нас, что мы с женой не сумасшедшие, а порой нам кажется, что мы теряем рассудок.

Вот какую странную историю поведал мне сэр Доминик - я знаю, многие бы посмеялись над ней и не поверили ни слову, но я после того, что приключилось со мной ночью, и после того, что мне довелось видеть раньше, я принял ее как совершенную непреложность. Я тщательно все обдумал, сопоставив с тем, что мне довелось читать и пережить. После завтрака я сказал леди Холден и сэру Доминику, что возвращаюсь следующим поездом в Лондон, чем сильно удивил их.

- Мой дорогой племянник, - воскликнул дядя в величайшем огорчении, - я понимаю, что грубо нарушил законы гостеприимства, навязав вам это злосчастное привидение. Нужно нести свой крест самому.

- Признаюсь, что моя поездка в Лондон и вправду связана с привидением, - ответил я, - но если вы думаете, что ночное приключение вызвало у меня хоть тень неудовольствия, вы ошибаетесь, уверяю вас. Напротив, я прошу у вас позволения вернуться вечером и провести в вашей лаборатории еще одну ночь. Я горю желанием еще раз встретиться с этим ночным гостем.

Дяде чрезвычайно хотелось знать, что я затеваю, но я не стал посвящать его в свой план, боясь дать надежду, которая может и не сбыться. Около полудня я уже сидел в своей приемной и перечитывал то место в недавно вышедшей книге по оккультизму, которое привлекло мое внимание, когда я только купил ее.

"Что касается духов, связанных с землей, - писал их знаток, - то если перед смертью они были одержимы навязчивой идеей, эта идея способна удержать их в нашем материальном мире. Эти духи своего рода амфибии, они могут существовать и в этой жизни, и в иной, как черепахи живут и на суше, и в воде. Причиной того, что душа оказывается столь крепко привязанной к жизни, которую покинуло тело, может быть любая сильная страсть. Известно, что такой эффект производят алчность, жажда мести, тревога, любовь, жалость. Как правило, подобные чувства порождаются неисполненным желанием, и если желание выполнить, материальная связь слабеет. Описано немало случаев, когда духи преследуют людей с редкостным упорством, но исчезают, стоит лишь выполнить их желание, причем иногда бывает достаточно заменить предмет, которого они добиваются, чем-то сходным".

"Заменить предмет, которого они добиваются, чем-то сходным" - именно над этими словами я и размышлял все то утро: оказывается, я все правильно запомнил. Вернуть туземцу руку невозможно, а вот заменить другой - это стоит попытаться! Я поехал в Шадуэлл {Железнодорожная станция в районе лондонских доков (прим. пер.)}, досадуя, что поезд тащится так медленно, к моему старому другу Джеку Хьюэтту, который работал старшим хирургом в больнице для моряков. Не посвящая его в суть дела, объяснил, что мне нужно.

- Коричневую руку индуса! - с изумлением повторил он. - Да зачем она вам, ради всего святого?

- Потом расскажу. Я знаю, у вас в больнице полно индусов.

- Да уж хватает. Но ведь вам рука нужна... - Он задумался, потом взял колокольчик и позвонил.

- Скажите, Трейверс, - обратился он к студенту-медику, который практиковался в его отделении, - что сделали с руками матроса-индийца, которые мы вчера ампутировали? Я о том бедняге из Ост-Индских доков, которого затянуло в паровую лебедку.

- Его руки в секционной, сэр.

- Положите одну из них в банку с формалином и передайте доктору Хардэйкру.

Незадолго до обеда я возвратился в Роденхерст со странным предметом, который мне все же удалось раздобыть в Лондоне. Сэру Доминику я решил пока ничего не рассказывать, однако на ночь расположился в его лаборатории, где и поставил банку с рукой матроса-индийца на полку с того края, который был возле моей кушетки.

Конечно, мне было не до сна, настолько я был заинтригован исходом опыта, который задумал поставить. Я сел, прикрутил фитиль лампы и стал терпеливо ждать ночного гостя. На сей раз я ясно увидел его сразу же, как только он появился. А появился он возле двери: сначала возник в виде туманного облака, но туман быстро сгустился и обрел четкие очертания человек как человек, ничем не отличается от любого другого. Туфли, мелькающие из-под подола серого балахона, были красные и без пяток: а, вот, значит, откуда этот тихий шаркающий звук при ходьбе. Как и в прошлую ночь, он медленно прошел мимо банок на полке и остановился возле последней, в которой была рука. Он шагнул к ней, задрожав от радости всем телом, снял ее и впился в руку глазами, потом лицо его исказилось от горя и ярости, и он хватил банку об пол. Звону и грохоту было на весь дом, но, когда я поднял голову, однорукий индиец уже исчез. Через минуту распахнулась дверь, в комнату вбежал сэр Доминик.

- Вы живы, не ранены? - вскричал он.

Жив и не ранен... но ужасно огорчен. Он в изумлении уставился на осколки стекла и на коричневую руку, которая лежала на полу.

- Более милосердный! - воскликнул он. - Что это?

Я посвятил его в свой замысел, из которого, увы, ничего не вышло. Он внимательно выслушал меня, потом покачал головой.

- Мысль была превосходная, - сказал он, - но боюсь, избавить меня от страданий не так-то просто. Однако теперь вы ни под каким предлогом не будете ночевать здесь, я этого ни за что не допущу. Когда я услышал грохот, я так испугался за вас: такого ужаса я в жизни не испытывал. И не хочу еще раз испытать.

Однако он позволил мне остаться в лаборатории до утра, безмерно расстроенный, что из моей затеи ничего не вышло, я стал думать, как же помочь беде. Стало светать, на полу вырисовывалась валяющаяся рука матроса, она вновь напомнила мне, какое фиаско я потерпел. Я лежал и глядел на нее, и вдруг меня словно молнией озарило, я вскочил с кушетки, весь дрожа от возбуждения. Поднял зловещие останки. Да, так оно и есть. Это же левая рука матроса-индийца!

Первым же поездом я поехал в Лондон, в больницу для моряков. Я помнил, что индусу ампутировали обе руки, и холодел от страха, что драгоценную правую кисть, которая мне так нужна, уже сожгли в печи. Однако мои мучительные сомнения скоро развеялись. Кисть все еще была в секционной. И к вечеру я вернулся в Роденхерст, добившись того, что мне нужно, и привезя все необходимое для следующего эксперимента.

Но когда я заикнулся о лаборатории, сэр Доминик Холден и слушать меня не захотел. Как я ни умолял его, он оставался непреклонен. Он и так возмутительно нарушил традиции гостеприимства, больше он такого никогда себе не позволит. Поэтому я поставил, как и вчера вечером, банку с правой рукой на полку и отправился ночевать в уютную спальню в другом крыле дома, подальше от места, где разыгрались ночные приключения.

Но мне не суждено было мирно проспать до утра. Среди ночи в спальню ворвался с лампой в руке мой дядюшка. Огромный, худой как скелет, в развевающемся халате, он наверняка испугал бы человека со слабыми нервами больше, чем вчерашний индус. Но меня поразило не столько его появление, сколько выражение его лица. Он вдруг помолодела лет на двадцать, а то и больше. Глаза сияют, лицо счастливое, сам победно машет в воздухе рукой. Я оторопело сел и, не совсем проснувшись, уставился на своего неожиданного гостя. Но при первых же его словах сон улетучился без следа.

- Удача! Неслыханная, невероятная удача! - закричал он. - Дорогой доктор Хардэйкр, как мне благодарить вас??

- Вы что же, хотите сказать - наш план удался?

- Именно, именно! Я разбудил вас, потому что был уверен - вы не рассердитесь и будете рады столь счастливой вести.

- Рассержусь? Наоборот! Но вы уверены, что все и вправду получилось?

- Без всяких сомнений. Я в неоплатном долгу перед вами, дорогой племянник, никто не сделал для меня больше, чем вы, я и не представлял, что такое благодеяние возможно. Как я смогу достойно отблагодарить вас? Это Судьба послала вас ко мне, чтобы спасти меня. Вы сохранили мне рассудок и жизнь: еще полгода такого ужаса - и я попал бы в сумасшедший дом или лег в могилу. А жена - ведь она таяла у меня на глазах. Я не верил, что в человеческих силах освободить нас из этого ада. - Он схватил меня за руку и стиснул своими иссохшими руками.

- Я просто поставил опыт почти без надежды на успех и теперь безмерно счастлив, что он удался. Однако почему вы решили, что он больше не появится? Он подал вам какой-то знак?

Дядя сел в ногах моей кровати.

- Да, подал, - ответил он. - И этот знак убедил меня, что больше он меня тревожить не будет. Сейчас я вам все расскажу. Вы знаете, что индус всегда приходит ко мне в один и тот же час. Вот и сегодня он явился, как обычно, но разбудил еще более грубым толчком. Могу объяснить это лишь одним: разочарование, которое он пережил прошлой ночью, разожгло его гнев против меня. Он злобно поглядел мне в глаза и пошел по обыкновению в лабораторию. Но через несколько минут вернулся ко мне в спальню - в первый раз за все годы, что он меня преследует. Он улыбался. В темноте спальни я видел, как блестят его зубы. Он встал лицом ко мне в изножье кровати и три раза низко по-восточному поклонился - это они там так прощаются, когда желают выказать почтение. Отдав третий поклон, он высоко поднял руки над головой, и я увидел, что у него две кисти. После чего исчез - я уверен навсегда.

Вот эта-то странная история и вызвала любовь ко мне и благодарность у моего знаменитого дядюшки, прославленного хирурга из Индии. Он оказался прав: беспокойный горец перестал тревожить его и никогда больше не приходил за своей ампутированной конечностью. Сэр Доминик и леди Холден прожили счастливую, безоблачную старость, ничто, насколько мне известно, не нарушало их покоя, и умерли во время повальной эпидемии гриппа, чуть ли не в одну неделю. При жизни он всегда советовался со мной во всем, что касалось английских обычаев, с которыми он был не слишком хорошо знаком; я оказывал ему также помощь, когда он приобретал новые земли и вводил усовершенствования в своем имении. Поэтому я не очень удивился, что он назначил наследником меня, минуя пятерых кузенов, пришедших в ярость, и я в один день превратился из провинциального врача, который трудится ради куска хлеба, в главу одного из лучших семейств Уилтшира. Во всяком случае, у меня есть все основания чтить память человека, который искал свою коричневую руку, и благословлять тот день, когда мне удалось избавить Роденхерст от его нежеланных визитов.

Конан-Дойль Артур

Мастер из Кроксли

Артур Конан Дойл

Мастер из Кроксли

Глава I

Беспросветная тоска прочно овладела Робертом Монтгомери. На столе перед ним была раскрыта конторская книга, в которой доктор Олдакр записывал свои рецепты. Еще тут были плоский деревянный ящик, разделенный на ячейки (на каждой ячейке - этикетка), коробка с пробками, сургуч, и множество пустых бутылочек выстроились в очередь, чтобы он наполнил их лекарствами. Но мрачные мысли не давали ему работать, и он сидел, понурившись и подпирая голову руками. Через давно не мытое окно на него смотрели темные кирпичные стены и шиферные крыши заводских зданий с возвышающимися над ними трубами. Казалось, они, подобно гигантским колоннам, несут на себе низкое, покрытое тучами небо. Сегодня в воскресенье, из них не валили клубы дыма, как это бывало остальные шесть дней в неделю. Отвратительный смог стелился по этой обнищавшей и изуродованной людьми земле. Да и вокруг, в радиусе многих миль, не было ничего, что могло бы принести хоть какую-то радость глазу и веселье отчаявшейся душе. Однако не от безрадостного пейзажа впал в столь тяжкое уныние помощник доктора Олдакра.

Для этого были более серьезные и более личные причины. До начала занятий в университете оставалось совсем немного времени. Роберту предстояло пройти последний курс, через год он мог бы уже получить диплом врача, но нужно было внести плату за обучение - шестьдесят фунтов стерлингов, а где их взять? В данный момент его возможности раздобыть эту скромную сумму или найти миллион были одинаковы - равнялись нулю.

От этих мыслей его отвлек сам доктор Олдакр, как всегда хорошо выбритый, тщательно одетый, чинный и как бы олицетворяющий благочестие и приличие. Поскольку его практика целиком зависела от поддержки местного духовенства, он больше всего на свете боялся поколебать сложившееся о нем в этом кругу представление. Он являл собой как бы образец человека, который всегда держится с достоинством, но тем не менее неизменно благожелателен к окружающим. Того же требовал он и от своих помощников.

И тут бедняга Монтгомери решился на отчаянную попытку: проверить, вдруг доктор не только представляется филантропом, но и в самом деле им окажется.

- Прошу прощения, доктор Олдакр, - сказал он, стоя перед патроном, - я хотел бы обратиться к вам с просьбой.

Выражение лица доктора из доброжелательного сразу стало замкнутым, губы были поджаты, а глаза больше не смотрели на собеседника.

- Слушаю вас, мистер Монтгомери.

- Вы ведь знаете, сэр, что мне нужно пройти последний курс в университете, чтобы получить диплом.

- Да, вы уже упоминали об этом.

- Сэр, это бесконечно для меня важно.

- Да, конечно.

- Но, доктор Олдакр, я должен заплатить шестьдесят фунтов...

- Сожалею, мистер Монтгомери, но мне некогда.

- Секунду, сэр! Скажите, пожалуйста, если... если бы я дал расписку в том, что верну долг с соответствующими процентами, не могли бы вы ссудить мне шестьдесят фунтов?.. Поверьте моему слову, сэр, я верну их в срок или отработаю - как вы найдете более для себя удобным...

Губ доктора уже совсем не было видно, а глаза метали молнии.

- Мистер Монтгомери, я поражен алогичностью вашей просьбы. Знаете ли вы, сколько в Англии студентов-медиков? А сколько из них не доучились, не имея средств, чтобы оплачивать свое образование? Вы считаете, сэр, что я всех их должен поддерживать? Почему? Или, наоборот, я должен сделать для вас исключение? С какой стати? Не могу даже высказать, мистер Монтгомери, насколько я на вас обижен: вы сознательно поставили меня в неловкое положение - ведь не могли же вы всерьез думать, что я удовлетворю вашу просьбу.

Он развернулся и покинул лабораторию, и даже его спина была преисполнена оскорбленного достоинства.

Монтгомери только хмыкнул и вернулся к работе. Господи, что за работа! Не нужно быть таким атлетом, как он, чтобы приготовлять эти лекарства. Но ничего не поделаешь! Стол и фунт стерлингов в неделю, то, что он здесь получает, позволили ему просуществовать летом и даже скопить немного денег на зиму. Но оплатить учебу при таком жалованье не удастся никогда. Ах, этот скупердяй Олдакр! Монтгомери чувствовал, что не обижен ни способностями, ни силой, только где найти на них покупателя?

Но, как известно, пути Господни неисповедимы. Откуда было Роберту знать, что с этого мгновения начался поворот в его судьбе?

- Эй, ты! - окликнули его с порога, громко и раздраженно.

Монтгомери оторвал взгляд от стола. В дверях стоял высокий, широкоплечий парень, с бычьей шеей и бульдожьей челюстью. Из темных глаз так и перла наглость. Праздничный твидовый костюм и ослепительный галстук довершали картину.

- Ты почему это до сих пор не прислал мне лекарство? Разве тебе хозяин не приказал?

Монтгомери уже давно не обращал внимания на шахтерскую манеру выражаться. Это сначала он выходил из себя, а потом привык и даже не замечал. Но в интонации этого посетителя он ясно расслышал намеренное грубое оскорбление.

- Фамилия? - спросил он как можно более официальным тоном.

- Бартон. И поспеши, а то ты ее никогда не забудешь. Ну-ка, быстро, при мне, сооруди лекарство моей жене. Пошевеливайся.

Монтгомери почувствовал облегчение, даже плечи у него распрямились. Наконец-то можно разрядиться! Этот тип хамил сознательно, и у Роберта не было никаких оснований сдерживать свою ярость. Он залил сургучом горлышко очередного пузырька с лекарством, приклеил сигнатуру, поставил его рядом с остальными, только тогда обернулся к посетителю.

- Послушайте! - сказал он ровным голосом. - До вашего лекарства очередь еще не дошла. Когда дойдет, его сделают и вам пришлют. А в лабораторию посторонним вход воспрещен. Можете дожидаться в приемной, если хотите.

- Ты вот что, - сказал шахтер, - валяй, готовь свое снадобье немедленно, пока я здесь, не то тебя самого лечить придется.

- Лучше вам не задираться, - сказал Монтгомери, уже не сдерживаясь. Полегче на поворотах, а то схлопочете... Ах, ты так?! Ну, держись...

Роберт получил боковой удар выше уха и одновременно нанес противнику прямой в челюсть. Он по достоинству оценил следующий молниеносный апперкот и понял, что имеет дело с опытным боксером. Но счастье было на его стороне: противник недооценил его и раскрылся. Удар!..

Бартон отлетел к шкафу, ударился головой об угол и упал, раскинув руки, с неловко подвернутыми ногами. Тоненькая струйка крови испачкала кафельный пол.

- Ну как? Хватит или еще? - спросил Роберт, с трудом переводя дыхание.

Ответа не было. Только поняв, что пациент доктора Олдакра потерял сознание, Монтгомери ужаснулся - если о драке узнают, этот благочестивый ханжа скорее всего его уволит, да и рекомендаций не даст. А без них не найти другого места, и что он будет делать без денег, без работы?

Значит, надо, чтобы инцидент не получил огласки. Роберт выволок поверженного противника на середину комнаты и выжал ему на голову мокрую губку. Тот застонал, зашевелился и наконец поднялся.

- Чтоб тебя черти задрали! - ворчал он, отряхиваясь. - Посмотри, что с моим галстуком!

- Я не хотел так сильно вас ударить, так уж вышло, извините, - бормотал Монтгомери.

- Ты это называешь сильным ударом?! Да так только мух бьют. Твое счастье, что этот распроклятущий шкаф тебе помог. Теперь можешь всюду хвастать, что отправил меня в нокаут с одного удара. Ну, а теперь валяй, состряпай моей миссис лекарство, и я пойду.

На этот раз Монтгомери выполнил его требование без возражений.

- Лучше бы вам немного посидеть здесь и прийти в себя, - только посоветовал он.

- Некогда мне тут рассиживаться, - пробурчал Бартон и вышел на нетвердых ногах.

В окно Роберт видел, как тот шел, слегка пошатываясь, потом встретил другого парня и оба, под руку, двинулись дальше. "Похоже, он долго зла не держит", - подумал Роберт, и у него появилась надежда, что доктор не узнает об инциденте. Он навел всюду порядок и вернулся к работе. Но поселившаяся в душе тревога не отпускала его весь день, а когда вечером ему сообщили, что в приемной его ожидают три джентльмена, она перешла в панику. Кто это может быть - полиция, судебный следователь, доброхотные мстители-родственники? Когда он вышел в приемную, лицо его и вся фигура выражали крайнюю степень напряжения.

Каждый из троих ожидавших его посетителей был ему известен, по крайней мере он знал их в лицо. Но что могло собрать их в это странное трио и привести к нему? Во-первых, тут был Сорли Уилсон - единственный сын и наследник хозяина крупнейшего в этом краю прииска "Нонпарель". Двадцатилетний студент колледжа святой Магдалины в Кембридже, спортсмен, щеголь, он проводил в родном краю пасхальные каникулы. В данный момент, присев на край стола, он покручивал кончики черных усиков и глубокомысленно разглядывал изумленного Монтгомери.

Вторым в группе был трактирщик Пэрвис. Ему принадлежала самая большая пивная в округе, но еще более он был известен как букмекер. Его грубое лицо, цвета красной меди, хотя и гладко выбритое, контрастировало с совершенно лысым, напоминающим отполированную слоновую кость черепом. Огромные красные руки лежали на толстых коленях. Он тоже устремил на докторского помощника пристальный взгляд из-под рыжих ресниц.

Третьим был объездчик лошадей Фоссет. Он изучал Монтгомери с таким же вниманием, как два его спутника. Откинувшись на спинку стула и вытянув во всю длину сухощавые ноги в кожаных крагах, он рукояткой хлыста выбивал дробь на своих крупных зубах. Все лицо его было сплошная тревога и озабоченность.

Вся троица хранила молчание и, похоже, была поглощена какими-то серьезными соображениями.

- Что вам угодно, джентльмены? - спросил Монтгомери, но посетители по-прежнему молчали.

Монтгомери окончательно почувствовал себя не в своей тарелке.

Первым нарушил молчание объездчик:

- Нет, не то! Совершенно не то. И думать нечего.

- Ну-ка, парень, повернись, дай себя разглядеть, - сказал трактирщик.

Что оставалось Монтгомери? Он поворачивался медленно, словно был у портного на примерке, и убеждал себя, что надо набраться терпения, - должны же эти загадки как-нибудь разрешиться.

- Не то, ну совсем не то, - повторял объездчик. - Да Мастер его одной левой уложит.

- Чепуха! - перебил его юный франт. - Вы, Фоссет, как хотите, - можете не участвовать, а я не отступлюсь, даже если останусь в этом деле один. И подстраховки мне не нужно. Посмотрите, как он сложен - гораздо лучше Тэда Бартона.

- Мистер Уилсон, ну сравните их плечи.

- Подумаешь, плечи! Для победы важнее энергия, темперамент, порода.

- Вот уж точно, сэр! - вступил в разговор трактирщик. - Со щенками тоже самое. Чистокровный побьет любую дворняжку, хоть больше его, хоть крепче. Костьми ляжет, а побьет.

- В нем по крайней мере десяти фунтов не хватает, - гнул свое объездчик.

- Ну, вы ж не будете спорить, что он в полусреднем весе.

- Сто тридцать фунтов он тянет и ни фунтом больше

- Да нет! Поставьте его на весы - уверен, что все сто пятьдесят...

- Но ведь и Мастер немногим тяжелее.

- Сто семьдесят пять.

- Это теперь, когда он потолстел от спокойной жизни. А если он скинет лишний жирок, в нем будет совсем немногим больше, чем в этом парне. Сколько вы весите, мистер Монтгомери?

Первый раз кто-то из них обратился прямо к нему. До этого момента он ощущал себя конем в окружении барышников, и только чувство юмора помогало ему не дать волю гневу.

- Я? Одиннадцать стоунов1.

- Ну, что я говорил? Он полусреднего веса.

- А ежели недельку потренироваться, сколько тогда будет? - спросил Пэрвис.

- Я тренируюсь постоянно.

- Что он в форме, в этом сомнения нет, - признал объездчик. - Но речь ведь не о повседневной тренировке, а о занятиях с тренером. Я не я буду, мистер Уилсон, если он не потеряет полстоуна за эту неделю.

В ответ на это Уилсон одной рукой взялся за плечо Монтгомери, а другой за кисть и резко согнул его руку в локте. Под его пальцами перекатывался восхитительный, округлый и твердый, как мяч для крикета.

- Потрогайте сами, - сказал он.

Двое его спутников в свою очередь освидетельствовали бицепс, и выражение их лиц изменилось.

- Да, ничего не скажешь... Парень вроде подходящий, - пробормотал Пэрвис, отходя.

- Джентльмены! - воскликнул Роберт. - Я терпеливо слушал, как вы обсуждаете мое телосложение. Не пора ли объяснить мне, что все это значит?

Храня серьезность на лицах, троица снова расселась.

- Все проще простого, мистер Монтгомери, - сказал трактирщик несколько смущенно. - Но мы не можем ввести вас в курс дела, пока не решим окончательно, есть ли о чем говорить. Мистер Уилсон находит, что безусловно есть, а Фоссет противоположного мнения. А он тоже принимает участие в пари, так что у нас с ним равные права. А он еще и член организационного комитета.

Фоссет уже снова выстукивал рукояткой хлыста некий ритм на своих выдающихся зубах.

- Мне поначалу он показался слабаком, - сказал он, - но чем черт не шутит, может и выдержать... Как говорится, ладно скроен да крепко сшит. Словом, если вы, мистер Уилсон, на него ставите...

- Безусловно.

- А вы, Пэрвис?

- Вы видели когда-нибудь, чтобы я отказывался от своего намерения, Фоссет?

- Ну если так, то мой пай тоже остается в деле

- А я все время был уверен, что так и будет, - заявил Пэрвис. - Никогда еще Исаак Фоссет не подводил партнеров. Значит, так: мы, трое, организуем матч с призом в сто фунтов, если, конечно, мистер Монтгомери согласен.

- Мистер Монтгомери, нам давно пора извиниться перед вами, - сказал студент, - и поставить все с головы на ноги. Мы изрядно заморочили вас, но сейчас все поправим, и, надеюсь, вы нас поддержите. Вы знаете, кого вы нокаутировали утром? Это наша знаменитость, Тэд Бартон.

- Честное слово, сэр, мы все поражены тем, что вы нокаутировали его уже в первом раунде, - вступил в разговор трактирщик. - Когда у него была встреча с Морисом, а тот чемпион в своем весе, так вот, этому Морису пришлось здорово попыхтеть, пока он не уложил Бартона достаточно надежно. Что до вашего случая - это была чистая работа, и по всему видно, что у вас при желании это дело пойдет.

- Я только сегодня столкнулся с Тэдом Бартоном, а до того и не слышал о нем, - пробормотал помощник доктора Олдакра.

- Просто замечательно, что вы задали ему трепку, - сказал объездчик. - Это же разбойник с большой дороги, до того распустился. Бранится с каждым встречным, да и слова-то у него все такие, за которые судья назначает штраф по пять шиллингов за штуку. А если кто скажет ему хоть слово поперек, то сразу пускает в ход свои кулачища. Теперь, небось, будет поосмотрительней. Но вообще-то, у нас разговор не об этом...

Монтгомери по-прежнему ничего не понимал.

- А от меня, чего вы от меня хотите, джентльмены?

- Мы хотим, чтобы вы в следующую субботу встретились на ринге с Сайласом Крэгсом, он же Мастер из Кроксли.

- Но почему?..

- А потому, что драться должен был Бартон. Он наш чемпион и выступает за здешние шахты, а Мастер - за чугунолитейный завод в Кроксли. Мы делаем ставки на своего боксера. Его приз - сто фунтов. Но вы нашего чемпиона повредили, он же не может драться с дыркой в черепе. Придется вам его заменить. Кто справился с Тэдом Бартоном, тому и Мастер из Кроксли по силам. А если вы не согласитесь, мы просто пропали. Никакой другой кандидатуры здесь нет. Условия матча: двадцать раундов, перчатки весом две унции, квинсберийские правила, и если не будет нокаута, победа присуждается по очкам.

Сначала Монтгомери только дивился нелепости предложения, но вдруг понял, что сама Судьба протягивает ему сто фунтов, а с ними и врачебный диплом. Хватило бы только пороху взять их! Не он ли утром сетовал, что его сила пропадает зря, и вот - ей уже нашлось применение, какой-то час на ринге он может заработать больше, чем за год в аптеке.

Но были и сомнения.

- Как же я буду выступать за шахты? - спросил он. - Ведь я с ними никак не связан.

- То есть как это не связаны?! - заорал трактирщик. - Доктор Олдакр - врач шахтерского клуба, а вы его помощник. Кто может возразить?

- С этим все в порядке, - поддержал его студент. - Выручайте нас, мистер Монтгомери. Иначе - полный крах. Может быть, вас шокирует денежный приз? Тогда мы заменим его ценным подарком, скажем, часами, кубком или еще чем-нибудь. Но вообще-то, мы вправе требовать вашего участия, ведь это вы оставили нас без Тэда Бартона.

- Дайте опомниться, господа. Трудно решиться так внезапно. Да и доктор Олдакр не отпустит меня с работы... Конечно, он не позволит...

- А ему и знать ничего не нужно. По условиям, до матча имя боксера можно не объявлять. Важно только, чтобы в день боя, у него был нужный вес.

Монтгомери снова услышал зов Судьбы.

- Я согласен, джентльмены, - сказал он.

Вся троица вскочила. Правую его руку тряс трактирщик, левую пожимал объездчик, а студент наградил дружеским ударом по спине.

- Вот и умница! - говорил тем временем трактирщик. - Да если ты, парень, побьешь Мастера из Кроксли, то известней тебя не будет человека в округе - не то что какой-то захудалый докторишка. А уж в моем пабе2 гарантирую тебе дармовую выпивку в любой день и час, пока ты жив.

- Учтите еще одно обстоятельство, сэр, - говорил тем временем молодой Уилсон, - если вы рассчитываете остаться здесь работать, то в случае победы от пациентов у вас не будет отбоя. Вы обращали внимание на павильон в нашем саду?

- Тот, что у дороги?

- Я оборудовал там спортзал. Тэд Бартон там и тренировался. Там все есть, что вам понадобится: груша, перчатки, гантели, гири и все остальное. Вот только как быть с партнером для спарринга3? Бартон тренировался обычно с О'Гияви, но для вас он, боюсь, будет жидковат. А как насчет Бартона? Он на вас не в обиде и вообще не так уж плох, только вот легко дает волю языку и рукам. И он с удовольствием будет с вами тренироваться. Какое время для вас удобно.

- Спасибо, мистер Уилсон. О времени я скажу позже.

На этом переговоры закончились, и три учредителя разошлись, а Роберт, оставшись в приемной один, наконец получил возможность спокойно осмыслить происшедшее В университете его тренером по боксу был экс-чемпион в среднем весе. Надо признаться, что к этому времени слава его была в прошлом, годы брали свое, движения уже не были молниеносны, а в работе суставов чувствовалась некоторая скованность. Но благодаря опыту, он еще долго оставался серьезным противником. Все же наступил день, когда Монтгомери выиграл бой у своего учителя, и стареющий спортсмен утверждал, что ученика способнее Роберта у него никогда не было. Он настаивал, чтобы Роберт принял участие в чемпионате любителей, но тот не собирался связывать свое будущее с боксом. Правда, один раз, в ярмарочном балагане, он принял вызов боксера-профессионала Хаммера Танстела. Он выдержал всего три раунда, но и противнику они не так легко дались. Вот и весь его опыт на ринге. Достаточно ли у него данных, чтобы выдержать бой с Мастером из Кроксли? Впрочем, особенно раздумывать не приходится. В случае победы он получит столь необходимые ему деньги, а в случае поражения - заслуженную трепку. Если есть хоть малейший шанс на победу, стоит рискнуть.

Тут в дверях появился доктор Олдакр. Он возвращался из церкви, с крупноформатным молитвенником в руке.

- Мистер Монтгомери, - обратился он к Роберту ледяным тоном, - вы совсем не ходите в церковь.

- Да, сэр, к сожалению. Я слишком занят.

- Весьма прискорбно. Я всегда считал, что мои служащие должны являть собой пример достойного образа жизни. На нас, образованных людях, лежит двойная ответственность. Если наше поведение не соответствует нашему положению, то что можно спросить с шахтера? Это ужасно, но приходится признаться, что прихожане нашей церкви гораздо больше думают о предстоящем кулачном поединке, чем о своем долге перед Господом.

- Кулачный поединок, сэр? - голос Монтгомери звучал виновато.

- Я не вижу необходимости как-то иначе называть эту дикую забаву. А все вокруг только об этой драке и говорят. Есть тут один хулиган, наш пациент, кстати; он будет драться в перчатках с боксером из Кроксли. Почему власти не запрещают подобные развлечения? Имеется закон, запрещающий платные выступления кулачных бойцов.

- Но... я не ослышался? Вы упомянули о перчатках?

- Да какая разница?! Я слышал от компетентных лиц, что двухунциевые перчатки не являются средством защиты, а служат только для отвода глаз полиции и служителей закона. В любом случае, они будут драться за плату. И подумайте только, такой разгул беззакония и безнравственности в каких-нибудь нескольких милях от нашего мирного жилища! Именно поэтому, мистер Монтгомери, мы должны всегда быть на высоте, чтобы противопоставить этим пагубным факторам свое благотворное влияние

На кого-нибудь другого проповедь доктора Олдакра, может, и произвела бы впечатление, но не на Роберта, который не раз имел возможность убедиться в его ханжестве. Его, Роберта Монтгомери, эти разглагольствования не касались. Он твердо знал, что даже и в платном матче позиция боксера с нравственной стороны неуязвима. У организаторов матча, букмекеров, даже у зрителей, возможно, и будут проблемы с совестью и моралью, но с боксером все ясно. Мужество и выносливость - несомненные достоинства мужчины, и лучше уж быть жестким, чем изнеженным.

В табачную лавчонку на углу Монтгомери обычно заходил не только за покупками. Хозяин лавки был общительный человек, буквально начиненный местными новостями, и охотно ими делился. Вечером того же дня Монтгомери как бы между прочим спросил у него, знает ли он что-нибудь о Мастере из Кроксли.

- Да кто ж его не знает? - лавочник был изумлен самим вопросом. - Это наша знаменитость. Во всем Западном Ридинге его имя известно каждому - так же как имя победителя дерби. Ах ты, Господи! Минуточку!..

Он стал копаться в куче газет, но не прекращал разговора:

- Сейчас все ждут его поединка с Тэдом Бартоном. Шума вокруг хватает. Вот и в "Кроксли геральд" напечатали его биографию. Вот, нашел! Вы лучше сами прочитайте.

Материал о Мастере из Кроксли занимал целую газетную полосу. В центре полосы был помещен гравированный на дереве поясной портрет. Роберт увидел жестокое и волевое лицо, гладко выбритые обвисшие щеки и бульдожью челюсть, злобный оскал рта, маленькие и тоже злые глазки под густыми бровями. Голова сидела на могучей бычьей шее, а та переходила в не менее могучие плечи, которые хорошо обрисовывались под вязаной фуфайкой. Сверху над портретом была надпись: "Сайлас Крэгс", а под ним: "Мастер из Кроксли".

- Вот тут вы все про него найдете, - сказал лавочник. - Что за человек! Гордость нашего округа. Если бы не сломанная нога, быть бы ему чемпионом Англии, как пить дать!

- А что с ногой?

- Да плохо срослась. Сказать вам честно, некоторые называют его раскорякой. Да, нога его подвела, но руки, Боже мой!.. К этим рукам да другие ноги, посмотрел бы я тогда на теперешнего чемпиона Англии.

С газетой в кармане Монтгомери поспешил домой. Сведения, которые он почерпнул в статье, не принесли ему покоя. Длинный список побед и очень немногочисленные поражения...

Жизнеописание начиналось словами:

"Сайлас Крэгс, известный знатокам бокса как Мастер из Кроксли, родился в 1857 году, то есть сейчас он на пороге сорокалетия".

"Хоть в чем-то повезло, черт возьми, мне пока двадцать три", - подумал Монтгомери и продолжал чтение: "Его поразительный природный дар проявился в ранней юности. Одержав ряд побед в любительских матчах, он стал чемпионом округа и завоевал почетный титул Мастера, который стал его вторым именем... Приобретя покровительство в спортивных кругах, он в поисках славы в мае 1880 года впервые встретился на ринге с таким бойцом, как Джек Бартон из Бирмингема. Знатоки помнят эти пятнадцать напряженнейших раундов, после которых Крэгсу была присуждена победа по очкам и вручен приз Центральных графств Англии. Он весил тогда десять стоунов и два фунта. Затем, выиграв один за другим в матчах с Джеймсом Данком из Розерхита, Камеруном из Глазго и неким Ферни, он настолько уверовал в себя, что вызвал на поединок Эрнста Виллокса, чемпиона Северной Англии в среднем весе, и нокаутировал его на десятом раунде.

Перед юношей открывались ослепительные горизонты, он по праву мог стать первой перчаткой страны, но ужасная случайность помешала этому восхождению. Его лягнула лошадь, и целый год он вынужден был провести в постели со сломанной ногой. Из-за неправильно сросшихся костей он в значительной мере утратил свою необычайную подвижность на ринге. В первом бою после выздоровления его победил на седьмом раунде тот самый Эрнст Виллокс, которого он нокаутировал за год до этого. Потом была встреча с Джеймсом Шоу из Лондона, и хотя Крэгс снова потерпел поражение, победитель признавал, что более сильного противника у него не было никогда.

Но Сайлас Крэгс проявил себя как истинный спортсмен. Его дух остался несломленным, и со временем он выработал новый стиль боя, благодаря которому стал вновь побеждать, несмотря на хромоту.

В 1891 году во время боя с австралийцем Джимом Тейлором судейская коллегия обвинила его в применении запрещенных приемов. Оскорбленный до глубины души, он навсегда оставил профессиональный бокс и принимал участие только в любительских встречах, демонстрируя настоящий класс перед зрителями, которые зачастую не видят разницы между боксом и пьяной дракой. Вскоре состоится очередная подобная встреча. Несколько любителей на шахте Уилсона намерены выставить против Мастера своего боксера. Приз - сто фунтов. Кого прочат в противники Мастеру, пока точно не известно, но чаще всего в разговорах всплывает имя Тэда Бартона. Ставки на уровне семь против одного за Крэгса свидетельствуют о его неизменной популярности у публики".

Монтгомери прочел статью, потом перечитал и стал взвешивать свои шансы. Да, влип он в историю: противник не какой-нибудь местный самоучка, а первоклассный (во всяком случае в прошлом) боксер. Конечно, и у него есть преимущества, в первую очередь возраст, двадцать три против сорока. Есть старое боксерское присловье: "Молодость свое возьмет". Но есть и сколько угодно примеров того, как старый опытный боксер благодаря хладнокровию, выдержке, трезвому расчету и знанию кое-каких профессиональных уловок расправлялся с противником моложе его лет на десять-пятнадцать. Так что этим преимуществом воспользоваться, конечно, нужно, но с оглядкой. Во-вторых, безусловно в его, Монтгомери, пользу и то обстоятельство, что Мастер хромает. И в-третьих, весьма вероятно, что, будучи уверен в себе, Мастер не станет усердствовать на тренировках, готовясь к встрече с никому не известным любителем.

Если бы все так и сложилось! Ну, а если не так? Если противник не только одаренный от природы, но и тщательно подготовленный, богатый опытом и не утративший силы боец? Ну и что? Он должен сделать все, абсолютно все, что от него зависит. Готовиться к матчу, ничего не упуская. Что в боксе нужнее всего? Разумеется, и выдержка, и сила удара, и много чего еще, но самое важное - это умение стойко принимать удары. Эластичные и тугие, как гуттаперча, брюшные мышцы тренированного боксера способны снести страшные удары. За неделю такую мускулатуру не разовьешь, но всю эту неделю необходимо использовать максимально разумно.

Трое устроителей матча не случайно остались довольны его данными. Рост пять футов и одиннадцать дюймов - старые боксеры говорят, что этого достаточно для любого двуногого. Природа и спорт дали ему гибкости ловкость и почти невероятную выносливость. Мускулы у него были стальные, но главный ресурс его силы заключался не в них, а в той высшей нервной энергии, которую пока не научились измерять. Нос с легкой горбинкой. Широко расставленные большие глаза глядели прямо и смело. Ну, и еще он твердо знал, что исход поединка определит всю его дальнейшую жизнь, - и это прибавляло ему сил.

На следующее утро уже знакомая нам троица, сойдясь в спортивном зале Уилсона, не могла налюбоваться, как Монтгомери разделывается с боксерской грушей. Фоссет, который накануне решил подстраховаться и по телеграфу поставил на обоих боксеров, под влиянием этого зрелища отменил свое распоряжение и поставил на Монтгомери еще пятьдесят фунтов - семь против одного.

Но откуда взять время для тренировок, да еще так, чтобы доктор Олдакр ничего не заметил? Рабочий день Монтгомери был заполнен весьма плотно. Но многие пациенты жили далеко, и визиты к ним, а их он делал всегда пешком, сами стали немаловажным элементом тренировки. Свободное время распределялось между работой с грушей, занятиями с гирями и гантелями - утром и вечером по часу - и ежедневными двумя сеансами бокса с Тэдом Нортоном. Бартон не уставал нахваливать Роберта за сообразительность и реакцию, но был недоволен силой его удара. Своим поистине сокрушительным ударом он гордился и хотел, чтобы Роберт усвоил его стиль боя.

- Ну разве это удар?! - кричал он. - Зачем тебе твои одиннадцать стоунов? Ты бей, а то Мастер подумает что ты его гладишь... Ага, вот так уже лучше... Ну, давай же, давай! А так и совсем хорошо, - сказал он, перелетев вдруг от мощного удара через весь ринг, - это по-нашему. Кто знает, может, ты и победишь.

Не удалось скрыть от доктора, что Монтгомери соблюдает диету.

- Прошу прощения, мистер Монтгомери, - сказал он как-то за обедом, - я замечаю, вы что-то стали очень разборчивы в еде. В ваши годы такие капризы непозволительны. Почему вы едите только гренки и пренебрегаете хлебом?

- Я больше люблю гренки, сэр.

- Но ведь этим вы обременяете кухарку. И картофель вы перестали есть.

- Вы правы, сэр. Я думаю, картофель не слишком мне полезен.

- Ну, уж не знаю, что и сказать! А пиво вы пьете?

- Нет, сэр.

- Заметьте себе, мистер Монтгомери, что мне не по душе эти выверты. Вам следовало бы почаще вспоминать о тех людях, у которых нет ни картофеля, ни пива.

- Разумеется, сэр. Но, уверяю вас, мне лучше воздержаться от них.

Роберт решительно перевел разговор на другую тему:

- Доктор Олдакр, - сказал он, - я был бы очень благодарен, если бы вы предоставили мне выходной день в ближайшую субботу.

- Я решительно против, мистер Монтгомери. Вы знаете, что по субботам мы всегда работаем в напряженном темпе.

- Я сделаю вдвое больше в пятницу, так что никому никакого ущерба не будет. А к вечеру я уже вернусь.

- Сомневаюсь, что я могу вам это позволить.

Ситуация осложнялась. Не исключено, что ему придется уйти без разрешения патрона.

- Доктор Олдакр, я вынужден напомнить, что, нанимая меня, вы обещали мне один выходной день в месяц. У меня еще не было ни одного свободного дня, и я не просил вас об этом, но в субботу он мне настоятельно необходим.

Доктор отступал с боями:

- Ну если вы такой формалист, мне приходится согласиться, - сказал он с кислой миной на лице. - Но учтите, таким образом вы демонстрируете свое равнодушие к своим обязанностям, к моим интересам и к нашему общему делу. Вы по-прежнему настаиваете?

- Да, сэр.

От злости Олдакра перекосило, но не в его интересах было терять такого помощника - выдержанного, знающего, трудолюбивого. Отчасти по этой причине он отказал ему в займе. Ведь пока Монтгомери не кончит университет, он будет вынужден оставаться у него в помощниках, и это может длиться вечно.

Теперь доктора мучило любопытство: какие исключительные причины заставили всегда покладистого юношу проявить такую настойчивость?

- Не сочтите за нескромность, мистер Монтгомери, но где вы собираетесь провести субботу, не в Лидсели?

- Нет, сэр.

- Значит, за городом?

- Да, сэр.

- Вот это я одобряю. Что может быть полезнее для тела и духа, чем спокойный отдых на лоне природы. А какое направление вы избрали?

- В сторону Кроксли, сэр.

- Там, в самом деле, есть очаровательные места, только нужно миновать чугунолитейный завод. Я и сам с удовольствием полежал бы на солнечной лужайке, читая что-нибудь возвышающее душу. Вы можете осмотреть руины храма святой Бригитты - это памятник раннего нормандского зодчества. Но вашему тихому отдыху могут помешать: именно в эту субботу в Кроксли назначен кулачный бой, о котором я вам говорил. На него соберутся хулиганы со всей округи.

- Большое спасибо за заботу, сэр, - ответил Монтгомери, - я постараюсь избежать нежелательных встреч.

Когда в пятницу вечером Уилсон, Пэрвис и Фоссет пришли в спортзал проведать своего боксера накануне боя, Роберт как раз разминался. Его состояние было безупречно: воплощенное здоровье, мускулы играют под упругой гладкой кожей, взгляд бодрый и энергичный. Все трое глядели на него восхищенно.

- Ну до чего хорош! - воскликнул Уилсон. - Ну, Монтгомери, вы не зря тренировались. Сразу видно, как вы окрепли и как готовы к бою.

- Сил, конечно, прибыло, - признал трактирщик. - А как с весом?

- Десять стоунов одиннадцать фунтов, - ответил Роберт.

- Надо же... Всего три фунта спустил за неделю! - изумился объездчик. - Он и в самом деле был в форме тогда, неделю назад. Что ж... Материал, конечно, добротный, лишь бы хватило его... - И он в раздумье тыкал Роберту пальцем в ребра, как делал это с лошадьми.

- Говорят, Мастер, хоть и тренировался, все равно весит сто шестьдесят фунтов.

- Он бы и рад скинуть хоть сколько-нибудь, да никак не может обойтись без пива. Если бы не эта рыжая лахудра, которая не отходит от него ни на шаг. Говорят, она здорово оттрепала официанта из "Чекверса", который принес Мастеру галлон пива. Она ему и любовница, и тренер, и партнер по спаррингу. И это при живой жене!.. А ты кто такой? Что тебе здесь понадобилось?

В дверях стоял незнакомый подросток, с ног до головы перемазанный сажей и машинным маслом. Только он шагнул в зал, как его перехватил Тэд Бартон.

- Шпионишь, щенок? Ну-ка, уматывай, пока цел.

- Я пришел поговорить с мистером Уилсоном.

Питомец Кембриджа приблизился:

- Говори, дружок, я слушаю.

- Это касается завтрашнего боя, сэр. Я знаю один секрет Мастера и хочу рассказать про него вашему парню.

- Слушай, малыш, не морочь голову занятым людям. Мы и без тебя все знаем про Мастера.

- А вот и не все. Это только мы с матерью знаем. Вот и решили выдать его, чтобы ваш боксер наподдавал хорошенько.

- Ах, вот у тебя какое желание! Подумать только, и мы того же самого хотим. Что же это за секрет?

- Это ваш боксер, сэр?

- Допустим. Давай, выкладывай.

- Вот я ему и скажу: Мастер одним глазом не видит.

- Не может быть!

- Ей-Богу! Он не совсем окривел, а почти. Он старается никому не показать этого, но от нас с матерью ему скрыть не удалось. Если подойти к нему слева, он ничего не сможет с тобой сделать, и следи за его правой рукой: если он ее опустит, значит, готовит свой знаменитый апперкот правой. Обычно на нем бой кончается. Берегись этого удара.

- Спасибо тебе. Про слепоту - это очень важное для нас сведение, - сказал Уилсон. - Но как ты дознался? Ты, собственно, кто?

- Я его сын, сэр.

Уилсон присвистнул озадаченно и спросил:

- А кто же послал тебя сюда?

- Матушка послала. Ну, я пошел.

- Минуточку... Вот тебе полкроны, дружок.

- Нет, денег не возьму. Я не за ними сюда пришел. Я пришел...

- Из сыновней любви, - сказал трактирщик саркастическим тоном.

- Нет, из ненависти! - ответил мальчик и исчез за дверью.

- Похоже, от этой рыжей бестии Мастеру больше вреда, чем пользы, проговорил трактирщик задумчиво. - Мистер Монтгомери, заканчивайте. Никакая тренировка перед боем не заменит хорошего сна - минут на шестьсот. Уверен, что завтра в это время вы уже будете дома, целехонький и с сотней в кармане. Спокойной ночи.

Глава II

В эту субботу рабочий день в округе закончился в час дня, потому что бой был назначен на три. Оставив доменные печи, шахты, фабрики, сталеплавильные агрегаты, мужское население двинулось на матч, причем почти каждого сопровождал пес. Спорт был единственным увлечением этих изнуренных тяжким трудом и погруженных в заботы своей беспросветной жизни людей. Только он один давал возможность отвлечься от тоскливой обыденности, выйти, хотя бы мысленно, из ее порочного круга. Для них не существовали наука, литература, искусство, но по части бегов, футбола, крикета, бокса они были знатоки. Они спорили о событиях в мире спорта, делали прогнозы - и все это вполне компетентно. Любовь англичан к спорту общеизвестна, но не все отдают себе отчет в том, какой это важный элемент народной жизни.

Погода в этой майский день никак не могла установиться: то дождь, то солнце.

- Мистер Монтгомери, погода вам не благоприятствует, - сказал доктор Олдакр. - По-моему, вам лучше перенести свою прогулку на какой-нибудь другой день.

- Боюсь, что это невозможно, сэр.

- Очень, очень жаль. Я получил записку от миссис Поттер, она просит ее проведать. А ведь к ней надо ехать через весь город. Нехорошо так надолго оставлять приемную пустой.

- Прошу прощения, сэр, но мне нужно уйти сегодня.

Помощник проявил редкостное упрямство, и доктор, убедившись в тщетности споров и уговоров, с мрачным лицом уселся в экипаж. Монтгомери вздохнул с облегчением и отправился к себе наверх за спортивным костюмом. Когда он снова сошел вниз, Уилсон уже ждал его.

- Я видел, доктор уехал? - спросил он.

- Да, и по всей видимости, надолго.

- Ну, теперь это уже не важно, так или иначе, к вечеру он все узнает, предположил Уилсон.

- Поймите меня, мистер Уилсон, для меня это очень серьезно. Конечно, в случае моей победы расстановка сил изменится в мою пользу. Не скрою, эта сотня фунтов решила бы многое. Но если я проиграю, то останусь без работы, потому что доктор все узнает - вы сами это сказали.

- Не волнуйтесь, мистер Монтгомери, мы вам поможем. Я только не могу понять, как это ваш патрон до сих пор пребывает в неведении. Ведь о том, что с Мастером встречаетесь именно вы, говорят по всей округе. Кстати, из-за вашей кандидатуры у меня даже вышло небольшое недоразумение с Эрмитейджем, меценатом Мастера. Он утверждал, что у нас нет законного основания выставлять вас от имени нашего клуба, и это длилось бы бесконечно, но тут вмешался Мастер и сказал, что ему наплевать на основания - он будет с вами драться и все тут. Но я все же предпочел внятно разъяснить Эрмитейджу, что ваша кандидатура бесспорная, а не то он мог бы где-нибудь нам напакостить - ведь он вложил в это дело немало денег. В конце концов я его убедил. Они там уверены в легкой победе.

- Постараюсь эту уверенность рассеять, - сказал Роберт.

Ленч прошел в молчании: Монтгомери мысленно был уже на ринге, Уилсон же прикидывал, сколько денег он потеряет в случае поражения.

Запряженная парой коляска Уилсона стояла у подъезда. К упряжи лошадей, за ушами, были прикреплены бело-голубые розетки - цвета спортивного клуба Уилсонских шахт.

У ворот аллеи, ведущей к докторскому дому, собралась толпа. Несколько сот шахтеров с женами и детьми встретили экипаж бурными приветствиями. "Наверное, все это мне снится", - думал Монтгомери. Никогда в его жизни не было еще таких приключений, да еще приправленных бушеванием человеческих страстей вокруг. Уилсон приколол ему на лацкан бело-голубую розетку, и теперь уже все увидели, кому предстоит защищать в бою эти цвета. Из всех окон и дверей каждого шахтерского домика махали платками и выкрикивали: "В добрый час!" и "Желаем удачи!"

Монтгомери представил себя рыцарем, спешащим на ристалище. Предстоящий турнир, несмотря на очевидную грубость, не был лишен и духа благородства ведь в этом бою он представляет многих. Самому себе он дал слово, что если его побьют, то из-за перевеса в силе и мастерстве, но никак не из-за недостатка отваги и стойкости. Они проехали мимо дома Фоссета, который как раз влезал на свою высоченную двуколку. Он отсалютовал им своим неразлучным кнутом и шлепнулся на сиденье.

Чуть позднее они обогнали трактирщика Пэрвиса, восседавшего рядом с празднично принаряженной супругой. Чем ближе к Кроксли, тем больше их украшенная бело-голубым коляска напоминала голову кометы, а хвост терялся вдали. Он состоял из пешеходов, всадников, повозок. Видавшие виды шахтерские двуколки были переполнены. Процессия растянулась по крайней мере на четверть мили, и воздух был насыщен сквернословием, щелканьем кнутов, свистом, выкриками, лошадиным топотом. А тут еще в процессию влился кавалерийский эскадрон - матч совпал по времени с ежегодными маневрами. Всадники следовали сразу за коляской Уилсона, образовав как бы почетный эскорт. Поднявшаяся дорожная пыль не могла заслонить от сверкания медных касок, яркие мундиры, веселые загорелые лица над покачивающимися конскими головами. Нет, это могло быть только сном!

Уж совсем поблизости от Кроксли дорога сливалась с другой, и эта другая была забита таким же потоком болельщиков противной стороны. Колонна Уилсона замедлила движение. Литейщики, приверженцы своего Мастера, пошучивали по адресу соперников или же, наоборот, ворчали неприязненно. Впрочем, и шутки были чем-то сродни тяжелым чайкам, и навстречу им как будто летели куски антрацита: "Да ему соска нужна, вашему боксеру?" - "А гроб вы с собой захватили, а то как его будете упаковывать?" - "А где ваш хроменький?" - "Эй, малыш, ты хоть сфотографировался? А то как раз лица и не будет!" - "Ах ты, докторишка недоделанный!" - "Вот увидите, как он подлечит вашего калеку!"

Так и шел обмен любезностями, пока по толпе литейщиков не прошел гулкий ропот, сначала прорезаемый отдельными восторженными восклицаниями, а затем превратившийся в бурю восторга. Мимо промчалась коляска четверней, украшенная развевающимися алыми лентами. На белой шляпе кучера тоже красовалась алая розетка. На заднем сиденье ехала пара, причем женщина обнимала мужчину за талию. Монтгомери увидел только низко надвинутую на глаза меховую шапку, толстое фризовое пальто и алый шарф мужчины, рыжую шевелюру и наглое, вульгарно накрашенное лицо женщины и услышал ее возбужденный смех.

Проезжая мимо экипажа Уилсона, Мастер обернулся и внимательно оглядел Монтгомери, ощерив в ухмылке неровные зубы. На этот раз Роберт успел разглядеть грубое лицо с выступающими скулами и свирепыми глазами. В этой многоместной коляске вместе с Мастером ехали его покровители: горновые мастера, начальники цехов, управляющие. Мелькнула чья-то приветственно поднятая рука с большой металлической фляжкой. Вскоре дорога очистилась, и армия Уилсона, подкрепленная кавалерией, продолжала свой путь.

Дальше дорога шла в обход Кроксли, по сторонам ее поднимались холмы, сплошь исковерканные и выпотрошенные в поисках угля и железа. О размерах образовавшихся под землей пустот легко было судить по огромным отвалам пустой породы и горам шлака. Наконец впереди показались развалины громадного строения - ни крыши, ни дверей, ни оконных рам...

- Это старая фабрика Эрроусмита, - сказал Уилсон, - здесь и происходят встречи. Ну, как вы?

- Спасибо, сэр, как нельзя лучше.

- Я в восторге от вашей выдержки, - сказал Уилсон. Его самочувствие как раз оставляло желать лучшего. - Ну уж, в любом случае мы увидим настоящий бокс за свои деньги, и будь, что будет. Раздевалка вон в той пристройке, бывшей конторе.

Новый взрыв криков встретил остановившийся экипаж. Пустые коляски и двуколки в несколько рядов запрудили дорогу до самого поворота. Огромная афиша у входа сообщала цены на билеты: один, три и пять шиллингов и половина стоимости билета за собаку. Вся выручка, кроме накладных расходов, предназначалась победителю, так что было очевидно, что сумма приза заметно превысит предполагаемые сто фунтов. Но хозяева собак не хотели за них платить, и у входа царили суматоха, ругань и лай. Однако этот бурный и вдруг вскипающий людской поток все же понемногу втягивался в здание.

У дверей бывшей конторы уже стояла опустевшая увитая алыми лентами коляска. От лошадей валил пар. Уилсон, Пэрвис, Фоссет и Монтгомери также оставили свои экипажи и вошли в раздевалку.

Большая комната с почерневшими стенами и протертым линолеумом на полу была почти совершенно пуста. Только несколько скамеек, стол с кувшином и тазом да весы. Новоприбывших встретил толстяк в синем жилете и алом галстуке. Это был тот самый Эрмитейдж, о споре с которым рассказывал Уилсон, богатый мясник и скотовод и ревностный спортивный меценат в Ридинге.

- Ну, наконец-то, - все приговаривал он густым, с хрипотцой, басом. Покажите-ка вашего боксера.

- Вот он, весь как на ладони. Мистер Монтгомери - мистер Эрмитейдж.

- Счастлив познакомиться с вами, сэр. Должен вам сказать, мы тут в Кроксли в восторге от вашей храбрости. У нас нет пристрастий ни к кому, мы хотим одного - видеть настоящий бокс. Мы тут в Кроксли считаем, пусть победит сильнейший.

- Я того же мнения, - ответил помощник доктора Олдакра.

- Замечательно, только такого ответа я и ожидал Мистер Монтгомери, вы приняли на себя большое обязательство, и должен вам сказать, что любой, кто имел со мной дело, вынужден был свои обязательства выполнять. Крэгс взвешиваться!

- Мне тоже?

- Разумеется, но сначала разденьтесь.

Монтгомери замялся, глядя на стоявшую у окна рыжую.

- Не обращайте внимания, сэр, - сказал Уилсон, - переоденьтесь там за занавеской.

Из отгороженного занавеской угла Роберт вышел как воплощение молодости. Он был в белых свободных трусах и парусиновых туфлях, на талии - спортивный пояс цветов известного крикетного клуба. Гладкая молодая кожа блестела как атлас, а под ней играли мускулы. При каждом его движении они образовывали твердые, как слоновая кость, узлы и шары или свивались в длинные тугие жгуты.

- Ну, как он тебе, - спросил у рыжей женщины Бартон, секундант Роберта. Та смерила молодого атлета презрительным взглядом.

- Нечего сказать, подставил ты мальчика. Да разве ему выстоять против настоящего мужчины. Мой Сайлас разделается с ним одной рукой.

- Бабушка надвое сказала, - ухмыльнулся Бартон. - Я, например, поставил на этого "мальчика" свои последние два фунта и не очень-то за них тревожусь. А вот и Мастер. В прекрасной он форме, ничего не скажешь.

Из другого занавешенного угла вышел, чуть припадая на одну ногу, коренастый мужчина с необъятной грудной клеткой и чудовищными руками. Но не чувствовалось в нем той свежести, какой веяло от Монтгомери. На смуглой коже виднелись бурые пятна, а посреди заросшей черной шерстью груди - большая родинка. Такие плечи и такие руки с кулаками, наводящими на мысль о кузнечном молоте, вполне могли принадлежать и боксеру в тяжелом весе, но бедра и ноги были слабы для этого мощного торса. Монтгомери же выглядел, как античная статуя. Один из противников мог заниматься единственным видом спорта, другой любым. Оба глядели друг на друга с любопытством, и оба - массивный бульдог и подвижный терьер - были полны отваги.

- Здравствуйте.

- Здрась... - щербатый рот растянулся в усмешке, и, сплюнув, Мастер добавил: - Подходящий денек для боя.

- Замечательный, - согласился Роберт.

- Вот это по мне! - хрипло воскликнул толстяк-мясник. - Ну что за парни, первый сорт! Возьми хоть мясо, хоть кости! Ну, смотрите, чтоб все у нас было как полагается!

- Если он меня уделает, пусть его Бог благословит.

- А если мы его - пусть ему Бог поможет, - вступила в разговор женщина.

- Заткнись стерва, - зарычал Мастер. - Тебя что ли спрашивают? Вот заеду разочек, так век не будешь лезть не в свое дело.

Но женщина, видимо привыкшая к таким угрозам, не выглядела испуганной.

- Побереги кулаки для него вот, - заметила она. - Моя очередь после него.

Тут в контору вошел джентльмен необычного для этих мест обличья. Такие пальто с меховым воротником и столь блестящие цилиндры обычно не встречаются в радиусе больше десяти миль от Гайд-парка в Лондоне. Поскольку цилиндр был сдвинут на затылок, нижняя сторона полей казалась нимбом, обрамлявшим лицо. Он скорее вступил, чем вошел в помещение. С такой торжественностью обычно выходит на арену цирка шпрехшталмейстер.

- Будьте знакомы, джентльмены, это мистер Степльтон, рефери из Лондона, сказал Уилсон. - Как вы доехали, мистер Степльтон? Я имел удовольствие быть представленным вам в Коринфском клубе, на Пикадилли. Помните?

- Вынужден признаться, сэр, мне представляют столько народа, что просто невозможно всех запомнить, - говоря так, новоприбывший пожимал протянутые руки. - Вы ведь Уилсон? Рад вас видеть, мистер Уилсон. Я запоздал немного - не мог найти экипаж на станции.

- Мистер Степльтон, - торжественно обратился к нему Эрмитейдж, - мы гордимся, что человек вашего масштаба не погнушался приехать на наше маленькое провинциальное состязание.

- Бокс для меня превыше всего. Ну, что у вас тут? Боксеров взвешивали?

- Как раз готовимся взвесить, сэр.

- Давайте, я сам этим займусь. Мне уже случалось вас видеть, Крэгс. Хорошо помню вашу вторую встречу с Виллоксом, когда он взял у вас реванш за первое поражение. Что на весах? Сто шестьдесят три фунта, минус два фунта на костюм, итого сто шестьдесят один. Теперь, юноша, вы. Постойте, что за цвета на вашем поясе?

- Анонимного крикетного клуба.

- На каком основании вы их носите? Я член этого клуба.

- Я тоже.

- Вы любитель?

- Да, сэр.

- И выступаете за деньги?

- Да, сэр.

- Вы понимаете, в какое положение вы себя ставите? С этого момента вы переходите в разряд профессионалов, и если вы еще раз выступите...

- Другого раза не будет, этот - первый и последний.

- Да уж конечно последний, - ввернула женщина, не обращая внимания на свирепый взгляд Мастера.

- Ну, дело ваше. Вставайте на весы. Сто пятьдесят один минус два - сто сорок, девять фунтов. Но на вашей стороне молодость и здоровье. А теперь давайте начинать, я рассчитываю уехать с семичасовым. Я верно запомнил условия: двадцать раундов по три минуты, перерывы - минута, бой по куинсберийским правилам?

- Все так, сэр.

- Ну и замечательно! Начнем.

Боксеры в накинутых на плечи пальто, организаторы матча, секунданты и рефери двинулись в зал, но тут перед ними предстал полицейский инспектор с записной книжкой в руке - зрелище, нагоняющее страх даже на лондонских кэбменов.

- Одну минуту, джентльмены. Я должен записать ваши фамилии на случай, если кого-нибудь придется привлечь к суду за нарушение общественного порядка.

- Вы что же, бой собираетесь отменить? - завопил толстяк Эрмитейдж. - Вот я, Эрмитейдж, и вот мистер Уилсон, мы гарантируем, что все будет происходить строго по закону.

- Я повторяю: я должен записать ваши фамилии на случай, если кого-либо из вас придется привлечь к суду...

- Бог с вами, инспектор, вы же всех нас знаете...

- Закон есть закон, - ответил инспектор. - Если бойцы в перчатках, речи о запрещении боя нет. Но список лиц, имеющих к нему какое-то отношение, должен у меня быть. Итак: Сайлас Крэгс, Роберт Монтгомери, Джеймс Степльтон из Лондона, Эдуард Бартон. Кто секундант Сайласа Крэгса?

- Я, - заявила рыжеволосая. - И нечего пялиться, я буду секундантом, хоть тут что. Имя - Анастасия...

- Крэгс?

- Нет, Анастасия Джонсон. Если вы его собираетесь забрать, то берите нас вместе.

- Ну что за чушь эта идиотка несет! Никто никого не забирает! - Мастер был вне себя. - Мистер Эрмитейдж, да пойдемте же наконец, мне это уже осточертело.

Группа лиц, перечисленных в записной книжке инспектора, двинулась дальше, причем в сопровождении владельца книжки. По пути он успел сначала убедить Эрмитейджа, что ему как представителю власти полагается бесплатное место в первом ряду, чтобы наблюдать за порядком, а потом, уже как частное лицо, поставить у того же Эрмитейджа тридцать шиллингов на Мастера по ставке семь к одному.

С трудом пробравшись через сплошную массу стоящих болельщиков, они наконец поднялись на помост и перешагнули через канаты. На этой квадратной площадке размером двадцать на двадцать футов должна была решиться судьба Монтгомери.

Бартон повел его в тот угол, где на стойке висел бело-голубой вымпел, и посадил там на стул. Сам Тэд и его ассистент, в белых свитерах, встали рядом с ним.

В противоположном углу на стуле сидел Мастер, рядом с ним стояли его рыжая секундантша и ее ассистент.

Оказавшись на ринге, Монтгомери, оглушенный ревом зрителей, на некоторое время лишился способности соображать. Но вдруг обнаружилось, что куда-то исчез Степльтон, произошла заминка, и Монтгомери стал озираться вокруг. Эту картину он не забудет никогда в жизни! Вокруг помоста амфитеатром расположены были ряды скамей. Они поднимались до самого верха старых стен, а вместо купола над этим импровизированным цирком виднелось серое небо со стаей ворон. На скамьях не было ни одного свободного места, причем в передних рядах преобладали зрители, одетые в хорошее сукно, дальше простиралось царство вельвета и бумазеи. И все смотрели на Роберта! Почти все они курили, и зал уже был наполнен сизым дымом и запахом дешевого трубочного табака. Скулили, рычали, повизгивали и лаяли собаки. Различить в этой атмосфере отдельные лица было невозможно, только сквозь мутную завесу поблескивали медные каски, которые сопровождавшие его кавалеристы держали теперь на коленях. Непосредственно у помоста расположились репортеры, двое даже из Лондона. Однако что же случилось с рефери? Неужели он затерялся в этой немыслимой толчее у входа?

Мистер Степльтон задержался, освидетельствуя перчатки, и поэтому вошел в здание не со всей группой, а один. Когда он с превеликим трудом пробирался к помосту, несколько разъяренных болельщиков Мастера встали у него на пути. Среди массы зрителей циркулировал слух, что от уилсонских шахт выступает джентльмен, а судит поединок тоже джентльмен. Это показалось жителям Кроксли очень подозрительным. Их больше устроил бы судья из их собственной среды, а тут, на тебе, лондонец! Прошли всего секунды, а его уже окружила возбужденная толпа и увесистые кулаки перемещались у него под носом. В спину его тыкал чей-то зонтик, а прямо в ухо женский голос сыпал мерзкие ругательства. Ну а уж выкрики вроде "Катись, откуда пришел!", "Тебя тут не хватало!", "Вали отсюда!" неслись со всех сторон.

Степльтон сдвинул свой лощеный цилиндр на самый затылок, огляделся, вынул золотые часы, положил их на ладонь и сказал очень спокойно:

- Если через три минуты не будет установлен порядок, я отменю матч.

Вокруг него все заклокотало. Спокойствие этого чужака в цилиндре прямо-таки будило ярость этих людей. Тяжелые кулаки задвигались было в ускоренном темпе, но... как ударить человека, который на тебя просто-напросто не реагирует.

- Еще две минуты - и я отменяю матч.

Новая вспышка ярости. Их дыхание уже обжигало ему лицо, а чей-то кулак придвинулся вплотную к носу.

- Еще одна минута - и я отменяю матч.

Победа оказалась на стороне хладнокровного упрямца. В толпе вдруг послышались совсем другие возгласы: "Эй, пропустите его, а то с него хватит и в самом деле отменит!", "Черт с ним, пусть идет!", "Билл, ты что, не слышишь, пропусти человека!" и даже "Дорогу рефери! Дорогу джентльмену из Лондона!"

Дальше уже Степльтона стали подталкивать к помосту и только что не несли туда на руках. На ринге он невозмутимо уселся на приготовленный для него стул рядом с хронометристом, положил руки на колени и сидел, как будто ничего не случилось.

На помост поднялся мясник Эрмитейдж и жестом толстых рук в перстнях призвал зал к тишине.

- Джентльмены, - начал он и чуть замешкался...

- И леди! - послышался выкрик из зала. И то сказать, женщин среди зрителей было не так уж мало.

- Погромче говори, не слышим! - закричал другой.

- А почем нынче свиные котлеты? - усердствовал третий.

Хохот, лай. Эрмитейдж пытался утихомирить развеселившуюся толпу, но выглядело это так, будто он дирижирует гигантским хором. Наконец беснование постепенно улеглось, все замолчали.

- Джентльмены! - беспрепятственно прокричал Эрмитейдж. - Сейчас состоится матч между боксерами среднего веса, то есть не тяжелее одиннадцати стоунов восьми фунтов. Результаты взвешивания: Крэгс - одиннадцать стоунов семь фунтов, Монтгомери - десять стоунов девять фунтов. Условия матча: двадцать раундов по три минуты, перчатки двухунциевые. Если бой продлится до конца, победа присуждается по очкам. Известный в спортивных кругах мистер Степльтон из Лондона дал согласие быть судьей. Мистер Уилсон и я вложили свои деньги в организацию состязания; мы безоговорочно доверяем мистеру Степльтону и просим вас подчиняться его решениям.

Закончив свою речь, Эрмитейдж обернулся к боксерам.

- Монтгомери! Крэгс! - произнес он.

И вдруг настала тишина. Зал замер. Собаки, и те умолкли.

Противники встали, поправили перчатки и сошлись в центре ринга для традиционного рукопожатия. Монтгомери был серьезен, с лица Крэгса не сходила ухмылка. Только когда они заняли исходную позицию, толпа перевела дух - словно ветер прошелестел по залу. Степльтон, откинувшись на спинку стула, бросил на боксеров долгий оценивающий взгляд.

Не было и тени сомнения: предстоит поединок Силы и Ловкости. Несмотря на свою хромоту Мастер производил впечатление незыблемого гранитного колосса. Покалеченная нога мешала ему наступать и отступать, но поворачиваться на ней он мог с головокружительной быстротой. Рядом с Монтгомери он казался таким огромным и тяжелым, а его смуглое загрубелое лицо выражало такую жестокость и решимость, что сторонники Уилсона пали духом. Все, кроме одного, - Роберта Монтгомери.

Если раньше он не на шутку волновался, то теперь, когда стоявшая перед ним задача приобрела столь конкретное выражение - победи этого хромого Геркулеса и получай свой вожделенный диплом, - теперь он успокоился. Его переполняли ощущение собственной силы и уверенность в победе. Глаза его горели. Он осторожно пошел на сближение, шажок вперед - шажок назад, искусно при этом лавируя в стороны. Крэгс, лицо которого как будто превратилось в маску злобы и угрюмости, поворачивался на покалеченной ноге, выставив левую руку и опустив правую. Монтгомери дважды ударил левой, несильно, но попадая в цель. Прямой удар Мастер отразил мощной контратакой, Монтгомери отскочил назад, а Анастасия прокричала слова одобрения. Мастер пустил в ход правую руку, но Монтгомери поднырнул под нее и вошел в клинч.

- Брек! - раздался возглас рефери.

Мастер нанес свой знаменитый удар снизу вверх, и Роберт еле устоял на ногах, но тут первый раунд закончился. Зрители были довольны - им показывали настоящий бокс. Монтгомери не чувствовал себя усталым, а Мастеру пришлось восстанавливать дыхание. Анастасия обмахивала его полотенцем, а второй секундант выжал ему на голову мокрую губку.

- Вот так бабенка! Славно работает! - кричали зрители по адресу Анастасии.

Во втором раунде Монтгомери крутился вокруг Мастера, как котенок-игрун, а тот выжидал и вдруг стремительно двинулся ему навстречу. Роберт ушел от удара в сторону. Мастер снова застыл на месте и покачал головой. Со злобной усмешкой он сделал жест, приглашающий к сближению. Роберт приблизился, ударил левой и получил жестокий свинг по ребрам. На какое-то мгновение он был ошеломлен болью, и Мастер готовил решительный удар, но Монтгомери удалось уклониться от него, пока не прозвучало: "Время!"

Публика оценила раунд как вялый, перевесом на стороне Крэгса.

- Да, в силе ему с Мастером не сравниться, - сказал в перерыве какой-то литейщик своему соседу.

- Это так, но, сдается мне, от этого парня тоже можно кой-чего ждать. Погляди, как он прыгает!

- Все равно, Мастер сильнее, паренек у него допрыгается!

Следующий раунд Монтгомери начал с молниеносного удара правой - он пришелся Мастеру в бровь. Шахтеры одобрительно загудели, и рефери резко приказал замолчать. Монтгомери ушел от встречного удара, а еще один удар левой принес ему еще одно очко. Раздались аплодисменты, вызвавшие резкий протест Степльтона:

- Прошу не шуметь во время боя, джентльмены.

- Так их! Поучите их маленько! - прорычал Мастер.

- Молчать! Бой! - оборвал его судья.

Тут Монтгомери нанес ему удар в зубы, как бы подтверждая последнюю реплику. Когда раунд окончился, Мастер убрался в свой угол, окончательно рассвирепевший.

Монтгомери блаженно расслабился в своем углу. Он вытянул ноги и широко раскинул руки. Как дорога каждая секунда между раундами! В нем росло и утверждалось предчувствие победы. Надо только зорко следить за противником и не подставлять себя под удар, и тогда он выдохнется, даже не закончив матч. Из-за медлительности он расходует свою силу зря.

- Хорош, молодец, - шептал ему тем временем его секундант Тэд Бартон. Только гляди в оба и не раскрывайся, и он спечется.

Но Мастер был не так прост. Его колоссальный опыт компенсировал хромоту. Он медленно кружил вокруг Монтгомери, шаг за шагом тесня его, пока не загнал в угол. Роберт увидел, как угрюмость на лице Мастера сменилась выражением злобного торжества, а глаза заблестели. Град ударов... канат не дал отскочить в сторону. От фантастической силы апперкота правой Монтгомери согнулся и отчасти раскрылся. Отпрыгнуть в другую сторону опять не позволил канат. Он был в ловушке. От нового удара правой, сопровождавшегося жутким кряканьем, он сумел увернуться, но ему тут же достался мощный удар левой. Тогда он вошел в клинч.

- Брек! Брек! - крикнул рефери.

Выйдя из клинча, Монтгомери сразу получил боковой удар по уху. Литейщики не могли сдерживать свой восторг, и в зале стоял сплошной гул, но Степльтону удалось их перекричать:

- Джентльмены, я требую прекратить этот рев! Я соглашаюсь судействовать в приличных клубах, а не в зверинце.

Этот невысокий чужак с цилиндром на затылке обладал несомненной властью над толпой, которая затихла, как затихает расшалившийся класс при окрике учителя.

Когда Мастер уселся в своем углу, Анастасия звонко поцеловала его.

- Давай еще! Ну, еще разочек! - кричали из публики.

Мастер показал ей кулак.

Что до Монтгомери, то несмотря на усталость и боль, он держался бодро. Последний раунд многому его научил - больше он в такую ловушку не попадет.

Следующие три раунда прошли в одном стиле. Монтгомери бил чаще, Мастер сильнее. Наученный печальным опытом, Роберт не давал загнать себя в угол. Если Мастеру удавалось прижать его к боковым канатам и не удавалось уйти в сторону, он входил в клинч и выходил из него только в центре ринга. Возглас "Брек! Брек!" врывался в комбинацию других звуков: глухого топота резиновых подошв, гула ударов и частого, хриплого дыхания.

К девятому раунду противники были еще вполне боеспособны. У Монтгомери, правда, в голове все еще стоял гул и, вероятно, был вывихнут большой палец на левой руке - так он болел. У Мастера усталость проявлялась лишь в затрудненном дыхании. Список очков, заработанных Монтгомери, был к этому времени длиннее, но Мастер по-прежнему владел преимуществом силы: один его удар стоил по крайней мере трех ударов докторского помощника. Без перчаток Монтгомери и трех раундов не выстоял бы, и он это прекрасно понимал. Чего стоили его дилетантские удары? Жалкие щелчки по сравнению с таранными ударами рук, привыкших орудовать лопатой и аншпугом.

На десятом раунде ставки упали до трех к одному; уилсонский боксер оказался достаточно крепким орешком. Однако знатоки по-прежнему полагали, что профессиональный опыт, хитрость и изворотливость дают Мастеру неоспоримое преимущество.

- Смотри в оба, - шептал Тэд Бартон своему подопечному в перерыве. Берегись. Он готовит тебе подвох.

Но Монтгомери-то видел выдохшегося противника, с апатичным лицом, с повисшими руками. "Все-таки молодость и здоровье тоже чего-нибудь да стоят", подумал он и начал атаку отличным ударом левой. Ответный удар Мастера был гораздо слабее, чем в предыдущих раундах. Второй удар Монтгомери был не менее удачен, но следующий, с правой, его противник отвел ударом вниз. Зал немедленно взорвался криками:

- Слишком низко! Нечестный прием!

Степльтон пристально оглядел весь амфитеатр и сказал весело:

- Надо же, зал оказывается битком набит судьями.

Шутка вызвала восхищенные аплодисменты, но судья оставался бесстрастным.

- Вы не в театре, - сказал он. - Воздержитесь от аплодисментов.

Монтгомери испытывал необычайный подъем: противник выдохся, это очевидно; по очкам он давно опередил Мастера; надо вести поединок к завершению. На очередной удар, в скулу, Мастер ответил только растерянным взглядом, потом вдруг начал обеими руками растирать бедро. Да у него судорога!

- Давай! Бей! - кричал ему Бартон.

Монтгомери успел только сделать рывок к противнику, и вот он уже лежит посреди ринга, и сознание, кажется, оставляет его, а с шеей что-то неладное.

Опять он позволил заманить себя в ловушку, представился под легендарный чудовищный апперкот. Вот вам усталость, апатия, судорога! Мало кто мог бы выдержать такой удар - от пояса в челюсть. Мастер вложил в него весь свой вес, все одиннадцать стоунов. Когда Монтгомери рухнул и остался лежать, судорожно подергиваясь, зал застонал.

Мастер навис над поверженным противником, готовясь добить его, как только он начнет вставать.

- Назад! Назад! - крикнул рефери.

Мастер отошел к канату, опустив руки, но собранный и готовый к немедленной атаке. Хронометрист начал счет. Если на "десять" Монтгомери не поднимется, бой закончен. Бартон в своем углу выказывал все признаки отчаяния. Голос хронометриста доносился до Монтгомери, как сквозь вату:

- Три... четыре... пять...

Монтгомери приподнялся, опираясь на руку.

- Шесть... семь...

Он встал на колени. Голова кружилась слабость разлилась по всему телу, но он знал, что все равно встанет.

- Восемь...

Встал.

Мастер накинулся на него и принялся молотить обеими руками.

Зал затих, предвидя неизбежный печальный исход. Теперь уже большинство сочувствовало Монтгомери, глядя, как не желает сдаться человек, положение которого безвыходно.

Удивительная все-таки вещь наш мозг! Монтгомери был оглушен, соображал с трудом, замедленно, и вдруг само собой из глубины памяти всплыло то единственное, что могло его спасти, - рассказ мальчика о якобы слепом левом глазе Мастера. А ведь с виду ничего не заметно. Монтгомери кинулся влево, но драйв в плечо чуть не сбил его с ног. Мастер крутанулся на своей покалеченной ноге и снова был перед ним.

- Бей его, бей! - завопила Анастасия.

- Придержите язык! - сделал замечание судья.

Мастер проявлял редкостные проворство и ум, не давая Монтгомери уходить влево. В какой-то момент он развернулся и нанес ему прямой удар в лицо. Второй раз Монтгомери свалился на пол, не сумев сдержать стона. "На этот раз - все, думал он с горечью, слепо шаря руками по полу. - Мне не подняться". Но ускользающее сознание опять ловило как бы издалека доносящийся счет:

- Один... два... три... четыре... пять... шесть...

- Время! - раздался голос судьи.

Зал взорвался. Болельщики Мастера просто взвыли от разочарования. Другая сторона заглушала их радостным воплем. В самом деле, у них появилась надежда. За четыре секунды их боксер ни за что не оправился бы, а теперь у него впереди целая минута.

На этот раз рефери не пытался утихомирить зал, а напротив, наблюдал эту картину с довольной улыбкой. Его цилиндр и спинка судейского стула достигли предела в своем наклоне назад - еще секунда и упадут. С хронометристом он обменялся понимающим взглядом. Тэд Бартон и второй секундант подняли бесчувственного Монтгомери и усадили на стул в углу. Его голова бессильно свисала, и казалось, шансов привести его в себя нет, но от вылитой на голову холодной воды его пробрала дрожь, а потом он стал бессмысленно озираться вокруг.

- Ура! Очухался! - раздались крики. - Вот это крепыш! Так держать!

Несколько капель бренди, которые влил ему в рот Бартон, прояснили сознание. Монтгомери мог уже оценивать свое положение и не надеялся продержаться хотя бы раунд. Но тут прозвучало: "Секунданты, с ринга! Время!"

Мастер немедленно вскочил со стула.

- Не подпускай его близко! Устрой себе передышку, - успел прошептать Роберту Бартон, и Монтгомери шагнул навстречу своей судьбе.

Он усвоил и второй урок. Больше он не даст Крэгсу обмануть себя и заманить на ближний бой. Надо избавить себя от риска получить еще такой же удар - он его не выдержит.

Мастер, судя по всему, решил не упускать преимущества и бешено атаковал, работая обеими руками. Монтгомери довольно удачно уклонялся. Ноги его снова стали послушными и надежными, сознание и зрение прояснились, восстановилась быстрота реакции.

Зрителю, обладающему некоторым воображением, могло представиться, что тяжелый неповоротливый броненосец, пытается залпом из всех бортовых орудий накрыть небольшой фрегат, а тот, стремительно маневрируя, уходит из-под огня.

На протяжении трех раундов Мастер исчерпал весь свои арсенал трюков; разыгрывая усталость и переходя затем в стремительную атаку, он выложился до конца. Между тем к Монтгомери силы возвращались. Боль отступила куда-то. Весь первый после нокдауна раунд следуя совету Тэда, он довольствовался тем, что уходил от ударов. Во втором раунде он позволил себе резкие и легкие контратаки. В третьем бил, как только противник приоткрывался.

Теперь после каждого раунда свое одобрение выражали не только его болельщики, но и литейщики - ведь для всех этих людей не было пристрастия выше спорта, и в этом они были бескорыстны. Их воображение, не слишком-то развитое, честно говоря, поражал этот юноша, в своем стремлении победить ставший выше самого себя.

Тем временем настроение Мастера достигло последней стадии свирепости. Три раунда назад он считал победу обеспеченной, а тут, на тебе, начинай сначала. Но этот мальчишка, казалось, с каждым раундом становился сильнее К пятнадцатому раунду Роберт почувствовал, что дыхание его полностью восстановилось, а руки и ноги как будто налились силой. Однако Анастасия заметила кое-что новое в его поведении и поспешила поделиться своим наблюдением с Мастером.

- Вот теперь только по-настоящему дает себя знать твой удар по ребрам, Сайлас, - шептала она в перерыве. - Иначе зачем бы ему бренди? Давай, дожимай его, мой дорогой!

Монтгомери и вправду в это самое мгновение сделал хороший глоток из фляжки Бартона. Лицо его слегка порозовело, а взгляд как-то странно сосредоточился на одной точке. Рефери взглянул на него внимательно, а трактирщик Пэрвис, встревоженный этим неподвижным взглядом своего боксера, крикнул:

- Драться до конца, как уговаривались!

Литейщики поняли, что их Мастер одерживает верх, и орали:

- Давай! Жми! Двинь ему!

Если судить по внешнему виду, ни один из бойцов серьезно не пострадал. Для того и существует боксерские перчатки, чтобы удары только оглушали, но открытых ран не было. У мастера, правда, совершенно заплыл один глаз, а у Монтгомери уже выступили несколько синяков в разных местах. На очень бледном лице казались особенно яркими пятна румянца, вызванные глотком бренди; его опять немного шатало, а руки повисли, как будто им не поднять даже двухунциевые перчатки. Ну, что ж, картина ясная! Парень дошел. Хороший удар и он не встанет. Ну а если он тюкнет Мастера, тот и не почувствует. Словом, у джентльмена шансов нет.

- Давай! Врежь ему! Достань его! - бушевали жители Кроксли.

Эту волну страстей уже не смогли усмирить суровые взгляды и резкие замечания Степльтона.

А Монтгомери тем временем выжидал. Он настолько хорошо усвоил второй урок Мастера, что готов был сам разыграть со своим противником нечто подобное. Да, он устал, конечно, но не так сильно, как это видится со стороны. От глотка бренди прибавилось силы, и он сумеет ею распорядиться, когда представится возможность. Он только делал вид что не стоит на ногах, а на самом деле чувствовал, как счастливо бурлит в нем кровь. Наверное, он неплохо разыграл свою роль, потому что Мастер охотно пошел на приманку. Он кинулся на легкую добычу и обрушил на Монтгомери град ударов. Руки его работали попеременно: левая - правая, правая - левая. Каждый выпад сопровождался жутким кряканьем свидетельством того, что в удар вложена вся сила. Но Монтгомери умудрился избежать всех этих бешеных аперкотов. Он не дал прижать себя к канату. Он лавировал, отступал в сторону, подпрыгивал, уходя от ударов, мало этого, сумел блокировать их и даже наносить ответные. При этом на лице его сохранялось выражение безмятежности. К этому времени Мастер успел здорово устать от собственных непрерывных атак. Видя перед собой совершенно выдохшегося противника, он на долю секунды опустил руки, и в этот миг правая рука Монтгомери взлетела вверх.

Вот это был удар! Короткий, всем корпусом, вобравший всю силу ног, плеч, рук. И меткий - точно в челюсть. Не рожден человек, который устоял бы при таком ударе. И трудно представить себе, каким мужеством надо обладать, чтобы после такого удара подняться.

Мастер упал навзничь, и дощатый помост загрохотал. Ни один рефери на свете не смог бы сдержать крик потрясенной толпы. Мастер лежал на спине, ноги его были согнуты в коленях, необъятная грудная клетка раздувалась и опускалась. Огромное тело совершало какие-то непроизвольные движения, но оставалось на том же месте и в том же положении. Вдруг ноги Мастера судорожно дернулись, и потом он затих. Было очевидно, что матч окончен.

- Восемь... девять... десять... Аут! - произнес хронометрист, и под оглушительный рев своих и чужих болельщиков Мастер из Кроксли стал просто Сайласом Крэгсом.

А Монтгомери стоял и изумленными глазами смотрел на рухнувшего колосса. Он единственный в этом зале еще не понимал, что все кончено. Очень смутно он слышал, будто выкрикивают его имя; и вроде бы рефери шел к нему с протянутой рукой, но что это значило? Вдруг он заметил, как что-то летит на него. Он успел разглядеть только лицо фурии в огненном ореоле и тут же свалился от удара кулаком в переносицу. Лежа рядом с бывшим противником, он слышал, как выражает свое возмущение Степльтон и как визжит Анастасия, которую с трудом от него оттаскивали. Потом ему показалось, что в голове у него лопнула туго натянутая струна, и некоторое время он ничего не видел и не слышал.

Даже придя в чувство, он, как во сне, одевался, как во сне, пожимал дружелюбно протянутую руку Мастера и слушал, что тот говорит:

- Только что, малыш, я был готов свернуть тебе шею, но бой окончен, и мы уже не противники. Хорошо ты мне заехал - только раз в жизни, в восемьдесят девятом году, я получил такой удар, во второй встрече с Билли Эдвардсом. А ты не хотел бы продолжать? Тогда тебе не найти тренера лучше меня. Хоть для бокса, хоть для старинного кулачного боя, без перчаток... Словом, если тебя это привлекает, пиши мне сюда, на чугунолитейный.

Монтгомери поблагодарил, сказал, что польщен предложением, но отказался. В эту минуту ему вручили приз - сто девяносто золотых соверенов в парусиновом мешке. Десять из них он тут же передал Мастеру, который, кроме того, получил обусловленную договором долю выручки за билеты.

Когда садились в коляску, Уилсон поддерживал его под правую руку, Пэрвис под левую, а Фоссет нес за ними мешок с деньгами. Вдоль всей дороги до шахтерского поселка, без малого семь миль стояли люди и восторженно приветствовали победителя. Это был триумф. Впрочем, триумфатор сошел с колесницы на окраине.

Уилсон был в экстазе. Сначала он только восклицал: "Ну и ну! Вот это да! Подумать только!", а потом сказал:

- Знаете, Монтгомери, один парень в Барнсли считает себя первоклассным боксером. Что, если вас с ним свести? Вы бы ему показали что почем. Приз, можно сказать, обеспечен, вас ведь теперь любой будет рад финансировать.

- Да я первый его поддержу против любого боксера в среднем весе, - сказал Пэрвис, - независимо от возраста, происхождения и цвета кожи. Единственное условие - двадцать раундов по три минуты.

- И я, разумеется, - заявил Фоссет. - Вы знаете, кто сидит с нами? Чемпион мира в среднем весе, вот кто.

Но Монтгомери был непоколебим.

- У меня другие планы, - отвечал он на все эти лестные предложения.

- Какие тут могут быть планы?

- Мне предстоит завершить медицинское образование.

- Что за глупости! Докторов вокруг и так хоть пруд пруди, а вот кто еще смог бы нокаутировать Мастера из Кроксли? Впрочем, дело ваше. Когда получите диплом, милости просим сюда. На уилсонских шахтах для вас всегда найдется место.

Домой Монтгомери вернулся пешком и окольным путем. Судя по всему, доктор только что вернулся: экипаж еще стоял у крыльца, и лошади были порядком взмылены. Узнав, что в его отсутствие несколько пациентов ушли, не дождавшись ни его, ни Монтгомери, доктор пришел в отвратительное настроение.

- Благодарю вас, мистер Монтгомери, что вы осчастливили меня и наконец вернулись, - говорил он язвительно. - Но осмелюсь высказать пожелание, чтобы в следующий раз вы брали выходной день в более подходящее время.

- Я сожалею, сэр, что стал причиной некоторых неудобств.

- Некоторых? Поверьте, это были весьма значительные неудобства.

Тут доктор впервые поднял глаза на своего собеседника.

- Господи, что с вами случилось? - воскликнул он, показывая на памятку, которую оставила на лице его помощника Анастасия.

Монтгомери отмахнулся:

- Так, пустяки...

- И на подбородке у вас синяк. Это недопустимо, чтобы мой помощник выглядел так неблагопристойно. Каким образом вы так украсились?

- Вам известно, сэр, что сегодня в Кроксли был матч.

- И вас понесло туда, к этим мужланам?

- Да, я провел среди них некоторое время.

- Кто же вас так отметил?

- Один из боксеров.

- Кто именно?

- Мастер из Кроксли.

- Боже мой! Вы что, задели его чем-то?

- Вы правы, сэр, я его слегка задел.

- Мистер Монтгомери, я очень сожалею, но вынужден заявить, что при том положении, которое я занимаю в нашем городе, при такой практике, как у меня, в самых респектабельных кругах, я не могу больше допустить, чтобы...

Эту речь прервал протяжный звук корнета, а за ним вступил и весь большой духовой оркестр уилсонских шахт. Выстроившись под окнами лаборатории, он славил героя торжественным гимном. Там же стояла толпа шахтеров с приветственным плакатом. Они подпевали оркестру.

Возмущению доктора Олдакра не было предела.

- Что такое? Как это следует понимать?

- Это следует понимать так, доктор Олдакр, что я заработал на плату за обучение. И я официально предупреждаю вас, сэр, что вам нужно немедленно искать себе нового помощника.

1 Стоун - единица измерения массы, принятая в англоязычных странах; 1 стоун = 6,35 кг.

2 Паб (англ.) - пивная.

3 Спарринг (англ.) - вольный бой - тренировочный бой с целью всесторонней подготовки к состязанию.

Конан-Дойль Артур

Лакированная шкатулка

Артур Конан Дойл

Лакированная шкатулка

Презанятная произошла со мной история, начал рассказывать репетитор, одна из тех странных и фантастических историй, которые приключаются порой с нами в жизни. В результате я потерял, может быть, лучшее место, которое когда-либо имел или буду иметь. Но все же я рад, что в качестве частного учителя поехал в замок Торп, так как приобрел - впрочем, что именно я приобрел, вы узнаете из моего рассказа.

Не знаю, знакомы ли вы с той частью центральных графств Англии, которая омывается водами Эйвона. Она - самая английская во всей Англии. Недаром же здесь родился Шекспир, воплотивший английский гений. Это край холмистых пастбищ; на западе холмы становятся выше, образуя Молвернскую гряду. Городов в этих местах нет, но деревни многочисленны, и в каждой возвышается серая каменная церковь норманнской архитектуры. Кирпич, этот строительный материал южных и восточных графств, остался позади, и вы всюду видите камень: каменные стены, каменные плиты крыш, покрытые лишайником. Все строения здесь строги, прочны и массивны, как и должно быть в сердце великой нации.

В центре этого края, неподалеку от Ивешема, и стоял старинный замок Торп родовое гнездо сэра Джона Болламора, двух малолетних сыновей которого я должен был обучать. Сэр Джон был вдовцом, три года назад он похоронил жену и остался с тремя детьми на руках. Мальчикам было теперь одному восемь, другому десять лет, а дочурке семь. Воспитательницей при этой девочке состояла мисс Уизертон, которая стала впоследствии моей женой. Я же был учителем обоих мальчиков. Можно ли вообразить себе более очевидную прелюдию к браку? Сейчас она воспитывает меня, а я учу двух наших собственных мальчуганов. Ну вот вы уже и узнали, что именно я приобрел в замке Торп!

Замок и впрямь был очень древний, невероятно древний, частично еще донорманнской постройки, так как Болламоры, как утверждают, жили на этом месте задолго до завоевания Англии норманнами. Поначалу он произвел на меня тягостное впечатление: эти толстенные серые стены, грубые крошащиеся камни кладки, запах гнили, похожий на смрадное дыхание больного животного, источаемый штукатуркой обветшалого здания. Но крыло современной постройки радовало глаз, а сад имел ухоженный вид. Да и разве может казаться унылым дом, в котором живет хорошенькая девушка и перед которым пышно цветут розы?

Если не считать многочисленной прислуги, нас, домочадцев, было всего четверо: мисс Уизертон, тогда двадцатичетырехлетняя и такая же хорошенькая э-э, такая же хорошенькая, как миссис Колмор сейчас, ваш покорный слуга Френк Колмор - в ту пору мне было тридцать, экономка миссис Стивенс - сухая, молчаливая особа и мистер Ричардс - рослый мужчина с военной выправкой, исполнявший обязанности управляющего имением Болламора. Мы четверо всегда завтракали, обедали и ужинали вместе, а сэр Джон обычно ел один в библиотеке. Иногда он присоединялся к нам за обедом, но, в общем-то, мы не страдали от его отсутствия.

Одна грозная внешность этого человека способна была привести в трепет. Представьте себе мужчину шести футов и трех дюймов роста, могучего телосложения, с проседью в волосах и лицом аристократа: крупный породистый нос, косматые брови, мефистофельская бородка клином и такие глубокие морщины на лбу и вокруг глаз, словно их вырезали перочинным ножом. У него были серые глаза, усталые глаза отчаявшегося человека, гордые и вместе с тем внушающие жалость. Они вызывали жалость, но в то же время как бы предупреждали: только попробуйте проявить ее! Спина его сутулилась от долгих ученых занятий, в остальном же он был очень даже хорош собой для своего пятидесятипятилетнего возраста и сохранял мужскую привлекательность.

Но холодом веяло в его присутствии. Неизменно учтивый, неизменно изысканный в обращении, он был чрезвычайно молчалив и замкнут. Мне никогда не приходилось так долго прожить бок о бок с человеком и так мало узнать о нем. Дома он проводил либо в своем собственном маленьком рабочем кабинете в восточной башне, либо в библиотеке в современном крыле. Распорядок его занятий отличался такой регулярностью, что в любой час можно было с точностью сказать, где он находится. Дважды в течение дня он уединялся у себя в кабинете, в первый раз - сразу после завтрака, во второй - часов в десять вечера. По звуку захлопнувшейся за ним тяжелой двери можно было ставить часы. Остальное время он проводил в библиотеке, делая среди дня перерыв на час-другой для пешей или конной прогулки, такой же уединенной, как и все его существование. Он любил своих детей и живо интересовался их успехами в учебе, но они немного побаивались этого молчальника с нависшими лохматыми бровями и старались не попадаться ему на глаза. Да и все мы поступали так же.

Прошло немало времени, прежде чем мне стало хоть что-то известно об обстоятельствах жизни сэра Джона Болламора, так как экономка миссис Стивенс и управляющий имением мистер Ричардс из чувства лояльности по отношению к своему хозяину не болтали о его личных делах. Что касается гувернантки, то она знала не больше моего, и любопытство, которое разбирало нас обоих, способствовало в числе прочих причин нашему сближению. Однако в конце концов произошел случай, благодаря которому я ближе познакомился с мистером Ричардсом и узнал от него кое-что о прошлой жизни человека, на чьей службе я состоял.

А случилось вот что: Перси, младший из моих учеников, свалился в запруду прямо перед мельничным колесом, и, чтобы спасти его, я должен был, рискуя собственной жизнью, нырнуть следом. Насквозь промокший и в полном изнеможении (потому что я еще больше выбился из сил, чем спасенный мальчуган), я пробирался в свою комнату, как вдруг сэр Джон, услышавший возбужденные голоса, открыл дверь своего маленького кабинета и спросил меня, что случилось. Я рассказал ему о том, что произошло, заверив его, что теперь его мальчику не угрожает никакая опасность. Он выслушал меня с нахмуренным неподвижным лицом, и только напряженный взгляд да плотно сжатые губы выдавали все эмоции, которые он пытался скрыть.

- Подождите, не уходите! Зайдите сюда! Я хочу знать все подробности! проговорил он, поворачиваясь и открывая дверь.

Вот так я очутился в его маленьком рабочем кабинете, в этом уединенном убежище, порог которого, как я узнал впоследствии, в течение трех лет не переступала нога никакого другого человека, кроме служанки, приходившей сюда прибраться. Это была круглая комната (ибо располагалась она внутри круглой башни) с низким потолком, одним-единственным узким оконцем, увитым плющом, и самой простой обстановкой. Старый ковер, один стул, стол из сосновых досок да полочка с книгами - вот и все, что там было. На столе стояла фотография женщины, снятой во весь рост. Черты ее лица мне не запомнились, но я сохранил в памяти общее впечатление доброты и мягкости. Рядом с фотографией стояла большая черная лакированная шкатулка и лежали две связки писем или бумаг, перетянутые тесемкой.

Наша беседа была недолгой, так как сэр Джон Болламор заметил, что я до нитки вымок и должен немедленно переодеться. Однако после этого эпизода Ричардс, управляющий, поведал мне немало интересного. Сам он никогда не был в комнате, в которой я побывал по воле случая, и в тот же день он, сгорая от любопытства, подошел ко мне и завел разговор об этом, который мы продолжали, прогуливаясь взад и вперед по дорожке сада, в то время как мои подопечные играли поодаль в теннис на площадке.

- Вы даже не представляете, какое для вас было сделано исключение, сказал он. - Эта комната окружена такой тайной, а сэр Джон посещает ее так регулярно и с таким постоянством, что она вызывает у всех в доме почти суеверное чувство. Уверяю вас, если бы я пересказал вам все слухи, которые ходят о ней, все россказни слуг о тайных визитах в нее да о голосах, что оттуда доносятся, вы могли бы заподозрить, что сэр Джон взялся за старое.

- Взялся за старое? А что это значит? - спросил я.

Он удивленно посмотрел на меня.

- Невероятно! Неужели вы ничего не знаете о прошлой жизни сэра Джона Болламора?

- Ровным счетом ничего.

- Вы меня удивляете. Я думал, в Англии нет человека, который бы ничего не знал о его прошлом. Мне не следует распространяться об этом, но теперь вы тут свой человек, и лучше уж вы узнаете факты его биографии от меня, пока они не дошли до ваших ушей в более грубой и неприглядной форме. Подумать только, а я-то уверен был, что вы знаете, кто вас нанял на службу. Дьявол Болламор!

- Но почему Дьявол? - спросил я.

- А, вы ведь молоды, время же идет так быстро! Однако двадцать лет назад имя Дьявол Болламор гремело по всему Лондону. Он был предводителем компании самых отпетых беспутников, боксером, лошадником, игроком, кутилой, одним словом, прожигателем жизни в духе наших предков, да почище любого из них.

Я уставился на него в полном изумлении.

- Как?! - воскликнул я. - Этот тихий, погруженный в книги человек с грустным лицом?

- Величайший гуляка и распутник в Англии! Только между нами, Колмор. Но вы понимаете теперь, что женский голос у него в комнате и сейчас может навести на подозрения?

- Но что могло его так изменить?

- Любовь маленькой Берил Клер, рискнувшей выйти за него замуж. Это стало для него переломом. Он зашел в своем пристрастии к вину так далеко, что с ним перестала знаться его же собственная компания. Ведь одно дело кутила и совсем другое - пьяница. Все эти повесы пьянствуют, но не терпят в своей среде пьяниц. Он же стал рабом привычки, беспомощным и безнадежным. Вот тут-то в его жизнь и вошла она. Разглядев в этом пропащем человеке то хорошее, что в нем таилось, и поверив в его способность исправиться, она решилась пойти за него замуж, хотя это было рискованное решение, и посвятила всю жизнь тому, чтобы помочь ему вновь обрести мужество и достоинство. Вы, наверное, обратили внимание на то, что в доме нет никаких спиртных напитков? Так повелось с того дня, когда она впервые появилась здесь. Ведь для него даже сейчас выпить каплю спиртного - это все равно что тигру отведать крови.

- Значит, ее влияние удерживает его до сих пор?

- Вот это-то самое удивительное! Когда она умерла три года тому назад, все мы боялись, что он снова запьет. Она и сама боялась, что он может сорваться после ее смерти: ведь она была настоящим его ангелом-хранителем и посвятила этому жизнь. Между прочим, заметили вы у него в комнате черную лакированную шкатулку?

- Да.

- По-моему, он хранит в ней ее письма. Не было случая, чтобы он, уезжая, пусть даже на одни сутки, не взял свою черную лакированную шкатулку с собой. Вот так-то, Колмор, может быть, я рассказал вам больше того, чем следовало, но я рассчитываю на взаимность: поделитесь со мной, если узнаете что-нибудь интересное.

Я, конечно, понимал, что этот достойный человек сгорает от любопытства и чуть-чуть уязвлен тем, что я, новичок здесь, первым попал в святая святых, в недоступную комнату. Но сам этот факт поднял меня в его глазах, и с тех пор в наших отношениях появилось больше доверительности.

Отныне молчаливая и величественная фигура моего работодателя заинтересовала меня еще сильней. Мне стали понятны и удивительно человечное выражение его глаз, и глубокие морщины, избороздившие его изможденное лицо. Он был обречен вести нескончаемую борьбу, с утра до ночи держать на почтительном расстоянии страшного врага, который был всегда готов наброситься на него, врага, который погубил бы и душу его, и тело, если бы только смог снова вонзить в него свои когти. Глядя на суровую сутулую фигуру, идущую коридором или прогуливающуюся в саду, я ощущал эту нависшую над ним грозную опасность так явственно, как если бы она приняла телесную форму. Мне казалось, я почти вижу этого наипрезреннейшего и наиопаснейшего из врагов рода человеческого вот он припал к земле перед прыжком совсем близко, в тени этой фигуры, как наполовину укрощенный зверь, что крадется рядом со своим хозяином, готовый при малейшей его неосторожности вцепиться ему в горло. А умершая женщина, та женщина, которая до последнего своего вздоха отвращала от него эту опасность, тоже обрела облик в моем воображении: она представлялась моему мысленному взору смутным, но прекрасным видением. Ее ограждающе поднятые руки как бы отводили опасность от мужчины, которого она беззаветно любила.

Каким-то тонким, интуитивным образом он почувствовал мое сочувствие и на свой собственный молчаливый лад показал, что ценит его. Однажды он даже пригласил меня пойти вместе с ним на прогулку, и хотя за все время прогулки мы не перемолвились с ним ни единым словом, это было с его стороны знаком доверия, которое раньше он никому не оказывал. Кроме того, он попросил меня составить ему каталог его библиотеки (одной из лучших частных библиотек в Англии), и я проводил долгие вечерние часы в его присутствии, если не сказать в его обществе: он читал, сидя за стоим рабочим столом, а я, пристроившись в нише у окна, потихоньку наводил порядок в книжном хаосе. Несмотря на то, что между нами установились более близкие отношения, я ни разу больше не был удостоен приглашения в комнату в башне.

А затем мои чувства к нему резко изменились. Один-единственный случай все перевернул: моя симпатия к нему сменилась отвращением. Я понял, что он остался таким, каким всегда был, и приобрел еще один порок - лицемерие. Произошло же вот что.

Однажды вечером мисс Уизертон отправилась в соседнюю деревню, куда ее пригласили спеть на благотворительном концерте, а я, как обещал, зашел за ней, чтобы проводить ее обратно. Извилистая тропинка огибает восточную башню, и, когда мы проходили мимо, я заметил, что в круглой комнате горит свет. Был теплый летний вечер, и окно прямо над нашими головами было открыто. Занятые своей беседой, мы остановились на лужайке возле старой башни, как вдруг случилось нечто такое, что прервало нашу беседу и заставило нас забыть, о чем мы говорили.

Мы услышали голос - голос, безусловно, женский. Он звучал тихо - так тихо, что мы расслышали его только благодаря царившему вокруг безмолвию и неподвижности вечернего воздуха, но, пусть приглушенный, он, вне всякого сомнения, имел женский тембр. Женщина торопливо, судорожно глотая воздух, произнесла несколько фраз и смолкла. Говорила она жалобным, задыхающимся, умоляющим голосом. С минуту мы с мисс Уизертон стояли молча, глядя друг на друга. Затем быстро направились ко входу в дом.

- Голос доносился из окна, - сказал я.

- Не будем вести себя так, точно мы нарочно подслушивали, - ответила она. - Мы должны забыть про это.

В том, как она это сказала, не было удивления, что навело меня на новую мысль.

- Вы слышали этот голос раньше! - воскликнул я.

- Я ничего не могла поделать. Ведь моя комната находится выше в той же башне. Это бывает часто.

- Кто бы могла быть эта женщина?

- Понятия не имею. И предпочла бы не вдаваться в обсуждение.

Тон, каким она это сказала, достаточно красноречиво поведал мне о том, что она думает. Но если допустить, что хозяин дома вел двойную и сомнительную жизнь, то кто же тогда эта таинственная женщина, которая бывала у него в старой башне? Ведь я собственными глазами видел, как уныла и гола та комната. Она явно не жила там. Но откуда она в таком случае приходила? Это не могла быть одна из служанок: все они находились под бдительным присмотром миссис Стивенс. Посетительница, несомненно, являлась снаружи. Но каким образом?

И тут мне вдруг вспомнилось, что здание это построено в незапамятные времена и, вполне возможно, имеет какой-нибудь средневековый потайной ход. Ведь чуть ли не в каждом старом замке был подземный ход наружу. Таинственная комната находится в основании башни, и в подземный ход, если только он существует, можно спуститься через люк в полу. А вблизи - многочисленные коттеджи. Другой выход из потайного хода, возможно находится где-нибудь в зарослях куманики в соседней рощице. Я не сказал никому ни слова, но почувствовал себя обладателем тайны этого человека.

И чем больше я в этом убеждался, тем сильнее поражался искусству, с каким он скрывал свою подлинную сущность. Глядя на его суровую фигуру, я часто задавался вопросом: неужто и впрямь возможно, чтобы такой человек вел двойную жизнь? И тогда я старался внушить себе, что мои подозрения, возможно, в конце концов окажутся беспочвенными. Но как быть с женским голосом, как быть с тайными ночными свиданиями в башенной комнате? Разве поддаются эти факты такому объяснению, при котором он выглядел бы невинным? Человек этот стал внушать мне ужас. Я преисполнился отвращением к его глубоко укоренившемуся, въевшемуся в плоть и кровь лицемерию.

Только раз за все те долгие месяцы я видел его без той грустной, но бесстрастной маски, которую он носил на людях. На какой-то миг я стал невольным свидетелем того, как вырвалось наружу вулканическое пламя, которое он так долго сдерживал. Взорвался он по совершенно ничтожному поводу: достаточно сказать, что гнев его обрушился на старую служанку, которой, как я уже говорил, одной разрешалось входить в загадочную комнату. Я шел коридором, ведущим к башне (так как моя собственная комната тоже находилась в той стороне здания), когда до моих ушей внезапно долетел испуганный вскрик и одновременно - хриплый нечленораздельный рев взбешенного мужчины, похожий на рык разъяренного дикого зверя. Затем я услышал его голос, дрожащий от гнева. "Как вы посмели! - кричал он. - Как вы посмели нарушить мой запрет!" Через мгновение по коридору почти пробежала мимо меня служанка, бледная и трепещущая, а грозный голос гремел ей вдогонку. "Возьмите у миссис Стивенс расчет! И чтобы ноги вашей не было в Торпе!" Снедаемый любопытством, я не мог не последовать за несчастной женщиной и нашел ее за поворотом коридора: она прислонилась к стене, вся дрожа, как испуганный кролик.

- Что случилось, миссис Браун? - спросил я.

- Хозяин! - задыхаясь, вымолвила она. - О, как же он меня напугал! Видели бы вы его глаза, мистер Колмор. Сэр, я думала, пришел мой смертный час.

- Но что же вы такое сделали?

- Да ничего, сэр! По крайней мере, ничего такого, чтобы навлечь на себя его гнев. Только и всего, что взяла в руки эту его черную шкатулку, даже и не открывала ее, как вдруг входит он - вы и сами слышали, как его разобрало. Мне отказали от места, а я и сама рада: теперь я близко подойти-то к нему никогда бы не осмелилась.

Вот, значит, из-за чего он вспылил, - из-за лакированной шкатулки, с которой никогда не расставался. Интересно, была ли какая-нибудь связь между нею и тайными визитами дамы, чей голос я слышал, и если да, то какая? Сэр Джон Болламор был не только яростен в гневе, но и не отходчив: с того самого дня миссис Браун, служанка, убиравшаяся в его кабинете, навсегда исчезла с наших горизонтов, и больше о ней в замке Торп не слыхали.

А теперь я расскажу вам о том, как я по чистой случайности получил ответ на все эти странные вопросы и проник в тайну хозяина дома. Возможно, мой рассказ заронит в вашей душе сомнение: не заглушило ли мое любопытство голос чести и не опустился ли я до роли соглядатая? Если вы думаете так, я ничего не смогу поделать, но только позвольте заверить вас: все было в точности так, как я описываю, какой бы неправдоподобной ни казалась эта история.

Началось с того, что незадолго до развязки комната в башне стала непригодной для жилья. Обвалилась источенная червями дубовая потолочная балка. Давно прогнившая, она в одно прекрасное утро переломилась и рухнула на пол в лавине штукатурки. К счастью, сэра Джона в тот момент в комнате не было. Его драгоценная шкатулка была извлечена из-под обломков и перенесена в библиотеку, где и лежала с тех пор запертой в бюро. Сэр Джон не отдавал распоряжений отремонтировать комнату, и я не имел возможности поискать потайной ход о существовании которого подозревал. Что касается той дамы, то я думал, что это событие положило конец ее визитам, пока не услышал однажды вечером, как мистер Ричардс спросил у миссис Стивенс, с какой это женщиной разговаривал сэр Джон в библиотеке. Я не расслышал ее ответ, но по всей ее манере понял, что ей не впервой отвечать на этот вопрос (или уклоняться от ответа на него).

- Вы слышали этот голос, Колмор? - спросил управляющий.

Я признался, что слышал.

- А что вы об этом думаете?

Я пожал плечами и заметил, что меня это не касается.

- Ну, ну, оставьте, вам это так же любопытно, как любому из нас. Вы думаете, это женщина?

- Безусловно, женщина.

- Из какой комнаты доносился голос?

- Из башенной, до того как там обвалился потолок.

- А вот я не позже чем вчера вечером слышал его из библиотеки. Я шел к себе ложиться спать и, проходя мимо двери в библиотеку, услыхал стоны и мольбы так же явственно, как я слышу вас. Может быть, это и женщина...

- Тогда что?

Он выразительно посмотрел на меня.

- "Есть многое на свете, друг Горацио..." - проговорил он. - Если это женщина, то каким образом она туда попадает?

- Не знаю.

- Вот и я не знаю. Но если это то самое... впрочем, в устах практичного делового человека, живущего в конце девятнадцатого века, это, наверняка, звучит смешно. - Он отвернулся, но по его виду я понял, что он высказал далеко не все, что было у него на уме. Прямо у меня на глазах ко всем старым историям о призраках, посещающих замок Торп, добавлялась новая. Вполне возможно, что к этому времени она заняла прочное место среди ей подобных, так как разгадка тайны, известная мне, осталась неизвестной остальным.

А для меня все объяснилось следующим образом. Меня мучила невралгия, и я, проведя ночь без сна, где-то около полудня принял большую дозу хлородина, чтобы заглушить боль. В ту пору я как раз заканчивал составление каталога библиотеки сэра Джона Болламора и регулярно работал в ней с пяти до семи вечера. В тот вечер меня валила с ног сонливость: сказывалось двойное действие бессонной ночи и наркотического лекарства. Как я уже говорил, в библиотеке имелась ниша, и здесь-то, в этой нише, я имел обыкновение трудиться. Я устроился для работы, но усталость превозмогла: я прилег на канапе и забылся тяжелым сном.

Не знаю, сколько я проспал, но, когда проснулся, было совсем темно. Одурманенный хлородином, я лежал неподвижно в полубессознательном состоянии. Неясно вырисовывались в темноте очертания просторной комнаты с высокими стенами, заставленными книгами. Из дальнего окна падал слабый лунный свет, и на этом светлом фоне мне было видно, что сэр Джон Болламор сидит за своим рабочим столом. Его хорошо посаженная голова и четкий профиль выделялись резким силуэтом на фоне мерцающего прямоугольника позади него. Вот он нагнулся, и я услышал звук поворачивающегося ключа и скрежет металла о металл. Словно во сне я смутно осознал, что перед ним стоит лакированная шкатулка и что он вынул из нее какой-то диковинный плоский предмет и положил его на стол перед собой. До моего замутненного и оцепенелого сознания просто не доходило, что я нарушаю его уединение, так как он-то уверен, что находится в комнате один. Когда же, наконец, я с ужасом понял это и наполовину приподнялся, чтобы объявить о своем присутствии, раздалось резкое металлическое потрескивание, а затем я услышал голос.

Да, голос был женский, это не подлежало сомнению. Но такая в нем слышалась мольба, тоска и любовь, что мне не забыть его до гробовой доски. Голос этот пробивался через какой-то странный далекий звон, но каждое слово звучало отчетливо, хотя и тихо - очень тихо, потому что это были последние слова умирающей женщины.

"На самом деле я не ушла навсегда, Джон, - говорил слабый прерывистый голос. - Я здесь, рядом с тобой, и всегда буду рядом, пока мы не встретимся вновь. Я умираю счастливо с мыслью о том, что утром и вечером ты будешь слышать мой голос. О Джон, будь сильным, будь сильным вплоть до самой нашей встречи".

Так вот, я уже приподнялся, чтобы объявить о своем присутствии, но не мог сделать этого, пока звучал голос. Единственное, что я мог, - это застыть, точно парализованный, полулежа-полусидя, вслушиваясь в эти слова мольбы, произносимые далеким музыкальным голосом. А он - он был настолько поглощен, что вряд ли услышал бы меня, даже если бы я заговорил. Но как только голос смолк, зазвучали мои бессвязные извинения и оправдания. Он вскочил, включил электричество, и в ярком свете я увидел его таким, каким, наверное, видела его несколько недель назад несчастная служанка, с гневно сверкающими глазами и искаженным лицом.

- Мистер Колмор! - воскликнул он. - Вы здесь?! Как это понять, сударь?

Сбивчиво, запинаясь, я пустился в объяснения, рассказав и про свою невралгию, и про обезболивающий наркотик, и про свой злополучный сон, и про необыкновенное пробуждение. По мере того, как он слушал, гневное выражение сходило с его лица, на котором вновь застыла привычная печально-бесстрастная маска.

- Теперь, мистер Колмор, вам известна моя тайна, - заговорил он. - Виню я одного себя: не принял всех мер предосторожности. Нет ничего хуже недосказанности. А коль скоро вам известно так много, будет лучше, если вы узнаете все. После моей смерти вы вольны пересказать эту историю, кому угодно, но пока я жив, ни одна душа не должна услышать ее от вас, полагаюсь на ваше чувство чести. Гордость не позволит мне смирится с той жалостью, какую я стал бы внушать людям, узнай они эту историю. Я с улыбкой переносил зависть и ненависть людей, но терпеть их жалость выше моих сил.

Вы видели, откуда исходит звук этого голоса - голоса, который, как я понимаю, возбуждает такое любопытство в моем доме. Мне известно, сколько всяких слухов о нем ходит. Все эти домыслы - и скандальные, и суеверные - я могу игнорировать и простить. Чего я никогда не прощу, так это вероломного подглядывания и подслушивания. Но в этом грехе, мистер Колмор, я считаю вас неповинным.

Когда я, сударь, был совсем молод, много моложе, чем вы сейчас, я с головой окунулся в светскую жизнь Лондона, не имея ни друга, ни советника, зато с толстым кошельком, благодаря которому у меня появилась масса лжедрузей и фальшивых советчиков. Я жадно пил вино жизни, и если есть на свете человек, пивший его еще более жадно, я ему не завидую. В результате пострадал мой кошелек, пострадала моя репутация, пострадало мое здоровье. Я пристрастился к спиртному и не мог обходиться без него. Мне больно вспоминать, до чего я докатился. И тогда, в пору самого глубокого моего падения, в мою жизнь вошла самая нежная, самая кроткая душа, которую Господь Бог когда-либо посылал мужчине в качестве ангела-хранителя. Она полюбила меня, совсем пропащего, полюбила и посвятила свою жизнь тому, чтобы снова сделать человеком существо, опустившееся до уровня животного.

Но ее сразила мучительная болезнь; она истаяла и умерла у меня на глазах. В часы предсмертной муки она думала не о себе, не о своих страданиях, не о своей смерти. Все ее мысли были обо мне. Сильнее всякой боли ее терзал страх, что после того, как ее не станет, я, лишившись ее поддержки, вернусь в прежнее животное состояние. Напрасно клялся я ей, что никогда не возьму в рот ни капли вина. Она слишком хорошо знала, какую власть имел надо мной этот дьявол, ведь она столько билась, чтобы ослабить его хватку. День и ночь ей не давала покоя мысль, что моя душа может снова оказаться в его когтях.

От какой-то из подруг, приходивших навестить и развлечь больную, она услышала об этом изобретении - фонографе - и с проницательной интуицией любящей женщины сразу поняла, как она могла бы воспользоваться им для собственных целей. Она послала меня в Лондон раздобыть лучший фонограф, который только можно купить за деньги. На смертном одре она, едва дыша, сказала в него эти слова, которые с тех пор помогают мне не оступиться. Что еще в целом свете могло бы удержать меня, одинокого и неприкаянного? Но этого достаточно. Бог даст, я без стыда посмотрю ей в лицо, когда Ему будет угодно воссоединить нас! Это и есть моя тайна, мистер Колмор, и я прошу вас хранить ее, пока я жив.

Конан-Дойль Артур

Иудейский наперсник

Артур Конан Дойл

Иудейский наперсник

Мой ученый друг Уорд Мортимер был известен как один из лучших специалистов своего времени в области археологии Ближнего Востока. Он написал немало трудов на эту тему, два года провел в гробнице в Фивах, когда производил раскопки в Долине Царей, и, наконец, сделал сенсационное открытие, раскопав предполагаемую мумию Клеопатры во внутренней усыпальнице храма бога Гора на острове Филе. Ему, сделавшему себе к тридцати одному году имя в науке, прочили большую карьеру, и никого не удивило, когда он был выбран хранителем музея на Белмор-стрит. Вместе с этой должностью он получал место лектора в Колледже ориенталистики и доход, который снизился с общим ухудшением дел в стране, но тем не менее по-прежнему представляет собой идеальную сумму - большую настолько, чтобы служить стимулом для исследователя, но не настолько, чтобы размагнитить его.

Лишь одно обстоятельство делало положение Уорда Мортимера в музее на Белмор-стрит немного щекотливым - исключительно высокая научная репутация его предшественника. Профессор Андреас был серьезным ученым с европейским именем. Его лекции слушали студенты со всех концов света, а образцовый порядок, в котором он содержал музейную коллекцию, доверенную его заботам, стал притчей во языцех в ученых кругах. Поэтому, когда он в возрасте пятидесяти пяти лет неожиданно отказался от своей должности и сложил с себя обязанности, которые были для него и отрадой, и средством к существованию, его решение вызвало немалое удивление. Он с дочерью съехал с удобной квартиры при музее, предназначаемой для хранителя, и в ней поселился мой неженатый друг Мортимер.

Узнав о назначении Мортимера, профессор Андреас написал ему очень любезное и лестное поздравительное письмо. Я присутствовал при их первой встрече и вместе с Мортимером совершал обход музея в тот раз, когда профессор показывал нам восхитительную коллекцию, которую он столько лет лелеял. В этом осмотре нас сопровождали дочь профессора, настоящая красавица, и молодой человек, капитан Уилсон, который, как я понял, должен был вскоре стать ее мужем. Всего в музее имелось пятнадцать залов, но лучше всех были Вавилонский, Сирийский и Центральный зал, в котором хранились иудейские и египетские древности. Профессор Андреас, спокойный, суховатый пожилой человек с чисто выбритым лицом, держался бесстрастно, но его черные глаза начинали сверкать, а на лице появлялось восторженное выражение, когда он показывал нам особенно прекрасные и редкостные экспонаты. Его рука с такой любовью задерживалась на них, что сразу было видно, как он гордится ими и как горюет теперь в глубине души, передавая их на попечение другому человеку.

Он поочередно демонстрировал нам мумии, папирусы, редкие изображения священных скарабеев, резные надписи, иудейские древности и копию знаменитого светильника о семи ветвях из иерусалимского храма, который был доставлен Титом в Рим и который покоится сейчас, как полагают некоторые, на дне Тибра. Затем профессор Андреас подошел к витрине, расположенной в самом центре зала, и склонился над стеклом в благоговейной позе.

- Для такого знатока, как вы, мистер Мортимер, тут нет ничего нового, сказал он, - но, полагаю, вашему другу мистеру Джексону будет интересно взглянуть вот на это.

Нагнувшись над витриной, я увидел небольшой прямоугольный предмет: двенадцать драгоценных камней в золотой оправе с двумя золотыми крючками на углах. Все камни были разные и разного цвета, но одинаковой величины. По форме, порядку расположения и последовательности тонов эти камни чем-то напоминали коробку акварельных красок. На поверхности каждого камня имелась какая-то иероглифическая надпись.

- Известно вам, мистер Джексон, что значит урим и туммим?

Название было мне знакомо, но я очень смутно представлял, что это такое.

- Урим и туммим, или наперсник, - это украшенная драгоценными камнями пластинка, которую носил на груди иудейский первосвященник. Иудеи относились к этой святыне с величайшим почтением - подобное же почтение мог питать древний римлянин к "сивиллиным книгам" в Капитолии. Как видите, здесь двенадцать великолепных камней с вырезанными на них тайными знаками. Начиная с левого угла верхнего ряда, камни идут в таком порядке: сердолик, хризолит, изумруд, рубин, лазурит, оникс, сапфир, агат, аметист, топаз, аквамарин и яшма.

Я был поражен разнообразием и красотой драгоценных камней.

- Известна ли история этого наперсника? - спросил я.

- Он очень древний, и ему нет цены, - ответил профессор Андреас. - Хотя нельзя утверждать наверняка, есть много оснований считать, что это подлинный урим и туммим из иерусалимского храма, построенного Соломоном. Ни в одной европейской коллекции нет подобного сокровища. Мой друг капитан Уилсон специалист-практик по драгоценным камням, и он подтвердит, какой чистой воды эти камни.

Капитан Уилсон, мужчина со смуглым, резко очерченным лицом, стоял рядом со своей невестой по другую сторону витрины.

- Да, - коротко сказал он. - Лучших камней я не видал.

- А посмотрите, какая ювелирная работа! Древние достигли совершенства в искусстве... - Наверное, он хотел обратить мое внимание на отделку камней, но тут его перебил капитан Уилсон.

- Еще лучший образчик их ювелирного искусства - вот этот светильник, проговорил он, - поворачиваясь к другой витрине, и все мы разделили его восхищение резным стеблем светильника и изящно украшенными ветвями. Профессор Андреас повел нас дальше, и я с интересом непосвященного слушал пояснения этого великого знатока, рассказывающего о музейных редкостях; когда же наконец он по завершении экскурсии официально препоручил эту бесценную коллекцию заботам моего друга, я невольно пожалел профессора и позавидовал его преемнику, чья жизнь станет проходить в отправлении столь приятных обязанностей. Вскоре Уорд Мортимер удобно устроился в своей новой квартире и стал полновластным хозяином музея на Белмор-стрит.

А недели через две мой друг устроил по случаю своего назначения небольшой обед в кругу нескольких приятелей-холостяков. Когда гости расходились, он потянул меня за рукав и сделал знак, чтобы я задержался.

- Вы живете в двух шагах отсюда, - сказал он. (Я жил тогда в меблированных комнатах в Олбани, этом знаменитом доме на Пиккадили).

- Останьтесь, выкурите со мной в тишине сигару. Мне очень нужно посоветоваться с вами.

Я погрузился в кресло и раскурил ароматную "матрону". Проводив последнего из своих друзей, он вернулся, сел в кресло напротив и достал из кармана домашней куртки какое-то письмо.

- Это анонимное письмо я получил сегодня утром, - начал он. - Я хочу прочесть его вам и получить от вас совет.

- Охотно его дам, если только он чего-нибудь будет стоить.

- Так вот, там написано следующее: "Милостивый государь, я бы настоятельно рекомендовал вам самым внимательным образом следить за многочисленными ценностями, доверенными вашему попечению. Я полагаю, что существующая ныне система охраны с одним-единственным ночным сторожем недостаточна. Примите меры предосторожности, пока не произошло непоправимое несчастье".

- Это все?

- Да, все,

- Ну что ж, - сказал я, - во всяком случае очевидно, что письмо написал человек, которому известно, что ночью музей охраняет только один сторож, а знают об этом немногие.

Уорд Мортимер с загадочной улыбкой протянул мне письмо.

- Вы знаете толк в почерках? - спросил он. - Вот взгляните на это! - Он выложил на столик передо мной еще одно письмо. Сравните хвостик у "д" в словах "поздравляю" и "доверенными". И написание заглавного "Я", а так же эти точки, больше похожие на черточку, в обоих письмах!

Оба безусловно написаны одной рукой - правда, в первом автор пытался изменить почерк.

- А второе, - сказал Уорд Мортимер, - это поздравительное письмо, которое написал мне профессор Андреас по случаю моего назначения на должность хранителя.

Я удивленно уставился на него. Затем перевернул страницу - и точно, в конце письма стояла подпись "Мартин Андреас". Для человека, хоть мало-мальски знакомого с графологией, не могло быть никакого сомнения в том, что профессор написал своему преемнику анонимное письмо, предостерегая его от грабителей. Это было непонятно, но факт оставался фактом.

- Зачем понадобилось ему это делать? - спросил я.

- Именно этот вопрос я хотел задать вам. Раз у него появились такие опасения, почему бы ему не прийти и не высказать мне их прямо?

- Вы поговорите с ним?

- Просто не знаю, как быть. А вдруг он станет отрицать, что написал это?

- Как бы то ни было, - сказал я, - предостережение сделано в дружеском духе, и я бы на вашем месте обязательно принял его к сведению. Достаточно ли надежны теперешние меры предосторожности? Гарантируют ли они от ограбления?

- Думаю, что да. Публика допускается только с десяти до пяти, и на каждые два зала приходится по смотрителю. Они стоят в дверях между залами и держат в поле зрения все их пространства.

- А ночью?

- Как только уходят посетители, мы тотчас же закрываем большие железные ставни, которые не сможет взломать никакой грабитель. У нас опытный и добросовестный ночной сторож. Он сидит в караульной, но каждые три часа совершает обход. В каждом зале оставляется включенной на всю ночь одна электрическая лампочка.

- Не представляю, что бы можно было предпринять еще, разве что оставлять на ночь ваших дневных стражей.

- Это нам не по средствам.

- Во всяком случае, я бы обратился в полицию - пусть они поставят полицейского снаружи, на Белмор-стрит, - заметил я. - Что до письма, то я считаю так: раз автор пожелал остаться неизвестным, это его право. Может быть, в будущем разъяснится, почему он избрал столь странный образ действий.

На том наш разговор и закончился, но, вернувшись домой, я всю ночь ломал голову, пытаясь разгадать мотивы, побудившие профессора Андреаса написать своему преемнику анонимное письмо с предостережением, а в том, что письмо написал он, я был уверен так же, как если бы застал его за этим занятием. Он явно предвидел какую-то опасность для музейной коллекции. Не из-за этого ли он и отказался от должности хранителя? Но если так, почему он не решился предупредить Мортимера лично? Тщетно искал я ответа на эти вопросы, пока наконец не погрузился в тревожный сон.

Проснулся я позже обычного, разбуженный весьма необычным и энергичным способом: часов в девять утра в спальню ворвался мой друг Мортимер с выражением ужаса на лице. Обычно он являл собой образец аккуратности, но сейчас воротник у этого аккуратиста загнулся, галстук выехал наружу, а шляпа сидела на затылке. Я все понял по его безумным глазам.

- Ограблен музей?! - воскликнул я, рывком приподнимаясь в постели.

- Боюсь, что да! Те драгоценные камни! Урим и туммим! - он проделал весь путь бегом в теперь не мог перевести дух. - Я иду в полицейский участок. Как можно скорее, Джексон, приходите в музей! Пока! - Он как угорелый выскочил из комнаты, и я услышал, как загромыхали его башмаки вниз по лестнице.

Я не заставил себя долго ждать, но по прибытии увидел, что он уже вернулся с полицейским инспектором и еще с одним пожилым джентльменом - мистером Первисом, одним из партнеров известной ювелирной фирмы "Морсон и компания". Как специалист по драгоценным камням, он всегда был готов проконсультировать полицию. Они сгрудились вокруг витрины, в которой экспонировался наперсник иудейского первосвященника. Сам наперсник был вынут и положен сверху на витринное стекло, и три головы склонились над ним.

- Вне всякого сомнения, кто-то приложил к нему руку, - говорил Мортимер. Мне это сразу бросилось в глаза, когда я проходил сегодня утром по залу. Я осматривал наперсник вчера вечером, так что это наверняка произошло в течение ночи.

Сомнений и впрямь быть не могло: кто-то явно поработал над наперсником. Оправы четырех камней верхнего ряда - сердолика, хризолита, изумруда и рубина - были шероховаты и зазубрены, как будто кто-то скоблил их. Камни остались в своих гнездах, но прекрасная ювелирная отделка, которой мы восхищались совсем недавно, была грубо повреждена.

- Сдается мне, кто-то пытался выковырять камни, - предположил полицейский инспектор.

- Боюсь, не только пытался, но и преуспел, - сказал Мортимер. - Думается мне, эти четыре камня - искусная подделка. На место подлинных камней вставлены фальшивые.

Очевидно, эта же мысль пришла в голову и эксперту-ювелиру, так как он внимательно рассматривал камни через лупу. Затем он подверг их нескольким испытаниям и наконец с довольным видом повернулся к Мортимеру.

- Могу вас поздравить, сэр, - с искренней радостью сказал он. - Я ручаюсь своей репутацией, что все четыре камня подлинные и удивительной чистоты.

Испуганное лицо моего бедного друга просветлело, и из его груди вырвался глубокий вздох облегчения

- Слава Богу! - воскликнул он. - Только непонятно, что же тогда было нужно вору?

- Вероятно, он хотел взять камни, но ему помешали.

- В этом случае логичнее предположить, что он вынимал бы их по одному, но все камни здесь, хотя оправа отогнута, и их легко было вынуть из гнезда.

- Да, все это в высшей степени странно, - произнес инспектор. - Никогда не слыхал ни о чем подобном. Давайте теперь допросим сторожа.

Позвали сторожа, мужчину с солдатской выправкой и честным лицом, которого этот случай, похоже, обеспокоил не меньше, чем Уорда Мортимера.

- Нет, сэр, я не слышал ни одного звука, - ответил он на вопрос инспектора. - Как всегда, я четыре раза обошел залы, но не заметил ничего подозрительного. Вот уже десять лет, как я тут работаю, но ничего такого раньше не случалось.

- Через окно вор не мог залезть?

- Никак не мог, сэр.

- А проскользнуть мимо вас в дверь?

- Нет, сэр: я покидал свой пост у входа, только когда совершал обход.

- Каким еще путем можно попасть в музей?

- Через дверь из квартиры мистера Уорда Мортимера.

- Ночью эта дверь заперта, - пояснил мой друг. - И прежде чем добраться до нее, злоумышленник должен был бы также проникнуть с улицы через входную дверь ко мне в квартиру.

- Как насчет ваших слуг?

- У них совершенно отдельное помещение.

- Так, так, - заключил инспектор, - дело очень темное. Однако же, уверяет мистер Первис, похищения не было.

- Я готов поклясться, что эти камни - подлинные.

- Итак, дело, похоже, сводится к злоумышленному причинению вреда. Тем не менее я бы очень хотел облазить здесь все помещения и посмотреть, не оставил ли ваш ночной посетитель каких-нибудь следов.

Его расследование, весьма тщательное и умелое, продолжалось все утро, но в конечном счете так ничего и не дало. Он обратил внимание на то, что в залы можно проникнуть еще двумя способами, не принятыми нами в расчет, из подвала через люк в коридоре и из чулана наверху через световое окно в потолке того самого зала, где орудовал незваный гость. Поскольку и в подвал, и в чулан вор мог попасть только в том случае, если он уже проник внутрь запертого помещения, практического значения это все равно не имело. Кроме того, слой пыли в подвале и на чердаке убедил нас в том, что ни одним из этих путей вор не воспользовался. В конце осмотра мы знали не больше, чем в начале. Кто, каким образом и зачем повредил оправу четырех драгоценных камней, так и осталось полной загадкой без единого ключа к ее решению.

Мортимер решил воспользоваться единственной имевшейся у него возможностью пролить свет на это дело. Предоставив полиции продолжать тщетные поиски, он пригласил меня сразу же отправиться вместе с ним к профессору Андреасу. Захватив с собой оба письма, Мортимер намеревался в открытую обвинить своего предшественника в том, что это его рукой написано анонимное предупреждение, и потребовать, чтобы он объяснил, как мог он столь точно предвидеть то, что произошло в действительности. Профессор жил на небольшой вилле под Лондоном, в местечке Аппер-Норвуд, но служанка сказала, что хозяин уехал. Видя разочарование на наших лицах, она спросила, не хотим ли мы поговорить с мисс Андреас, и проводила нас в скромно обставленную гостиную.

Я уже упомянул мимоходом, что дочь профессора была настоящая красавица высокая и стройная девушка со светлыми волосами и нежной кожей того оттенка, который французы называют "матовым" и который напоминает цвет самых светлых лепестков чайной розы. Однако, когда она вошла, я был поражен тем, как сильно она изменилась за каких-нибудь полмесяца. Ее юное личико осунулось, блестящие глаза потухли, затуманенные тревогой.

- Отец в Шотландии, - сказала она. - Он переутомился и слишком много переживал. Уехал он только вчера.

- У вас самой, мисс Андреас, утомленный вид, - заметил мой друг.

- Я так волновалась за отца.

- Вы можете дать мне его адрес в Шотландии?

- Да, он гостит у брата, преподобного Дэвида Андреаса. Его адрес: Ардроссан, Арран-виллас, один.

Уорд Мортимер записал адрес, и мы ушли, ничего не сказав о цели нашего визита. Вечером мы вернулись на Белмор-стрит в таком же полном неведении, в каком пребывали утром. Нашим единственным ключом к разгадке случившегося было письмо профессора, и мой друг решил завтра же ехать в Ардроссан и узнать всю правду про анонимное письмо, но тут случилось новое происшествие, которое изменило наши планы.

Назавтра меня чуть свет разбудил легкий стук в дверь моей спальни. Это был посыльный с запиской от Мортимера.

- Приходите, - гласила записка. - Дело приобретает все более странный оборот.

Явившись на его зов, я застал Мортимера возбужденно расхаживающим взад и вперед по Центральному залу, в то время как старый солдат, охраняющий музей, стоял навытяжку в углу.

- Дружище Джексон, - воскликнул Мортимер, - как же я рад, что вы пришли! Тут происходят совершенно необъяснимые вещи.

- Так что же случилось?

- Вот взгляните, - сказал он, махнув рукой в сторону витрины, где лежал наперсник.

Я взглянул - и не смог сдержать возгласа удивления. Теперь и у среднего ряда драгоценных камней была повреждена оправа точно так же, как у верхнего. Кто-то грубо приложил руку к восьми камням из двенадцати. У четырех нижних камней оправа была ровной и гладкой. У всех остальных - неровной и зазубренной.

- Камни не подменили? - спросил я.

- Нет, я уверен, что эти четыре из верхнего ряда - те же, которые признал подлинными эксперт. Вчера я обратил внимание на это маленькое светлое пятнышко сбоку у изумруда. Раз воры не подменили верхние камни, не думаю, чтобы они подменили средние. Значит, вы ничего не слышали, Симпсон?

- Нет, сэр, - ответил сторож. - Но когда я делал на рассвете очередной обход, я специально подошел посмотреть на эти камни и сразу увидел, что кто-то их трогал. Тогда я кликнул вас, сэр, и сообщил вам об этом. Ночью я делал обходы и не видел ни души, не слыхал ни единого звука.

- Пойдемте позавтракаем, - предложил Мортимер и проводил меня в свои личные апартаменты. - Ну, что вы об этом думаете, Джексон? - спросил он.

- Это самая бессмысленная, пустая и дурацкая затея, о которой я когда-либо слышал. На такое способен только маньяк.

- Можете ли вы выдвинуть какую-нибудь гипотезу?

- Мне пришла в голову любопытная мысль. - Послушайте, ведь этот предмет иудейская реликвия, очень древняя и почитаемая священной, - сказал я, - А что если это дело рук антисемитов? Предположим, какой-нибудь антисемит-фанатик решил осквернить...

- Нет, нет, нет! - воскликнул Мортимер. - Эта версия никуда не годится! Такой фанатик мог бы в своем безумии не остановиться перед уничтожением иудейской реликвии, но с какой стати стал бы он так тщательно обцарапывать оправу вокруг этих камней, что ночи ему хватало только на четыре камня? Нам нужна подлинная разгадка, и найти ее должны мы сами, потому что наш инспектор, боюсь, плохой помощник в этом деле. Прежде всего, что вы думаете о Симпсоне, нашем стороже?

- У вас есть какие-нибудь основания подозревать его?

- Никаких, помимо того, что это единственный человек, который остается ночью в музее.

- Но зачем ему заниматься столь бессмысленной порчей? Ничего ведь не украдено. У него нет мотива.

- Мания?

- Нет, с головой у него все в порядке, готов поручиться.

- Есть у вас еще кто-нибудь на примете?

- Вот вы, например. Вы случайно не страдаете сомнамбулизмом?

- Боже упаси!

- Тогда я сдаюсь.

- А я - нет, и у меня есть план, который поможет нам докопаться до истины.

- Наведаться к профессору Андреасу?

- Нет, мы найдем разгадку ближе, чем в Шотландии. Знаете, что мы с вами сделаем? Помните то окно в потолке центрального зала? Мы включим в зале все электрические лампочки, а сами станем наблюдать из чулана, и загадка разрешится. Если наш таинственный гость за один раз справляется с четырьмя камнями, есть все основания считать, что сегодня ночью он вернется, чтобы завершить свою работу.

- Превосходно! - воскликнул я.

- Мы сохраним этот план в тайне и не будем ничего говорить ни полицейским, ни Симпсону. Составите мне компанию?

- С величайшим удовольствием, - сказал я. На том и порешили.

В десять вечера я вернулся в музей на Белмор-стрит. Мортимер, как я заметил, с трудом сдерживал нервное возбуждение, но было слишком рано начинать наше ночное дежурство, так что мы еще около часа пробыли у него в квартире, обсуждая всевозможные версии объяснения странной истории, тайну которой мы собирались разгадать. Наконец уличный шум - громыхание многочисленных фиакров и торопливое шарканье ног прохожих - стал стихать: расходились по домам последние запоздалые любители развлечений. Было около полуночи, когда мы отправились - Мортимер впереди, а я следом - в чулан над центральным залом музея.

Мортимер уже побывал тут днем и постелил на пол мешковину, поэтому мы могли удобно расположиться и следить за тем, что будет происходить в музее. Стекло в окне не было матовым, но на нем накопилось столько пыли, что человек, который посмотрел бы вверх из зала, ни за что бы не заметил, что за ним наблюдают. Мы очистили стекло от пыли по углам, и через эти глазки хорошо просматривался весь зал, что находился под нами. В холодном белом свете электрических ламп все предметы в зале обрели особую четкость и резкость очертаний, и я мог разглядеть содержимое различных витрин в мельчайших подробностях.

Подобное ночное бдение весьма поучительно в познавательном отношении, так как тут уж волей-неволей внимательно разглядишь и те предметы, мимо которых обычно проходишь без особого интереса. Прильнув к своему маленькому глазку, я подолгу изучал каждый экспонат, начиная от огромного футляра для мумии, прислоненного к стене, и кончая теми драгоценными камнями, из-за которых мы очутились здесь и которые сверкали и переливались сейчас в своей стеклянной витрине прямо под нами. В многочисленных витринах этого зала блестело там и сям немало драгоценных камней в золотой оправе, но ни один из них не горел так ярко, как эта великолепная дюжина, составлявшая вместе урим и туммим. Я поочередно рассматривал надгробные изображения из Сикары, фризы из Карнака, статуи из Мемфиса и надписи из Фив, но мой взгляд постоянно возвращался к этой восхитительной иудейской реликвии, а мысли - к окутывающей ее странной тайне. Я как раз размышлял о ней, когда мой товарищ вдруг глубоко вздохнул и судорожно сжал мне руку. В тот же миг я увидел, что привело его в такое возбуждение.

Как я уже сказал, у стены, справа от входа (справа, глядя от нас, а для входящего слева), стоял большой футляр для мумии. И вот, к нашему невыразимому изумлению, он начал медленно-медленно открываться. Крышка постепенно, едва заметно отодвигалась, и появившаяся с краю черная щель становилась все шире и шире. Делалось это с величайшей осторожностью, почти незаметно для глаз. Мы, затаив дыхание, наблюдали, как в проеме появилась белая рука, отодвигающая раскрашенную крышку, потом - другая и наконец показалось лицо - лицо, знакомое нам обоим! Это был профессор Андреас. Крадучись выскользнул он из футляра для мумии, как лиса из своей норы; беспрерывно озираясь, он сделал один шаг, замер, сделал другой, само воплощение хитрости и осторожности. Вот опять какой-то звук, донесшийся с улицы заставил его застыть в неподвижности, и он долго стоял, весь превратясь в слух, готовый метнуться обратно в укрытие. Затем снова двинулся вперед - на цыпочках, очень, очень осторожно и медленно. Добравшись до витрины в центре зала, он достал из кармана связку ключей, отпер витрину, вынул иудейский наперсник и, положив его на стекло перед собой, принялся ковырять его каким-то маленьким блестящим инструментом. Поскольку стоял он прямо под нами, его склоненная голова закрывала от нас наперсник, но по движению его руки мы могли догадаться, что он завершает начатое: странным образом повреждает оправу камней нижнего ряда.

По неровному, тяжелому дыханию моего спутника и подергиванию его руки, по-прежнему сжимавшей мое запястье, я понял, каким яростным негодованием пылает его сердце при виде акта вандализма, совершаемого человеком, от которого он меньше всего этого ожидал. Тот, кто каких-то две недели назад благоговейно склонялся над этой уникальной реликвией и внушал нам, какая это древняя и неприкосновенная святыня, теперь самым возмутительным образом сам же и осквернял ее. Это было невозможно, немыслимо - и тем не менее там, внизу, в ярком свете электричества, стояла знакомая темная фигура с сосредоточенно опущенной седой головой и дергающимся локтем! Какая же бездна нечеловеческого лицемерия, злобы и ненависти к своему преемнику должна скрываться за этими зловещими ночными трудами! Думать об этом было мучительно, а уж видеть своими глазами - просто ужасно. Даже я, не наделенный остротой чувств ценителя и знатока древностей, не мог без боли смотреть на это преднамеренное повреждение столь древней реликвии. Поэтому я испытал большое облегчение, когда мой друг потянул меня за рукав, давая знак следовать за ним. Мы потихоньку выбрались из чулана и проскользнули в его квартиру. Пока он не оказался у себя, Мортимер не проронил ни слова, но по его возбужденному лицу я понял, в каком он ужасе.

- Гнусный вандал! - воскликнул он. - Кто бы мог поверить?

- Поразительно!

- Это злодей или сумасшедший - одно из двух. И очень скоро мы увидим, кто именно. Идемте, Джексон, и узнаем подоплеку этой темной истории.

Из его квартиры вела в музей дверь, расположенная в конце коридора. Он бесшумно отпер эту дверь ключом, предварительно сняв ботинки (я последовал его примеру). Крадясь из зала в зал, мы добрались наконец до просторного главного зала, над центральной витриной которого по-прежнему склонялась фигура профессора, занятого своим черным делом. Ступая так же осторожно, как недавно ступал он сам, мы приблизились к нему, но как тихо мы ни подкрадывались, застать его совсем врасплох нам не удалось. Когда до него оставалось еще ярдов десять, он резко обернулся и, хрипло вскрикнув от ужаса, бросился прочь.

- Симпсон! Симпсон! - возвопил Мортимер, и вдалеке, в конце анфилады залов с горящими электрическими лампочками над дверьми, вдруг появилась крепкая фигура старого солдата. Профессор Андреас тоже увидел его и с жестом отчаяния остановился. В тот же миг мы с Мортимером схватили его под руки.

- Да, да, джентльмены, - проговорил он, часто и тяжело дыша. - Я пойду с вами. К вам, мистер Уорд Мортимер, если позволите. Мне, наверное следует объясниться.

Негодование моего товарища было так велико, что он, как я заметил, не стал отвечать, боясь сорваться. Мы двинулись вперед; Мортимер и я с обеих сторон конвоировали профессора, а удивленный сторож замыкал шествие. Когда мы проходили мимо разоренной витрины, Мортимер остановился и осмотрел наперсник. У одного из драгоценных камней нижнего ряда оправа уже была отогнута, как у камней двух верхних рядов. Мой друг с яростью уставился на своего пленника.

- Как вы могли! - воскликнул он. - Как вы могли!

- Это ужасно, ужасно! - вымолвил профессор. - Я понимаю ваши чувства. Отведите меня к себе.

- Нельзя оставить это валяться на поверхности! - проговорил Мортимер. Он взял наперсник со стекла витрины и осторожно понес его в руке, а я пошел сбоку от профессора - так полицейский сопровождает преступника. Мы проследовали в квартиру Мортимера, оставив ошеломленного старого солдата на свой лад осмысливать происшедшее. Профессор опустился в кресло Мортимера, и лицо его стало таким мертвенно-бледным, что в ту минуту все наше негодование уступило место тревоге. Бокал крепкого бренди помог вернуть его к жизни.

- Ну вот, теперь мне лучше! - выговорил он. - Испытания последних нескольких дней совсем подорвали меня. Уверен, дольше бы я не выдержал. Это кошмар, чудовищный кошмар - чтобы меня задержали как ночного грабителя в музее, который так долго был собственным моим детищем! И вместе с тем я не могу винить вас. Вы не могли поступить иначе. Я все время надеялся, что успею довести дело до конца, прежде чем меня выследят. Сегодняшняя ночь была бы последней.

- Как вы попали внутрь?

- Через дверь вашей квартиры, простите за бесцеремонность. Но цель оправдывала это. Цель оправдывала и все остальное. Когда вы узнаете всю правду, вы не будете сердиться - во всяком случае, не будете сердиться на меня. У меня был ключ от вашего черного хода и ключ от двери, ведущей от вас в музей. Я забыл отдать их при отъезде. Так что сами видите, мне не составляло труда проникать в музей. Я приходил пораньше, пока на улице не схлынула толпа пешеходов. Забирался в футляр для мумии и прятался туда всякий раз, когда Симпсон совершал обход. Мне было издалека слышно, как он приближается. Уходил я тем же путем, каким являлся.

- Вы рисковали.

- Мне ничего не оставалось.

- Но почему? Что все-таки вами двигало? Чтобы вы - вы! - занимались подобными вещами! - Мортимер укоризненно показал на лежавший перед ним на столе наперсник.

- Я не мог придумать ничего другого. Сколько я ни ломал голову, у меня не было иного выбора. В противном случае пришлось бы пройти через ужасный публичный скандал и омрачить горем нашу частную жизнь. Я действовал, исходя из лучших побуждений, сколь невероятными ни покажутся вам мои слова; единственное, о чем я вас прошу, - внимательно выслушайте меня, чтобы я мог доказать это.

- Я выслушаю все, что вы можете сказать, прежде чем предпринимать какие-либо дальнейшие шаги, - сурово проговорил Мортимер.

- Я не намерен ничего скрывать и поведую вам все свои тайны. Всецело полагаюсь на ваше великодушие, как бы не решили вы распорядиться фактами, которые я вам сообщу.

- Основные факты мы уже знаем.

- И притом ничего не понимаете. Позвольте мне начать с событий, происшедших несколько недель тому назад, и я все вам объясню. Поверьте, мой рассказ - чистая и неприкрашенная правда.

Вы знакомы с человеком, который называет себя капитаном Уилсоном. Я говорю "называет себя", поскольку теперь у меня есть основания считать, что это не настоящее его имя. Я отнял бы у вас слишком много времени, если бы стал описывать все уловки и ухищрения, при помощи которых он вкрался ко мне в доверие, снискал мое дружеское расположение и вскружил голову моей дочери. Он явился с рекомендательными письмами от моих иностранных коллег, что обязывало меня отнестись к нему с вниманием. А затем, благодаря своим собственным достоинствам - весьма значительным, - он сумел стать желанным гостем у меня дома. Когда я узнал, что он покорил сердце моей дочери, меня, может быть, покоробила быстрота, с которой это произошло, но сам факт ничуть не удивил: со своей обаятельной манерой держать себя и вести беседу он обратил бы на себя внимание в любом обществе.

Он очень интересовался древностями Востока, и его знание предмета вполне оправдывало такой интерес. Бывая вечером у нас в гостях, он частенько просил позволения пройти в музей, чтобы иметь возможность одному, без публики, осмотреть те или иные экспонаты. Как вы можете представить себе, я, сам энтузиаст, с сочувствием относился к подобным просьбам и не удивлялся постоянству его визитов. После же помолвки с Элиз он стал бывать у нас практически каждый вечер, и обычно час или два посвящал музею. Теперь он пользовался им свободно, и, если вечером я отлучался из дома, музей оставался в полном его распоряжении. И так продолжалось вплоть до моего ухода с поста хранителя и отъезда в Норвуд, где я рассчитывал засесть на досуге за серьезный труд, замысел которого давно вынашивал.

Вскоре после этого - может быть, через неделю - у меня впервые открылись глаза на подлинный характер и моральный облик человека, которого я столь неблагоразумно ввел в свою семью. Случилось это благодаря письмам моих заграничных ученых друзей, их которых я понял, что рекомендательные письма от них - подделка. В ужасе от этого открытия я спросил себя: каким мотивом мог первоначально руководствоваться этот человек, прибегая к столь изощренному обману? Я слишком беден, чтобы вызывать интерес охотника за богатыми невестами. Зачем же тогда он явился? Тут я вспомнил, что моему попечению были поручены некоторые из самых драгоценных камней в Европе. Вспомнил я и то, под какими хитроумными предлогами знакомился этот человек с запорами витрин, в которых они хранились. Это же мошенник, замысливший грандиозное ограбление! Что мог бы я сделать; чтобы, не раня свою собственную дочь, до безумия влюбленную в него, помешать осуществлению любых его преступных намерений? Мой план не отличался тонкостью, но ничего лучшего я придумать не мог. Если бы я написал вам письмо от своего собственного имени, вы, естественно, попросили бы меня сообщить подробности, чего я делать не хотел. Поэтому я послал вам анонимное письмо, в котором предупреждал вас, чтобы вы были начеку.

Надо вам сказать, что мой переезд с Белмор-стрит в Норвуд не сказался на частоте визитов этого человека, полюбившего, как мне кажется, мою дочь любовью искренней и беззаветной. Что до нее, то я бы поверить не мог, что женщина может до такой степени подпасть под влияние мужчины. Похоже, она всецело подчинилась его более сильной воле. Я не подозревал, как крепка их любовь и велико доверие друг к другу, вплоть до того вечера, когда мне впервые открылось его истинное лицо. Я распорядился, чтобы его проводили, когда он придет, не в гостиную, а прямо ко мне в кабинет. Там я в резкой форме сказал ему, что мне все о нем известно, что я принял меры к тому, чтобы сорвать его планы, и что ни я, ни моя дочь не желаем его больше видеть. Слава Богу, добавил я, что я разоблачил его, прежде чем он успел причинить вред той драгоценной коллекции, сохранение которой было делом моей жизни.

Это человек поистине железной выдержки. Не выказав ни тени удивления или обиды, он с серьезным и внимательным видом выслушал меня до конца. Затем, ни слова не говоря, он подошел к двери и позвонил.

- Попросите мисс Андреас не отказать в любезности прийти сюда, - сказал он слуге.

Вошла моя дочь, и этот человек закрыл за ней дверь. Потом он взял ее руку в свою.

- Элиз, - заговорил он, - ваш отец только что обнаружил, что я негодяй. Теперь он знает то, что вы знали раньше.

Она молча слушала.

- Он говорит, что мы должны навеки расстаться, - продолжал он.

Она не отняла руки.

- Останетесь вы верны мне или откажете мне в своем добром влиянии последнем, которое еще способно изменить мою жизнь?

- Джон, - с жаром воскликнула она, - я никогда не покину вас! Никогда, никогда, пусть даже против вас ополчится целый свет!

Тщетно я уговаривал и умолял ее. Мои уговоры и мольбы были совершенно напрасны. Вся ее жизнь была отдана этому мужчине, стоявшему передо мной. Моя дочь, джентльмены, - это единственное любимое существо, оставшееся у меня, и мне стало мучительно больно, когда я увидел, что бессилен спасти ее от гибели. Моя беспомощность, по-видимому, тронула этого человека, который был причиной моего несчастья.

- Может быть, дела не так уж плохи, сэр, как вам кажется, - сказал он спокойным и ровным голосом. - Моя любовь к Элиз достаточно сильна, чтобы спасти даже человека с таким прошлым, как у меня. Не позже как вчера я обещал ей, что больше никогда в жизни не совершу поступка, которого ей пришлось бы стыдиться. Я решился на это, и не было еще случая, чтобы я не выполнил своего решения.

В том, как он говорил, чувствовалась убежденность. Закончив, он опустил руку в карман и вынул небольшую картонную коробочку.

- Сейчас я представлю доказательство своей решимости, - снова заговорил он. - Вот, Элиз, первые плоды вашего спасительного влияния на меня. Вы не ошиблись, сэр, предположив, что я вынашивал замыслы похищения драгоценных камней, порученных вашим заботам. Подобные авантюры привлекали меня не только ценностью трофея, но и своей рискованностью. Эти знаменитые древние драгоценные камни иудейского первосвященника представляли собой вызов моей смелости и изобретательности. Я решил завладеть ими.

- Об этом я догадывался.

- Вы не догадывались только об одном.

- О чем же?

- Что я завладел ими. Вот они - в этой коробке.

Он открыл коробку и высыпал ее содержимое на край моего письменного стола. Я взглянул - и волосы зашевелились у меня на голове, мороз побежал по коже. Передо мной лежали двенадцать великолепных квадратных камней с вырезанными на них тайными письменами. Без сомнения, это были драгоценные камни, составлявшие урим и туммим.

- Боже мой! - воскликнул я. - Как же вас не схватили за руку?

- Я подменил их двенадцатью другими, сделанными по моему специальному заказу; поддельные камни изготовлены с такой тщательностью, что на глаз их не отличить от оригиналов.

- Значит, в витрине музея - фальшивые? - вскричал я.

- Вот уже несколько недель.

Воцарилось молчание. Моя дочь побледнела от волнения, но по-прежнему держала этого человека за руку.

- Вот видите, Элиз, на что я способен, - вымолвил он.

- Я вижу, что вы способны на раскаяние и возвращение взятого, - ответила она.

- Да, благодаря вашему влиянию! Я оставляю, сэр, эти камни в ваших руках. Поступайте с ними, как знаете. Но помните, что бы вы ни предприняли против меня, вы предпримете это против будущего мужа вашей единственной дочери. Скоро вы получите от меня весточку, Элиз. Никогда больше не причиню я боль вашему нежному сердцу, - и с этими словами он вышел из комнаты и покинул дом.

Я попал в ужаснейшее положение. У меня на руках оказались эти драгоценные реликвии, но как мог бы я вернуть их без скандала и разоблачения? Слишком хорошо зная глубокую натуру своей дочери, я понимал, что не смогу разлучить ее с этим человеком, которому она беззаветно отдала свое сердце. Я даже не был уверен, правильно ли было бы разлучать ее с ним, раз она оказывала на него столь благотворное влияние. Как бы я мог разоблачить его, не ранив при этом дочь, да и следует ли его разоблачать, после того, как он добровольно доверил мне свою судьбу? Я долго думал и наконец пришел к решению, которое, возможно, кажется вам глупым, но которое, доведись мне начинать сначала, я все равно принял бы вновь, так как считаю этот образ действий лучшим из того, что можно было предпринять.

Моя идея состояла в том, чтобы вернуть камни тайком от всех. Со своими ключами я мог попадать в музей в любое время, а в том, что мне удастся избежать встречи с Симпсоном, я был уверен: мне были известны часы его обходов и все его привычки. Я решил никого не посвящать в свои планы, даже дочь, которой сказал что собираюсь погостить у брата в Шотландии. Мне требовалась полная свобода действий на несколько ночей, так, чтобы никто не расспрашивал меня, куда я иду и когда вернусь. Для этого я тогда же снял комнату на Хардинг-стрит, сказав хозяевам, что я репортер и буду очень поздно ложиться и поздно вставать.

В тот же вечер я пробрался в музей и заменил четыре камня. Это оказалось трудным делом и заняло у меня целую ночь. Когда Симпсон делал обход я, заслышав шаги, каждый раз прятался в футляр для мумии. Я немного знаком с ювелирным делом, но оказался куда менее искусным ювелиром, чем похититель. Он совершенно не повредил оправу, так что никто и не заметил разницы. Моя же работа была грубой и неумелой. Но я рассчитывал на то, что наперсник не станут разглядывать очень тщательно, а если и заметят, что оправа повреждена, то уже после того, как я выполню задуманное. Следующей ночью я заменил еще четыре камня. А сегодня я завершил бы свои труды, если бы не это злополучное происшествие, из-за которого я вынужден открыть вам столько из того, что хотел бы сохранить в тайне. Но пойдет или нет дальше что-либо из рассказанного вам мною, зависит, джентльмены, от вашего чувства чести и сострадания. Мое собственное счастье, будущее моей дочери, надежда на исправление этого человека - все это зависит от вашего решения.

- И оно таково: все хорошо, что хорошо кончается, - сказал мой друг, вся эта история закончится здесь и сразу. Завтра неплотные оправы укрепит опытный ювелир, и так минует самая большая опасность, которой когда-либо подвергался урим и туммим со времени разрушения иерусалимского храма. Вот вам моя рука, профессор Андреас, - я могу только надеяться, что при подобных же обстоятельствах мне удалось бы действовать так же бескорыстно и самоотверженно.

Совсем коротенький эпилог. Через месяц Элиз Андреас вышла замуж за человека, чье имя, имей я бестактность назвать его, мои читатели узнали бы как одно из самых известных ныне и заслуженно почитаемых. Но, сказать по правде, этими почестями он всецело обязан кроткой девушке, сумевшей вытянуть его из темной бездны, откуда возвращаются немногие.

Конан-Дойль Артур

Школьный учитель

Артур Конан-Дойль

Школьный учитель

Перевод Н. Дехтеревой

Мистер Ламзден, старший компаньон фирмы "Ламзден и Уэстмекот", широко известного агентства по найму учителей и конторских служащих был невелик ростом, отличался решительностью и быстротой движений, резкими, не слишком церемонными манерами, пронизывающим взглядом и язвительностью речи.

- Имя, сэр? -спросил он, держа наготове перо и раскрыв перед собой длинный, разлинованный в красную линейку гроссбух.

- Гарольд Уэлд.

- Оксфорд или Кембридж?

- Кембридж.

- Награды?

- Никаких, сэр.

- Спортсмен?

- Боюсь, что очень посредственный.

- Участвовали в состязаниях?

- О нет, сэр.

Мистер Ламзден сокрушенно покачал головой и пожал плечами с таким видом, что я утратил последнюю надежду.

- На место учителя очень большая конкуренция, мистер Уэлд, - сказал он. - Вакансий мало, а желающих занять их - бесчисленное множество. Первоклассный спортсмен, гребец, игрок в крикет или же человек, блистательно выдержавший экзамены, легко находит себе место - игроку в крикет, я бы сказал, оно всегда обеспечено. Но человек с заурядными данными - прошу простить мне это выражение, мистер Уэлд, - встречается с большими трудностями, можно сказать, непреодолимыми. В нашем списке свыше сотни таких имен, и если вы считаете целесообразным добавить к ним свое, что ж, по истечении нескольких лет мы, пожалуй, сумеем подобрать для вас...

Его прервал стук в дверь. Вошел клерк с письмом в руках. Мистер Ламзден сломал печать и прочел письмо.

- Вот действительно любопытное совпадение, - сказал он. - Насколько я вас понял, мистер Уэлд, вы преподаете английский и латынь и временно хотели бы получить место учителя в младших классах, чтобы у вас оставалось достаточно времени на ваши личные занятия?

- Совершенно верно.

- Это письмо от одного из наших давнишних клиентов, доктора Фелпса Маккарти, директора школы "Уиллоу Ли" в Западном Хэмстеде. Он обращается к нам с просьбой немедленно прислать ему молодого человека на должность преподавателя латыни и английского в небольшой класс мальчиков-подростков. Его предложение, мне кажется, полностью соответствует тому, что вы ищете. Условия не слишком блестящие: шестьдесят фунтов, стол, квартира и стирка. Но и обязанности необременительные, все вечера у вас будут свободны.

- Мне это вполне подходит! - воскликнул я с энтузиазмом человека, который потратил несколько томительных месяцев на поиски работы и наконец увидел возможность ее получить.

- Не знаю, будет ли это справедливо по отношению к тем, чьи имена давно числятся в нашем списке, - проговорил мистер Ламзден, заглянув в гроссбух, - но совпадение, в самом деле, удивительное, и мне думается, мы должны предоставить право выбора вам.

- В таком случае я согласен занять это место, сэр, и очень вам признателен.

- В письме доктора Маккарти есть одна оговорка. Он ставит непременным условием, чтобы кандидат на это место обладал ровным и спокойным характером.

- Я именно тот, кто ему требуется, - сказал я убеж-денко.

- Ну что ж, - проговорил мистер Ламзден с некоторым сомнением. Надеюсь, ваш характер действительно таков, как вы утверждаете, иначе в школе Маккарти вам придется нелегко.

- Я полагаю, хороший характер необходим каждому учителю, преподающему в младших классах.

- Да, сэр, разумеется, но считаю долгом предупредить, что в данном случае, по-видимому, имеются особые неблагоприятные обстоятельства. Доктор Фелпс Маккарти не стал бы ставить подобного условия, не будь у него на то серьезных и веских причин.

Он произнес это несколько мрачным тоном, слегка охладив мой восторг по поводу столь неожиданной удачи.

- Могу я узнать, что это за обстоятельства? - спросил я.

- Мы стремимся равно оберегать интересы всех наших клиентов и со всеми с ними быть вполне откровенными. Если бы мне стали известны факты, говорящие против вас, я, безусловно, сообщил бы о них доктору Маккарти, и потому, не колеблясь, могу то же самое сделать и для вас. Я вижу, продолжал он, снова глянув на страницы своего гроссбуха, - что за последний год мы направили в школу "Уиллоу Ли" не больше не меньше, как семь преподавателей латыни, из коих четверо покинули место так внезапно, что лишились права на месячное жалованье, и ни один не продержался дольше восьми недель.

- А другие учителя? Они остались?

- В школе есть еще только один учитель, по-видимому, он там обосновался прочно. Вы, конечно, понимаете сами, мистер Уэлд, продолжал агент, закрывая гроссбух и тем заканчивая нашу беседу, - что с точки зрения человека, ищущего места, такая частая смена не обещает ничего хорошего, как бы она ни была выгодна агенту, работающему на комиссионных началах. Я не имею понятия, почему ваши предшественники отказывались от места с такой поспешностью. Передаю вам только сами факты. И советую, не мешкая, повидать доктора Маккарти и сделать собственные выводы.

Велика сила человека, которому нечего терять, и потому я с полной безмятежностью, но преисполненный живейшего любопытства, в середине того же дня дернул тяжелый чугунный колокольчик у входа в школу "Уиллоу Ли". Это громоздкое квадратное и безобразное здание было расположено на обширном участке; от дороги к нему вела широкая подъездная аллея. Дом стоял на холме, откуда открывался широкий вид на серые крыши и острые шпили северных районов Лондона и на прекрасные, лесистые окрестности этого огромного города. Дверь открыл слуга в ливрее и провел меня в кабинет, содержащийся в образцовом порядке. Вскоре туда вошел и сам глава учебного заведения.

После намеков и предостережений агента я приготовился встретить человека вспыльчивого, властного, способного резкостью обращения оскорбить и возмутить людей, работающих под его началом. Трудно себе представить, до какой степени это было не похоже на действительность. Я увидел приветливого, тщедушного старичка, выбритого, сутулого чрезмерная его любезность и предупредительность были даже неприятны. Его густая шевелюра совсем поседела; на вид ему было лет шестьдесят. Говорил он негромко и учтиво, двигался какой-то особо деликатной, семенящей походкой. Все в нем ясно показывало, что это человек мягкий, более склонный к ученым занятиям, нежели к практическим делам.

- Мы очень рады, мистер Уэлд, что заручились вашей помощью, - сказал он, предварительно задав мне несколько обычных вопросов, касающихся самого дела. - Мистер Персиваль Мэннерс вчера от нас уехал, и я был бы весьма вам признателен, если бы вы уже с завтрашнего дня приняли на себя его обязанности.

- Могу я спросить, сэр, это мистер Персиваль Мэннерс из Селвина?

- Да. Вы его знаете?

- Он мой приятель.

- Отличный учитель, но не очень терпеливый молодой человек. Это его единственный недостаток. Скажите, мистер Уэлд, умеете вы владеть собой? Предположим, к примеру, что я вдруг настолько забудусь, что позволю себе какую-нибудь бестактность, или заговорю в недопустимом тоне, или чем-то задену ваши чувства, уверены вы, что сумеете себя сдержать и не выразить мне своего возмущения?

Я улыбнулся, так забавна показалась мне мысль, что этот щуплый, обходительный старичок умудрится вывести меня из терпения.

- Полагаю, что могу в том поручиться, сэр.

- Меня крайне огорчают ссоры, - продолжал директор. - Я бы хотел, чтобы под этой кровлей царили мир и согласие. У мистера Персиваля Мэннерса были поводы для неудовольствия, я не стану этого отрицать, но мне нужен человек, который стоял бы выше личных обид и умел пожертвовать своим самолюбием ради общего спокойствия.

- Постараюсь сделать все, что в моих силах, сэр.

- Это лучший ответ, какой вы могли дать, мистер Уэлд. В таком случае буду ждать вас к вечеру, если успеете собрать свои вещи за такой короткий срок.

Я не только успел уложить вещи, но и нашел время зайти в клуб Бенедикта на Пикадилли, где, как я знал, можно было почти наверняка застать Мэннерса, если он еще не выехал из Лондона. Я действительно отыскал своего приятеля в курительной комнате и там за папироской спросил Персиваля, почему он ушел с последнего места.

- Как! Уж не собираешься ли ты поступить к доктору Фелпсу Маккарти? воскликнул он, с удивлением глядя на меня. - Послушай, дружище, брось эту затею! Все равно ты там не удержишься.

- Но я уже познакомился с доктором и нахожу, что это на редкость приятный, безобидный старик. Мне не приходилось встречать человека более мягкого и обходительного.

- Дело же не в нем. Против него ничего не скажешь. Добрейшая душа. А Теофила Сент-Джеймса ты видел?

- Впервые слышу это имя. Кто он такой?

- Твой коллега. Второй учитель.

- Нет, с ним я еще не познакомился.

- Вот он-то и есть бич этого дома. Если ты окажешься в состоянии терпеть его выходки, значит, либо в тебе мужество истинного христианина, либо ты просто тряпка. Трудно найти большего грубияна и невежу, чем он.

- Однако доктор Маккарти его терпит?

Мой приятель бросил на меня сквозь облачко папиросного дыма многозначительный взгляд и пожал плечами.

- Относительно этого ты составишь собственное мнение. Я свое составил мгновенно и остаюсь при нем поныне.

- Ты окажешь мне услугу, если объяснишь, в чем дело.

- Когда ты видишь, что человек безропотно, без единого слова протеста позволяет, чтобы в его собственном доме ему грубили, не давали покоя, мешали в делах и всячески подрывали его авторитет, причем все это проделывает его же подчиненный, скажи, какие напрашиваются выводы?

- Что этот подчиненный имеет над ним какую-то власть.

Персиваль Мэннерс кивнул.

- Совершенно верно. Ты сразу попал в точку. Да тут другого объяснения и не подыщешь. Очевидно, в свое время доктор что-то натворил. Humanum est errare (*1). Я и сам не безгрешен. Но здесь, вероятно, кроется что-то уж очень серьезное. Этот тип вцепился в старика и крепко держит его в своих лапах. Убежден, что не ошибаюсь. Тут, безусловно, пахнет шантажом. Но мне этого Теофила бояться нечего - с какой же стати я-то буду терпеть его наглость? Вот я и ушел. Не сомневаюсь, что ты последуешь моему примеру.

Он еще некоторое время продолжал говорить на эту тему, не переставая выражать уверенность, что я не слишком задержусь на новом месте.

Не удивительно поэтому, что я без особого удовольствия встретился с человеком, о котором получил такой дурной отзыв. Доктор Маккарти познакомил нас в кабинете в тот же вечер, тотчас по моем прибытии в школу.

- Вот ваш новый коллега, мистер Сент-Джеймс, - сказал он со свойственной ему мягкостью и любезностью. - Надеюсь, вы подружитесь, и под нашей кровлей будут процветать только доброжелательность и взаимная симпатия.

Я был бы рад разделить надежды доктора Маккарти, но вид моего confrere (*2) этому не способствовал. Передо мной стоял человек лет тридцати, с бычьей шеей, черноглазый и черноволосый, судя по виду очень сильный. В первый раз видел я человека такого мощного сложения, хотя и заметил у него некоторую склонность к ожирению, свидетельствовавшую о нездоровом образе жизни. Грубая, припухшая, какая-то зверская физиономия. Глубоко посаженные черные глазки, тяжелая складка под подбородком, торчащие уши, кривые ноги - все, вместе взятое, и отталкивало и внушало страх.

- Мне сказали, что вы в первый раз поступаете на место, - сказал он отрывисто, грубым тоном. - Ну, жизнь здесь паршивая: работы уйма, плата нищенская. Сами увидите.

- Но в ней есть и свои преимущества, - сказал директор. - Я думаю, вы с этим согласны, мистер Сент-Джеймс?

- Преимущества? Я пока их не заметил. Что вы называете преимуществами?

- Хотя бы постоянное общение с юными существами. При виде детей у нас самих молодеет душа, они заражают нас своим бодрым духом и жизнерадостностью.

- Звереныши!

- Ну, ну, мистер Сент-Джеймс, вы слишком к ним строги.

- Видеть их не могу! Если бы я мог всех этих мальчишек свалить в одну кучу вместе с их мерзкими тетрадками, книжками и грифельными досками да поджечь, то сегодня же бы это сделал.

- У мистера Сент-Джеймса такая манера шутить, - сказал директор школы, взглянув на меня с нервной улыбкой. - Не принимайте это слишком всерьез. Гак вот, мистер Уэлд, вы знаете, где ваша комната, и вам, конечно, надо заняться своими личными делами - распаковать вещи, устроиться. Чем раньше вы это проделаете, тем скорее почувствуете себя дома.

Я подумал, что старику не терпится, чтобы я побыстрее покинул общество этого необыкновенного коллеги, и я рад был уйти, ибо разговор становился тягостным.

Так начался период, который, оглядываясь назад, я считаю самым удивительным в моей жизни. Школа во многих отношениях была превосходной. Маккарти оказался идеальным директором, сторонником методов современных и разумных. Все было налажено так, что лучше и желать нельзя. Но ровный ход этой отлично действующей машины то и дело нарушал, внося смятение и беспорядок, несносный, невыносимый Сент-Джеймс. Он преподавал английский язык и математику. Как он с этим справлялся, я не знаю, потому что наши занятия проходили в разных классах. Твердо знаю лишь, что мальчики его боялись и ненавидели, и у них были на то достаточно веские причины, ибо мои уроки часто прерывались яростными окриками и даже звуками ударов, доносившимися из класса моего коллеги. Маккарти постоянно присутствовал на его занятиях, приглядывая, мне думается, не столько за учениками, сколько за учителем и стараясь усмирить его свирепый нрав.

Но отвратительнее всего держал себя Сент-Джеймс с нашим директором. Разговор в кабинете, состоявшийся при первой нашей встрече, дает прекрасное представление об их взаимоотношениях. Сент-Джеймс вел себя со стариком грубо и откровенно деспотически. Я слышал, как он нагло перечил ему в присутствии всей школы. Ни разу не выказал он ему знаков должного уважения, и во мне все кипело, когда я видел, как смиренно, кротко и безропотно сносит директор такое чудовищное обращение. И в то же время сцены подобного рода вызывали во мне смутный страх. Неужели мой приятель прав в своих догадках - а я не мог вообразить ничего другого, - и как же страшна должна быть тайна, если старик готов терпеть любые грубости и унижения, только бы она не раскрылась? Что, если кроткий, спокойный доктор Маккарти носит личину, а на самом деле это преступник - мошенник, отравитель, что угодно? Только подобная тайна могла дать Сент-Джеймсу такую власть над стариком. Иначе чего ради стал бы директор мириться с его ненавистным пребыванием, пагубно влияющим на дела школы? Почему пал он так низко, что согласен на всяческие унижения, которые не только выдерживать, но и наблюдать со стороны нельзя без негодования?

А коли так, говорил я себе, значит, директор - глубочайший лицемер. Ни единого раза, ни словом, ни жестом не выразил он отвращения по адресу грубияна. Правда, я видел его огорченным после особо возмутительных выходок Сент-Джеймса, но у меня создалось впечатление, что директор страдал за учеников, за меня и никогда за самого себя. Он разговаривал с Сент-Джеймсом и отзывался о нем снисходительно, кротко улыбаясь, а я буквально кипел от возмущения. В том, как старик глядел на молодого человека, как говорил с ним, не было и следа обиды или неприязни. Скорее обратное, во взгляде доктора Маккарти я читал только доброжелательство и даже какую-то мольбу. Он явно искал общества Сент-Джеймса, они подолгу проводили время вместе в кабинете или в саду.

Что касается моих личных отношений с Теофилом Сент-Джеймсом, то с самого начала я решил во что бы то ни стало держать себя в узде, и от решения своего не отступал. Если доктор Маккарти мирился с таким неуважительным к себе отношением и сносил мерзкие выходки молодого человека, это в конце концов было его, а не мое дело. Я видел ясно, что старику больше всего хочется, чтобы у меня с Сент-Джеймсом сохранялись хорошие отношения, и я считал, что лучше всего помогу ему, исполняя его желание. Для этого я избрал наилучший способ - по возможности избегать общения с коллегой. Когда нам все же приходилось встречаться, я держался спокойно, был корректен и вежлив. Он со своей стороны не выказывал в отношении меня никакой злобы, наоборот, обращался ко мне с развязной шутливостью и грубой фамильярностью, очевидно, воображая, что может этим снискать мое расположение. Он много раз пытался затащить меня вечером к себе в комнату - сыграть в карты или распить бутылку вина.

- Старик ворчать не будет, - заверял меня Сент-Джеймс. - Можете не опасаться. Делайте, что вздумается, ручаюсь, он и пикнуть не посмеет.

Я только однажды принял его приглашение. Когда я уходил к себе после скучного, томительного вечера, хозяин валялся на диване мертвецки пьяный. С тех пор, ссылаясь на неотложные занятия, я проводил свободные часы в своей комнате.

Меня чрезвычайно волновал один вопрос: с каких пор начались у них эти отношения, когда именно Сент-Джеймс приобрел власть над Маккарти? Ни от того, ни от другого я никак не мог добиться, давно ли Сент-Джеймс занимает свою должность. На мои наводящие вопросы я либо совсем не получал ответа, либо их обходили стороной, и я скоро понял, что в той же мере, в какой я хочу выяснить этот факт, они стремятся его скрыть. Но вот как-то вечером я разговорился с миссис Картер, нашей экономкой, доктор Маккарти был вдов, - и от нее я получил сведения, которых добивался. Мне незачем было ее расспрашивать - она дрожала от возмущения и гневно воздевала руки, перечисляя все, что у нее накопилось против моего коллеги.

- Явился он сюда три года назад, мистер Уэлд. Ох, какими же горькими были для меня эти три года! Прежде в школе было пятьдесят учеников, а теперь их всего двадцать два. Вот что он успел натворить! Еще три таких года - и у нас не останется ни одного ученика. А вы видели, как он обращается с доктором, этим ангелом кротости и терпения? А ведь сам подметки его не стоит. Если бы не доктор, я бы и часу не осталась под одной крышей с таким человеком, так я это ему прямо в лицо и заявила. Если бы только мистер Маккарти выгнал его вон!.. Но я что-то лишнее говорю - эти дела меня не касаются.

С трудом сдержавшись, миссис Картер перевела разговор на другую тему. Она вспомнила, что я в доме почти посторонний, и пожалела о своей нескромности.

В поведении моего коллеги были некоторые странности. Прежде всего он очень редко покидал дом. В конце школьного участка была спортивная площадка - дальше нее он никогда не заходил. Если мальчики отправлялись на прогулку, их сопровождал либо я, либо доктор Маккарти. Сент-Джеймс заявил, что несколько лет назад повредил себе колено и долгая ходьба его утомляет. Я решил, что он просто уклоняется от работы, по натуре это был угрюмый лентяй. Но из своего окна я дважды видел, как он поздно ночью, крадучись, уходил куда-то с территории школы, и во второй раз я дождался его возвращения на рассвете - он проскользнул в открытое окно. Про эти тайные отлучки никто никогда не поминал, но они опровергали историю о больном колене и усилили мою неприязнь и недоверие к этому человеку. Он был порочен до мозга костей.

Еще один факт, сам по себе незначительный, давал мне пищу для размышлений. За все месяцы моего пребывания в "Уиллоу Ли" мой коллега не получил почти ни одного письма, да и те немногие, что приходили на его имя, были, по всей видимости, счетами от торговцев. Я вставал рано и каждое утро сам забирал со стола в передней свою утреннюю почту, поэтому могу судить, как редко получал письма Теофил Сент-Джеймс. Мне это казалось зловещим признаком. Что же это за человек, который, прожив тридцать лет, не завел ни единого друга, даже самого смиренного - хоть кого-нибудь, кто стремился бы поддерживать с ним отношения? И, однако, я все время помнил, что директор не только не гонит прочь этого субъекта, - нет, он даже на дружеской ноге с Сент-Джеймсом! Не раз заставал я их за конфиденциальной беседой - иногда они, взявшись под руку, прогуливались по саду, занятые серьезным разговором. Меня стало снедать сильное любопытство, мне непременно хотелось узнать, что связывает этих людей. Постепенно эта мысль заняла меня целиком, заслонив собой все прочие мои интересы. Во время занятий, в свободные часы, за едой, за играми я не переставал наблюдать за доктором Фелпсом Маккарти и за Теофилом Сент-Джеймсом, силясь проникнуть в их тайну.

Но, к несчастью, я слишком откровенно выражал свое любопытство и не умел скрыть подозрение, которое вызывало во мне непонятное поведение этих людей. Быть может, своими испытующими взглядами или же нескромными вопросами - тем или другим, но я, несомненно, выдавал себя. Как-то вечером я вдруг заметил, что Теофил Сент-Джеймс глядит на меня пристально и угрожающе. Я сразу понял, что это не к добру, и не слишком удивился, когда на следующее утро доктор Маккарти пригласил меня зайти к нему в кабинет.

- Мне искренне жаль, мистер Уэлд, - начал он, - но боюсь, я вынужден отказаться от ваших услуг.

- Быть может, вы объясните мне причину моего увольнения? - сказал я. Я был уверен, что обязанности свои выполняю добросовестно, и отлично знал, что объяснение может быть только одно.

- Я не могу вас ни в чем упрекнуть, - сказал он и покраснел.

- Вы отказываете мне по настоянию моего коллеги.

Он отвел взгляд в сторону.

- Мы не будем обсуждать этот вопрос, мистер Уэлд. Я не могу вам ничего объяснить. Но, чтобы хоть чем-нибудь вас компенсировать, я дам вам блестящие рекомендации. Больше я ничего не могу добавить. Надеюсь, вы согласитесь исполнять свои обязанности здесь, пока не подыщете другое место.

Я был вне себя от такой несправедливости, но что я мог сделать? Ничего нельзя было изменить, просить было бесполезно. Я поклонился и вышел, преисполненный чувства горькой обиды.

Первым моим побуждением было сложить вещи и уехать. Но ведь директор разрешил мне пробыть здесь до того, как я найду новую работу. Я не сомневался, что Сент-Джеймс ждет не дождется, когда я уеду - для меня это было достаточным основанием остаться, - и я остался. Если мое присутствие бесит его, я постараюсь досаждать ему как можно дольше. Я уже давно его ненавидел и жаждал мести. Он имеет какую-то власть над директором - а что, если я приобрету подобную же власть над ним самим? Ведь страх перед моим любопытством лишь проявление слабости. Он не обращал бы на это ни малейшего внимания, если бы ему нечего было бояться. Я вновь включил свое имя в списки ищущих места, а пока продолжал выполнять свои обязанности в "Уиллоу Ли" - вот каким образом я оказался свидетелем denouement (*3) этой необыкновенной истории.

Всю ту неделю - развязка произошла всего через неделю после моего разговора с доктором Маккарти - по окончании занятий я обычно уходил справляться относительно работы. Однажды в холодный и ветреный вечер (был март месяц) я по обыкновению собрался уйти и только что открыл входную дверь, как глазам моим предстало странное зрелище. Под одним из окон притаился человек - он стоял, пригнувшись, и не спускал глаз с узкого просвета между шторой и оконной рамой. От окна на землю падал яркий прямоугольник света, и темный силуэт незнакомца отчетливо на нем вырисовывался. Я видел его одно мгновение - человек вдруг повернул голову, заметил меня и тут же исчез в кустах. Я слышал топот ног по дороге, пока он не замер где-то вдали.

Я решил, что мой долг вернуться и сообщить доктору Маккарти о виденном. Я застал его в кабинете. Я ожидал, что этот эпизод его встревожит, но никак не предполагал, что он вызовет такой панический ужас. Старик откинулся в кресле, побелел, дышал с трудом, как человек, ошеломленный страшным известием.

- Под каким окном он стоял, мистер Уэлд? - спросил доктор Маккарти, вытирая лоб. - Под каким окном?

- Под тем, что рядом со столовой - под окном мистера Сент-Джеймса.

- Боже мой, боже мой! Какое несчастье! Кто-то подглядывал в окно к Сент-Джеймсу! Он ломал руки в полном отчаянии.

- Я буду проходить мимо полицейского участка, сэр. Быть может, мне зайти, сообщить им?

- Нет, нет! - закричал он вдруг, стараясь подавить волнение. - По всей вероятности, это какой-нибудь жалкий бродяга пришел просить милостыню. Я не придаю этому случаю ни малейшего значения, ни малейшего. Прошу вас, мистер Уэлд, забудем об этом. Вы, кажется, собирались выйти из дому - не буду вас задерживать. Хоть он и старался говорить спокойно, на его лице застыл ужас. Я оставил его в кабинете и направился в контору, но сердце у меня щемило, мне было жаль бедного старичка. Уже выходя из калитки, я обернулся, и на ярком прямоугольнике света, падающего от окна моего коллеги, различил темный силуэт доктора Маккарти, проходящего мимо лампы. Значит, он немедленно отправился к Сент-Джеймсу сообщить о случившемся. Что все это значит - атмосфера тайны, непонятный ужас, странные, секретные переговоры между этими двумя столь разными людьми? Всю дорогу я не переставал об этом думать, но, как ни ломал себе голову, ни до чего не мог додуматься. Я не подозревал, как близка была разгадка.

Было очень поздно, около полуночи, когда я вернулся. Огни в доме были погашены, свет горел только в кабинете директора. Я шел по аллее, на меня надвигалась мрачная, черная громада дома, с единственным пятном тусклого света на фасаде. Я открыл дверь своим ключом и собирался уже пройти к себе в комнату, как до меня донесся и тут же оборвался жалобный стон. Я стоял и прислушивался, держась за ручку двери.

В доме царила тишина, и лишь из комнаты директора доносился звук голосов. Я прокрался по коридору в направлении к ней. Теперь я ясно различал два голоса - грубый, властный голос Сент-Джеймса и тихий, еле слышный - доктора. Первый, по-видимому, на чем-то настаивал, а второй возражал и умолял. Четыре узкие полоски света обрисовывали контур двери, и шаг за шагом я подбирался к ней в темноте все ближе. Голос Сент-Джеймса становился громче, и я ясно расслышал слова:

- Я заберу все - все до единого пенни. Добром не отдашь, возьму силой. Понял?

Я не расслышал ответа доктора Маккарти, но злобный голос снова загремел:

- Разорю тебя? Я оставляю тебе твою школу - это же золотое дно, старику хватит. А как это я смогу обосноваться в Австралии без денег? Ну-ка, скажи!

Снова доктор просительно сказал что-то, но, как видно, слова его только еще больше разъярили Сент-Джеймса.

- Много для меня сделал? Что ты для меня сделал, кроме того, что должен был сделать, а? Ты не меня спасал, не обо мне заботился, ты заботился о своем добром имени. Ну, хватит болтать попусту. До утра я должен успеть уехать. Откроешь ты сейф или нет?

- Ах, Джеймс, как ты можешь так со мной поступать? - послышался молящий голос, а затем раздался жалобный крик. Больше выдержать я не мог и тут потерял самообладание, которым так гордился. Я не мог оставаться безучастным, слыша эту беспомощную мольбу, зная, что там, за дверью, происходит грубое, зверское насилие. Подняв трость, я ворвался в кабинет. И в ту же секунду я услышал, как громко затрезвонил колокольчик у входной двери.

- Негодяй! - закричал я. - Немедленно оставь его!

Оба они стояли перед небольшим сейфом у стены. Сент-Джеймс выворачивал старику руки, требуя, чтобы он отдал ключ от сейфа. Старичок, белый, как мел, но полный решимости, сопротивлялся, изо всех сил пытаясь высвободиться из железных тисков грубого силача. Негодяй поглядел на меня, и на его зверской физиономии я прочел ярость, смешанную с животным страхом. Но, сообразив, что я один, он оставил свою жертву и бросился ко мне, изрыгая гнусные ругательства.

- Подлый шпион! - крикнул Сент-Джеймс. - Ну, прежде чем уехать, я с тобой расправлюсь!

Я не отличаюсь большой физической силой и знал, что мне с ним не справиться. Дважды мне удалось отбиться от него тростью, но затем он, свирепо рыча, кинулся на меня и схватил за горло своими мускулистыми руками. Я упал навзничь - он навалился на меня, продолжая сжимать мне горло. Я уже почти не дышал, я видел его злобные, желтоватые глаза в нескольких дюймах от моих собственных, но тут у меня громко застучало в висках, в ушах зазвенело, и я потерял сознание. Однако до самого последнего момента я не переставал слышать, как яростно трезвонил колокольчик у входа.

Когда я пришел в себя, то увидел, что лежу на диване в кабинете доктора Маккарти, и он сам сидит подле. Он смотрел на меня напряженным, испуганным взглядом и, едва я открыл глаза, воскликнул облегченно:

- Слава богу! Слава богу!

- Где Сент-Джеймс? -спросил я, оглядывая комнату. И тут я заметил, что мебель валяется, все раскидано - повсюду следы схватки еще более бурной, чем та, в которой участвовал я.

Доктор опустил голову, закрыл лицо руками.

- Они его схватили, - простонал он. - После стольких мучительных лет они снова его схватили... Но как я счастлив, что он не обагрил свои руки кровью во второй раз!

В этот момент я увидел, что в дверях стоит человек в расшитом галунами мундире полицейского инспектора.

- Да, сэр, - сказал он мне. - Еще бы немного, и вам конец,. Войди мы минутой позже, и вам не пришлось бы рассказывать, что тут случилось. Никогда еще не видел никого, кто стоял бы вот так, на самом краю могилы.

Я сел, прижимая ладони к вискам, в которых по-прежнему сильно стучало.

- Доктор Маккарти, - сказал я, - я решительно ничего не понимаю. Прошу вас, объясните, кто этот человек и почему вы так долго терпели его в своем доме?

- Я обязан сказать все хотя бы из чувства признательности к вам - вы так рыцарски кинулись на мою защиту, чуть не пожертвовав ради меня своей жизнью. Теперь больше нечего таиться. Мистер Уэлд, настоящее имя этого несчастного человека - Джеймс Маккарти, он мой единственный сын...

- Ваш сын?!

- Увы, это так. Не знаю, за какие грехи послано мне это наказание. Еще ребенком он приносил мне только горе. Грубый, упрямый, эгоистичный, распущенный- таким он был всегда. В восемнадцать лет он стал преступником, в двадцать лет в припадке бешенства убил своего собутыльника, и его судили за убийство. Он едва избежал виселицы, его приговорили к каторжным работам. Три года назад ему удалось бежать и, минуя тысячи препятствий, пробраться в Лондон, ко мне. Приговор суда был тяжким ударом для моей жены, она этого удара не перенесла. Джеймсу удалось где-то раздобыть обыкновенный костюм, а когда он явился сюда, его некому было узнать. В течение нескольких месяцев он скрывался у меня на чердаке, выжидая, пока полиция прекратит поиски. Затем, как вы знаете, я устроил его у себя на место школьного учителя, но своими невыносимыми манерами, злобой он отравлял жизнь и мне и товарищам по работе. Вы пробыли с нами четыре месяца, мистер Уэлд, - до вас никто такого срока не выдерживал. Теперь я приношу вам свои извинения за все, что вам пришлось вытерпеть. Но, скажите, что мне оставалось делать? Ради памяти его покойной матери я не мог допустить, чтобы с ним случилась беда, пока в моих силах было помочь ему. В целом мире у него оказалось только одно убежище - мой дом, но разве мог я держать его здесь, не вызывая толков? Необходимо было придумать ему какое-нибудь занятие. Я дал ему место преподавателя английского языка, и таким образом Джеймсу удалось благополучно прожить здесь три года. Вы, несомненно, заметили, что днем он никогда не выходил за пределы школьной территории. Теперь вы понимаете, почему. Но когда сегодня вы пришли и рассказали, что в окно Джеймса кто-то заглядывает, я понял, что его выследили. Я умолял его немедленно бежать, но несчастный был пьян и оставался глух к моим словам. Когда он наконец решил уйти, он потребовал, чтобы я отдал ему все свои деньги - решительно все. Ваш приход спас меня, точно так, как вас спасла вовремя подоспевшая полиция. Укрывая беглого преступника, я нарушил закон и сейчас нахожусь под домашним арестом, но после того, что мне пришлось пережить за эти три года, тюрьма меня не страшит.

- Я полагаю, доктор, - сказал инспектор, - что если вы и нарушили закон, то уже вполне за то наказаны.

- Видит бог, что это так! - воскликнул старик и, уронив голову на грудь, закрыл руками измученное, изможденное лицо.

*1 - Человеку свойственно ошибаться (лат).

*2 - Собрат (франц.).

*3 - Развязка, исход дела (франц ).

Конан-Дойль Артур

Игра с огнем

Артур Конан Дойл

Игра с огнем

Перевод Ю. Жуковой

Не буду даже пытаться объяснить, что произошло четырнадцатого апреля сего года в доме N 17 на Бэддерли Гарденс. Если я честно поделюсь своими догадками, ко мне вряд ли отнесутся всерьез - уж очень эта история абсурдна и неправдоподобна. И тем не менее этот неправдоподобный абсурд действительно произошел, да еще в присутствии пяти свидетелей, причем относится он к ряду явлений, которые оставляют в душе человека след на всю жизнь, мы все согласно это подтверждаем. Я не собираюсь ничего доказывать, не собираюсь высказывать никаких предположений. Я просто опишу события того апрельского вечера, попрошу Джона Мойра, Гарви Дикона и миссис Деламир прочитать рассказ и опубликую его только в том случае, если они подтвердят, что все здесь до малейших подробностей - правда. Я не смогу представить свидетельств Поля Ле Дюка, потому что он, судя по всему, уехал из Англии.

Мы заинтересовались оккультными явлениями благодаря Джону Мойру знаменитому главе фирмы "Мойр, Мойр и Сандерс". Он, как и многие деловые люди с жесткой практической хваткой, был склонен к мистике, и эта-то мистическая жилка страстно влекла его к изучению тех ускользающих от науки феноменов, которые нередко смешивают в одну кучу с мошенническими трюками шарлатанов и уж вовсе откровенной глупостью, именуемой спиритизмом. Когда Мойр начал опыты, это был человек гибких и широких взглядов, но с течением времени он, увы, превратился в догматика, фанатичного и непререкаемого в своих суждениях. В нашем небольшом обществе он представлял именно то направление спиритов, которые возвели удивительную возможность общаться с потусторонними силами в ранг религии.

Наш медиум, миссис Деламир, была его сестра, жена того самого скульптора, о котором сейчас все только и говорят. Мы на опыте убедились, что пытаться исследовать эти феномены без медиума невозможно - все равно, что астроному наблюдать небо без телескопа. Однако мысль о том, чтобы воспользоваться услугами платного медиума, казалась нам всем чуть ли не кощунством. Разве не очевидно всякому, что человек, которому платят, считает себя обязанным "отработать" полученные деньги и вряд ли удержится от соблазна смошенничать? Если в деле замешаны деньги, на чистоту опыта надеяться нельзя. Но нам повезло: Мойр обнаружил, что его сестра обладает способностями медиума: иными словами, она изучает животный магнетизм единственный вид энергии, который чутко отзывается на воздействия как с духовного уровня, так и с нашего, материального. Конечно, я понимаю, что это утверждение вполне бездоказательно, но я ничего не доказываю, я просто кратко излагаю суть теории, которой мы пользовались - уж не знаю, обоснованно или нет, - чтобы объяснить наблюдаемые нами явления. Миссис Деламир стала принимать участие в наших сеансах, причем супруг ее был отнюдь не в восторге, и хотя ей ни разу не удалось индуцировать действительно мощное поле психической энергии, мы по крайней мере обрели возможность, как все порядочные спириты, вертеть столы и, задавая духам вопросы, получать на них ответы, то есть предаваться занятию вполне ребяческому, которое тем не менее сталкивало нас лицом к лицу с непостижимыми тайнами. Мы устраивали сеансы каждое воскресенье, вечером, в студии Гарви Дикона на Бэддерли Гарденс, второй дом от угла, где бульвар пересекает Мертон Парк Роуд. Было бы естественно ожидать, что Гарви Дикон, как натура артистическая, должен пылко увлекаться всем необычным и волнующим умы. Однако к оккультным явлениям его поначалу привлекала некая театральность антуража, в котором проводились опыты, тем не менее явления, о которых я уже говорил, потрясли его, и он заключил, что щекочущие нервы послеобеденные игры, как он сначала называл наши спиритические сеансы, на самом деле являют нам реально существующие грозные силы. У Гарви на редкость ясный логический склад ума он достойный внук своего деда, знаменитого шотландского ученого, - и в нашем маленьком кружке он представлял критическое направление: подходил ко всему непредвзято, был готов следовать за фактами туда, куда они его ведут, и отказывался строить какие бы то ни было теории, пока не получит точных данных.

Его осторожность возмущала Мойра - в той же мере, в какой Дикона забавляла кондовая вера Мойра, но оба с одинаковым увлечением, хотя каждый на свой лад, предавались нашим мистическим забавам.

А что же я? Какая роль принадлежала мне? Я не был энтузиастом спиритизма. Не был и критически настроенным ученым. Я обыкновенный светский лентяй, стараюсь быть в центре всего нового, что входит в моду, радуюсь любой сенсации, которая развлечет меня и посулит возможность интересно провести время, - вот, пожалуй, и все, что я могу сказать о себе. Сам я не способен увлекаться чем-то самозабвенно, но люблю общество людей увлеченных. Я слушал рассуждения Мойра с таким чувством, будто у нас есть собственный ключ от двери в царство мертвых, и это наполняло меня странным удовлетворением. Я буквально блаженствовал во время сеансов в затемненной студии. Словом, все это было очень занятно, и я с удовольствием бывал на Бэддерли Гарденс.

То удивительное событие, о котором я хочу сейчас рассказать, произошло, как я уже упомянул, четырнадцатого апреля сего года. Из мужчин я первый появился в студии, но миссис Деламир была уже там и пила чай с миссис Гарви Дикон. Обе дамы и сам Дикон стояли перед мольбертом с его незаконченной картиной. В живописи я не знаток и никогда не пытался делать вид, будто понимаю картины Гарви Дикона; но в тот вечер я сразу обратил внимание, что он изобразил что-то безумно сложное и фантастическое: сказочные существа и животные, разные аллегорические фигуры. Дамы бурно восхищались картиной, и действительно цветовая гамма была хороша.

- А вы что скажете, Маркем? - спросил Гарви.

- Для меня это слишком мудрено, - отвечал я. - Что это за звери?

- Мистические чудовища, существа, созданные воображением, геральдические животные - эдакая инфернальная, зловещая процессия.

- А впереди белая лошадь!

- Это не лошадь! - вскипел он к великому моему изумлению, потому что человек он на редкость добродушный и не склонен относиться к себе всерьез.

- А кто же?

- Неужели вы не видите у него на лбу рог? Это единорог. Я же сказал вам, что здесь у меня геральдические животные. Вы что же, не способны их отличить?

- Ради Бога, Дикон, не сердитесь на меня, - сказал я, потому что он и в самом деле был крепко раздосадован. Он засмеялся над собственной вспышкой.

- Это вы, Маркем, простите меня! - сказал он. - Дело в том, что я просто измучился с этим зверем. Целый день его писал - напишу, замажу, снова напишу... и все пытаюсь представить себе живого, настоящего единорога, взвившегося на дыбы, как их изображают на гербах. Наконец-то у меня получилось - так во всяком случае мне казалось, - а тут являетесь вы и говорите: лошадь, ну и, конечно, меня это задело за живое.

- Да нет, это без сомнения единорог, - стал убеждать я его, потому что моя тупость его явно огорчила. - Вон рог, он ясно виден, просто я никогда не видел единорогов, только на старинных рыцарских гербах, и мне, естественно, в голову не пришло, что вы именно его изобразили. А остальные кто: грифоны, василиски, драконы, да?

- Да. Они-то мне неприятностей не доставили. А вот единорог просто доконал. Но на сегодня все, я снова возьмусь за него только завтра. - Он отвернул картину к стене, и мы заговорили о другом.

Мойр в этот вечер опоздал, а когда наконец явился, то привел с собой, к нашему удивлению, невысокого плотного француза и представил его нам: месье Поль Ле Дюк. Я говорю - к нашему удивлению, ибо все мы были убеждены, что присутствие постороннего, кто бы он ни был, расстраивает психическое равновесие, установившееся в нашем спиритическом кружке, и вносит элемент недоверия. Мы знали, что можем доверять друг другу, но кто поручится, что появление чужого для нас человека не повлияет на результаты опыта? Однако Мойру быстро удалось примирить нас с нововведением. Месье Поль Ле Дюк знаменитый ученый в области оккультных наук, ясновидящий, медиум, мистик. Он приехал в Англию с рекомендательным письмом к Мойру от парижского братства "Розовый крест". Мог ли Мойр не привезти его к нам, на сеанс в наш маленький кружок, ведь его присутствие - огромная честь для нас, мы должны быть благодарны судьбе.

Француз, как я уже сказал, был невысок и плотен, неприметной наружности, с широким, невыразительным бритым лицом, единственное, что привлекало в нем внимание, это большие, карие, бархатные глаза, глядящие перед собой как бы в пустоту. Одет он был от хорошего портного, безупречные манеры, легкий забавный акцент, который вызвал улыбку у дам. Миссис Дикон не одобряла наших опытов и потому покинула нас, мы же, как обычно, притушили огни и сели на свои места вокруг квадратного стола красного дерева, который стоял в центре студии. Свет был очень слабый, но мы ясно видели друг друга. Помню, я даже рассмотрел странные маленькие руки француза: короткопалые и квадратные, когда он положил их на стол.

- Великолепно! - воскликнул он. - Я уже много лет не сидел вот так, и нас ожидает много интересного. Мадам-медиум, не так ли? Мадам, впадает в транс?

- Нет, транса у меня не получается, - объяснила миссис Деламир. - Но я всегда ощущаю очень сильную сонливость.

- Это первая стадия. Если вы будете все глубже погружаться в это состояние, вы достигнете транса. А когда наступит транс, ваш дух покинет ваше тело, зато в него войдет другой дух и будет говорить вашими устами или писать вашей рукой. Вы отдаете ваш механизм кому-то другому, и он начинает действовать вместо вас. Hein? {Здесь: понимаете? (фр.)} Однако причем тут единороги?

Сидящий на стуле Гарви Дикон вздрогнул. Француз медленно поворачивал голову и всматривался в тени, сгустившиеся у стен.

- Странно, очень странно! - протянул он. - Сплошные единороги. Кто так сосредоточенно думал о столь экзотическом существе?

- Нет, это просто потрясающе! - воскликнул Дикон. - Я целый день мучился, пытался написать единорога. Но как вы догадались?

- Вы думали о них в этой комнате?

- Конечно.

- Но ведь мысль материальна, мой друг. Когда вы представляете себе какой-то предмет, вы его творите. Вы этого не знаете, hein? Но я вижу ваших единорогов, потому что обладаю способностью видеть не только глазами.

- Вы хотите сказать, что довольно о чем-то подумать - и я создам то, что никогда не существовало?

- Ну разумеется! Это данность, которая лежит в основе всех других данностей. Вот почему дурная мысль так же опасна, как и дурной поступок.

- Они, я полагаю, находятся на астральном уровне? - спросил Мойр.

- А, друзья мои, какая разница, все это лишь слова. Эти создания здесь - там - всюду - я сам не знаю, где. Я просто их вижу. И могу дотронуться до них.

- А вы можете сделать так, чтобы мы тоже их увидели?

- Для этого их нужно материализовать. Подождите! Давайте попробуем. Но нам потребуется много энергии. Посмотрим, чем мы располагаем, и попытаемся поставить опыт. Вы позволите мне рассадить вас по моему усмотрению?

- Вы, несомненно, владеете несравненно более глубокими познаниями, чем мы, - сказал Гарви Дикон. - Я считаю, что вы и должны здесь распоряжаться.

- Может так случиться, что условия окажутся неблагоприятными. Но мы постараемся сделать все возможное. Мадам останется на своем месте, я сяду рядом с ней, а этот джентльмен возле меня. Мистер Мойр благоволит сесть по другую руку от мадам, потому что желательно чередовать брюнетов и блондинов. Великолепно! А теперь я с вашего позволения погашу свет.

- Почему темнота предпочтительнее? - спросил я.

- Дело в том, что энергия, с которой мы имеем дело, представляет собой вибрацию эфира, и в то же время есть не что иное, как свет. Теперь мы соединим все связи, hein? Мадам, вы не боитесь темноты? Это просто великолепно, что мы устроили такой сеанс!

Сначала темнота казалась непроницаемой, однако через несколько минут наши глаза привыкли к ней, и мы даже стали различать силуэты друг друга, правда, очень смутные и расплывчатые. Больше я в комнате ничего не видел только чернели неподвижные фигуры моих друзей за столом. Никогда еще мы не были настроены во время сеанса так серьезно, как нынче.

- Положите руки перед собой на стол. Взять друг друга за руки мы не сможем, нас слишком мало, а стол такой большой. Теперь, мадам, вы должны вызвать в себе чувство покоя и если почувствуете, что вас сковывает сон, не боритесь с ним. А мы все будем сидеть, не произнося ни слова, и ждать, hein?

И вот мы в молчании сидим и ждем, уставясь перед собой в темноту. В коридоре тикают часы. Где-то далеко время от времени начинает лаять собака. По улице проехала коляска, потом еще одна, лучи их фонарей ворвались в щель между шторами и приятно развлекли нас в нашем томительном мрачном бдении. В теле появились знакомые ощущения, которые я испытывал во время прежних сеансов: - ступни похолодели, кисти рук покалывало иголочками, ладоням стало жарко, по спине проносилось как бы дуновение холодного ветра. Рука от кисти до локтя пронзало странной легкой болью, впрочем, в левой руке - а наш гость сидел слева от меня - эти пронзания, как мне казалось, были острее: без сомнения, боль была вызвана спазмами сосудов, но все равно это явление заслуживало внимания. И еще меня переполняло напряженное ожидание, не просто напряженное, а даже мучительное. По тягостному, застывшему молчанию моих друзей я понял, что их нервы тоже вот-вот не выдержат.

И вдруг в темноте раздался звук - тихий, как бы свистящий: это дышала женщина, часто и неглубоко. Дыхание все учащалось, становилось все поверхностней, вырываясь сквозь стиснутые зубы, и вдруг она хрипло вскрикнула, глухо зашуршала ткань.

- Что это? Что-то случилось? - спросил один из нас в темноте.

- Ровным счетом ничего, все идет как надо, - ответил француз. - Это мадам. Она впала в транс. А теперь, джентльмены, наберитесь терпения, надеюсь, вы увидите нечто очень интересное.

Как и прежде, в коридоре тикают часы. Слышится дыхание медиума, теперь уже более глубокое и полное. Как и прежде, время от времени мелькают огни проезжающих экипажей, и как же мы им радуемся. Через какую бездну мы перекидываем мост! На одном краю - приподнятая пелена вечности, на другом Лондон с его экипажами. Стол напружился могучей силой. Он ровно, плавно раскачивался, послушно подчиняясь легкому нажиму наших пальцев. В нем что-то стучало, скрипело, стреляло залпами и отдельными выстрелами, словно бы трещал хворост в весело горящем костре, который развели морозной ночью.

- Какой огромной силы дух явился, - сказал француз. - Посмотрите на поверхность стола!

Я-то решил, что у меня просто галлюцинация, но теперь этот феномен увидели все. Над столом переливалось зеленовато-желтое свечение - вернее, даже не свечение, а светоносный мерцающий туман. Он клубился волнами, колыхался прозрачными зыблющимися складками, свивался змеиными кольцами, как дым. И в этом зловещем свете я видел на столе белые квадратные руки медиума-француза.

- Великолепно! - воскликнул он. - Потрясающе!

- Будем называть буквы? - спросил Мойр.