/ / Language: Русский / Genre:literature_men_advent, / Series: Бандитский Петербург

Журналист2

Андрей Константинов

Цикл «Бандитский Петербург» Андрея Константинова охватывает период с 1991 по 1996, самый расцвет периода первоначального накопления капитала. Роман «Журналист-2» продолжает рассказ о судьбе Андрея Обнорского. Обнорский, журналист криминального отдела Санкт-Петербургской молодежной газеты, впутывается в историю с кражей картины «Эгина» из одной частной коллекции. Исследуя обстоятельства дела, Обнорский сталкивается с вором в законе Антибиотиком, о котором до сих пор был только наслышан.

От автора

Книга, которую вы, уважаемый читатель, держите в руках – художественное произведение, поэтому все изложенное в ней – авторский вымысел, а фактура не может быть использована в суде. Любые совпадения с имевшими место реальными событиями – случайны, а расхождения – наоборот, закономерны.

Пролог

Санкт-Петербург, сентябрь 1992 года. Субботний вечер был еще по-летнему теплым, но листва на деревьях в садике двора большого серого дома на Каменноостровском проспекте уже наливалась желтизной, отражаясь в светлых лужах, еще не просохших после недавнего дождя. В такие тихие субботние сентябрьские вечера Петербург пустел – горожане старались перед наступавшей холодной и дождливой осенью использовать каждый выходной для того, чтобы покопаться на дачных участках.

Впрочем, жильцы серого дома на Каменноостровском были в основном людьми достаточно состоятельными, чтобы не ковыряться на огородах, – они уезжали за город подышать свежим воздухом, попариться в баньках, превосходивших размерами убогие времянки на участках простых смертных, расслабиться вдали от каменных кружев Питера…

Двор был пуст, когда в него вошли через просторную подворотню три смешных старика в старомодных болоньевых плащах и шляпах с обвисшими полями. Один из троицы бережно толкал перед собой детскую колясочку, руки других были свободными. Эти двое выглядели совсем комично, потому что на ногах у них поверх стареньких туфель были надеты резиновые галоши.

Старики неспешно прошлепали к скамеечке в центре двора, уселись и о чем-то оживленно зашушукались – не иначе как обсуждали очередное повышение цен и задержку выплаты пенсий… Впрочем, они обсуждали совсем другие вопросы – из всей троицы пенсионного возраста достиг только один, но он скорее умер бы под забором, чем согласился получать деньги от государства. Дело в том, что смешной старичок в галошах был вором – настоящим законником, коронованным еще в конце сороковых в спецлагере Севураллага.

«Как же давно все это было… Неужели – жизнь прошла…» Вор на мгновение прикрыл веки и зябко передернул плечами – в последнее время ему постоянно не хватало тепла, видимо, слишком медленно бежала по жилам стариковская кровь… Впрочем, внутренней силы у него еще было достаточно. Вор открыл холодно блеснувшие глаза, весь подобрался и негромко сказал:

– Пора.

Тот, который качал колясочку, остался сидеть на скамеечке, а второй обладатель галош встал, взял старика под руку, и они направились к подъезду, отгородившемуся от двора массивной металлической дверью с кодовым замком. Дверь эту спутник старика открыл мгновенно – словно она и не была заперта. Вор шагнул в полумрак подъезда, аккуратно закрыл дверь, щелкнув замком, а его напарник уже взлетал на третий этаж быстрыми и длинными, совсем не стариковскими прыжками…

Вор не спеша поднялся до площадки второго этажа, чувствуя, как его начинает охватывать знакомая лихорадка азарта, ощущение риска, страх, волнение и гордость от сознания того, что он сумеет страх перебороть… Эту сложную гамму чувств, наверное, можно было бы сравнить с тем, что испытывает альпинист, глядя на вершину, которую ему еще только предстоит покорить…

Вор за свою долгую и страшную жизнь поставил[1] десятки, а может быть, даже сотни хат – и каждый раз перед проникновением в чужой дом его колотило как в первый раз. Как ни странно, вор в своей работе больше всего любил именно эти мгновения наивысшего напряжения нервов, мгновения концентрации сил, словно перед прыжком в холодный омут. Старик ждал этих секунд, словно наркоман очередной дозы, он мистически верил в то, что каждая поставленная квартира вливает в него жизненную силу, заставляющую отступать старость…

Вор преодолел еще один лестничный пролет и остановился на небольшой площадке у окна, смотревшего во двор. В подъезде было по-прежнему тихо – только на третьем этаже перед роскошной тяжелой дверью, обитой натуральной кожей, еле слышно звякал чем-то металлическим спутник старика.

Вор спокойно смотрел на своего помощника, не подгоняя его ни словом, ни жестом – последнее дело говорить что-нибудь под руку человеку, занятому тонкой работой.

– Готово, – наконец выдохнул человек у двери и обтер рукавом плаща пот со лба.

Старик легкими, неслышными шагами поднялся на площадку третьего этажа, достал из кармана брюк секундомер, глянул на напарника и еле слышно прошептал:

– С Богом, Жора, поехали!

Жора облизнул губы и быстро скользнул в прихожую темной квартиры. Вор шагнул следом, аккуратно прикрыл дверь, достал из внутреннего кармана плаща фонарик и посветил уже колдовавшему над ящиком с сигнализацией напарнику. В квартире было очень тихо – окна, рамы в которых были заменены на звукоизолирующие финские пакеты, не пропускали с улицы шума, характерного для одной из крупнейших городских магистралей, – лишь отчетливо слышалось хриплое дыхание Жоры.

– Осталось двадцать секунд, – спокойно, даже почти бесстрастно констатировал старик, на мгновение переведя луч фонарика на циферблат секундомера. Напарник не ответил, только дыхание его стало еще более хриплым и частым.

– Все! – наконец выдохнул он и обессилено опустился прямо на пол в прихожей, отдуваясь, как после долгого бега. Вор застопорил секундомер, взглянул на циферблат и усмехнулся:

– С запасом… Девять секунд еще наши были… Он похлопал Жору по плечу, закрыл входную дверь на засов и пошел на кухню, доставая на ходу из кармана пиджака «воки-токи».

Окно кухни выходило во двор, вор слегка отдернул занавеску, нашел взглядом фигуру «старичка» с коляской и сказал в переговорное устройство:

– Мы на месте.

«Старичок» на скамейке поднял глаза, еле заметно кивнул и поднес ко рту маленькую черную коробочку.

– Все спокойно, – услышал вор его искаженный эфиром голос.

Старик кивнул, убрал «воки-токи» в карман и пошел в глубь квартиры, натягивая на ходу зеленые резиновые перчатки. Судя по всему, вор хорошо знал планировку квартиры – так уверенно он двигался по чужому дому.

Вернувшись в прихожую, старик открыл стенной шкаф и вытащил оттуда две большие дорожные сумки. Сунув пустые вместительные баулы уже пришедшему в себя и отдышавшемуся Жоре, вор пошел по комнатам. Комнат было шесть, и все они поражали богатым убранством, роскошью, бросавшейся в глаза даже в полумраке: ковры, тяжелая антикварная мебель, картины на стенах, старинные люстры и светильники гармонично сочетались с суперсовременными телевизорами, музыкальными центрами и компьютерами. Вор осматривал комнаты с какой-то странной усмешкой, время от времени покачивая красивой седой головой.

В просторном кабинете напротив массивного дубового письменного стола на стене висел поясной портрет хозяина квартиры работы Ильи Глазунова. Старик присел на краешек стола и долго смотрел на брезгливо-надменное лицо с тяжелыми брылами щек.

– Ну что, Миша, время разбрасывать камни и время – собирать? Не кидайте – и не кидаемы будете… Менты, говоришь, товар зажурковали? Сучонок…

Вор усмехнулся и перевел взгляд с портрета на стоявшую рядом с ним на столе большую пепельницу из серебра и горного хрусталя. Пепельница была сделана в форме драккара викингов: сама ладья – из хрусталя, щиты по бортам и голова дракона – из серебра. Щиты попеременно сверкали рубинами и изумрудами, а глаза дракона горели алмазами.

Старик хмыкнул и щелкнул дракона по носу. Вещица была ему хорошо знакома – десять месяцев назад вор взял ее на квартире академика Хворостина вместе с кое-какими картинами фламандских мастеров и уникальной коллекцией античных монет… Наколку на ту хату дал Миша Монахов, и ему же старик сбросил добычу – их вязка с Мишей была давней, заплелась она еще в семьдесят восьмом году в Коми АССР, где оба топтали одну зону. Вор попал туда как активный член известной ленинградской шайки «Хунта», а Монахова сделала «комиком» история, легшая впоследствии в основу одного из фильмов популярного советского сериала «Следствие ведут знатоки».

В середине семидесятых годов молодой перспективный работник Ленювелирторга Михаил Монахов организовал артель из спившихся художников, скульпторов и ювелиров и поставил на поточный метод производство ювелирных изделий «под Фаберже». На подделки ставилось настоящее, подлинное клеймо поставщика двора его императорского величества Карла Фаберже, которое сложным и темным путем попало в руки Миши.

Поток «Фаберже от Монахова» уходил в основном за кордон, и за несколько лет Миша стал настоящим подпольным миллионером. Но потом где-то в отлаженной цепочке случился сбой, ювелирами-нелегалами заинтересовался КГБ, и все в одночасье рухнуло… Забавно, что сел Монахов лишь за контрабанду – экспертиза Комитета сначала не смогла установить, что за границу шел не подлинный Фаберже, а левый.

В лагере вор помог Монахову выжить, опекал и защищал его, а в восемьдесят четвертом, когда оба вернулись в Ленинград, началось их взаимовыгодное сотрудничество – вор ставил хаты богатых коллекционеров, а Миша по старым и новым каналам перегонял похищенное на Запад, где у него была уже целая сеть заказчиков. Часто поступали конкретные заявки, но вор брался выполнять далеко не каждую – у старика были свои принципы, он почему-то соглашался разорять только частные коллекции, упорно отказываясь работать по государственным музеям. Монахова это обстоятельство откровенно раздражало.

Зная, какой бардак творится во многих запасниках, Миша не раз пытался доказать вору, что красть из государственных музеев безопаснее, чем из квартир частников, тем более что в этих музеях не так сложно было бы найти помощников из числа сотрудников… Но все уговоры были тщетными. Монахов бесился оттого, что срывались шикарные заявки, однако старик стоял на своем… В конце концов случилось то, что должно было, – решив, что вор впадает понемногу в старческий маразм со своими принципами, Миша начал постепенно переключаться на Виталия Амбера и прикрывавшего его Антибиотика. Антибиотик…

Старик скрипнул зубами и вновь поднял на портрет глаза, в которых горел желтый волчий огонь. Ему очень захотелось харкнуть на холст, и он с трудом подавил это желание. Антибиотик…

Вор, конечно, узнал о новых друзьях Монахова и пытался даже образумить Мишу, говоря, что за этими двумя – Амбером и Антибиотиком – слишком уж много человеческой крови… Нет, старик, конечно, и сам был не ангелом, за долгую жизнь убивать приходилось и ему, причем не раз, но вор не был душегубом и никогда не убивал по корысти… Монахов же над всеми увещеваниями только посмеялся – не в глаза, конечно… Слабого – предают.

Этот жестокий закон зоны старик никогда не забывал, а потому не особенно даже удивился, когда Миша откровенно кинул его на вещах из коллекции академика Хворостина. Когда вор пришел к Монахову за. своей долей, ему была поведана душераздирающая история о том, как менты поганые накрыли тайник, где хранилась партия подготовленного для переправки на Запад товара, в том числе и вещи из квартиры Хворостина… Старик выслушал эту байку спокойно, даже покивал сочувственно, когда Миша стонал о своих убытках… Вору хватило недели, чтобы убедиться на сто процентов в том, что Монахов прогнал порожняк, – ни менты, ни Комитет никакого тайника с подготовленным для контрабанды товаром не накрывали. Миша не учел того обстоятельства, что у старика остались неплохие связи в самых разных городских структурах, и уж что-то, а проверить достоверность информации о «большом успехе правоохранительных органов» – было делом несложным… Тем не менее вор не стал делать предъяву Монахову: открытое обвинение партнера в крысятничестве привело бы скорее всего только к одному – старику просто через денек-другой перерезали бы горло обычные уличные хулиганы или дали бы в подъезде молотком по черепу пару раз для полного успокоения… Вор был еще не настолько стар, чтобы впасть в идиотизм и перестать адекватно оценивать обстановку, он понимал, что наступило новое время – насквозь сучье и рачье.

Нет, естественно, и раньше такое бывало, когда люди предавали и продавали тех, у кого ели с руки, но теперь процесс скурвливания невероятно ускорился. Если раньше человек с гнильцой мог разлагаться долго, иногда годами или даже десятилетиями, то после победы демократии в России, открывшей ворота на дорогу в светлое капиталистическое будущее, некоторые путники этого тракта ссучивались в один день – приличные в прошлом воры и дельцы дичали и превращались в ублюдков, для которых перешагнуть через кровь было так же просто, как через лужу, оставшуюся на асфальте после майского дождя… Что говорить о молодежи, если даже солидные авторитеты перестали в спорах и конфликтных ситуациях стремиться разрешить дело миром?

К чему слова, если пуля, нож или граната всегда с лихвой компенсируют отсутствие справедливых аргументов? Кто сильнее, тот и прав. Оно, конечно, и раньше было именно так, но человеческая жизнь в преступном мире все же больше уважалась. Жизнь – она ведь человеку Богом дадена, а потому отбирать ее друг у друга можно лишь в случаях исключительных, когда ее обладатель начинает вести себя совсем уж не по-божески… И когда такое было возможно, чтобы вора или авторитета валили непонятно кто и непонятно за что? А оставшиеся в живых потом начинали коситься друг на друга с подозрением?

Спору нет, убивали серьезных людей и раньше, только это не нынешние подлые заказухи были, а приведение в исполнение приговоров – и все знали, за что и почему… А беспредельных мокрушников-душегубов воровской мир мог разыскать и наказать быстрее и эффективнее ментовки… Но это все было раньше, а теперь наступило время ссученных, которые передергивали воровской Закон, как сламщики[2] крапленые карты на катранах.[3]

Вор все это понимал и не стал выходить на состоявшийся в конце февраля 1992 года сходняк в гостинице «Астория» со своей проблемой. Тем более что его пригласить туда «забыли». Нет, конечно, если бы старик пришел туда сам – никто бы ему в месте и показушном уважении не отказал бы, но… Смешно было бы ждать справедливости от сходняка, на котором банковал Витька Антибиотик… А особенно после той давней истории с Гургеном…

Что можно противопоставить грубой силе? Другую силу. А если ее нет? Тогда – ум, хитрость, терпение и убежденность в своей правоте. Не так важно, как тебя ударили, – важно, как ты встал и ответил…

И старик сделал вид, что схавал за чистое наглую Мишину туфту, а сам вскоре распустил слухи о том, что заболел, отошел от дел и собрался помирать, тем более что костлявая и впрямь подошла к нему вплотную. В марте светило питерской онкологии профессор Ураков поставил вору беспощадный диагноз – неоперабельный рак легких. Это был приговор, по которому жить старику оставалось от года до пятнадцати месяцев… Вор выслушал это известие спокойно, не дрогнул и не сломался, лишь подробно проконсультировался, что нужно делать, чтобы притормозить хоть ненадолго развитие болезни и избавить себя от лишних мучений… Так что в его немощь и отход все поверили, с трогательным ханжеским участием даже отслюнявили деньжат из общака на лекарства – словно подачку бросили. И Монахов приезжал, сюсюкал, препараты швейцарские привозил, два часа рассказывал, какие они дорогие и дефицитные, так что старик едва сдержался, чтобы не присоветовать Мише самому эти инъекции себе в жопу ширнуть…

А когда еще через несколько недель все окончательно о нем забыли, перестали навещать и вроде как похоронили заживо – вот тогда и начал вор разрабатывать план обноса[4] Мишиной хаты на Каменноостровском проспекте. Монахов оборудовал свою квартиру дверями, решетками и сигнализациями новейших систем и считал, гаденыш, что поставить ее невозможно… От больших денег и долгой безнаказанности человек глупеет, забыл Миша свою же собственную любимую присказку на зоне о том, что на каждую хитрую жопу всегда найдется член с винтом…

Хату Монахова старик разрабатывал несколько месяцев – чертил схемы по памяти, вышел осторожно (через двойные-тройные прокладки[5]) на тех, кто ставил Мише бронированную дверь, решетки и сигнализацию, выписал из Москвы (опять же не сам, а через посредников) три бригады частных детективов и установил посменное наблюдение за домом на Каменноостровском…

Труднее всего было подобрать непосредственных подельников, но в июле девяносто второго откинулся с зоны Жора Пианист, получивший в свое время погоняло[6] за длинные музыкальные пальцы, легко ладившие с замками и запорами любых систем. Путевку в жизнь Жоре когда-то дал вор, и Пианист не забыл старика: объявившись в Питере, пошел перво-наперво не к кому-нибудь, а к своему учителю… Они проговорили тогда всю ночь напролет, и Жора вошел в концессию – нигде не светясь, он снял комнату неподалеку от квартиры старика и приходил к нему для консультаций лишь по ночам…

Третьего, того, кто должен был стоять на стреме и в случае необходимости прикрыть отход Жоры и старика из квартиры, вор вызвонил из Казани. Татарина звали Равилем Шамсутдиновым, и он работал не за долю, а по гонорару – казанцу было все равно, какая добыча взята на хате, он получал зеленые независимо от результата. Равиль сидел только раз в своей жизни, но по сто второй, мокрой статье, он был человеком молчаливым и хладнокровным, по-настоящему верующим, а потому не пьющим и не употребляющим наркотики…

Татарин лишних вопросов не задавал и даже не знал, кому принадлежит квартира, в которую вошли старик с Пианистом…

***

…Вор отвел взгляд от портрета Монахова, обошел письменный стол и выдвинул незапертый ящик – в нем лежали какие-то удостоверения и бланки. Старик достал один и поднес к глазам – красивое тиснение на мелованной бумаге свидетельствовало о том, что бланк принадлежал депутату Петросовета, входившему в комиссию по законности. Старик улыбнулся. Он слышал, что Миша стал помощником депутата, но, честно говоря, не до конца верил в эту байку – как-никак сидел-то Монахов не за диссидентство, а по чистой уголовке. Но, видать, и впрямь все встало с ног на уши в пошедшей вразнос России…

Вор раздраженно швырнул бланк в ящик стола и потер левой рукой грудь под плащом. Он несколько раз с усилием сглотнул, пытаясь подавить накатывавшийся приступ кашля, но не выдержал и рванулся в туалет – его душила мокрота, старику казалось, что вместе с ней он выхаркивает куски своих легких… После приступа ему стало легче. Выйдя из туалета, вор даже пошутил, подмигнув Жоре и кивнув на массивные бронзовые ручки туалетной двери:

– Не иначе как из мариинского сортира взял… Помощник депутатский!

Пианист улыбнулся, но при этом выразительно глянул на часы. Вор кивнул, и они пошли по комнатам наполнять баулы. Старик лишь указывал, что брать, а Жора аккуратно укладывал все в сумки – картины, иконы, кубки, часы, шкатулки… Много было в квартире у Миши приятных вещиц. Приятных и очень дорогих. Единственное, чего не хватало Мише, это чувства меры, стиля и вкуса.

Русские иконы на стенах соседствовали с японской вышивкой на шелке, Снайдерс – с Репиным, а старинное оружие – с абстракционистами…

На наполнение сумок ушло полтора часа. За это время Жора успел еще и обнаружить в квартире два тайника: один с рыжьем[7], другой с камушками. Пианист уже переминался с ноги на ногу и поглядывал на входную дверь, а вор все не торопился уходить, словно держало что-то в этой квартире… Старик вернулся в кабинет Монахова, скользнул глазами по стенам и поднял взгляд к массивному карнизу из красного дерева. Пожевав нижнюю губу, вор резко скомандовал Жоре:

– А ну-ка… принеси стремянку из прихожей! Вскарабкавшись на лестницу, старик долго осматривал карниз, подсвечивая себе фонариком, потом удовлетворенно кивнул и спустился вниз.

– Давай, Жора, там что-то есть!

С этим тайником Пианист провозился минут десять, а потом в карнизе что-то щелкнуло, открылась боковая крышка, и Жора осторожно вытащил наружу большой чертежный тубус. Вор взял футляр у него из рук, открыл замок и вынул старый свернутый холст. Бережно развернув картину, старик быстро оглядел ее и почувствовал, как его бросило в жар. Вор глянул на подпись, неверяще затряс головой и перевел дыхание.

– Что там? – глухо спросил Жора, спускаясь по стремянке.

– Да так, – усмехнулся старик. – Показалось, что… Копия это… Крутая, правда… Видать, Миша по второму кругу пошел – с левой ювелирки на живопись переключился…

– А вдруг – подлинник? – спросил Пианист, складывая лестницу и вынося ее в прихожую. Вор улыбнулся, свернул холст и убрал его обратно в тубус.

– Подлинник, Жора, в Эрмитаже. И не в запасниках, а на постоянной экспозиции, так что…

В этот момент в кармане его плаща запищал «воки-токи». Старик вынул устройство, нажал на кнопку приема и поднес коробочку к уху. Спокойный голос Равиля сообщил:

– У меня здесь такси какое-то левое крутится…

– Понял, – ответил вор. – У нас все, мы уходим. Через пять минут подтвердим.

В прихожей старик тщательно протер замшевой тряпочкой все поверхности, к которым они с Жорой прикасались до того, как надели перчатки, и открыл засов двери. Пианист подхватил баулы, вор взял тубус, и они вышли на лестничную площадку.

На лифте они поднялись на последний, седьмой этаж, вышли и поднялись еще на один пролет к металлической лесенке, которая вела на чердак. Жора кошкой взлетел к чердачному люку и, в несколько секунд открыв висячий амбарный замок, откинул крышку. Старик подал Пианисту сначала одну сумку, затем другую (Жора, стоя на лестнице, быстро переправил добычу на чердак), потом сам встал на ступеньки, отдал напарнику, протянувшему уже из люка руку, тубус и полез наверх. Их ухода на чердак никто не видел – ни одна дверь в подъезде не открывалась, и с улицы никто не заходил. На чердаке они скинули с себя плащи, сняли с обуви галоши и упаковали весь этот пенсионерский прикид в легкую нейлоновую сумку. После этого вор достал «воки-токи» и сказал в переговорное устройство только два слова:

– Мы выходим.

– Понял, – так же кратко откликнулся Равиль, по-прежнему качавший во дворе детскую колясочку.

Через пять минут из подъезда, расположенного правее подъезда Монахова, вышел мужчина средних лет с двумя сумками и благообразный осанистый седой старик с черным тубусом в руках – ни дать ни взять профессор из технического вуза.

– Вас подвезти? – вежливо спросил старика мужчина с сумками. Со стороны казалось, что один предлагает другому обычную соседскую услугу. Профессор важно кивнул, парочка вышла из подворотни и погрузилась в замызганный «Москвич-412».

Как только таратайка уехала, встал с лавочки во дворе и «старичок» с колясочкой. «Пенсионер», очень натурально шаркая подошвами разношенных туфель, выкатил коляску на Каменноостровский, прошел квартал и свернул в подворотню. Войдя в первый попавшийся подъезд, «старичок» закатил коляску под лестницу, снял с себя плащ и шляпу и сложил их в вынутый из кармана пластиковый пакет. Потом Равиль достал из-под одеяла в коляске пистолет Стечкина, сунул его сзади за ремень брюк и поднялся на второй этаж. Там он снова вынул пистолет, обтер его носовым платком, в него же завернул ствол и затолкал за батарею парового отопления. Уходить с оружием было опасно: дурацкая случайность, проверка документов милицейским патрулем могла стоить очень дорого, гораздо дороже цены «Стечкина». Впрочем, Равиль был человеком хозяйственным и подумал о том, что через день можно будет послать за стволом какого-нибудь ханыгу: пьяница согласится хоть автомат волочь через весь город за пару пузырей дешевой водки из ларька…

На улице было уже темно, когда из подворотни на Каменноостровский вышел подтянутый моложавый мужчина с характерным восточным разрезом глаз. Ему не составило труда быстро затеряться в сутолоке оживленного проспекта…

Часть I

Вор

В конце сентября 1992 года на Петербург обрушились холодные дожди, быстро добившие недолгое бабье лето. Первый заместитель начальника питерского ОРБ[8] Геннадий Петрович Ващанов ежился от холода в своем кабинете на третьем этаже Большого дома на Литейном и с тоской смотрел на дождевые слезы на оконном стекле.

В кабинете было действительно прохладно – центральное отопление еще не включили и включить должны были не скоро, а допроситься обогревателей в ХОЗУ было делом нереальным. Поэтому Геннадий Петрович сидел за своим столом в наброшенной на плечи куртке и, зябко передергивая плечами, мечтал о горячем песке, теплом море и ярком солнце. Многие «клиенты» подполковника Ващанова – бандиты и «прибандиченные» бизнесмены – продлевали летний сезон, уматывая на Кипр или в Турцию: там и в октябре еще можно загорать и купаться. Сволочи… Геннадий Петрович почувствовал сильнейшее раздражение к тем, кого еще только начинали называть новыми русскими и кто мог позволить себе поездки на модные курорты, казавшиеся еще совсем недавно абсолютно недоступными для советского человека…

Раздражение подполковника было особенно острым оттого, что, в принципе, он тоже мог бы купить тур на Средиземное море для себя и своей любовницы Светочки, танцевавшей в варьете ресторана «Тройка». Денег хватило бы и на билеты, и на приличный отель, и на кабаки. Проблема была в том, что после возвращения из такой поездки возникло бы очень много вопросов и у «особой инспекции»[9], и у старших братьев[10], и у своих же сотрудников. Правильный мент не может ездить с любовницей на Кипр. Правильный мент должен ловить тех, кто туда ездит, ходить на службу в говенном костюме, стрелять деньги перед получкой, курить дешевые сигареты и ездить на трамвае. Вот тогда ни у кого никаких вопросов не будет.

Ващанов скрипнул зубами и, скривившись, достал из лежавшей перед ним на столе мятой пачки «беломорину». Дома Геннадий Петрович уже давно курил только «Мальборо», да и на работе, честно говоря, таскал с собой «Беломор» больше для «блезиру», – когда подполковнику хотелось покурить, он выходил в коридор и стрелял сигаретку у кого-нибудь из сотрудников. Если сигарета оказывалась приличной – «Кэмел», скажем, или «Ротманс», – Ващанов, угощаясь из протянутой ему пачки, обязательно норовил подколоть сослуживца, говоря с наигранным удивлением вроде как в шутку:

– Бога-атые сигареты… Интересно, откуда у оперов деньги на такие? Коррумпируемся помаленьку?

Сотрудник, натянуто улыбаясь, начинал что-то отвечать, а Геннадий Петрович снисходительно кивал, с удовольствием затягиваясь халявкой.

Но сейчас идти в коридор на охоту подполковнику не хотелось. Час назад он, что называется, нарвался – подошел к группе оперов, смоливших у туалета что-то явно неплохое, судя по запаху, и попросил закурить. Гришка Луговой, с которым Ващанов начинал когда-то свою милицейскую карьеру еще в Куйбышевском РУВД, мгновенно сориентировался и вытащил из кармана расхристанную пачку «Беломора»:

– Держи, Гена, это вроде твои любимые?

Подполковнику оставалось только с кислой миной взять полувысыпавшуюся папиросу и удалиться к себе в кабинет, спиной чувствуя ухмылки оперов.

«Ничего, Гриша, ничего… остроумный ты наш. То-то до сих пор в капитанах бегаешь! Седой уже, а как мальчишка. И все из-за характера, не хочешь с руководством правильно отношения строить – не надо». Сам Геннадий Петрович год назад получил звание подполковника милиции и очень этим гордился. Когда у него иногда портилось на службе настроение, он открывал стоявший в кабинете шкаф и примерял китель с подполковничьими погонами, форма очень шла Ващанову, и он носил бы ее с удовольствием, но не принято это было в ОРБ, опера засмеяли бы…

На этот раз настроение было настолько паршивым, что примеркой кителя его явно было не исправить. Наверное, погода во всем виновата, льет и льет за окном, тоску нагоняет… Геннадий Петрович решительно снял трубку телефона и набрал домашний номер Светланы.

– Алло, это я. Заеду сегодня часов в семь, потолкуем… Что?… Да успеешь ты на свое выступление… В крайнем случае скажешь, что заболела. Все.

Ващанов швырнул трубку на рычаги и довольно потянулся. Вечер обещал быть более приятным, чем день. Если, конечно, ничего не случится – в ментовке, как известно, ничего нельзя загадывать наперед. Геннадий Петрович даже постучал на всякий случай по деревянному столу и поплевал через плечо: все менты люди суеверные. Работа такая. Хочешь не хочешь, а станешь суеверным.

Размышления Ващанова о том, в какой именно позе он трахнет Светочку для начала, прервал телефонный звонок. Подполковник мрачно перевел взгляд на аппарат, сердито засопел, но трубку все же снял, потому что звонил телефон, номер которого был известен очень немногим.

– Слушаю!

– Привет, дружище. Абонент не счел нужным представиться, и Геннадий Петрович нахмурился:

– Кто звонит, вам кого?

Человек на другом конце линии хохотнул хорошо знакомым Ващанову коротким каркающим смехом, в котором не было веселья и доброты:

– Не узнал, что ли? Богатым буду, не иначе… Подполковник, разумеется, уже узнал это характерное неподражаемое перханье и непроизвольно чуть привстал со стула – он всегда так привставал, когда разговаривал по телефону с начальством.

– Извините… Не узнал сразу, задумался… Геннадий Петрович не стал называть звонившего. Не то чтобы предполагал, что его телефон могут прослушивать – как-никак был Ващанов не каким-нибудь вшивым районным опером, а целым первым замом начальника ОРБ, – но все же… Как любил говаривать его собеседник: «Береженого Бог бережет, а не береженого – конвой стережет». Между тем голос в телефонной трубке загустел и посерьезнел:

– Как у тебя со временем сегодня вечером? Есть предложение – посидим за стаканчиком, темку одну обговорим…

Подполковник чуть не выругался с досады, но вовремя сдержался. Похоже, вечер утех со Светланой накрывался медным тазом. Без особой надежды Геннадий Петрович попытался все же перенести встречу на другой день:

– А на завтра – никак? У нас тут сегодня напряженка небольшая… А завтра бы мы…

– Завтра никак, – твердо и уверенно перебил его собеседник. – Сегодня нужно обсудить, тема – серьезная.

– Хорошо, – вздохнул Ващанов. – Где и во сколько?

– Там же. В двадцать тридцать.

– О'кей, буду, – сказал Геннадий Петрович в трубку, откуда уже слышались короткие гудки отбоя… Подполковник повесил трубку, грузно осел на стул и тяжело вздохнул. Собственно говоря, в буквальном смысле звонивший не был его начальником.

Этот человек имел к правоохранительной системе весьма, скажем так, специфическое отношение – когда-то он отмотал у «хозяина» два срока за кражи. Правда, давно это было, много воды утекло с тех пор, многое изменилось в стране, ох многое… Это раньше те, кто сидел по уголовным статьям, были обречены на теневую и полуподпольную жизнь, а сегодня…

Сегодня сроками чуть ли не гордятся, нынешний коммерсант, если он в прошлом не воровал, не фарцевал или не спекулировал, в своем кругу считается белой вороной. Впрочем, собеседник Геннадия Петровича, которого звали Виктором Палычем (да, именно Палычем, а не Павловичем), о своих ходках[11] вспоминать не любил, хоть и был в свое время коронован ворами под погонялом Антибиотик. Давно это было, и очень мало осталось людей, которые помнили, что в те далекие годы носил Виктор Палыч Говоров совсем другую фамилию – Зуевым он был и на первом сроке, и на втором… Говоровым же Виктор Палыч стал позже, когда женился на директрисе мебельного магазина в пригороде Ленинграда Пушкине. Было это в самом начале восьмидесятых годов, когда из-за известного «лукового дела» чуть было не рухнула вся тщательно выстраивавшаяся долгие годы Антибиотиком империя.

Один Бог (или скорее черт) знает, каких денег тогда стоило Виктору Палычу остаться на воле… Антибиотик взял фамилию жены (она прожила после этого недолго – через несколько месяцев после свадьбы умерла от инфаркта, как было написано в официальном заключении) и вскоре сам стал заместителем директора того самого мебельного магазина, которым руководила когда-то его покойная супруга. Фактически, конечно, заправлял всеми делами в магазине Виктор Палыч, а номинальный директор шагу не делал без него…

Вот именно тогда и познакомился с Виктором Палычем молодой и перспективный старший опер из «убойного цеха» главка капитан милиции Геннадий Ващанов. В мае 1984 года случилась у Антибиотика в магазине маленькая неприятность – подрались двое грузчиков, причем один другому умудрился проломить голову, да так удачно, что медицинская помощь пострадавшему была уже ни к чему.

Надо сказать, что грузчики в магазине Виктора Палыча были какими-то странными – все как на подбор молодые, с хорошими спортивными фигурами и, что самое удивительное, практически не пьющие. Еще более любопытным было то обстоятельство, что оформленная в магазине бригада «грузчиков» перетаскиванием мебели себя не утруждала – за них это делали какие-то пушкинские ханыги. Чем же занимались «грузчики», в магазине не знал, судя по всему, даже директор, не говоря уж о продавцах и продавщицах, да и не стремились коллеги Виктора Палыча узнать то, что явно для их мозгов не предназначалось, памятуя добрую русскую поговорку: меньше знаешь – лучше спишь. «Грузчики» были ребятами молчаливыми и дисциплинированными, но эксцессы, как известно, бывают в любом коллективе. Как назло, Антибиотика в момент драки в магазине не было, и одна из продавщиц с перепугу позвонила в милицию (через месяц она уволилась по собственному желанию, продала кооперативную квартиру и уехала куда-то в Сибирь к родственникам). Хорошо, что Виктора Палыча сумели быстро разыскать, и приехавших милиционеров встречал уже лично Антибиотик с выражением глубокой скорби на благообразном лице. В те времена убийства были еще большой редкостью – это потом, в девяностых годах, в Питере человеческая жизнь стала сущим пустяком и людей начали валить оптом и в розницу каждый божий день. А в середине восьмидесятых любой криминальный труп становился настоящим ЧП. Вместе с районной бригадой в магазин прибыл и опер из главка капитан Ващанов. Виктор Палыч лично объяснил Гене, что произошло недоразумение, «несчастный случай на производстве» – погибший-де сам упал с заднего крыльца и разбил себе голову, а молодая продавщица так перепугалась и разнервничалась, что наговорила по 02 каких-то ужасов. «Впечатлительная» девушка уже пришла в себя и все слова Антибиотика подтвердила…

Гена оценил обстановку и понял, что если он упрется рогом, то имеет шансы получить хорошего глухаря[12]. Между тем Виктор Палыч увлек Ващанова к себе в кабинет и, приговаривая что-то вроде того, что, мол, это гора с горой никогда не сойдутся, а людям Бог велел навстречу друг другу двигаться, достал из сейфа бутылку коньяка «Двин». Гена от рюмки-другой не отказался, а потом Антибиотик показал ему, какие гарнитуры из ГДР и Чехословакии получил совсем недавно их магазин… У Ващанова разгорелись глаза: три месяца назад он получил квартиру, и жена постоянно ныла насчет мебели, а в те времена хорошая мебель была очень большим дефицитом…

Короче говоря, визит милиции в магазин Виктора Палыча закончился заключением об отказе в возбуждении уголовного дела, а через две недели шикарный немецкий гарнитур «Каролина» был доставлен не какому-то ветерану, которому он первоначально предназначался, а на квартиру Геннадию Петровичу – нет, естественно, не за так, а по госцене.

Ващанов быстро оценил выгоду нового знакомства: через месяц он попросил сделать хорошую мебель для одного «хорошего человека», который занимал солидную должность в службе кадров ГУВД – и так оно пошло и поехало… Гена при помощи Антибиотика сначала просто оказывал услуги «нужным» людям, потом начал потихоньку открысячивать[13] уголок-другой[14] себе в карман – якобы для того, чтобы дать эти деньги, как тогда говорили, сверху: «Сами понимаете, чешскую кухню так просто не достать…» Правила увлекательной советской игры в дефицит были хорошо всем знакомы, поэтому даже офицеры милиции доплачивали Гене с радостью, лишь бы мебель достал… К слову сказать, таких добытчиков, как Гена Ващанов, в те времена тотального дефицита было немало – бэхи[15], скажем, могли достать все что угодно плюс еще чего-нибудь, но далеко не все могли себе позволить к ним обратиться. В УУРе, например, бэхов не любили, и просить их о чем-то шкурном считалось западло. Гена же был вроде как своим, к тому же он ничего не просил лично для себя, все делал «по дружбе», то есть не с ближним, а с дальним прицелом.

Те, кому «бескорыстно» помогал «свой парень» Гена Ващанов, тоже потом оказывали ему различные услуги. И карьера у Гены складывалась успешно…

Антибиотик же все прекрасно видел и понимал, но до поры ничего от милицейского офицера не требовал – только давал, а Ващанов хапал и хапал, и аппетиты его росли… А потом, когда Гена уже окончательно привык к красивой жизни, а Виктор Палыч потихоньку выбрался из своего пушкинского подполья, – вот тогда все как-то очень быстро переменилось, и Антибиотик стал разговаривать с Ващановым по-другому… Гена к тому времени уже не заблуждался насчет «скромного торгового работника» Говорова – у него были возможности узнать достоверную информацию о прошлом и настоящем Виктора Палыча. И о его роли в мире организованной преступности Ленинграда…

На какой-то период стало Геннадию Петровичу очень страшно и неуютно, но он быстро сделал свой выбор – естественно, в пользу продолжения дружбы с Антибиотиком, да и не было у Ващанова, если уж говорить до конца честно, никакого выбора – Виктор Палыч поднакопил достаточно компромата на него; хоть и не предъявлял его Говоров, но ведь Ващанов был все-таки опером и все прекрасно понимал сам… Впрочем, о выборе своем Геннадий Петрович не жалел – дружба с Антибиотиком, у которого были очень крутые связи, стала залогом не только более чем успешной карьеры, но и роста личного благосостояния Ващанова. К началу девяностых годов перспективный майор милиции Геннадий Ващанов был уже совсем не бедным человеком, и единственное, что отравляло ему жизнь, это невозможность пользоваться накопленными капиталами из боязни обратить на свой образ жизни внимание Комитета и «особой инспекции». Даже супруга Геннадия Петровича не представляла себе в полной мере уровня материальной состоятельности своего мужа. Пожалуй, во всем Ленинграде были только два человека, кто знал о том, сколько у Ващанова денег, – сам Геннадий Петрович и Антибиотик, ставший как бы тенью офицера милиции. Но такой тенью, которая управляет движениями тела…

Впрочем, Ващанов подозревал, что далеко не у него одного был Виктор Палыч тенью, но проверить некоторые свои подозрения оперативным путем Геннадий Петрович не решался – слишком хорошо уже понимал, чем может закончиться для него такая проверка в случае малейшего прокола… Временами накатывал на Ващанова липкий ужас, мерещились ему в кошмарных снах лагеря Нижнего Тагила, и вспоминал тогда Геннадий Петрович то беззаботное и чистое время, когда он еще не знал Антибиотика… Но эти периоды депрессии проходили быстро, и ни разу офицер милиции по большому счету не пожалел о своем выборе, потому что хорошо знал, каким боком оборачивалась судьба к тем, кто честно и безоглядно тянул свою лямку в розыске, – примеры были, как говорится, перед глазами… Эти бессребреники, как правило, так и оставались операми, не поднимаясь в званиях выше подполковничьих погон, к концу службы у них были большие проблемы со здоровьем от полученных ранений и увечий, нервных перегрузок и бессистемного питания, от злоупотребления алкоголем – единственным доступным им средством для снятия чудовищных стрессов…

Семьи таких офицеров разваливались – какая жена выдержит сумасшедшую работу мужа, помноженную на хроническое безденежье, – оставались эти служаки одни, поэтому домой вовсе не стремились, для них смыслом жизни был розыск, а раскрытие преступлений становилось своеобразным наркотиком. После того как их с почетом провожали на «заслуженный отдых», они долго не жили, быстро спивались и умирали в своих маленьких запущенных квартирках, всеми забытые и никому не нужные…

Такой судьбы Геннадий Петрович страшился еще больше, чем ментовской зоны. К тому же он четко знал – полного бессребреничества и кристальной чистоты в грязной милицейской работе не бывает: не раз и не два за время службы тем же самым бессребреникам приходилось на многое закрывать глаза и поступать не по совести – как, например, в декабре 1990 года, когда произошло «покушение» на известного питерского репортера. Розыскники быстро тогда установили, что никакого покушения не было, была чистой воды инсценировка в рекламных целях, но… Много было этих самых «но» в работе уголовного розыска, и только кретины могли надеяться, что однажды удастся проломить стену головой. Как правило, ломались головы – и, естественно, судьбы обладателей этих голов… Со временем Ващанов создал для себя целую оправдательную философскую базу.

Преступность, мол, полностью искоренить не удастся никогда, она все время будет видоизменяться, мутировать и приспосабливаться к новым условиям. А раз так, то и задачи нужно ставить для органов реальные: не бороться с преступностью, а ограничивать, держать в разумных рамках, контролировать. И может быть, даже не снаружи, а изнутри. Геннадий Петрович полагал, что так принесет гораздо больше пользы обществу, и именно в этом ракурсе рассматривал свой многолетний контакт с Антибиотиком, – ведь Виктор Палыч вовсе не защищал весь преступный мир Питера. Наоборот, он частенько подводил под посадку целые группы и шайки, претворяя в жизнь старое правило: чтобы властвовать, нужно уметь разделять… Во многом карьера Гены Ващанова сложилась именно благодаря тому, что ему, а не кому-то другому отдавал Антибиотик мешавших ему беспредельщиков и конкурентов. А что в этом плохого?

В каком-то смысле Геннадий Петрович считал себя идейным борцом за то, чтобы родная преступность становилась более цивилизованной, более человечной, если угодно… Жаль только, что все эти соображения приходилось держать при себе – слишком много еще в органах было тех, кого Ващанов про себя называл не иначе как тупыми фанатиками…

Геннадий Петрович очнулся от своих тяжелых дум, ощутив в животе некое томление. Это обстоятельство настроение подполковника улучшить не могло.

Была в организме Ващанова одна особенность, весьма, в общем-то, для него полезная: как только в жизни офицера милиции намечались какие-то сложности, непонятки или неприятности, нападала на Геннадия Петровича «медвежья болезнь». Как у хорошего солдата перед боем. Сбоев не было ни разу, вот и на этот раз прихватило – значит, разговор с Виктором Палычем предстоял действительно серьезный, с самыми любопытными последствиями…

Ващанов ракетой влетел в свой персональный туалет и вышел оттуда только минут через двадцать, тяжело отдуваясь, как после трудной работы.

Физическое облегчение способствовало общему выравниванию настроения, вообще каждое посещение персонального клозета было для Геннадия Петровича делом приятным – оно напоминало подполковнику о том, что он уже достиг «степеней известных», которые избавили его от печальной необходимости захаживать в общий сортирчик, где писсуары и унитазы постоянно засорялись и выходили из строя…

Ващанов походил по кабинету, постепенно успокаиваясь, наконец не выдержал и извлек из шкафа свой подполковничий китель. Примерив мундир, Геннадий Петрович придирчиво осмотрел себя в зеркале клозетного предбанничка (там стоял у него маленький холодильник с напитками для «нужных людей») и остался доволен. Китель украшали две медали «За беспорочную службу» – второй и третьей степеней, – университетский значок и пятиконечный, старого образца знак «Отличник милиции». Характерным жестом Ващанов закинул назад падавшую на лоб челку, за которую называли его в ОРБ за глаза Чубиком, и втянул живот.

Животик Геннадия Петровича немного удручал, но ничего поделать с его ростом подполковник не мог – не мальчишка же он в конце-то концов, чтобы мучить себя в спортзале. А то, что некоторые остряки оэрбэшные называют первого зама подполковником с запасом, так это от зависти, не иначе… И не такой уж большой живот, кстати говоря, – в куртке, например, практически незаметен.

Ващанов глянул на часы и заторопился – ему пришло в голову, что можно еще заскочить к Светлане – перед встречей с Антибиотиком будет даже полезно немного расслабиться, стравить, так сказать, лишний пар…

Должность позволяла Геннадию Петровичу уходить с работы в любое время и не ставить при этом в известность никого, кроме непосредственного шефа, начальника ОРБ полковника Кузьменко, но Дед Кузя (так прозвали опера полковника) как раз приболел – он вообще стал часто болеть в последний год, так что Ващанов практически постоянно был сам себе хозяином. Служебную машину подполковник решил не брать – все-таки не домой собирался ехать, а к любовнице… Оно, конечно, не восьмидесятые годы на дворе, и с внебрачной половой жизнью у милицейской номенклатуры стало попроще; разводы и адюльтеры уже не ломали карьеры с таким смачным хрустом, как в недавние партийные времена, но все же… Как говорит тот же Виктор Палыч, главное – не борзеть и не зарываться, и в этом старик, несомненно, прав. Дело ведь не только в том, что у первого заместителя начальника ОРБ есть любовница, – у кого их нет, любовниц-то, дело, как говорится, житейское… Вопрос в том, кто она, эта любовница. Одно дело – какая-нибудь учительница, или врачиха, или следачка из прокуратуры, словом, баба непритязательная и «социально близкая». И совсем другое дело, если пассия танцует в шоу-программе в «Тройке», если ноги у нее такие, как у девочек на японских календарях, да и грудь с задницей не хуже… Такую ляльку открыто держать в постоянных любовницах – это все равно что на работу внагляк приезжать на личном «мерседесе», только самый тупой не задумается: а откуда, собственно, у честного – и, стало быть, бедного – мента средства на приобретение и содержание такого шикарного «аппарата»?

Поэтому Геннадий Петрович, выскочив из Большого дома, сел на автобус, переехал на нем Литейный мост и, выйдя на улице Лебедева, поймал такси.

К Светлане он прибыл за полчаса до назначенного им самим срока – танцовщица не ждала его так рано и встретила в халате.

– Ой, Гена, ты же сказал, что в семь приедешь… – залепетала женщина, открыв дверь Ващанову.

– Реализация у нас сегодня внеплановая, Светик, – буркнул в ответ Геннадий Петрович, быстро снимая куртку в прихожей.

Света даже, что называется, ойкнуть не успела, как Ващанов затащил ее в комнату, наклонил к дивану, задрал халат и, приведя таким образом «аппарат» в рабочее состояние, пристроился сзади, не снимая ботинок. А что делать, если времени в обрез? Ментовский секс – это, как правило, быстро и угрюмо. Зато от души…

Через десять минут обалдевшая от неожиданного напора Светочка убежала на кухню ставить кофе, а разомлевший Геннадий Петрович раскинулся на диване, довольно почесывая живот. Лихой кавалерийский наскок напомнил Ващанову бурные дни милицейской молодости. Эх, какие они в лейтенантские годы с ребятами фортеля выкидывали! И пили, и трахались, и не боялись никого. А сейчас… Геннадий Петрович почувствовал, как настроение снова начинает портиться, но в этот момент в комнату впорхнула Света с дымящейся чашкой кофе и бутербродами на подносе. Проехавшись взглядом по ее формам, Ващанов снова повеселел.

– Не бережешь ты себя, Геночка, – укоризненно покачала головой Светлана.

По-бабьи подперев щеку, она облокотилась на стол и наблюдала, как подполковник торопливо заглатывает угощение. – Нельзя же так… Опять небось целый день голодный…

– Служба, Светик, служба, – глубокомысленно промычал с набитым ртом Геннадий Петрович и взглянул на часы. – Ого! Время-то как бежит!

Ващанов завозился на диване, собираясь встать, но Светлана обиженно надула губы:

– Уже уходишь? Гена, у тебя на все время есть, кроме меня! Я жду, жду, а ты появляешься, как всегда, на минуточку! Я ведь женщина все-таки! Между прочим, ждущая и любящая, а ты меня только «минуточками-минеточками» кормишь! А мне мало этого, понимаешь, мало!

В голосе Светы отчетливо прорезались неподдельные рыдающие нотки, и Геннадий Петрович самодовольно улыбнулся: что говорить, приятно, когда такая роскошная женщина страдает из-за скоротечности и редкости свиданий…

– Ну пойми ты, Светик-семицветик, работа у меня такая, – ласково начал увещевать танцовщицу Ващанов, залезая рукой за вырез тонкого шелкового халата Светланы (а там было что потрогать – как говорится, полная запазуха). – Думаешь, я не скучаю, не хочу побыть с тобой подольше? Потерпи, скоро все устаканится… Кстати, что ты там говорила насчет минеточки? Успеем по-быстренькому, а?

– Ты же опаздываешь, Геночка, – робко попыталась возразить Света, но Геннадий Петрович уже крепко ухватил ее за затылок и притянул к себе.

– Давай, давай, лапонька, успеем… Вот так… О-о-ой, хорошо… Успеем, долго ли умеючи-то…

«Умеючи-то как раз долго», – хотела было возразить Ващанову Светлана, но делать этого не стала: в свое время «серьезные люди» строго-настрого приказали ей ублажать Геннадия Петровича по полной программе и ни в чем никогда не перечить… К тому же Света была достаточно воспитанной петербургской дамой и никогда не разговаривала с набитым ртом…

Через несколько минут подполковник уже напяливал на себя куртку в прихожей и щелкал замками входной двери.

– Все, Светик, я побежал! Не скучай, через пару деньков звякну – постараюсь побольше времени выкроить!

Дверь захлопнулась. Светлана тыльной стороной ладони вытерла характерно блестевшие после «минеточки» щеки и, вздохнув, подошла к телефону…

Между тем Ващанов поймал на улице машину и, договорившись о цене с водителем, устало откинулся в кресле переднего сиденья. Ехать предстояло под Репино. Слова «там же», которые Антибиотик произнес по телефону, означали, что встреча состоится в небольшом уютном ресторанчике «Домик егеря» – это было удобное место для конфиденциальных разговоров, там всегда для Виктора Палыча был зарезервирован отдельный кабинетик с двумя потайными выходами – на всякий случай. Персонал в ресторанчике был проверенный и не любопытный, вышколенный по европейским стандартам. В «Домике егеря» Антибиотик назначал только самые важные встречи и только с теми людьми, которых давно, хорошо лично знал. Кабинет был всегда готов к приему гостей, хотя и бывал в нем Виктор Палыч не чаще двух-трех раз в месяц, а случалось – и по несколько месяцев кряду не посещал Антибиотик эту тихую пристань.

Пристань, кстати говоря, действительно была тихой – в «Домике егеря» практически не случалось драк, скандалов и других «уголовных проявлении» – даже постоянные проститутки этого заведения отличались благовоспитанностью.

В принципе, у Виктора Палыча было несколько подобных кабинетов и в самом Питере, и в других его пригородах.

Ващанову, например, была известна одна такая точка – в кабачке «У Степаныча» на Среднеохтинском проспекте, но туда Антибиотик не приглашал его ни разу – старик берег подполковника, слишком уж долго он его пестовал и слишком много денег вложил, поэтому и назначал встречи только за городом, где все-таки гораздо труднее было бы попасть под чью-нибудь наружку.

Виктор Палыч относил Ващанова к своему «золотому запасу» и никогда, как он выражался, «на пустяки не разменивал», а на прямой контакт вызывал только в случае крайней необходимости… Если называть вещи своими именами, то Геннадий Петрович был для Антибиотика агентом суперуровня, и старику хватало мозгов и опыта, чтобы понимать одну простую истину: ни один постоянно действующий агент долго не живет – ни в переносном смысле, ни – зачастую – в прямом. Ведь если постоянно происходит утечка информации, то рано или поздно вычисляется и канал утечки – это азбука агентурной работы.

Поэтому профессионалы стараются задействовать наиболее ценные источники как можно реже, чтобы сохранить их как можно дольше… Виктора Палыча никто специально методике работы с агентурой не обучал, но он через практику пришел к осознанию необходимости периодической «консервации» своих людей. А практика эта была такой же темной и страшной, какой была душа Антибиотика. Если у него, конечно, вообще была душа…

Ващанов прибыл к «Домику егеря» с десятиминутным опозданием, но заходить в кабачок не стал. Геннадий Петрович закурил, дождался, пока уедет подвезшая его машина, внимательно оглядел окрестности и только после этого вошел в ресторан. Антибиотик уже ждал его в кабинете.

– Опаздываешь, Гена, – с легкой укоризной покачал головой Виктор Палыч, не утруждая себя вставанием. – Я уже беспокоиться начал.

– Да на работе у нас сегодня сплошные напряги, Виктор Палыч, – начал оправдываться Ващанов. – А потом, как назло, еще на переезде стояли…

Антибиотик, которому сорок минут назад звонила Светлана (она поведала о том, какие именно «напряги» были у подполковника), только крякнул по-стариковски, но уличать собеседника в неискренности не стал – какой смысл? На маленькую ложь можно и закрыть глаза, лишь бы по-крупному не врал… Хотя, как говаривал папаша Мюллер из «Семнадцати мгновений весны», «маленькая ложь рождает большое недоверие». С этим афоризмом Виктор Палыч был согласен целиком и полностью. Люди вообще по природе своей лживы, а уж тем более мусора, да еще ссучившиеся… В свое время Антибиотик и подвел к Ващанову Свету из «Тройки» как раз для того, чтобы иметь возможность дополнительного контроля и присмотра за офицером милиции, поэтому никаких иллюзий в отношении абсолютной правдивости Геннадия Петровича не питал. Но Ващанову хватало ума (или страха перед Виктором Палычем), чтобы не обманывать в серьезных вопросах…

– Спасибо тебе, дорогой, что нашел для старика время, – заблажил Антибиотик, прикладывая руку к сердцу. – У тебя служба серьезная, проблемы – государевы… Оно конечно… У нас-то дела попроще в основном… А тут, как на грех, случилась одна непонятка – и никак, понимаешь, без твоего совета не обойтись…

– О чем разговор, Виктор Палыч! – воскликнул подполковник, присаживаясь к столу. – Кстати, как здоровьице ваше?

– Да ничего, Гена, ничего, – вздохнул Антибиотик. – Годы, конечно, не скинешь, но на пенсию я пока не собираюсь… Вот только уставать что-то стал в последнее время, работы очень много. А где работа – там и проблемы, будь они неладны… То одно, то другое… Веришь, неделю не могу выкроить, чтобы кости прогреть где-нибудь на песочке у моря… Ващанов сочувственно закивал:

– Да, к морю теплому сейчас в самый раз бы было…

И Геннадий Петрович зябко передернул плечами. Антибиотик заметил это движение и предложил:

– Как насчет красненького? Кровь согреем – по стаканчику не повредит в такую-то сырость. И для сердца полезно. Мне говорили, что у французов инфарктов практически не бывает, а все потому, что красное вино пьют. А в нем – кислород и солнечная энергия…

– Не откажусь, – кивнул Ващанов, потирая ладони. – Я сегодня что-то целый день на нервах… Погода, наверное, давит.

Неслышно возникший в кабинете официант ловко наполнил два фужера «хванчкарой» – любимым вином Виктора Палыча – и удалился так же незаметно как и появился.

– Да, Гена, тяжело тебе приходится, – сочувственно закивал Антибиотик, пригубив свой бокал. – А с другой стороны – кому сейчас легко? Время такое… Раньше говорили: хочешь жить – умей вертеться. А теперь, чтобы жить, нужно не просто уметь вертеться, а уметь вертеться быстро, да при этом надо еще через подножки перепрыгивать, которые тебе со всех сторон подставляют… М-да… Так вот – почему я тебя сегодня побеспокоил, от дел оторвал… У моего хорошего друга неприятность на днях случилась. Он в выходные на дачу отъезжал. Вернулся, а квартирку-то его обнесли… Много чего хорошего взяли, и все бы ничего, как говорится. Бог дал, Бог и взял… Но есть одно обстоятельство… Пропала одна очень дорогая для друга моего вещица…

– Какая вещица? – быстро спросил Ващанов. Геннадий Петрович уже допил свое вино и нервно покручивал в руках пустой фужер. Виктор Палыч искоса глянул на подполковника и пожевал губами. Казалось, самый обычный вопрос Ващанова почему-то вызвал раздражение Антибиотика, словно он не хотел отвечать… Помолчав немного, старик все же сказал:

– Картина пропала. Ее обязательно нужно найти. За расходами дело не станет, ты меня знаешь… Кстати, доля твоя за медь через два дня будет у тебя… Мое слово крепкое…

– Спасибо, – растерянно пробормотал Геннадий Петрович. Он никак не ожидал, что Виктор Палыч выдернул его на разговор из-за квартирной кражи. Ведь Антибиотику-то поднять обнос[16] в некотором роде было бы даже проще, чем сотрудникам милиции.

Старику – вернее, его людям – не нужно тратить время и силы на разную бюрократическую волокиту… Опять же на допросах подозреваемых можно не стесняться… А уж контактов в уголовном мире у Виктора Палыча как говорится, дай Бог каждому… Или не дай Бог никому, если точнее… – А что же это за картина такая за которую сам Виктор Палыч хлопочет? – спросил Ващанов, пытливо заглядывая Антибиотику в глаза. Старик нахмурился. Нет, все же не зря Гене подполковничьи погоны повесили.

Ишь как по болевым точкам бьет – влет тему просекает, чувствуется школа оперская… Антибиотик хмыкнул и подумал о том, что смысла тянуть интригующую паузу нет никакого – либо надо рассказывать Ващанову все как есть, либо не надо было вообще заводить с ним этот разговор. Наконец Виктор Палыч кивнул и, отхлебнув глоток вина, ответил:

– Скажу, Геночка, скажу… Тебе – скажу. Но только тебе. Мы с тобой люди взрослые, обойдемся без предупреждений и клятв… Картина эта – «Эгина» Рембрандта. Знаешь такого художника?

Ващанову показалось, что он ослышался. Удивление подполковника было столь сильным, что он даже не обратил внимания на подколку, прозвучавшую в последней фразе Антибиотика. Геннадий Петрович, конечно, не был большим знатоком живописи, но про рембрандтовскую «Эгину» и про ее историю слышал…

– Копия? – нарушил наконец паузу Ващанов, облизывая разом пересохшие губы.

– Нет, Гена, не копия, – медленно покачал головой Виктор Палыч. – В том-то и дело, что не копия…

Геннадий Петрович сделал глотательное движение и полез в карман за своим «Беломором»:

– Так «Эгина» же… Она же в Эрмитаже висит…

Антибиотик вместо ответа молча посмотрел в глаза подполковнику долгим немигающим взглядом, от которого у Геннадия Петровича противно засосало под ложечкой.

– Понимаю, – хрипло сказал Ващанов, отводя глаза, хотя, положа руку на сердце, он ни хрена еще не понимал в той запутке, в которую затаскивал его Виктор Палыч.

Подполковник откашлялся, взял со стола бутылку «хванчкары» и щедро плеснул себе в бокал, выпил залпом и почувствовал, как по жилам пошло приятное тепло. Антибиотик по-прежнему молчал. Геннадий Петрович закурил, откашлялся еще раз и спросил:

– А кто еще знает, что в Эрмитаже… что там не совсем Рембрандт висит?

Виктор Палыч встал из-за стола и сделал несколько быстрых шагов по кабинету. Резко повернувшись, он снова в упор посмотрел на Ващанова и глухо сказал:

– Про это сейчас четыре человека знают. Я, друг мой, у которого эту картину взяли, из Эрмитажа один серьезный человек… И ты, Гена… Все. Сразу хочу предупредить: что для дела нужно – спрашивай, но, по-моему, все вопросы относительно биографии этой «Эгины» – лишние…

Старик лукавил. На самом деле об «Эгине» знало чуть больше народу… Но зачем Гене лишняя информация?

– Понимаю, – кивнул Геннадий Петрович, – Только…

– Что «только»? – раздраженно спросил Антибиотик. Ващанов раздавил в пепельнице «беломорину» и поднял на старика глаза.

– Так ли это, что всего четыре человека в курсе? Я не из любопытства спрашиваю, Виктор Палыч, важно это… Антибиотик снова уселся на свое место и, отхлебнув из фужера, устало ответил:

– Так, Гена, так, не беспокойся… Кто еще про это знал – они уже умерли… Снова зябко стало Геннадию Петровичу, но, поежившись, он задал новый вопрос:

– А кто, кто хату ставил… Кто картину взял… Он-то, получается, тоже теперь в курсе… Виктор Палыч нетерпеливо махнул рукой:

– Вряд ли… Те, что хату потрошили, про картину ничего не знали, они дуриком на нее наскочили… Там и без «Эгины» было что взять… Так что эти не в счет… Они скорее всего решили, что нашли хорошую копию… Да и времени и возможности сделать хорошую экспертизу у них не было… Пока не было… Потому-то и нужно нам найти эту картину как можно скорее. Выбора нет. Сделать нужно все очень быстро и аккуратно И еще. В жизни всякое бывает, всякое случается. Все мы люди, а не волшебники… Поэтому если случится так, что кто-то из другой системы натолкнется на эту «Эгину», если она не в те руки попадет… тогда все усилия нужно будет приложить, чтобы заменить картину на копию… У нас есть еще одна. Очень хорошая. Просто как две капли воды…

Ващанов почувствовал, что голова у него начинает идти кругом, и выплеснул из бутылки в бокал остатки «Хванчкары». Подкрепившись, подполковник сказал:

– Все это понятно… Я, конечно, Виктор Палыч, сделаю все, что от меня зависит… Вы же знаете… Но мне концы нужны, чтобы танцевать от чего-то… Приятель ваш – он кто? Антибиотик понимающе кивнул.

– Думаю, ты его знаешь… Миша Монахов.

– А-а, – протянул Геннадий Петрович. – Миллионер… (Миллионером окрестили Монахова на зоне, когда узнали, какими интересными делами занимался Миша до посадки. Так и прилипло это погоняло к Монахову, хотя сам Миша очень его не любил.) – Он самый, – усмехнулся Виктор Палыч. – Всегда Мишу за умного и битого держал – и надо же так фраернуться! Оставил картину без присмотра… Правда, квартира у Миши – как сейф, кто бы мог подумать, что эти твари туда заберутся и сигнализацию отключить сумеют…

– И на старуху бывает проруха, – сочувственно покачал головой Ващанов. – А Монахов, я надеюсь, в милицию не заявлял?

– Нет, конечно, – фыркнул Антибиотик. – Он все-таки не идиот… Я вот тебе заявляю от его имени… Найди картину, Гена, ей-богу, не пожалеешь… Ващанов пожал плечами. Последняя мысль Виктора Палыча была спорной.

Подполковник даже представить себе не мог, сколько миллионов долларов могла стоить подлинная «Эгина». Но знал, что много. А в таких делах каждый лишний свидетель опасен. Есть тайны, которые лучше не раскрывать – себе дороже выйдет… С другой стороны, Геннадий Петрович и так уже знал слишком много…

– Я понимаю, – вздохнул Ващанов. – Но и вы меня поймите, Виктор Палыч… Я ведь не Господь Бог, не ясновидящий… Мне выходы на «Эгину» нужны… Надо бы Монахова допросить… в смысле – побеседовать… Не из любопытства, а чтоб обстановку оценить, чтобы направление поиска определить… И человеку из Эрмитажа кое-какие вопросы я бы задал. Антибиотик недовольно засопел и слегка прихлопнул рукой по столу.

– Лишнее это, Гена. Спрашивай меня о чем хочешь. А перед ними светиться тебе не стоит… Что же касается направления поиска – тут мы уже кое-что сделали… Собственно… Виктор Палыч снова вылез из-за стола и начал расхаживать по кабинету.

– Собственно… «Эгину» и остальное взял Барон… Слыхал про такого?

– Не приходилось, – ответил вконец растерявшийся Ващанов. – Так если вы знаете, кто взял, зачем же тогда мне… Антибиотик перебил Геннадия Петровича, не дав ему договорить:

– Странно, что ты о нем не слышал… Он в свое время гремел – в законе был… А потом вроде как отошел от дел-то воровских… Так, пощипывал на пропитание барыг разных. Но, видать, под старость сразу в дамки прыгнуть захотел… Много взял – и куда ему, старому, столько?… Одной ногой в могиле уже, а все туда же… Ну да черт с ним, со старым, пусть подавится барахлом, лишь бы «Эгину» вернул…

Подполковник неожиданно зашелся приступом кашля, после которого у него на глазах даже выступили слезы. Отдышавшись, Ващанов помотал головой и спросил:

– Где гарантии, что именно этот Барон брал? Я, конечно, в ваших возможностях не сомневаюсь, Виктор Палыч, но…

– Есть гарантия, Гена. Есть, – твердо ответил Антибиотик, глядя на Геннадия Петровича сверху вниз. – Однозначно это…

Виктор Палыч не стал объяснять Ващанову, что на самом-то деле его уверенность в участии Барона в краже была вовсе не такой однозначной, как хотелось бы – двумя днями раньше засветился с одной вещицей из коллекции Монахова некто Жора Пианист, как потом выяснилось, только в июле вернувшийся с зоны. Этот Жора пытался толкнуть одну акварельку человеку Амбера – видать, деньги парню позарез нужны были… Когда Пианист пришел к перекупщику за деньгами, его уже ждала засада – Антибиотик поручил взять Жору «тепленьким» людям Миши Стреляного. И вот тут-то и случилась лажа – Мишины придурки взять Пианиста по-тихому не смогли. Жора засаду срисовал, стал уходить, отстреливаясь, завалил одного из быков, и тогда остальные, забыв с перепугу, что им велено было взять человека живым, нашпиговали Пианиста свинцом, как утку орехами… С мертвого, известное дело, не спросишь, но известно было, что когда-то Жора при Бароне в учениках ходил, после освобождения его в Питере ни в одной компании не видели, так что вполне мог Пианист к своему учителю податься… Родных-то у него в городе не было… Да и кто бы мог дать Жоре наколку на монаховскую хату, если не Барон? Нет, не мог Пианист сам, в одиночку такую работу поднять – по времени и средствам не получается… Наверняка с ним Барон в доле был, тем более что у старика обида на Монахова оставалась… Но наверняка – это не доказательство, а логическое построение Барону не предъявишь… Можно было бы, конечно, по-простому выкрасть старика и отдать его Черепу, который у Антибиотика заведовал «контрразведкой» и языки развязывать умел… Но вдруг бы Барон взял и помер раньше, чем заговорил? А ну как окажется, что не при делах он? Замучить старого и больного заслуженного вора – это дело, конечно, нехитрое, но серьезное. За такое спросить могут, если какая утечка пойдет. А у Барона есть связи, в Москве-то его многие помнят, один Гурген до конца жизни на старого молиться должен после той истории в воркутинском лагере…

Вспомнив о делах давно минувших дней, Виктор Палыч зло прикусил губу. Нет, грубо наезжать на Барона нельзя было – слишком стремные последствия могли возникнуть в случае малейшего прокола. И дело тут вовсе не в воровской дружбе: не верил Антибиотик ни в дружбу, ни в братство воровское – чушь все это. На старого Барона всем давно насрать с горки – кому нужны старики, только под ногами путаются да про традиции с понятиями гундят… Но те, кому Виктор Палыч поперек горла стоит, вполне смогут смерть старика как повод для предъявы использовать, чтобы старые счеты свести… По понятиям-то вора к смерти только сходняк приговорить может… Исчезни Барон бесследно – и то с Антибиотика спросить могут: почему не углядел, почему не уберег дедушку… И совсем другое дело, если старика мусора захватят. Вору тюрьма – дом родной, он в ней рождается и умирает. Умирает…

Ващанов осторожно кашлянул, привлекая внимание о чем-то глубоко задумавшегося Антибиотика, и спросил:

– Так если вы, Виктор Палыч, точно знаете, что хату этот Барон ставил, почему же вы сами не…

– Потому, – буркнул Антибиотик, возвращаясь в свое кресло за столом. – Оно, конечно, на первый взгляд нам вроде как дожать его и проще… Но… Я Барона хорошо знаю – в Воркуте у «хозяина» вместе были. Упертый он. Задавится, а не отдаст нам «Эгину», из принципа своего сучьего не отдаст. А вот вы – другое дело. С вами ему на принципах своих давиться необязательно, тем более за ради государственной картины, у Барона, кстати, на этой теме пунктик, он из госмузеев ничего не брал… Ты, Гена, закрой старого хотя бы на месячишко да попрессуй как следует. Не мне тебя учить. Барону ведь землю топтать недолго осталось – зачем ему барахло все это? В могилу с собой все равно не утянет, по наследству передать – так нет у него наследников… А воля – она и есть воля, на воле и дышится по-другому… Говорят, что перед смертью не надышишься… Но не так это, Гена. Поверь, что не так… Каждый месячишко много значит. На этом и сыграть надо. Он вам – картину, вы ему – волю. А?

– Легко сказать «закрой», – вздохнул Геннадий Петрович. – Тем более что этот Барон – пердун старый. Сейчас молодых-то закрывать тяжело стало – мест в тюрьме нет, в Крестах зэки – как кильки в банке, сплошная братская могила. Для того чтобы качественно приземлить[17], основания нужны…

– Так ведь на то ты у нас и голова, – усмехнулся Виктор Палыч. – Было бы просто – сами бы все сделали. Помозгуй, Гена. Я, кстати, слышал, что тебя к ордену представили. Верно?

– Спасибо, – кивнул смешавшийся подполковник. – Только до ордена еще дожить надо.

– Доживем, Генуля, дорогой, доживем, – засмеялся Антибиотик. – Куда ж мы денемся-то… У тебя, как я вижу, большое будущее будет. Только за друзей держись. Дружба – это великое дело, Гена, с друзьями никогда не пропадешь… Давай-ка мы еще по стаканчику поднимем.

– Не откажусь, – наклонил голову Ващанов. Хоть и прикончил подполковник бутылку «Хванчкары» практически в одиночку, но не цепляло его вино. Уж больно нервным разговор получился…

Виктор Палыч дождался, пока выйдет из кабинета открывший новую пузатую бутыль официант, и поднял свой бокал.

– За дружбу, Гена! За настоящую мужскую дружбу, которую ты, не в обиду будет сказано, в своей системе никогда не найдешь. У вас там нет друганов, все больше партнеры, тьфу ты, блядь, прям как у пидорасов, честное слово. А мы, Геннадий, крепки именно настоящей мужской дружбой. На том и стоим. Антибиотик чокнулся с Геннадием Петровичем, который согласно кивнул:

– За дружбу и удачу, Виктор Палыч!

Подполковник высосал бокал до дна, Антибиотик же лишь отхлебнул, поглядывая исподлобья на своего собеседника. Когда Ващанов поставил фужер на стол Виктор Палыч вздохнул:

– Хорошо сидим… Однако ж время – деньги. Дела у меня еще, ехать пора… Да и у тебя, наверное хлопот своих полно… Ты возьми бумажку – тут все что надо, про Барона написано: где живет, как найти биография…

Антибиотик положил перед подполковником несколько листков бумаги с убористым машинописным текстом и встал.

– Помозгуй как следует. Гена… Я все-таки думаю, что старого закрывать надо… Была мысль попасти его, но Барон не сявка, а профессионал, не верится мне, что он нас сам к своему тайничку привел бы… Срубит хвост, вообще затаится… Старая школа, не то что молодежь нынешняя – им лишь бы бакинские в карманах зашуршали поскорее. Оттого и горят.

Виктор Палыч хмыкнул, вспомнив застреленного Пианиста, и протянул Геннадию Петровичу руку для прощания.

– Если вопросы какие возникнут – звони сразу, ты знаешь, куда и как. Ну, бывай. Такси за тобой минут через десять придет.

– До свидания, Виктор Палыч, – неуклюже приподнялся со своего кресла Ващанов.

Когда Антибиотик вышел из кабинета, подполковник плюхнулся обратно и торопливо налил себе вина – грех такое добро недопитым оставлять, честное слово…

Выпив, Геннадий Петрович поставил локти на стол, обхватил голову ладонями и начал напряженно размышлять… Не нравилась Ващанову вся эта история с «Эгиной», очень не нравилась… Тем более что, судя по всему, приплетались сюда еще какие-то старые счеты между ворами. Кожей чувствовал подполковник, что втравливает его Виктор Палыч в блудняк[18], причем в качественный такой, суровый… А что сделать-то? Поздно соскакивать с паровоза, слишком уж скорость большая – можно насмерть разбиться…

***

В ночь после разговора с Антибиотиком Ващанов спал плохо – долго ворочался на кровати рядом со сладко похрапывавшей женой (располнела она в последние годы – корова какая-то, а не женщина), наконец не выдержал и ушел на кухню курить. Аромат «Мальборо» успокаивал, и, глядя на голубоватые слои дыма, Геннадий Петрович попытался подвести некоторые итоги и наметить первые шаги, которые предстояло сделать с утра.

«Легко сказать – закрой Барона… И так для Палыча много делаю… По дружбе…» Ващанов усмехнулся, вспомнив тост Антибиотика за дружбу.

«Ишь ты, дружба… Дружба дружбой, а денежки-то, однако, врозь… Интересно, сколько Палыч с «Эгины» поимеет? Побольше небось, чем мне состегнет… Хитер старик – ничего про гонорар конкретного не сказал… «За расходами дело не станет» – и все… А тут жопу подставляй в таком блудняке».

Геннадий Петрович не очень хорошо разбирался в вопросах, связанных с хищениями и контрабандой антиквариата, потому что в те годы, когда еще работал в УУРе, занимался в основном раскрытием убийств, а антикварщики держались особняком, у них был свой отдел и свои тайны. Убойщики пересекались с антикварщиками только тогда, когда в Питере в очередной богатой квартире убивали очередного старичка-коллекционера, а это, надо сказать, случалось не так уж редко, по крайней мере чаще, чем находили совершивших эти преступления… Много было в Питере антиквариата, а еще больше было на нем крови человеческой. Странными путями собирались иные коллекции – уходили эти пути-дорожки в ледяные дни ленинградской блокады и еще дальше, в лихолетье гражданской войны… Много страшных тайн знали старички-антикварщики, но делиться ими ни с кем не торопились, иной раз так и уносили их с собой в могилу.

Кстати, не раз и не два сталкивался оперуполномоченный Гена Ващанов с тем, что убийц коллекционеров находили, а вот похищенные сокровища куда-то исчезали. А то и вовсе глухарями зависали такие дела по причинам, о которых в те времена и думать-то было небезопасно. Иногда казалось, что за большинством убийств антикварщиков стоит какая-то организация, структура, но в восьмидесятых годах высказывать такие мысли вслух не рекомендовалось – не поощрялись тогда разговоры о мафии и организованной преступности. Совсем не поощрялись…

Перебирая в памяти известные ему убийства коллекционеров, Геннадий Петрович все больше мрачнел. «А ведь было что-то насчет того, что Палыч к какой-то из этих мокрух касательство имел, боком каким-то мелькнул… Кто-то из наших еще этим занимался… Кто?» Напрягшись, подполковник вспомнил: в 1988 году был зарезан антикварщик Варфоломеев – старик жил один, и труп его обнаружили лишь через несколько дней… А занимался этой темой тогда Степа Марков из пятнадцатого отдела.

То есть тогда-то Марков еще в районе работал, на «земле»… Что-то у него тогда с этой историей нехорошее случилось, проблемы какие-то возникли… Ну да, а потом его Никита Кудасов и перетащил к себе в отдел… И не после этой ли истории прилипла к Маркову кличка Чокнутый – за то, что он тогда рогом в стенку упирался?…

Ващанов нахмурился и подумал о том, что с утра надо бы вызвать Степу и порасспрашивать его аккуратно о том деле… Подполковник и сам не понимал, почему его мысли от конкретного задания Антибиотика свернули вдруг на тему убийств ленинградских коллекционеров. Просто Геннадий Петрович инстинктивно чувствовал опасность и хотел получше разобраться в обстановке, чтобы не использовали его вслепую. Грамотное изучение и оценка обстановки – залог принятия верных решений, а верные решения помогают жить дольше и приятнее. Простое вроде бы правило, а вот соблюдать его тяжело… Ващанов вздохнул и заставил себя сосредоточиться на просьбе Виктора Палыча.

Хотя какая там просьба – это был самый настоящий приказ, и попробуй его не выполни…

«Чертова «Эгина»… Интересно, что ж там за яичница в Эрмитаже-то висит вместо Рембрандта?… Темны дела твои, Господи… Барон этот хренов… Как такого битого дедулю заземлить? Попробовать-то можно – и не таких обламывали… Только поделикатнее здесь нужно… На это дело надо толкового и надежного парня поставить, такого, чтоб не подставил в случае чего… Кого?» Геннадий Петрович долго перебирал в уме разные кандидатуры и наконец остановился на Володе Колбасове. «У этого должно получиться… Парень хваткий и не дурак, перспективу видеть умеет, недосказанное понимает, где надо – переспросит, а где не надо – промолчать догадается… Точно. С ним и поговорю завтра же… Точнее, уже сегодня…» Приняв решение, он почувствовал облегчение, ушел в спальню, лег и наконец-то смог заснуть…

Утром после традиционного сходняка Геннадий Петрович позвонил в тринадцатый отдел и вызвал к себе Колбасова. Через несколько минут оперативник уже стучался к нему в кабинет.

Капитана Колбасова Ващанов считал одним из своих, при этом подполковник, однако, знал, что опер далеко не так прост, как хотел казаться… На первый взгляд Колбасов (представляясь людям незнакомым, он произносил свою фамилию с ударением на первом слоге – мол, не от «колбасы», а от «колбы») производил впечатление рубахи-парня – свой в доску оперюга, такой и выпьет вместе со всеми, и анекдот смешной расскажет, и начальство обосрет за общим разговором…

На самом же деле Володя Колбасов был очень, что называется, себе на уме и умел идти к поставленной цели, не выбирая средств. Когда он еще работал на «земле» в районе, случилась в его коллективе такая история: два опера (одним из них был как раз Колбасов) рассматривались начальством как возможные кандидаты на повышение, но должность-то была одна, а претендентов – двое. Володя организовал под каким-то предлогом вечеринку для коллег, в процессе торой так накачал водкой своего конкурента, что тот даже «мама» сказать не мог… Утром этот самый конкурент проснулся на лавочке в парке и обнаружил пропажу служебного удостоверения… О повышении этого бедолаги, разумеется, речь больше не шла, должность занял искренне сочувствовавший коллеге Колбасов… Злые языки, правда, поговаривали, что после вечеринки именно Володя взялся проводить своего отключившегося конкурента… Хотя кто его знает, как оно все было на самом деле, пьяные все были. Мог парень и сам удостоверение потерять, а мог и помочь ему в этом кто-то…

Надо сказать, что свое удостоверение Володя Колбасов всегда носил, по комитетской моде, пристегнутым за металлическую цепочку к пуговице внутреннего кармана пиджака – очень уж боялся потерять. Говорили, что этот пунктик появился у Колбасова как раз после истории с его незадачливым соперником…

– Вызывали, Геннадий Петрович? – спросил Колбасов, входя в кабинет Ващанова.

– Заходи, Вова, заходи, – радушно улыбнулся подполковник. – Я что у тебя спросить-то хотел: ты вечерком сегодня свободен? Есть у меня индейка – как насчет того, чтобы в баньке попариться? А? Усталость снять, разрядиться… Согреться, чем Бог пошлет… Как ты?

– О чем речь, Геннадий Петрович, вы же знаете – я всегда только за.

– Ну и чудненько, – кивнул Геннадий Петрович, не ждавший другого ответа от подчиненного, с которым не однажды посещал разные баньки. – Тогда давай закажи на семь вечера номерок на Садовой… Знаешь, да?

– Нет проблем, – кивнул оперативник. – Организуем в лучшем виде… А как насчет массажисток? Ващанов отрицательно качнул головой:

– Нет, блядей на сегодня не надо. Лишнее… Посидим в чисто мужской компании, обсудим кое-что, поговорим…

– Понял… – заинтригованно протянул Колбасов. – Разрешите идти?

– Давай, – благосклонно кивнул Геннадий Петрович. – И вот еще что – найди сейчас Маркова из пятнадцатого отдела, пусть ко мне зайдет.

– Есть! – откликнулся Колбасов, уже прикрывая за собой дверь в кабинет.

Степа Марков явился минут через пять. В отличие от Колбасова этот парень не лучился оптимизмом – Степа всегда казался немного мрачноватым, это впечатление усиливалось упрямой складкой между бровями, оттенявшими усталые, чуть воспаленные от постоянного недосыпа глаза. Такую категорию оперов Ващанов как раз и называл про себя тупыми фанатиками и относился к ним с тщательно скрываемой неприязнью и некоторой опаской…

– Разрешите?

– Заходи, Степа, располагайся. – Ващанов вышел из-за стола и крепко пожал руку Маркову. – Как работается? Проблемы есть?

– Да ничего, – пожал плечами Степа, удивленный таким вниманием к своей персоне со стороны высокого начальства. – Работается нормально… А проблемы – так у кого их нет?

– Это правильно, – согласился Ващанов. – Без проблем-то оно даже скучно как-то. Я чего зайти-то попросил… Помнится, ты в свое время по убийству Варфоломеева работал…

– Да, – мрачнея еще больше, ответил Степа. – А что?

– Дело-то вроде бы так глухарем и осталось, а? – осторожно начал пробовать Маркова подполковник. – Не удалось раскрутить?

– Скорее не дали раскрутить, товарищ подполковник… А что такое? Все мои рапорты и объясниловки – в деле… Я уж думал – быльем все поросло…

– Поросло, да не все… – многозначительно сказал Геннадий Петрович. – Да ты не дергайся так, Степа, к тебе никаких претензий нет. Просто появились кое-какие новые данные… Возможны пересечения… Я тебе говорить сейчас всего не буду, но…

– Неужели перспективы появились? – спросил Марков чуть дрогнувшим голосом.

Это «чуть» не укрылось, однако, от уха Ващанова. «Эк тебя зацепило-то, сынок, – подумал подполковник, внутренне улыбаясь. – На этом я и сыграю, а ты, милый, мне споешь». Вслух он сказал совсем другое:

– Ты присаживайся, Степа, кури… Насчет перспектив пока что-либо определенное сказать трудно, но – вполне возможно. У коллег наших, – Геннадий Петрович показал большим пальцем правой руки в потолок, – информация кое-какая появилась… А уж будет она реализована или нет – сам понимаешь, загадывать трудно… Возможно, мы с ними посотрудничаем… Ты вот что… Ты, Степа, подсвети мне ту историю, так сказать, неофициально… Сам понимаешь, рапорты рапортами, но документы казенные – они всего лишь документы, в них всего не написано. А мне важны твои личные впечатления…

Марков присел к столу, достал «родопину» из пачки, прикурил от дешевой пластмассовой зажигалки. По тому, как подрагивали его желтоватые пальцы, крепко стиснувшие фильтр сигареты, было видно, что опер волнуется.

– Геннадий Петрович… А нельзя меня будет к этой разработке подключить?

«Реванш хочешь взять… Не успокоился, значит», – усмехнулся про себя подполковник и сказал:

– О какой-то разработке пока говорить рано… Но я учту, если складываться будет… Так в чем там тема-то была? Давай, не стесняйся, тут, как говорится, все свои… Степа вздохнул, глубоко затянулся сигаретой и начал рассказывать:

– История там получилась занятная, а началась она месяца за три до того, как Дмитрию Сергеевичу горло перерезали… В марте восемьдесят восьмого взяли этого Варфоломеева на гоп-стоп. Добра-то у него в квартире много было – от папаши осталось… А папаша этот – Сергей Петрович Варфоломеев – был личностью довольно известной, книжки про Эрмитаж писал популярные: «Замечательные картины», «Героический Эрмитаж». Штук пять написал, его считали известным искусствоведом, хотя Варфоломеев-старший с тех пор, как окончил в восемнадцатом году третий класс частной гимназии, так больше нигде и не учился… А вот жена его действительно была искусствоведом и уже в тридцатые годы работала в Эрмитаже, в научно-просветительском отделе…

Но главным делом жизни для Сергея Петровича было собирательство. Причем он не фуфло всякое собирал, а настоящие шедевры, у него было несколько тысяч французских и английских литографий начала девятнадцатого века, работы Эжена Изабе, Лами, Монье, Гаварни, Донье.

– Ни фига себе! – присвистнул Ващанов, удивленный, однако, не крутостью коллекции Варфоломеева, а тем, как легко сыпал Марков ничего не говорящими подполковнику именами. – Откуда ты так в этом разбираешься? Монье, Лами… Я и слов-то таких отродясь не слыхивал.

– Да я тоже не знал – до того дела, товарищ подполковник… А там уж пришлось с искусствоведами поговорить, каталоги полистать… Заодно и культурный уровень повысил… Ну вот. Самыми ценными в собрании Сергея Петровича были, однако, не литографии и даже не работы Калло (семнадцатый век, между прочим). Самым ценным была коллекция нэцкэ – маленьких японских фигурок-скульптурок из дерева, слоновой кости, лака и перламутра. Этих фигурок было около трехсот, и они представляли все основные японские школы: Эдо, Нагоя, Цу и какие-то еще, я уже забыл названия… К этим нэцкэ прикладывались еще японские цветные гравюры, тоже очень ценные, очень известных японских мастеров… Сейчас вспомню: Харунобу, Утатаро и, кажется, Хокусай.

– Слушай, Степа, кончай мне лекцию читать, – хмыкнул Ващанов. – Не в коня корм. Мне что Хокусай, что Хуйкусай – без разницы. Все равно я в этом ни хрена не понимаю… Ты ближе к делу давай, без этих… Утатаро или как их там.

– Понял, – кивнул Марков. – Так вот – сколько вся эта радость стоила, никто толком даже не знал. Также непонятно было, откуда все это у Сергея Петровича взялось. Однако те коллекционеры, с которыми я успел переговорить, утверждали, что основная часть собрания появилась у Варфоломеева уже после войны, а потом он ее только приумножал… У Сергея Петровича было два сына – Дмитрий и Олег. Дмитрий был старше Олега на двенадцать лет, соответственно одному из братьев в восемьдесят восьмом году было пятьдесят шесть лет, а другому сорок четыре. Их мать умерла еще в шестидесятые годы, а вот Сергей Петрович ушел из жизни в восемьдесят шестом… Братья, как водится, стали делить наследство… Да, я забыл сказать – старший, то есть Дмитрий Сергеевич, с детства инвалидом был, церебральный паралич и все такое. Но он в полном уме был, руки здоровые, я когда к нему в квартиру пришел, так он по полкам книжным на одних руках лазил, словно паук какой-то… А второй брат, Олег, он художником был, не очень, правда, известным, но зарабатывал хорошо… Копии делал.

– Что? – насторожился Ващанов. – Какие копии?

– Ну, копии с картин знаменитых мастеров, – пояснил Марков. – Ведь многие маленькие музеи заказывают копии известных полотен, потом для разных казенных учреждений заказывали, для гостиниц… Ну и некоторые из разбогатевших торгашей и спекулянтов тоже любили на стенку якобы Айвазовского повесить… Но это уже частные заказы… Вообще-то с этими заказами все не так просто было. Ведь для того чтобы копию с какой-нибудь картины сделать, нужно каждый раз у эрмитажного начальства специальное разрешение оформлять… Но Олега-то там все знали отлично – и папаша про музей книжки писал, и мать там работала, так что никаких особых проблем у Олега Сергеевича не возникало и работа была всегда. Хотя прошлое его было небезупречным: я проверял, он пару раз привлекался – один раз за спекуляцию, второй – за незаконные промыслы, но, что называется, отделался легким испугом, помогали ему, не иначе…

– И хорошие он копии делал? – спросил Ващанов внезапно охрипшим голосом.

– Говорили, что очень хорошие, – пожал плечами Марков. – Я, правда, сам ни одной не видел… Ну так вот… Когда Варфоломеев-старший умер, он какую-то часть своей коллекции Эрмитажу завещал, а остальное разделил между сыновьями, причем как-то так странно получилось, что поделить-то коллекцию родитель поделил, но хранителем всей этой радости назначил старшего, видимо, опасался, что младший все пропьет или бабам раздарит… Дмитрий-то остался жить в старой отцовской квартире, а Олег в новостройке на Охте однокомнатную хатенку получил… Ну и, судя по всему, братья ладили между собой не так чтобы очень. Вот… Да, одна важная деталь – коллекция Варфоломеева на всех положенных учетах состояла, в каталогах разных, ну, может, не вся, но большая ее часть… То есть просто так ее было не продать и не вывезти никуда, это однозначно… А в марте восемьдесят восьмого Варфоломеев, который Дмитрий, обратился в милицию с заявлением о том, что на его квартиру было совершено разбойное нападение: вечером позвонили в дверь квартиры, он открыл, а там якобы два кавказца с пистолетами…

– Почему «якобы»? – перебил Степу Ващанов. Марков усмехнулся и достал из пачки новую сигарету.

– Почему «якобы»?… Понимаете, Геннадий Петрович, очень уж много в версии Варфоломеева неувязок было… Он в милицию позвонил уже поздно вечером, когда от веревок злодейских освободился. Туда группу послали, но, естественно, ничего по горячим следам не получилось. А я к нему уже утром пошел – он же инвалид, пришлось уважить… Ну и поговорили… По словам Варфоломеева, его сразу связали и залепили рот скотчем. Он еще меня спросил: «Вы знаете, что такое скотч, молодой человек?» Я говорю: «Знаю, не беспокойтесь»… А после того как связали, эти кавказцы якобы полили его бензином из канистры и стали требовать, чтобы Варфоломеев показал, где что лежит, а иначе, мол, сожгут… Я спрашиваю: «Дмитрий Сергеевич, как же вы могли им это сказать, если у вас рот скотчем-то залеплен был?… И руки связаны – даже пальцем не показать…» Варфоломеев разозлился, говорит: «Я рассказываю что было, вот вы их поймайте и спросите, почему они так нелогично поступили…» Ладно, действительно в запарке при гоп-стопе всякая дурь случается… Но вот что любопытно – я ведь в его квартире через тринадцать часов после разбоя был, а запаха бензина не учуял… Не могло же все выветриться так быстро? Ну, если они на него чуть ли не канистру вылили… И еще. В квартире жуткий бардак, застарелый такой, качественный.

Понять, где что лежит, сориентироваться быстро невозможно. А по словам Варфоломеева выходило, что злодеи в квартире минут пятнадцать всего орудовали – взяли самое ценное и ушли… Тут два варианта. Вернее три. Либо Варфоломеев все-таки сам им все отдал, но он клялся и божился, что ничего не отдавал и не показывал… Либо кто-то детально объяснил им, что брать и где именно…

– А какой третий вариант? – Ващанов начал расхаживать по кабинету – точь-в-точь как Виктор Палыч накануне вечером в «Домике егеря».

– Третий вариант… – Степа пожал плечами и хмыкнул. – Третий вариант, Геннадий Петрович, такой – не было никакого разбоя и кавказцев тоже не было… Инсценировка была. Причем не очень качественная…

– Погоди. – Подполковник остановился посреди кабинета. – Ты же говорил, что братья сильно не ладили между собой?… Может быть, младший… Как его – Олег?… Может, он навел на хату? Или даже сам в налете поучаствовал… А старик начал путаные показания давать, чтобы от братика подозрения отвести… Все же родной брат… Такой вариант тебе в голову не приходил?

– Приходил, – кивнул Марков. – Я его даже отрабатывал, но Олег в той теме явно был не при делах… Я с ним встречался, разговаривал… Между прочим, некоторые его знакомые говорили, Олег, мол, очень опасался, что его братец за кордон свалит и коллекцию с собой прихватит – найдет лазейку… Кстати, опасения эти небеспочвенными были… Как удалось установить, примерно за неделю до налета Дмитрий Сергеевич начал оформление загранпаспорта якобы для турпоездки в Австрию…

Это к слову… А Олега я проверял тщательно – непохоже, чтобы он к этой истории отношение имел… Прямое, я имею в виду, отношение… Он вообще в то время очень занят был, несколько месяцев с «Эгиной» работал – днями и ночами, только об этом и думал.

– С чем работал?! С какой «Эгиной»?! – Голос Ващанова едва не сорвался на крик. Степа удивленно посмотрел на подполковника и спокойно ответил:

– С рембрандтовской… А что такое? Он же входил в бригаду реставраторов… Помните, в восемьдесят пятом в Эрмитаже какой-то придурок кислотой эту картину облил? Ну, тогда об этом еще все газеты писали, по «Взгляду» показывали. Картина-то практически полностью уничтожена была… Потом оказалось, мужик этот, который кислотой плеснул, прибалт какой-то – псих, его в дурку заперли, а «Эгину» решили отреставрировать… Олег Варфоломеев в эту бригаду попал, потому что он, во-первых, очень хороший специалист по копиям был – я уже говорил, – а во-вторых, незадолго до этого инцидента с кислотой как раз копию «Эгины» писал, ну вот там, наверное, и решили, что он как никто другой сможет помочь в реставрации… Картину-то ведь практически заново рисовать пришлось… В то время, когда этот якобы налет на Дмитрия Сергеевича был, Олег как раз работал как каторжный, на виду все время был, не пил, кстати… Нет, тогда ему явно не до сведения счетов с братцем было… А что, товарищ подполковник, есть какая-то другая информация?

Ващанов покачал головой, чувствуя, как взмокла под пиджаком рубашка на спине… «Надо же, как в цвет все пошло…» Нет, не потерял еще Геннадий Петрович оперского верхнего чутья, недаром все-таки ценил и берег его Антибиотик… Подполковник помахал рукой, разгоняя вонючий дым от болгарских сигарет Маркова, и, вздохнув, небрежно сказал:

– Ты рассказывай, Степа, рассказывай… Пока все очень интересно…

– А не так много и рассказывать-то осталось, – почесал затылок Марков. – Мы, конечно, все, что положено, сделали – ориентировки и все такое… Дмитрия Сергеевича я еще несколько раз навещал… И однажды застал у него в квартире некоего Амбера Виталия Витальевича… Слышали, наверное, про такого?

– Кто же про него не слышал, – кивнул Ващанов. – Главный у нас в Питере по антиквариату, монополист, считай…

– Он самый… Я тогда без предварительного звонка зашел, они меня, что называется, не ждали… Амбер сразу слинял. Кстати, его у подъезда машина ждала, за рулем там некто Леша Котин сидел, по кличке Буйвол, известный сбытчик антиквариата, две судимости…

– Ну и что? – поднял брови Ващанов.

– Да, в общем, ничего, конечно, – согласился Марков. – Но у Амбера в коллекционерских кругах репутация-то сами знаете какая… И про контрабанду поговаривали, и про торговлю паленым. И про иное-разное… Разговоры эти, конечно, к делу не пристегнешь, но все-таки… Сам факт общения Дмитрия Сергеевича с таким человеком наводил на определенные мысли…

– Какие, Степа? – спросил Геннадий Петрович. – Ты, говори, говори, между нами разговор-то…

– Плохие у меня мысли возникли, товарищ подполковник, – хмыкнул Степа. Возникла версия, что Дмитрий Сергеевич сам свою коллекцию кому-то передал – либо за деньги, либо, что более вероятно, чтобы через границу ее протащили… А там и Варфоломеев из наших палестин подался бы… Я даже пытался на таможню выходить, фотографии предметов из коллекции им подсунуть… Но результатов никаких получить не удалось, да и меня в тот момент по другим делам так грузить стали, что… – Марков махнул рукой и вздохнул. – В общем, версия эта так и осталась версией… Но шестнадцатого июня того же восемьдесят восьмого года домработница (она раз в неделю у Варфоломеева порядок в квартире наводить пыталась) обнаружила Дмитрия Сергеевича мертвым – горло ему кто-то от уха до уха перерезал, труп два дня в кресле просидел… Причем следов борьбы или сопротивления не было, очень все походило на то, что кто-то знакомый антикварщика оприходовал.

– Пропало из квартиры что-нибудь? – механически спросил Ващанов, уже предугадывая ответ. Степа покачал головой и снова вздохнул.

– Сложно сказать… Дело в том, что самое-то ценное еще в марте пропало… А что осталось? Я же говорил, квартира буквально забита была всяким барахлом. Ну, то есть не барахлом, а штучками разными антикварными… Трудно там понять было – брали что-то, не брали…

– А чего же брата младшего не привлекли – он-то мог сказать, если пропало что? – удивился Геннадий Петрович.

Марков поднял глаза на подполковника, и почему-то неуютно стало Ващанову под этим взглядом.

– Брата… Видите ли, Геннадий Петрович… Двумя неделями раньше Олег Варфоломеев погиб… Пьяный из окна выпал, из своей квартиры… Он в точечном доме на тринадцатом этаже жил… Как с «Эгиной» свою работу закончил – запил сильно… Соседи говорили – дня четыре квасил… Несчастный случай. Такие вот совпадения… Так что сказать насчет того, пропало что-то из квартиры Дмитрия Сергеевича или нет, уже некому было… Я пытался связи Варфоломеева отработать, но старики-коллекционеры, к которым обращался, в глухую отказку пошли: «не знаю», «не помню»…

Ващанову стало трудно дышать, и он еле сдержался, чтобы не ослабить на рубашке узел короткого старомодного галстука, повязанного по милицейской моде «шире хари». Марков помолчал немного и продолжил:

– Начал я было связи старика отрабатывать… Оказалось, что у него в последнее время очень много странных знакомых появилось – из сферы обслуживания, дельцов разных… И что особенно любопытно: все они практически имели непосредственное отношение к двум людям – Амберу и Говорову Виктору Палычу, которого, как вы знаете, в определенных кругах Антибиотиком называют… Я все эти соображения в рапорте изложил, и надо же – почти сразу меня в Читу в командировку законопатили… Вместе с Гошей Субботиным – он от главка тогда эту мокруху курировал…

Геннадий Петрович еле заметно вздрогнул – именно он тогда, в восемьдесят восьмом, «помог» Субботину уехать в Читу, и именно по просьбе Виктора Палыча. Только истинной причины просьбы Антибиотика Ващанов тогда не знал – за Гошей-то ведь не одно дело числилось… Поди пойми тогда сразу, на каком именно он дорогу Палычу перешел… Но просьба эта отложилась в памяти – неслучайно он, о касательстве Антибиотика к делу Варфоломеева подумал, не случайно. В оперативной работе именно так часто и бывает – через годы порой все связки-завязки проявляются, момент истины настает…

– Ну вот, – продолжал между тем Степа, – а когда я из Читы вернулся, ничего мне доработать не дали… Жалобы на меня в прокуратуру пошли, проверки начались… Круто взялись. Если бы не Кудасов – совсем бы съели… Спасибо ему – сюда, в ОРБ, перетащил, – ну и от меня отстали вроде бы. Вот и вся история.

– Да, – кивнул Ващанов. – Против Никиты нашего попереть трудно… Он у нас как бульдозер прямо… А конкретное у тебя на Говорова было что-нибудь?

– Нет, – покачал головой Марков. – Только через связи… Ну и интуиция…

– Интуиция, оно, конечно, хорошо, – цыкнул зубом подполковник. – Но суп-то из нее не сваришь… Мне про этого Антибиотика все уши прожужжали уже: и такой он, и сякой, и крутой-перекрутой, а конкретики-то – нет… Работать лучше надо!

Степа пожал плечами и вздохнул. Он многое мог сказать по поводу энергичного призыва Геннадия Петровича – и про технико-материальное обеспечение, от которого хотелось если не плакать, то хохотать, и про заваленность делами о примитивном рэкете (а показатели-то дай, будь любезен), и про странно складывавшуюся в Питере судебно-следственную практику (сыпались в судах бандитские дела одно за другим), и про другое-прочее… Но ни о чем таком говорить Марков не стал. Тоскливо вдруг стало Степе и очень грустно…

– Ладно, Степа, – подвел итог разговору Ващанов. – Ты мне все очень качественно изложил, будем думать, может, что-нибудь и нарисуется… До поры никому ничего не говори – сам знаешь, время такое, непонятно, кому верить можно, откуда утечки ждать. Помнишь, как папаша Мюллер в «Мгновениях» говорил: «Что знают трое – знает свинья». Лады? А я, если что, буду тебя в виду иметь… Ну и ты, если у тебя что-нибудь новое по тем темам проклюнется, сразу мне сообщи. Договорились?

– Слушаюсь, товарищ подполковник. – Марков встал со стула. – Я понимаю… Разрешите идти?

– Иди, Степа, иди…

Ващанов проводил оперативника тяжелым взглядом, дождался, пока за ним закроется дверь, и быстро скинул с себя пиджак – рубашка липла к спине, хотя в кабинете было, прямо скажем, не жарко… Подполковник присел на краешек стола и опустил голову – что-то странное ворохнулось у него в груди, защемило что-то… Но Геннадий Петрович давно уже жил не по совести, а по принципам целесообразности, которые (принципы то есть) сам же для себя и устанавливал. Поэтому Ващанов встряхнул головой, отогнал мрачные мысли и попытался грамотно переварить полученную от Маркова информацию…

Подполковник не собирался, конечно, начинать какую-то свою сепаратную игру – он хорошо понимал, что такого Виктор Палыч не простил бы, а суд у старика в отличие от государственного был простым и коротким… Но Ващанов понимал и то, что, расширив свою информационную базу по теме с «Эгиной», он может, во-первых, получить на руки дополнительные козыри, которые помогут ему (в случае успешного окончания всей этой канители, конечно) побольше выторговать у Антибиотика денег за свои услуги, а во-вторых – избежать опасных и ненужных шагов. Хотя от всего конечно, не убережешься…

Подполковник усмехнулся вспомнив одну из часто употребляемых Виктором Палычем присказок: «Говорил один рабочий – знал бы прикуп, жил бы в Сочи…» После получасовых напряженных раздумий Ващанов пришел к следующим выводам: копию «Эгины», скорее всего, написал Олег Варфоломеев, даже несколько копий, вероятно. Судя по всему, одна из этих копий была изготовлена на старом холсте и старыми красками, а потом каким-то образом картину в Эрмитаже подменили, побудили психически неполноценного человека плеснуть кислотой на холст, но уже не рембрандтовский, а варфоломеевский… Кислота практически уничтожила картину, психа слили в дурдом, а Варфоломеев-младший принял участие в реставрации своего же творения, после чего уже никакая экспертиза ни к чему придраться не могла – все возможные сомнения отметались бы тем, что, мол, реставраторы что-то сделали не так, перестарались или недостарались, не важно… После того как Олег сделал свое дело, его убрали, чтобы не сболтнул лишнего… Братца скорее всего уделали до кучи – кинули на коллекции и расплатились ножом. Хотя не исключено, что и Дмитрий Сергеевич имел какое-то отношение к афере с «Эгиной» и убивали его не только как лоха разведенного[19], но и как опасного свидетеля…

У подполковника возникло несколько вопросов, на которые он не смог дать никаких, даже условных ответов: было абсолютно неясно, например, для чего изначально устраивалась вся эта катавасия с «Эгиной»? Конечно, оригинал стоит безумных денег, но как его реализовать? Проще говоря – куда продать?

Ведь картину такого уровня ни на какой черный рынок не притащишь ни в России, ни на Западе – слишком заметная она, слишком известная, кто рискнет так светиться… И вообще, как продать картину, которая официально продолжает висеть в «Эрмитаже»? Покупатель сразу решит, что ему всучивают хорошо сработанную подделку…

И почему эта «Эгина» оказалась в квартире Монахова? Где она была четыре года? Почему ее сразу, скажем, за кордон не переправили? Должен ведь был быть какой-то смысл в этой странной афере… Не могли же картину спереть просто из спортивного интереса – дорогой слишком интерес получается…

Опять же человека мочить пришлось (одного как минимум, но скорее всего зачистка одним Олегом Варфоломеевым не ограничивалась), а Палыч, кстати говоря, что бы про него ни говорили, никогда не шел на убийство из удовольствия, или озорства – только по «производственной необходимости»…

В этом месте Геннадий Петрович прервал свои размышления вопросом к самому себе: а не решит ли Антибиотик после успешного (или безуспешного) окончания истории с «Эгиной», что он, Гена Ващанов, слишком много знает? И не лучше ли в этой ситуации его, Гену, убрать с пробега? Опять же расплачиваться не нужно будет, экономия…

Из жара подполковника бросило в холод – рубашка еще не успела просохнуть от пота, а Ващанова уже зазнобило, и он торопливо натянул на себя снятый после ухода Маркова пиджак. Согревшись, Геннадий Петрович тщательно взвесил все за и против и пришел к выводу, что оснований для особых опасений пока нет.

«Эгина» – это конечно, хорошо, но таких «эгин» целый «Эрмитаж», а вот людей его, Ващанова, уровня у Антибиотика при всей его крутости все же не десятки… И Виктор Палыч должен это хорошо понимать… Немного успокоившись, подполковник продолжил подведение итогов.

Неприятным обстоятельством, безусловно, было то, что Марков сумел-таки просчитать вероятную причастность Антибиотика к убийству Дмитрия Варфоломеева. Правда, доказательной базы у Степы никакой, но все же… Такие упертые, как этот Марков, способны доставить много неприятностей…

Опять же Степа у Никиты Кудасова работает, наверняка с ним в свое время поделился всем, что надыбал. А Никитка как бульдог: если вцепится – не оттащишь… С другой стороны, ни Марков, ни Кудасов явно не знали ничего про «Эгину», и они, будучи лишенными важного куска информации, мозаику сложить не могли. Во всяком случае, пока… Правда, Никита давно уже вокруг Палыча круги наматывает, обложить его пытается, но особых результатов эти его маневры пока не дали (если не считать, конечно, посадки некоторых людей из ближайшего окружения Антибиотика, таких как Валера Ледогоров – его в девяностом закрыли – и Олег Званцев, этого посадили недавно, и, кстати, в обоих случаях Степа Марков не последнюю роль сыграл), но курочка, как известно, клюет по зернышку… Нет, с Никитой придется что-то решать, что-то придумывать… Если просто сидеть и у моря погоды ждать, можно ведь и шторма дождаться…

Геннадий Петрович вздохнул и заставил себя переключиться на предстоящий вечером разговор с Колбасовым. Володя, конечно, был своим, но не рассказывать же ему в открытую! Это было бы чистым безумием… Значит, нужно запустить Колбасова в игру втемную, но Володя – опер крученый, его на фук не разведешь, стало быть, надо состряпать легенду поубедительнее… А убедительнее всего, как ни странно, людьми (и операми, кстати, тоже) воспринимается не ложь и даже не чистая правда… Убедительнее всего воспринимается смесь правды и правдоподобного вымысла… Ващанов размышлял долго и наконец остановился на одном из вариантов.

Безупречным его, конечно, назвать было нельзя, кое-какие дырки оставались, но ведь и Колбасов – не инспектирующий прокурор…

Володе нестыковки тщательно искать резону нет… Он карьеру сделать хочет, а в России, чтобы сделать карьеру, нужно с начальством дружить…

В напряженных размышлениях и обычной оэрбэшной текучке день пролетел быстро, а в 19.00 Геннадий Петрович уже подъезжал к маленькой, но очень уютной частной баньке на Садовой. Колбасов ждал внутри – в отдельном кабинете радовал глаз уютно сервированный столик, запотевшие бутылки, казалось, просто кричали: ну откройте же нас скорее!…

Сначала Ващанов с Колбасовым хорошенько попарились вернее – парился и расслаблялся-то в основном Ващанов, а Володя героически охаживал начальника веником, сам же не прилег на полати, считай, ни на минуту…

Потом они, закутавшись в простыни, сели за стол и не спета, без суеты и под хороший разговор о бабах ухайдакали бутылочку ледяной «Смирновской». И только после этого Геннадий Петрович приступил к разговору, из-за которого, собственно, и был задуман поход в баню:

– Слушай, Вова, есть у меня одно дело перспективное… Думаю на него тебя поставить… Дело сложное, но ты справишься, я уверен…

– Товарищ подполковник! – Колбасов выпрямился в кресле. – Не сомневайтесь, что поручите – выполню!

Геннадий Петрович снисходительно улыбнулся и похлопал Колбасова по влажному голому плечу:

– Спасибо, я в тебя верю… Так вот – есть информация о банде некоего Барона, не слыхал?

– Нет, – покачал головой Колбасов. – Ас кем он?… Тамбовцы? Казанцы? Ващанов сморщил нос и помахал рукой:

– Он сам по себе. Странно, что ты о нем не слышал. Этот Барон – вор в законе, судимостей немерено, сам-то он уже дедушка, но голова еще вполне варит… Банда у него хоть и небольшая – четыре рыла всего, – но серьезная. На вооружении даже автоматы имеют – два ствола… По моим данным, за Бароном лично несколько мокрух. Их, в принципе, и доказать можно будет – со временем… Надо Барона этого приземлить и толково с ним поработать. Если справишься, тебя отметим особо… Колбасов прижал руку к груди и даже чуть привстал в кресле:

– Геннадий Петрович!… Я же не за награды работаю… За державу обидно, в которой такие, как этот Барон, беспредел сплошной установили… Была б моя воля – лично каждого такого урку мочил бы…

Ващанов улыбнулся и с хрустом свинтил пробку с новой бутылки водки. Разлив слезу по рюмкам, он укоризненно покачал головой:

– Перегибать-то не надо… Мы тем от уголовников и отличаемся, что действуем в рамках закона. Слава Богу, не военный коммунизм сейчас, расстреливать банды с тачанок не надо… Эту бароновскую шайку нужно просто обезвредить, жала, так сказать, повырывать… Этого будет достаточно… Колбасов с готовностью кивнул, преданно поедая глазами подполковника:

– Готов немедленно приступить к выполнению задания! Ващанов вальяжным жестом остудил пыл подчиненного:

– Ну, немедленно-то не нужно… Сегодня мы с тобой, Вова, отдыхаем как друзья. Давай-ка, капитан, выпьем за настоящую мужскую дружбу, на которую, между нами говоря, только природные менты способны – такие, как мы с тобой…

Офицеры чокнулись и истово выпили, потом залили водочный огонь ледяным пивком и только потом уже начали закусывать «принятое на грудь» копченой рыбкой.

– Хорошо сидим, – вздохнул Геннадий Петрович, утирая рот тыльной стороной ладони. – И о делах-то говорить в такие минуты не хочется… Но надо, что поделаешь… Нашу-то работу за нас никто не сделает. Так вот о банде этой. Начинать нужно с главаря. У меня все данные на этого Барона есть, я тебе завтра утром отдам – на свежую, как говорится, голову… Но в деле есть один нюанс, говорю тебе доверительно. Меня этот Барон, хоть он и авторитет известный, не столько сам по себе интересует, сколько… Этот старый картину одну взял на чужой хате, хорошую копию «Эгины» Рембрандта, той, что в Эрмитаже висит… Вот на эту вещь старого и нужно колоть, потому что картина может стать вещдоком в одном деле интересном, где уже очень крупные фигуры замешаны… Я тебе пока всего говорить не могу, но… через «Эгину» эту на высоких коррумпционеров выход есть… На правительственном уровне.

– Понимаю, – кивнул Колбасов.

– Это хорошо, что понимаешь, – усмехнулся Ващанов. – У них сейчас большие возможности, даже к нам подбираться пытаются, а потому дальний наш прицел должен быть виден только нам. И все. Иначе развалится комбинация. Сколько таких случаев уже было. – Геннадий Петрович горестно вздохнул, махнул рукой и продолжил: – Стало быть, так: Барона закрываем на чем-нибудь, плющим – он нам сдает картину. Ему деваться некуда, не захочет же он в тюрьме подыхать, а лет-то ему уже немало… И здоровье – сам понимаешь, после зон да лагерей не как у горного аксакала… Отдаст картину – закрепимся на этой теме и попробуем дальше ниточку потянуть, глядишь, и до основных пидормотов доберемся… Ясно? Только учти – обо всей операции в полном объеме должны двое знать: я и ты. Понял?

– Как не понять, – медленно кивнул Колбасов, бросив на начальника быстрый взгляд. – Все будет нормально, Геннадий Петрович. Не первый раз замужем. На чем бы только этого Барона зацепить?

– Думай! Опер ты или тыловик? – хмыкнул Ващанов. Колбасов почесал нос и неуверенно взглянул на подполковника.

– Может, двести восемнадцатую[20] ему впендюрить? Патрончики? А? Ващанов скептически скривился и покачал головой:

– Не пройдет… Он же старый… Неубедительно будет.

Колбасов пожевал верхнюю губу, оставляя на реденьких черных усах капельки слюны, и выдвинул новый вариант:

– Наркота?

– Не то, Вова, не то! – В голосе подполковника начали прорезаться раздраженные нотки. – Тоньше надо, не шаблонно…

Колбасов засопел, хлебнул пивка, помолчал, прокручивая в голове возможные комбинации, и наконец просветлел лицом:

– Есть мысль! А что, если мы его на валюте вяжем? Геннадий Петрович недоуменно вздернул плечи.

– На валюте? Это же неактуально сейчас! Да и тема не его опять-таки… Ой, что-то расстраиваешь ты меня, Вова, заработался, видать, совсем… Но Колбасов убежденно возразил:

– Получится, Геннадий Петрович! Статью-то валютную никто не отменял, по закону вполне применить можно! И человек по этой теме у меня надежный есть – подведем к Барону, все чисто пройдет.

– Да? – с сомнением переспросил опера Ващанов. – Ну что же, попробуй. Только помни одно – старика приземлить нужно качественно! Сдаст картину – можно и выпустить будет, понаблюдать за ним, а потом уже разом всех окучим… Понял? Сколько тебе на реализацию времени потребуется?

– Ну… недельку как минимум, – ответил быстро прикинувший в уме сроки Колбасов. – Пока обставимся, подходы наведем… Раньше нереально.

– Ладно, – согласился Геннадий Петрович. – Неделю я тебе даю… Завтра продумаешь детали и доложишь мне. Вообще обо всем, что касается этого дела, сразу информируешь меня лично во избежание утечек. Среди наших тоже всякие попадаются…

– Ясно, товарищ подполковник, – закивал Колбасов. – Не сомневайтесь, все в лучшем виде оформим.

– Хотелось бы, – тяжело вздохнул Ващанов и снова наполнил рюмки. – Имей в виду, Вова, ты в этом деле на свою биографию работаешь… Так что, сам понимаешь, все в твоих руках… Ладно, давай еще по одной примем – и в парилочку… Веником-то ты хорошо работаешь – хотелось бы, чтобы и голова не подкачала.

– Не подкачает, Геннадий Петрович, – заулыбался Колбасов. – Вы же меня знаете…

***

Голова старшего оперуполномоченного ОРБ Владимира Колбасова действительно не подкачала, и вечером 6 октября 1992 года вор-рецидивист Барон переступил порог камеры в печально известной питерской тюрьме Кресты.

– Здравствуйте…

Подслеповато сощурившись, Юрий Александрович Михеев неторопливо осматривал камеру «учреждения ИЗ-45/1», больше известного в народе как тюрьма Кресты.

В этом заведении содержались в основном не осужденные, а подследственные, то есть те, кого суд виновными в совершении инкриминируемых им преступлений еще не признал, но кого предварительное следствие сочло необходимым изолировать от общества. Камера, куда конвойный втолкнул Юрия Александровича, была типовой, рассчитанной на восемь человек, но парилось в ней четырнадцать душ – Михеев становился пятнадцатым обитателем, поэтому радости по поводу его появления никто не выказал. Кресты душил кризис перенаселения – известны были случаи, когда контролер, скажем, заталкивал в «хату» новенького, а старожилы выкидывали его обратно в коридор, крича при этом, что и так, мол, человек на человеке лежит, не продохнуть…

Юрий Александрович безрезультатно поискал глазами свободную шконку – все нары были заняты, в камере давно уже спали по сменам, вот и сейчас одни обитатели сидели на корточках у стен, другие тяжело дышали в тревожном сне.

Воздух в хате был спертым, и Михеев подумал о том, что его легкие долго не смогут выносить эту атмосферу… Впрочем, скулить и жаловаться старик не собирался, а о легких своих Юрий Александрович подумал отстраненно, просто констатировал факт и все…

– Ну че встал-то, папаша, не икона, чтоб тобой любовались… Проходи, не в Гранд-отеле!… – раздраженно рявкнул на Михеева некто коротко стриженный, свесившийся с верхних нар. Больше всего этот парень походил на бычка какой-нибудь городской группировки – их в последнее время в Питере развелось много, и типажи успели примелькаться…

Юрий Александрович ничего не ответил, спокойно снял сразу запотевшие очки, протер их пальцами и так же молча прошел в угол камеры. Там он снял с себя пиджак, бросил его на пол и присел, положив руки на острые колени. Вдруг, словно вспомнив что-то важное, старик привстал и вытащил из кармана пиджака сдобную булочку, которую уговорил снегирей[21] не отбирать у него. Михеев разломил булочку на две части и протянул их худому прыщавому юнцу, сидевшему на полу по-турецки, и бомжатного вида старичку, лежавшему под нижними нарами:

– Жуйте, бродяги…

– А ты-то что? Сам не будешь? – удивился бомжатный старичок, быстро, впрочем, хватая угощение…

– Нет, – покачал головой Юрий Александрович. – Я сытый…

Михеев привалился спиной к стене и устало прикрыл глаза. Незаметно и без разрешения, как это всегда бывает в тюрьме, пришли к нему воспоминания.

Старик вообще в последнее время все чаще и чаще начал уходить мыслями в прошлое. Ему было что вспомнить…

Юрий Александрович был коренным питерцем. Его мать в молодые годы считалась в Петербурге одной из блестящих светских красавиц, так, по крайней мере, утверждали старожилы некогда модного дачного местечка Озерки, куда наезжали и Блок, и Северянин, и Алексей Толстой. Кстати, по семейному преданию, Блок даже посвятил юной красавице одно из своих стихотворений. Вера Сергеевна (так звали мать Михеева) происходила из не очень знатного дворянского рода, но ее отец сумел выйти в достаточно высокие чины – он служил по железнодорожному ведомству и в отставку ушел надворным советником.

Многие светские львы дореволюционного Петербурга пытались ухаживать за Верой Сергеевной, но она неожиданно для всех вышла за скромного и застенчивого путейского инженера, без конца теребившего при встречах с красавицей смешное пенсне.

Вера Сергеевна сначала не придавала робким ухаживаниям путейца значения, но именно этот нескладный молодой человек буквально поразил ее однажды своим мужеством. Она каталась в коляске с племянницей, лошадь внезапно понесла, а Александр Юрьевич (так звали инженера), случившийся неподалеку, не раздумывая бросился наперерез, повис на упряжи и остановил испугавшееся чего-то животное… Это было так романтично… Через месяц они объявили о помолвке, а еще через два обвенчались… Это было в 1913 году. Через одиннадцать месяцев началась Первая мировая война, и Александр Юрьевич, надев погоны подпоручика, ушел на фронт. Вернулся он лишь через год – с двумя Георгиями, в погонах штабс-капитана и с пустым левым рукавом кителя… Но Вера Сергеевна все равно была счастлива, потому что многие не возвращались из той мясорубки вовсе… И молодые снова зажили мирно и счастливо, вот только детей у них почему-то долго не было.

А потом – сначала февраль семнадцатого, потом летние бунты и демонстрации, октябрьский переворот… Родные Веры Сергеевны успели выехать в Финляндию, но Александр Юрьевич покидать Россию отказался наотрез – он по-прежнему работал на железной дороге и считал, что, какие бы политические потрясения в стране ни происходили, поезда должны ходить, и желательно по расписанию… Как ни странно, большевики однорукого инженера уважали – в 1921 году ему поручили курировать восстановительные работы в железнодорожных депо Петрограда, а вскоре после этого Александр Юрьевич стал директором Металлического завода и работал в новой должности настолько успешно, что даже получил благодарность от самого Ленина… В 1924 году Бог наконец-то дал супругам сына, которого назвали Юрием в честь отца Александра Юрьевича.

Казалось, счастье улыбнулось чете Михеевых, они жили в большой квартире в доме на Каменноостровском проспекте, держали домработницу и часто устраивали шумные вечеринки для друзей и сослуживцев Александра Юрьевича, которого на работе звали не иначе как гением… А потом пришел 1935 год, когда «жизнь стала лучше, жить стало веселее…».

Одиннадцатилетний Юрочка радовал родителей, принося из школы отличные оценки, три раза в неделю к мальчику на дом приходила учительница музыки, и тогда в квартире Михеевых звучал старый дорогой рояль, оставшийся еще с дореволюционных времен… Счастливая и веселая жизнь рухнула в одночасье.

Много позже Юрий Александрович узнал, что в его мать, по-прежнему блиставшую красотой, но уже зрелой, чувственной, влюбился один крупный партийный деятель… Вскоре Юрочка стал сыном «врага народа» – Александру Юрьевичу припомнили и офицерские погоны, и георгиевские кресты, а заодно довесили обвинение в саботаже и вредительстве. Михеев-старший получил десять лет без права переписки и сгинул навсегда в империи ГУЛАГа… Вера Сергеевна осунулась и словно надломилась изнутри, вечеринок, разумеется, в квартире больше не было, и пришлось Юрочкиной маме потихоньку распродавать замечательную коллекцию картин, которую Михеевы собирали еще со времен разрухи, выменивая у «бывших» полотна на продукты. Теперь осиротевшая семья сама испытала на себе все прелести этого статуса.

Сентябрьской ночью тридцать шестого забрали и Веру Сергеевну – как «японскую шпионку». Больше Юрочка никогда мать не видел, и только много лет спустя ему удалось установить, что незадолго до ареста Вера Сергеевна написала, оказывается, заявление в милицию, в котором обвиняла в изнасиловании того самого «влюбленного» в нее партийного деятеля…

Юру направили на «большевистское перевоспитание» в детский дом имени товарища Молотова… Жизнь там была совсем не сахарной, а дети – они дети и есть… В ноябре 1938 года пятнадцать человек из Юриного класса стащили дорогую меховую шапку директора детдома, продали ее и закатили себе настоящий пир, накупив карамелек, бубликов и молока… Воришек вычислили быстро, было много криков и шума, но, в принципе, никому ничего не сделали.

Кроме Юры, а ведь он за эту шапку даже не подержался, только на «атасе» стоял. Его как сына «врагов народа» осудили и направили в детскую трудовую колонию в Стрельне – там когда-то располагался корпус графа Зубова… После начала войны Юрия перевели во взрослую зону, почему-то в Казахстан, а там Михееву повезло – его взял под свою опеку старый уголовный авторитет по прозвищу Дядя Ваня. Дядя Ваня был вором-законником, он помнил традиции еще дореволюционных блатарей, и к словам его прислушивалось даже лагерное начальство.

В общем-то, именно Дядя Ваня не дал подохнуть от недоедания Юрке Михееву, наверное, увидел что-то старый вор в пареньке, упорном и рассудительном не по годам… Опять же оба книжниками были – Юрка-то к чтению еще со времен счастливого детства пристрастился, а вот кто и когда Дяде Ване привил любовь к литературе, так и осталось для Михеева загадкой… Старый вор о прошлом своем вспоминать не любил, но изредка, под настроение, рассказывал пацаненку о кровавых стычках в двадцатых годах между «урками», «жиганами» и «бывшими», о том, как писался кровью воровской Закон, и о том, как посягнули на него «польские воры», «автоматчики» и «суки»… (Суками тогда называли тех из блатарей, кто шел на сотрудничество с властью, в том числе и тех, кто согласился пойти в штрафные батальоны на фронт, – взяв оружие из рук властей, эти воры ставили себя вне Закона, воровского Закона, разумеется.) Уроки Дяди Вани были для Юрки невероятно интересны, он все впитывал, как губка, а старый вор, словно понимая, что недолго ему осталось жить на грешной и жестокой земле, радовался восприимчивости своего ученика…

Каждому мастеру на определенном этапе хочется передать кому-то накопленные знания и опыт, а в своем деле Дядя Ваня был несомненно мастером… Нет, вор не сюсюкал с Юркой, наоборот, он учил его жестко и без сантиментов.

«Никогда не давай себя в обиду – замочат, – часто повторял Дядя Ваня. – Самое главное – никому не верь, никогда не жалуйся, ничего не бойся и ни о чем не проси…» Странным он был человеком, этот «профессор воровской академии».

Дядя Ваня мог часами рассказывать о жуликах, ворах и разбойниках прошлого, разбирать их приемы и стили и с таким же удовольствием обсуждал с Юркой романы Достоевского и Толстого – лагерная библиотека была укомплектована почему-то в основном классиками…

Умер Дядя Ваня за месяц до Юркиного освобождения – в сентябре 1945 года, и тогда Михееву показалось, что он осиротел во второй раз… Юрка вернулся в Ленинград, хоть и негде там ему было жить – квартиру Михеевых заняли, разумеется. Но Юра и несильно горевал по этому поводу, в прошлую жизнь все равно не было возврата…

Он прибился к небольшой воровской ватаге, орудовавшей на Петроградской стороне, но на свободе погулял недолго – в мае сорок шестого по-дурацки попал в облаву на Сенном рынке, в кармане у него был старый офицерский «Вальтер» без бойка и патронов, который Юрка таскал с собой исключительно для блезиру… Этот дешевый понт обошелся Михееву нацепленным на него внаглую разбоем, о котором Юрка и слыхом не слыхивал. После суда его этапировали в Севураллаг, а учитывая происхождение из семьи «врагов народа», засунули Юрку в спецлагерь, где выжить было очень трудно, потому как там оседали настоящие «сливки общества»… Но ведь и Юрка был уже не тихим интеллигентным мальчиком: жизнь превратила его в быстро взрослеющего тигренка, который хорошо умел показывать зубки…

– Ты что, оглох, что ли, папаша?! Курево есть, спрашиваю?!

Юрий Александрович приоткрыл глаза и сощурился – перед ним, широко расставив ноги, стоял давешний бычок, тот, что первым поприветствовал Михеева в камере, свесившись с верхних нар.

– Курево есть, дед? Отвечать надо, когда спрашивают!!!

Всем своим видом парень пытался изобразить бывалого урку и для убедительности поигрывал бицепсами – на левом синела какая-то армейская татуировка. На самом деле этот мелкий рэкетир, судя по всему, попал в камеру первый раз, и за его показной грубостью скрывался тщательно маскируемый страх перед будущим…

– Так не просят, – негромко ответил Михеев, спокойно глядя на стриженого бугая снизу вверх. – Ты волшебное слово сказать забыл. «Работник рэкета» так растерялся, что даже приоткрыл рот.

– Ты че?… Ты че, дед, больной, что ли?

Парень сделал было шажок к старику, но у того из-под полуприкрытых век блеснул неожиданно такой взгляд – бычка словно финкой по лицу полоснуло…

Он даже не понял, почему ему вдруг расхотелось взять этого старикана за шкирку и хорошенько встряхнуть, чтоб знал свое место…

Парень потоптался, что-то ворча, и полез обратно на свои нары. По камере словно вздох удивления пронесся, а Юрий Александрович снова прикрыл глаза.

Он очень устал, последние двое суток спать ему не пришлось ни минуты… И Михеев снова окунулся то ли в дремоту, то ли в воспоминания, которые казались сном…

В спецлагере Севураллага публика подобралась довольно пестрая – тут всякой твари было по паре, но основную массу зэков составили «враги народа».

Блатные называли их презрительно троцкистами-вредителями. Больше всего в этих недавно еще вполне благополучных людях Юрку поражала готовность предавать и пресмыкаться перед кем угодно – лагерной администрацией ли, блатарями ли. Сломленные и забитые, «политические» быстро теряли человеческий облик и никаких чувств, кроме презрения, у Михеева не вызывали… Нет, не все они, конечно, были такими, но – подавляющее большинство. Они стучали друг на друга за лишний кусок, отчаянно цепляясь за жизнь, и почти каждый трогательно верил в то, что попал в лагерь по ошибке, что «все исправится, когда «там разберутся»»… Особняком держались офицеры-фронтовики – эти были мужиками сильными и стояли друг за друга, никому не веря. Юрка потянулся было к ним, но они блатаря в свою касту не приняли. Да и не так долго пробыл Юрка в Севураллаге… С блатными Михеев сначала жил мирно, они признали Юрку за своего и даже крестили вскоре, дав ему погоняло Барон. Кличка эта возникла не случайно – хорошее воспитание, полученное Юркой в детстве, наложилось на благоприобретенное блатное пижонство и щегольство, а все вместе породило совершенно непередаваемую манеру держаться и говорить: ни дать ни взять вор-аристократ, вроде тех, про которых в старых лагерных песнях поют…

Однако вскоре после «коронации» и официального приема Михеева в воровское братство начал ревновать к его растущей популярности некто Беня Киевский – он в паханах ходил, всегда с пристяжью[22] и не хотел делить ни с кем власть и популярность.

Беня сначала-то Юрку обласкал, а потом соперника в нем увидел, вот и решил однажды Михеева «на место поставить», да только вышло-то по-другому… Не надо было Бене руки распускать (тем более что между ворами это не по понятиям было) – не вошла бы ему в горло заточка Юркина… Навсегда запомнил Барон, как бился на полу в бараке у его ног в предсмертных конвульсиях Беня, а Юрка молча ждал с заточкой в руке, когда кинется на него Бенина пристяжь. Не кинулись…

А Юрку за Беню отправили на Колыму этапом, но молва о нем докатилась туда раньше его прибытия, и Михеева с почетом встретил сам Иван Львов, авторитетнейший вор, державший чуть ли не всю Колыму… В те годы вспыхнула едва ли не по всем лагерям Союза знаменитая «сучья война», добавившая Юрке шрамов и в душе, и на теле – суки и воры резали друг друга яростно и беспощадно, на уничтожение… Только в России могло быть такое – кровавая война между преступниками по «идеологическим» мотивам: одни отстаивали старый воровской Закон, другие хотели его изменить… Может быть, и не дожил бы до конца своего срока Юрка Барон в этой бесконечной и безжалостной кровавой круговерти, но летом 1953 года случилась знаменитая бериевская амнистия после смерти Сталина.

Барон снова вернулся в Ленинград – в этот город его тянуло с непреодолимой силой, Питер, как наркотик, навсегда вошел в Юркину кровь…

Воля пьянила и волновала, прошедший все возможные тюремные университеты Михеев хотел жить – и жить красиво… На второй неделе после возвращения в Ленинград Юрка взял квартиру богатого насоса – верного сталинца и передовика советской торговли, заведующего промтоварным магазином товарища Казакевича. Тот разжирел и поднялся еще в годы войны – он во время блокады отвечал за распределение продовольствия в одном из районов умиравшего с голоду города. За хлеб люди готовы были отдать все, потому что «хлеб» и «жизнь» в то время были синонимами…

Наводку на завмага дала продавщица Надя. Она не только работала у Казакевича, но и была когда-то его любовницей – пока торгаш не бросил ее, поменяв пассию на более молодую… Юрий познакомился с Надей случайно, а познакомившись, быстро влез к ней в доверие и в постель – после войны мужики были в дефиците…

Попав в квартиру Казакевича, Михеев даже растерялся от обнаруженного богатства – резко контрастировало убранство жилища завмага с повсеместной разрухой и бедностью… Юрка взял из хаты только самое ценное, то, что смог унести, потому что работал один. После дела затаился, спрятав добычу, но…

Очень быстро выяснилось, что предпринятые меры предосторожности были излишними – Казакевич заявление в милицию делать не стал, понимая, видимо, что там его могут спросить о происхождении похищенных вещей.

Экспроприированное у торгаша Юрка скинул по дешевке знакомому скупщику краденого на Петроградской стороне – и загулял… Вино, красивые женщины, услужливые швейцары дорогих ресторанов – всего было вдоволь, и всем этим Барон наелся до оскомины месяца через три, когда стали заканчиваться деньги. Жгло что-то Юрку изнутри, не хватало чего-то… И мучили бесконечные вопросы о смысле жизни, о добре и зле.

Месяц Михеев потратил на то, чтобы найти партийного работника, который погубил Александра Юрьевича, а потом и Веру Сергеевну. Пока искал, не сомневался в том, что завалит гада, а когда нашел… Лысый жирный старик, впадающий понемногу в маразм, Юрку не узнал – бывший партийный функционер уже несколько лет скучал на пенсии, быстро превращаясь в совершенную развалину.

Барон встретил старика во дворе дома на Васильевском, где тот жил, подошел вплотную, заговорил о какой-то ерунде… Бывший партийный работник разговор охотно поддержал – ему, как и большинству стариков, было скучно и обидно оттого, что молодые не желали слушать их «мудрые сентенции»… Ведя болтливого пенсионера к лавочке в тихом скверике, Юрка левой рукой поддерживал его за локоток, а правой сжимал финку в кармане плаща. Но ударить так и не смог, перегорело почему-то в душе желание отомстить… Да и стала бы легкая смерть от ножа наказанием для этого больного и всеми покинутого старца? Пенсионер, которого Барон оставил скучать на лавочке, даже, наверное, и не почувствовал, насколько близка от него была тогда смерть. Хотя старик и так уже не жил, а только доживал…

Уходя из скверика, Юрка впервые задал себе вопрос: а есть ли у тебя право людей судить? И почему-то очень тяжело на сердце стало у Барона от этого вопроса… В колымском лагере он судил часто и всегда считал воровской суд более справедливым, чем суд советский. Ведь, как ни странно, воровской суд был судом присяжных, не то что у этих – по команде с телефона… В лагере на суд собиралось человек по шестьдесят – восемьдесят, и «заседания» длились несколько дней, по строгим правилам. Всех выслушивали и решения без свидетелей не принимали… Даже ссучившимся слово давали и, случалось порой, оправдывали, если убедительных доказательств вины не было. Ну а если виноват – что ж, ответь… Но приговоренному давали несколько дней, чтобы человек сам со своей совестью разобрался и своими руками все сделал… И только если духу у приговоренного не хватало, тогда… Тогда – все по Закону… Именно по Закону, а не по советским понятиям… Хотя, конечно, и меж воров случалось всякое…

– Слышь, дед, ты че выебываешься-то?! Думаешь – старый, так выебываться можно?!

Юрий Александрович очнулся от дремоты – давешний бычок угрожающе тряс его за плечо. Он, видимо, полежав на нарах, решил, что наглому старику все-таки нельзя спустить непочтительный ответ на вопрос о куреве, а то ведь и авторитет среди сокамерников пошатнуться может. Барон усмехнулся и, глядя парню прямо в глаза, спросил:

– Слушай… Ты, часом, не из тамбовских ли будешь?

– Чево? – растерялся стриженый. – А тебя что – ебет, кто я?!

– Ругаться нехорошо, – спокойно ответил Юрий Александрович, все так же неподвижно сидя у стены. – Все-таки мне кажется, что из тамбовских ты. Под Бабуином ходишь, не иначе… Рэкетир опешил и машинально проговорился:

– Не Бабуин, а Валерий Станиславович… А ты откуда знаешь? Михеев пожал равнодушно плечами:

– Люди-то себя так не ведут, как ты… Значит, под Бабуином. Тебя как зовут?

– Я че, на допросе? Какая, на хер, разница?! – Парень явно начал заводиться, но ударить старика все никак не мог решиться. Что-то мешало. Бычок не мог понять, почему этот доходяга его, такого здорового, не боится.

Это было очень странно, а все странное и непонятное вызывает страх, так уж устроены люди…

– Жаль мне тебя, – вздохнул Юрий Александрович. – Жизнь таких перемалывает… А что тамбовский ты – вдвойне жаль…

– Чево? Че ты жалеешь-то меня?! Нет, дед, ты точно ебнутый! Барон протер полой пиджака очки и водрузил их на свою тонкую переносицу.

– Видишь ли… Тамбовцы – они сейчас самые паскудные. И жадные. Сами себя пожирают – и пожрут, ты уж поверь мне…

Бычок даже задохнулся от такой наглости – несколько раз он открыл и закрыл рот и, крутя головой, недоуменно спросил у сокамерников:

– Не, вы слышали, а? Дед, я тебя по-людски спрашиваю: ты че – псих?

В камере было очень тихо, остальные обитатели замерли, прислушиваясь к странному диалогу. Неужели старик не понимает, что Зубило (так представлялся бычок) сейчас его в стенку вбивать начнет?…

– Послушай совета, – все так же негромко и спокойно сказал Барон. Во-первых, перестань ругаться, а то ведь за базар этот и ответить можно… А во-вторых, ты в тюрьме, паря, а в крытке так себя не ведут… Здесь все люди – братаны, пока обратного не выяснилось…

– Чи-иво? – Зубило хлопнул себя по мощным ляжкам. – Ты, что ли, братан? Не, я прикалываюсь, ты че мелешь-то, дедуня? Юрий Александрович, прислушавшись к говорку парня, вдруг спросил:

– А скажи-ка… Чего это ты, вологодский, к тамбовцам примкнул?

– Почем ты знаешь, что я вологодский? – удивился парень.

– Ну а откуда же? – улыбнулся Михеев.

– С Череповца…

– А это что – Бразилия, где все богатые плачут?

Юрий Александрович, улыбаясь, смотрел на бычка, девственный лоб которого не украшала ни одна морщина.

– Все дед, ша! Сейчас ты у меня плакать будешь… Как в Бразилии…

– Совести у тебя нет, – вздохнул Барон. – На старика руку поднимаешь? Беспредел это…

Вместо ответа Зубило рывком поднял Михеева на ноги с пола, но ударить не успел – в двери лязгнула «кормушка», и в камеру ворвался грубый голос контролера:

– Михеев, на выход! Опер вызывает! Стриженый выпустил Юрия Александровича и быстро метнулся к своим нарам. Барон неторопливо оправил рубашку и снова опустился на пол.

– Как фамилия? – бросил он контролеру. – К оперу не пойду, пусть следователь приходит.

– Чево? – удивился контролер за дверью. – Ты чево дерзишь-то? Сказано – на выход! Опер по фамилии Колбаскин… Тьфу ты, блядь, Колбасов! Ждет он!

– Пусть ждет, – пожал старик плечами. – Сказал же – к оперу не пойду! И дай мне ручку с бумагой – жалобу писать прокурору буду, права мои нарушаете…

– Ну блин… Смотри, поплачешь потом! – рявкнул невидимый контролер.

– Это богатые плачут, – усмехнулся Юрий Александрович. «Кормушка» с лязгом захлопнулась, и в камере снова стало тихо.

Барон вздохнул и прикрыл воспаленные глаза. Его тянуло в сон. Раньше он таким не был – по трое суток мог не спать, оставаясь бодрым и свежим.

Возраст… Хотя нет, дело, конечно, не только в возрасте. Рак… Проклятая болезнь… Да, все к развязке идет, недолго осталось… Берут свое тюремные университеты… От костлявой всю жизнь бегать можно – все равно не убежишь… Да и пора, наверное… Бог дал – Бог взял…

«Мне на жизнь грех жаловаться, – думал Барон, незаметно для себя задремывая. – Могло и хуже быть… Вот только Ирину жалко… Как она теперь?

Пропадет ведь без меня с таким-то наследством… Лебедушка моя… Не оставят тебя в покое… Я-то что, я пожил… Пожил?…» Нет, не только на кабаки и женщин тратил время и деньги удачливый вор Юрка Барон. Ходил он и по музейным выставкам, не пропускал театральные премьеры, и в середине пятидесятых годов трудно было распознать в Михееве зэка со стажем. Многочисленным своим любовницам он представлялся обычно как физик-ядерщик или геолог – и ведь верили. Одевался Барон с иголочки: рубашка всегда свежая, брюки наутюжены – обрезаться о стрелки можно, туфли начищены до зеркального блеска… Юрка в лагерях хорошо научился на гитаре играть, романсы пел – заслушаться можно было, да и на клавишах кое-что мог изобразить – не забылись до конца уроки из счастливого детства.

Вальяжные манеры Барона открывали ему многие двери, в самых разных ленинградских компаниях был он своим человеком, заводил знакомства, приценивался к потенциальным клиентам… И рос список его жертв: квартира буфетчицы из рюмочной на Лиговке, хата директора Кузнечного рынка, дом искусствоведа Холстовского, хоромы директора деревообрабатывающего комбината… В каждой поставленной им квартире поражался Юрка богатству, которое невозможно было скопить на честно получаемую зарплату. Вынося из квартир самое ценное, Барон, усмехаясь, думал о том, что потерпевшие-то, ежели по совести рассудить, были еще большими ворами, чем он сам…

Поскольку самым ценным в обнесенных Михеевым хатах были предметы антиквариата, начал Барон постепенно врастать в подпольный рынок торговли старинными вещами – картинами, скульптурой мелкой пластики, ювелиркой…

Появились у Юрки и постоянные заказчики, хоть и старался он себя не афишировать, действуя через двойные-тройные прокладки, но Барон почти всегда догадывался, кому пойдут добытые им вещи… На основе своих наблюдений, умозаключений и догадок Михеев начал составлять собственную картотеку на самых крутых ленинградских антикварщиков, а заодно и на те шедевры, что оседали в частных коллекциях… Неожиданно для себя Юрка увлекся историей живописи, ходил даже на лекции в Эрмитаж, особенно интересовался почему-то фламандцами. Может быть, потому, что в коллекции его отца было когда-то несколько картин представителей этой школы… Так прошло несколько лет, дела у Барона шли в гору, деньги не переводились. Хоть и был Юрка сущим мотом, но сумел даже кое-что на черный день отложить.

Видно, понимал, что день этот не за горами. Известное дело – сколь веревочке ни виться… И влетел-то Михеев снова дуриком – у задержавших его мусоров наверняка ничего, кроме предположений и интуиции, не было, но… Не повезло Юрке – лежал у него в кармане золотой портсигар, позаимствованный из квартиры академика Виннельсона вместе с некоторыми другими вещами… И ведь знал Барон прекрасно, что нельзя ни в коем случае самому паленым пользоваться, да уж больно вещица понравилась… Говорил ведь когда-то Дядя Ваня: «Взял вещь – либо скинь ее побыстрее, либо положи от себя подальше».

Пижонство подвело… Подосадовал на себя Юрка, но горевать особо не стал – вор должен время от времени в тюрьму садиться, и хоть и нет на свете ничего слаще воли, но ведь и тюрьма – дом родной… А Барон не наведывался к «хозяину» уже давненько – шел июль 1961 года, когда он спалился на виннельсонском портсигаре…

И поехал Юрка в солнечную Воркуту, утешая себя тем, что вечер его жизни еще не наступил и, стало быть, придет и на его улицу праздник… В лагере, куда он попал, уже сидели пятеро воров, что было достаточно неожиданным и странным обстоятельством для тех времен: со второй половины пятидесятых мусора всерьез принялись давить коронованных и свозили их в основном в особые лагеря вроде знаменитого «Белого Лебедя», где, как молва говорила, приходилось «камни деревянной пилой пилить»… Идея-то проста была – если в банке сидят одни пауки, они непременно начнут жрать друг друга; если в лагере одни воры, значит, сами друг дружку будут резать, «опускать» да ссучивать…

Страшные дела делали менты, торопясь отрапортовать поскорее о полной ликвидации тайного воровского ордена, не брезговали ничем – и стравливали коронованных, и голодом морили, заставляя подписки об «отречении» давать, и лживые слухи о ссучивании распускали… Это была война на истребление законников, на уничтожение самой памяти о воровском Законе, и совсем немного не хватило властям сил до «полной и окончательной» победы, о которой они заявили… Воровское движение переживало кризис и очередной раскол.

Вот и в лагере, куда прибыл Барон, не было среди пятерки воров единства и братства. За общак[23] отвечал Гиви Чвирхадзе, кутаисский еврей с погонялом Гурген. Несмотря на молодость (ему едва минуло двадцать шесть), у Гиви была достойная репутация среди воров, потому и доверили ему общак… Впрочем, и остальные четверо «бродяг арестантского мира» в солидный возраст еще не вышли. Гурген хоть и родился в Кутаиси, но считался московским вором – он осел в столице в восемнадцатилетнем возрасте и при желании мог говорить по-русски совершенно чисто, почти без акцента. Другое дело, что желание такое возникало у Гиви крайне редко, он считал, что странный, какой-то плавающий кавказский акцент добавляет весомости и значимости его словам.

Гургена поддерживали Миша Китаец (тоже москвич) и калининский вор Толя Босой. Двое других – питерский Витька Антибиотик и вологодский Коля Нос москвичей не любили и постоянно ломали головы над тем, как бы их «подвинуть» – и от общака, и от рычагов управления мужиками. Приход в зону авторитетного Барона (а он был старше годами и заслуженнее каждого из воркутинской пятерки) мог изменить ситуацию – и Антибиотик надеялся, что не в пользу москвичей. В конце концов и Барон, и Антибиотик родились в Питере, а земляки должны помогать друг другу… О Гургене Юрка раньше почти ничего не знал, Китайца встречал однажды, про Босого и Носа слыхал краем уха… А о Витьке Антибиотике, крещенном еще на первом сроке авторитетным вором Дядей Ваней, Михеев слышал много… Говорили, что на пересылке, перед тем как попасть в воркутинский лагерь, Витька «вместе кушал» с казанским Рашпилем – человеком хитрым и жестоким, придерживавшимся воровских понятий не из-за идеи, а исключительно по выгоде, хоть и нечего ему было предъявить по существу… Для Барона близость к Рашпилю, с которым он несколько раз пересекался, была не самой лучшей рекомендацией, да и о самом Антибиотике поговаривали разное: мол, паренек-то из молодых, да ранний, не любит останавливаться ни перед чем, а человек встанет на его дороге – затопчет легко и без раздумий лишних. Как и Рашпиль… Недаром, видать, народ русский поговорку выдумал про то, что свой свояка видит издалека… Хотя на словах-то Витька всегда был за «братство жуликов» да за «дружбу воровскую», но… Казалось почему-то Юрке, что легко перешагнет Антибиотик через все эти понятия, если карта ляжет так, что будет это Витьке выгодно… Не нравились Барону глаза молодого вора, потому как было в них нечто общее с глазами тех, о ком Михеев точно знал, что к оперу бегают. Да и в Ленинграде шел слушок, что любит Антибиотик своих при «дербане кинуть»…

В общем, по тому, что Юрка знал об Антибиотике, портрет вырисовывался не самый красивый, скользким был человеком Витька, скользким и шустрым. Но земляки есть земляки. Встретившись в лагере, Антибиотик с Бароном обнялись, расцеловались, водочки выпили… Даже бабу (медсестру вольнонаемную) Витька предложил Михееву, и Юрка, успевший стосковаться по женскому телу, не отказался… Правда, и Гурген поспешил выказать Барону свое радушие и уважение, но Антибиотик все-таки подсуетился первым.

И замер лагерь в предощущении закручивавшейся мути, хоть и далеки были мужики от разборок и интриг воровских, но все же – известно ведь, что когда паны дерутся, то у холопов чубы трястись начинают…

Витька сделал ошибку, свойственную молодым, – поторопился он, посчитал, что раз Барон из Ленинграда, то, стало быть, поддержит его с Носом, а никак не москвичей. Каждый вечер почти обрабатывал Антибиотик Юрку:

– Нам, земеля, вместе держаться надо, а не то подомнут нас московские… Гурген, жучара, мужиков охмуряет, с нами считаться не хочет… Нет у меня доверия к лаврушнику[24]

Складно говорил Витька, вот только к нему самому особого доверия Барон не испытывал. Хотя пиковую масть[25] Юрка и сам не жаловал за их склонность к роскоши и барству, шедшую вразрез с воровским Законом… В открытую Михеев Антибиотика не поддерживал, но и не возражал ему до поры, присматривался…

И чем дольше присматривался, тем более правильными ворами казались ему и сам Гурген, и Китаец с Босым… Нечего им было предъявить – о братве они думали, беспредела лютого старались не допускать, себя блюли в строгости. А вот Антибиотик с Носом – те могли и мужика ни за что обидеть, и говорили много лишнего…

Не уловил Витька общего вектора Юркиных настроений, решил перед фактом Михеева поставить и однажды ночью сказал:

– Пора решать что-то, Барон, самое время сейчас бодягу заварить. Есть у меня предчувствие, что с Гургеном завтра несчастье приключится… Бревнышки со штабеля его накроют… Чтобы муть среди мужиков не завелась, надо будет сразу и Китайца с Босым к ногтю прижать… Как ты?

– Доживем до завтрашнего вечера, там и поглядим на расклад, – буркнул Юрка в ответ, и Антибиотик счел эти слова согласием. Молодой он тогда еще был, верил в то, во что верить хотелось…

А Барон с раннего утра нашел Гургена и предупредил его, чтоб не вздумал к штабелям с бревнами приближаться.

– Участь твою хотят решить по-сучьи, не по понятиям.

Гурген понял все мгновенно и наклонил голову с благодарностью и уважением в черных глазах:

– Спасыбо, Юра, помныть буду… Что с Витькой дэлать станэм?

– Есть Закон, – угрюмо ответил Барон. – А в нем все сказано. В круг его надо звать. Мы – не они, пусть ответит, как старые люди нам заповедовали…

Гурген молча кивнул, соглашаясь. Круг так круг – пусть все по понятиям будет, все равно Антибиотику конец…

Воровской суд, или круг, мог приговорить к смерти, а мог и просто по ушам дать, то есть раскороновать вора. Скажут обвиняемому: «Ты больше не вор, иди отсюда» – и все, не сидеть больше такому с равными. Только по Закону обвинение должно быть предъявлено открыто и ответ надлежит выслушать по всей форме. А там уж – как круг решит, кому поверят больше.

В истории с Антибиотиком доказательств не было: только слово Барона на слово Витькино – он-то, ясное дело, от всего открещиваться стал бы… Но и шансов у Антибиотика не было – Гурген, Китаец, Босой и Барон составляли явное большинство, понимавшее, кому в этой запутке верить нужно… Да и Нос скорее всего переметнулся бы к ним по старому принципу: падающего – подтолкни.

Но вышло по-другому. Не состоялся круг. По очень странному совпадению вечером того же дня, когда предупредил Юрка Гургена, лагерная администрация вдруг всполошилась, затолкала Гургена и Китайца в БУР[26], по всей зоне прошел внеплановый поголовный шмон[27], а на следующий день Антибиотика почему-то перевели куда-то под Норильск… Так и умерла та воркутинская история, удержалась корона на Витькиной голове – никто выносить предъяву на другой круг не стал, не сложилось. На другом-то круге мог бы ведь и совсем другой расклад получиться, кто знает, кому поверили бы…

Поэтому и Гурген, и Барон, и Антибиотик сделали впоследствии вид, что ничего якобы между ними не было, так, трения кое-какие, не больше… Но все трое прекрасно все помнили, а Юрка не сомневался, что приобрел сильного и опасного врага.

С Гургеном же Барон близко так и не сошелся – они уважали друг друга, но держали дистанцию. Скорее всего Гурген все-таки опасался, что посягнет Юрка на его власть в лагере, хотя внешне кавказец никак этого не выказывал. Но когда подошел срок Барона к концу, показалось ему, что Гурген, которому оставалось сидеть еще год с небольшим, вздохнул с облегчением…

Чвирхадзе проводил Михеева на волю с почетом, как положено. В последнюю ночь они ударили по рукам и договорились помогать друг другу, ежели что.

– Я долг помню, Юра, – сказал Гурген на прощание, задерживая сухую руку Барона в своей клешне. – Атплачу тэм жэ, если давыдется… Дай Бог, чтобы нэ давылос…

– Спасибо, – покачал головой Барон, – но ты мне ничего не должен. Я просто хотел, чтоб по Закону все было. Живи легко. Гурген помолчал и вдруг предложил:

– Юра… Еслы будыт трудна в Пытыре – прыходы в Маскву… У нас дла тыбя работа всыгда будыт… Наш каллыктыв тыбя прымэт… Михеев приложил руку к сердцу и вновь качнул головой:

– Спасибо, дорогой… В гости заеду, как оказия сложится, а работать… Работать лучше всего дома. Да и не люблю я златоглавую, душная она какая-то.

Лестное предложение отклонил Юрка, знал он, что «московский коллектив», куда приглашал его Гурген, – сильнейшая организация с невероятными, фантастическими возможностями… Знал Барон и то, что отказавшемуся второй раз никто предложения делать не станет. Но не любил Михеев работать в большой компании, был он по натуре своей волком-одиночкой, человеком вольным и свободным. В большом же коллективе… Да, там, с одной стороны, и возможностей больше, и защищенности (связи-то до самого, считай, верха), и денег, но и дисциплина строже, а значит – свободы меньше. Опять же пиковых Барон хоть и уважал, но не любил, и не хотелось ему под них идти…

Так что вернулся Юрий Александрович в Ленинград, поднял из тайника надежного свою картотеку, огляделся – и пошло-поехало все по-старому. Барон подобрал себе двух молчаливых помощников и начал методично и тщательно ломать хаты барыжные. Правильно говорят, что за одного битого двух небитых дают: теперь каждую кражу Юрка готовил скрупулезно и тщательно, выверял чуть ли не по минутам весь путь вещей от законных хозяев до доверенного перекупщика… Хотя можно ли было тех хозяев законными назвать?

Почти одновременно с Бароном в Питер вернулся и Антибиотик, примкнул к Саше Бешеному, тогдашнему королю Петроградской стороны, начал работать с ним…

Михеев, конечно, узнал о появлении Витьки, но никакого желания увидеть его не возникло. Да и Антибиотик, судя по всему, не жаждал встречи. А Ленинград город хоть и маленький, но при желании в нем всегда можно разминуться. По крайней мере можно было тогда, в шестидесятых…

– Михеев! – гаркнул контролер в открывшуюся кормушку. – К следователю! На допрос! Живо давай!

Юрий Александрович встряхнулся, отгоняя усталость и дремоту, потер виски пальцами, потом тяжело встал и, пришаркивая, не спеша направился к выходу из камеры…

В допросном кабинетике его уже ждал следователь – худощавый мужик лет тридцати пяти в помятом костюме и не очень свежей рубашке без галстука.

– Здравствуйте, Михеев, – кивнул Барону следователь. – Я буду вести ваше дело. Зовут меня Задульский Илья Борисович. Я майор милиции, старший следователь по особо важным делам Следственного управления ГУВД Санкт-Петербурга…

– Надо же, – усмехнулся Юрий Александрович. – По особо важным… Какая честь! С чего бы это вдруг ко мне такое почтение? Задульский не обратил на насмешку в словах Барона внимания и продолжал:

– По вашему делу… Здесь вроде бы все ясно – с одной стороны… А с другой – нужно уточнить некоторые детали… Так что у нас тут?…

Илья Борисович вытащил из дипломата какую-то папку, открыл ее и зашелестел страницами.

– Вы, Юрий Александрович, были задержаны, что называется, с поличным при проведении оперативно-розыскных мероприятий старшим оперуполномоченным Колбасовым… Задержали вас во время осуществления незаконной валютной операции… Гражданин Ниязов Вагиф Мамедович во всем признался, дал показания, согласно которым именно вы были инициатором сделки… Наше правосудие гуманно и не карает строго лиц, осознавших свою вину и глубоко раскаявшихся в противоправных действиях…

– Да, – улыбнулся старик. – Наше правосудие – оно такое… Гуманнее некуда.

– Напрасно иронизируете, – поднял на Юрия Александровича строгий взгляд следователь. – Гражданин Ниязов оказал содействие следствию, и в отношении его была избрана мера пресечения – подписка о невыезде… Вы предпочли занять другую позицию… Я не понимаю вас. Зачем отрицать очевидное? Вы ведь уже немолодой человек. Я хочу напомнить вам, что чистосердечное признание…

– Облегчает душу и удлиняет срок, – закончил за Илью Борисовича Барон. – Не будем об этом… И потом – если вам, как вы говорите, и так все ясно, зачем тогда мои показания-то?

– Следствие интересуют источники приобретения вами валюты, – нахмурился Задульский. – А также я предлагаю вам добровольно выдать предметы, запрещенные законом… У вас есть оружие?

– Бог с вами, молодой человек, – покачал головой Михеев. – Какое оружие, о чем вы?

Следователь помолчал, глядя Барону в глаза, а потом сказал, дернув уголком рта:

– Юрий Александрович, вы напрасно заняли такую позицию… Несолидно как-то – в вашем-то возрасте и с вашим опытом… В квартире, где вы проживаете, во время обыска были обнаружены патроны калибра 7,62 миллиметра в количестве девяти штук… А это уже совсем не смешно, знаете ли… Зачем вам патроны к автомату? Поохотиться решили? На кого, если не секрет? Барон потер пальцами виски и вздохнул:

– Какая-то сказка про белого бычка получается… Я уже говорил по поводу этих патронов – не было их никогда у меня и не нужны мне они… А тем более оружие… Староват я уже для таких игрушек.

– Ну а откуда же они взялись-то? – подался вперед Задульский. – С протоколом обыска вас ознакомили? Ну вот… Подписи понятых видели? Или скажете, что маслят[28] вам милиция подбросила?

– А это уж вам лучше знать, – ответил старик, подпирая щеку рукой. – Я к этим патронам отношения не имею. Что же касается понятых… Зачем нам, гражданин следователь, друг другу горбатого лепить? Вы ведь про наших советских понятых не хуже меня все знаете… Спасибо, что гранатомет под кроватью не нашли…

– Я ничего не леплю, Юрий Александрович! – отрезал следователь. – Не желаете откровенно говорить – не надо… Хуже сделаете только себе – как в старом анекдоте: «Пойду пешком назло кондуктору…» Ладно, у вас будет время подумать… Собственно говоря, у меня к вам на сегодня больше вопросов нет. Но с вами хочет побеседовать оперативный сотрудник Владимир Николаевич Колбасов…

– Он хочет, а я – нет, – пожал плечами барон. – Отправьте меня в камеру, гражданин следователь. Я устал.

– Ничего, – равнодушно ответил Задульский, вылезая из-за прикрученного к полу стола. – Колбасов уже здесь, и много времени разговор не займет. Он вас в камеру и отправит… А мне еще нужно допросить тут кое-кого, вы у меня, извините, не один… Уже выходя из кабинета, следователь оглянулся и сказал:

– До свидания, Юрий Александрович. Рекомендую проявить благоразумие – для вашей же пользы…

– Всего доброго, – сухо бросил Михеев. Буквально через полминуты дверь кабинета вновь открылась и впустила еще достаточно молодого черноусого мужчину, в котором Барон сразу узнал задержавшего его опера. Колбасов обладал типично ментовской внешностью – был не высоким и не низким, не худым и не толстым, с короткой офицерской стрижкой. Взгляд – жесткий, оперский, движения – уверенные… Владимир Николаевич мог бы считаться вполне симпатичным мужиком, если бы его не портила угреватая, чуть лоснящаяся, землистого цвета кожа на лице…

Колбасов не спеша подошел к столу, так же не спеша бросил на него пачку сигарет, вынув предварительно одну для себя.

– Курить будешь? – спросил опер Барона так, будто расстались они лишь пять минут назад.

– Не курю я… Бросил, – качнул головой Юрий Александрович, не глядя на Колбасова.

Противно старику было смотреть на опера. В принципе, Барон относился к мусорам спокойно, а к некоторым даже с уважением. Но не к таким, как этот Колбасов. Михеев считал, что каждому в этом мире отведена своя роль: воры должны воровать, менты – ловить их… И если тебя честно переиграли – вини себя и свою судьбу, а противника сволочить нечего. Это в том случае, если игра была честной, если «за свое» к «хозяину» идешь… Но встречались среди оперов и такие ухари, которые за доблесть полагали нацепить на человека вовсе чужое – наркоту в карман засунуть, вещицу паленую… Или патроны подбросить с валюткой, как вот этот Колбасов… Таких офицеров старик просто за людей не считал – какие же это люди? Так, твари двуногие…

Кстати говоря, по многолетним наблюдениям Барона, именно такие «ударники мусорского производства», прикрывавшиеся красивыми словами о том, что вор, дескать, должен сидеть в тюрьме и не важно, какими методами его туда упекут, – именно они почему-то более остальных были склонны к ссучиванию ментовскому, то есть к тому, чтобы начать однажды за свои деликатные услуги брать деньги от тех, кого прежде запихивали в камеры, не выбирая средств…

– Ну, не желаешь курить – как знаешь, – ухмыльнулся Колбасов, щелкая зажигалкой. – А я подымлю… Копченое-то мясо, говорят, сохраняется дольше…

Опер глубоко, с наслаждением затянулся и красиво выпустил дым двумя струями через ноздри. Старик с еле заметной усмешкой посмотрел на него, потом перевел взгляд на пачку «Кэмела» на столе.

– Кучеряво живете, начальник… Колбасов кивнул и погладил себя по животу, продолжая улыбаться.

– Честно говоря, грешен, люблю хороший табачок, вот и балую себя иногда… Тебе вот хотел приятное сделать заодно, а ты, оказывается, не куришь… Чего бросил-то, мотор забарахлил, что ли?

– Да нет, с мотором все в порядке, – отвел старик взгляд от лоснящейся хари опера. Барон вдруг почувствовал, как окатило его изнутри горячей волной ненависти, и прикрыл веки, чтобы не выдать своих чувств этому любителю хорошего табака…

Но Колбасов и так все прекрасно понимал а потому цыкнул зубом и сказал добродушно:

– Ну ладно тебе, Михеев, кончай дуться… Смотришь на меня, просто как Ленин на мировую буржуазию, вот-вот глазами сожгешь…

«Сожжешь, а не сожгешь», – мысленно поправил опера Барон и неожиданно для себя успокоился. Стоит ли, действительно, сердце себе рвать из-за таких вот, кто по-русски даже толком говорить-то не научился… Даром что дипломы о высшем образовании у каждого. (Надо сказать, что сам старик имел безукоризненный петербургский выговор – с детства, видно, въелась в него манера следить за своей речью, мать с отцом привили… С годами, правда, все чаще соскакивали у Юрия Александровича с языка блатные словечки и обороты – с кем поведешься, от тех и наберешься, – но когда надо было, Барон мог изъясняться не хуже старого университетского преподавателя словесности.) – Работа у меня такая, – продолжал между тем Колбасов. – Вы – воруете, мы – сажаем…

– Понимаю, – кивнул Юрий Александрович. – Насчет того, что сажаем, понимаю. Приятно встретить человека, работающего по призванию…

Колбасов издевку съел спокойно, глазом не моргнул, наоборот, даже рассмеялся, словно старик что-то очень веселое выдал:

– Слышь, Михеев, кончай… А то у нас прямо КВН какой-то получается…

Давай-ка лучше по душам поговорим: ты ведь ученый уже, знаешь, что без нашей помощи отсюда тебе не выбраться… Так? Барон упер в опера тяжелый взгляд:

– А я у вас помощи просить и не собираюсь… До своих лет дожил – ни разу ничего не попросил, а теперь и вовсе смешно было бы.

– Ну-у, Михеев… – с деланным огорчением протянул Колбасов. – Так мы с тобой не построим, понимаешь… Тебе что же – остаток дней во вшивятнике этом провести хочется? Ты же умный человек! Я тут о тебе кое-какие справочки навел – так тебя чуть ли не профессором считать можно… Уголовных дел профессором… Есть информация, что под тобой две бригады ходило, пока мы их не разбомбили, а ты все из себя какого-то святого Моисея строишь. Отвечать-то все равно придется…

– А что ж так мелко-то? – удивился Юрий Александрович. – Две бригады всего… Где две – там и все пять сыщутся, правда, начальник? Лишь бы знать, как искать, но я вижу – вас этому учить не надо. И так умеете. А насчет того, что отвечать придется, так я за себя всегда ответить смогу, никогда от этого не прятался…

Колбасов загасил окурок в банке из-под финского пива, служившей пепельницей, и сказал уже без улыбки:

– Ты бы замашки-то свои баронские попридержал бы, старый… Неразумно себя ведешь, Михеев… А меня интересует всего-навсего одна деталь. То, что хату на Каменноостровском поставил ты, это ни у кого сомнений не вызывает…

Старик ничем не выдал своего удивления – подсознательно он уже ждал чего-то подобного… Иначе зачем было бы ментам устраивать весь этот цирк с валютой и патронами? Тем не менее Барон ответил спокойно и равнодушно:

– Если сомнений не вызывает – предъявите обвинение.

– Не спеши, – дернул губой Колбасов. – Предъявим… Я о другом сейчас… У меня к тебе есть предложение… Ты подумай над ним, предложение стоящее… Так вот: сдай, что взял, – тебе оно все равно ни к чему, попользоваться не успеешь… А отдашь – через день дома будешь… Понял? Но не раньше, чем «Эгина» будет у меня.

– Какая еще «Эгина»? – чувствуя в груди холодную пустоту, выговорил непослушными губами Юрий Александрович. До того, как опер произнес название картины, у старика еще оставались какие-то надежды и сомнения, но теперь…

– Не придуривайся! – пристукнул ладонью по столу Владимир Николаевич. Знаешь, о чем говорю! «Эгина» – картина Рембрандта!

– Ах эта… – понимающе закивал Барон. – Знаю, конечно… Только она ведь, если не ошибаюсь, в Эрмитаже висит… Как же я вам ее организую? Вы на что меня, начальник, подписываете, не пойму я что-то?

– Все ты прекрасно понимаешь! – возбужденно выскочил из-за стола Колбасов. Та «Эгина», что в Эрмитаже, мне без надобности… А вот копию, которую ты на Каменноостровском взял, отдай! И пойдешь домой, слово тебе даю…

Старик помолчал, потом посмотрел на Владимира Николаевича внимательно, с прищуром и медленно, словно размышляя вслух, сказал:

– Копия, значит… Из-за нее, стало быть, весь сыр-бор и пошел? Колбасов ничего не ответил, и Барон продолжил:

– Понятно… Интересно, зачем же вам, начальник, копия эта понадобилась?

Владимир Николаевич закурил, снова сел за стол и помахал рукой, разгоняя табачный дым.

– Это уже другой вопрос…

– Ко мне? – быстро спросил Юрий Александрович, внимательно наблюдая за реакцией опера. Колбасов ощерился:

– Да нет, здесь уж мы как-нибудь без тебя разберемся…

«Не знает!» – понял Барон и едва не вздохнул с облегчением. Выдержав короткую паузу, старик поднял к потолку глаза.

– Предложение, конечно, интересное… Значит, я вам – картину, которую кто-то с чьей-то хаты увел, вы мне – свободу!… Так? Ну а как же мне из Крестов-то найти того, кто вещь взял? Я ведь не экстрасенс, через стенки видеть не умею… Лицо Колбасова начало понемногу наливаться краской.

– Слушай, Барон… Мы оба знаем, кто холст взял… Так что давай без спектаклей… У нас разговор по душам идет, без протокола. Ты старый битый вор, дураком не был никогда, так зачем же сам себе хочешь усложнить и без того непростую биографию? Юрий Александрович улыбнулся одними губами:

– Сложностей мне не надо, только в данном конкретном случае все очень просто: нет у меня того, что вы ищете… Хотя предложение вы мне сделали занятное…

– Вот и подумай над ним на досуге – его у тебя сейчас много будет… – сказал Колбасов, вставая из-за стола и подходя к двери кабинета. – Пораскинь мозгами, Михеев, что тебе интереснее – нам помочь или здесь вшей откармливать… Я к тебе зайду денька через три… Может, принести тебе что? Чайку там, если уж ты не куришь?

– У меня все есть, – покачал головой Барон. – А заходить или нет – это дело ваше…

– Ну как знаешь…

Уже выходя из кабинета, Колбасов вдруг обернулся и с легкой угрозой в голосе бросил:

– Думай, Михеев, думай… А то ведь могут и за тебя все додумать… Здесь и не таких Мефистофелей раскручивали.

Старик улыбнулся. Мефистофель… М-да, неплохо этот Колбасов к разговору подготовился. Второе погоняло Юрия Александровича знали немногие… Так его называли в сложившейся в Ленинграде в начале семидесятых годов группе, получившей позже название «Хунта». Барон тогда изменил своим привычкам и начал работать в коллективе – уж больно идея хорошая была… «Хунта» занималась тем, что обносила квартиры богатых евреев, добившихся возможности выехать из СССР. Адреса клиентов добывались без особых проблем, потому что состояла «Хунта» тоже преимущественно из евреев, Юрий Александрович был в шайке чуть ли не единственным русским… Хорошая была идея… Кто из потерпевших пойдет заявлять в милицию накануне отъезда с билетом в один конец? Заявишь, а тебе выезд задержат, начнут выяснять, каким путем приобретались похищенные предметы… К тому же большинство обнесенных свято верили в то, что кражи – дело рук всесильного КГБ, заинтересованного в том, чтобы ценности и антиквариат не покидали пределов страны… Вот и не жаловались клиенты, считали, что лучше промолчать, дешевле, как говорится, обойдется… Долго и успешно работала группа, а сгорела неожиданно: не учли экспроприаторы одного обстоятельства – того, что среди отъезжающих могут и агенты комитетские оказаться… Вот и нарвались… В ноябре 1978 года поехал Юрий Александрович под Ухту, в Коми АССР. Не так, как раньше, шел он в лагерь – тяжело было на сердце. Раньше он был один, а за несколько лет до того, как «Хунта» запалилась, появилась в жизни Михеева Ирина…

– Михеев! Уснул, что ли? Выходи давай, дедуля! Зычный голос разбитной контролерши не дал Барону снова окунуться в прошлое.

Юрия Александровича вывели из кабинета и поставили лицом к стене. Через, несколько минут громыхнул замок, и старика столкнули в стакан[29]. Там стоял удушливый запах мочи. Барон посмотрел на лужу на полу и понял, что какой-то забытый до него здесь бедолага не выдержал… Юрий Александрович присел на сиденье и снова подумал о том, что в тюрьме ему долго не протянуть… Неоперабельный рак легких… Жить Михееву оставалось максимум полгода, но это на воле, при хорошем питании, режиме и лекарствах, стоивших бешеных денег… А здесь, в Крестах, он загнется месяца через полтора-два. Если не раньше.

«Что ж делать? – напряженно думал Барон в полумраке стакана. – Должен же быть хоть какой-то выход, хоть какая-то щелка…» Если бы Володе Колбасову удалось подслушать мысли Юрия Александровича, он очень удивился бы, потому что Барон думал о спасении вовсе не своей жизни…

Когда за ним наконец пришел контролер, чтобы отвести назад в камеру, старик, стиснув зубы, пытался проанализировать расклад. И по всему выходило, что дела хреновее некуда… Юрий Александрович допустил большую ошибку еще на воле, еще до задержания. Кольнуло ведь в сердце предчувствие беды, когда Жорка Пианист пропал… Когда он день за днем не объявлялся, бежать нужно было, бросать все и бежать с Ириной, но Барон успокаивал себя тем, что парень мог загулять, запить (была у Пианиста такая слабость), мог укатить к своей зазнобе – в Ярославле она, кажется, живет, Жорка жениться хотел, все торопил с реализацией взятого у Монахова… Да и куда побежишь?

Ирину, опять же, в одночасье с работы не сдернешь… К тому же брать ее с собой означало подвергнуть большому риску; это только фраера молодые считают, что Россия, мол, большая и спрятаться в ней легко, а старик хорошо знал, как в этой стране умеют искать и находить… Нет, если и надо было бежать, то одному, и не решился на это Юрий Александрович, ждал, что Жора все же объявится. Вот и дождался… Хорошо еще, что пока первые двое суток в смольненском ИВС[30] парили, выпала Барону оказия весточку Ирине подать, а не то она с ума могла сойти – где он, куда пропал, жив ли… Только бы до нее не добрались. Замучают ведь…

Старик, заложив руки за спину, неторопливо шагал впереди контролера по коридорам и переходам Крестов. Значит, Пианист исчез не случайно… Не иначе поторопился парень, не стерпел, загнал кому-то что-то из своей доли… И сгорел на этом. А ведь говорил ему Барон: «Жора, надо потерпеть, мы с тобой в опасную игру сыграли, Мишка Монахов – это тебе не обычный насос, за ним серьезные люди… Ждать надо, пока все успокоятся… У тебя время есть – вся жизнь впереди». Но молодые не любят ждать, а тем более Жорка ведь после зоны даже оттянуться как следует не успел, кайф не половил, старик его сразу к работе над Мишиной квартирой привлек, а там уж не до кайфов было… Вот и не выдержал, видимо, Пианист… Михеев был слишком старым, чтобы верить в случайность таких совпадений: сначала Жора пропадает, потом его, Барона, вяжут. Да к тому же про «Эгину» в лоб спрашивают, сделку предлагают… Интересно, что же все-таки с Пианистом случилось? Мусора нахватили? Сомнительно что-то… На чем им его брать? Ну, предположим, толкнул Жорик какую-нибудь вещицу монаховскую… И что? Менты прихватить могли только в одном случае – если Мишка заявление о краже написал и все похищенное в ориентировку включили. Стал бы Монахов заяву делать? Вряд ли… Сомнительно, очень сомнительно, у Мишки у самого рыло в пуху дальше некуда… Да и не нужны ему менты официальные, Миша через друзей наверняка действовать начал, без всяких заяв… К тому же если бы Пианист к мусорам попал, они бы давно уже сделали либо очную ставку, либо начали бы врать – мол, подельник ваш все уже рассказал, все выдал, вам нет смысла упираться… Колбасов обязательно что-нибудь этакое завернул бы, но он, судя по всему, про Жорку ничего не знает. Значит, Пианист не на ментов нарвался… А на кого тогда?

Барон давно уже привык жить по принципу: надейся на лучшее, но рассчитывай на худшее. А самым худшим было бы, если Жорка на отморозков Витьки Антибиотика налетел… Тогда – все, полный провал, у Витьки есть люди, умеющие разговорить самого неразговорчивого… Оставалась, правда, слабая надежда, что Пианист мог все-таки зависнуть где-нибудь по дури: за пару дней до его исчезновения старик увидел у Жорки пистолет ТТ – глупость, глупость какая! Настоящий вор оружия в руки вообще брать не должен, разве что в самых безвыходных ситуациях, это все равно как если скрипач начал с отбойным молотком баловаться… Но теперь все ведь изменилось, у молодежи свои понятия и мода, для них человек без ствола вроде как и не совсем полноценный человек… Отругал тогда Барон Жорку, и пообещал Пианист тэтэху скинуть, а вот скинул ли… Мог налететь на случайный патруль, и закрыли его по двести восемнадцатой… Об этом варианте Юрий Александрович думал еще до того, как сам был задержан, хотел даже через связи свои поинтересоваться, не у ментов ли Жорка… Но в конце концов никаких справок наводить не стал – поостерегся след оставить. Ведь если с Пианистом действительно что-то плохое случилось, тогда сразу же особое внимание обратили бы на тех, кто начал им интересоваться.

Нет, не случайно Жорка сгинул, на сеть, видимо, нарвался, которую охотники за «Эгиной» выставили… Да, конечно, всему причина – картина рембрандтовская, только она… Но что же делать?…

Когда Барону стало ясно, что не копию он взял из тайника в квартире Миши Монахова, а самый что ни на есть подлинник, вот тогда ему стало страшно…

Не за себя, конечно: все свое Юрий Александрович давно уже отбоялся, человека, стоящего на пороге вечности, может в личном плане страшить одно – как примут его за этим порогом… Барон боялся за Ирину – свою невенчанную жену… Ведь это она установила подлинность холста, ей, искусствоведу и эксперту Эрмитажа, не так уж и трудно было отличить левого Рембрандта от настоящего… Вот тогда и пришел страх за нее, за Лебедушку – так любил называть Ирину Юрий Александрович… Есть тайны, о которых лучше не знать, потому что знание это запросто может в могилу утянуть… Только поздно уже было сокрушаться. Знай он заранее, что за холст лежит в чертежном тубусе в карнизном тайнике Монахова, может быть, и оставил бы его лежать там от греха подальше… Может, оставил бы, а может, и нет, только если бы и не оставил – тогда сделал бы все по-другому, приготовился иначе… Да кто ж знал…

Как только стало ясно, что «Эгина» подлинная, Барон начал напряженно думать, что с ней делать. Никаких иллюзий относительно того, что картину удастся продать кому-то, у старика не было. Кто ж рискнет? Ну и куда девать холст? На стенку повесить? В детдом подарить?

Даже у штангистов-чемпионов есть веса, которые они уже не могут толкнуть, вот и Барон чувствовал, что тема с «Эгиной» – уже не для него, не размотать ему этот клубочек, не сложить мозаику… Мелькнула было мысль уничтожить картину – и дело с концом, но когда Юрий Александрович высказал эту мысль вслух, Ирина подняла такой крик, хоть святых выноси, прямо зашлась вся…

Еле потом ее каплями отпоил – все успокоиться не могла… Да и для самого Барона вариант с уничтожением холста гения был вряд ли приемлем, он ведь по-настоящему любил живопись, чувствовал магию истинных шедевров… Пусть не было у Юрия Александровича специального искусствоведческого образования, но зато практика была, хотя и специфическая. Сколько картин прошло через его руки… Много думал Барон о природе настоящего таланта. Почти все художники умели точно перенести на холст пейзаж или скомпонованный натюрморт или сделать портрет похожим на живое лицо. Настоящий талант отличался от обычных мастеровых тем, что мог упрятать среди мазков какую-то особую энергию, такую, которая способна пережить века, – стоишь перед такой картиной и чувствуешь, будто ток пошел от глаз к полотну и обратно… Такое от Бога дается, а значит, уничтожить картину – это все равно что церковь сжечь… Нельзя такое делать… Ну, хорошо, уничтожить нельзя – а что можно? В Эрмитаж обратно принести? Так скажут, спасибо, мол, но у нас уже есть один подлинник, зачем нам второй, вы, дедушка, жулик… И сколько часов жизни останется после такой попытки?

Юрий Александрович хорошо понимал, что провернуть сложную и долгую аферу с подменой подлинника Рембрандта на копию без участия высокого эрмитажного начальства было просто невозможно… Только кто именно в теме был? Барон много терся среди людей, хорошо знавших большие и малые тайны ленинградских музеев, разное говорили о директоре Эрмитажа, ох разное… Не считал его Юрий Александрович «героем золотозвездным», потому что слишком часто сталкивался с тем, как предлагали на продажу вещи, украденные из запасников…

Нет, конечно, Барон не считал, что за каждым таким случаем стоит директор-академик, но почему это вообще стало возможно? Почему у другого академика (близкого друга директора Эрмитажа) в квартире, которую посетил однажды Михеев, обнаружились вещи явно музейного происхождения? Как они там оказались? Кстати говоря, этот обнесенный Бароном академик заявление-то в милицию не понес, поостерегся… А чего, казалось бы, бояться-то, ежели коллекция честно собрана?

Еще более странные слухи ходили о бывшей помощнице эрмитажного хозяина, некой Иде Хавиной, эмигрировавшей в свое время из Союза в Штаты… Бывший компаньон Юрия Александровича по «Хунте» Лева Дуберман подался после отсидки туда же, бани собственные в Нью-Йорке открыл… Несколько раз присылал Лева Барону весточки и подарки, так вот в одном из писем помянул он и Хавину, которая как в Штаты приехала, так ни одного дня и не работала, и никто из ее большой семьи не работал, а зажили богато… С чего, на какие, спрашивается, шиши? Не многовато ли странных вещей за спиной директора Эрмитажа произошло? И происходит… Пресса-то его любит, героем выставляет за ту историю, когда первый секретарь Ленинградского обкома Романов на свадьбу своей дочки «фамильный» сервиз из Эрмитажа затребовал – романовский, но не обкомовский, а царский, с вензелями… Сервиз пьяные гости расколотили на счастье молодым, а эрмитажный академик тогда будто бы письмо в ЦК КПСС написал обо всех этих безобразиях… Ну и где же тут геройство? Сервиз-то уже не вернешь… Вот если бы он не отдал фарфор, если бы лег костьми на пороге запасников… Но не лег же. Говорят, время такое было… Это – да, времечко было лихое, что и говорить… Да и люди под стать этому времени… Ирина-то, даром что никогда особо в тайны Эрмитажа нос не совала, и то иногда проговаривалась, рассказывала про тамошние делишки… Видно, и ее допекло, потому что работники Эрмитажа – это каста особая, замкнутая, сор из избы предпочитают не выносить, чтобы, не дай Бог, тень на музей не бросить…

Вот и Юрию Александровичу она рассказывала мало. А ведь знала, что он в жизни не брал музейного…

Нет, в Эрмитаж картину нести было просто глупо. Все равно что подставить свою шею, а заодно и шею Ирины под топор… А куда тогда? В милицию? Не по «понятиям» это было для Барона… Да и не верил он ментам, слишком много среди них ссученных появилось за последнее время… В Комитет отдать? Так развалили Комитет, и комитетчики уже не те стали, все никак после прошлогоднего клоунского путча опомниться не могут, сидят на жопах ровно, никуда не лезут, ни во что не вмешиваются – сокращений боятся, массовых увольнений и «демократических чисток»… В такой ситуации рассчитывать на их защиту, наверное, особо не стоило…

Вот и выходило, что как ни кинь – всюду клин. И так плохо – и эдак нехорошо… Патовая ситуация с этой «Эгиной» сложилась, как в старой присказке: «»Я медведя поймал!» – «Так веди его сюда!» – «Рад бы, да он меня не пускает!»».

Упустил, упустил Барон время – надо было бежать одному. Спастись, может, и не спасся бы, но по крайней мере успел бы охотничков помотать, увел бы их подальше от Ирины… А теперь получается, что она хранительницей стала – на воле только она одна знает, где находится тайник Барона и какой код нужно набрать, чтобы сейф открылся… Правда, одно хорошо – об Ирине никто вроде бы информацией не располагает: ни в мусорских картотеках ее нет, ни братва о ней ничего никогда не слышала – не афишировали они свою связь с самого начала, опасались друг дружку скомпрометировать, даже встречались тайно, словно любовники при живых муже и жене… Хотя и были оба одинокими…

Теперь Барон благодарил Бога за то, что он надоумил скрывать ото всех Иру – может, и не найдут ее. Нет, нельзя на это рассчитывать, один раз уже понадеялся, что беда стороной пройдет, – вон что получилось… Возьмутся искать по-настоящему – могут и выйти на Ирину. Значит, нужно срочно придумать что-то…

За этими тяжелыми раздумьями Юрий Александрович не заметил, как довел его контролер до хаты – очнулся, лишь когда захлопнулась за ним тяжелая дверь, когда вошел в больные легкие спертый воздух камеры… На этот раз старика встретили по-другому – к нему сразу подскочил какой-то сиделец невысокого роста, лет сорока пяти, с лицом неприметным, если в глаза не вглядываться…

– Проходи, дорогой, проходи, – негромко заговорил мужик. – Что же ты сразу не сказал, не объявился? А то малява[31] к нам поступила, мол, к вам сам Барон пожаловал, а мы – в незнанке полной… Может, перекусишь чего? Мигом сообразим.

Барон не считал себя суперзвездой на небосклоне современной преступности и манией величия не страдал. Но проявленное внимание ему было приятно – значит, не совсем еще забыты традиции, помнят еще… От предложенной еды, впрочем, Юрий Александрович отказался – в последнее время аппетит у него пропал начисто, и старик высыхал буквально на глазах…

– Есть не хочешь – так поспи чуток. – Мужик быстро смахнул со своей койки невидимую пыль, оправил смятые простыни.

– Спасибо… – Юрий Александрович почувствовал слабость в ногах, его даже качнуло немного. – А ты-то как же, бродяга?

– Я наспался, посижу пока… А ты ложись, отдохни – на тебе же лица нет.

– Спасибо, – повторил старик и протянул мужику руку. – Звать-то тебя как?

– Федором, – улыбнулся мужик, посверкивая в полумраке белками глаз. Он бережно пожал сухую и легкую ладонь Михеева и покрутил головой. – С самим Бароном в одной камере сидел… Расскажу – не поверят…

Их негромкий разговор, видимо, достал того стриженого, что недоразобрался с Юрием Александровичем. Зубило свесился с нар и злобно рыкнул:

– Хорош пиздеть. Поспать не дадут! Барон какой-то выискался… – Парень приподнялся на локте и с презрением посмотрел на Михеева. – Это он, что ли, Барон? Сперматозавр задроченный…

Федор дернулся было к качку, но старик рукой остановил его движение, сказав негромко:

– Не стоит… Федор закусил губу, резко выдохнул сквозь зубы и так же негромко прошептал:

– Ты бы, паря, полегче языком своим мел. Утомил уже всех… Как бы не пришлось ответить за слова-то…

– Чи-во? – удивился Зубило, явно напрашиваясь на продолжение конфликта. – Чи-во, чи-во?!

– Оставь его, бродяга, – положил руку Федору на плечо Юрий Александрович. – Не то сейчас время… Жизнь его сама научит… Как на зону попадет – мигом обломается-обтешется… Паренек-то, видать, недели две как из спортзала… Ничего, землицу потопчет – быстро уму-разуму научится. От судьбы не уйдешь…

– Это точно, – согласился Федор. – Зона, она свои понятия имеет. Там без разницы – тамбовский ты или урюпинский…

От упоминания о зоне быка всего аж заколотило, голос его едва не сорвался на визг:

– Я хер с прибором ложил на твои понятия!

Барон усмехнулся – страх был в голосе парня, страх и растерянность, оттого и выделывается и остановиться не может. Наверное, наплел ему какой-то дурачок из таких же спортсменов, что в камере нужно себя как можно наглее и агрессивнее держать, тогда, мол, и уважать будут. Юрий Александрович даже почти развеселился:

– Ори громче, судьбу все равно не перекричишь… А твоя судьба у тебя на лице написана… – Старик повернулся к Федору, словно тамбовец его больше не интересовал, и продолжил: – Был недавно случай с одним барыгой московским, Левоном Рафиковичем Варданяном, – очень он в судьбу верил, в астрологию, гороскопы… Ну и читает этот Варданян однажды в газете, что на следующий день никак ему нельзя никаких серьезных дел вести – очень велика вероятность тяжелой травмы. Прочитал это барыга и страшно закиксовал, а потом прыгнул в «мерседес» и умотал в деревушку дальнюю, у него там домишко был купленный… Ночь в избе пересидел, а потом ему и в доме опасно оставаться показалось – испугался, что крыша на голову обвалится… Решил Левон Рафикович перестраховаться и уединиться на лугу. Охрану с собой взял – и лежит себе в ромашках, о делах своих думает, к совести прислушивается… А с совестью-то у Варданяна нелады были, кидал он всех без разбору – и своих, и чужих, потому что вычитал в какой-то книжке, что деньги, мол, не пахнут… Так вот лежит он, четки перебирает, ждет, чтобы черный день скорее прошел… Ну и что? Ушел он от своей судьбы?

Барон обвел глазами камеру – почти все ее обитатели внимательно прислушивались к его рассказу, а Зубило, ушам которого и предназначалась в основном сказка, даже приоткрыл рот. Федор прятал улыбку в складках лица – ему, похоже, была знакома традиция таких тюремных притч, и он догадывался, чем она закончится. Юрий Александрович выдержал театральную паузу:

– Ничего подобного! Получил тяжелейшие травмы – переломы ребер и сотрясение мозга. Бык его забодал, который на этот луг забрел случайно… Пока охранники чухались, пока палить из пушек своих начали – совсем почти Богу душу отдал Левон Рафикович… Повезли его в больницу деревенскую, а там и врачей-то, считай, не осталось – все в город убежали с голодухи… Старичок один только нашелся да пара медсестричек… Откачать они Варданяна откачали, да только стал он полным дураком с того дня – шугается всего, в штаны гадит, плачет все время… Вот так оно – с судьбой-то спорить… Старик повернулся к бычку, посмотрел на него в упор и спросил:

– Ну что, понял мораль-то? Говорят, у вас, у тамбовских, здесь, в Крестах, все схвачено-взлохмачено, опера вам даже блядей таскают. Кушаете сладко, пьете вкусно… Только все равно впереди – зона… Положим, под Питером у вас дороги налажены, а если подальше поехать придется? А? Человеком надо быть. Тогда хоть куда зашлют – страшно не будет…

Зубило насупился и закрыл рот. Под зашелестевшие по камере смешки он буркнул, отворачиваясь к стенке:

– Ты покаркай еще, покаркай… Однако видно было, что рассказанная притча произвела на него большое впечатление.

– Спасибо за науку. – Федор приложил руку к груди и, подойдя к Барону вплотную, тихонько шепнул ему на ухо: – Ты скажи только, мы его ночью как кота удавим…

– Лишнее это, – отрицательно мотнул головой Юрий Александрович. – Ладно, пожалуй, мне и впрямь полежать немного надо…

– Давай-давай, – закивал Федор. – А про меня не думай, у меня лафа близко, дело валится, скоро. Бог даст, свет не через клеточку увижу… Старик вытянулся на нарах и мгновенно заснул, словно сознание потерял.

Он уже не слышал, как в дверь камеры осторожно постучали и как Федор недовольно спросил:

– Ну, чего тебе?

– Братва, – зашептал голос с той стороны двери, – а правда, что у вас в хате – Барон? Вся «крытка» говорит…

– А тебе-то что?

– Да ничего, посмотреть на него хотелось, поговорить… Такой человек…

– Спит он, – отрезал Федор. – Будить не буду. Потом приходите. Захочет говорить, значит, поговорит… Идите, бродяги…

Осенью 1992 года в Крестах, изначально рассчитанных на тысячу заключенных, сидели почти семь тысяч человек, но среди них ни одного вора в законе не было. Воры вообще редко попадали в эту тюрьму в последнее время. Поэтому, конечно, появление Барона стало для части зэков настоящим событием. Правда, не для всех. Большинство сидевших в Крестах бандитов отреагировали на новость в лучшем случае равнодушно. Они не признавали ни воровского Закона, ни воровских традиций, а самих воров считали дармоедами. Так уж сложилось – в Питере уже много лет не было воровской власти, а развитие организованной преступности пошло не по старому, обозначенному законниками направлению, а по новому: бандитско-гангстерскому. Поэтому даже Антибиотик, взявший под себя несколько городских группировок (собственно, он их не столько взял под себя, сколько сам выпестовал и вырастил), не любил вспоминать свое воровское прошлое… Но блатарей (пусть и некоронованных) в Петербурге все равно оставалось много, они бандитов по большей части ненавидели и точили ножи, ожидая своего часа, а в том, что он наступит, мало кто из них сомневался… Эти бандиты новые – они как пришли ниоткуда, так и уйдут в никуда, потому что корня за ними нет… А воры – воры всегда были… И есть. И будут. Воры себя еще покажут…

Спавший на нарах Федора (судя по татуировкам, этот мужик уже отдыхал пару раз на даче у хозяина[32]) Барон никогда не принимал активного участия в интригах меж бандитами и ворами – он был уже слишком стар, а до того, как состарился, всегда считался волком-одиночкой. Ему все равно было, кого ставят смотрящим в городе, кому доверяют общак. Сам Юрий Александрович никогда к власти не стремился и даже бравировал этой своей позицией… Правда, незадолго до последнего задержания задал себе старик беспощадный вопрос: «А не оттого ли, что такие, как я, от власти отворачивались, подобрали ее такие, как Витька Антибиотик?» И не нашел Юрий Александрович на этот вопрос ответа, который мог бы его успокоить. Антибиотик…

Старик проснулся словно от толчка. Ночь еще не кончилась, в камере было душно, зэки похрапывали и вскрикивали во сне. Юрий Александрович вытер со лба холодную испарину и вернулся к тем размышлениям, которые не давали ему покоя даже во сне. Даже ночью в тюрьме не бывает по-настоящему тихо – разносятся перестуки бодрствующих зэков, кто-то перекрикивается, бухают тяжелые шаги контролеров за дверями…

Барон ничего этого не слышал, он лежал на спине, глядя в потолок прищуренными глазами, и думал: «А может быть, все-таки отдать «Эгину» этому Колбасову? Хотя при чем здесь Колбасов – он просто кукла, за ним наверняка люди покруче стоят… Кто? Витькин здесь интерес, не иначе… А Колбасов всей темы не знает… За ним стоят Витька с Монаховым… Может быть, еще Амбер… Гадская история получилась, мутная… Далеко пошел Витек и еще дальше пойдет, если кто-нибудь не остановит… Сколько же мусоров у него на пристяжи? Как время изменилось… Раньше такого не было… Умно заплел все Антибиотик, сам живет и другим дает… Спонсор хитрожопый… Ему, сучаре, с его деньгами сейчас поближе к властям держаться надо, к закону их… А где закона не хватать будет – выправят закон, были бы деньги… Ну так что, отдать Витьке «Эгину»? Меня-то он кончит, после того как до картины доберется, но хоть на воле помру. Жизнь ведь все равно прошла, и прошла неплохо… Предположим, соглашусь я на выдачу – все равно они меня к тайнику одного не отпустят, испугаются, что я хитрость какую-нибудь удумаю… А тайник на даче, которая на Ирину записана… Значит, как только я их к тайнику приведу, они через пару часов все об Ирине знать будут…

Витьке лишние свидетели не нужны, а работать его псы быстро умеют – уберут и меня, и Лебедушку мою… Берег я тебя, да не уберег, втравил в блудняк кровавый… Чуть-чуть не хватило, чтобы оградить тебя от этого мира сучьего… Нет, нельзя им отдавать картину и обещаниям верить нельзя – плюнут они на свои обещания и разотрут… Все, об этом больше не думаю…

Надо что-то хитрое найти… Такое, чтобы и мусора зубами щелкнули и чтобы Витьку через фуфел[33] бросить. Думай, Юра, думай… Думай!!!» Барон всегда отличался нестандартным мышлением, умением найти необычное решение задачки.

Впрочем, среди воров коронованных дураков и слабаков практически не встречалось – кому бы в голову пришло на дебила корону напяливать? Так что думать и анализировать Юрий Александрович умел. Но сейчас он не просто размышлял – он напрягал свой мозг, выжимал из него все что можно, как летчик, сжигающий в форсаже остатки топлива, пытаясь увести из-под огня свою машину…

«Так, Юрка, давай еще раз… Они думают, что приконтрили меня, к стенке прижали… И все козыри – у них… Все? Быть такого не может… Чего эти мрази испугаются? Скажем, если подохну я сейчас, в Крестах, не сказав им ничего? Радости им немного будет, но если Витька за всем этим стоит – он ведь не успокоится, будет вокруг моей могилы кружить, пока на Ирину не наскочит… Нет, помирать нельзя… А чего Антибиотик на зоне всегда боялся? Братвы… Да, да, той самой братвы, которую он всегда за быдло держал… Боялся, что однажды делишки его – интриги и крысятничество сучье – на свет Божий вылезут… И тогда братва не простит… Так, теплее уже…

Что в теме с «Эгиной» главное? Тайна… Наверняка обо всей этой афере человек пять знают, не больше… Все ведь считают, что в Эрмитаже подлинник висит… Вот и Колбасов этот на копию меня колет… Хорошо… Значит, что им будет как заточка в сердце? Гласность… Нужно гласности все предать…

Тогда и картину спасти можно будет, и Витьку спалить (он ведь, в «тему» с «Эгиной» вписываясь – стихушничал наверняка, коллективу не сказал ничего), и от Ирины беду отвести… Только как же это сделать? Как?!» Барон чувствовал, что почти нашарил тропку, ведущую к выходу из тупика, но в это мгновение словно камень опустился ему на грудь – давил и давил проклятый из легких остатки воздуха… «Господи, тяжело-то как… Что это со мной?… Ира… Лебедушка моя…

Нельзя, нельзя волю болезни дать… Я спасти тебя должен… Ира… Больно как… Больно!…» Старик вдруг увидел пришедшее откуда-то из темноты лицо матери – прекрасное и счастливое, каким помнил его Юрка из далекого детства… Мама что-то говорила и, казалось, звала сына – туда, где не будет уже грязи и подлости, где всегда светло и легко…

«Мама… Подожди, мама… не могу я сейчас… Подожди немного… Мне так плохо было без тебя, мама… Но подожди…» Юрий Александрович уже не услышал страшного хрипа, рвавшегося из его горла, не увидел он, как метнулся к его нарам с пола Федор, не почувствовал, как сильные пальцы рванули с треском рубаху на его груди…

Федор же, обнажив Барону грудь, припал к ней ухом, потом вдруг дико выматерился и, прыгнув к двери, заколотил в нее ногами:

– Санитара! Санитара давай! Заснули, падлы?!! Барон помирает!! Санитара давай, санитара!!!

Неугомонный бычок из Череповца подскочил на своих нарах и спросонок попробовал что-то вякнуть – не дошло до него, видно, чему этот странный старик научить его пробовал…

– Эй! Заткнись! – только и успел гавкнуть Зубило. Не заметил он, как махнул кому-то рукой Федор…

Двое неприметных, тихих доходяг тенями скользнули к нарам стриженого, и заткнуться пришлось ему самому… А заткнувшись, упал парень головой на пол, да так неудачно упал, что шейные позвонки хрустнули… Нет, не зря ему Юрий Александрович про судьбу говорил, наверное, печать смертную разглядел на лице тамбовца… Так и не дождался Зубило посылочки с воли, той, что ему братки собирали… Застрянет посылка у верного тамбовского опера Юры Клеменченко, который бандитам хорошую жизнь в Крестах делал. Юра рассудит просто – не пропадать же добру. Возьмет все себе, сам выпьет и закусит во помин души раба Божьего…

– Санитара, бляди, давайте, санитара!!! – бесновался у двери в камеру Федор.

– Санитара… Санитара… – пошло гулять по тюрьме арестантское радио…

Просыпалась тюрьма. Затопали по коридорам тяжелые сапоги, засуетились сонные контролеры… Через несколько долгих минут Кресты уже напоминали развороченный детьми муравейник – шум, гвалт, суета… Но вот уже бежит, матерясь, доктор в белом халате и с чемоданчиком, вот уже отпирают дверь…

Качку помощь медицины не понадобилась, а вот Юрий Александрович после нескольких уколов пришел в себя, очнулся, словно из глубокого омута вынырнул, дышал жадно… И даже улыбнулся, чем совсем удивил хмурого врача… Два осужденных уже зэка (из них состоял в основном обслуживающий персонал Крестов) уложили Барона на брезентовые носилки и потащили в лазарет. Тело стриженого тамбовца остывало в камере, дожидаясь дознавателей…

«Рано мне еще помирать, – думал Юрий Александрович, засыпая на лазаретной койке и с наслаждением вдыхая чистейший по сравнению с камерным зловонием воздух. – Рано. Отсос Петрович вам пока, девушка костлявая. Мне еще кое-что сделать надо, а до того времени я прав не имею помирать… Лишь бы сил хватило…» Старик знал уже, что делать, правда, план его был еще не совсем конкретным, но Юрий Александрович все равно улыбался…

***

В лазарете Михеева продержали всего три дня, а потом отправили обратно в камеру, но и трех дней постельного режима хватило ему, чтобы подзарядиться, словно старому, изношенному аккумулятору. В «хате» Юрия Александровича встретили как героя, каждый норовил сделать что-то приятное, чем-то угодить. Барон, конечно, сразу заметил отсутствие здоровенного тамбовца и спросил у Федора:

– А куда масенький делся? Перевели, что ли?

– С койки он упал, Юрий Александрович, – ответил Федор, отводя взгляд. – И так неудачно – шею свихнул… Как раз в ту ночь, когда вам плохо стало… Нас тут уже всех по три раза допрашивали, а что поделать – несчастный случай…

Барон несколько раз кивнул и тяжело вздохнул. Старик хорошо знал, как происходят такие «случаи» в камерах. Видно, крепко надоел всем стриженый своими прихватами. Федор между тем подсел к Юрию Александровичу на нары и зашептал в самое ухо:

– У меня сегодня с адвокатом свиданка была… Все – полный ништяк, у следствия все сроки вышли, а без продления меня под стражей держать права не имеют… Так что завтра я на волю собираюсь… Ежели вам, Юрий Александрович, что-нибудь кому-нибудь передать требуется, ну, маляву там или на словах чего, – не стесняйтесь… С дорогой душой выполню, потому что я даже и поверить не мог бы, что с самим Бароном судьба сведет…

У старика, внешне оставшегося спокойным и невозмутимым, сильно забилось сердце. Нужно ему было весточку Ирине подать, очень нужно… И Федор этот вроде парень правильный… Но что-то не дало Барону довериться ему. Может быть, легкость, с которой списал Федор глупого качка (спору нет, пацан говнистый был, но не муха все-таки, человек, к тому же мальчишка совсем), может быть, то, что не принято было раньше в тюрьмах свои услуги предлагать, пока тебя самого об этом не попросят… В общем, решил Юрий Александрович, что рисковать в данной ситуации он права не имеет. Все размышления заняли у него секунды две от силы, и старик в ответ на заманчивое предложение только покачал головой:

– Спасибо, Федя, да только некому мне малявки писать… Один я остался…

– Ну как знаете, Юрий Александрович, – пожал плечами Федор.

Показалось Барону или нет, что проглянуло у мужика сквозь приветливую улыбку выражение досады? Нет, не показалось. И на этот раз не подвело старика его звериное чутье.

На следующий день Федора действительно освободили, он сердечно простился со всеми и ушел, а Барон все ломал голову – не ошибся ли он, не упустил ли шанс, который подбросила ему судьба?… Юрию Александровичу стало бы намного легче, если бы он смог увидеть, как вышедшего из Крестов Федора подобрала бежевая «Волга» и повезла на большой скорости на Среднеохтинский проспект к маленькому ресторанчику с уютным названием «У Степаныча» – тому самому, в котором любил назначать встречи доверенным людям Антибиотик… Виктор Палыч, безусловно, доверял Геннадию Петровичу Ващанову, знал, что подполковник в лепешку будет расшибаться, чтобы вытрясти «Эгину» из Михеева… Но Антибиотик всегда предпочитал делать ставку не на одну лошадку. Шансов больше на выигрыш, на то, что кто-нибудь из двоих дойдет-таки до финиша первым…

Разговор с Федором не занял у Виктора Палыча много времени, хотя речь шла не только о Бароне: старик был далеко не единственным зэком, чьим поведением интересовался Антибиотик, потому что и «Эгина» (при всей сложности этой темы) не могла полностью занимать мысли Говорова – он строил огромную теневую империю, и проблем, как говорится, хватало… Что же касается Юрки Барона… Виктор Палыч даже улыбнулся, подумав о том, что с настоящими игроками иметь дело все же интереснее – кровь бежит по жилам быстрее. Антибиотик, кстати, и не особенно рассчитывал на успех, подсаживая к старику в камеру своих людей. Трюк, в общем-то, старый как мир, однако не так уж и редко обезьяны падают с деревьев, а люди опытные и умные часто ошибаются на самом простом и примитивном… Не вышло у Федора – выйдет у Гены Ващанова. Должно выйти. Некуда Барону деваться – либо сам отдаст картину, чтобы на воле сдохнуть, либо суетиться начнет, на связь с кем-нибудь выйдет, а обложили его плотно… Единственное, что сильно встревожило Виктора Палыча, это состояние здоровья Михеева, как бы не склеил ласты Барон преждевременно, пусть сначала картину отдаст, а потом и помирает на здоровье… Поэтому сразу после ухода Федора Антибиотик покинул кабачок и позвонил с чистого телефона первому заместителю начальника ОРБ подполковнику Ващанову…

Обо всем этом Юрий Александрович знать, естественно, не мог, но он чувствовал, что времени у него остается все меньше и меньше, а кольцо, в которое его взяли, сжимается все сильнее… И поэтому старик нервничал, ждал, когда его выдернет на очередную беседу опер Колбасов, и готовился к ней.

Однако перед тем как эта беседа все-таки состоялась, случилась у Михеева еще одна любопытная встреча в Крестах, которая, в принципе, многое могла изменить…

Почти сразу после того как ушел на волю Федор, старика выдернули на прогулку. Юрий Александрович обрадовался возможности подышать свежим воздухом и шел перед контролером бодро, даже насвистывал что-то под нос.

В принципе, заключенных положено было выводить в прогулочные дворики по одному, но поскольку Кресты были переполнены, администрация шла на нарушения, больше опасаясь, что подследственные начнут жаловаться адвокатам на ущемление их прав. Поэтому ничего удивительного в том, что в тесном прогулочном дворике, кроме Барона, оказались еще два парня, не было. Один – светловолосый и зеленоглазый – курил, привалившись к кирпичной стене, другой носился по замкнутому прямоугольнику словно шмель, делая разминочные упражнения. Старик попытался протиснуться мимо гимнаста в угол, но тот, явно развлекаясь, резко взмахнул руками, якобы случайно зацепив Юрия Александровича. Барон упал на землю и не успел даже еще подняться, как светловолосый оттолкнулся от стены и коротким ударом поддых заставил гимнаста согнуться пополам. Потом зеленоглазый протянул Юрию Александровичу руку и помог встать.

– Ты че, Адвокат?! – прохрипел гимнаст.

– Ничего, – обернулся к нему светловолосый. – Старость уважать надо…

– Эй, что у вас там? – опомнился наблюдавший за прогулкой охранник.

– Все в порядке, начальник! Разминаемся! – поднял руки ладонями вверх тот, кого назвали Адвокатом. Парень подмигнул Барону и улыбнулся. Юрий Александрович почесал нос и неожиданно для себя улыбнулся в ответ – хорошее лицо было у парня, чем-то напоминало оно Михееву его самого в молодости.

– Спасибо, – сказал старик, протягивая Адвокату руку. – Давно людей не встречал. Приятно. Тебя как звать, парень?

– Олег, – крепко пожал протянутую стариком руку зеленоглазый. – Адвокат – может, слышал?

Это погоняло было смутно знакомо Юрию Александровичу, но он медленно покачал головой:

– Не приходилось… А я – Юрий Михеев, Барон. Не слыхал?

– Баро-он? – округлил глаза Адвокат. – Тот самый, что ли?

– Ну, самый или не самый, а уж какой есть, – усмехнулся Юрий Александрович. Что ни говори, а приятно все же быть звездой, пусть даже тюремной. Олег покачал головой и вдруг, хлопнув себя по бедрам ладонями, расхохотался:

– Эй, Ветрило! Ты знаешь, кого толкнул-то? Это же Барон и есть! Ой, не могу!…

Михеев непонимающе перевел взгляд на гимнаста, смотревшего на него открыв рот, потом снова взглянул на заливавшегося Адвоката:

– Смешинку съел?

Олег наконец отсмеялся и, еле переводя дыхание, объяснил, показывая на того парня, который толкнул Юрия Александровича:

– Ветряк все познакомиться с тобой хотел… Как узнал, что Барон в Крестах появился, места себе на находил. Даже бегал к вашей хате, все поговорить хотел, вопросов у него много накопилось… Теоретических… Ой, мама! Вот и познакомился! – И Адвокат снова закатился от хохота.

Он смеялся так заразительно, что фыркнул, не выдержав, и Юрий Александрович, а секундой позже к ним присоединился и смущенный Ветряк, так что угрюмый тесный дворик вдруг превратился в настоящую «комнату смеха».

Наблюдавший за прогулкой охранник всеобщего веселья не разделил – ему было холодно и хотелось выпить, а до конца смены было еще далеко. Поэтому он раздраженно гаркнул развеселившимся зэкам:

– Эй, урки! Хорош базарить! Назад загоню! Официально разговаривать во время прогулок было запрещено. Как, впрочем, и гулять по трое-четверо…

– Все, все, – махнул левой рукой Адвокат (правой он вытирал выступившие на глазах слезы). – Молчим, начальник…

Оставшиеся минуты прогулки Юрий Александрович и Олег лишь доброжелательно переглядывались, чувствуя необъяснимо растущую взаимную симпатию. Вроде бы и познакомиться толком не успели, а вот потянуло их друг к другу. Говорят, что ничто так не способствует сближению людей, как одновременный смех или плач, совпадение эмоциональных фаз срабатывает порой, как система опознания в ПВО «свой – чужой».

Когда прогулка уже заканчивалась. Барон вдруг вспомнил, где он слышал погоняло Адвокат – так звали одного из людей Антибиотика… Ну да, Олег Адвокат, афганец он вроде бы. Старик, конечно, не мог знать всех бандитов Питера, но Адвокат был уже слишком заметной фигурой, чтобы Михеев не знал о нем вообще ничего… Как ни странно, то обстоятельство, что этот смешливый Олег оказался человеком Витьки, не убило сложно объяснимое расположение к нему Барона… В конце концов, Юрий Александрович был уже очень стар и мудр, он хорошо знал, как судьба иногда сплетает и завязывает в узлы жизни совсем разных людей – добрых и жадных, подлых и благородных, трусов и смельчаков…

Перед тем как контролеры начали разводить выгуленную тройку по камерам, Олег успел шепнуть Юрию Александровичу:

– Может, свидимся еще?

– Может, и свидимся… – пожал плечами Барон. – Если Бог даст… Спасибо еще раз…

Олег помахал рукой и ушел из жизни Михеева навсегда. Бог не дал им встретиться еще раз и поговорить по душам… А ведь, кто знает, если бы случилась эта встреча двух почувствовавших доверие друг к другу мужчин – может быть, и история их сложилась бы по-другому[34]. Но не родился еще на свет человек, который заставил бы вязальщицу кружев судьбы работать строго по вычерченному им узору…

После прогулки старик успел немного поспать, а ближе к вечеру его дернули еще раз на допрос к следователю. Барон подумал, что не Илья Борисович Задульский его дергает, а Колбасов…

«Ничего, дешевка, – усмехнулся про себя Юрий Александрович, выходя в допросный коридор. – Сейчас мы с тобой поговорим…» Старик вспомнил, как несколько лет назад, когда только-только началось формирование ОРБ в Питере, – как запаниковали тогда бандиты и рэкетиры!

Какие ужасные страшилки рассказывали они друг другу об этой новой и потому еще очень маленькой милицейской структуре… Смешно, но когда ОРБ было маленькое, бандюки его боялись до судорог, а теперь оно вон какое большое стало, чуть ли не весь третий этаж в Большом доме заняло, а никто уже особо и не пугается. Ну ОРБ и ОРБ… Чего там, менты везде одинаковые, всегда и везде найдутся такие, с которыми вопросы порешать можно… Старик за свою долгую и весьма беспокойную жизнь перевидал много мусоров – умных и тупых, жестоких и добрых. Для вора большинство из них были просто пустым местом, за исключением одной только категории – правильных ментов. Те всегда выделялись, они в своей собственной среде стояли как-то наособицу. Не сказать, что у них манеры, воспитание и образование были намного лучше, чем у остальных, нет, отличало их другое – уважительное отношение к себе самим и своему труду, профессионализм и как следствие его – независимость во взглядах и поступках… Правильные менты очень редко опускались до рукоприкладства и всегда держали свое слово, даже если давали его преступнику. Они знали себе цену и никогда не опускались до уровня ширинок своих начальников и за водкой для них не бегали… Вот только почему-то до больших званий, как правило, не дослуживались, и висюлек ментовских на мундирах у них было немного. Зато было много морщин, тоски в глазах и ранних болячек…

«Странное дело, – думал Барон, подходя к кабинету для допросов. – Что за государство у нас такое дебильное? Больше всего ведь обижает именно тех, кто честно и преданно ему служит… Не страна, а мама сумасшедшая: чем лучше дитя, тем больше его бьет…» – Входи! – втолкнул его в кабинет контролер. Юрий Александрович расцепил руки за спиной и огляделся. На этот раз следователь Задульский действительно не стал утруждать себя приходом – в кабинете за столом сидел Колбасов и курил, листая какой-то иллюстрированный автомобильный журнал.

Увидев Барона, Колбасов заулыбался, бросил журнал на стол, поднялся навстречу. При всем показном радушии руку, однако, протягивать не стал, наверное, предполагал (и не без оснований), что старик может и не пожать ее. А зачем обострять обстановку в самом начале разговора? Как любит говорить Геннадий Петрович Ващанов: «Каждый опер должен быть еще и дипломатом…» – Здорово, Михеев, – бодрым голосом начал Владимир Николаевич. – Как тебе сидится? Курить будешь?… Ах да, я и забыл совсем, ты же у нас здоровье бережешь, до ста лет дожить хочешь, не иначе… Я слышал, прихватило тебя тут чуток? Как, оклемался уже? Юрий Александрович пожал плечами и присел за стол.

– Оклемался… Душновато тут, да и лет мне уже много… А насчет того, кто сколько прожить хочет, это не нам решать. Судьбу не переспоришь. Давайте ближе к делу, начальник. Что вам от меня нужно? Поздно уже, я устал.

– Ты не торопись, не торопись, Михеев. – Колбасов раздавил в видавшей виды жестяной банке окурок и подался вперед. – Устал он! А я что – не устал?! У меня, может, дома дети некормленые, жена неебаная, а я тут с тобой кувыркаюсь… Устал он, понимаешь…

– Тяжело вам, – сочувственно закивал Барон, пряча усмешку в морщинках лица. – Плохо это, когда при живой жене – и дети некормленые…

– Ты позубоскаль мне еще! – озлобился Колбасов. – С женой у меня полный порядок! Ладно, к делу так к делу… Только прежде чем к основному вопросу перейдем, скажи-ка мне, старче, чего это тебе спокойно-то не сидится? Не наигрался еще в свои игрушки?

– Не пойму я вас что-то, начальник, – устало прикрыл глаза Барон. – Загадками изъясняетесь…

– Ой, куда мне! – заблажил Владимир Николаевич. – Это ты у нас сплошная загадка ходячая… Не успел в хату прийти, а там уже и покойник образовался… Здоровый такой парнишка был – и вдруг упал с койки и умер… Скажешь, что ты ни при чем, в святом неведении находишься? Воры бандитов по всей России мочат… Или и это для тебя новость?! Ну, что молчишь, Михеев? Язык проглотил?

– Да нет, язык на месте… Что касается пацаненка убившегося – так вопрос не ко мне… Он еще жив-здоров был, когда у меня приступ начался… А потом я сознание потерял, очнулся, когда уже в лазарет несли… В камере говорили, что парнишка сам со шконки свалился…

Юрий Александрович говорил глухо и абсолютно равнодушно, понимал, что ни в чем разубедить Колбасова не сможет. Как можно разубедить человека в том, во что он и сам не верит… Просто у опера, как ему кажется, козыришко лишний на руках завелся, вот он и пытается его разыграть… Оэрбэшник, словно подслушав мысли вора, саркастически усмехнулся:

– Конечно, сам упал! Не падал, не падал, а тут вдруг упал… Ты думаешь, я тебе поверю? Не смеши меня, Михеев!

– Мне без разницы, во что вы верите, начальник… Считаете, что паренька я уделал, – Бог вам в помощь, раскручивайте… Если у вас там на ОРБ еще чего-нибудь нераскрытое числится – вешайте все на меня…

– Не храбрись, Михеев… Не надо! Ты в говне со всех сторон, и сгноить тебя в тюрьме проще, чем в канаву поссать… Но все ведь может измениться… Ты хорошо подумал над тем, что я тебе в прошлый раз предлагал?

«Господи, – с тоской подумал Юрий Александрович, – ну до чего же примитивно… Хоть бы из простого профессионального любопытства попробовал что-нибудь поэлегантнее закрутить… Ваша беда дорогой товарищ Колбасов, в том, что вы мало читали книжек, вот и с фантазией бедновато…» Вслух он однако, сказал совсем другое:

– Что вам от меня нужно, начальник? У меня после приступа до сих пор в голове мысли путаются…

– Кончай дурковать! – Колбасов начал заводиться, не понимая еще, что уже отдал инициативу в игре Барону – теперь уже старик управлял беседой, а опер лишь послушно двигался по вешкам, расставленным вором. Колбасов хотел напугать и эмоционально подавить Михеева, а вышло все наоборот – оэрбэшник сам утратил психологическое равновесие… Потерял равновесие – стал уязвимым. Это правило справедливо для любого поединка, в том числе и для словесного. – Ты мне – картину! Я тебе – свободу! – нервничая, Владимир Николаевич облизывал верхнюю губу, оставляя на усах капельки слюны. – Это очень много, особенно для тебя… Хоть помрешь не на нарах…

– М… м… м… угу, – глубокомысленно промычал Барон, понимающе кивая. – Воля, конечно, дороже картины… А про какую живопись у нас речь шла?

Юрий Александрович сделал ударение в слове «живопись» на последнем слоге, нарочито валяя ваньку.

– Не еби мозги!! – Колбасов грохнул кулаком по столу так, что жестянка с окурками подскочила и упала набок. – «Эгину»!! Рубенса! Тьфу ты, блядь, Рембрандта!

– Ах, да-да… «Эгину»… Копию? – Барон потер пальцами виски и сморщил нос. – А кто эту копию писал-то? А, начальник?

– Да какая, в жопу, разница?! – Опер возбужденно вскочил из-за стола и забегал по кабинету. – Ты отдай ту, что взял, а кто там ее писал – дело двадцатое… Понял?

– Понял, – кивнул Юрий Александрович. – Почто не хотите вы, начальник, ошибку свою признать. Нет у меня того, что вы ищете…

Лицо Колбасова начало наливаться нехорошим сиреневым цветом, казалось, еще немного – и он окончательно взорвется, заорет дурным голосом, или ударит старика, или начнет его душить. Однако Владимир Николаевич сумел справиться со своими эмоциями. Со свистом выпустив воздух сквозь зубы, опер помолчал несколько секунд, потом дернул шеей и почти спокойным голосом сказал:

– Михеев… Мы не ошибаемся. Картина у тебя. Ты мне говоришь, где она запрятана. Я ее изымаю. И все. Через три дня после этого ты уже пьешь пиво на свободе. Любишь пивко-то? Я тебе специально баночку принес… На нарушение ради тебя иду. На! Только пей здесь. – Колбасов вытащил из кармана куртки банку датского пива и широким жестом протянул ее Барону.

– Я не пью пива, – покачал головой Барон.

– Что? И пива не пьешь? – удивился Колбасов. – Ну и хрен с тобой. Тогда я выпью.

Владимир Николаевич с хрустом выдрал из банки кольцо с жестяным язычком и истово присосался к скважине. Видимо, пивко успокаивающе повлияло на организм Колбасова, потому что, опустошив банку, он вытер губы ладонью, снова сел за стол и заговорил вполне дружелюбным тоном:

– Ну пойми же ты. Пойми! Ты – старый, больной человек. Не сто же лет жизни ты себе отмерил? У тебя каждый денек сейчас на счету. Отдай картину – и все будет хорошо. Дело твое я за пару дней вчистую закрою. На свободу пойдешь с чистой совестью, денег на жизнь у тебя и так хватит, заныкал ведь на черный день-то? Заныкал… По глазам вижу… Ведь хату на Каменноостровском ты взял. Ты. Твои же люди тебя и сдали…

– Да? – удивился старик, подумав о Пианисте. – Это кто же? Захваченные вами в плен бригады моих боевиков?

– Не важно, – махнул рукой Колбасов. – Ты сам знаешь кто… «Нет, про Жору он ничего не знает», – понял Барон, а вслух сказал:

– Ну так если мои люди вам меня сдают вчистую, вы бы и поинтересовались у них, где я тайники свои укромные сделал…

– Мы без тебя разберемся, что у них спрашивать, – устало сказал Владимир Николаевич. – Ты главное пойми: ни продать картину, ни воспользоваться своими деньгами ты уже не сможешь. Не сможешь!! Ты даже не увидишь ее ни разу, если мне не отдашь… Опер уже выдыхался, он утратил былой напор и говорил вяло и неубедительно.

Барон понял, что Колбасов почти дошел до нужной кондиции, и решил немного оживить разговор, всколыхнуть, так сказать, атмосферу:

– Ладно, начальник. Предположим, я отдаю картину. Ну а с делом-то… как?

Колбасов встрепенулся, заблестел глазами, азартно подался к старику, и Юрия Александровича обдало запахом свежеусвоенного пива.

– Это не твой вопрос… Считай, что для тебя все путем. Сделаем дело – и ты свободен, как ветер…

– Ага, – кивнул Барон, – значит, как ветер… Ну а с остальным барахлом что?… Из той хаты-то, поди, не одна «Эгина» пропала?…

Владимир Николаевич боялся поверить услышанному – старик поплыл, еще немного дожать его… Вот только почему в глазах вора какая-то странная усмешка мелькает?

– Считай, что остальное я тебе подарил, – хрипло выдохнул Колбасов и повторил с упорством параноика: – Ты мне – картину, я тебе – свободу…

– Понятно. – Юрий Александрович вздохнул и поскреб щетину на подбородке. – Все это очень заманчиво, начальник… И на сделку бы я пошел, но…

– Что «но»? – Опер навис над стариком, словно знаменитый утес над Волгой. – Какой «но»?

Владимир Николаевич так волновался, что последняя его фраза прозвучала почти по-азербайджански, и Барон едва не фыркнул. Но старик своими эмоциями умел управлять хорошо, поэтому проглотил смешок и ответил абсолютно серьезно:

– Но нет у меня картины… Вот в чем беда-то… Может, на какой другой сторгуемся, а, начальник?…

Несколько секунд казалось, что Колбасова должен хватить удар, у него даже пена появилась в уголках губ, а когда опер наконец заговорил, речь его была абсолютно бессвязной:

– Ну ты… Я… Пердун ты старый! Ты охуел вконец!! Как нет?! Ты же сам сказал… только что… Я ж тебе… даже пиво!! И слово офицера! А ты?! Как сволочь последняя…

– Вы бы меня не сволочили, начальник, – спокойно ответил Юрий Александрович. – Я ведь вам в отцы гожусь, если не в дедушки…

– С-слушай, ты… д-дедушка хуев, – заикаясь, угрожающе забормотал Владимир Николаевич, но старик неожиданно его перебил:

– И обижаетесь вы на меня напрасно… Обижаться вообще ни на кого не надо…

«Потому что обиженных[35] – ебут, дорогой мой», – мысленно закончил Барон фразу.

Произносить вслух последнюю сентенцию он не стал, чтобы не вышло явного перебора. Опер и так уже спекся…

Колбасов вдруг громко икнул – икота вообще частенько нападает на человека некстати, на нервной почве. А на Владимира Николаевича навалился настоящий приступ – пришлось ему достать из куртки вторую банку пива и медленно выпить ее мелкими глотками под сочувственно-ироническим взглядом проклятого старика. Слава Богу, нутряное сотрясение организма все-таки улеглось, и Колбасов, отдуваясь, как после пробежки, опустился на стул напротив Юрия Александровича.

– Михеев… Ну чего ты хочешь? А? Какие у тебя условия?

Прогресс в переговорном процессе был, что называется, налицо: совсем недавно еще Владимир Николаевич лишь выдвигал свои условия, а теперь начал интересоваться пожеланиями старика… И Барон не преминул этим воспользоваться:

– Чего я хочу? Поверить вам хочу, начальник… А это сложно, потому что до сих пор на всем протяжении нашего знакомства, согласитесь, вы особых оснований для доверия мне не дали… Разве нет? У нас же без протокола разговор, так? Ну тогда вы ведь не станете отрицать, что все эти ваши кренделя с валютой и патронами – не самое хорошее начало для сотрудничества и взаимопомощи… Трудно верить человеку после такого…

– И чего ты хочешь? – спросил опер, перед которым вновь забрезжила надежда, что старик не станет уходить в глухой отказник, Юрий Александрович откашлялся и помассировал левой рукой грудь.

– Если я тут загнусь, начальник, вам от этого никакой радости не будет, так?

– Ну допустим, – осторожно кивнул Колбасов. – И что из этого? На Южный берег Крыма прикажешь тебя отправить?

– Нет, зачем же, – пожал плечами вор. – Крым – это хорошо, конечно, но исходить надо из возможного… Я думаю, что в больничку меня перевести вам по силам будет? Мне немного в себя прийти надо, а то мысли путаются, память ослабела… Забываю все подряд… Вы вот меня о каких-то вещах спрашиваете, а я то помню что-то, то забываю напрочь… И рад бы, что называется, помочь, да здоровье подводит… Убежать из больнички-то тюремной я все равно не смогу… А? Что скажете, начальник? Владимир Николаевич помолчал немного и покачал головой:

– Обещать не могу, но подумать можно… Посоветоваться надо, возможности прикинуть…

– Какие возможности? – удивился Барон. – Вы абсолютно больного старика помещаете в тюремную больницу… Даже правила обходить никакие не надо…

– Предположим, – уклончиво ответил Колбасов, который не мог ничего обещать Михееву без предварительной консультации с Ващановым, курировавшим всю операцию. – Это единственное твое условие или тебе еще что-то нужно для просветления памяти?

– Так, мелочь одна, – махнул рукой старик.

– Какая мелочь? – насторожился Колбасов.

– Газеты мне нужны, – легко сказал Барон и улыбнулся.

– Какие газеты? – не понял Владимир Николаевич. – Зачем газеты?

– Почитать, – пожал плечами Юрий Александрович. – Чтение газет очень успокаивает нервы и просветляет память. Вот мне и нужны подшивки всех основных питерских газет за год… Почитаю, полистаю… А там и продолжим наш разговор… Как, начальник? Пойдет?

Владимир Николаевич долго не отвечал, жевал губу и время от времени искоса поглядывал на старика. Наконец он кашлянул, прочищая горло, и задумчиво протянул:

– Возможно… Возможно, что и пойдет… Ну а ты-то, если мы все сделаем, ты – что? Отдашь картину?

– Начальник, – вздохнул Барон. – Ну что вы все время впереди паровоза бежать норовите? Вы сначала сделайте, а потом и поговорим. Будет день – будет и пища. Зачем заранее загадывать… А только ежели вы ничего делать не станете, то и наш разговор закончен. Можете приходить, дергать меня – все попусту будет. Я пожил, смерти не боюсь… Глупо мне ее сейчас бояться. Хотите верьте, хотите нет. Как говорится, хозяин барин…

– Ладно, – сказал Колбасов, поднимаясь со стула. – Посмотрим… Обещать сейчас ничего не буду, а вот завтра… – Опер быстро взглянул на часы и заторопился. – Завтра я к тебе загляну…

– Ну что же, подождем – увидим, – развел руками Юрий Александрович.

– Слушай, – остановился в дверях Владимир Николаевич, – насчет больницы я понял… А вот газеты… они-то тебе зачем, а?

– Да я же уже сказал – почитать, расслабиться, – улыбнулся Барон. – Понять, чем в Питере живут… Мне в последнее время все как-то недосуг газетами пошелестеть было… А теперь досуг появился… Вашими стараниями, начальник…

Колбасов задумчиво покрутил головой, глянул на Барона с недоверием еще раз и быстро вышел из кабинета. Опер торопился. Его часы показывали уже 21.15, и он знал, что на третьем этаже дома номер четыре по Литейному проспекту в своем кабинете ждет его подробного доклада подполковник Ващанов. А начальство, как известно, всегда сердится, если подчиненного приходится ждать…

Геннадий Петрович действительно ждал Вову Колбасова, время от времени поглядывая на настенные часы. Подполковник был явно не в духе. История с «Эгиной» и Бароном затягивалась, конкретных результатов, кроме того, что старика быстро и плотно забили в камеру, не было, а Ващанов уже чувствовал нарастающее раздражение Антибиотика, который интересовался новостями чуть ли не каждый день… А новостей не было, и подполковнику приходилось изворачиваться, неубедительно заверять Палыча в том, что результаты вот-вот должны появиться…

Дверь кабинета Ващанова приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась голова секретарши Леры:

– Геннадий Петрович, может быть, вам чайку? Подполковник задумчиво посмотрел в потолок, вздохнул и устало махнул рукой:

– Ну давай, что ли…

Голова в мелких, неопределенного цвета кудельках исчезла, оставив после себя в кабинете резкий запах то ли дешевых духов, то ли какого-то турецкого дезодоранта… Несмотря на поздний час, в коридорах ОРБ царило оживление, словно в разгар рабочего дня: служба работала, как хорошо отлаженный конвейер. Подъезжавшие к Большому дому автомобили изрыгали из себя оперов и задержанных, последних бегом гнали на третий этаж – там их разбирали по кабинетам, где и происходила «сортировка, проверка и отработка».

Постепенно опера ОРБ как-то привыкли полуночничать – они уже и задержания частенько проводили вечером, и допрашивали бандитов «в темное время суток»…

В общем, дом на Литейном жил своей привычной жизнью, которая «била ключом» – и частенько прямо по головам задержанных…

Ващанов хоть и мог покидать место службы раньше других офицеров, но старался не злоупотреблять этим своим правом – завистников вокруг миллион, оглянуться не успеешь, уже настучат во все возможные инстанции, что первый замначальника ОРБ болт на службу забивает, себя любит больше, чем работу. Здесь только подставь спину – мигом сожрут…

Геннадий Петрович вспомнил о молодом и перспективном втором заместителе начальника ОРБ майоре Шахраметьеве и даже заскрипел зубами от внезапно нахлынувших «сильных негативных эмоций». Дима Шахраметьев был для Ващанова словно красная тряпка для быка – бельмом на глазу, костью в горле, чирьем в заднице… Ну что там еще придумал русский народ для определения таких вот неудобных людей? Самое неприятное заключалось в том, что в последнее время у Геннадия Петровича начала развиваться настоящая мания преследования: ему казалось, что Шахраметьев его в чем-то подозревает, подполковник постоянно думал, не начата ли в отношении его негласная разработка, и все время анализировал слова, взгляды и даже шутки молодого майора… Вот и сегодня с самого утра Дима взял и обосрал (ну не подберешь другого слова!) настроение Ващанову: подполковник появился на службе в новой кожаной куртке, сшитой по фирменному фасону на заказ знакомым меховщиком. Куртка обошлась Геннадию Петровичу бесплатно – недавно подполковник помог реализовать шурину партию не очень чистой пакистанской кожи. Шурин работал на таможне, и Ващанов подозревал, что рулон кожи был конфискован у какого-нибудь торговца по обоюдному согласию: шурину – рулон, торговцу – вся остальная партия без пошлинных заморочек… Родственники толкнули кожу знакомому меховщику, договорившись с ним еще и о том, что он бесплатно сошьет им по куртке… В принципе, во всем этом никакого особого криминала (по крайней мере со стороны Ващанова) не было… Но… это ведь как посмотреть – придраться ко всему можно. А нынешним утром Шахраметьев, паскудно улыбаясь, поздравил Геннадия Петровича с обновкой, колупнул, сука, ногтем шов на куртке и заметил: «Хорошая кожа. Гена… Не иначе пакистанская…» Ухмыльнулся еще раз и ушел к себе в кабинет, оставив взмокшего от волнения Ващанова гадать:

«Знает? Не знает? А если знает – то что именно?» Вспомнив об утреннем инциденте, Геннадий Петрович ощутил знакомое томление в животе и собрался было навестить свой персональный сортирчик, как вдруг из коридора в его кабинет долетел приглушенный звукоизоляцией вой. Ващанов открыл дверь и выглянул: два опера из семнадцатого отдела волоком тащили по коридору какого-то кавказца (он, собственно, и завывал, как пожарная машина), а следом за ними в полуприсяде передвигался еще один задержанный – у этого ноги были скованы кандалами, цепочка которых проходила через ушко трехпудовой гири, поэтому ковылять бедолаге приходилось фактически гусиным шагом, волоча в нескольких сантиметрах над полом тяжелое железо.

Семнадцатым отделом руководил Равиль Папин, сотрудники которого всегда отличались жестокостью при задержаниях. Да и вообще они с клиентами не слишком церемонились. Дело в том, что семнадцатый отдел специализировался на освобождениях заложников, захваченных бандитами с целью получения выкупа или возвращения коммерческих долгов, поэтому и клиенты были, как говорится, соответствующие.

– Архипенко! Что у вас тут?! – начальственно поинтересовался Ващанов. Один из оперов, одетый в джинсы и камуфляжную куртку, оглянулся.

– Даги[36], Геннадий Петрович… Это те, что бухгалтерскую дочку взяли… Ну, из их же команды…

– Ну, – кивнул Ващанов. – А орет-то он зачем? Вы что, пасть ему закрыть не можете? Орет, как свинья недорезанная, сейчас сюда со всех этажей сбегутся, решат, что тут убивают кого-то…

Архипенко резко встряхнул кавказца, так что у того клацнули зубы и мотнулась из стороны в сторону голова. Видимо, задержанный прикусил язык – вой оборвался, сменившись шипением и бормотанием на незнакомом языке.

Подполковник еще немного потоптался в коридоре, махнул важно операм рукой – мол, проносите, проносите – и вернулся в свой кабинет. Едва он успел занять позицию за столом, как появилась Лера, принесшая Геннадию Петровичу стакан теплого чая в металлическом подстаканнике. Поставив стакан на стол, Лера вильнула худосочным бедром и спросила, облизнув ярко накрашенные губы:

– Может, вам еще чего-нибудь, Геннадий Петрович? Вопрос был с подтекстом. Секретарша, как шутили в ОРБ, «прошла Крым и Рим».

Она хоть и не блистала особой красотой, но зато была проста в обращении, незатейлива и безотказна, как трехлинейная винтовка. Пару раз Ващанов и сам в этом убеждался, но сейчас ему было не до Леры и ее прелестей.

Подполковник сдвинул брови, придавая своей физиономии выражение крайней озабоченности и суровости, и устало махнул рукой:

– Иди, иди… Не до тебя сейчас…

Секретарша, ничуть не обидевшись, упорхнула, а Геннадий Петрович с отвращением отхлебнул из стакана – чай был еле теплым и пахнул Лериным парфюмом. «Сейчас бы стаканчик красненького из запасов Палыча», – подумалось Ващанову. Воспоминание об Антибиотике раздражило подполковника еще больше, он нервно взглянул на часы: где, черт возьми, шляется Колбасов?!

Володя оказался легок на помине. Геннадий Петрович еще не успел допить свой чай, как опер постучал к нему в кабинет.

– Ну что? – нетерпеливо спросил Ващанов, стараясь по лицу опера определить, с какими новостями тот пришел.

Но Владимир Николаевич был опером тертым, он знал, что начальство плохих новостей не любит, поэтому начинать доклад с них никак нельзя. И лицо должно излучать уверенность и оптимизм. Поэтому Колбасов начал докладывать тоном бодрым, несколько не соответствующим излагаемой им информации:

– Процесс пошел, Геннадий Петрович! Старик уже все понял, замандражировал и фактически признал, что картина у него. Чую, что еще немного – и развалится… Практически он даже согласился слить картину…

– Ну! – привстал в возбуждении Ващанов. – И что мешает? Колбасов пожевал верхнюю губу и развел руками:

– Да он гнилой совсем, приступ тут у него был, едва не оттопырился… Просит в больницу его перевести – там, мол, и скажет все…

– Ну, – повторил подполковник, – про приступ я знаю… Его давно надо было в Газа[37] засунуть, старый плох совсем, еще помрет, не дай Бог, раньше времени…

Геннадий Петрович повторял слова, сказанные ему совсем недавно Антибиотиком. Колбасов этого, естественно, знать не мог, поэтому начал оправдываться:

– Но вы же сами приказывали, Геннадий Петрович, чтобы без вашей санкции ничего… Подполковник прервал его сердитым взмахом руки:

– Думать же надо… Скоро без санкции даже срать разучитесь!

Владимир Николаевич смущенно разулыбался, словно Ващанов сказал что-то сверхостроумное. «Много в России преданных дураков», – с досадой подумал подполковник, но тут же оборвал себя. Во-первых, без преданных людей ничего не сделаешь, а во-вторых, Колбасов вовсе не дурак. Не стоит злить и обижать парня, если хочешь, чтобы он потаскал для тебя каштаны из огня.

– Ладно, Володя, ты все сделал правильно… Молодец, только темпы не снижай. Значит, переводишь его в Газа и…

– Геннадий Петрович, – осторожно вклинился в речь начальника Колбасов, – старик еще попросил, чтобы ему газеты почитать дали…

– Че-ево? – Ващанов свел брови домиком и недоумевающе грозно глянул на Владимира Николаевича. – Какие газеты?… Ты что, Вова?…

– Ну, понимаете, Геннадий Петрович, – затараторил опер, – Михеев хочет полистать подшивки всех питерских газет за год…

– За год? – Ващанов ожидал чего угодно, но никак не того, что старый вор в законе окажется любителем питерской прессы. Подполковник явно растерялся, как всякий человек, столкнувшийся с чем-то непонятным и неожиданным. – А… я… А зачем ему газеты? А? Вова! Что ты молчишь?! Я спрашиваю, на хрена старику газеты? Ему что, подтираться нечем?

Судя по всему, позывы к дефекации, посетившие Геннадия Петровича после мыслей о майоре Шахраметьеве, не унялись до конца, поэтому подполковника подсознательно все время сносило на сортирную тему. Колбасов стоял почти по стойке «смирно» и старался дышать пореже.

– Михеев говорит, что у него начались проблемы с памятью… Поэтому и хочет полежать в больнице и полистать газеты… Отдохнуть, так сказать, физически и морально…

– Володя! – оборвал опера Ващанов. – Какой, на хер, отдых?! С какими-то газетами? Ты что несешь? Нет, тут что-то другое… Ладно, не стой истуканом, садись, помозгуем…

Колбасов присел на стул рядом с ващановским столом и машинальным движением неосторожно извлек из кармана пачку «Кэмела».

– Чего у тебя? – сразу встрепенулся подполковник. – О, «верблюд»… Ну, давай покурим твои, что ли… Я все удивляюсь, откуда у людей деньги на такие сигареты берутся? У меня на «Беломор» еле хватает, а опера – ну, в кого ни ткни – сплошь фирму жгут…

– Да я, Геннадий Петрович, вообще-то тоже болгарские курю, – начал оправдываться Колбасов. – Эту пачку я с собой в Кресты брал для оперативных, так сказать, целей. А старик, оказалось, не курит совсем…

Самое смешное заключалось в том, что оба собеседника прекрасно понимали фальшивость сетований одного и оправданий другого (Володя Колбасов ведь не раз и не два имел возможность общаться с Геннадием Петровичем в неофициальной, так сказать, обстановке, при этом они пили не «Агдам» и курили не «Приму»), но сейчас продолжали добросовестно играть свои роли…

Да и так ли, подчас, важно то, что произносится вслух? В российском варианте взаимоотношений между начальником и подчиненным самое важное как раз то, что недосказано в беседе и недописано в приказе или инструкции… И плох тот подчиненный, который не умеет читать между строк и слышать между фразами. Начальника надо чувствовать – тогда и карьера заладится…

Ващанов молча пускал в потолок аккуратные кольца дыма, смешно округляя при этом губы. Колбасов сидел тихо, чтобы не нарушить мыслительный процесс Геннадия Петровича.

– Что-то тут не то, – наконец со вздохом сказал подполковник. – Неспроста старику газеты понадобились… Он же не лорд английский, который без прессы прожить не может… А? Опер, поняв, что его приглашают к дискуссии, пожал плечами.

– С одной стороны, не лорд, конечно… А с другой – замашки-то у него вполне баронские… Под интеллигента канает, сучара…

– Вот именно что канает… – Ващанов загасил окурок и начал, не открывая рта, елозить языком по щелям между зубов, отчего лицо его стало похоже на гуттаперчевую маску. – Нужны ему эти газеты, нужны, он не просто побалдеть хочет…

Подполковник встал, засунул руки в карманы брюк и начал расхаживать по кабинету, размышляя вслух:

– Так, какие могут быть версии? Я слышал от кого-то, что на зонах из старых газет чуть ли не дубинки скручивали, которыми даже башку проломить можно… Нет, это явно не катит, старик не Рэмбо, чтобы такой дурью маяться… Что еще делают с газетами?

– Читают, товарищ подполковник, – неуверенно подал голос Колбасов.

– Правильно, – читают, – без тени улыбки согласился Геннадий Петрович. – Для чего читают? Для развлечения… И для получения необходимой информации… Так… Ващанов задумался, глядя в окно и раскачиваясь с пяток на носки и обратно. Владимир Николаевич кашлянул и осторожно заговорил:

– На Западе через газеты шпионы друг другу сигналы передают – печатают какие-нибудь объявления кодированные… Геннадий Петрович рассеянно посмотрел на опера.

– Возможно… А старик и свежую прессу просил?

– В общем, нет… То есть он так вопрос не ставил… Сказал просто – подшивки за год, и все, – помотал головой Колбасов.

– Тогда маловероятно, что Барон хочет послание снять – он бы мог сделать все это до задержания… Хотя… Так, значит, газеты ему дашь по сентябрь этого года… Мы когда его закрыли?

– Шестого октября, – подсказал Владимир Николаевич.

– Стало быть, пусть читает по сентябрь – для страховки… Что он там еще может вычитать? Может быть, ему информация какая-то нужна? А зачем ему тогда все питерские газеты? Так, Володя, узнай, где у нас можно подшивки раздобыть. Я думаю, через пресс-центр это решить можно… И все их внимательно просмотри… Обрати внимание, есть ли что-то, касающееся краж антиквариата… Ну и вообще полистай вдумчиво…

– Есть, – уныло откликнулся Колбасов, которого перспектива копания в питерской прессе откровенно удручила. Тем более что задача оперу была поставлена абсолютно неконкретно – «вдумчиво полистать». Конечно, полистать можно, вот только о чем думать при этом?

– Далее, – поднял вверх указательный палец подполковник. – Подшивки Михееву выдавай не все сразу, а постепенно… Каждую пачку, которую он будет возвращать, внимательно проверяй – на предмет пометок или вырезок… Так, еще что…

Ващанов замолчал и подошел к окну. Геннадий Петрович знал, что спецбольница была учреждением непростым и режим там, конечно, отличался от тюремного…

Это обстоятельство часто использовали уголовные авторитеты Северо-Западного региона, угодившие за решетку: они умудрялись правдами и неправдами обретать статус больных и, попав в тюремную больницу, устраивали там порой настоящие сходняки: обсуждали текущие вопросы, планировали новые дела. Да и с волей держать связь из больницы было проще… «Неужели старик все-таки затеял какую-то игру?» – обеспокоено думал Ващанов, перебирая в голове различные варианты.

– Да, вот что. – Подполковник повернулся к Колбасову. – Обязательно проверь, чтобы с Бароном в палате не было никого, с кем он мог бы пересекаться раньше – по прежним срокам или на воле… Мало ли… Может, старик знает, что кто-то из его корешей там… Или на счастливую случайность рассчитывает… А никаких случайностей в этом деле быть не должно. Уяснил?

– Так точно, товарищ подполковник. – Колбасов встал и аккуратно наклонил голову. – Разрешите выполнять?

– Да, – задумчиво кивнул Ващанов. – Прямо завтра с утра всем этим и займись… И имей в виду – сроки нас поджимают… Так что особо ты старику зачитываться не давай – дней пять, не больше…

– Есть, – кивнул опер. – Разрешите идти, Геннадий Петрович?

– Иди, Володя, – вздохнул Ващанов, возвращаясь за свой стол. – А я еще поработаю чуток…

После ухода Колбасова подполковник долго смотрел невидящим взглядом в какие-то бумаги, разложенные на столе.

«А может быть, проще все, – подумал Геннадий Петрович. – Может быть, старик просто чудит, время тянет, побалдеть немного хочет… Что он может найти в газетах? Да ничего… Но подстраховаться не мешает… Некуда деваться Михееву, некуда…» Но что-то мешало Ващанову окончательно расслабиться, шевелилось в душе какое-то неприятное ощущение, похожее на утреннюю досаду оттого, что забылся интересный сон, увиденный ночью. Подполковник почувствовал, что глаза начинают слипаться, закрываться сами по себе, встрепенулся, стряхнул незаметно подкравшуюся дремоту и начал собираться домой.

***

В больницу, расположенную по адресу улица Хохрякова, дом 1, Юрия Александровича перевели с невероятной для бюрократического тюремного ведомства быстротой – через день после памятного вечернего разговора с Колбасовым старик уже находился не в камере, а в палате, которая, правда, не особенно напоминала санаторий, но все же… Это несведущий добропорядочный гражданин, никогда не бывавший прежде в тюрьмах, мог бы ужаснуться, попав в спецбольницу, а Барону после Крестов казалось, что он на настоящем курорте.

Находившиеся на излечении зэки, конечно, моментально узнали, что за новый пациент к ним пожаловал, Юрия Александровича встретили с большим почтением и радушием. Старик за проявленное к нему внимание поблагодарил всех сидельцев (точнее, «лежальцев»), но особо близко знакомиться ни с кем из обывателей запираемой снаружи палаты не стал: Михеев не сомневался, что Колбасов обязательно сунет ему под бок агента-наседку, а то и двух. Вычислять же кумовских у Барона времени не было.

В первый же вечер Володя Колбасов принес Юрию Александровичу толстенную годовую подшивку «Ведомостей», и старик начал ее внимательно просматривать.

Со стороны это выглядело довольно странно – большинство материалов Барон просто окидывал взглядом и лишь изредка задерживался на какой-нибудь статье. Никаких пометок на полях или в тексте Михеев не делал, ногтем ничего не подчеркивал и ни с кем из палаты прочитанное не обсуждал.

Временами он устало прикрывал глаза и о чем-то думал, еле заметно шевеля губами, словно разговаривал сам с собой… Колбасов, которому о поведении старика, естественно, докладывали, начал склоняться к мысли, что Барон просто немного поплыл мозгами, потому что никакого иного логического объяснения странным действиям вора не было…

Между тем на самом деле голова у Юрия Александровича функционировала абсолютно нормально. Барон действительно вел поиск, но искал он не информацию и не послание, он искал человека… Поняв еще в Крестах, что единственным шансом спасти Ирину от охотников за «Эгиной» может стать только предание всей этой темной истории гласности, старик искал журналиста, которому можно было бы попытаться довериться. Барон понимал, что пресс-конференцию ему устроить, естественно, не дадут, но встречу с одним-единственным журналистом организовать могут запросто, если толковую легенду придумать, если обосновать необходимость этой встречи грамотно…

Легенду старик уже вчерне продумал – что-нибудь насчет того, что, мол, перед скорой смертью есть желание в прессе свой портрет увидеть, перед людьми о жизни своей исповедоваться… Мусора если и удивятся странной просьбе, то вряд ли все-таки всерьез насторожатся – они никогда не поверят, что Барон решится доверить свою тайну незнакомому человеку, тем более журналисту, и спишут все на стариковские заскоки и тщеславие… Они знают, что Михеев – вор старой формации, таким раньше и газеты-то в руки брать впадло было, не то что с журналистами секретничать… Конечно, в придуманном Юрием Александровичем плане определенный риск был… Но что делать утопающему, если рядом только соломинка плавает, а бревна, как назло, нет…

Барон действительно никогда раньше не общался с представителями прессы и поэтому знал, что, кого бы из газетчиков он ни выбрал для записи своего «интервью», «красноперые» не найдут никаких связей между старым вором и журналистом. А в том, что эти связи будут искать, Юрий Александрович не сомневался…

Сложнее было другое: старик не знал, кому из пишущей братии можно довериться. Вот и листал он газеты, пытаясь угадать, вычислить нужного ему человека через то, что и как этот человек писал. В конце концов, люди показывают себя конкретными делами, а конкретное дело для журналиста – это написанные им статьи, в них и проявляются все его качества: умный он или глупый, ленивый или трудяга, рисковый или трус…

Фактически старый вор пытался выстраивать психологические портреты газетчиков по их материалам, и работа эта высасывала из Юрия Александровича последние силы… Столкнувшись на газетных полосах с десятками имен репортеров, обозревателей и корреспондентов, Барон понял, что захлебнется в возможных кандидатурах, если не сузит для себя предельно круг поисков.

Во-первых, старик сразу решил, что не стоит обращать внимания на женские имена и фамилии. Конечно, бабы в каком-то смысле тоже люди, и порой они толковее, смелее и порядочнее иных мужиков бывают… Но все-таки была у женщин одна общая отличительная особенность, о которой Юрий Александрович прекрасно знал: любая представительница слабого пола способна на абсолютно нелогичный, глупый, необъяснимый поступок, продиктованный исключительно сиюминутными эмоциями, и, что самое неприятное, никто не может предсказать, когда именно эти эмоции возникнут, даже сама женщина… К тому же старик считал, что нормальная женщина все-таки существо слабое. Что же касается специфической категории, именуемой мужиками в юбках, то Барон полагал так: эти бой-бабы просто не вполне психически нормальные люди, у которых полно врожденных или благоприобретенных комплексов и отклонений; позволить же себе роскошь довериться не совсем адекватному человеку Юрий Александрович никак не мог… А на нормальную (то есть все-таки слабую) женщину навешивать груз столь тяжких знаний было бы просто нерационально…

Следующей категорией журналистов, которых не стоило брать в расчет с точки зрения Барона, стали спортивные репортеры. Старик считал, что «спортсмены» слишком погружены в свою сферу и все остальное интересует их во вторую и третью очередь. После недолгих размышлений Юрий Александрович добавил к «спортсменам» литературных и театральных критиков, обозревателей, связанных с различными аспектами культуры, – в этой группе, кстати говоря, преобладали как раз женщины…

Материалы по экономическим проблемам Барону было трудно оценить, он путался в терминологии, всякие «лизинга», «бартеры» и «фьючерсы» нагоняли на старика тоску, возникавшее от просмотра этих статей раздражение мешало составлять психологический портрет авторов. Все они почему-то представлялись Михееву на одно лицо – очкастые, толстые, самодовольные умники, этакие «интеллигенты в малиновых кофтах».

Статьи политического характера были более понятны, но и они не могли помочь старику решить поставленную задачу – слишком уж много откровенной оголтелости содержалось в материалах «демократической» прессы, а другой-то в Питере практически и не осталось… Те же из журналистов, кто не впал окончательно в обличительный транс, напоминали осторожных крестьян, не спешащих откровенно высказывать свои мнения, притаившихся в ожидании – чья возьмет? Ну и, кроме того, Барон достаточно долго жил на белом свете, чтобы хорошо осознавать старую истину: политика – дело безусловно грязное и гнусное, и брызги, летящие от всего этого дерьма, неизбежно задевали и тех, кто кантовался где-то рядом… Журналистов от политики Юрий Александрович поделил на малахольных и откровенно продажных – ни те, ни другие ему, естественно, не подходили…

С гораздо большим вниманием старик просматривал репортажи из горячих точек, коих много появилось на территории развалившегося Союза. Чувствовалось, что большинство корреспондентов, командированных на Кавказ и в Приднестровье, люди рисковые и азартные, и о них стоило подумать всерьез… К тому же журналистов, постоянно писавших непосредственно с мест событий, было не так уж много. Исключив женщин, Барон насчитал всего с пяток мужиков… Но как угадать, окажутся ли они в городе в тот момент, когда нужно будет назвать Колбасову конкретную фамилию? Вдруг именно тогда их снова пошлют в эти горячие точки? А старику нужно было бить наверняка – называть только одно имя и настаивать именно на нем…

Оставалась, по сути дела, только одна группа журналистов, на которой Юрий Александрович и сосредоточился, – криминальные репортеры и те, кто вел независимые расследования разных темных историй, а загадок (больших и малых) в Питере хватало… Кстати, как правило, расследователи были одновременно и репортерами криминальной хроники, видимо, потому, что почти все питерские тайны попахивали откровенной уголовщиной… Хотя чему тут удивляться, если прямо из правительства сразу после «демократической революции» громко крикнули в народ: обогащайтесь! А потом добавили тихо и не для всех: любым путем…

На криминальщиках Барон сконцентрировался еще и оттого, что писали они о вещах, хорошо старику знакомых и понятных. Следовательно, именно в этой области журналистики Юрию Александровичу было наиболее просто просечь фишку, то есть понять, что за человек стоит за газетными строчками…

Увы, результаты проводимого стариком анализа поначалу повергли его в уныние – из статей большинства криминальщиков откровенно торчали мусорские или комитетские уши; возможно, сами журналисты и верили искренне в то, что писали, но Барону читать их творения было бы, наверное, просто смешно, если бы не стоявшая перед ним цель, – найти щелку в мешке, куда его засунули. А в такой ситуации не до смеху… Реже попадались материалы, за которыми мерещились Юрию Александровичу тени серьезных деловых людей вроде Антибиотика или Амбера, авторы таких творений бесстрашно критиковали милицию и прокуратуру, но по очень узким и вполне конкретным вопросам…

Старик, усмехнувшись, подумал о том, что идея-то вполне здоровая: иногда журналист может сделать больше, чем хороший адвокат, если вовремя погонит волну в нужном направлении…

Некоторым газетчикам, видимо, было просто все равно, с чьего голоса они поют, лишь бы статья получилась поскандальнее, «подушистее», лишь бы дерьма и крови побольше… За смакованиями жутких подробностей некоторых убийств и изнасилований читалась иногда глубокая личная ущербность корреспондента, бравировавшего в тексте словечками типа «мокруха», «мочилово» и «опускалово»… Удручало и слабое знание «борзописцами» предмета, о котором они писали: сплошь и рядом задержания назывались почему-то арестами, квартирные кражи – разбоями, а разбои – грабежами. В сложной иерархии преступного питерского подполья репортеры и корреспонденты откровенно плавали, называя лидерами и даже паханами каких-то третьестепенных полубандитов-полуфраеров…

Барон нервничал и начал было уже склоняться к мысли, что вся придуманная им затея с журналистом – чистая химера, не имеющая шансов на практическую реализацию, – когда ему передали подшивку городской «молодежки».

Перелистывая газеты, старик вдруг наткнулся на целую группу заинтересовавших его журналистов. Их было пятеро, в феврале 1992 года они объявили со страниц газеты о создании собственного отдела журналистских расследований, после чего начали выдавать чрезвычайно любопытные материалы; о странных событиях, предшествовавших пожару в гостинице «Ленинград» зимой 1990 года, в результате которого погибли несколько десятков человек, о загадочной смерти некоего депутата Ленсовета, лоббировавшего интересы СП «Эрмитаж» и даже заключавшего какие-то договоры с японцами на проведение эксклюзивных выставок, об обстоятельствах «покушения» (на деле оказавшегося инсценировкой) на известного питерского телерепортера…

Особо зацепила Юрия Александровича серия публикаций, посвященных антикварному салону «Русская старина» и его владельцу Виталию Витальевичу Амберу, фактически монополизировавшему в Питере сферу торговли антиквариатом… Журналистам удалось раскопать такие факты из темной биографии Амбера, о которых даже Барон не знал, однако старик и без этих подробностей хорошо представлял себе вес Виталия Витальевича в империи Витьки Антибиотика, о котором, судя по всему, газетчики даже не слыхали.

Юрий Александрович читал статьи о хозяине «Русской старины» со смешанным чувством симпатии к авторам и удивления их наивностью: ребята явно не понимали, с каким огнем решили поиграть, наезжали они на Амбера плотно и били по болевым точкам; в истории создания антикварного салона было очень много того, что в любой цивилизованной стране можно было бы однозначно назвать проявлениями коррупции со стороны городских властей (а также некоторых очень высоких московских чиновников), но, как известно, в России коррупция не существовала в принципе, ей не было дано законодательного определения, а потому и ответственность за нее не предусматривалась… В новой, демократической России коррупция оставалась лишь хлестким газетным термином, не более того…

Тем не менее публикации все-таки нанесли Амберу ощутимый удар – вряд ли Виталий Витальевич был в восторге от обнародования кое-каких своих связей, наводили на размышления и выстроенные в единую логическую цепочку печальные факты из биографий конкурентов «Русской старины» – с этими конкурентами как-то разом начали приключаться несчастья: один сел в тюрьму, другой погиб в автокатастрофе, третьего изувечили в подъезде пьяные хулиганы, у четвертого сгорела дотла дача, пятый покончил жизнь самоубийством, а шестой и вовсе бесследно пропал. Доказать, что за всеми этими случайно совпавшими в одном временном отрезке печальными событиями стоит Амбер, журналисты, конечно, не могли, но они, кстати говоря, и не пытались этого сделать, видимо, понимая, что для умного человека грамотно поставленный вопрос может быть гораздо важнее ответа…

Барон решил, что к тем, кто не побоялся сцепиться с Виталием Витальевичем, стоит присмотреться. Барон предполагал, что газетчики могли не знать о тесной связи Амбера с Антибиотиком и именно поэтому недооценивали опасности, но ведь они отлично видели уровень покровительства антикварщику, поднимавшийся до самой вершины питерской мэрии, – ребята сами об этом писали, стало быть, понимали, гнев чиновников какого калибра неизбежно навлекают на себя… Да и о несчастьях, случившихся с конкурентами «Русской старины», журналисты упомянули явно не случайно. Рисковые ребята…

Юрий Александрович отложил в сторону пачку газет и прикрыл веки, давая отдых глазам. Со стороны могло показаться, что старик уснул, на самом же деле его мозг напряженно работал. Барон чувствовал, что близок к успешному завершению своих поисков, теперь самым важным было сделать правильный выбор внутри пятерки, бросившей вызов Мореману, а именно под такой кличкой знали Виталия Витальевича в очень узком кругу, в который входил когда-то давно и Юрий Александрович… Старик и сам не заметил, как его вдруг унесло от проблем насущных в далекое прошлое…

Виталий Амбер попал в поле зрения Барона в 1972 году – тогда будущий респектабельный бизнесмен и владелец «Русской старины» работал скромным администратором пивбара «Рубин», располагавшегося в самом центре Ленинграда, всего в двух шагах от Невского проспекта. Амберу не было еще и тридцати, а о нем уже поговаривали как о человеке серьезном и рассудительном. Никто точно не знал, как он, уроженец Горького, оказался в Ленинграде… А прошлое Виталия Витальевича было достаточно необычным.

Амбер окончил в свое время военно-морское училище в Баку, получил офицерские погоны и служил несколько лет на Северном флоте, дорос до капитан-лейтенанта, а потом его едва не отдали под трибунал – вроде какие-то автоматы с патронами куда-то пропали или что-то в этом роде…

Срок Виталий Витальевич умудрился не получить, но с военной карьерой и партбилетом ему пришлось проститься навсегда… Видимо, устроиться на теплое место в центровой питерский пивбар Амберу помогли некие благодетели, оценившие молчание каплея во время следствия, проводившегося военной прокуратурой: Виталий Витальевич никого не сдал, упорно держался версии о халатности и вообще оказался крепким орешком, хотя и кололи его со всей принятой в те годы пролетарской решительностью…

На новом месте Мореман (такую кликуху дали Амберу в связи с его военно-морским прошлым) освоился быстро, а освоившись, понял, что на отстое пены и недоливе пива трудящимся можно, конечно, хорошие деньги делать, но по-настоящему богатым не станешь – слишком со многими делиться надо…

Виталий Витальевич был с молодости человеком общительным и контактным, неплохим психологом, а в пивную забредали разные люди, попадались иногда и такие, которые заманчивые сделки предлагали…

В общем, начал Мореман потихоньку-полегоньку краденое скупать, при этом, кстати, предпочтение отдавал как раз антикварным вещичкам… Пользовался его услугами пару раз и Барон, но зарекся вскоре – не нравился Юрию Александровичу Виталий: слишком уж жаден был, и глаза у него все время как-то нехорошо щурились. Такой прищур Михеев у профессиональных убийц встречал – они на любого человека смотрят оценивающе, подсознательно прикидывая, как ловчее завалить можно было бы…

Ну и еще одно обстоятельство насторожило Барона: шепнули ему знакомые, что в «Рубин» частенько стал наведываться Витька Антибиотик, и не раз, не два видели его о чем-то беседующим с Мореманом… Юрий Александрович быстро сделал необходимые выводы и посчитал амберовский канал сброса «хабара» для себя закрытым навсегда… Кстати, Мореман был, пожалуй, единственным перекупщиком в городе, у которого ворованный антиквариат исчезал, как в «черную дыру» – даже Михеев не смог вычислить заказчиков Амбера… Только слухи какие-то туманные ходили: мол, два канала у Виталия, и оба – круче некуда. По одному товар за кордон уходит, а по другому – в квартиры больших начальников, причем не только питерских, но и московских…

А перед самой посадкой Барона в семьдесят восьмом году случилась в Питере и вовсе мутная история: прибыли в город гастролеры свердловские и сделали крупную работу – обнесли под ноль хату одного барыги-макулатурщика…

Барыга этот неплохо Барона знал, к нему и кинулся за помощью. Юрий Александрович вписался, начал свое дознание проводить и вышел-таки на свердловчан, однако опоздал немного – вся троица залетных была кем-то зарезана на снимавшейся ими квартире, причем ни денег, ни товара при покойниках не было… А один верный человек шепнул Барону, что свердловчан, мол, незадолго до смерти их лютой видели в «Рубине»… Больше Юрий Александрович ничего раскрутить не успел, сам на зону ушел, но почти стопроцентно был уверен, что следы к Амберу вели…

Когда старик вернулся, Мореман уже заведовал всей пивной, а вышибалой на воротах стоял у него, кстати, Валера Ледогоров, получивший позже погоняло Бабуин… Странно, что все милицейские чистки и даже знаменитое андроповское наступление на теневой капитал никак Виталия Витальевича не задели, наоборот – Амбер явно процветал, открыл в «Рубине» отдельные кабинетики для нужных людей: там паслись и начальники из местного РУВД, и крупные торгаши, и даже чиновники из исполкома. Мореман принимал всех их радушно, потчевал от души кого надо, сувенирчиками одаривал, а особо нагрузившихся развозили по домам на машинах… Не иначе как появился у Виталия какой-то высокий покровитель, вот только кто? Антибиотик-то в то время еще в Пушкине отсиживался, лишний раз в Питер нос сунуть боялся…

Барон из любопытства начал наводить справки и моремановского ангела-хранителя вычислил довольно быстро – им оказался не кто-нибудь, а один из секретарей горкома партии, Максимилиан Юрьевич Шерстобитов, причем самое удивительное заключалось в том, что еще несколько лет назад этот Шерстобитов имел репутацию кристально чистого и честного человека, а потом мужика вдруг словно подменили, и никто не мог понять, что же с ним случилось…

А случилась-то с Максимилианом Юрьевичем история поганая, хотя и вполне банальная. Однажды позвонила ему на работу жена вся в истерике, сообщила, что какие-то злодеи ограбили их квартиру, а ее саму, связав, бросили в ванной, и два часа она освобождалась от веревок, потом ломала замок…

Максимилиан Юрьевич немедленно вызвал милицию и поехал домой – там большие начальники с генеральскими звездами долго вздыхали и охали, заверяли, что найдут злодеев. Супруга Максимилиана Юрьевича рассказала, что пошла к мусоропроводу на лестничной клетке ведро выносить, а когда возвращалась к квартире, тут-то и накинулись на нее злоумышленники… Шерстобитова рассказывала все очень искренне, чувствовалось, что женщина перенесла сильный стресс, а все начальники только цокали языками и так же искренне сопереживали ей… Все испортил какой-то молодой сыскарь, невесть как затесавшийся среди солидных людей, Максимилиан Юрьевич запомнил его надолго, парня звали Никитой Кудасовым. Этот Никита не охал и не причитал, он внимательно осмотрел квартиру, а потом, вместе со всеми внимательно выслушав хозяйку, вдруг спросил негромко:

– Вот вы говорите, что ходили мусор выносить, а почему же тогда ведро на кухне полное? Когда новый мусор-то собраться успел?

Начальники сразу зашикали на бестактного сыскаря, а хозяйка, смешавшись, вдруг понесла какую-то ерунду про то, что у них, мол, в квартире два мусорных ведра было. Шерстобитов прекрасно знал, что это ложь, увидел он и явный испуг в глазах жены… Других вопросов Кудасову задать не позволили – полковники с генералами быстро оттеснили парня в прихожую, да и сам Максимилиан Юрьевич высказал пожелание побыть в квартире одному – отдохнуть после всех обрушившихся на него переживаний…

Когда все ушли, Шерстобитов взялся за супругу всерьез и, кивнув на полное мусорное ведро, потребовал объяснений. Верная спутница жизни залилась слезами и рассказала, что на самом деле никакого мусора она не выносила, просто позвонили в дверь, она и открыла, позабыв набросить цепочку; и в квартиру ворвались два здоровенных кавказца, которые сначала изнасиловали ее, а потом связали и бросили в ванной… Мадам Шерстобитова, рыдая, повторяла, что для нее, – никогда в жизни не изменявшей своему мужу, все случившееся оказалось настолько страшным, что она побоялась говорить правду…

Максимилиан Юрьевич так ошалел, что, забыв про телефон, бросился по лестнице за ушедшими милицейскими чинами и, выбегая из подъезда, столкнулся с соседкой, старой большевичкой Марией Сергеевной Никольской, которая жизнерадостно поздравила партийного работника с приездом гостей.

– Каких гостей? – не понял Шерстобитов, и Никольская охотно пояснила:

– Ну как же – утром супруга ваша, Максимилиан Юрьевич, с двумя хлопчиками в подъезд заходила, сказала, что родственники ваши… Откуда же они будут? Уж больно чернявенькие оба…

Шерстобитов сник и уже не торопился бежать за милиционерами, он вернулся в квартиру и долго бил супругу, пока не выбил из нее признание: мадам, оказывается, просто решила поразвлечься с какими-то горцами, с которыми случайно познакомилась в Пассаже. А они, мерзавцы, еще и квартиру ограбили… Нет, разумеется, товарищ Шерстобитова изворачивалась и врала до последнего и все напирала на то, что кавказцы, дескать, учинили насилие абсолютно против ее воли, но Максимилиану Юрьевичу было уже все ясно. Ему казалось, что от позора и стыда у него остановится сердце…

Шерстобитов не помня себя выскочил из квартиры и пошел по улице куда глаза глядят… А куда могут глядеть глаза русского человека (пусть даже и ответственного партийца), поймавшего на наглом блядстве собственную благоверную? Естественно, только в сторону кабака. Ближайшим же кабаком был как раз пивной бар «Рубин»… Через час Максимилиан Юрьевич, уже вдребезги пьяный, сидел, погрузив локоть в тарелку с рыбьей чешуей, в компании весьма странных личностей, смотрел пустыми глазами куда-то в стенку, периодически отхлебывая из кружки безвкусное пиво, и тупо повторял вслух:

– Я убью эту суку…

На беду Шерстобитова, в «Рубине» нашлись люди, узнавшие секретаря горкома, кто-то шепнул пару слов Амберу, ну а Виталий Витальевич, конечно, упустить такой шанс просто не мог. Максимилиана Юрьевича бережно взяли под локотки мрачные шкафообразные мордовороты, быстро переместившие тело секретаря горкома в подсобку. Там Шерстобитову участливо налили полстакана коньяка, приняв который партийный работник почувствовал наконец облегчение, заплакал навзрыд на груди у какого-то грузчика и погрузился в блаженное забытье…

Амбер лично раздел Максимилиана Юрьевича и уложил в расстеленную на диване в кабинетике постель, потом вызвонил в бар пятнадцатилетнюю проститутку Ленку Зубастика и, подложив ее голенькую к товарищу Шерстобитову, отщелкал фотоаппаратом несколько кадров… Виталия Витальевича всего колотило, он понимал, что сделал только что самую крупную и, пожалуй, самую рисковую ставку в своей жизни: либо Максимилиан Юрьевич сломается окончательно и станет ангелом-хранителем для Амбера и его друзей, либо раздавит и уничтожит того, кто попытается его шантажировать…

Все оказалось одновременно и проще, и сложнее – жизнь выдвинула третий вариант. Шерстобитов не сломался, но покровителем Моремана стал…

Проснувшемуся поутру в объятиях Зубастика Максимилиану Юрьевичу не понадобилось показывать никаких компрометирующих фотографий – секретарь горкома посмотрел на Виталия с умной усмешкой в глазах и сам сформулировал условия дальнейшего партнерства: Амбер действительно становится фигурой неприкосновенной, но лишь до той поры, пока не начнет своевольничать и не попытается надавить на своего опекуна, а если попытается – то пожалеет о такой попытке…

Мореман, конечно, принял правила игры и тем самым предопределил успех своей дальнейшей карьеры…

Когда партийные времена закончились. Шерстобитов не выпал за борт, а занял уютное кресло руководителя одного из комитетов новой, демократической мэрии Санкт-Петербурга. И именно Максимилиан Юрьевич помог Амберу выйти из антикварного подполья, зарегистрировать фирму «Русская старина» и стать в Питере фактическим монополистом в вопросах легальной торговли предметами искусства и старины… Понимал ли Шерстобитов, что заключил сделку с дьяволом? Наверное, понимал… Но ни разу не пытался ничего изменить, иногда казалось, что Максимилиан Юрьевич делал все словно назло себе – прежнему, он будто куражился сам над собой, топтал собственное прошлое с каким-то мазохистским удовольствием, с каким-то мрачным торжеством… Прошло время, и Мореман познакомил Шерстобитова с Антибиотиком…

Барон, конечно, всех этих подробностей знать не мог, но вес и возможности Моремана представлял хорошо… Старик подумал о том, что именно так и возникают настоящие мафиозные семьи – через контакты профессиональных государственных чиновников и профессиональных уголовников… И самое страшное в такой семье то, что она стоит вне государственного закона и вне закона воровского, который запрещал контактировать на уровне доли с представителями власти… Семья вырабатывала свой собственный закон, свои сучьи понятия – и одновременно использовала законы и государственный, и воровской… С точки зрения Барона, это было жутко, потому что порождало беспредел: его не могла избежать организация, идейную основу которой составили ссученность, беспринципность и предательство во имя власти и денег…

Юрий Александрович очнулся от своих невеселых дум и воспоминаний и сосредоточился на более насущном вопросе – из пятерки расследователей нужно было выбрать одного. Кого?

Барон принялся листать подшивку дальше и вдруг наткнулся на несколько тематических, точнее бенефисных, номеров газеты, каждый из которых был подготовлен одним из расследователей. В таком авторском выпуске публиковалась фотография журналиста, готовившего номер, а также его биография и большой сольный материал. Больше всего Барона заинтересовал выпуск, сделанный неким Андреем Серегиным, потому что его бенефисный материал был посвящен достаточно любопытной теме – журналист вытаскивал за ушко да на солнышко ссученного мента, капитана уголовного розыска Дементьева. В обязанности этого капитана входило оперативное перекрытие некоторых точек в Выборгском районе, где могла происходить торговля крадеными вещами, в том числе в зону внимания Дементьева попадал и комок-скупка[38] на проспекте Карла Маркса, куда стремительно нищавшие граждане несли оставшееся у них золото.

У скупки всегда толпились очереди, и этим пользовались спекулянты, норовившие приобрести золотишко по еще более низкой цене… Простаков иногда кидали, но, как правило, «золотые экипажи» старались все же работать честно, если это слово вообще применимо к такой ситуации.

Так вот, этот оперок Дементьев решил отодвинуть от сладкого места спекулянтов и сам встал на закупку золотишка – ничтоже сумнящеся приобретал колечки, цепочки, сережки и прочую радость… Спекулянты, отлученные от кормушки, естественно, возмутились таким беспределом со стороны мента – ну и куда им было идти жаловаться? Не в милицию же… Они обратились в газету, попали как раз на Серегина, а этот парень разработал целую операцию – спекулянты дали ему пару золотых вещичек, журналист взял с собой фотографа и двух свидетелей, пошел к скупке, выдал себя за обычного клиента и стал ждать, клюнет ли Дементьев. Капитан клюнул. Увидев перспективного клиента, опер начал уговаривать его продать золотишко, не теряя времени на стояние в очереди… Серегин поломался для виду, а потом согласился. Сделка произошла прямо на улице: видимо, Дементьев чувствовал себя в полной безопасности и никаких подвохов не ожидал… Сидевший в засаде фотограф зафиксировал всю сцену на пленку, а два свидетеля наблюдали за куплей-продажей с разных точек. Фотографии капитана-покупателя и журналиста-продавца были опубликованы на первой полосе газеты с соответствующими комментариями…

Барону такой подход к вопросу очень понравился: если ты мент, так будь любезен быть ментом, а не торгашом… Или – снимай погоны к чертовой матери! Хуже нет тех, которые и нашим, и вашим. Так что, с точки зрения вора, подловили оперка поделом, вдобавок подловили грамотно, к тому же журналист этот, Серегин, не побоялся себя подставить – на него ведь наверняка и у Дементьева этого, и у начальников милицейских (за честь мундира радеющих) ба-альшой зуб вырос… К тому же наверняка нашлись и такие, кто начал предъявлять газетчику, что он, мол, фактически выступил в защиту спекулянтов-золотоносов, хотя их-то Серегин как раз и не защищал, а просто воспользовался полученной от них информацией, которую к тому же проверил лично… А информация – она информация и есть, она не бывает лишней, и главный ее критерий – это как раз достоверность, а вовсе не партийность или нравственная чистота источника…

Юрий Александрович внимательно рассмотрел на этих снимках-фотографиях фигуру и лицо Серегина, и парень ему понравился: фигура спортивная, лицо мужское, жесткое… А судя по статьям, у парня и с головой, и с логикой все в порядке. И с ментами поцапаться не боится…

Старик несколько раз прочитал опубликованную в газете краткую биографическую справку. Оказалось, что Серегин в журналистике совсем недавно, до июля 1991 года был офицером, военным переводчиком арабского языка и служил в странах Ближнего Востока… Биография у парня была, судя по всему, достаточно «веселой» – в справке упоминалось, что он восемнадцать раз прыгал с парашютом, имел пару наград, два ранения и контузию… К тому же когда-то Серегин был мастером спорта по дзюдо. Все это Барону чрезвычайно понравилось, и он понял, что подходящую кандидатуру нашел…

Конечно, радоваться было еще рано, на человека нужно сначала посмотреть, послушать его, попробовать разными вопросами с подковырками, снять реакцию и только потом уже можно будет решать – довериться ему или нет… И все-таки Михеев почувствовал огромное облегчение – он знает, кого назвать Колбасову… Облегчение было настолько сильным, что Юрий Александрович даже не заметил, как уснул прямо на пачке газет, которые перелистывал полулежа на койке… Старик проспал глубоко и спокойно несколько часов – он был в такой уважухе, что другие зэки не осмелились тревожить его сон даже для того, чтобы вытащить из-под него смятые газеты…

Под вечер Барона все-таки разбудили – в больницу заявился Колбасов, который срочно требовал к себе Михеева на разговор. Юрий Александрович пошел на эту встречу отдохнувший и собранный, он знал, что дело идет к финалу, и концентрировался для решительного броска.

Старик отметил, что ведут его не в оперскую часть, а во врачебный кабинет, и усмехнулся, поняв, что Колбасов боится утечки информации на сторону.

Известное дело, в оперчасти ушей на стенах – как тараканов на солдатской кухне, все друг друга контролируют, кто же в таких кабинетах о сокровенном говорить начнет?

Владимир Николаевич явно волновался. Увидев Барона, он засуетился, подскочил к старику, отечески хлопнул по плечу, потом отбежал к зарешеченному окошку, потом начал шарить сигареты по карманам – в общем, сделал массу лишних и ненужных движений, выдававших его нервное напряжение.

– Ну что, Михеев? Как ты? Выглядишь – так просто огурцом… Юрий Александрович кивнул и усмехнулся:

– Вашими молитвами, начальник…

Повисла пауза, которая, впрочем, была недолгой – Колбасову настолько не терпелось, что он, казалось, поглупел и стал забывать простейшие оперские аксиомы: противнику никогда нельзя показывать своей большой личной заинтересованности в чем-либо, потому что тем самым показываешь свое уязвимое место, ахиллесову пяту, подставляешь. Но Ващанов так накачал Владимира Николаевича, что ему уже было не до красивых психологических игр.

Впрочем, Барон о Ващанове ничего не знал, но то, что кто-то Колбасова теребит сверху, было видно невооруженным глазом…

– Ну так что, Саныч, начитался газеток-то? Кормят нормально? Мы все свои обязательства выполнили. – Опер с усилием сглотнул слюну; видно было, с каким напряжением движется кадык по горлу. – Теперь дело за тобой… Ну… Куда ты картину-то запрятал?

Юрий Александрович не спеша уселся на стул, закинув ногу на ногу, и, отметив про себя, что Колбасов впервые обратился к нему по отчеству, сказал:

– Кормят неплохо и врачи хорошие… Газетки я посмотрел, спасибо…

– Ну так «Эгина»-то где, «Эгина»?

– Опять вы торопитесь, начальник, – улыбнулся старик. – А куда вам спешить – у вас еще вся жизнь впереди… Это вот мне надо спешить – потому что я, как Хрущев когда-то сказал, уже с ярмарки еду. И почти доехал уже…

– При чем тут Хрущев? – начал заводиться Колбасов. – Что ты мне зубы заговариваешь? Где картина?!

– Вы меня извините, начальник, – покачал головой Барон, – но я хоть и старый совсем стал, а разговор наш последний хорошо помню… И не было меж нами такого уговору, чтобы я за больничку и газеты вам картину сдавал… Дело было не так. Речь шла о том, что если вы со своей стороны два этих пустяка для меня делаете, то мы разговор продолжим, нет – закрываем тему навсегда… Я за свои слова всегда ответить мог, поэтому разговаривать на интересующую вас тему готов…

Колбасов несколько раз прокатил желваки по скулам и, сунув руки в карманы брюк, начал говорить негромко, но с явной угрозой:

– Слушай, Михеев… Хватит ваньку валять! Давай лучше по-хорошему и по-честному! Больница – она ведь очень быстро опять в Кресты превратиться может… И пойдешь в крытку как симулянт, понял?! Не надо со мной шутить! Не советую!!

– А я вовсе и не шучу, – пожал плечами Юрий Александрович. – С чего вы взяли, начальник? «Эгина» вам нужна? Нужна… Я это понял. Тайник мой я вам назову – найдете его быстро, он недалеко от Питера, из центра на машине за час доехать можно…

– Где? – подался вперед Владимир Николаевич, горящий взгляд которого показывал, что он не только ехать – на своих двоих бежать туда готов.

– В надежном месте, – спокойно ответил старик. – И я вам его назову. Только у меня два условия.

– Какие? – Колбасов нервно облизнул усы и ощерился. – Ты, Михеев, надеюсь, понимаешь, что я не Господь Бог и не…

– Не волнуйтесь, начальник, – махнул рукой Барон, – Я не собираюсь выставлять вам что-то невыполнимое. Все реально и конкретно. При желании в три дня управиться можно… А желание у вас, по-моему, есть, не так ли?

– Так ли, так ли, – раздраженно кивнул опер. – Чего ты хочешь? Говори, не тяни кота за яйца.

– Первое. – Юрий Александрович устроился на стуле поудобнее и сцепил пальцы на колене. – Дело мое вы закрываете вчистую и меня выпускаете…

– Слушай, ну что мы воду в ступе толчем?! – Колбасов от возмущения даже чуть не подпрыгнул на месте. – Я ж тебе уже говорил: сдашь «Эгину» – считай, что ты на воле… Ты что, мне не веришь?

– Вера – это нравственная категория, начальник, – уклончиво ответил Барон. – Не будем об этом. По-всякому бывает. Одно дело, когда интерес в человеке есть – тогда ему и горы золотые пообещать можно, а когда интерес удовлетворен – тогда у многих память слабеет…

– Да я… – начал было Колбасов, но старик перебил его:

– Так вот, чтобы память вас не подвела, я хочу о себе статью в газете увидеть. Большую статью. Скажем, это может быть интервью или очерк там… В конце концов, жизнь у меня была долгая и интересная, почему бы про меня и не написать? У нас в газетах про каких только мудаков не пишут, что плохого будет, если о нормальном человеке расскажут?

– Это ты-то нормальный?! – Колбасов явно развеселился и даже хлопнул себя ладонями по ляжкам. – Михеев, ты же вор! Что про тебя писать?

– Профессия может быть какой угодно, – упрямо сжал губы Барон. – Важно – какой человек… А мне никто никогда никакого блядства предъявить не мог… Что же касается рода моих занятий, то я вам так скажу, начальник: дело мое было поинтереснее многих, а нравственных аспектов мы затрагивать не будем… У нас самые главные воры наверху сидят, и вы это не хуже меня знаете. А я никогда ни одной копейки у простого труженика не взял. Да и насосы, что от меня пострадали, ненадолго беднели… Опер фыркнул и покрутил головой.

– Ага, тебя послушать, так ты у нас прям Робин Гуд какой-то… Тебе что, славы захотелось? Ну ты даешь, Саныч, ей-богу, не ожидал…

Юрий Александрович с удовлетворением отметил, что первая реакция Колбасова на просьбу о встрече с журналистом была вполне положительной, опер явно не заподозрил подвоха, он просто потешался над «тщеславным» старым вором, и Барон решил ему немного подыграть: скроил труднопередаваемое выражение на лице, дескать, задела за живое насмешка:

– Славы или не славы, а и мне есть что рассказать людям… Мне жить-то осталось… Могу я напоследок хоть память о себе оставить?

– На нас небось жаловаться будешь?… – Владимир Николаевич заломил бровь и прищурился. – Дескать, менты поганые тебя, невинного, в темницу заточили? На помощь прессы надеешься? Юрий Александрович вздернул подбородок и сузил глаза.

– Я всю жизнь надеялся только на самого себя! И жаловаться тоже не в моих привычках, с кем надо – сам разбирался, начальничек…

Желтоватые стариковские глаза смотрели на опера так люто, что Колбасов вдруг с удивлением ощутил легкую дрожь, пробежавшую вдоль хребта. Владимир Николаевич повел плечами, стряхивая наваждение (показалось ему на мгновение, что дикий лесной зверь-оборотень на него глядит), и с неестественным смешком спросил:

– Да ты никак грозишься, Михеев?

– Куда мне… – опустил взгляд в пол Барон. Перед опером снова сидел усталый, больной старик. Чего такого бояться: ткни его кулаком посильнее – развалится… Вор зашелся в кашле и только через минуту, когда жуткий клекот в его груди унялся, смог продолжить разговор. – Так вот – я даю большое интервью, расскажу, как оно интересно в лагерях сидеть было… А потом вы, начальничек, тоже пару слов про меня журналисту скажете…

– Каких слов? – удивился Колбасов.

– Самых обыкновенных, – усмехнулся Юрий Александрович. – Скажите, что я действительно старый вор, неоднократно судимый, особо опасный рецидивист, ну и прочую бодягу, не мне вас учить… А в конце добавите, что на этот раз Барон залетел в тюрьму ну не то чтобы случайно, но, так сказать, не окончательно… Что вина моя не доказана и что, вполне возможно, доказана не будет, потому что много спорных моментов… И что любого другого человека при имевших место обстоятельствах никто задерживать, а уж тем более арестовывать не стал бы… Что меня закрыли с учетом биографии и в связи с отсутствием питерской прописки – следователь при таком раскладе никак не мог меня на подписку о невыезде посадить… И что есть информация о том, что я все-таки завязал и в последний год по крайней мере жизнь веду тихую и добропорядочную. В общем, что-нибудь в этом роде… И вот если вы это скажете, начальник, и если статью в газете напечатают – вот тогда я вам и назову свой отстойничек… Потому что у меня тогда больше гарантий будет, что вы свои обещания насчет воли выполните… Вот так. Как придете ко мне утром с газеткой, в которой статья про меня, так я вам и называю место…

Владимир Николаевич выслушал старика молча, потом удивленно покрутил головой и даже присвистнул.

– А ты, оказывается, комбинатор, дедуля… Вон чего выдумал… Не ожидал…

– Не дурнее других. – Барон упрямо поджал губы и продолжил: – Да, и с любым, с первым попавшимся журналистом я разговаривать не буду…

– Ну, естественно, – ернически развел руки Колбасов. – Ты же у нас особа коронованная… Прикажете из Москвы для интервью с вами товарища Познера высвистать, ваше величество?

– Познер мне без надобности, – буркнул Юрий Александрович. – Он на телевидении работает, а не в газете… А я буду говорить с Андреем Серегиным. Этот наш, питерский…

– Ага, – кивнул Колбасов. – С Серегиным, значит… А почему именно с Серегиным?

– Да просто нравится мне, как парень пишет, – пожал плечами Барон. – Просто, доходчиво… Жаль только, слишком много на веру принимает из того, что ему ваше начальство рассказывает… Но, в принципе, по сравнению с остальными – вполне ничего… По крайней мере, мне кажется, этот Серегин поймет, что я ему хочу рассказать, и не переврет потом в своей газетке… Колбасов задумался и прошелся несколько раз туда-сюда по тесному кабинету. Наконец, как следует обсосав верхнюю губу, он снова повернулся к старику.

– М-да, Михеев, удивил ты меня, не скрою… Я уж думал, что на этой работе совсем удивляться разучился, а вот поди ж ты… Спасибо, дедуля, что хоть не об издании твоих мемуаров в двух томах вопрос ставишь… Слушай, а если этот Серегин сам не захочет с тобой встречаться?

– А чего это ему не хотеть? – удивился Барон. – Я что-то не слыхал, чтоб кто-то из нас, законников, интервью в газеты давал… У нас это не принято…

– Вот и я про такое не слышал, – ввернул Владимир Николаевич и хитро прищурился. – Понятия нарушаешь, а, Саныч?

Юрий Александрович сделал вид, что не обратил на насмешку внимания, и продолжил:

– Стало быть, для понимающего журналиста интервью с таким, как я, это что-то вроде сенсации будет…

Колбасов не выдержал и фыркнул – похоже, старик действительно начал впадать в маразм, проявляющийся в виде мании величия. Однако заметив, как потемнело лицо вора, поспешил исправить допущенную бестактность:

– Все-все-все, молчу-молчу… Ладно тебе, Михеев, не надувайся… Пока обещать ничего не буду, но… Пожалуй, попробую уговорить этого Серегина… Слушай, а если он, к примеру, болеет сейчас?

– Если болеет, подождем, пока выздоровеет, – упрямо ответил старик. – Он парень молодой, с чего ему болеть-то… Колбасов еще немного пожевал губу в раздумье, потом решительно кивнул:

– Лады! Постараюсь все устроить… Только смотри, Барон, этот уговор у нас – окончательный… Вздумаешь потом динаму включить – сильно пожалеешь…

– Опять вы меня пугаете, начальник, – досадливо скривил губы Юрий Александрович. – Лишнее это. Я вам уже все сказал. Чего порожняк гонять-то? Владимир Николаевич хмыкнул и пошел к выходу из кабинета.

– Жди, Михеев. Завтра-послезавтра я тебе ответ дам… Чем быстрее с этой историей покончим, тем лучше будет. Для всех. Ну, пока! Сейчас тебя выведут – лежи, набирайся сил перед встречей с прессой, звезда ты наша…

Не удержался все-таки Колбасов, подпустил еще одну шпильку на прощание. Уж больно у него настроение хорошее было. По всему выходило, что дело с этой чертовой «Эгиной» к концу идет. Остановившись в дверях, опер, перед тем как выйти из кабинета, покрутил головой и коротко хекнул – в точности как товарищ Сухов из «Белого солнца пустыни»…

А Барон, оставшись один, в изнеможении откинулся на спинку стула – дорого дался ему этот спектакль, почти все силы высосал… Лишь бы мусора поверили в то, что он всего двух зайцев убить хочет – подстраховаться и тщеславие свое старческое потешить… Лишь бы не просчитали третьего.

***

Опасения Юрия Александровича были не напрасными – Ващанов, выслушав доклад Колбасова, не спешил разделить победно-радостное настроение опера. Желание Михеева встретиться с Андреем Серегиным подполковника насторожило, хотя Владимир Николаевич и убеждал шефа, что никаких подвохов тут нет, старик, мол, просто страхуется и покрасоваться хочет напоследок… Геннадий Петрович долго размышлял, прикидывал различные варианты, но все же начал склоняться к тому, что Колбасов прав. Первый заместитель начальника ОРБ кивнул оперу и усмехнулся:

– Возможно, все так и есть… Значит, ты, Володя, полагаешь, что дедушке просто славы захотелось? Может быть, может быть… Сейчас кто только в прессу не лезет со своими откровениями… И этот туда же… Тоже мне – Диоген из бочки. Мыслитель, понимаешь…

– Ага, – подхватил иронию начальника Владимир Николаевич. – Жан-Жак Руссо! Только отечественного розлива…

Офицеры поулыбались друг другу, но потом Ващанов закурил и снова стал серьезным.

– Все равно нужно как следует проверить этого Серегина – мало ли, вдруг он где-то с Михеевым пересекался… Вообще надо в его биографии покопаться, связи высветить… Это в любом случае лишним не будет. Я кое-что читал из творчества Серегина…

– И как это у вас, Геннадий Петрович, времени на все хватает? – с восхищенным удивлением округлил глаза Колбасов. – У меня до газет ну никак руки не доходят… Только когда вот подшивки проверял – полистал… Подполковник покровительственно улыбнулся и пояснил:

– Руководителю, Вова, положено все эти заметки читать, чтобы в курсе быть. Я тебе по секрету скажу, что у нас сейчас даже генералы часто из газет информацию черпают… И есть такие, которые газетчикам верят больше, чем нашим внутренним справкам и отчетам… Они же там, наверху, скорее не менты уже, а политики… А для политика газета важнее служебного документа.

– Не может быть! – изумился Колбасов.

– Правда-правда, – заверил Ващанов. – Вот и мне приходится все эти газетенки просматривать, чтобы обстановку чувствовать… Так вот Серегин этот… Скользкая довольно фигура… Носится по городу, с бандитами встречается, пытается от них информацию сосать… Неоднозначно все это. Есть, кстати, мнение, что он просто кое-кому из братков рекламу делает… Понимаешь? Чем страшнее он какую-нибудь бригаду или группировку распишет, тем проще им потом на бизнесменов наезжать. Слава впереди бежит, барыги уже заранее боятся… Так что к этому мальчику нужно повнимательнее присмотреться… Барон ведь его неспроста выбрал, он специально газетки-то листал, приценивался, так сказать… И из всех журналистов выбрал именно Серегина! Это ведь симптом, Володя… Михеев – вор со всеми вытекающими… А если вору нравится, что и как пишет журналист, это, я тебе скажу, очень странно… Наводит на определенные размышления… Так что давай торопиться не будем, чтобы все не испортить напоследок, газетчика этого проверь как следует. Пары дней тебе хватит?… Ну вот, действуй. А потом уже и окончательное решение примем…

Через два дня Колбасов докладывал Ващанову все, что ему удалось узнать о журналисте Серегине:

– Как вы и предполагали, Геннадий Петрович, паренек действительно непростой. Во-первых, он никакой не Серегин – это его газетный псевдоним. На самом деле он Обнорский Андрей Викторович, шестьдесят третьего года рождения, Ленинград, в восемьдесят шестом закончил восточный факультет ЛГУ, по специальности – историк-арабист.

– Ишь ты! – удивился Ващанов. – А чего это его в журналистику понесло?

– Сложно сказать, – пожал плечами Владимир Николаевич. – У него в биографии довольно много туманного… С восемьдесят четвертого года он работал военным переводчиком, был в Южном Йемене, в Ливии, прошел специальное обучение… В прошлом мастер спорта по дзюдо, чемпион университета, неоднократный призер на чемпионатах города. В Ленинграде с восемьдесят четвертого почти не бывал, только с октября восемьдесят пятого по июнь восемьдесят шестого доучивался после командировки в Йемен – пятый курс заканчивал… А потом вплоть до июня девяносто первого только во время отпусков наезжал… Так что по линии Михеева все чисто, они просто физически не могли нигде пересечься, да и времени для этого у них не было… И интереса. Конечно, полностью исключить какой-то случайный контакт нельзя, но его вероятность чрезвычайно мала… Что еще? Капитан запаса, так… Несколько приводов в милицию у него было – по пьянкам, ничего серьезного, всякий раз его кто-то оттуда вытаскивал. Дважды был женат, дважды разведен. Детей нет. В девяносто первом году вернулся из Ливии – причем раньше, чем официально заканчивался срок командировки. В личном деле в военкомате почему-то причина досрочного возвращения не указана. Военком говорит, что для уточнения всех этих тем нужно Генштаб запрашивать, но это нереально… Они ничего не скажут… Так же как не будут рассказывать, чем на самом деле занимался этот Обнорский-Серегин на своем Востоке.

– Ты думаешь, что он?… – медленно спросил Геннадий Петрович, намеренно не заканчивая вопроса – этого и не требовалось, Колбасов понимал все с ходу.

– Сложно сказать. Может быть, он не только переводил чего-то там… Но в любом случае к нашему уголовному дедушке это никакого отношения не имеет… В Генштабе такими темами не занимались… Да, вот еще что интересно: одна его устойчивая связь – это некто Кондрашов Евгений Владимирович, бывший капитан милиции, бывший старший опер из спецуры[39]. Они учились вместе, потом тоже постоянно связь поддерживали. В конце девяносто первого года Кондрашов из органов уволился, сейчас, по оперативным данным, занимается коммерцией и охранным бизнесом, примыкает к ментовской бригаде[40].

– Это интересно. – Ващанов почесал затылок и задумался. – Кондрашов, значит… У него какие-то общие дела с Обнорским?

– Таких данных пока нет, – осторожно ответил Колбасов. – Просто они часто встречаются, выпивают вместе, общаются, так сказать… Но вполне возможно, что их связывает и еще что-то. Я к этому Кондрашову давно хочу повнимательнее присмотреться – загулялся он что-то на воле, ему давно уже в Нижний Тагил пора, ментяре ссученному… Геннадий Петрович кивнул:

– Золотые твои слова, Вова… Ссученных давить надо. А те, кто ментовку бросил и в бизнес ушел, они самые настоящие ссученные и есть. Товарищей бросили – ради чего? Ради шкурного своего, научились чему могли – и привет, вы, мол, там дальше воюйте, а мы не такие дураки… Я тебе скажу, что в спецуре почти все такие гнилые, там через одного сажать можно – не ошибешься… Ты займись этим Кондрашовым – может быть, и пригодится… Но это позже, сейчас главное – со стариком дело до конца довести… Имей в виду, Володя, ты – в резерве на повышение, так что… Колбасов прижал правую ладонь к сердцу и преданно выкатил глаза.

– Геннадий Петрович, я… Я все что смогу… Вы же знаете, я всегда… Ващанов улыбнулся и кивнул:

– Знаю, Вова, знаю. За то и ценю… Значит, говоришь, чист у нас Серегин, не пересекался с Бароном? Ладно… Что ж, давай попробуем устроить ему сенсацию, пусть встретится со стариком, поговорит. Глядишь, и мы заодно что-нибудь интересное узнаем… Ты телефоны этого Обнорского пробил?

– Так точно, – с готовностью кивнул Владимир Николаевич и положил перед подполковником листок бумаги.

– Так, так, – вздохнул Геннадий Петрович. – Где тут у нас его рабочий… Ага… Сейчас мы его обрадуем. Ващанов начал набирать цифры на телефоне и пояснил Колбасову:

– Я с ним знаком немного – виделись пару раз на гувэдэшных брифингах. Въедливый паренек, вопросы у него такие… все больше с подковырочкой, с подтекстом… Алло! Серегина будьте добры… О! Не узнал вас, Андрей Викторович, богатым будете… И вы не узнаете? Совсем хорошо, значит, я тоже разбогатею… Ващанов моя фамилия, ОРБ, помните такого?… Что?… Радостно слышать, спасибо… Да какие у нас дела – делишки в основном, а все дела у прокурора… А как ваше «ничего» поживает?… Понятно… Ясно… Угу… В который раз ловлю себя на мысли о том, что наши профессии очень похожи: мы гоняемся за преступниками, вы – за сенсациями, но и мы, и вы ищем, идем по следу, так сказать… Что?… Да, да, да… А я как раз по этому поводу и звоню, да, памятуя вашу просьбу сообщить, если будет что-то интересное… Нет, ну у нас интересное-то каждый день, но вы же сами понимаете – из оперативных соображений просто не можем зачастую в прессу отдавать, чтобы делу не повредить… Да… А тут одна тема появилась, возможно, вас заинтересует, можно сказать, полный эксклюзив… Заинтриговал? Это хорошо, интриговать мы любим… Что? Ах, и вы тоже интриган? Ну тем более тогда только вам и больше никому… В общем, взяли мы тут недавно одного вора в законе… Слыхали про таких?… Вот-вот, самого настоящего, заслуженного, патриарха, можно сказать, воровского движения… Михеев такой – он же Барон, он же Мефистофель… Не слышали? Ну что вы, старикан колоритнейший, он на первую ходку еще до войны двинул, прошел чуть ли не все лагеря Советского Союза, в свое время просто гремел… Сейчас? Да он на ерунде подзалетел, там еще следствие идет, пока говорить что-то определенное трудно, но, вполне возможно, старика выпустят вскорости – он уже больной совсем и вряд ли представляет какую-либо опасность для общества… Да, да… Моя бы воля, так я бы его сразу выпустил, чего мучить-то старого, но это следствие решает… Да, так вот, пока этот Барон еще сидит, можно, если это вам, конечно, интересно, интервью с ним сделать, побеседовать… Конечно, он же самая настоящая энциклопедия ходячая по преступному миру… Интересно? Будет, будет говорить, он, по-моему, даже сам хочет с журналистом встретиться – знаете, конец жизни, нужно выговориться, высказаться… Если хотите – исповедоваться… Да… Нет, в принципе, это, конечно, сенсация – вы же, наверное, знаете, что воры-законники никому никаких интервью до сих пор не давали… Да, да… Нет, только вам… Будете, так сказать, первым… Да ну что вы, не стоит благодарности, дело-то, по сути, одно делаем… Когда? Да хоть завтра, я думаю, никаких проблем не будет… Нет, он не в Крестах, его в спецбольницу перевели, я же говорю – старик очень плох, с легкими у него что-то… Ну сами посудите, всю жизнь по лагерям да тюрьмам – откуда тут здоровью-то взяться… Как конкретно? Я вам сейчас телефончик дам нашего оперативника, который как раз делом этого Барона занимался… Записываете? Колбасов Владимир Николаевич, тринадцатый отдел, а телефон… Знаете? А откуда, если не секрет?… Ах, вот так вот… Ну, я вижу, у вас разведка не хуже нашей работает… Справочник-то этот – он, между прочим, для служебного пользования… Надо бы выявить, кто его вам подарил, да разобраться как следует… Да шучу, шучу, Бог с вами, Андрей Викторович, дело-то общее делаем… Ага… Так вы где-то через полчасика Владимиру Николаевичу звякните – он уже должен будет на месте быть, все и оговорите в деталях, а я его тоже предупрежу… Все, договорились… С вашего гонорара – бутылка… Шучу… Ну все, будьте здоровы, приятно было с вами пообщаться… Зашли бы как-нибудь при случае, а то мы с вами только на брифингах и видимся… Хорошо… Всего доброго! Ващанов с треском опустил трубку на рычаг и перевел дух:

– Фу! Ну что, Вова, журналюга наш в полной боевой готовности, визжит и подпрыгивает, готов хоть прямо сейчас с диктофоном прибежать… Кстати, у него, оказывается, телефоны всех наших отделов есть… Какая сволочь, интересно, дала ему наш справочник? Я же строго-настрого всем объявлял: контакты с прессой – только через меня, только после санкции… То-то, я смотрю, у этого Серегина в заметках иногда слишком много подробностей… Сосет он кого-нибудь у нас, бля буду… Ладно, с этим отдельно разберемся… Диспозиция тебе ясна, Вова? Колбасов неуверенно кивнул:

– В общих чертах, Геннадий Петрович. Хотелось бы, чтобы вы еще что-нибудь подкорректировали… А здорово вы, товарищ подполковник, этого Серегина «развели» – вам прямо в театре играть можно… Он вас, наверное, теперь лучшим другом считать будет, благодетелем, так сказать. Подполковник снисходительно улыбнулся:

– Каждый опер, Вова, обязан быть еще немножко актером… Ладно, сейчас дуешь к себе в кабинет, ждешь звонка. Договариваешься на завтра прямо с утра, чтобы не тянуть, потом утрясаешь все на Газа… Разговор старика с журналистом возьмешь под личный контроль – мало ли… Владимир Николаевич кашлянул.

– Мне при их беседе присутствовать? Ващанов подумал и покачал головой:

– Не стоит, пусть они себя посвободнее чувствуют… Надо их просто деликатно проконтролировать, незаметно… Потянешь? Информация на сторону уйти не должна… Пусть во врачебном кабинете поговорят, а ты рядом посиди, в соседнем. Колбасов кивнул и встал со стула.

– Ясно, Геннадий Петрович, там перегородки между кабинетами тоненькие, фанерные, проконтролировать легко будет… Может, с техникой?…

– Нет, – твердо сказал Ващанов. – Просто личный контроль… Технику заказывать не будем, ни к чему лишних людей в это дело посвящать. Просто личный контроль. Действуй, Володя… Сейчас все в твоих руках… Сам понимаешь… Как пообщаются – сразу мне доложишь. Ну, ступай с Богом.

Владимир Николаевич вышел из кабинета, а подполковник, оставшись один, еще долго смотрел на лежащий перед ним лист бумаги с объективкой на Серегина-Обнорского. Геннадий Петрович понимал, что игра за «Эгину» вступила в решающую фазу, поэтому нервничал, что-то беспокоило его, казалось, что он упустил нечто важное, существенное… Основания для тревоги, конечно, были. Да, Барон – дичь, а Ващанов с Колбасовым – охотники. Но проблема заключалась в том, что рядом ходили и другие звери с охотниками, и они ни в коем случае не должны были узнать, что в лесу началась травля, – возникнет много ненужных и опасных вопросов… Поэтому и возможности Ващанова, несмотря на большую должность, были ограничены, он, например, никак не мог заказывать по старику специальные литерные мероприятия (все такие заявки строго документируются, они должны быть обоснованными), это оставило бы следы и зацепки. А Геннадию Петровичу нужно было, чтобы все прошло быстро и незаметно. «Ладно, поживем – увидим», – подумал Ващанов. – «Утро вечера мудренее…» Он сложил вчетверо лист с объективкой на Серегина, сунул его во внутренний карман пиджака и начал собираться домой…

***

Для Юрия Александровича трехдневная пауза, наступившая после разговора с Колбасовым, тянулась бесконечно долго, старик буквально не находил себе места, плохо спал, и все чаще и чаще наваливались на него приступы тяжелого, выворачивавшего наизнанку кашля. Барон горел словно в лихорадке, об Ирине он думать себе запрещал, но все равно думал, вспоминал ее лицо, ее глаза, которые любил сравнивать с глазами знаменитой ренуаровской «Актрисы»[41]… Старик уже не надеялся увидеть эти глаза воочию, по крайней мере на этом грешном свете, и молил Бога только об одном – чтобы Он помог спасти любимую женщину…

Утром четвертого дня, когда ожидание стало почти физически нестерпимым, Михеева вызвали из палаты и отвели во врачебный кабинет. Серегина Юрий Александрович узнал сразу, с порога, парень сидел за столом у окна и о чем-то тихо говорил со склонившимся к нему Колбасовым. Заметив вошедшего старика, опер выпрямился и разулыбался, словно профессиональный конферансье:

– Ну, Андрей Викторович, вот и наш герой, так сказать, прошу любить и жаловать! Журналист встал, с любопытством посмотрел на Барона и сказал:

– Здравствуйте. Меня зовут Андрей Серегин, я корреспондент питерской «молодежки». Пишу в основном на криминальные темы…

Парень сделал еле уловимое движение, словно хотел пожать старику руку, но потом удержался.

«Воспитанный, – с удовольствием отметил про себя Михеев. – Знает, что старшим первыми руку не суют». Вор улыбнулся и протянул Серегину ладонь:

– Михеев… Юрий Александрович. Очень приятно. Мои криминальные темы уже в прошлом…

Они пожали друг другу руки (старик отметил про себя, что пожатие у журналиста хорошее – сухое, крепкое, но без демонстрации силы), а Колбасов не преминул тут же вставить:

– Ну-ну, ты, Саныч, не прибедняйся… Так ли уж все и в прошлом? Есть еще порох в пороховницах, не скромничай… Ладно. Вы тут располагайтесь, беседуйте, вам никто мешать не будет… Сколько вам времени понадобится, Андрей Викторович? Часа два хватит?

– Не знаю, – пожал плечом Серегин. – Как разговор будет складываться…

– Ну хорошо, – кивнул Колбасов. – Ограничивать вас мы не будем – в разумных пределах, конечно… Я через пару часиков к вам загляну, проведаю. Опер еще раз лучезарно улыбнулся, вышел в коридор и зашагал к лестнице.

Пройдя метров десять, Владимир Николаевич встал на цыпочки и, неслышно ступая, вернулся к кабинету, смежному с тем, в котором остались Барон с Серегиным. Колбасов осторожно открыл дверь, скользнул внутрь и сел на приставленный к стене стул. Из-за перегородки доносились голоса – приглушенные, но вполне различимые. Впрочем, у опера имелся и свой «усилитель». Владимир Николаевич аккуратно приставил к стенке ободком большую алюминиевую миску и привалился к ней правым ухом – способ был надежный, хоть и дедовский, говорят, им еще во времена царской полиции пользовались. Теперь голоса Обнорского и Серегина были слышны оперу так, будто он сидел между ними. Колбасов поморщился – миска неприятно холодила ухо, топили в больнице плохо, и Владимир Николаевич, ощутив озноб, плотнее запахнул куртку. Плавными движениями, стараясь, чтобы миска не ерзала по стене, опер извлек из внутреннего кармана блокнот с авторучкой и приготовился к долгой работе.

Колбасов не верил, что Барон может сказать журналисту что-то интересное, но Ващанов был, безусловно, прав, требуя тщательного личного контроля. Как гласила любимая присказка Геннадия Петровича: «Лучше перебздеть, чем недобздеть, а потом ходить и мучиться»… Владимир Николаевич постарался устроиться поудобнее и подумал о том, что все-таки самое тяжелое в оперской работе – это умение ждать и терпеть…

Барон и Серегин, оставшись вдвоем, разговор начали не сразу, они некоторое время переглядывались, напоминая со стороны обнюхивающих друг друга псов.

Юрий Александрович отметил про себя, что парень держится спокойно и естественно, хотя наверняка ему до этого с живым законником общаться не приходилось. Но с вопросами набрасываться не торопится – выжидает, предлагает старику первым начать. Что ж, грамотно… Наконец Барон кашлянул и, еле заметно улыбнувшись, спросил:

– Вас, наверное, удивило, молодой человек, что я захотел встретиться с журналистом?

– Ну… в общем, да, удивило, – кивнул Серегин. – Удивило, что вы согласились говорить, и то, что эту встречу разрешили, тоже удивило… Я слышал, что воры в законе не дают интервью.

– Воры, – поправил Михеев, – или законники, или просто в Законе. Мы так себя называли. А «воры в законе» – это уже менты придумали, мы так никогда не говорим… Насчет того, что нам встречу разрешили, тут ничего удивительного как раз нет. Вы расскажете о большом успехе нашей орденоносной милиции – как же, сам Барон в тюрьме сидит… Не зря, стало быть, они пайки с зарплатами получают… Со стариком справились…

– Вы считаете, что вас посадили незаслуженно? – вскинул брови журналист.

– Давайте не будем об этом, – мягко улыбнулся Юрий Александрович. – Наказаний без вины, наверное, не бывает… А подробности вы у опера спросите, у Колбасова этого… Что же касается того, почему я захотел говорить… Мне это сложно сразу объяснить… Вам, наверное, описали меня как ужасного злодея и монстра?

– Нет, – покачал головой Серегин. – Если честно, то мне вас вообще почти никак не описывали. Сказали: сам поговоришь – увидишь… Юрий Александрович, вы не будете возражать, если я диктофон включу?

– Пожалуйста, пожалуйста. – Барон наклонил голову и остро глянул на газетчика исподлобья. – Воры действительно не давали интервью… Но все это в прошлом… Наш мир уходит, то, что сейчас происходит, весь этот бандитский карнавал, мне очень сильно не по душе… Думаете, мне нравится этот преступный мир? Ошибаетесь, молодой человек. Не нравится, причем очень сильно… Раньше… Раньше да, были люди, которые умели и могли управлять всем этим стадом… А сейчас… Сейчас идет сплошной беспредел, и почти не осталось никого, кто бы смог в узду взять всех этих дебильных рэкетиров, эту плесень розовую…

– Круто вы о них, – улыбнулся Серегин.

– А как же иначе? – хмыкнул старик. – Дебилы, они и есть дебилы, вдобавок еще все и в армии советской служили, были там отличниками боевой и политической подготовки… А теперь носятся по городу как безумные, и у каждого придурка только одна мечта – где бы автомат достать… Общаться с ними невозможно, потому что мозги не развиты, там по три извилины всего, извиняюсь за выражение: «жрать», «ебаться» и «боюсь». Все, больше они ни о чем думать не способны. Журналист не выдержал и рассмеялся, а Барон остался абсолютно серьезным.

– На самом-то деле это все не так смешно, как кажется… Мы – в наше время – по понятиям жили, старались головой думать, и при нас кровушка не лилась рекой, как сейчас… Убийство было делом чрезвычайным, и серьезные люди никогда на него не шли… Ну, почти никогда… Даже мента нельзя убить было… А сейчас всем все равно, какую работу делать – мокрую, не мокрую – лишь бы схватить кусок послаще… Наши традиции уходят, их разрушают те, кому выгоден сегодняшний беспредел.

– Вы считаете, это целенаправленно делается? – быстро спросил Серегин. Юрий Александрович пожал плечами:

– Не знаю… Я вам одно только скажу: крепкий уголовный мир, со своими законами и понятиями, с традициями и без беспредела, он возможен только в сильной стране. А кому нужна сильная Россия? Да никому – ни Англии, ни Франции, ни Америке… Им как раз слабая Россия нужна – спокойнее будет…

– Это точно, – вздохнул журналист. – Здесь я с вами полностью согласен… Но ведь не считаете же вы, что всех этих беспредельщиков к нам западные разведки засылают?

– Нет, конечно, – покачал головой Барон. – Они все наши, отечественные… Другое дело, кто условия такие создал, чтобы все эти бакланюги позорные на свет Божий повылезли… Вам, наверное, странно такие слова от меня слышать? Действительно, я – вор, и криминала в моей жизни было достаточно… Но, видите ли, я всегда полагал, что уголовный мир – он должен быть маленьким, а не всепоголовным… Воровать и сидеть за это время от времени должны только те, кому такое по судьбе положено. А сейчас – оглянитесь… Я не хочу ни на кого намекать, но ведь нынче не крадут только те, кому на рабочем месте взять нечего. При этом воров-то настоящих, профессионалов почти не осталось, сплошные крадуны какие-то… Им бы работать, но как на эту зарплату прожить? Вот и катится этот снежный ком по России-матушке… И скоро за ее границы выкатится… Знаете, мне иногда кажется, что скоро снова будет железный занавес, только на этот раз его уже Запад установит из страха перед нашим беспределом.

– И какой же выход? – спросил Серегин, доставая пачку сигарет. Видно было, что парню очень хочется закурить, но он, очевидно вспомнив, что ему рассказывали о болезни старика, смутился и быстро убрал курево обратно в карман.

– Да вы курите, не стесняйтесь, – махнул рукой Юрий Александрович. – Мне тут таким дышать приходится, по сравнению с этим немного табачного дыма – просто мелочь. Да и мне понюхать приятно бывает – я уже давненько бросил, а все-таки тянет…

– Спасибо. – Журналист снова достал пачку «Кэмела», но сигарету не вынул. – Я попозже, когда уж совсем невтерпеж станет…

Нет, положительно этот парень нравился Барону… Но все равно – сразу говорить ему что-то нельзя, пусть попривыкнет, заинтересуется… Да и как сказать-то? Наверняка ведь Колбасов разговор слушает… Хорошо еще, если один Колбасов…

– Какой выход? – переспросил Юрий Александрович. – Лично мне кажется, только один – жесткость и жестокость. Иначе ничего сделать нельзя будет. Вся страна развалится и запылает, как при Николае Втором, которого почему-то Кровавым прозвали. Какой же он Кровавый? Тряпка безвольная, упустил Россию, твердости не проявил… Правильно сделали, что его расстреляли. То есть семью-то, конечно, зря: жену, детей – это просто зверство какое-то, – а вот самого Николая мне нисколько не жаль. Кстати говоря, у нас страна испокон веку на костях строилась и только тогда вперед и двигалась, когда правитель жесткость проявлял. Да сами посмотрите – и Петр Первый костями беглых наше болото вымостил, и Йоська трупами зэков Беломорканал прокладывал… А БАМ? БАМ-то Ленька тоже строил нашими, зэковскими руками… Вы со мной не согласны?

Серегин промолчал, видно было, что ему не очень понравилось, что сказал старик насчет необходимой государственной жесткости. С другой стороны, скажи старику, что не разделяет его точку зрения, он вообще замкнется, обидится и не станет говорить. Сенсация сорвется… Все эти сомнения Барон легко прочитал на лице парня и внутренне улыбнулся, ожидая ответа.

Журналист все-таки достал сигарету, закурил и, выпустив дым в сторону, наконец сказал:

– Не согласен, Юрий Александрович… Жестокость порождает только жестокость… Конечно, бывают ситуации, когда ее надо применять… Но жестокость как государственная идеология – это мы уже все проходили… Пострадают и правые, и виноватые, и просто случайные люди… Мне кажется, нужно людей воспитывать, вести просветительскую работу… Ну и одновременно с этим, конечно, бороться с бандитизмом силовыми методами, но только на законных основаниях, только гласно, только подконтрольно… А иначе государство само превратится в такого же бандита-беспредельщика…

– Долго это – воспитывать-то, – усмехнулся Барон. – Пока до воспитуемого дойдет – он воспитателя пять раз уделает… Неужели вам самому никогда не хотелось быстро справедливость восстановить – как вы ее понимаете? Не дожидаясь, пока так называемый государственный закон раскачается? Я читал вашу заметку про оперка, который золотишко у граждан скупал… Вас же никто не заставлял его подлавливать? Могли просто сообщить куда положено, чтобы все шло законно и официально…

– Да, – невесело усмехнулся Серегин, – мог бы, конечно… Результат был бы, наверное, такой же – капитан-то этот до сих пор работает в угрозыске, ничего с ним не сделали, даже не наказали никак… А вот меня несколько раз пытались на допросы дернуть… Да, ловко вы меня поймали, Юрий Александрович, действительно очень часто хочется самому справедливость восстанавливать и разных гадов карать по собственной совести… Но ведь я не представитель власти, не государственный чиновник. С меня и спрос другой. Я – журналист, работаю в независимой газете, принадлежащей трудовому коллективу… Мне еще простительно бывает действовать по-партизански…

Журналист лукаво улыбнулся, и старик подумал, что парень-то, похоже, действовал «по-партизански» не раз и не два, да и останавливаться, судя по всему, не собирается… Юрию Александровичу Серегин нравился все больше и больше. Барон специально подбрасывал ему разные дискуссионные темки – смотрел, как прореагирует… Хорошо парень сказал насчет государственной жестокости, Михеев и сам думал примерно так же, а все темы насчет Петра Первого и Иосифа Виссарионовича прогнал нарочно, потому что, если бы журналист с ним согласился, – тогда стоило бы еще очень хорошо подумать, прежде чем довериться ему… Однако экзамен, о котором газетчик ничего не подозревал, еще не кончился, вор хотел протестировать его еще глубже, слишком уж велики были ставки в этой игре… Тем временем Серегин загасил недокуренную сигарету, уселся поудобнее, подперев щеку рукой, и попросил:

– Юрий Александрович, расскажите, пожалуйста, о себе… О своем детстве, о том, как и почему ваша судьба сложилась так, как она сложилась… Мы про те времена мало знаем, а вы – очевидец… Ладно?

– Ладно, – кивнул Барон. – Я в последнее время сам часто детство вспоминаю… Говорят, это перед смертью так бывает… Ну, с чего начать-то… Родился в Питере во вполне приличной семье, и мои родители, наверное, очень удивились бы, если бы узнали, какие финты начнет выкручивать судьба с их сыном…

Юрий Александрович рассказывал спокойно и свободно, правда, сначала он немного косился на диктофон, но потом словно забыл, что говорит под запись.

Барон описывал свою жизнь незатейливо и без прикрас, незаметно для себя увлекся и начал вдруг вспоминать такие детали, которые, казалось, забыл навсегда… Старик был хорошим рассказчиком, а Серегин – отличным слушателем: парень слушал так, что ему хотелось рассказывать, иногда журналист задавал какие-то вопросы или просто реагировал междометиями, чувствовалось, что ему действительно интересно, интересен прежде всего сам Михеев и его судьба и только во вторую очередь Михеев как материал для сенсационной статьи… К слову сказать, умение хорошо слушать иногда бывает более важным, чем умение хорошо рассказывать. Барона мало кто так слушал за всю его долгую и страшную жизнь, разве что Ирина…

В отличие от газетчика оперуполномоченный Владимир Колбасов был слушателем неважным (хотя умение слушать должно быть неотъемлемой частью оперского искусства), ему было скучно и неудобно – ухо, казалось, намертво прилипло к нагревшейся алюминиевой миске. С точки зрения опера, старик ничего интересного не говорил, так, молол какую-то ностальгически-философскую чушь… Тем не менее Колбасов добросовестно помечал все, что говорил старик, скорописью в своем блокноте и время от времени поглядывал на часы, торопил стрелки – скорее бы уж эти двое закончили свою бодягу… Для него время тянулось медленно, а для Серегина с Михеевым – наоборот, быстро.

Барон заметил, что пролетело полтора часа, только когда журналист вынул из своего диктофона девяностоминутную кассету и вставил новую…

– Скажите, Юрий Александрович… – Серегин запнулся на мгновение, но потом взглянул старику в глаза и решил все-таки задать свой вопрос: – А вам не хотелось бы все переиграть в жизни? Ну, по-другому ее прожить, если бы такая возможность выпала?

– Нет, – мотнул головой Барон. – Я сам задавал себе этот вопрос. Не хотел бы я ничего переиграть. У меня была очень интересная жизнь, а главное – я всегда был свободен, даже тогда, когда в этой стране про демократию с гласностью еще и не слыхивали… Ну да, были у меня свои издержки – крытки да зоны, там, спору нет, жизнь не сахар… Но зато я на воле жил так, как хотел, мало в чем себе отказывал, и начальников надо мной не было… Я жил интересно, понимаете, молодой человек? Интересно, и так, как хотел… Нет, жизнь у меня получилась. Был я счастлив, точно был… Любил, и меня любили… Я много людей от смерти спас – мне ведь тоже приходилось приговоры выносить, но не советские, а человеческие… Журналист медленно кивнул и задал новый вопрос:

– А потерпевшие… Те, кого вы обносили, – вам никогда не было их жалко? Юрий Александрович фыркнул:

– Этих-то? Я вас умоляю… На государево я никогда руку не поднимал… А мои потерпевшие были жуликами еще почище меня, они сами людей обворовывали и грабили, скапливали огромные ценности. А я имел интерес их этих ценностей лишить… Был у меня один потерпевший, некто Кренц, скромный бухгалтер из сберкассы… Я когда его квартиру посетил, мне дурно чуть не стало – как в музей попал, честное слово… Но взял я у Кренца только две папки с орденами архимандрита Киевского, а до остального даже не дотронулся – зачем даже барыгу совсем-то раздевать? Пусть поделится с ближним долей малой – и хватит… А Кренц себе еще наворовал бы, если бы через год после того дела сосулька ему на голову не упала… Жулики – они ведь очень быстро снова становятся жирными… И жалеть их нечего. Поверьте мне, нет у нас в стране настоящих коллекционеров, потому что нельзя у нас было коллекционировать предметы искусства без спекуляций, воровства и разных других подлостей… Это просто невозможно было. Это и сейчас невозможно… Все самые известные коллекции собирались на обманах и мошенничествах!

Барон разволновался и закашлялся. Серегин, внимательно глядя на него, подождал, пока старик отдышится, и с какой-то странной интонацией поинтересовался:

– Ну а кроме ваших… э-э-э… занятий было у вас в жизни еще что-то? Любовь, женщины интересные?

– Женщины? – Юрий Александрович распрямился и сверкнул глазами совсем по-молодому. – Еще какие! Вы, Андрей, даже не поверили бы мне, если бы я вам некоторые имена назвал… Женщин было много… Я ведь не всегда был таким, как сейчас, больным и старым… Правда, настоящая любовь у меня только, что называется, под занавес случилась… Вы не думайте, что я по притонам с марухами валялся… Жена у меня была такая, что любой бы позавидовал… Искусствовед, умница, а глаза – глаза такие, что хоть картины пиши…

– Вы говорите, была? – Журналист посмотрел на старика с сочувствием. – Она что, умерла? Простите, если я задаю бестактные вопросы…

– Не будем об этом, – ушел от прямого ответа старик. – Я теперь с моей Ирой-лебедушкой только на том свете увижусь. Если он есть, конечно… Эх, молодой человек, какой у нас с ней красивый роман был… Я ей долго не говорил, кто я такой на самом деле, потерять боялся… А она меня, даже когда все узнала, не бросила… Для нее, для Иринушки моей, люди как картины всегда были, а картины – как люди, столько она мне всего про разную живопись рассказывала, даже про ту, которую сама ни разу не видела… Помню, были мы с ней в Эрмитаже на выставке итальянского искусства шестнадцатого-двадцатого веков из собраний музеев Милана… Тогда три крупнейших миланских музея – Кастелло Сфорцеско, Пинакотека Брера и Галерея современного искусства – около тридцати шедевров в Питер прислали… Ирина встала перед «Венецианскими любовниками» Бордоне – и плачет… Я говорю:

«Что с тобой, родная?» А она: «Не могу смотреть, больно, как они о своих картинах заботятся! В каком они замечательном состоянии! А у нас…» И плачет… А как не плакать-то? У нас ведь в музеях прославленных такое творилось и творится – не то что плакать, криком кричать можно! Российское национальное достояние потихоньку тает – временем и людьми транжирится…

Юрий Александрович приблизился в разговоре к опасной зоне, он почти физически ощутил, как напрягся где-то слушающий его беседу с журналистом оперок Колбасов… Но Барону нужно было посмотреть, как прореагирует Серегин на намек о больших хищениях в Эрмитаже.

– У нас из запасников музейных еще лет тридцать безнаказанно красть можно – в Эрмитаже, например, несколько десятков лет ревизии не было… Мне самому не раз предлагали купить ворованное из Эрмитажа, но я краденых вещей терпеть не могу, у меня дома всегда все только чистое было… И не только из запасников тащат, кстати… Процентов тридцать из того, что в Эрмитаже висит, никакие не подлинники… У Серегина загорелись глаза.

– А конкретно? Вы можете назвать конкретно картины, какие-нибудь имена? Юрий Александрович, ведь то, что вы говорите, это же настоящая сенсация!

– Нет, – покачал головой вор, – фамилий я называть никаких не буду… Это не мой стиль… И вообще зря мы на эту тему свернули – у меня и сердце что-то защемило снова… Не будет никаких сенсаций, считайте, что я вам ничего не говорил…

Произнося эти слова, старик вдруг пристально посмотрел на журналиста, потом коснулся пальцем своего уха, потом тем же пальцем показал на стену. У Серегина в глазах мелькнуло удивление, но потом он понял и медленно кивнул:

– Ясно… Ну что же, не хотите – как хотите… Слухов-то про Эрмитаж много ходит.

– Слухи – они слухи и есть, – сухо сказал Барон и вновь показал газетчику на стены.

Серегин кивнул увереннее и вопросительно вскинул подбородок: мол, понимаю, что сказать что-то хотите. Старик подтверждающе прикрыл глаза, затем приложил палец к губам и наконец сделал рукой несколько вращательных движений: дескать, говори, говори, парень, не замолкай.

– Собственно говоря… – протянул журналист, – я даже не знаю, как поступить… Для одной публикации у меня уже материала, что называется, выше крыши… А с другой стороны, вы действительно настоящая энциклопедия, и из вас еще можно черпать и черпать…

– Всего все равно не расскажешь, – пожал плечами Юрий Александрович. – Да и времени столько нам не дадут… Когда вы сможете материал к печати подготовить? Я бы хотел просмотреть то, что в газету пойдет…

Произнеся эти слова, Барон снова прибег к языку жестов и мимики, пытаясь донести до журналиста следующую информацию: я тебе скажу кое-что интересное, когда принесешь материал на вычитку…

Серегин, казалось, понял, по крайней мере до него дошло, что старик хочет сообщить ему нечто очень важное, но пока почему-то не решается… Газетчик откашлялся и, прикинув что-то в уме, сказал:

– Расшифровка много времени не займет… Потом подредактировать немного надо, скомпоновать… Со своим начальством я все утрясу завтра к вечеру, они материал вчерне просмотрят, замечания выскажут… А послезавтра могу уже вам все почитать принести…

– Договорились, – кивнул вор. – Только я обязательно прочитать все должен, мало ли что ляпнул в ваш диктофон по неосторожности…

Серегин ответить не успел: дверь в кабинет без стука распахнулась – и на пороге появился улыбающийся Колбасов. Барон, увидев, что правое ухо опера явно краснее левого, тоже улыбнулся и незаметно подмигнул журналисту.

– Ну, как тут у вас дела? – спросил Владимир Николаевич. – Все оговорили?

– Почти, – ответил журналист, выключая диктофон. – Может быть, еще какие-то вопросы у меня возникнут, но их можно перенести на следующий раз – когда я материал Юрию Александровичу на вычитку принесу…

– А зачем его вычитывать? – удивился опер. – Это что, обязательно?

– Конечно, – сказал Серегин. – Это положено по журналистской этике. Ну и мне спокойнее, когда интервьюируемый уже распечатанный текст визирует своей подписью… Колбасов покрутил головой и хмыкнул:

– У вас прямо как у нас – тоже нужно протоколы подписывать… А когда заметка готова будет?

– Материал, – поправил газетчик. – Я думаю, послезавтра к утру…

– Ага… – Владимир Николаевич пожевал верхнюю губу и вопросительно глянул на Серегина. – А может быть, вы свой материал мне отдадите, а я его Михееву отнесу – пусть подписывает… А?

Барон напрягся и внутренне похолодел – такого поворота он никак не ожидал, весь его расчет строился как раз на том, что у него будут две встречи с журналистом: одна пристрелочная, на которой Юрий Александрович рассчитывал только посмотреть на парня вживую и заинтриговать его, и другая – решающая, когда, собственно, и планировалось сказать Серегину главное… Если, конечно, первая встреча не заставит изменить свое мнение о газетчике и отказаться от рискованного плана вовсе…

– Нет, – твердо сказал Серегин, искоса взглянув на замершего Барона. – У нас так не принято… По закону о печати положено лично при вычитке присутствовать… Мало ли какие разногласия или неясности возникнут. Закон о печати, которого Колбасов, естественно, не читал (а если честно, то и вообще не знал о его существовании), ничего подобного не предусматривал, журналист сказал последнюю фразу, чтобы придать убедительности своим словам, но Владимир Николаевич спорить не стал.

– Ладно, положено так положено… Тогда вы послезавтра часиков в одиннадцать утра прямо к центральному КПП подъезжайте – я вас встречу. Пойдемте, Андрей Викторович, я вас провожу… Серегин встал, попрощался с Бароном и вышел из кабинета за Колбасовым. В коридоре газетчик обратился к оперу с вопросом:

– Владимир Николаевич, а вы можете как-то откомментировать нынешнюю посадку Михеева? Он сказал мне, что по этому поводу вы лучше него все расскажете.

Серегин остановился, быстро вынул из кармана куртки диктофон и, поставив его на запись, сунул Колбасову под нос. Оперативник посмотрел на машинку, как кролик на удава, и, запинаясь, начал «комментировать»:

– Ну, значит, Барон, то есть Михеев, он неоднократно судим и не имеет ленинградской прописки… Он оказался замешанным в одну валютную махинацию. И следователь, это самое, значит, принял решение избрать меру пресечения – содержание под стражей до выяснения всех обстоятельств дела… Вполне возможно, что скоро Михеева придется выпускать, потому что, как всегда в ситуациях с такими, как он, свидетели вдруг начинают отказываться от ранее данных показаний, путаться… К сожалению, наша правоохранительная система, значит, бывает порой слишком гуманна к таким, как этот Барон…

Журналист нажал на кнопку, останавливая диктофон, и Колбасов, переведя дух, сказал уже более естественным тоном:

– Вы, Андрей Викторович, не очень-то верьте всему, что вам этот старик наговорил, он гнида редкостная и далеко не так прост, как кажется. У нас есть оперативные данные – я вам это доверительно говорю, не для разглашения, – что за этим милым дедушкой и грабежи, и мокруха, и много другого разного… Мы из-под него две бригады отморозков посадили, это вам так, для сведения… А то любят такие, как Барон, овечками невинными прикидываться… Ворами в законе просто так не становятся… Серегин пристально посмотрел на опера и покивал:

– Я понимаю… Спасибо вам, Владимир Николаевич, и за дополнительную информацию, и за саму возможность поговорить с таким необычным человеком… Разговаривая, они подошли к КПП, и газетчик протянул милиционеру руку:

– Значит, до послезавтра?

– До послезавтра…

***

Подполковника Ващанова в подробном докладе Колбасова о встрече Серегина с Бароном насторожили два момента – упоминание Михеева о своей жене и намек старого вора на широкомасштабные хищения из Эрмитажа. Геннадий Петрович даже попросил воспроизвести по этим пунктам речь Барона дословно, что Колбасов и сделал, сверяясь со своим блокнотиком. По словам опера выходило, что некая искусствовед Ирина некогда была супругой Михеева и он очень ее любил, однако она умерла… Между тем согласно имевшейся у Ващанова информации вор никогда не был женат (да вору и не положено иметь семью!), а среди его устойчивых связей никакой искусствоведши Ирины не числилось.

Колбасов, правда, с большой долей уверенности предположил, что Барон просто лечил[42] Серегина: известно, что уголовники часто врут про свои головокружительные романы с самыми красивыми и известными женщинами, чтобы придать себе значительности и романтического ореола. Но бывает, что и не врут: Ващанов, например, совершенно точно знал, что московский вор Рудик Шанхайчик не просто сожительствовал периодически с одной всесоюзно известной эстрадной певицей, но и время от времени проигрывал ее на время в карты своим корешам, звезда же воспринимала это как должное и только повторяла: «Есть, мой генерал!» Тема с махинациями в Эрмитаже встревожила Геннадия Петровича еще больше, и это, кстати, не ускользнуло от Колбасова, который все-таки был не новичком в розыске и умел состыковывать разрозненную информацию в мозаику. Опер начал подозревать, что в деле с якобы копией «Эгины» вовсе не так все просто, как изложил ему с самого начала подполковник… Однако Владимир Николаевич благоразумно укрыл сомнения в тайниках своей не очень чистой души, а Ващанову уверенно доложил, что про Эрмитаж вор лишь заикнулся, а когда журналист насел на него с расспросами, резко отказался продолжать эту тему. Геннадий Петрович сделал в своей записной книжке несколько пометок и надолго задумался, не обращая внимания на сидевшего у его стола Колбасова.

Изначально вся спланированная Ващановым операция строилась на такой посылке: Барон полагает, что взял с квартиры Монахова не оригинал «Эгины», а копию, и поэтому особо цепляться за холст не будет… Так вроде бы считал Антибиотик… А теперь старик вдруг намекает в разговоре с журналистом (которого сам, между прочим, себе вытребовал), что в Эрмитаже практикуется такой вид хищения, как замена оригиналов на копии… Может быть, Барон предполагал, что его слушают, и специально давал понять тем, кто его колет на «Эгину», что знает больше? А зачем это ему? Поторговаться хочет?

Ответов на эти вопросы не было, и Ващанов решил не торопиться с выводами, тем более что до развязки оставалась всего пара дней… Геннадий Петрович попросил Колбасова изменить схему контролирования второй встречи Барона с Серегиным: во время вычитки материала опер не только должен был слушать разговор собеседников из соседнего кабинета, но и неожиданно заглядывать к ним – мало ли, вдруг Барон попросит журналиста записку какую-нибудь на волю передать… Владимир Николаевич предложил по-простому обыскать Серегина после встречи с вором, но этот вариант Ващанов сразу забраковал – слишком стремно: если у корреспондента ничего не будет обнаружено, вой может подняться в прессе такой, что только держись… Да и вообще, попытавшись еще раз оценить ситуацию как бы со стороны, подполковник понял, что он, возможно, просто дует на не очень горячую воду… Последние недели были очень напряженными, вот и подводят нервы, всюду подвохи мерещатся… Тем не менее Колбасов был тщательно и подробно проинструктирован, а чувство тревоги не уходило. Однако с Виктором Палычем Ващанов решил не делиться пока своими сомнениями…

Через день Андрей Серегин, как и обещал, подошел к КПП спецбольницы ровно в одиннадцать утра – Колбасов его уже ждал, и дежурный беспрекословно пропустил обоих на территорию режимного учреждения. Владимир Николаевич, прежде чем вызвать во врачебный кабинет Барона, попросил разрешения самому пробежать глазами подготовленную журналистом статью. Серегин не возражал и отнесся к просьбе абсолютно спокойно, если не сказать – равнодушно.

Материал был интересным, газетчик умудрился, практически не изменив стиля старика, скомпоновать статью так, что она действительно выглядела «мини-мемуаром» и читалась очень легко. В самом конце Колбасов обнаружил свой собственный короткий «комментарий» – практически дословный, Серегин лишь убрал бесконечные «значит» и «это самое», но опер даже не заметил, что его речь подчистили и избавили от слов-паразитов… Представив, что через день его фамилия появится в газете, Владимир Николаевич помимо собственной воли пришел в чрезвычайно благодушное настроение, а на Серегина начал посматривать даже чуть заискивающе… Колбасову казалось, что все складывается просто замечательно – и старик должен картину сдать, и в газете про умного опера, посадившего (пусть и ненадолго) самого Барона, напишут! Мелочь, а все-таки приятно… Опер весь прямо лучился радостью, которая резко контрастировала с угрюмым настроением доставленного во врачебный кабинет Михеева. Старик выглядел плохо, казалось, что за прошедшие два дня он не просто постарел на несколько лет, а успел умереть – и встать из могилы…

– Саныч! – Колбасов едва не бросился обнимать вора. – Ты чего такой скучный?! Тут товарищ Серегин о тебе такую статью отгрохал – зачитаешься! Даже меня заинтересовало, я и не знал, что у тебя столько приключений в жизни было!

– Пустое, – устало махнул рукой Юрий Александрович и вытер рукавом пижамы испарину со лба.

Последние двое суток старик практически не спал и не мог ничего есть, его мучили приступы кашля, к которым добавились нервные переживания. Барон решился все-таки довериться Серегину и до той минуты, пока не увидел его снова, просил Бога только об одном – чтобы эта решающая вторая встреча не сорвалась…

Газетчик поздоровался и протянул Юрию Александровичу стопку машинописных страниц. Старик сел на стул, водрузил на переносицу очки и начал читать.

Колбасов уходить из кабинета не торопился, он, не зная, чем себя занять, вынул сигарету из пачки и закурил… Барон кашлянул несколько раз в кулак и раздраженно поднял на опера глаза:

– Вы бы покурили на лестнице или в коридоре, начальник… У меня, видать, обострение началось, и так-то задыхаюсь, а тут дым еще… Двое суток не сплю из-за кашля…

– Ишь ты, какие мы нежные! – засмеялся было Колбасов, но натолкнулся на внимательный, изучающий взгляд Серегина и осекся. – Ладно, ухожу-ухожу-ухожу! Не буду мешать… Но вы же недолго тут… Все вроде уже готово…

– Недолго, – угрюмо буркнул старик и снова покосился на сигарету. Колбасов вышел.

Барон помедлил немного, а потом резко обернулся к Серегину и сделал ему знак рукой – наклонись!

Журналист не удивился, видимо, ждал чего-то подобного, после того как во время первой встречи старик дал ему понять, что их, возможно, слушают. Он нагнулся к Барону, и Юрий Александрович торопливо зашептал ему на ухо, обжигая щеку журналиста горячим дыханием:

– Слушай, парень, та тема про Эрмитаж, что я тебе в прошлый раз сказал, не фуфло, там действительно копии вместо подлинников висят! Я хочу, чтобы ты воспрепятствовал вывозу одного такого холста.

– Почему я должен вам верить? – шепнул в ответ газетчик. Юрий Александрович нетерпеливо дернул головой и схватил Серегина за руку.

– Потому что у меня есть доказательство – «Эгина» Рембрандта!

Журналист так округлил глаза, что Барон дернул его за руку и не дал ничего сказать, лихорадочно шепча:

– Я ее на одной хате взял у кореша моего бывшего – наказать хотел за блядский поступок. Думал – копия, а оказалось – подлинник. Дружок этот бывший – Миша Монахов, помощник депутатский… За ним Витька Антибиотик стоит и Амбер… Менты меня в камеру из-за картины этой забили, а валютную тему для отмазки нацепили внаглую! Они меня на «Эгину» колют, обещают волю, если я ее сдам. Только я им не верю: пришьют меня сразу, как картину отдам, а «Эгина» за кордон уйдет…

Старик вдруг отпрянул от Серегина, зашелестел страницами с текстом статьи и сказал громко:

– Хорошо, видно, что постарались понять меня… Вот это мне в ваших заметках и нравится – искренность. Пока все правильно написано, ничего не переврали…

– Так к тому, что вы рассказывали, и добавлять ничего не надо – и так интересно, – подыграл Барону газетчик, и они снова сблизили головы.

– Не верь ментам, – шептал Юрий Александрович. – Они меня на «Эгину» раскручивают нелегально, без предъявления… Значит, не в музей вернуть хотят, а Мишке с Антибиотиком.

– Кто такой Антибиотик? – не понял Серегин, но вор, досадливо сморщившись, только рукой махнул:

– Потом! Колбасов – пешка, он всей темы не знает, у них где-то на самом ментовском верху прикрытие, только я не знаю кто…

Юрий Александрович вдруг с усилием сглотнул, словно у него ком встал в горле, казалось, вот-вот захлебнется кашлем, но усилием воли старик подавил приступ и снова зашептал:

– Мне один хер помирать, я-то пожил, а они за Рембрандта Ирку мою замочат… У нее картина, понял? Забери у нее холст, устрой шум, пресс-конференцию сделай: чем больше кипеж поднимется – тем лучше, тем больше шансов, что тему эту не замнут, а размотают… Глядишь, и до Витьки нитка доведет…

– Какого Витьки? – В глазах журналиста мелькнуло сомнение, и старик понял, что его торопливый шепот может показаться парню бредом безумца.

– Времени нет, паря, ты не думай, я не тронулся, просто сказать тебе много надо, а все объяснить не успею… У Ирины спросишь, она остальное доскажет… Придешь к ней, скажешь, что послал тебя Юра, главный эксперт по экспроприации антиквариата – она меня так называла, понял? Потом скажешь, что глаза у нее как у ренуаровской «Актрисы», запомнил? Это как пароль будет, что ты действительно от меня… Недоверия в глазах Серегина стало меньше, и он кивнул старику:

– Понял… Где мне вашу жену искать? Барон снова стал задыхаться, лицо его налилось малиновой краской, и он еле слышно просипел:

– Она в Эрмитаже работает, ее фами…

Старик не успел договорить, он буквально подавился разрывавшим его легкие кашлем, в последний момент закрыв рот ладонью… Худое тело Барона выгнулось словно от нестерпимой боли, и он не то чтобы закашлялся, нет, кашлем это назвать нельзя было, это был какой-то жуткий нутряной крик, хрип, вой, рвавшийся из горла вместе с мокротой и кровью… Юрий Александрович дернулся на стуле, схватился за грудь рукой и упал на пол, продолжая хрипеть. Серегин же подскочил к двери, распахнул ее и заорал на всю больницу:

– Эй, кто-нибудь, тут человеку плохо!! Из соседнего кабинета выскочил бледный Колбасов, быстро спросил:

– Что там у вас?

– Приступ у старика начался, – ответил журналист, оборачиваясь к корчившемуся на полу Барону.

Опер метнулся за врачами, усланными им же самим подальше от этих двух кабинетов, а Серегин поднял старика с пола и положил на стоявшую у стены жесткую врачебную кушетку. Юрий Александрович таращил глаза, тянул к газетчику руки и явно силился сказать что-то, но не мог вымолвить ни слова сквозь хрип и кашель…

Через минуту им уже занимались врач и фельдшерица, они сунули Барону в горло какой-то ингалятор и сделали сразу два укола – в бедро и в вену на левой руке… Постепенно приступ начал стихать, Юрий Александрович лежал на кушетке, обливаясь потом, и жадно дышал, словно выброшенный на берег матрос с погибшего во время шторма корабля…

– Фу, блядь, – сказал Колбасов, вытирая со лба испарину. – Ну ты даешь, Михеев… Я уж думал, ты помирать собрался… Ты смотри, не пугай меня так… Нам еще с тобой разговоры до конца договорить надо.

– Не переживайте, начальник, – просипел старик. – Договорим…

– Только не сейчас, – хмуро сказал врач, из-под белого халата которого выглядывали брюки с офицерским кантом. – Сейчас я попрошу всех посторонних выйти, нам с Юрием Александровичем нужно еще кое-какие процедуры сделать.

Колбасов ухмыльнулся, но возражать не стал, Серегин же шагнул к кушетке и пожал влажную и слабую ладонь Барона.

– Поправляйтесь, Юрий Александрович… Я думаю, все будет хорошо…

– Спасибо, – каркнул в ответ Барон. – Статью вы сделали хорошую… Я надеюсь, что у вас все получится… Я вам все по правде рассказывал…

Старик говорил с явным подтекстом, намекая не интервью, а на то, что успел прошептать журналисту на ухо. Серегин кивнул и повторил:

– Все будет хорошо, Юрий Александрович… Выходя из кабинета, газетчик обернулся и поймал еще раз горящий, умоляющий взгляд Барона, бессильно раскинувшегося на кушетке… Колбасов проводил Серегина до КПП и, улыбаясь, спросил:

– Когда статью-то ждать? Я бы сразу несколько газет купил…

– Если ничего не случится – завтра выйдет, – ответил журналист. – Под материал целую полосу выделили… Вы извините, Владимир Николаевич, я побегу, потому что надо успеть текст верстальщикам до двух заслать да еще корректоры вычитывать будут…

Серегин попрощался и выскочил на улицу, а Колбасов долго смотрел ему вслед, жевал покрытую усами верхнюю губу и о чем-то напряженно думал…

Статья действительно вышла на следующий день, называлась она «Юрка Барон» и занимала всю третью полосу в газете. Колбасов, купивший с утра сразу пятнадцать экземпляров, ходил по ОРБ чрезвычайно гордый и принимал от коллег поздравления. Материал опер изучил самым внимательным образом и никаких изменений или дополнений по сравнению с тем текстом, который читал накануне, не заметил. Ближе к полудню Владимир Николаевич зашел к Ващанову и, получив разрешение воспользоваться служебной машиной, поехал на Газа. Колбасов рассчитывал прямо из больницы рвануть к тайнику Барона…

Вызвать Михеева на конфиденциальный разговор во врачебный кабинет Владимир Николаевич, однако, не смог. Выяснилось, что ночью у старика был еще один приступ, что он очень плох и просто физически не может встать с кровати и выйти из палаты. Встревожившийся опер развил в больнице бурную деятельность, результатом которой стало выведение всех соседей Барона «на прогулку», после чего Колбасов зашел в палату и присел на койку к Михееву.

– Ты что это, старый, разболелся? – с притворной бодростью начал опер, вытащив из кармана зеленое яблоко. – Держи, это тебе… Скоро на волю пойдешь… Уговор-то наш не забыл? Ах да, я ж тебе газеты привез – две штуки. Ты теперь у нас знаменитость, весь Питер гудит… Бери, почитаешь потом. Барон дрожащей рукой взял у Колбасова газеты, однако читать не стал, положил рядом с собой…

– Про уговор я все помню, начальник… – Опера всего аж передернуло от голоса старика, он не говорил, а шелестел. – Отстойник мой найдешь легко… На Сосновском направлении есть деревня Коровитчино, она рядом с шоссе… Пройдешь через пастбище – там несколько брошенных домов на отшибе стоят… Второй дом с красной кирпичной трубой – он один такой, у остальных трубы серые… В подполе отодвинешь бочку, под рубероидом увидишь лючок… Только поторопись, потому что про место это не я один знаю…

– А кто еще? – быстро наклонился к Юрию Александровичу Колбасов. – Кто, старый?

– Не, начальник. – Губы вора дернулись в усмешке. – Так мы не договаривались… Я своих корешей уголовке сроду не сдавал… Тем более что тот, кто про Коровитчино знает, пропал куда-то в непонятке… Как раз перед тем как вы меня захватили… Может, его и в живых уже нету.

– Опять загадки загадываешь? – нахмурился опер.

– Отзагадывался, начальник, – равнодушно качнул головой Барон. – Мне с этой шконки уже не встать… Отгулял свое Юрка Барон…

– Да ладно тебе. – Колбасов встал с кровати. – Такие вредные старики, вроде тебя, годами помирают, а все живут… Я поехал в твою деревеньку, а ты тут не скучай… Я вечерочком-то к тебе загляну… Или завтра утром… Будем с твоим делом проблемы решать.

– А что, уже проблемы появились? Помнится, ты – раньше говорил, что без проблем все закроешь…

– Ну, совсем-то без проблем не бывает, просто проблемы бывают маленькими и большими, – выкрутился Владимир Николаевич. – Ладно, бывай здоров, как говорится, не кашляй!

Опер выскочил из палаты и вприпрыжку побежал выход, оставив Юрий Александровича одного в пустой палате… Барон погладил левой рукой лежавшие рядом с ним газеты, однако разворачивать их не стал – не было сил, да и не страдал старик тщеславием… Он вообще уже почти отрешился от всего земного и суетного. Юрия Александровича беспокоило лишь, что так мало успел рассказать Серегину, фамилию Ирины опять же не назвал… Ничего, он парень умный, найдет сам… Лишь бы не прокололся где-нибудь по доверчивости… В то, что журналист может предать его, старик не верил, долгая жизнь научила разбираться в людях… Гораздо больше Барона беспокоило предстоящее возвращение из Коровитчина Колбасова. Опер не найдет в тайнике «Эгины» – и вряд ли обрадуется… И тогда охотники за картиной вынуждены будут от уговоров перейти к жестокому прессингу… Старик знал, что, в конце концов, есть ведь и наркотики, развязывающие язык любому, даже самому стойкому…

Значит, надо будет уйти раньше, чем эти суки смогут начать терзать его измученное тело… Уйти… Барон почему-то был уверен, что сделать это будет совсем нетрудно…

Постепенно и эти последние тревоги улеглись в душе Юрия Александровича, и он почувствовал облегчение, как человек, закончивший большую и трудную работу, а потому заслуживший отдохновение… Унялась не прекращавшаяся в последние дни боль в груди, старику казалось, что его покачивают какие-то теплые и ласковые волны, как когда-то в далеком детстве на черноморском курорте, куда вывез однажды летом всю семью отец… Барон вдруг ощутил себя совсем маленьким, но удивиться не успел, увидел отца и мать, они стояли рядом молодые, красивые, мама держала Александра Юрьевича за единственную руку и улыбалась… А за ними стояли Дядя Ваня и еще какие-то люди, лиц которых было уже не разобрать. Михеев засмеялся счастливо и побеждал по длинному светлому коридору к тем, кто его ждал…

***

Оперуполномоченный Колбасов вернулся и спецбольницу около полуночи.

Владимир Николаевич был голоден и зол, как сто чертей, его брюки свидетельствовали о напряженных земляных работах, куртка на спине разодралась – в подполе стариковского отстойника опер зацепился за какой-то гвоздь… В тайнике Барона Колбасов нашел лишь коробку с тремя тысячами долларов и двумя тысячами немецких марок, четыре фигурки с клеймом Фаберже, старинные бронзовые часы, пять каких-то картин и папку с большим количеством гравюр. Все это было здорово, особенно порадовала Владимира Николаевича перекочевавшая в его карманы валюта, но «Эгины»-то не было, хоть и перерыл безостановочно матерившийся опер весь подпол… Колбасов понял, что проклятый старик его просто цинично кинул (версию об упомянутом Бароном загадочном кореше, якобы знавшем про тайник, опер отбросил сразу: этот кореш унес бы из отстойника все, а не одну «Эгину»), и, кипя злобой, поехал обратно в Питер – ему не терпелось заглянуть Михееву в глаза и объяснить в популярной форме, чем чреват обман оперативников ОРБ.

Однако в больнице Владимира Николаевича поджидал еще один неприятный сюрприз. Он узнал, что примерно за час до его появления соседей Михеева по палате встревожила неподвижность старика – они долго не решались потрогать вора, а когда все-таки потрогали, оказалось, что Юрий Александрович мертв… Тело Барона вынесли из палаты на зеленых больничных носилках уже при Колбасове – застывшее лицо старика было торжественно и строго, но оперу почему-то почудилась на губах трупа улыбка…

Часть II

Инвестигейтор[43]

Как и большинство нормальных ленинградцев, подполковник Ващанов не любил ноябрь. А с чего его любить-то? Разве что за канувшие в прошлое ноябрьские праздники… Это только в Союзе мог быть узаконен на государственном уровне очевидный всем бред – праздновать годовщину октябрьского события в ноябре… В ноябре в Питере почти не бывает солнца, дни делаются все короче и короче, постоянно идет холодный дождь, на улицах слякотно, и пронизывающий ветер носится по широким, но все равно угрюмым проспектам…

Зимой, когда выпадает снег, становится как-то легче, даже светлее, кажется, делается в городе, а ноябрь – месяц окончательного увядания и умирания, в ноябре обязательно начинается эпидемия очередной разновидности гриппа и все мерзнут – люди, собаки, кошки, голуби, вороны, даже дома и то, кажется, мерзнут…

Но ноябрь 1992 года начинался для первого заместителя начальник ОРБ особенно паскудно – именно в первый день этого самого не любимого Геннадием Петровичем месяца Володя Колбасов принес своему шефу очень плохие новости: на исходе последних октябрьских суток в тюремной больнице умер Барон, из которого так и не удалось выжать тайну местонахождения рембрандтовской «Эгины». Сволочной старик назвал оперу за несколько часов до ухода в мир иной координаты своего тайника, где якобы должна была храниться картина, но Колбасов нашел там лишь пять не очень ценных холстов, гравюры да какие-то часы…

Геннадию Петровичу после усвоения такой безрадостной информации стоило огромных усилий воли сдержаться и не наорать на подчиненного. Но что толку орать на Володю-то? Злость сорвать, конечно, можно, но виноватить молоток, неожиданно ударивший не по гвоздю, а по пальцу… Себя надо винить, в первую очередь себя… Колбасов ведь был лишь орудием, исполнявшим волю Ващанова, парень очень старался и согласовывал с подполковником каждый шаг… Поэтому Ващанов, выслушав унылый доклад опера, отпустил его с миром и начал думать, как жить дальше.

От мыслей о предстоящем тяжелом разговоре с Антибиотиком у Геннадия Петровича сделалось сердцебиение и неприятно забурлило в животе. У Виктора Палыча принцип строгий – за провал темы отвечает тот, кому эту тему поручили. Поиск «Эгины» Антибиотик повесил на Ващанова, значит, с него и спрашивать надо… Хуже всего было то, что Геннадий Петрович догадывался, какой Палыч вынесет вердикт: предложит реабилитироваться одним-единственным способом – найти все-таки картину. А где же ее искать? Где?! Раньше хоть реальная зацепка была – Барон этот полудохлый, а сейчас все ниточки обрублены, крутом тупик… Горько становилось при мысли о том, что старый больной вор сумел-таки обыграть двух профессиональных розыскников. Хотя, с другой-то стороны, матч ведь еще не закончился… «Эгина» где-то лежит, и Михеев не мог унести эту тайну с собой на тот свет, он ведь знал, что помирает, неужели из одного только упрямства решил холст не сдавать? Нет, тут явно еще что-то кроется… Игра продолжается, правда, мяч по-прежнему у кого-то из противников, только вот у кого? Гол Барон забить не смог, но успел сделать, как выражаются спортивные комментаторы, точную передачу, а потом лишь время тянул и отвлекал внимание пустыми финтами… А в это время кто-то, никем не замеченный, шел к воротам Ващанова – подполковник не сомневался в том, что, если «Эгина» где-то всплывет, если вся эта нехорошая история начнет вылезать наружу, тогда большие неприятности будут не только у Палыча с Монаховым (Палыч-то что, он, как всегда, выкрутится и от всего открестится), но и у Геннадия Петровича лично… А стало быть, нужно начинать думать уже не за совесть и не за деньги, а за страх…

Ващанов закрыл глаза, стиснул зубы и сосредоточился. К Палычу нельзя идти с пустыми руками. Если не удалось «Эгину» найти – а Барон, падла, померев вовремя, с крючка сорвался, – значит, нужно принести Антибиотику хоть какие-то идеи, хоть какие-то мысли… Подполковник прокрутил в голове все подробности разработки Михеева, достал записную книжку, полистал ее…

Время от времени в кабинет Геннадия Петровича заходили сотрудники, что-то докладывали, приносили на подпись какие-то бумаги – он ни во что не вникал, действовал словно механическая кукла, а сам думал об умершем Бароне и его наследстве…

Лишь к концу рабочего дня у Ващанова в голове оформились несколько конкретных направлений поиска.

Во-первых, нужно подать Антибиотику идею о пышных похоронах Михеева – с уведомлением заранее в прессе. Воров вообще положено сейчас хоронить как героев наступившего смутного времени. Палыч просто обязан достойно предать земле прах Барона – патриарха воровской идеи… На погребение съедется немереная толпа людей, из которых три четверти никогда Михеева в глаза не видели, а половина даже не слыхали о нем ничего… Однако придут и те, кто лично знал старика, – всех их придется проверять, а для этого надо будет отфиксировать похороны с разных точек видеокамерами. А потом поработать с видеозаписью… Если остались у Барона близкие друзья или родственники (вроде он что-то такое про жену свою плел?), они обязательно придут на кладбище. Обязательно… И всех их придется устанавливать и отрабатывать – работа будет долгая и муторная, но сделать ее необходимо.

Во-вторых, нужно как следует пропасти журналиста Серегина. Как ни крути, но он был одним из последних, кто разговаривал с Михеевым, к тому же старик почему-то настаивал именно на его кандидатуре, когда выдумал всю эту тему с интервью. Очень странную тему, кстати говоря… Колбасов утверждал, что Барон с журналистом ни о чем таком не говорили, но ведь опер не имел возможности визуально наблюдать за их беседой. Теоретически старик мог успеть что-то шепнуть этому Обнорскому-Серегину… Логики и смысла в таком варианте вроде бы нет, но, мало ли что могло взбрести в голову умирающему вору… Значит, за газетчиком придется ставить ноги, а еще неплохо было бы прилепить к нему глаза и уши… Ващанов вспомнил объективку на Обнорского и снова почувствовал тяжесть в животе.

Темная лошадка этот журналист… И тот ли он на самом деле, за кого себя выдает? Чем он занимался на своем Ближнем Востоке? Почему решил сменить профессию? Геннадий Петрович не сомневался, что все советские граждане, работавшие за границей, были в той или иной степени связаны либо с КГБ, либо с ГРУ. Ну если не все, то почти все. А Обнорский был не просто переводчиком, он был офицером, да к тому же с редким языком… А если работа переводчиком была для него только легендой? Такой же, как нынешняя работа? Что, не может быть такого? Еще как может, у Комитета не то что отдельные персоналии – целые легендированные предприятия есть – в самых разных отраслях и сферах… Подполковник вспомнил, как Серегин выглядит, как движется, как говорит… Нет, от парня явно Комитетом припахивает, а этого в данной ситуации нельзя не учитывать. Потому что если он хоть как-то связан с конторой, то устанавливать за ним наружное наблюдение крайне рискованно: оно может быть срублено контрнаблюдением, а потом начнется детальное выяснение причин появления хвоста. И все упрется в Ващанова…

Стало быть, нельзя за Серегиным официальную наружку ставить и литер заказывать нельзя. Береженого Бог бережет…

Геннадий Петрович так разволновался, что даже вспотел; всего, что касалось Комитета, он боялся панически, это был какой-то генетический, всосанный с молоком матери страх, знакомый многим советским людям, но у подполковника за последний год он развился в настоящую манию… Нервы стали ни к черту. Обидно-то как – чем больше денег появляется, тем меньше нервов остается.

Ващанов закурил и подумал о том, что придется объяснять Виктору Палычу невозможность или крайнюю нежелательность отработки Серегина руками ОРБ.

Значит, журналистом должны заняться люди Антибиотика – тоже ничего хорошего. Палыч ведь всех торопит-понукает, его отморозки хотят все побыстрее да попроще закончить. Выкрадут парня, начнут потрошить… А если так сложится, Серегина в любом случае кончать надо будет, скажет он что-то или нет – без разницы… Нужно убедить Виктора Палыча в том, что этого нельзя допускать ни в коем случае… Если парень комитетский, то из-за него весь город наизнанку вывернут, да если и нет за ним никого – тоже ничего хорошего не будет: из-за убийства журналиста пойдет такой резонанс, что всем мало не покажется… Убойщики из второго отдела все вокруг Серегина ковырять начнут, а он ведь, между прочим, и об Амбере писал пасквили, причем совсем недавно… Будет формальный мотив… Нет, Палыч сам не дурак, должен понять, что с этим Обнорским лучше как-то поделикатнее… По крайней мере сначала. Кому нужны лишние проблемы?

Загасив в пепельнице вонючую «беломорину», Геннадий Петрович сформулировал в голове третье, и последнее, из видимых на данном этапе направлений поиска: нужно обязательно проверить общавшийся с Бароном медперсонал в лазарете Крестов и на Газа. Умирающие часто поверяют свои тайны врачам и медсестрам…

Поняв, что ничего большего пока выжать из усталого мозга не удастся, полковник вздохнул и начал собираться на выход.

Из уличного телефона-автомата он позвонил Антибиотику, который, сразу узнав Ващанова, лишь сухо буркнул в трубку:

– Приезжай туда же, поговорим.

И все. Ни тебе «здрасьте», ни «до свидания»… Геннадий Петрович догадался, что Виктор Палыч уже знает все неприятные новости, и, невольно поеживаясь, стал ловить такси…

***

В «Домике егеря» подполковника действительно не встретили фанфарами, хлеб-соль также не поднесли. Антибиотик, развалившийся в шикарном кожаном кресле в своем кабинете, даже не предложил ему сесть – старик был хмур и совсем неласков. Ващанов, встретившись с ним глазами, взопрел и машинально подобрал живот – словно на ковре у генерала.

Виктор Палыч долго молчал, разглядывал подполковника, наконец сплюнул с губы невидимую крошку и сказал тихо, почти шепотом:

– Ты, Генокок, где работаешь? В ОРБ или в мясной лавке?

Геннадий Петрович почел за лучшее ничего не отвечать и затаил дыхание, а Антибиотик вдруг грохнул кулаком по столу и заорал, брызгая слюнями:

– Угробили старого?! Все дело угробили?! Тебе, блядь, не ордена носить, тебе верблюдам хвосты заносить… Ты!!! Наломал дров – сам расхлебывать будешь, гляди, если не расхлебаешь!!!

Ващанов незаметно перевел дыхание. Когда крик начинается, это не так плохо, хуже, когда говорят негромко и безучастно – если на собеседника не хотят эмоции тратить, значит, на нем уже крест поставили. А так – проорется старик, разрядится, быстрее успокоится… Геннадий Петрович кашлянул и с подчеркнутой почтительностью бормотнул:

– Виктор Палыч, так ведь Барон раковым был… Антибиотик оборвал его взмахом руки.

– А ты что, не знал об этом?! Я тебе что – не говорил? На тебя рассчитывали, а результат где?!

Виктор Палыч выскочил из кресла и сам энергично ответил на свой риторический вопрос:

– В пизде! Вот где весь результат!!! Еще такое выкинешь – будешь не в ОРБ штаны протирать, а пойдешь участковым лямку тянуть! В самый говняный участок! Геннадий Петрович потупился и сказал виновато:

– Не все потеряно, я тут подумал немного… Антибиотик аж взвился:

– Немного?! Плохо, Гена, что ты много думать так и не научился! Все! Иди работай! Срок тебе – две недели. Ступай! И повернулся к Ващанову спиной, показывая, что аудиенция окончена. Подполковник переступил с ноги на ногу, пожал плечами и повернулся к двери.

Когда Геннадий Петрович вышел из «Домика егеря», холодный ветер беспощадно проехался по его пылающим ушам и швырнул в лицо колючие брызги. Ващанов поднял воротник куртки, выматерился, закурил ненавистный «Беломор» и поплелся на пустынное шоссе ловить попутку.

Антибиотик между тем расхаживал по кабинету и, постепенно успокаиваясь, начал жалеть о своем срыве. Старик помассировал веки пальцами, посопел и досадливо крякнул, понимая, что наорал на подполковника зря, – парень старался, и не его вина, что размес картам судьба с похмелья делала. Это нервы все, нервы… Виктор Палыч вздохнул и подумал, что слишком давно он по-человечески не отдыхал, а так нельзя, он ведь все-таки уже не мальчик…

Взять бы тайм-аут – недельку на Гавайях понежиться на песочке с тамошними черножопенькими, оно бы и полегчало. Можно и Гену с собой для компании прихватить… Хотя нет, это было бы уже перебором, зачем парня лишний раз светить, его, наоборот, беречь надо…

Антибиотик вздохнул и невесело усмехнулся. О Гавайях и хорошем отдыхе он мечтал давно, но при этом сам четко понимал, что мечты эти скорее всего еще долго будут только мечтами: Виктор Палыч был самым настоящим трудоголиком и наивысший кайф ловил именно с того, что он называл работой. Все остальное интересовало его гораздо меньше, а вот делу, если так можно выразиться, бизнесу своему отдавался полностью, без остатка, на отдых и развлечения у него времени практически не оставалось. Да и как уехать куда-то надолго – все ведь посыплется, молодые таких дел без него наколбасят, за год потом не разгребешь… Каждый день ведь приходится десятки разговоров говорить, новые темы возникают, старые продолжаются, все время нужно решения ответственные принимать, комбинации строить, о будущем думать… На кого это все переложишь? Своих-то ребят, дай Бог, в узде удержать. Время сейчас такое пошло – не до отдыха, упустишь что-то, потом не нагнать уже будет…

Антибиотик выглянул из кабинета и махнул рукой своему телохранителю – детине с нервным лицом и пустыми глазами.

– Гусь, – сбегай наружу, тут человек от меня ушел – вернуть надо… Только вежливо и без грубостей. Он, наверное, на шоссе еще стоит. Гусь равнодушно кивнул и побежал исполнять приказание.

Ващанов действительно еще не успел уехать и через пару минут снова стоял в тихом кабинетике. Виктор Палыч на этот раз обласкал подполковника улыбкой, приобнял за плечи, лично усадил в кресло и добродушно сказал:

– Ладно, Генуля, не дуйся на старика… Я тут вспылил немного – нервы что-то пошаливать стали…

– Да что вы, Виктор Палыч! – замахал руками Ващанов. – Я и не думал дуться… И вину свою с себя не снимаю…

– Ну и славно, – потер ладони Антибиотик. – Чего нам, действительно, друг друга виноватить, давай о деле лучше подумаем. Дело-то ведь все равно делать придется…

Виктор Палыч нажал на столе кнопку звонка – в кабинет немедленно заглянул подобострастный халдей:

– Вызывали?

Старик пошептал что-то официанту на ухо, тот кивнул, исчез и возник снова буквально через считанные минуты, неся в одной руке откупоренную бутылку «Хванчкары», а в другой большую корзину, доверху наполненную разными фруктами – грушами, яблоками, персиками, виноградом и – мандаринами.

Красное вино быстро было разлито в два бокала, а корзину халдей поставил на пол.

– Это тебе, – кивнул на фрукты Антибиотик, обращаясь к Геннадию Петровичу. Возьмешь домой, жену побалуешь…

Ващанов принялся благодарить, прижимая ладони к груди, но Виктор Палыч жестом остановил его: не стоит, мол, за такие пустяки-то… Антибиотик любил дарить корзины с фруктами своим людям – однажды он вычитал в какой-то книжке, что так поступал Сталин, и решил взять этот красивый жест на вооружение…

Виктор Палыч и Геннадий Петрович еще долго разговаривали – беседа была негромкой и спокойной, и в конце ее настроение у старика явно улучшилось – он лично проводил подполковника до выхода из ресторанчика и отдал распоряжение охране отвезти своего гостя в город. После отъезда Ващанова Антибиотик вызвал к себе массажистку Розу и улегся на диван. Пока Розочка размягчала его тело сильными, тренированными пальцами, Виктор Палыч думал об организации похорон Барона. Похороны любого законника – дело нешуточное, потому что они должны символизировать единство и несокрушимость воровского братства. Молодые и пристяжь на таких мероприятиях лишний раз убедятся в значительности и всесилии отцов-лидеров, зримо ощутят могущество клана.

Конечно, нельзя избежать некоторых издержек – мусора будут все на пленку снимать, кого-то обязательно задержат, – но издержки ведь есть в любом деле: вот ведь хлеб режут – крошки остаются… А если учесть, что съемку проведут под кураторством Ващанова – и вовсе не такие уж проблемы возникнут, чтобы о них всерьез беспокоиться… Антибиотик решил выступить главным организатором-распорядителем похорон Барона. По мнению Виктора Палыча, это должно было, помимо всего прочего, еще и спроецировать на него авторитет усопшего. Тех, кто знал истину об отношениях между Михеевым и Антибиотиком, почти уже не осталось на белом свете…

***

Отпевание Барона проходило в Преображенском соборе. Юрий Александрович покоился в гробу красного дерева с вычурной резьбой и позолотой.

Напомаженный и обряженный в дорогой черный костюм, он совершенно не был похож на себя живого… На прощание с Бароном съехались воры из многих регионов России, а те, кто не смог прибыть лично, прислали венки с трогательными надписями на скорбных лентах. Из собора гроб, сопровождаемый кавалькадой иномарок, повезли на Южное кладбище. Юрий Александрович был настоящим вором – ни одного родственника у гроба, только кореша-бродяги да свита Антибиотика. И все в белоснежных сорочках и темных костюмах.

Сам Виктор Палыч был собран и строг, на похороны он приехал на скромной черной «Волге», которую, правда, сопровождали два «джипа-чероки» с охраной.

Перед тем как могильщики опустили роскошную домовину в холодную яму, Антибиотик встал в изголовье свежевырытой могилы и произнес прощальное слово, обращаясь к огромной толпе:

– Друзья! Братья! Сегодняшний день – день нашей скорби и траура! Мы прощаемся с человеком, который для многих был учителем и отцом, строгим, но справедливым. Больше его с нами нет, но он остался жить в наших сердцах, в нашей памяти… Конечно, найдутся за нашими спинами и такие, которые сейчас криво ухмыляются, радуются: мол, вот и еще один ушел… Но наша семья станет еще сплоченнее, еще тверже в помыслах и поступках, ведь именно сплоченность, как любил говорить безвременно покинувший нас Юрий Александрович, – это лучший ответ на все кривые ухмылки… В семье случается всякое – и ссоры, и даже обиды, но отец никогда не возжелает зла детям своим, ведь они его опора и продолжение его помыслов… У хорошего отца не бывает плохих детей… Спи спокойно, друг и отец, дело твое не будет попрано и опоганено, мы не забудем тебя, и где бы сейчас ни была наша братва – все как один пронесут в своих сердцах верность тебе и семье нашей… Земля тебе пухом.

Речь Виктора Палыча так тронула собравшихся, что один из молодых, видимо, слабо разбиравшийся в похоронных традициях, даже попытался зааплодировать, но его быстро одернули. В полной тишине Антибиотик наклонился к гробу и поцеловал покойника в желтый лоб. За ним потянулись прощаться и остальные.

Вскоре застучали молотки, потом заскрипели лопаты и забарабанили по лакированной крышке домовины тяжелые комья земли. Через несколько минут на кладбище вырос новый холмик, надежно отгородивший мертвого Барона от тех, кто пришел его хоронить…

Собравшиеся начали выпивать и закусывать прямо над могилой – благодаря стараниям Виктора Палыча, и водки, и еды было вдоволь, хватило и на всех загодя сбежавшихся нищих, ожидавших в сторонке до поры и немедленно бросившихся к могиле доедать и допивать всю оставшуюся после отъезда прощавшихся снедь. А потом ушли и нищие, кладбище опустело.

И тогда к свежему холмику подошел Андрей Обнорский, больше известный в журналистских кругах Питера под псевдонимом Серегин. Андрей наблюдал всю церемонию похорон, сидя за оградкой чьей-то могилы, расположенной в нескольких десятках метров от места последнего упокоения Барона. Журналист постоял молча перед новым надгробием, потом закурил сигарету, вынул из кармана зеленой натовской куртки свернутую газету и положил ее на холмик.

Было очень тихо, поэтому, когда за спиной Обнорского послышались чьи-то легкие шаги, он быстро обернулся. Мимо шла какая-то немолодая женщина в поношенном сером пальто и черном платке на голове. У могилы Юрия Александровича она чуть замедлила шаг. Столкнувшись глазами с Андреем, опустила голову и молча направилась к кладбищенским воротам. Серегин не сумел толком рассмотреть ее, отметил только выражение глубокой скорби на сухощавом лице. Но какое еще выражение лица может быть у человека на кладбище? Видимо, женщина приходила навестить кого-то из недавно умерших родственников или друзей…

Обнорский вздохнул, перекрестился и тоже пошел прочь. Выйдя за оградку кладбища, он зашагал к оставленной неподалеку машине – «Ниве» песочного цвета, которую называл вездеходом. Забравшись на водительское кресло, Андрей запустил мотор и, ожидая, пока он прогреется, глубоко задумался…

Обнорский не любил кладбища, они нагоняли на него тяжелые воспоминания – перед глазами вставали лица ушедших навсегда друзей и могила на Домодедовском кладбище в Москве. Когда он в последний раз навещал Илью?

Месяцев пять назад… Если не шесть… Работа отнимала все свободное время, да это и устраивало Андрея. Чем больше было срочных, не терпящих отлагательства дел, тем меньше мучила его память. Прошло уже почти полтора года с тех пор, как Обнорский вернулся из Ливии.

Возвращение было безрадостным, и Андрей тогда решил начать новую жизнь – сменить профессию, порвать с прошлым и попытаться забыть все, из-за чего закончилась его офицерская карьера… Хотя – разве так бывает, чтобы все забыть? Конечно, не бывает… Но память и боль можно глушить работой, если окунуться в нее с головой… Именно это и постарался сделать Андрей в июне 1991 года, когда пришел к главному редактору ленинградской «молодежки» с просьбой попробовать его в роли корреспондента. В газете к нему отнеслись довольно настороженно – слишком уж экзотичная у него была биография, к тому же рассказывать о своей прошлой работе Обнорский не любил, и новые коллеги за глаза прозвали его комитетчиком. Андрей к этому был готов, понимал, что к нему будут долго присматриваться, поэтому сжал зубы и начал пахать. Ему было очень трудно: он ничего не смыслил в журналистике, а учиться совершенно новому делу в двадцать восемь лет – это, конечно, не так сложно, как в пятьдесят, но и не так легко, как в двадцать…

К тому же слишком много изменений произошло в стране, и в Ленинграде в частности, за те годы, которые Обнорский провел вдали от дома, куда он наезжал только в короткие отпуска, проносившиеся быстро и пьяно… Андрей растерял почти все свои старые связи, восстанавливать же их по целому ряду причин он не спешил. Обнорский вообще хотел попытаться стать новым, нет, не новым – другим человеком, слепить свою судьбу сначала… Наверное, поэтому он так и уцепился за псевдоним – даже представлялся везде только Серегиным и в редакции приучил всех называть его только так, постепенно отвыкая от своей настоящей фамилии…

Андрею нужно было учиться не только новой профессии, но и новой, гражданской жизни, а советское общество к лету 1991 года уже претерпело серьезные изменения и продолжало стремительно меняться буквально на глазах.

И далеко не все из этих изменений Обнорский принимал легко… В августе 1991 года в стране случился трагикомический фарс, который почему-то окрестили путчем. Весь день 19 августа Андрей ездил по городу, убедился в том, что никаких серьезных боевых действий в Ленинграде в ближайшее время не произойдет из-за отсутствия нужных сил и средств, успокоился и с любопытством наблюдал за своими коллегами, почти поголовно впавшими в героико-самоотверженный транс – в редакции всерьез обсуждались перспективы штурма врагами демократии не только Мариинского дворца, но и «Лениздата», в здании которого располагались почти все основные питерские газеты. Слушая эти рассуждения Обнорский еле удерживался от циничного смеха и попытался было предложить соратникам не драматизировать ситуацию и разойтись по домам, не оставаться в редакции ночевать, но сразу же осекся, потому что его едва не заподозрили в симпатиях ГКЧП. Кое-кто даже вспомнил, что за неделю до путча Андрей ходил в КГБ и брал интервью у начальника службы по борьбе с терроризмом. Учитывая общеизвестное отношение КГБ к демократии, публикация того интервью накануне «решающей битвы за свободу» была расценена как очень странное, если не сказать больше, совпадение…

Обнорский никому ничего объяснять и доказывать не стал (как можно спорить с явным бредом?), пожал плечами и провел путчевые дни и ночи в радении за демократию вместе с коллегами, наслаждавшимися романтикой «борьбы с тоталитаризмом».

С самых первых своих дней в редакции Андрей упорно сторонился любых тем, связанных с политикой или международными отношениями, в вопросах культуры он себя считал полным профаном, к спорту относился равнодушно, а сферу экономики считал откровенно скучной, поэтому и писал только о криминале, тем более что уголовные проявления в городе с каждым месяцем случались все чаще и чаще…

Да и как им было не случаться? Преступность буквально захлестнула развалившийся Союз. Обрушившаяся на страну свобода принесла с собой много такого, чего честные граждане от нее совсем не ждали. Прыгающая, как взбесившийся кенгуру, инфляция моментально сделала нищими миллионы людей, доверчиво хранивших на счетах в сберкассах свои деньги, зарплаты не поспевали за стремительно растущими ценами, производство сокращалось или останавливалось вовсе, а нарождавшийся частный бизнес развивался как хотел – законодательная база, которая должна была его регулировать, находилась, мягко говоря, в зачаточном состоянии. К тому же милиция не смогла быстро переориентироваться – в новых условиях ей морально тяжело было защищать от наездов расплодившихся во множестве рэкетирских банд тех, кто раньше был известен как спекулянты и фарцовщики и кого с приходом демократии начали почтительно величать российскими предпринимателями. В самих правоохранительных органах также набирали силу явно негативные процессы.

Слабая техническая и законодательная оснащенность, низкие оклады и идеологический хаос в головах офицеров всех уровней приводили к тому, что начался мощный отток сотрудников в частные коммерческие структуры, с удовольствием перекупавшие у государства профессионалов. Оставшиеся служить ломали головы над древним вопросом – как прокормить семью, как поднять на ноги детей… На официальное жалованье сделать это было практически невозможно, поэтому люди в погонах все чаще и чаще занимались совместительством, искали какие-то халтуры и приработки на стороне… Все это не могло не привести к чудовищной коррумпированности правоохранительных органов: известно ведь, что музыку заказывает тот, кто за нее платит…

Таким образом, объективные условия складывались так, что ряды тех, кто вроде бы должен был бороться с преступностью, редели и качественно слабели, а вот противная сторона недостатка в кадрах как раз не испытывала…

Бандитское ремесло становилось престижным и модным, крепких молодых людей, не знавших, куда применить силы и как реализоваться в новых условиях, с готовностью рекрутировали преступные группировки – и очень часто в них попадали те, кто еще пару лет назад очень удивился бы, если кто-нибудь предрек бы им уголовную карьеру Деморализованная и нищая армия, например, становилась постепенно настоящей бандитской «кузницей кадров» – офицеры увольнялись на вольные хлеба табунами, и далеко не все смогли найти себя на гражданке…

Вот это Обнорский видел, а если не видел, то чувствовал, когда носился по городу, который пугающе менялся с невероятной быстротой. Нет, Андрей вовсе не скорбел о падении коммунистической системы – переживать за нее у него не было никаких оснований, «большевиков» Обнорский очень не любил, – но он не мог понять только одного: почему одновременно с уничтожением строя нужно разваливать государство? Неужели нельзя было сделать все как-то умнее, грамотнее, честнее, в конце концов? И Андрей не находил ответов на эти мучившие его вопросы, а посоветоваться ему было, по большому счету, не с кем…

В сентябре 1991 года ему предложили работу в уголовном розыске – в спецслужбе. Случилось это при довольно курьезных обстоятельствах. Однажды Обнорский шел по Невскому и натолкнулся на большую группу американских туристов – видимо школьников или студентов, потому что средний их возраст не превышал, судя по внешней сопливости, девятнадцати лет. В центре группы выделялся некий прыщавый пацанчик, нацепивший поверх свитера с красной надписью «Остановим секс-шовинизм!» советский офицерский китель с полковничьими погонами (армейскую атрибутику давно уже продавали в городе открыто – и у Петропавловской крепости, и у Катькиного садика…).

Припогоненный янки визгливо хохотал и высоко вскидывал голенастые ноги в длинных шортах, изображая парадный шаг, остальная группа очень радовалась этому представлению. Вообще в те дни лица иностранных туристов резко контрастировали своим лучащимся оптимизмом с угрюмым видом горожан…

Андрея от увиденной сцены всего аж заколотило, он не так давно сам снял офицерские погоны и спокойно смотреть, как глумится над ними какой-то сынок алабамского фермера, не мог. Ну и опять же с нервами у Обнорского после возвращения из Ливии обстояло не сказать, что все в полном порядке… В общем, его реакция на увиденное действо была, наверное, не совсем адекватной. Бешено сверкая глазами, Андрей шагнул в стайку туристов, вытряхнул прыщавого гостя города из кителя и, что-то матерно рыча, отодрал от казенного сукна погоны. После этого швырнул мундир, превратившийся в обычный длинный пиджак, в лицо американцу и хрипло сказал по-английски:

– Не дорос ты еще до полковника, цыпленок!

Разжалованный» на мгновение остолбенел, а потом вдруг визгливо заголосил с ярко выраженным южноамериканским акцентом, указывая на погоны:

– Вы не имеете права, я это купил, это моя собственность!

– Собственность?! – У Обнорского потемнело в глазах, он ухватил левой рукой долговязого туриста за шиворот. – Я тебе сейчас покажу собственность, засранец!!

Однако, слава Богу, «показать» Андрею ничего не дали невесть откуда вынырнувшие крепкие ребята в штатском. Позже выяснилось, что это были оперативники спецслужбы угрозыска – они пасли группу, охотясь на питерских карманников, любивших чистить на Невском карманы и сумки доверчивых иностранцев.

Обнорского забрали на Лиговку, 145, где сначала попытались сгоряча навесить на него грабеж, но потом, после того как Андрей успокоился и рассказал, что он бывший офицер и к тому же приятель и однокурсник старшего оперуполномоченного спецслужбы Евгения Кондрашова, все устаканилось. Минут через сорок появился и сам Женька (после возвращения Андрея из Ливии они не виделись), и задержанный превратился в гостя, а чуть позже и в собутыльника… Как-то сам собой завертелся разговор о том, кто что делает и где работает, а зашедший к операм на огонек начальник Кондрашова после третьей рюмки предложил Андрею подумать насчет работы в уголовном розыске.

– Нам такие парни нужны, – серьезно сказал он, закусывая «Русскую» куском черствого сыра. – Офицер, языки знаешь… Бросай, к маме, свою газету, иди к нам!

Обнорский взглянул на Кондрашова, но Женька почему-то отвел глаза в сторону. Андрей пожал плечами и обещал подумать…

Когда посиделки закончились, Обнорский с Кондрашовым вышли на улицу и медленно направились к метро. Андрей спросил приятеля, что тот ему посоветует насчет сделанного предложения.

– Не знаю, – хмуро ответил Женя. – Еще год, даже полгода назад я бы сам тебя начал уговаривать к нам идти. А теперь… Не знаю… Я сам уходить собираюсь.

– Ты?! – поразился Обнорский, всегда считавший Кондрашова, закончившего престижный восточный факультет и вопреки воле родителей ушедшего в милицию, фанатом розыска. – Куда?

– Не знаю, пока думаю, варианты разные есть, – уклончиво ответил Женя. С ним явно что-то происходило. За то время, что ребята не виделись, Кондрашов сильно изменился – из веселого, энергичного, уверенного в себе и в то же время добродушного, юморного парня он превратился в угрюмого мужика с жестким и грустным взглядом, казалось, его постоянно гнетет какая-то боль или воспоминание о боли. – Понимаешь, – продолжил Женька, закуривая сигарету, – надо быть честным перед самим собой… Если я мент, если служу государству Российскому, то, как человек государственный, нигде больше чего-то делать и получать какие-то деньги не должен… Все правильно, я цепной пес, который должен служить хозяину-государю… Но что делать псу, если хозяин то ли помер, то ли пьяный лежит, еды не дает и цепь мою не смазывает? Либо подыхать, либо цепь перетирать – да в лес к волкам подаваться… Авось не разорвут… Да ладно, ты не обращай на меня внимания. Скажи лучше, почему знать о себе не давал, когда в Союз вернулся? Как с тем делом, по которому ты меня из Ливии помочь просил?

Андрей смутился и забормотал что-то маловразумительное про занятость трудоустройством и нехватку времени, ему не хотелось объяснять Женьке все нюансы… По возвращении Обнорский специально как бы оборвал старые связи с теми, кто был ему достаточно дорог, подозревая, что «контора Сектриса» может продолжать за ним наблюдение. Подозревал – и не хотел подставлять друзей. Но естественно, объяснять все это Кондрашову он не стал…

После той случайной встречи приятели снова начали видеться. От предложения Женькиного начальника Андрей вежливо отказался, но в спецуре все равно стал своим человеком, Кондрашов перезнакомил Обнорского чуть ли не со всеми операми своего управления и со многими толковыми ребятами из других милицейских служб. Для журналиста Серегина эти знакомства стали просто неоценимым подарком, потому что через такие неофициальные контакты Андрей часто получал очень интересную информацию, такую, какую никогда не выдал бы пресс-центр ГУВД…

Одновременно с милицейско-оперскими контактами расширилась и иная информационная база Серегина: оказалось, что очень многие старые друзья Андрея по спортзалу (точнее, по татами) подались, как они выражались, в «неформальные силовые структуры», и кое-кто из них даже преуспел на новом поприще, постепенно поднимаясь в сложной «табели о рангах» питерской братвы… Но это для кого-то они стали крутыми и навороченными бандюгами, а Андрей помнил их как своих ребят, с которыми вместе выматывался на тренировках и получал травмы на соревнованиях… Спорт очень сближает людей. Обнорский получил даже несколько предложений от бывших дзюдоистов поработать в их новых командах за приличные деньги, однако и от этих вариантов отказался. Новая работа дарила Андрею ни с чем не сравнимое ощущение личной свободы, недаром ведь говорят, что журналистика – это прежде всего образ жизни, а уж потом только ремесло…

Его отказы не обидели старых приятелей, они с уважением отнеслись к выбору Обнорского, хотя и не совсем понимали его… Андрей постепенно приобрел довольно много знакомств в бандитской среде, он никогда не скрывал того, что работает журналистом, и отношения с теми, кто «отдербанивал от барыг долю малую», строил по простому принципу: у вас своя Дорога, у меня – своя, я не мент, стучать на вас не собираюсь, но я газетчик и пишу как раз о той сфере, в которой вы работаете, поэтому что можете – расскажите, о чем не хотите говорить – не надо… Кстати, рассказывали Обнорскому много, правда, рассказы эти касались в основном общих понятий жизни питерских бандитов, детали конкретных преступлений ему, конечно, не раскрывали. Более того, Андрей заметил, что у очень многих представителей городской братвы есть желание высказаться, выговориться, быть понятыми, в конце концов…

Конечно, эти свои контакты Обнорский старался не афишировать, что, кстати, совпадало с желанием его собеседников…

Постепенно Андрей «погрузился в тему», и его газетные материалы становились все более содержательными, и в этом немаловажную роль играло то обстоятельство, что он как бы имел возможность сравнивать подходы к одним и тем же проблемам с двух противоположных сторон… Да и в редакции мало-помалу к Обнорскому привыкли, перестали сторониться, и оказалось, что среди журналистов очень много толковых ребят, у которых было чему поучиться. Правда, Андрей все равно относился к большинству своих новых коллег как к детям малым – виной тому был его не очень веселый жизненный опыт. У Обнорского было просто другое видение жизни.

В личной жизни Андрея ничего особо значительного не происходило, с Виолеттой вскоре после возвращения он оформил официальный развод. Церемония расторжения брака не вызвала у Обнорского никаких переживаний, в душе все давно отболело и перегорело, поэтому он даже удивился, когда бывшая жена (сама, кстати, настаивавшая на разводе) после проставления официальных печатей в их паспортах вдруг всплакнула… Пойми этих женщин…

Новые серьезные романы как-то не возникали. Нет, он, конечно, не был монахом, да и журналистская среда была довольно раскрепощенной в сексуальных вопросах, к тому же Обнорский, как человек новый и немного загадочный, явно обращал на себя внимание коллег противоположного пола…

Но все постельные знакомства не переходили в более серьезную стадию, и в основном из-за стойкого сопротивления этому самого Андрея. Он слишком привык к одиночеству, чтобы снова пытаться связать с кем-то надолго свою жизнь…

С коллегами-мужчинами Обнорский поддерживал ровные отношения, у него появилось много приятелей, но – тоже до определенной черты, отделяющей приятельство от настоящей дружбы… Наверное, те, кому довелось терять близких людей, могут понять состояние Андрея – он подсознательно боялся привязаться к кому бы то ни было, помня, какую страшную боль можно ощутить от утраты друга или любимой… Поэтому единственной сферой, куда можно было окунуться с головой, оставалась работа – ею Обнорский и жил, регулярно засиживаясь в редакции до глубокой ночи.

Незаметно пролетел год. Андрей постепенно набирался опыта, учился писать и систематизировать получаемую информацию, приобрел даже некоторую известность и, в общем, был вполне доволен жизнью… Его «творчество», правда, оценивалось неоднозначно: кто-то считал, что Серегин в своих материалах защищает бандитов, кто-то, наоборот, полагал, что он настроен слишком проментовски. На самом же деле Андрей старался не вставать ни на одну сторону, пытаясь найти собственную точку зрения: он быстро понял, что и среди сотрудников правоохранительных органов, и среди братвы все люди очень разные – и там и тут были и откровенные подонки, и нормальные, в общем-то, мужики… И далеко не всегда человек знает, куда его заведет судьба. При этом Обнорский, конечно, понимал, что в криминальных структурах Питера очень много особей, вообще не подпадавших под определение «человек», они скорее были просто нелюдями – в милиции такие тоже встречались, но намного реже…

Мало-помалу Андрей вошел в новый ритм и уже не мыслил своей жизни без газетной текучки. Терапия интересной работой благотворно влияла и на его нервную систему – йеменско-ливийские кошмары снились все реже, поэтому постепенно отпала необходимость глушить память и тоску алкоголем. Да и некогда было особо предаваться воспоминаниям…

В начале 1992 года Обнорский вместе с еще четырьмя парнями из своей редакции организовал агентство журналистских расследований – эта сфера журналистики интересовала его давно, еще с тех пор, как попалась ему однажды в 1989 году в Бенгази книжка Грегори Макдональда «Флетч», в которой увлекательно, с юмором рассказывалось об удивительных приключениях американского репортера-инвестигейтора…

Оказалось, что в Питере тем для расследований – просто море бескрайнее, и практически никакой конкуренции не было, потому что методике расследований советских журналистов никто не обучал: в прежние времена, видимо, считалось, что пресса должна заниматься совсем другими делами, а для расследований существуют органы… Органы действительно всегда знали много, однако делиться своими знаниями с широкой публикой не любили, а эта самая публика просто жаждала узнать истинную подоплеку многих волновавших ее вопросов… Успех пятерки питерских инвестигейторов был предопределен абсолютной незаполненностью «экологической ниши». Конечно, не удалось избежать многочисленных ошибок и просчетов. Собственно говоря, объединились они в некое подобие единой структуры достаточно случайно: просто два редакционных «криминальщика», два «политика» и один «вольный обозреватель» однажды разговорились в буфете и вдруг обнаружили, что многие разрабатываемые ими в индивидуальном порядке темы удивительным образом пересекаются, а эти пересечения позволяют на очень многие вопросы взглянуть совсем по-другому… Консультации между журналистами, неожиданно для себя изобретшими велосипед, были продолжены, а потом Обнорский, имевший по прошлой работе некоторые навыки систематизирования информации и аналитического ее осмысления, предложил объединиться и работать вместе «бригадно-вахтенным» методом… Результатом стало появление целой серии скандально-сенсационных материалов, вызвавших в городе настоящий бум.

Журналистам, конечно, очень повезло – до кое-каких деталей они смогли докопатъся только потому, что почти никто не воспринимал их сначала всерьез…

Редакционное начальство отреагировало на их успех достаточно прагматически и начало буквально требовать от агентства регулярных (желательно еженедельных) расследований. При таком режиме работы, ясное дело, ребята начали выдыхаться, потому что не выращиванием репы занимались и не могли сдавать урожай в гарантированно установленные сроки… Расследование – дело тонкое и деликатное, сравнимое скорее с рыбалкой, где никогда нельзя сказать заранее, клюнет рыбка или нет, очень многое от удачи зависит…

Конечно, при этом еще необходимо знать места, где эта рыбка водится, да и снасти хорошие нужны…

«Рыбные» места журналисты знали, не все, конечно, но многие, а вот со «снастями» дело обстояло значительно хуже. Вся их техническая оснащенность заканчивалась на уровне дешевеньких диктофонов, а о какой-то специальной технике или компьютерном обеспечении даже говорить не приходилось.

Обнорский пытался было объяснить главному редактору, что вести расследование без должного технического и материального обеспечения не просто тяжело, но и методологически неправильно, что агентству нужны некие средства для расширения базы источников информации и для должного фиксирования этой информации, но… Ответ был потрясающим:

– За деньги, с оборудованием кто угодно может сенсацию раскопать, а вот вы попробуйте это по-другому сделать – с одной только головой и авторучкой! Вот тогда честь вам и хвала.

Обалдевший Андрей вышел из кабинета в полной прострации и больше поднимать вопрос об особом оснащении не пытался, хорошо усвоив мудрую восточную пословицу: никогда не рассказывай степнякам о горах, а горцам о степях – наживешь врагов…

На энтузиазме и молодом задоре агентство расследований профункционировало около полугода, а потом случилось то, что должно было случиться – начался кризис. Он был абсолютно закономерным: работали ребята много и тяжело, а результатом месячной, к примеру, пахоты становилась статья строк в пятьсот, что составляло лишь треть месячной нормы строкажа… А гонорары, между прочим, начислялись по тем же самым расценкам, что и корреспондентам допустим, отдела спорта или культуры, которые в силу большой доступности информации успевали не только выполнять норму, но и перевыполнять ее. Все равно как если бы землекопу, долбящему гранитную скалу, платили за кубометр выработки столько же, сколько человеку, копающему яму в черноземе…

Заработки у ребят резко упали, к тому же далеко не все начальники могли понять и принять такую простую истину, что не всякое расследование бывает успешным, иногда упираешься в глухой тупик, из которого выход если и найдется, то очень не скоро, и никакой трагедии в этом нет, как нет ни одного механизма, работающего со стопроцентным коэффициентом полезного действия.

Вдобавок журналисты агентства элементарно вымотались и устали – и физически, и психологически. Второй аспект усталости был даже более страшным, чем первый, колоссальное нервное напряжение не могло не сказаться на отношениях внутри группы… Ребятам ведь угрожали письменно и по телефонам, порой они обнаруживали за собой слежку, а однажды, надевая в редакции в своем кабинете куртку перед уходом домой, Обнорский нашел в кармане невесть откуда взявшийся пакет с анашой…

Их подстерегала еще одна опасность, уже с другой стороны, незаметная до поры, как проникающая радиация: члены группы сталкивались и работали в основном с негативной информацией, имели дело с самыми мерзкими и гнусными формами проявления человеческой натуры, и этот зараженный отрицательной информацией поток каждый день проходил через их мозги, незаметно воздействуя на психику. Они постепенно становились раздражительными, угрюмыми, озлобленными… Они все меньше и меньше замечали хорошее в людях, им казалось, что весь Питер просто переполнен льющимся изо всех щелей дерьмом (сотрудникам милиции хорошо знаком этот синдром, когда молодые и слишком рьяно взявшиеся за дело сотрудники чуть ли не в каждом начинают подозревать преступника). Если этот синдром вовремя не снять, он может привести к очень печальным последствиям… Однако в России издавна для преодоления стрессов простому человеку было доступно лишь одно средство – водка, которая давала временное облегчение, а в целом еще больше расшатывала нервную систему…

Ребята начали ссориться, обвинять друг друга в неудачах, работа застопорилась, и к середине сентября 1992 года агентство фактически развалилось – каждый постепенно вернулся к тому, чем занимался до февраля, хотя какое-то время в газете еще появлялись статьи с броским клише «Агентство расследований представляет». Однако теперь расследованиями зачастую назывались такие материалы, которые на самом деле никакого отношения к этому жанру не имели…

Андрею в сложившемся кризисе пришлось в чем-то легче, чем коллегам, а в чем-то тяжелее. Легче потому, что не так сильно ударило по нему падение заработка, в Ливии ведь Обнорскому платили в твердой валюте, причем платили неплохо, и у него лежало в загашнике несколько тысяч долларов, которые он понемногу тратил. К тому же Андрею довелось уже многое пережить в то время, когда он работал военным переводчиком, и тогда он едва не сломался, но все-таки не сломался, а следовательно – закалился.

Объективно он понимал, что творилось с группой, но помочь реально ребятам не мог. Он пытался разговаривать с коллегами – со всеми вместе и по отдельности, но слова – это только слова… А поскольку Андрей играл роль неформального лидера в агентстве, то и переживал его развал болезненнее остальных, в этом смысле ему, конечно, было тяжелее, он считал себя виноватым в том, что хорошая идея так быстро изжила себя…

Обнорский снова замкнулся, совсем почернел от хронического переутомления и продолжал заниматься прежними темами практически в одиночку – лишь время от времени ему помогал Сашка Разгонов, бывший в газете до появления агентства вольным обозревателем. Между тем в редакции уже начали шептаться за спиной Андрея (а иногда и не за спиной), что Серегин-де исписался, что ничего интересного он уже не выдает, что темы его мельчают, и в этих шепотках, конечно, доля правды была… Андрей нервничал, метался, но, как всегда бывает в таких ситуациях, ему еще и не везло (не может же везти бесконечно!) – обман следовал за обманом, начальство хмурилось, журналистский рейтинг падал…

Андрей и сам уже начал терять веру в себя и в свои силы и от таких настроений даже чуть было не запил вчерную, как в прежние времена… Трудно сказать, что его удержало от того, чтобы пойти по хорошо знакомому пути – начать топить в стакане свои обиды и неудачи… Замелькали в его голове и мысли о том, что, может быть, не поздно еще снова поменять профессию – предложения и от ментов, и от бандитов продолжали время от времени поступать… Но и он все-таки барахтался и, когда совсем тоскливо делалось на сердце, сжимал зубы и упрямо повторял про себя: «Человек не побежден до тех пор, пока сам не сдался, пока не признал свое поражение…» Но и эта медитация-аутотренинг помогала мало. 21 октября – в годовщину их с Ильей возвращения из Южного Йемена – Обнорский пошел в церковь. С Богом у Андрея были довольно любопытные отношения – в Спасителя и Творца Обнорский безусловно верил, в церковь ходил, особенно когда на сердце тяжело было, но постов не соблюдал и со священниками не общался, не исповедовался и объяснял сам себе свое нелогичное поведение вычитанной когда-то в Писании фразой: «Не служите Господу руками». Андрей понимал ее так, что каждый должен носить храм прежде всего в душе своей и что к Богу можно и позволительно обращаться без посредников, и он, мудрый и добрый, все поймет…

В маленькой церквушке на Охтинском кладбище Обнорский купил три свечи и поставил одну Николе-угоднику, считающемуся покровителем моряков и путешественников, другую – перед иконой Казанской Божьей Матери и третью – на поминальник, туда, где ставят свечи за упокой… Укрепив последнюю свечу, Андрей закрыл глаза и мысленно попросил: «Илья, Назрулло… Покойники мои дорогие… Помогите мне, ребята! У меня ничего не клеится, а мне сейчас очень нужна удача, чтобы на ноги окончательно встать… Сил уже нет совсем, боюсь, не выдержу… Помогите мне, мужики!» То, что он обращался не только к потомку христиан Илье Новоселову, покончившему с собой (хоть и вынужденно, но все равно, это, как известно, не приветствуется православной церковью), но и к мусульманину-таджику Назрулло Ташкорову, совсем не смущало Обнорского: он почему-то был уверен, что души его ушедших из мира живых друзей могут общаться друг с другом, несмотря на разные религии. Почему, в конце концов, должно быть по-другому, если и Нази, и Илюха были очень хорошими людьми и настоящими мужиками?

Андрей часто вспоминал ребят, собственно, он никогда и не забывал о них, но обращался к ним с мысленными посланиями в основном тогда, когда в его жизни наступал очередной сложный период. Так уж устроен человек, ничего тут не поделаешь…

Обнорский открыл глаза и взглянул на поставленную свечку – язычок пламени дважды качнулся, а потом вдруг увеличился и разгорелся ярче… Наверное, это просто сквозняк гулял по церкви, но Андрей вдруг почувствовал облегчение и спокойную уверенность в том, что все будет хорошо, потому что погибшие друзья услышали его и помогут…

Выходя из церкви, Обнорский усмехнувшись подумал о том, что если бы кто-то посторонний сумел подслушать его мысленные обращения к Назрулло и Илье, то непременно счел бы его психом… Но читать человеческие мысли еще никто из живых людей не научился, а рассказывать кому-то о своих «странностях» Андрей не собирался. Он вообще никому ничего не рассказывал ни об Илюхе, ни о Нази, ревниво в одиночку оберегая память о друзьях…

Прошло еще три дня, в течение которых ничего хорошего не произошло, но Обнорский тем не менее успокоился, перестал дергаться и нервничать, а на раздраженный вопрос заместителя главного редактора, когда же Андрей сдаст хоть какой-нибудь материал, ответил, улыбнувшись, что дня через четыре будет нечто совершенно обалденное. Зам с сомнением сморщил нос (Обнорский не написал почти ничего за пять недель), но промолчал…

На четвертый день после посещения Андреем церкви ему позвонил первый заместитель начальника ОРБ подполковник Ващанов и предложил сделать эксклюзивное интервью со старым вором в законе Михеевым, больше известным в определенных кругах как Барон… Это было сказочное предложение для журналиста, настоящий подарок судьбы – о ворах в законе много говорилось и писалось во всех средствах массовой информации с конца восьмидесятых годов, но толком о них известно было очень мало, клан строго хранил свои секреты, а уж о том, чтобы кто-то из них дал интервью какой-нибудь газете, даже и речи не было… (Время от времени в прессе и на телевидении, правда, появлялись интервью-фальшивки. В Москве, в частности, чуть ли не каждая уважающая себя газета публиковала «откровения» киллеров – наемных убийц-ликвидаторов, нимало не смущаясь тем обстоятельством, что для более-менее профессионального киллера любой контакт с журналистом не просто нежелателен, но смертельно опасен… По телевизору Обнорский пару раз видел каких-то придурков с заретушированными лицами и измененными голосами, выдававших себя за крестных отцов московской мафии. Несли «отцы» такую ахинею, что даже интересующемуся криминальными темами любителю было ясно: никакие они не «мафиозные папы», а самые что ни на есть «додики мелитопольские».) К удивлению Андрея, его сенсационная новость не вызвала особого энтузиазма у редакционного начальства, имевшего весьма смутные представления о ворах в законе и считавшего их, видимо, кем-то вроде трамвайных карманников или мелких квартирных крадунов. Обнорский, полагавший криминальные темы в газете самыми важными и нужными, несколько обиделся, но решил до поры не доказывать ничего и не спорить – в конце концов, он ведь еще не видел этого Барона и не мог гарантировать, что старый вор расскажет действительно что-то интересное для читателей.

Встреча с Михеевым превзошла все мыслимые ожидания Андрея. Старик оказался умным человеком и очень интересным рассказчиком, причем абсолютно не пытавшимся рисоваться. Обнорского потрясла внутренняя сила, буквально наполнявшая этого тяжело больного, фактически умирающего на глазах человека… Барон рассказал о своей жизни – а о ней романы можно было бы писать, – но при этом жег Андрея глазами так, что он очень быстро понял, что старик хочет сообщить ему еще что-то… И когда в конце интервью Михеев, напряженно глядя на него, бросил пробный камешек – упомянул вскользь о масштабных хищениях в Эрмитаже, – Андрей немедленно среагировал, потому что какие-то смутные слухи о весьма странных делах в питерских музеях до него доходили и раньше. Старик подробнее говорить ни о чем не стал, вместо слов жестами показал, что их разговор, судя по всему, слушается… Андрей, что называется, шкурой почувствовал нечто весьма важное и интересное, к чему неожиданно приблизился, одновременно с этим на него вдруг накатило сложно-объяснимое предчувствие грозящей ему серьезной опасности, такого он не испытывал давно, со времен возвращения из Ливии…

Странное поведение Барона не давало покоя Андрею все то время, которое потребовалось для расшифровки кассеты с записью интервью и написания материала. В него, конечно, вошло далеко не все, о чем рассказывал Михеев, и все равно получилось очень много – восемнадцать машинописных страниц, целая газетная полоса… Писалось Андрею очень легко, помогало то, что во время работы у него в ушах постоянно звучал глуховатый голос старика, а стоило прикрыть глаза – мерещился горящий взгляд Барона…Когда Андрей закончил материал, он откинулся на спинку стула в изнеможении, но усталость была приятной: он знал, что получилось хорошо. Жестко, но интересно, а главное – в этом подготовленном к печати интервью было настроение, пульсировал какой-то нерв…

Отправляясь на вторую встречу с Михеевым, Андрей был уверен, что на этом свидании произойдет нечто, способное весьма существенно повлиять на его жизнь, – слишком острым стало ощущение опасности… При этом Андрей даже самому себе не хотел признаться, что в некотором роде радовался этому полузабытому проявлению инстинкта выживания. Прошлая жизнь отравила его риском – и именно риска теперь недоставало Обнорскому: если все текло слишком спокойно и нормально, его даже подмывало время от времени выкинуть что-нибудь этакое, от чего повысится концентрация адреналина в крови…

Однако Андрей все-таки не был полоумным авантюристом, поэтому постарался максимально сконцентрироваться перед новой встречей с Бароном. Кто его знает, что задумал этот старик, он ведь был все-таки вором, признанным авторитетом, так сказать, генералом преступного мира. Может быть, он просто хочет решить какую-то свою личную проблему за счет наивного и доверчивого журналиста Серегина? Может быть, затевается какая-то пошлая провокация, в которой Барон играет роль живца? Инстинктивно Обнорский чувствовал, что это не так. Но почему же тогда усиливается ощущение тревоги, сердце бухает в груди, словно после долгого бега, и все время кажется, будто какая-то черная тень маячит за спиной? И почему минувшей ночью приснился Андрею самый страшный из мучивших его кошмаров – покойный ныне капитан Кукаринцев, он же майор Демин, стреляющий со змеиной своей улыбочкой Обнорскому в голову? А ведь Кука не являлся к нему по ночам уже больше полугода, и Андрей даже начал робко надеяться, что черная душа грушника нашла где-то если не успокоение, то хотя бы вечное пристанище… ан нет, часов около пяти утра Обнорский проснулся от собственного крика, мокрый от пота и с трясущимися в нервном ознобе руками, а над левым виском, там, где много лет назад скользнула вторая пуля из пистолета Кукаринцева, зажигалась хорошо знакомая пульсирующая боль. И Андрею пришлось бежать на кухню, чтобы срочно проглотить две таблетки анальгина, а потом еще минут сорок вжимать раскалывавшуюся голову в подушку, пережидая приступ… Приснившегося убиенного Витю Кукаринцева даже с большой натяжкой нельзя было отнести к категории добрых примет, а Обнорский в приметы верил…

И все же, словно бабочку на огонь, неудержимо тянуло Андрея к той тайне, которую так хотел – и не успел передать ему Барон…

То, что свистящим шепотом сказал во время короткой второй встречи на ухо Михеев, казалось совершенно невероятным. Где-то у какой-то женщины-искусствоведа из Эрмитажа, якобы жены старого вора, хранился оригинал картины Рембрандта, похищенной из музея. А в экспозиции, выходит, висит копия… Все это казалось на первый взгляд настоящим бредом, выдумкой измученного болезнью, умирающего человека. Барон говорил путано и непонятно, поминал какого-то Антибиотика, о котором Андрей ничего не знал.

Зато другое произнесенное имя было Обнорскому хорошо знакомо – Виталий Амбер, когда-то подпольный, а ныне вполне легальный король питерской торговли антиквариатом… Правда, об Амбере как раз писало в лучшие свои времена агентство расследований… Может быть, старик просто читал статьи и поэтому, решил, что… Что? Почему Барон решил довериться журналисту, которого видел второй раз в жизни? И доверие ли это? Может быть, у старика все-таки крыша съехала? Или игра какая-то идет? А вдруг все, что сказал Михеев, – правда? Тогда у Серегина в руках сенсация даже не российского, а международного уровня, о которой может только мечтать каждый журналист…

Барон сказал, что ментам верить нельзя, что у тех, кто за картиной охотится, ментовское прикрытие на таком верху, с высоты которого оперативник Колбасов – просто пешка…

Договорить всего старик не успел. Тяжелый приступ прервал разговор, оказавшийся последним, и через три дня Андрей из газет узнал о предстоящих похоронах Юрия Александровича Михеева. Разумеется, в этих объявлениях ни словом не упоминалась «профессия» покойного и его высокий ранг в преступной среде, хотя буквально накануне вышел огромный материал Серегина «Юрка Барон». (Материал этот, кстати, едва не был зарублен главным редактором; Андрей чуть не взбесился, когда услышал, что весь его труд – это «не очень хорошо выписанный мутный поток сознания какого-то уголовника». Обнорский вообще-то предпочитал с редакционным начальством не спорить, считал, что его малый журналистский стаж не дает ему такого морального права, но в данной конкретной ситуации жестко уперся рогом. В результате обсуждение интервью, а точнее – монолога Барона, было вынесено на редколлегию, которой материал понравился… Когда же его напечатали, правота Серегина подтвердилась просто невероятным читательским ажиотажем – в редакцию звонили даже из Москвы. Правда, реакция была неоднозначной (от резко негативной: «Зачем вы воспеваете воров?!» – до романтически восторженной: «Герой нашего времени!»), но большинству было просто интересно: «Спасибо, что рассказали о том, о чем мы совсем ничего не знали!» Серегин принимал поздравления коллег и сочувственные предостережения на ухо. Он и сам понимал, что главного редактора не могла не раздражать такая чистая победа новичка в локальном, правде, споре, но все-таки – споре творческом…) Все дни до похорон Барона Андрей напряженно думал о том, что ему делать с полученной от вора информацией, а решение никак не приходило. Сообщить о том, что поведал ему умирающий вор, в правоохранительные органы? Стремно – и не потому, что там засели какие-то «мафиозные кроты», не это было основной причиной сомнений Андрея. Даже если старик говорил правду и где-то наверху сидит какой-то гад, шанс нарваться именно на него был не таким уж большим – не могли же бандюги закупить все милицейское руководство! Серегина тревожило другое.

Если предположить, что вор говорил правду, то, передав информацию в ГУВД, Андрей автоматически становился обычным зрителем, наивно было предполагать, что его подпустили бы к разработке операции. И даже в случае успешной реализации темы с картиной Рембрандта вовсе не факт, что Серегину в знак благодарности отдали бы эксклюзив. (Примеры того, как в милиции выполняют обещания, в журналистской практике Андрея уже были…) И дело тут не столько в личной непорядочности оперативников, сколько в том, что люди они служивые и, следовательно, обязаны выполнять приказы начальства, – а тему такого уровня обязательно начали бы курировать из Москвы. Вот в Москве и нашелся бы какой-нибудь крупный эмвэдэшный чин, который кукарекнул бы о «крупной победе», и, может быть, даже эксклюзивно, но, конечно, не какому-то там Серегину, а журналисту из центральной прессы, «Известий», например, или «Комсомолки»… А дарить кому-то свою сенсацию Андрею очень не хотелось. С другой стороны, ситуация возникала довольно щекотливая: если Обнорский молчит, то он, в принципе, подпадает под действие статьи Уголовного кодекса, карающей за недонесение. Хотя вывернуться, конечно, можно: сказать, например, что не воспринял сначала всю эту историю всерьез, решил, что нашептанное на ухо – не более чем красивая сказка.

Сказка… Вот именно! А если у Барона перед смертью действительно шарики за ролики заскочили? Тогда над «детективом» Серегиным будут ржать все ГУВД, клеймо на всю жизнь поставят и никогда уже больше не отнесутся всерьез…

Попадать в глупое и смешное положение Обнорскому страсть как не хотелось – для его гонористого характера это было бы тяжким испытанием…

Рассказывать же что-то редакционному начальству Андрей не хотел из-за того, что твердо был убежден в одном: в газете тайны никто хранить не умеет, скорее наоборот – если кому-нибудь требуется быстро и надежно распространить информацию, не существует лучшего способа, как доверительно, с предосторожностями передать эту самую информацию первому попавшемуся уху.

Результат фирма гарантирует. К тому же чем руководство газеты может реально ему помочь?

Однако при всем при том Андрей понимал, что если все-таки Барон рассказал ему историю, которая действительно произошла на самом деле (а в этом случае она, что называется, «продолжает происходить», потому что точка не поставлена, нет даже многоточия, просто случилась некая пауза – по техническим причинам), то он сам оказывается в достаточно опасном положении как носитель эксклюзивной информации. Серегин и по прошлой своей жизни, и по новой работе хорошо знал, как мало стоит та голова, носитель которой использует ее вместо сейфа для хранения опасных тайн. Но золотое правило людей самых разных динамичных профессий: скинь с себя опасную информацию, тогда меньше смысла для противников будет иметь твое физическое устранение, – претворить в жизнь пока не мог, причем по чисто субъективным причинам. У него просто не было доверенного лица, того, на кого имело бы смысл эту информацию скинуть, не опасаясь при этом, что человек воспользуется ею сам… Раньше таким человеком мог бы стать Женя Кондрашов, но с ним в последние месяцы происходили существенные и не очень радовавшие Андрея перемены: еще в декабре 1991 года Женька с большим скандалом уволился из милиции и начал заниматься какими-то явно сомнительными делами.

Впрочем, какими именно, Обнорский не знал, но догадывался, что дела эти происходят либо откровенно по ту сторону закона, либо (и это в лучшем случае) в весьма опасной пограничной зоне… Андрей сделал такие выводы прежде всего из-за происшедших с Кондрашовым внешних изменений. Через месяц после увольнения Женька подстригся под бандита, начал дорого и в совершенно конкретном стиле одеваться, повесил на шею золотую цепь и сел за руль «девятки» цвета мокрого асфальта с наглухо затонированными стеклами…

Спрашивается, откуда у бывшего старшего оперуполномоченного спецслужбы уголовного розыска деньги на всю эту красоту? Ну не государство же родное ему премию выплатило за семь лет работы в розыске, испорченный язвой желудок, два ножевых и одно пулевое ранение? Ясное дело, не государство, потому что оно такими глупостями не занимается. Тогда откуда деньги? Нашел?

В карты выиграл, в лотерею? Американская троюродная прабабушка наследство оставила? Тогда почему в глазах у Женьки поселилась какая-то совсем уж нехорошая угрюмость и почему он не поспешил поделиться своей радостью с другом?

Кондрашов не только сам ничего не рассказывал о своей новой работе, но и на вопросы Обнорского отвечал весьма уклончиво и неконкретно, пока Андрей однажды не выдержал и не спросил его в лоб:

– Жека, ты что, в братву подался? Бывший опер скривился в невеселой усмешке и после недолгой паузы ответил:

– Не мотай мне душу, Андрюха… Не маленький, сам все понимаешь… Я тебе одно только скажу: куда бы я там ни подался – к братве или еще куда, злодеем я еще не стал… А самый большой бандит в нашей стране – это государство, потому что оно из нормальных людей сначала делает хуй знает кого, а потом этих же людей и обвиняет во всех смертных грехах… Ты меня пока не спрашивай ни о чем, что смогу – сам расскажу… Потому что, если ты будешь лишнее знать, тебя за одни наши разговоры, в случае чего, как соучастника привлечь смогут… Даже если будут знать, что ты ни в одном конкретном деле физически не участвовал.

– Почему? – удивился Обнорский. – Я же журналист, я многим вопросы задаю, у меня работа такая… Кондрашов хмыкнул и потер пятерней светлый ежик на затылке.

– Все, кому надо, прекрасно знают о наших с тобой отношениях: что мы учились вместе, что встречаемся часто, водку пьем, баб трахаем… То есть отношения между нами намного ближе, чем между тобой и теми, кому ты вопросы задаешь… А теперь представь ситуацию: предположим, ОРБ, куда меня в свое время приглашали идти работать и куда я идти не захотел, нахватывает меня на какой-нибудь ерунде (на серьезном чем-нибудь взять меня гораздо сложнее, я ведь тоже опером был, и довольно неплохим). Ну вот, что им с этой ерундой делать? Ну, попрессуют в камере, потреплют нервы, а потом все равно придется передавать в суд, где все и развалится… Это если бы речь шла просто о таком вот прибандиченном пареньке Женьке Кондрашове… Но ведь подать-то можно все совсем по-другому: не просто Женька, а бывший капитан спецслужбы угрозыска, рядом с которым бывший капитан Советской Армии, выполнявший спецзадания на Ближнем Востоке, ныне криминальный репортер одной из крупных городских газет, вхожий во многие кабинеты…

– Какие кабинеты? – возмутился Серегин. – Какие спецзадания?

– Да не важно, – махнул рукой Женька. – Подавать будут все равно именно так… А когда узнают, что рядом со мной еще и бывший… Кондрашов вдруг осекся и нахмурился. Андрей немедленно переспросил:

– Бывший… кто?

– Не важно кто, – покачал головой Женя. – Найдут кого-нибудь из знакомых, чтобы пристегнуть. Ну хотя бы того же Серегу Челищева, несмотря на то, что мы его сто лет не видели… Представляешь, какая крутая банда получится?! Бывший капитан-мент, бывший капитан непонятно каких войск и бывший старший следователь по особо важным делам городской прокуратуры… Это уже будет не банда даже, это будет полный совсем «ого-го, пиздец!» – особо опасное сообщество с планами захвата Кремля… Представляешь, как кому-то отрапортовать красиво можно будет? За такую банду, будь спокоен, и ордена, и звания внеочередные, и должности хорошие получить можно… Что ты смеешься, придурок, я тебе серьезно все это говорю, безо всяких шуточек! Думаешь, я нашу Систему плохо знаю? В том-то и дело, что знаю ее я очень хорошо… – И Кондрашов сердито закурил сигарету. Андрей положил приятелю руку на плечо.

– Ну не заводись ты так… Не можешь чего-то рассказывать – не надо. Я же к тебе не за информацией хожу… Точнее, не только за ней и не столько за ней… У нас в редакции принцип такой – журналист может задавать любые вопросы, а вот интервьюируемый сам решает, отвечать на них или нет… Слушай, а почему ты Челищева назвал бывшим следователем? Он что, уволился? Я очень давно его не видел…

– А ты не знаешь? – удивился Женька. – Я думал, ты в курсе, ты же с Челищевым ближе был, я-то с ним только через тебя познакомился… В общем, с Серегой какая-то странная тема пошла. В августе у него в квартире родителей зарезали… Неужели не слыхал? Тоже мне, криминальный репортер… В твоей же газете об этом писали…

– Мимо как-то проскочило, – пожал плечами Андрей. – Сводки-то каждый день приходят, на них никто уже и внимания не обращает… А родную газету полностью читает только тот, кто обозревает ее на летучке в понедельник, и обозреватель прочитывает только свою неделю… У остальных просто времени нет, да и желания тоже… Чукчи не читатели… Ужас какой ты рассказываешь, жалко Серегиных стариков… Я у них несколько раз чай пил, только давно уже… То-то я звонил пару раз Серому домой, а там никто трубку не брал… А за что их? Кондрашов покачал головой:

– Там какая-то совсем непонятная история: разбой не разбой, вроде не взяли ничего толком… Я по ориентировке помню, нам тоже приходила… А потом вроде хлопца, который стариков кончил, закрыли, он на «уличной» сбежать пытался – его и грохнули с Божьей помощью…

– Значит, есть хоть какая-то справедливость на свете, – кивнул Андрей. – А с Серегой-то что?

– Вот тут самое непонятное и пошло, – почесал затылок Кондрашов. – То ли у парня с горя крышу переклинило, то ли еще чего… Короче, он из прокуратуры ушел – нехорошо ушел – и сначала в адвокаты подался, а потом… Только это строго между нами, понял?

– Не маленький, мог бы и не предупреждать – сердито буркнул Обнорский.

– Потом он какие-то дела с серьезной братвой стал тереть. Я буквально пару дней назад от своих людей это услышал, даже не поверил сначала, – вроде видели Челищева на какой-то стрелке, причем он от очень солидной команды выступал… Про Адвоката ты, конечно, слыхал?

– Ни хрена себе! – ахнул Серегин. – Группировка Званцева? Он же сейчас в Крестах вместе со всеми быками своими…

– «Со всеми»… – фыркнул Женька. – Это тебе не иначе как начальство оэрбэшное так сказало… Сам посуди – бывает ли так, чтобы всех в камеры позабивать? Кто-то все равно на свободе останется… А за Адвоката вроде как женушка его дела ворочает – некая Екатерина Дмитриевна… Я ее видал мельком пару раз – ничего тетенька, смачная такая… И не дура совсем, очень, я бы даже сказал, не дура… Тебе бы понравилась, ты таких баб любишь.

– А ты? – ощетинился Андрей.

– Само собой, – кивнул Кондрашов и погладил себя по голове, был у него такой любимый жест. – Ежику понятно, и я таких люблю… Кто же не любит красивых умных баб? Наверное, только полные дауны. А мы с тобой еще не совсем полные…

Этот разговор с Женькой произошел буквально накануне звонка первого заместителя начальника ОРБ Геннадия Ващанова с предложением повстречаться с вором в законе Бароном… Так что потом, когда Андрей начал размышлять над ситуацией, в которой оказался, ему уже было не так просто решиться на доверительный разговор с Кондрашовым.

Нет, он, конечно, доверял Женьке по-прежнему, но… Бог его знает, какими делами тот сейчас занимается. Да и своих проблем у бывшего опера, судя по всему, хватало с избытком, чего на него еще какую-то муть нагружать? Тем более что вплоть до самых похорон Барона Андрей откровенно сомневался в реальности всего, что успел нашептать ему умирающий…

Как ни странно, сомнения эти были во многом развеяны пышными и богатыми проводами Юрия Александровича. Что-то здесь было не так, нелогичное что-то таилось в хорошо и дорого срежиссированной церемонии прощания «соратников» с безвременно ушедшим «другом и отцом». Где, спрашивается, были все эти «соратники», когда их патриарха, больного и старого, в тюрьму законопатили по какой-то ерундовой теме с валютой и патронами? Почему лучшие адвокаты города не подключились к проблеме немедленно, почему под залог Барона не освободили? Почему старик явно не барствовал в тюремной больнице, почему ему не передавали необходимых дорогих лекарств с воли? Не потому ли, что кто-то из этих «соратников» сам был крайне заинтересован в том, чтобы Михеев оказался в тюрьме?

Вопросов было много, а ответов на них – гораздо меньше. Но Серегин уже хорошо знал, что чем больше с самого начала задашь сам себе неприятных и сложных (пусть даже безответных до поры) вопросов, тем легче потом будет работать. Потому что прежде всего нужно хорошенько выявить слабые и уязвимые места. Единственное, что совсем не насторожило Андрея, это роль ОРБ (а точнее, не ОРБ, а подполковника Ващанова) в том, что умирающий вор получил возможность пообщаться с журналистом. Обнорский решил, что Геннадий Петрович преследовал достаточно понятную цель – похвастаться успехом через газету. С Ващановым Серегин несколько раз пересекался на гувэдэшных брифингах и заметил, что подполковник неравнодушен к прессе – точнее, к тем ее представителям, которые прославляют тяжелые будни сотрудников милиции…

Андрей еще подумал тогда, что тщеславие – не самый большой грех в этом жестоком мире… (Ошибка в оценке личности Ващанова и движущих м мотивов потом очень дорого обойдется Серегину, и не ему одному, но это все будет потом…) Андрей просидел полчаса в своей припаркованной у кладбищенской ограды «Ниве» и выкурил чуть ли не полпачки сигарет. В результате было принято решение: надо найти загадочную жену (теперь уже, конечно, вдову) Михеева и поговорить с ней. В конце концов, сделать это будет не так уж и сложно.

Известно, что зовут ее Ириной, что она искусствовед и работает в Эрмитаже Кроме того, вор ведь снабдил Серегина двумя, так сказать, паролями – они тоже помогут опознать нужную женщину… В Эрмитаже, конечно, много искусствоведов, но Ирин – к тому же таких, что смогли бы произвести впечатление на известного и богатого вора, – наверняка по пальцам пересчитать можно…

***

Приняв решение, Серегин решил не откладывать его реализацию в долгий ящик и на следующий же день после похорон Барона поехал в Эрмитаж. Настроение у Андрея было не то чтобы очень уж хорошее, но вполне боевое – такое бывает у бродяг, отправляющихся наконец-то в дорогу после долгой зимовки в теплом, но скучном месте.

«Наверное, в генах у меня какой-то вирус сидит, – думал он, ведя свой вездеход через забитый транспортом Невский. – Вирус под названием «неусиденчик». Говорят, – у альпинистов что-то похожее в организмах творится; в горах к ним в кровь попадает нечто такое, что потом всю жизнь не дает покоя, заставляя вновь и вновь карабкаться по скалам, рискуя жизнью и здоровьем… Такие люди редко бывают счастливы, потому что в дороге они мечтают о доме, а дома – о дороге… Неужели и мне суждено подобное вечное наказание? Наказание или награда? Это ведь как посмотреть…» – философствуя таким образом, Андрей свернул на Садовую, проехал мимо любимого своего Михайловского замка и повернул налево, чтобы выскочить на Миллионную, бывшую улицу Халтурина. Запарковав «Ниву» почти напротив знаменитых эрмитажных атлантов, он закурил сигарету и, перед тем как идти в отдел кадров музея, невольно ушел мыслями в совсем далекое прошлое…

Дело в том, что отдел кадров располагался в том же крыле, где и эрмитажный театр, в который Андрей бегал по абонементу еще мальчишкой: мама настояла в свое время, она считала, что сын слишком много занимается спортом и из-за этого может вырасти тупым и необразованным, поэтому и заставила Андрея посещать два раза в неделю в течение трех лет лекции в так называемом Университете истории искусств. Андрей в глубине души мамину правоту понимал, но на лекции ходил без особого энтузиазма, просто мать очень не хотелось обижать… Тем более занятия в эрмитажном театре начинались довольно поздно, Андрей еле успевал на них после тренировок и прибывал для получения знаний по истории мирового искусства совершенно вымотанным. Когда лекция только начиналась, Обнорский еще способен был что-то воспринимать, но когда гасили свет и лектор показывал на экране слайды – репродукции полотен великих мастеров – вот тут Андрей уже не выдерживал и потихоньку задремывал…

Один раз очень неудобно вышло – рядом с Обнорским сидела взрослая (как ему, перешедшему тогда в десятый класс, казалось) девушка обалденной красоты.

Когда погас свет и Андрей заклевал носом, его повело на соседку, а она, видимо, решила, что школьник решил поприставать к ней, пользуясь темнотой… Вышел большой конфуз, девушка эта никогда больше рядом не садилась, а Андрей потом три лекции весьма успешно боролся с дремотой, поддерживаемый чувством стыда и зарождавшейся влюбленностью в прекрасную и строгую бывшую соседку… К счастью, эта влюбленность не превратилась для неопытного и впечатлительного мальчишки в большую проблему: однажды он увидел, что предмет его воздыханий встречает после лекции какой-то толстый и лысый дядя на машине и тогда так возмутился и обиделся, что немедленно разлюбил незнакомку. Только много-много позже пришло в голову, что этот мужик вполне мог быть отцом девушки.

В его голове образовалась удивительная каша из обрывков искусствоведческих знаний. Иногда он был способен блеснуть где-нибудь упоминанием имени и даже произведений совсем малоизвестного художника, но частенько не мог вспомнить ни одной работы признанного корифея…

Господи, как же давно все это было… Почему так быстро пронеслась юность, когда казалось, что, несмотря на все «страдания», открывавшаяся перед Андреем жизнь будет такой же изумрудной, как трава на полотнах великих мастеров… Слишком рано Обнорскому пришлось понять, что в жизни гораздо больше крови, подлости, грязи и жестокости, чем хотелось бы… И что слишком редко случаются настоящие праздники чистоты и любви, но – может быть, от этого они и ценнее, эти праздники?

Занятый такими мыслями и воспоминаниями, Серегин вышел из машины, поставил ее на сигнализацию и не спеша направился ко входу в эрмитажный театр.

Размягченный ностальгией по прошлому, он не заметил двух внимательно наблюдавших за ним парней в кожаных куртках – они «довели» Андрея до двери, один остался стоять у входа на Дворцовой набережной, а второй скользнул за Обнорским внутрь…

Серегина слегка удивило, что в отдел кадров Эрмитажа мог фактически беспрепятственно зайти любой прохожий с улицы, – милицейские посты располагались выше по лестнице. В Русском музее, например, куда один раз заглядывал по делам Андрей, все обстояло несколько иначе… Открывая дверь с табличкой «Отдел кадров», Серегин чуть не столкнулся с эффектной и довольно молодой шатенкой, выходившей из кабинета. Пропустив женщину, Андрей вошел внутрь.

В приемной начальника отдела кадров стояло столов шесть, но занят был только один – за ним что-то сосредоточенно писала крашеная блондинка.

– Здравствуйте, – вежливо сказал Обнорский. Блондинка равнодушно кивнула, продолжая писать.

– Могу я выяснить один вопрос?…

– Какой именно? – Бальзаковская дама явно не была расположена к разговору.

– Понимаете, мне надо одного вашего сотрудника найти… – начал было Андрей, но блондинка его перебила:

– По этим вопросам к нашему шефу, а он будет только завтра.

– Да? – расстроился Обнорский. – А мне очень срочно надо… Помогите, пожалуйста…

И Андрей, умоляюще глядя на женщину, начал доставать из бумажника свою красную журналистскую корку.

– Ах, вы оттуда… – многозначительно протянула дама, лишь мельком глянув на удостоверение. Похоже ее ввел в заблуждение цвет корки, и она приняла Обнорского за представителя несколько другой профессии. Ведь в отделы кадров часто приходят за информацией из самых разных правоохранительных органов. Андрей, конечно, развеивать заблуждение кадровички не стал.

– Кто вас интересует? – уже более благосклонно спросила блондинка.

– Меня интересует женщина-искусствовед. Ее зовут Ирина, фамилию, к сожалению, забыл…

Серегин постарался вложить в свой взгляд весь запас обаяния, которым располагал. Кадровичка фыркнула:

– Молодой человек, вы хоть примерно представляете, сколько у нас сотрудниц работает? У нас больше пятисот искусствоведов, для вашего сведения… Как она хоть выглядит, эта Ирина ваша?

– Ну, она… – Обнорский смешался, ему не хотелось объяснять, что эту самую Ирину он никогда в глаза не видел – начнутся лишние вопросы, возникнет недоверие – поэтому он постарался описать внешность той, которую искал, по скудным обрывкам фраз, услышанных от Барона, и по собственным представлениям о том, какой должна быть невенчанная жена вора в законе? – Она такая… красивая.

Блондинка иронично улыбнулась, а Андрей вспомнил второй пароль, который назвал ему Михеев: «У вас глаза как у ренуаровской «Актрисы»».

– У нее очень яркие, большие глаза, серо-зеленые… Ну и она вообще вся такая яркая, шикарная одевается хорошо…

– Ясно, – скептически поджала губы кадровичка. – И вы туда же… Похоже, вам наша Ирочка Лебедева нужна… Что-то к ней в последнее время сплошняком из вашего ведомства мужики зачастили. И всем срочно, и всем, заметьте, исключительно по делу. Медом на ней намазано, что ли? «Лебедушка моя…» – вспомнился Серегину надтреснутый голос Барона…

«Лебедушка… Лебедева…» – Да, да! – закивал обрадованный Андрей. – Точно, Лебедева ее фамилия, как же я забыл-то… Простая такая фамилия… А как бы мне ее повидать?

Бальзаковская блондинка продиктовала Обнорскому служебный телефон Лебедевой, а потом пожала плечами.

– Вообще-то странно, что вы с ней в коридоре не столкнулись, она буквально перед вами отсюда вышла – по разводу своему справку приносила… Между прочим, по третьему… Сейчас домой ехать собиралась…

– Так это она была?! – хлопнул себя по лбу Андрей. – Точно, я просто не разглядел, темновато тут у вас… Спасибо, побегу, может, догнать успею…

Кадровичка вздохнула и неодобрительно покачала головой, а Обнорский опрометью выскочил в коридор и помчался к выходу, едва не сбив по дороге какого-то стриженого бугая… Бугай негромко ругнулся ему вслед, почесал в затылке и тоже потопал к выходу…

Выскочив на набережную, Андрей завертел головой, надеясь, что Лебедева не успела еще уйти далеко. Ему повезло – яркая шатенка в модном, перетянутом на узкой талии светлом плаще действительно еще не уехала, она ловила такси на набережной за мостиком через Зимнюю канавку, и к ней как раз подъезжала свободная машина… Андрей побежал – до женщины оставалось несколько метров, когда она открыла дверцу такси, сказала адрес и, видимо получив утвердительный ответ, уже начала садиться в автомобиль.

– Ирина! – заорал Серегин, плюнув на приличия – Ирина, подождите минуточку!

Лебедева удивленно оглянулась, увидела бегущего ней незнакомого черноволосого парня в зеленой невской куртке и недоуменно спросила:

– Это вы мне кричите, молодой человек?

«Ишь ты цаца какая», – хмыкнул про себя Андрей – «Молодой человек… Сама-то, может, еще и моложе меня…» Вслух он, однако, выдохнул:

– Вас… Вы ведь Ирина Лебедева?

– Да, – кивнула шатенка. – И что же?

– А меня зовут Андрей Серегин, я журналист, вот мое удостоверение, я вообще-то о криминале пишу, недавно такая большая статья вышла – «Юрка Барон» называется… Не читали?

– Нет, – ответила Лебедева, глядя на Обнорского с еле заметной усмешкой. – Не читала… У меня в последнее время очень много работы – руки до газет не доходят… Так зачем же я понадобилась криминальному репортеру? Только не могли бы вы объяснить все это побыстрее, я опаздываю…

И женщина взглянула на часы. Часы, как отметил Андрей, были из дорогих – носить на руке изделие фирмы «Картье» могла себе позволить, видимо, далеко не каждая сотрудница музея, пусть даже такого, как Эрмитаж… Но почему она никак не среагировала на название статьи, которое специально упомянул Серегин? Хорошее самообладание или… Или что?

Глядя прямо в красивые зеленоватые глаза Лебедевой, он медленно сказал, чуть понизив голос:

– Вам просил передать привет Юра… главный эксперт по экспроприации антиквариата… Он сказал, я с вами могу поговорить по поводу одной картины…

– Другое дело, – улыбнулась Ирина и кивнула, – тогда понятно… Но я сейчас действительно опаздываю. – И весь день у меня сегодня очень плотно забит… Может быть, завтра? Только, если можно, ближе к вечеру – мне после работы дома пару небольших, но срочных дел сделать надо…

– Как скажете, – качнул головой Андрей. – Может быть, я заеду за вами, и мы сходим в какое-нибудь кафе? Да, я совсем забыл сказать: у вас глаза в точности как у ренуаровской «Актрисы».

Лебедева засмеялась, тряхнула волосами, чуть вскидывая подбородок, и скользнула незаметно оценивающим взглядом по лицу и фигуре Обнорского.

Видимо, увиденное ее не расстроило, потому что она открыла сумочку и достала оттуда визитную карточку.

– Договорились, ждите меня завтра в восемь вечера у моего дома – я в центре живу, на Рылеева, дом три… На всякий случай возьмите мою визитку… Было приятно познакомиться… А сейчас извините, но мне действительно уже пора ехать…

– Конечно, конечно, – закивал Андрей. – До завтра… У меня, извините, визиток пока нет…

– Это не самое страшное для мужчины. Лебедева подарила еще одну улыбку, села в такси и уехала, оставив Андрея стоять в задумчивости на Дворцовой набережной.

У Серегина возникло весьма сложное впечатление от этого короткого разговора. С одной стороны, Ирина безусловно среагировала на пароль Барона, согласилась встретиться и поговорить, а с другой… С другой… Не очень-то походила она на безутешную вдову, только что похоронившую любимого мужа…

Может быть, не так уж она и любила Барона, как ему казалось? Кстати, ее ведь и на кладбище не было… Может быть, она специально не пошла на похороны, чтобы не светиться? Такое объяснение, конечно, принять можно, но все же… И что там кадровичка говорила насчет третьего развода? Не многовато ли для женщины, состоящей в неофициальном браке с вором в законе?

Хотя замужества ведь могли быть и фиктивными, для решения квартирных вопросов, например. И все-таки три брака – это много… А что еще говорила бальзаковская блондинка? Что к ней зачастили мужики из ментовки… Ну, это-то как раз не самое учитывая «профессию» мужа… И ведь она среагировала на пароль!…

Обнорский механически вертел в руках визитную карточку и так напряженно думал, что совсем не обратил внимания на остановившуюся чуть сзади него синюю «девятку», в которую быстро юркнул стриженый парень, не заходивший в Эрмитаж за журналистом. «Девятка» взревела мотором и рванула по набережной догонять такси, увозившее красивую женщину Ирочку Лебедеву…

А Серегин постоял еще немного, достал сигареты из кармана куртки, закурил и побрел неторопливо к своему вездеходу. Когда он свернул по Зимней канавке, от стенки у двери в эрмитажный театр отвалился бугай, с которым Обнорский столкнулся в коридоре отдела кадров. Парень проводил журналиста холодными, застывшими какими-то глазами, сплюнул на асфальт, достал из-за пазухи радиотелефон и набрал на трубке комбинацию цифр.

– Алле. Виктор Палыч, это Гусь… Короче, нашли эту бабу… Ага, точно… Этот с ней базарил… Да, ребята посмотрят… Ага, сейчас еду… Только, Виктор Палыч, мне потом позарез к Доктору подскочить надо, он че-то задурковал… Ага, еду…

Гусь сложил на трубке антенну, сунул аппарат в карман и не спеша направился к стоявшему прямо под знаком, запрещавшим парковку и остановку, темно-зеленому «BMW».

Обнорский еще не дошел до своего припаркованного у атлантов вездехода, а машина Гуся уже мчалась по набережной по направлению к Литейному мосту, обдавая брызгами из луж жавшихся к домам прохожих…

***

Всю первую половину следующего дня Андрей провел в библиотеке «Лениздата».

Его интересовали се публикации, связанные с картинами Рембрандта, выставленными в Эрмитаже. Серегин даже сам себе не мог объяснить, зачем делает эту работу, – просто нужно было как-то убить время до вечерней встречи с Лебедевой. Кроме того, он хотел хоть как-то освежить свои скудные знания о великом художнике. Ну и совсем чуть-чуть Обнорский надеялся на то, что ему попадется какая-нибудь любопытная информация, которая поможет хоть что-то понять в странных словах умиравшего вора о похищенном из Эрмитажа холсте…

Его терпение было вознаграждено по-царски – в старых подшивках Серегин вычитал удивительную если не сказать – невероятную, историю. Оказывается, одну из картин гения однажды облил кислотой какой-то маньяк, практически уничтоживший все написанное на холсте. Картина эта называлась «Эгина», а ее сюжет был посвящен одному из мифов о Зевсе. Миф гласил: однажды этот бог, если называть вещи своими именами, похитил и изнасиловал дочку какого-то царя. Эту дочку как раз и звали Эгиной, а картина изображала момент похищения… Андрей усмехнулся и подумал, что гражданин Зевс был, видимо, еще тем пряником – кого он только не похищал и не трахал… И никто особо не роптал и не жаловался… Хотя куда на Зевса пожалуешься?

Развеселившись от этих мыслей, Серегин продолжил листание подшивок и вскоре узнал, что реставрационные работы по картине завершились только в 1988 году, хотя акт вандализма произошел в 1985-м.

Неудивительно, что Андрей ничего не слышал об этой истории раньше – в 1985 году он был в Южном Йемене, куда все новости доходили с большим запозданием, к тому же «Эгину» облили кислотой в сентябре, как раз тогда, когда в Адене начали твориться такие веселые дела, что всем стало как-то не до Рембрандта и уж тем более не до изнасилованной Зевсом, а потом облитой кислотой советского маньяка дочки какого-то древнегреческого царя…

Обнорский прочитал несколько статей, воспевавших тяжелый труд реставраторов, и отметил, что больше всего хвалили молодого талантливого художника Олега Варфоломеева – «подвижника и энтузиаста»… Андрей постарался запомнить эту фамилию, сам толком пока еще не понимая для чего… Но ему казалось, что художник может в чем-то помочь – кто лучше реставратора разберется в тонкостях подделки той картины, которую он пытался вернуть людям? Надо найти его и обстоятельно поговорить с ним после встречи с Лебедевой.

К середине дня Андрей совершенно одурел от старых газет и желтоватые от времени страницы перелистывал уже чисто механически черными от типографской краски пальцами. К тому же до свидания с Ириной было еще одно дело, отменять которое не хотелось, – в пять часов неподалеку от касс мототрека его должен был ждать, как бы это поделикатнее выразиться, осведомитель или, если угодно, «источник информации». Звали этот источник Мишей, а трудился он официантом в гостинице «Пулковская».

Надо сказать, что большинство обывателей совершенно ошибочно полагают, что осведомителями (информаторами, стукачами, барабанами, агентами) люди становятся либо за деньги, либо будучи прижатыми к стенке каким-нибудь совершенно убойным компроматом. Между тем это абсолютно не так. Конечно, в оперативной работе практикуются самые разные методы, в том числе и материальное стимулирование, и запугивание, но любой человек, чья деятельность так или иначе связана с деликатной сферой приобретения и использования «источников информации», скажет, что осведомитель, работающий только за деньги или от страха, – это носитель повышенной опасности, причем не только для себя самого, но и для того человека, с кем сотрудничает. Дело в том, что агент, для которого главный стимул деньги, ненадежен, он может легко и просто стать двойником, а то и тройником, а потом от жадности он сгорит, и ладно бы сгорит сам, а то ведь еще и «куратора» засветит…

Человек, которого сломали, вынудили к сотрудничеству, он, как жертва насилия, подсознательно постоянно будет жаждать реванша и однажды может выстрелить «хозяину» в спину в прямом и переносном смысле… К тому же компра, на которой интересующий объект можно отловить, имеет тенденцию к устареванию, потере актуальности, да и другие нюансы есть: скажем, широко распространено мнение, что, мол стукачей вербуют, закрывая глаза на какие-то их уголовные преступления, но ведь в этом случае вербовщик сам может оказаться в уязвимом положении как укрыватель… А поэтому идеальный информатор тот, который работает в основном по «идейным» мотивам – они бывают самыми разными и иногда сводятся просто к природной склонности человека к доносительству. Встречаются также экземпляры, идущие на сотрудничество с кем бы то ни было от чувства одиночества, от желания осознать свою полезность, если хотите, причастность… Для такого «источника» тот кому он передает информацию, может стать самым близким человеком… Андрею в свое время подробно объясняли, что в идеальном варианте агент должен быть для «хозяина» даже больше чем другом, – агента надо беречь и физически, и психологически, и эмоционально, о нем надо заботиться как о родном человеке… Информатор должен быть больше чем другом, но при этом другом все-таки становиться не должен ни в коем случае, потому что все мы зависим от тех, кто нам по-настоящему дорог… Тот, кто нарушал это правило, часто платил потом за все по самой дорогой цене.

Особенно часто такие трагедии случались, когда в роли агента была женщина – симпатичная, красивая, интересная, а потом желанная и любимая…

Обо всех этих тонкостях и каверзах агентурной работы Обнорский размышлял, торопясь на встречу с официантом Мишей, который, по счастью, был не симпатичной женщиной, а просто несчастным и глубоко закомплексованным пареньком, работавшим на Андрея как раз по так называемым идейным соображениям… Серегина к Мише подвел в свое время Женька Кондрашов, как раз перед тем как собрался увольняться из милиции.

Официант из «Пулковской», где любила собираться городская братва, был весьма ценным кадром. Многие не обращают никакого внимания на обслуживающий персонал – халдеев, водителей, секретарш и уборщиц, считая их как бы людьми второго сорта, а они все слышат, видят и запоминают… Такие люди становятся ценнейшими источниками информации. Вот и Миша был из таких, и Обнорский очень дорожил им, даже подкидывал иногда деньжат из своей собственной, весьма небольшой зарплаты, порой дарил разные мелкие сувенирчики – человеку ведь дорого прежде всего внимание к нему, а не цена… При всем при том девяносто процентов Мишиной информации уходило в отвал, но оставшиеся десять были для Андрея настоящим кладом. Между прочим, десять процентов полезной информации – это чрезвычайно высокий коэффициент полезного действия для «источника», любой понимающий человек подтвердит…

Поэтому Андрей всегда выслушивал Мишу с выражением крайней заинтересованности на лице и каждый раз очень сердечно благодарил его в конце встречи, даже если официант говорил то, что Андрея абсолютно не интересовало…

Однако на этот раз Миша должен был рассказать вещи действительно занятные: два дня назад он вышел на связь и сообщил, что поднакопил информацию о некоем Вове Пискуне, работавшем с тамбовцами. Пикантность данному альянсу придавало то обстоятельство, что этот самый Пискун был еще и капитаном милиции и занимал должность старшего опера в одном из подразделений ГУВД.

Кроме того, капитан Вова давал крышу гражданину Скорняку Вадиму Сергеевичу, сутенеру из «Пулковской». При этом капитан Вова обманывал не только вручившее ему офицерские погоны родное государство, но и доверчивых тамбовцев, потому как уже несколько месяцев «укрывал» вместе со Скорняком достаточно солидную долю из «налога», состегиваемого с тяжело и много ТРУДИВШИХСЯ на казенной гостиничной мебели проституток… Такой энергичный и незакомплексованный человек, как товарищ Пискун, не мог не заинтересовать Серегина…

Андрей явно опаздывал на встречу с Мишей – образовалась пробка – поэтому, вырвавшись из центра, Обнорский давил на газ и дважды проскакивал перекрестки на красный свет. Он, собственно, лихачом не был, но его «источник» имел четкую инструкцию уходить с места встречи после десяти минут ожидания… Проскакивая третий светофор на желтом сигнале, Андрей, машинально поглядывавший в зеркало заднего вида, вдруг осознал, что к нему, похоже, прилепился хвост – бежевая замызганная «шестерочка» так же лихо нарушила правила как и вездеход Обнорского…

Серегин выругался – тащить за собой хвост на встречу было никак нельзя. Он решил сделать контрольный круг, но «шестерка» не отставала. Андрей вырулил на Выборгское шоссе и пошел по нему под соточку, но хвост упорно не желал отпадать. Проскочив особнячок вечного «турецкого шпиона» Миши Глухова (этот бандит, залетая очередной раз в милицию, всегда заявлял, что он агент турецкой разведки, а потом предъявлял справку из психоневрологического диспансера) и приблизившись к виадуку, Серегин увеличил скорость до ста десяти километров, мотор его «Нивы» ревел, а все нормальные водители шарахались от обезумевшего вездехода. Но «шестерка», казалось, прилепилась намертво…

– Ладно, сучара, – сказал Андрей вслух сквозь зубы. – Мы должны подчиниться обстоятельствам… Но только обстоятельства должны работать на нас… А как тебе, сладкий мой, такое понравится?

Серегин резко вильнул в сторону и ушел под прикрытие тяжелой фуры. Хвост попытался повторить маневр, но второй «КамАЗ», следовавший в колонне за первым, громко засигналил и даже угрожающе мигнул фарами… Под прикрытием фуры Обнорский доехал до Озерков, потом быстро свернул налево, еще раз налево, затем через дворы выскочил на Есенина, оттуда направо по Художников… «Шестерка» исчезла из зеркала заднего вида. Страхуясь, Андрей сделал еще один кружок – до Тихорецкого. Сзади все было чисто.

– То-то, блядь, – сказал Обнорский и полез в карман за сигаретами. Взглянув на часы, он понял, что к кассам мототрека можно уже не торопиться: все контрольные сроки вышли.