/ / Language: Русский / Genre:thriller, / Series: Русский проект

Гильотина В Подарок

Анатолий Ковалев

Убийства следуют одно за другим. Кровавые, изощренные. Их объединяет только одно. Все жертвы – авторы одной, жестокой, чудовищной книги. Роман Анатолия Ковалева – это одновременно триллер, психологическая драма и современная притча об изнанке книжного бизнеса. Ранее книга издавалась под названием «Гильотина».

ru ru Black Jack FB Tools 2004-08-03 http://book.pp.ru OCR BiblioNet 7DC816DC-868B-4670-955B-2A0BAE946798 1.0 Анатолий Ковалев. Гильотина в подарок Нева СПб. 2002 5-224-03290-3

Анатолий КОВАЛЕВ

ГИЛЬОТИНА В ПОДАРОК

Книга посвящается моим французским друзьям.

Автор

Два месяца назад

Ничто не предвещало трагедии. В таких случаях потом говорят о предчувствиях, о предзнаменованиях, о сердце, которое не на месте. Чушь собачья! Я ни хрена не чувствовал сегодня утром! Слышите? Ни хрена!

Все шло как обычно. Будильник меня разбудил в девять. Сына обычно будит гувернантка или нянька – называйте как угодно. Она приезжает на электричке к десяти часам. А кухарка – к восьми, чтоб успеть приготовить мне завтрак. Ах да! Вы ведь не в курсе. Моя жена – балерина, и сейчас она на гастролях за границей. Удивляетесь, что у балерины ребенок? Бывает и такое. (Что я ей скажу, когда она вернется? Боже мой! Не могу себе представить…)

Так вот. Я, как правило, не дожидаюсь приезда гувернантки. В одиннадцать мне надо быть уже в фирме. Хоть я, конечно, и хозяин сам себе, но во всем люблю точность. А до города ехать час с небольшим. Знаю, о чем собираетесь спросить. Попрощался ли с мальчиком перед тем как уехать? Заходил к нему в детскую или нет? Не заходил. Для чего мне его будить? А что касается телячьих нежностей, поцелуев в лобик и прочего, то я противник такого воспитания! Мальчик должен стать прежде всего мужчиной!.. (Господи, что я говорю? Кем стать? Простите, никак не могу привыкнуть…)

Я позавтракал на кухне. Не люблю церемоний. Зинаида Ивановна (это кухарка) все время была рядом. Мыла посуду и все такое. Вас интересует, о чем я с ней говорил? О чем с ней можно говорить? Не о Древнем Риме, во всяком случае. Политикой, правда, она интересуется. Президента каждое утро чихвостит. А на что ей жаловаться-то? Она таких денег, какие у меня получает, сроду не видывала! Сегодня утром она не оригинальничала. Опять завела свою волынку. «Нет, – говорит, – ему дела до людей, а люди дохнут словно мухи!» Ей-богу, надоело!.. Наверх, в детскую, она при мне не поднималась. С мальчиком, кажется, вообще мало общалась. Только звала его к завтраку или к обеду. Хотя нельзя утверждать определенно. Я ведь целыми днями отсутствовал. Возвращался поздно. Часто ее уже не заставал. Она оставляет на кухне ужин и дает деру, чтобы не опоздать на электричку в восемь вечера. Иначе придется минут сорок околачиваться на станции.

Возможно, как-то и контактировала с ним в мое отсутствие, но мне казалось, что мальчик побаивается ее. Без повода никогда не заглянет на кухню.

Так вот. Когда я выехал за ворота, на часах было без пятнадцати десять. Я сказал пару слов охране. Уже не помню, что именно. Что-то обыденное. У меня на воротах стоят два оболтуса. Им постоянно приходится втолковывать прописные истины. Правда, через сутки их сменяют двое других, но ума от дежурства к дежурству не прибавляется. Да, чуть не забыл! Пересменка тоже в десять часов, одновременно с приходом гувернантки. Так что сейчас на воротах стоят новые охранники, а не те, с которыми я говорил утром. Думаю, это важно.

Несколько слов о гувернантке моего сына. Ее нанимала жена, поэтому я мало что о ней знаю. Жена непременно хотела, чтобы наш мальчик свободно изъяснялся по-французски. Каждый по-своему сходит с ума. Она постоянно покупала газету на французском, выходящую в Москве, и перечитывала объявления. Женщина, которую она нашла, жила несколько лет в Бельгии, работала там гувернанткой, хотя имеет музыкальное образование. Вернувшись на родину, дала объявление во французскую газету, надеясь устроиться в какую-нибудь дипломатическую семью. Мы ее перехватили. Она немного поупрямилась, пока не поняла, что эти жмоты французы никогда не дадут ей столько! В общем, жена осталась довольна выбором.

Эта самая гувернантка и позвонила мне на работу, как только я вошел в кабинет. И даже в тот момент, в момент звонка, я ничего не почувствовал.

Так вот, только когда я понял, кто звонит, тогда-то и прошиб меня холодный пот, но это уже нельзя назвать предчувствием. Она долго не могла объяснить, что произошло, только всхлипывала и твердила, как попугай: «Сергей Анатольевич! Сергей Анатольевич!»

Я в конце концов не вытерпел и закричал: «Да говори же, дура!» А может, что и покрепче. Уж и не помню.

Тогда эта овца бельгийская проблеяла: «Саше-еньку убили!»

Вам, молодой человек, не приходилось в жизни ничего подобного испытывать? Тогда вряд ли вы поймете мое состояние.

«Сейчас приеду», – казалось, не я сам, а кто-то ответил за меня.

Она еще успела спросить: «Милицию вызвать?»

Я категорически был против. Вы меня понимаете? Мой сын мог оказаться жертвой мафиозных игр. И милиции здесь делать нечего. К тому же присутствие милиционеров на моей загородной вилле не понравилось бы кое-кому из нашего круга.

Охранники тряслись, как в лихорадке, когда открывали мне ворота. Обе женщины – и кухарка, и гувернантка – вышли навстречу зареванные, с красными рожами. Я не стал их слушать, а сразу бросился наверх, в детскую.

Мой мальчик лежал тихо, как ангелочек. Я говорю банальности, потому что не нахожу слов. А кто может похвастаться красноречием в такие минуты? Личико у него было синее, язык высунут. На горле след от удавки… Простите, мне плохо… Просто х…во, если говорить по-русски. Можно, я закурю?

* * *

Мужчина лет сорока пяти, седеющий блондин с красивыми серыми глазами, холеный, гладко выбритый, достал из кармана пиджака пачку американских сигарет. Пальцы дрожали. Огонь из зажигалки никак не высекался. Наконец он закурил и поднял глаза на своего собеседника, которого упорно называл молодым человеком, хотя тому давно перевалило за тридцать.

Широкоплечий брюнет в белой рубахе с короткими рукавами, больше походивший на биржевого маклера, чем на частного детектива, ни разу не перебил убитого горем отца. Он слушал, наблюдал и анализировал свои наблюдения.

– Впрочем, вы сами все видели, – продолжал бизнесмен, глава солидной фирмы. – Вас мне рекомендовали как отличного сыщика, и я надеюсь…

– Милиции нам не избежать, Сергей Анатольевич, – ошарашил тот, – дело слишком серьезное. Это не кража со взломом, о которой вы могли бы не заявлять.

– Ну, знаете… – Он забыл имя, отчество детектива и просто махнул рукой. – Тот, кто мне вас рекомендовал…

– Не будем терять времени. Я позвоню своему другу, бывшему коллеге…

– Не надо никуда звонить, – выделяя каждое слово, произнес хозяин дома. – С милицией мы без вас разберемся.

Сыщик безразлично пожал плечами, давая понять, что это не его проблемы.

– Тогда разрешите мне допросить ваших женщин, а моему помощнику осмотреть дом?

– Конечно, конечно. – Сергей Анатольевич нервно загасил в пепельнице окурок. – Кроме того, сейчас подвезут моих охранников. Тех, что были с утра. Их вы тоже сможете допросить.

Широкоплечий брюнет-детектив недовольно прищурил глаза…

– Я вам полностью доверяю, – заключил бизнесмен. – Тот, кто мне вас рекомендовал, не может ошибаться.

Он поднялся из-за стола и направился к двери, но на полпути обернулся:

– Я буду у себя в кабинете, на втором этаже. Необходимо побыть одному. Если что-нибудь обнаружите – не стесняйтесь, входите без стука.

* * *

…Тот, кто рекомендовал частного сыщика Константина Еремина главе известной фирмы Грызунову Сергею Анатольевичу, ждал отчета. Он позвонил в сыскное бюро в обед, когда Еремин дожевывал бутерброд с ветчиной, закинув по-американски ноги на стол, и слушал радио «Ностальжи». Пел Адамо.

– Я не буду называться, – сказал Тот.

С тех пор как Еремин ушел из органов и открыл частное бюро, он в основном имел дело с «инкогнито»: ему доверяли распутывать сложные, «семейные» клубки. И не кто-нибудь, а чаще всего сами «папаши семейств». Со временем было уже непонятно, кто кого приручил: он их или они его? Во всяком случае на вознаграждение «папаши» не скупились, и Константин охотно брался за новые «семейные дрязги».

Здесь же, на загородной вилле Грызунова, профессиональное чутье подсказывало ему, что убийство мальчика выходит за рамки мафиозной вендетты. Это подтвердил сам бизнесмен, отвечая на первые вопросы следователя:

– Мне никто не угрожал. Никто меня не шантажировал. Никому я не должен. И на своих должников особо не нажимаю. Я, знаете ли, достиг в бизнесе того уровня, когда уже не пользуются дурными методами. И некому было так жестоко мстить мне.

Это походило на правду. Безымянный наниматель, помешавший Еремину насладиться бутербродом с ветчиной и песней Адамо, достаточно информирован на этот счет. Грызунов слыл покладистым человеком, никому не перебегал дорогу и в «семейных баталиях» не участвовал. Правда, у таких крупных дельцов всегда имеются враги и завистники. Но каковы должны быть ненависть и зависть, чтобы удушить пятилетнего малыша? Конечно, всякое бывает…

И все-таки Еремин отодвинул эту версию на задний план…

Как только Грызунов покинул гостиную, где он давал показания, Константин обратился к своему помощнику:

– Скверная история, Елизарыч. Он боится милиции как огня, а нас, видать, держит за недоумков.

– Обычное дело, Костя, – усмехнулся тот.

Иван Елизарович, щупленький старичок с добрыми глазами, обожавший носить косоворотки и для проформы опираться на палочку, разменял седьмой десяток. Он был старейшим экспертом МУРа, с ним Еремин когда-то начинал карьеру. Выйдя на заслуженный отдых, не пристрастился ни к рыбалке, ни к домино. Хобби всей его жизни была и осталась экспертиза. К нему часто обращались за консультациями молодые преемники. Помогал чем мог.

В отличие от органов Еремин хорошо платил старику, и Елизарыч являлся по первому зову.

– Меня особенно интересует кухня, – заявил Константин. – Не осталось ли там объедков какого-нибудь пиршества?

– Думаешь, у отца были гости?

– Не исключаю.

В первую очередь он допросил кухарку.

– Во сколько вы вчера ушли?

– Без пятнадцати восемь. Я всегда ухожу в одно и то же время, чтобы не опоздать на электричку.

– Кто остался дома?

– Оля-гувернантка, два охранника и, разумеется, мальчик.

– Что вы приготовили на ужин?

– Это так важно?

Ей было под шестьдесят. На желтоватом лице – ни тени доброжелательства. Поджатые губы и колючий взгляд говорили о крутом нраве кухарки.

«Что-то Грызунов в своем рассказе напутал насчет зареванного лица. Эта дама напрочь лишена сантиментов, – подумал следователь. – Теперь понятно, почему маленький Саша побаивался заглядывать на кухню. Такая вполне могла бы удавить!»

– Я им нажарила пирожков целую кучу. С мясом, с капустой, с рыбой. К тому же с обеда оставались куриные котлеты. Так что с голода никто бы не помер! – произнесла она почему-то тоном обвинителя.

– Утром вы ничего странного не заметили?

– Что это значит?

– Ну-у… какого-нибудь беспорядка на кухне?

– От них всегда беспорядок! – махнула она рукой. – Вот то, что не оставили ни одного пирожка, все подчистили, – это странно. Я надеялась прийти утром, подогреть. Пришлось делать яичницу с беконом.

– Не значит ли это, что в гостях у хозяина кто-то был?

– Почем я знаю? Если вы судите по съеденным пирожкам и котлетам, то это не показатель! Отец с сыном такие обжоры! Я уже давно ничему не удивляюсь! Вот Наденька – другое дело! Та совсем ничего не ест. Держит форму.

– Это кто?

– Жена Сергея Анатольевича, балерина. Отплясывает сейчас в Австрии и ничегошеньки не знает! – В голосе кухарки послышалось злорадство. – Сами виноваты! Зачем рожать, если времени на ребенка нет? Она после спектаклей возвращается поздно. Он в своей фирме вечно допоздна. Сначала с мальчиком нянька возилась. Теперь вот вздумали его языку обучать. Старуху рассчитали, наняли гувернантку. Эта с ним с утра до вечера по-французски шпарила. А что толку? Ребенку материнская ласка нужна. Так им разве это втолкуешь?

– Вы пробовали?

– Что я, ненормальная? Они люди образованные. Станут они меня слушать? Тем более у Сергея Анатольевича за плечами кой-какой опыт. Чай, не первая жена и ребенок не первый. Мог бы сказать своей балерине: «Хватит, милая, оттанцевалась! Денег у нас куры не клюют. Посиди-ка дома с малышом». Может быть, ничего бы тогда и не случилось?..

Еремин перебил ее разглагольствования, вернувшись к интересующему его вопросу.

– Какие гости? Ничего не знаю! Спросите его самого! Или охранников, если не верите хозяину! После гостей здесь знаете что бывает?..

Он вздохнул с облегчением, когда она вышла из гостиной. В открытую дверь прокрался большой сибирский кот редкого голубого окраса. Он замер посреди комнаты, увидев незнакомца. Потом осторожно приблизился и обнюхал брюки сыщика. Видно, удовлетворившись исследованием, запрыгнул к Еремину на колени.

– Жаль, что ты не умеешь говорить, приятель, – почесал его за ухом Константин.

– Тоже мне нашел свидетеля, – промурлыкал неслышно вошедший Иван Елизарович. Он поставил саквояж со своей лабораторией на полированный стол и забарабанил по столу подагрическими пальцами.

– Есть новости?

– Кое-что, – проскрипел пенсионер. – Я смерил малышу температуру. Убийство произошло в районе шести часов утра. Так что причастность кухарки и гувернантки можно смело отметать. У них алиби. В доме находились только два охранника и папаша.

– Возможно, не только они.

– Я помню о твоем предположении. На кухне ничего интересного нет. В спальне мальчика много отпечатков. В основном женские.

– Надо снять все.

– Уже. Что еще прикажете, комиссар? – с улыбкой спросил помощник.

– Ты не очень устал, Престарелый Родитель?

Эта кличка давно закрепилась за экспертом. Какой-то страстный почитатель Диккенса так однажды назвал его в шутку, и пошло-поехало.

– Отдохни немного, а потом пошуруешь в супружеской спальне.

– Шерше ля фам?

– Пуркуа па? – отпарировал такой же расхожей французской фразой Еремин.

Гувернантка по имени Оля оказалась более ранимой, чем кухарка. Она без конца утирала слезы и сморкалась в платок. Ей было под тридцать, а производила она впечатление кроткой девственницы. У Константина мелькнула мысль, что впечатление, наверно, обманчиво, потому что женщина недурна собой. В его вкусе. Худенькая, но с большой грудью. Пышные рыжие волосы волной ложатся на плечи. Лицо с тонкими чертами, как на рисунке в девичьем альбоме, брови дугой, круглые зеленые глаза, по-кукольному загнутые ресницы и, конечно, веснушки.

«Не может быть, чтобы на такую никто до сих пор не позарился!» – заключил свой осмотр опытный детектив.

– В котором часу вы вчера покинули дом?

– В десять вечера.

– Это рано или поздно?

– Трудно сказать. Иногда Сергей Анатольевич приезжает в девять. А если у Надежды Леонидовны нет спектакля, а только репетиция, то я уже в семь уезжаю домой.

– Давно Надежда Леонидовна на гастролях?

– Две недели.

– За эти две недели что-нибудь изменилось? Во сколько обычно вас освобождал хозяин?

– Как всегда, я его жду с девяти до одиннадцати. Он предупреждает, если задерживается.

– И задерживался?

– Один раз, на прошлой неделе.

– До которого часа?

Она потупилась и покраснела, как школьница, не вызубрившая урок.

– До утра.

– И вы остались ночевать?

– Да. Я спала вместе с мальчиком. На той самой кровати.

Женщина вновь залилась слезами. Еремин уверовал, что она глубоко переживает гибель своего подопечного, и проникся к гувернантке уважением.

– Ну-ну, успокойтесь, – похлопал он ее по руке. Успокаивать Еремин не умел, а примитивный стакан воды помогал лишь от икоты. – Возьмите себя в руки.

Слезы прекратились моментально. Этот штрих к портрету гувернантки чрезвычайно заинтересовал Константина. «Или хорошо владеет собой, или разыгрывает передо мной спектакль», – смекнул он.

– За эти две недели гости часто бывали в доме?

– Какие гости? – Она неправдоподобно широко раскрыла глаза.

«Спектакль!» – заключил Еремин, отметив попутно, что от таких глаз можно сойти с ума.

– И вчера тоже никого не было?

– Да вы что! – упрекнула она. – Сергей Анатольевич без жены не развлекается.

– Надевает схиму, так? – подмигнул он гувернантке, но та опустила глаза, давая понять, что подобные намеки здесь неуместны.

Разговор с охранниками, дежурившими ночью, получился кратким и неинтересным. Они твердили как по заученному: «нет», «не знаем», «никого не видели». Соображали они действительно туго да еще без конца зевали. Так что Грызунов не зря суетился, предоставив ему таких свидетелей. Впрочем, они же являлись и подозреваемыми. Охранники могут прекрасно вписаться, например, в версию заказного убийства.

– Пока ничего, – объявил он хозяину загородной виллы. – Подождем результатов экспертизы. Я вечером позвоню.

Елизарыч ждал уже в машине. Бывавшая в переделках «шкода» цвета «белая ночь» вполне устраивала частного детектива. Престижные модели автомобилей его отпугивали, как красавицы на подиуме, с которыми Косте никогда не хотелось переспать.

– Есть новости, Престарелый?

– Кое-что, – по обыкновению ответил тот. – В супружеской спальне я снял женские отпечатки.

– Браво! Это зацепка.

– Еще не все, – предупредил пенсионер. – Под окнами спальни, в кустах, я нашел бутылку из-под шотландского виски. Судя по всему, ее выбросили из окна сегодня ночью. Я прихватил ее с собой.

Экспертиза подтвердила догадку Еремина. Обнаруженные в детской отпечатки пальцев принадлежали Грызунову, гувернантке и неизвестной женщине. Отпечатки, снятые в супружеской спальне, – Грызунову и той же незнакомке. Те же дамские пальчики засветились на бутылке из-под виски.

Следователь позвонил бизнесмену и предложил решить эту простейшую задачку с одним неизвестным.

Тот оказался на высоте.

– Очень просто, молодой человек. Там наследила горничная. Она приходит убираться два раза в неделю, и как раз была накануне. Думаю, что ее пальчики вы найдете в каждой комнате.

– И с ней же вы распили виски?

– Неостроумно. Виски я пил в одиночестве. Иногда, знаете, необходимо расслабиться. А горничная выбросила бутылку, только и всего.

– Странное место для складирования стеклотары, вы не находите?

– Я ведь не могу уследить за всем. Получит расчет, только и всего.

– Но до этого мне хотелось бы переговорить с ней.

– Зачем? Разве не понятно, что она тут ни при чем?

– Ну, увидеться с ней хотя бы для того, чтобы снять отпечатки пальцев.

– Вы мне не верите?

На этот вопрос у Еремина был готовый ответ:

– Просто лишний раз хочу убедиться в вашей правоте.

На другом конце провода возникло недолгое замешательство. Константин предположил, что Грызунов прикрыл ладонью трубку и советуется с кем-то, присутствующим в это время в гостиной.

Следователь до мельчайших подробностей изучил комнату, в которой несколько часов назад вел допрос. Он представил гостя Сергея Анатольевича, сидящего в старинном кресле. Это кресло для избранных. Еремин это сразу понял, как только очутился в гостиной. Он не посмел в него сесть, только стер пыль с подлокотника. Вернее, провел пальцем, образовав темную дорожку…

«Вот как? – спросил он сам себя. – На подлокотнике слой пыли. Так была ли в тот день горничная? Или ей строжайше запрещено прикасаться к антиквариату?»

– Алло! Вы меня слушаете? – раздался в трубке надтреснутый голос Грызунова. – Я совсем забыл. Она попросила у меня двухнедельный отпуск, чтобы проведать больную мать.

– Где живет больная мать? – Еремин не давал ему собраться с мыслями.

– Точно не знаю… То ли в Актюбинске, то ли в Самарканде. Короче, в Средней Азии.

Еремин был по натуре не задирист. Он мог бы просветить бизнесмена, что Актюбинск – это не в Средней Азии и что врать вообще нехорошо, но умел вовремя почувствовать опасность, скрывавшуюся за самой невинной, казалось, фразой. Он понял, что горничную ему не желают показывать. То ли она участвует в какой-то игре, то ли он, частный детектив Еремин, вторгся туда, куда его не собирались допускать.

– Что ж, очень жаль, Сергей Анатольевич, она могла бы помочь следствию.

– Мне тоже жаль, – вздохнул тот с явным облегчением.

– Может, дадите мне ее домашний телефон? На всякий случай. Вдруг она еще не уехала к больной матери.

– У меня нет ее телефона. Горничную нанимала жена, и телефон у нее в записной книжке, а книжку она увезла с собой.

Еремина подмывало спросить, сообщил ли он жене о смерти сына, но счел этот вопрос нетактичным.

Внешне они вполне сердечно распрощались.

Так была ли горничная? Эта мысль начинала ему досаждать. Горничная завладела им, словно какая-то телезвезда чересчур впечатлительным юношей.

«Нет ничего проще», – сказал он себе и открыл свою записную книжку, куда теперь были вписаны не только телефон Грызунова, но и домашние телефоны его прислуги: кухарки, гувернантки, охранников. Всех тех, кого он сегодня допрашивал. Ему, не привыкшему к роскоши, штат и без того показался солидным. И у него ни разу не мелькнуло в голове, что есть еще кто-то.

Кухарка произвела на него неприятное впечатление. Ей решил не звонить. Зеленоглазая гувернантка по имени Оля понравилась куда больше, хоть у нее и были проблемы с юмором.

Она не подходила к телефону. Константин уже собирался вешать трубку, когда услышал раздраженный хрипловатый голос, который сразу не узнал:

– Да? Слушаю вас.

Он представился.

– До утра вы не могли подождать?

Куда исчезла ее давешняя кротость?

– Впрочем, теперь уже все равно не уснуть! Что вы хотели?

Еремин с удивлением обнаружил, что время – за полночь, и принялся извиняться.

– Да ладно вам! – немного смягчилась она.

Он почему-то представил ее стоящей босиком. «А ноги у нее красивые!» Дело, по которому он звонил, не позволяло фантазии разыграться дальше.

– Мне необходимо выяснить одну деталь. В доме у Грызунова служит горничная?

– Да. Она приходит убираться два раза в неделю.

– Как ее зовут?

– Понятия не имею. Мы с ней никогда не общались.

– Почему?

– Не знаю даже… – Гувернантка задумалась. – Она приходит к четырем часам. Сашенька как раз в это время просыпался после обеда, и мы с ним шли на речку, чтобы не мешать ей хозяйничать.

– Накануне убийства она приходила?

– Да-да, это был ее день.

– Во сколько она ушла?

– Как обычно, в седьмом часу.

– Значит, с Сергеем Анатольевичем она не встречалась?

– Да что вы! Она никогда с ним не встречается. Он, наверное, даже не знает, как она выглядит.

– Он утверждает, что она попросила у него отпуск.

– Ну-у… – Девушка снова задумалась. – Могла позвонить вечером по телефону.

– А у вас нет ее телефона?

– Откуда?

Он хотел уже попрощаться, повторив свои извинения, но Ольга неожиданно спросила:

– Неужели вы подозреваете горничную?

– А вы?

– Я? – испугалась девушка. – Я никого не подозреваю…

– А все-таки?

– Не знаю.

– Мне кажется, нам надо еще раз увидеться. – В этот миг он думал о ее ногах.

Еремин назначил встречу на час дня, в обеденный перерыв. Должен ведь он компенсировать испорченный накануне бутерброд с ветчиной и прерванную песню Адамо. Подробно описав, как добраться до его конторы, пожелал гувернантке сладких снов.

Сам же уснул только под утро, подробно разыграв несколько комбинаций убийства на загородной вилле, ломая голову в поисках мотивов.

Новый день принес избавление от всего. Раньше будильника его разбудил телефон.

– Спишь еще? Ну извини!

Костю неприятно кольнуло, что Тому известен его домашний номер. Он приготовился к подробному отчету о проделанной работе, но этого не потребовалось.

– Дело ясное, – заключил громовым голосом Тот. – Убийца – один из охранников. Эта сука сдалась сегодня милиции. Пришел с повинной. Чистосердечно раскаялся.

– Милицию все-таки вызывали?

– Как же без нее, без родимой? Все честь по чести. Провели экспертизу. Допросили свидетелей…

– И что экспертиза?

– В детской нашли отпечатки пальцев одного из охранников.

– Вот как? Что ж они так долго думали?

– Этот паскуда опередил результаты экспертизы. Сам пришел.

– А мотив?

– Сумасшедший он – вот тебе и мотив! Лечился уже кое-где, а когда его принимали в охрану, сумел все скрыть!

«За кого он меня держит? – возмутился в душе Еремин. – Уж я-то знаю, как они проверяют своих людей!»

– А что же другой охранник? Спокойно смотрел, как душат мальчика?

– Ты, главное, не горячись, парень! – предостерег Тот. – Я понимаю, что тебе обидно. Это как в волейболе. Сделаешь лишний пас – и уже переход подачи. Другая команда подает. Обидно. Но тебе обижаться не стоит. Сумму аванса я вчера перечислил на твой счет. Это твои деньги. И деньги немалые за один день работы. Так что бывай.

Казалось, он не торопился класть трубку. И действительно, после короткой паузы добавил:

– Забудь об этом деле…

Еремин меньше всего нуждался в чьих-либо советах, но в данной ситуации не мог не согласиться со своим нанимателем. Он привык, что каждый шаг кем-нибудь оплачивается, а на нет и суда нет.

– Дело ясное, – повторил он, после того как любезно распрощался с Тем. – Это еще раз доказывает, что убийство не заказное. – Будучи холостяком, Константин привык рассуждать вслух. – Грызунов напугал Того прежде всего перспективой войны. И Тот обратился за помощью ко мне, чтобы выяснить, кто из ему подобных посягнул на жизнь видного бизнесмена. Но вчера вечером Тот окончательно успокоился, выяснив, что дело носит иной характер (какой?!), а значит – не стоит выеденного яйца. Я, по его мнению, сделал лишний шаг. Что это значит? Может, он имел в виду отпечатки пальцев незнакомки, найденные Елизарычем, которые Грызунов, не задумываясь, приписал горничной? А ведь я напугал вчера бизнесмена этим открытием! Видно, Сергей Анатольевич знал больше, чем рассказал мне, и после моего звонка решил поделиться своим знанием с Тем. А вместе они уже постарались найти оптимальный вариант для всех. Не «повезло» лишь «сумасшедшему» охраннику. Так или иначе, я умываю руки. И пусть они все катятся к чертовой бабушке!

Он действительно пошел в ванную и хорошенько умылся.

Только ближе к вечеру, сидя за компьютером в своей конторе, Константин вспомнил о гувернантке Грызунова – настолько расслабился и выкинул из головы все, что было связано с чертовым бизнесменом. Однако девушка по имени Оля не только не пришла в обеденный перерыв, как они условились, но и не предупредила его по телефону о том, что не придет.

Он позвонил ей, но никто не ответил.

Он позвонил ей на другой день – тот же результат.

Лишь по прошествии недели грубый женский голос недовольно отрезал: «Никакая Оля тут не проживает!» Когда он представился сотрудником милиции, грубиянка мигом исправилась и пустилась в долгие разъяснения, смысл которых сводился к тому, что она только вчера сняла эту квартиру, а кто тут проживал до нее, понятия не имеет.

Еремин даже не спросил телефон квартировладельца.

– Наплевать! – сказал он себе. Образ рыжеволосой гувернантки бледнел с каждым днем, пока вовсе не померк.

Вскоре Константина захватили другие дела, за которые он брался с неослабевающим интересом, потому что каждое такое дело увеличивало его счет в банке.

Однажды, перечитывая в обеденный перерыв центральную прессу, удобно устроившись, закинув ноги на стол и жуя неизменный бутерброд с ветчиной, он натолкнулся на некролог. В нем сообщалось, что известная балерина погибла в автокатастрофе в одном из городов Западной Германии, где она в это время находилась на гастролях.

Он скомкал газету и бросил ее в мусорное ведро.

– Какая дрянь! – воскликнул в сердцах Еремин, сам не понимая, к кому это относится.

Коллеги всегда ценили в нем умение сдерживать эмоции. Железный Еремин – когда-то прозвали его. А тут!

Он долго не решался на один, по его мнению, опрометчивый шаг, уговаривая себя не делать глупостей. Но после некролога в газете все же рискнул и разузнал через своих знакомых в органах о судьбе охранника, явившегося с повинной. Парень не дожил до суда. Он был найден мертвым в палате психлечебницы, куда его отправили для проведения судебной экспертизы. Умер от большой дозы снотворного, неизвестно каким образом оказавшегося в палате подследственного.

Профессиональное любопытство подтолкнуло Еремина и к следующему шагу. Он позвонил домой второму охраннику, дежурившему в ту роковую ночь на загородной вилле Грызунова. Мать парня путано, со слезами рассказала ему, что сын исчез неделю назад. После убийства мальчика Грызунов отказался от его услуг, из охранного агентства его тоже уволили как скомпрометировавшего фирму. Он с утра отправлялся на поиски работы и в один из дней не вернулся домой.

– Зачем создавать себе столько проблем? – спросил Константин невидимого собеседника. – Ради чего преуспевающий бизнесмен идет на такие жертвы: избавляется от малолетнего сына, любимой жены, устраняет свидетелей? Что им движет?

И снова его мучили мысли о возможных мотивах убийства. Они часто становились причиной бессонных ночей.

Константин задумчиво смотрел в окно своего офиса. Неожиданно обрушился ливень, замутив стекло. Откуда-то снизу доносились крики людей, застигнутых врасплох.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

27 августа, среда

Антон Полежаев долго не мог прийти в себя и произнести хоть слово. Он стоял как вкопанный и не верил собственным глазам. Если бы полчаса назад, когда он загорал на лужайке Измайловского парка, жадно ловя капризные лучи уходящего лета, какой-нибудь кудесник или на худой конец астролог предсказал ему эту встречу, он бы рассмеялся тому в лицо. Он бы поднял на смех любого, потому что это невозможно. Никогда.

Она тоже молчала, забившись в угол лестничной клетки. Маленький звереныш с неизменной челкой светлых волос и вечным укором в круглых черных глазах. Она попыталась улыбнуться, но вместо этого расплакалась.

– Ва-ася? – чуть ли не пропел он от удивления, но тут же спохватился: ведь прошло много лет с тех пор, как он ее так называл. – Василина? Ты – в Москве? Откуда? Как нашла меня?

Полежаев осыпал ее вопросами, но женщина словно онемела, только слезы катились по щекам.

– Что же мы тут стоим? – наконец догадался Антон. – Пойдем ко мне.

– Ты один живешь? – Она испуганно отдернула руку, когда он попробовал к ней прикоснуться.

Ему ли было не понять всей глубины, всей подоплеки этого страха?

– Один, – усмехнулся Антон. – С женой я развелся.

– Знаю, но…

– Никаких «но». Пойдем, – приказал он строго и взял ее за руку.

В тесной прихожей своей квартиры он прозрел окончательно.

– Так ты не поднималась ко мне? Поджидала на площадке?

Ласковость его взгляда не была поддельной. Он радовался неожиданной встрече как ребенок. Порывистым движением притянул ее к себе.

– Ну, здравствуй!

– Не надо, Антон, – отстранилась Василина. – Прошу тебя… Я совсем отвыкла…

– Прости…

Они прошли в небольшую светлую комнату почти без мебели (круглый стеклянный столик, три стула и куча книг по полу), служившую ему гостиной.

Тут, при дневном свете, он увидел, как она изменилась. Прошедшие годы, видимо, были к ней безжалостны. Появились морщины, и Василина не старалась их скрыть. Антон посмеялся в душе над собой. Когда-то он мучился угрызениями совести, что связался с малолеткой. Шесть лет разницы в возрасте казались ему тогда пропастью. Теперь перед ним сидела женщина, которая выглядела так, словно была ему ровесницей. «Да чего греха таить, – признался он себе, – я теперь – моложе!»

– Сколько же лет мы не виделись? – спросил Полежаев, лишь бы с чего-то начать, хотя искомая цифра давно высветилась в его сознании.

Она внимательно оглядела комнату и подытожила:

– А у тебя – небогато.

– Я и не претендую на звание богача.

– Все-таки знаменитость! – В ее голосе прозвучала ирония.

– Разве? – Он добродушно улыбнулся, будто не уловил злой нотки.

– По телевизору показывают.

– Было один раз, – скромно признался Антон. – В рекламных целях. Надо мелькать, чтобы тебя покупали.

– Знаешь, а я ведь читала все твои романы.

– Раньше ты не увлекалась криминальным жанром.

– Ты тоже. – Она скривила рот в усмешке. Он хотел сказать: «И еще, раньше ты не была такой язвой!» – но сдержался.

– Этот твой герой. Частный детектив… Как его?.. А впрочем, не важно. Он симпатичный парень. Только таких не бывает. Перевелись.

– Ты приехала, чтобы обсудить мое творчество? Стоило проделывать такой длинный путь?

– Путь был короткий. – Она при этом как-то неестественно съежилась, словно кто-то невидимый занес над ней кулак. – Я уже третий год живу в Москве. Всего, как оказалось, в сорока минутах езды на метро.

– И ты до сих пор не дала о себе знать?

– Зачем? Прошло восемь лет. Ты сказал когда-то: «Время лечит». Меня, правда, оно в основном калечило, но приехать к тебе или позвонить означало бы сдаться.

– И ты сдалась?

– Не совсем. Просто у меня никого нет в этом городе. В этом вертепе. А мне в последние дни очень тяжело. – Василина пристально посмотрела на него, видно, тоже оценивала, насколько он изменился.

Полежаев относился к тому типу мужчин, мода на которых давно прошла. Он был похож на героя-любовника из давнего, еще немого фильма. Невысок и даже полноват, с мягкими чертами лица, с глазами лучистыми, с губами припухлыми. Не хватало только пышных усов. Одним словом, седеющий шатен, но по-прежнему молодой человек.

– Что-то случилось? – наконец-то понял Антон.

«А я принял ее слезы на лестничной площадке за слезы счастья после долгой разлуки! Вот балбес! Психолог! Знаток человеческой души, твою мать!»

– Случилось такое, что я даже позвонила по твоему старому телефону.

– Туда?

– Представь себе. Я, конечно, давно поняла, что ты живешь в Москве, но адреса у меня не было. Позвонив, я узнала, что ты развелся.

– Ты разговаривала с ней?

– В первый раз мне ответила молоденькая девушка. Я поняла, что это твоя дочь. Ей, кажется, уже пятнадцать лет? О Господи! Как летит время! Она сказала, что мамы дома нет, есть только бабушка. Я сразу не сообразила, что твоя мама живет в одной квартире с твоей бывшей женой, а потом вспомнила, как ты уезжал на похороны тещи. Я перезвонила.

– Значит, ты говорила с моей матерью?

– Да. Я не стала от нее ничего скрывать. Представилась твоей давнишней подругой. Она дала мне твой нынешний адрес и телефон.

– Почему не позвонила?

– У меня с некоторых пор аллергия на телефон.

– Понятно. Ты решила сначала посмотреть, с кем я живу, чтобы не нарваться на скандал. Разумно.

– Не совсем так. Прежде всего я хотела посмотреть на тебя.

– Не понял.

– Сейчас поймешь. – Она перевела дыхание. – У тебя ничего нет выпить?

– Прости. Я так ошарашен твоим появлением, что не могу прийти в себя. Что ты пьешь?

– Что-нибудь покрепче, если можно.

– Текила тебя устроит?

– Мне все равно.

Он принес начатую бутылку и наполнил две рюмки.

– За встречу?

Василина пожала плечами и опрокинула рюмку, закусив подоспевшим на блюдечке яблоком. Антон же выпил на заморский манер, мелкими глотками.

Потом она закурила. Теперь он видел, как ей тяжело. Терпеливо молчал, ожидая ее рассказа.

Он по-другому представлял себе эту встречу. «Бон джорно[1], Вася! Ком са ва? [2]». Она всегда ему напоминала итальянскую актрису Джульетту Мазину, и Полежаев любил обращаться к ней, перемешивая итальянские слова с французскими. Это ее бесило, а его забавляло.

Переехав в столицу, он вскоре и думать забыл о Василине. Лишь время от времени вспоминал маленького звереныша, с которым провел много сладостных часов, но ощущения с годами притупляются. Антону уже не верилось, что это было с ним.

– Два дня назад пропал мой муж, – сообщила она дрожащим голосом.

– Игорь?

Василина покачала головой.

– С Игорем я давно развелась. Моего второго мужа зовут Леонидом.

– Я совсем о тебе ничего не знаю.

– Леонид Шведенко. Наверно, слышал? Довольно известный журналист. – Она опять пристально посмотрела на Полежаева, будто в чем-то подозревала.

– Я не читаю газет, – признался Антон. – В них столько грязи!

– Грязь повсюду. Он в основном писал об организованной преступности. Несколько раз выступил с настоящим разоблачительным материалом. Ему угрожали. Полгода назад в нашу машину подложили бомбу, но все обошлось. Отделались легкими царапинами. Я его умоляла оставить в покое этих подонков. Разве не ясно, что рано или поздно они доберутся до нас? Он меня не слушал. Одержимый! Четыре года назад, когда мы только познакомились, мне даже импонировала эта его одержимость. Дура была! Он тогда приехал в наш мафиозный город – но не отдыхать. А возвратившись в Москву, написал о том, о чем у нас все молчали. Как не влюбиться в такого? В прошлом месяце я заявила, что уезжаю к маме. Леня предложил другой вариант: я остаюсь в Москве, а он перебирается на квартиру к другу, к некоему Робу, фотографу. Если честно, я этого друга терпеть не могу! Такой слащавый, и глазки маленькие, сальные! У него в городе несколько квартир. Он их сдает. Леня сказал, что Роб его поселит бесплатно. Только я этому не верила и не верю! Муж пообещал, что попробует переменить род своей деятельности, но своих планов он мне не открыл. «Поживем – увидим, лишь бы ты была где-то рядом». Вот так вот. Налей мне еще! – попросила она Антона.

– И вы не виделись с тех пор?

– Как бы не так! – воскликнула она после очередной порции текилы. – Виделись чуть ли не каждый день! Ведь мы работаем в одной газете.

– Ты работаешь в газете? Вот новость! А мечтала стать учительницей литературы!

– К черту все эти детские фантазии! Да, работаю в газете. Корректором. Получаю гроши. И что дальше? – В ее тоне звучала агрессия обиженного жизнью человека, так хорошо знакомая Полежаеву. – Кроме того, он оставил мне ключ от своей новой квартиры: мол, приходи, когда соскучишься.

– И ты приходила?

– А как ты думаешь? Я ведь не фригидная.

– Почему в таком случае ты не предложила ему вернуться? Какой смысл в таком раскладе?

– Смысл? Я боялась! Понимаешь? Боялась с ним жить! И, как видишь, не зря! Его нигде нет! Ни дома, ни на работе! Нигде!

– В милицию ты обращалась? – Он думал, что утихомирит спокойным вопросом о милиции начавшуюся истерику.

– Они мне сказали: «Подождите еще. Прошло мало времени. Может быть, ваш муж просто загулял». Они палец о палец не ударят. Леонид их тоже не щадил. Видел бы ты, как перекосились их рожи, когда я назвала его фамилию!

– Успокойся. – Он взял ее за руку.

Она опять посмотрела на Антона с недоверием, зло. Теперь он понимал, что это была именно злость. Снова выпила.

– Поговорим о тебе, – вдруг предложила она.

– Обо мне?

– Да. Я приехала не для того, чтобы ты мне посочувствовал. Ты мне должен кое-что объяснить. Накануне своего исчезновения Леонид звонил, но я пришла домой поздно. Было много работы. Утром я его только мельком видела в издательстве. Он показался мне невыспавшимся. Короче, на автоответчике было записано следующее: «Жаль, что не застал тебя. Очень хотел услышать твой голос. В ближайшие дни не звони и не приходи ко мне. Так надо. Потом все объясню. Целую. Обнимаю. Передавай привет Полежаеву! Шутка». – Она невесело рассмеялась. – Удивлен?

– Признаться – да.

– Я сама во всем виновата. Я ведь часто ставила тебя в пример Лене. Вот, говорила, человек: и денег много зарабатывает, и не ходит по лезвию ножа.

– Он знал, что ты была моей любовницей?

– Я не могла утаить, когда купила первую твою книгу. Радовалась. Гордилась. Это произошло сразу после нашей свадьбы. Он страшно ревновал, но врожденная интеллигентность не позволила ему наложить табу на чтение твоих книг. А когда увидел тебя по телевизору, то весь вечер со мной не разговаривал.

– Зря ты так, – нахмурился Антон, хотя сообщение доставило ему удовольствие.

– Сама знаю, что зря! – отрезала Василина. – Этому привету через автоответчик я не придала особого значения. Он и раньше подозревал, что я могу тебя разыскать, и тогда наша связь восстановится. Грустно шутил всегда по этому поводу. И на этот раз он сказал: «Шутка!» – и рассмеялся. Сегодня утром, после того как Леня второй день не вышел на работу, я отпросилась, чтобы съездить на ту квартиру.

– Ты была там, несмотря на то, что он просил не приезжать?

– Именно так. – Бутылка с текилой опустела. – Во дворе его дома я обнаружила нашу машину. А он без нее вообще не передвигался, разве что в булочную пешком ходил. Я как увидела ее, мне сразу дурно стало. Ведь я сегодня всю ночь звонила ему домой. Никто трубку не брал. Можешь представить мое состояние. Я думала, что обнаружу в квартире труп. Входная дверь была заперта. Это показалось странным. Убийца не станет возиться с замком.

– Там никого не было? Может, он и вправду загулял?

– В квартире царил беспорядок. Леня этого не терпит.

– Всякое бывает в жизни.

– Нет, – твердо заявила она, – такого не может быть. Осколки разбитой посуды на полу, обрывки газет, с окна содрана штора. Похоже, там была драка, или обыск, или то и другое вместе.

– Черт! Действительно!

Почему-то он не верил в исчезновение ее мужа, пока Василина не описала картину погрома.

– А вот что я нашла у него на письменном столе. – Она полезла в сумочку и выудила оттуда свернутый вчетверо листок бумаги.

Антон бережно развернул его и прочитал набранный на компьютере текст:

«Балкон. Двенадцатый этаж. Июнь. Раннее утро. Только-только начинает светать. Над соседним домом повисла луна. Двое, мужчина и женщина, совершенно голые после бурной ночи, стоят на балконе и наслаждаются пением птиц. Они зачарованы зрелищем луны – огромный желтый шар на фоне розовеющего неба. Райская идиллия. Как вновь не предаться любви? Прямо тут, среди пения птиц. Она цепляется руками за перила. Нагибается. Он пристраивается сзади. Миг блаженства вот-вот наступит. Он поднимает глаза к небу. То ли хочет поблагодарить Бога, то ли вновь насладиться торжественным зрелищем. Луна уже только наполовину торчит из-за крыши соседнего дома. Луна – это фокус. Она отвлекает. Она не дает увидеть снайпера, засевшего на чердаке соседнего дома. У снайпера ружье с оптическим прицелом да еще с глушителем. Выстрел напоминает хлопок при неосторожном откупоривании шампанского. Пуля попадает мужчине в левый глаз. Последняя вспышка сознания: „Меня убила луна!“ Капли горячей крови падают женщине на спину. В отличие от своего партнера она в курсе всего происходящего. Она испытывает дикий оргазм. Мужчина валится навзничь.

Потом она впускает в квартиру того, с чердака. Они заодно. Они перерыли весь дом. Выпотрошили книги. Содрали обои. Подняли паркет. Что они ищут? Понять невозможно. «Когда ты видела ее в последний раз?» – спрашивает чердачный фокусник. «Сегодня ночью. Он мне дважды показывал. Я просила еще, еще!..» У женщины истерика. Она корчится на полу. А за окнами ночь. Труп с вытекшим глазом стоит на балконе. Смотрит на них через стекло. Улыбается».

– Что за галиматья! – воскликнул Антон.

– Ты внизу посмотри! – подсказала Василина.

Внизу была сделана приписка карандашом: «А. Б. Полежаев? Нарочно не придумаешь!»

– В чем дело? – возмутился А. Б. Полежаев. – Это не мой текст! Ничего подобного я никогда не писал!

– А теперь представь мое удивление. Может, и это тоже шутка!

– Прости, но, по-моему, твой муж сошел с ума на почве ревности!

– Теперь ты понимаешь, почему я здесь? Я хочу найти всему этому объяснение. Он произносит перед исчезновением твою фамилию. Он пишет твою фамилию. Зачем?

– Иди к черту! Он сумасшедший! Сидит сейчас в какой-нибудь психушке и царапает что-нибудь вроде этого «балкона». Постой-ка! – Он еще раз взглянул на прочитанный текст. – Это мне напоминает… Да-да. Только уж больно вычурно. Так пишут девицы в своих альбомах. Мы называем это капустой. Набросок романа. Событийный ряд. Я, например, обхожусь без этого, хотя раньше…

– Ты хочешь сказать, что Леня…

– …внял твоим мольбам и взялся за роман. Любовно-криминальный, да еще с ужасами! Это и есть новый род его деятельности. Поздравляю! Только при чем тут я? При чем тут «нарочно не придумаешь»?

– Мне почему-то показалось, что он описывает реальный случай.

– С улыбающимся трупом?

– Это аллегория.

– Это галиматья, Вася! Прости, опять забылся.

– Ничего страшного. Даже приятно. Напоминает беззаботное прошлое. – Она улыбнулась ему, и перед этой улыбкой сквозь слезы он был безоружен.

– А вот погром у него в квартире – это серьезно. – Полежаев потер пальцами лоб и предложил: – Хочешь, позвоню симпатичному герою?

– Кому это?

– Тому самому. Из тех, что «уже перевелись».

– Частному детективу? Как его?..

– Не вспоминай. Все равно у него другая фамилия. Так звонить?

– Я буду тебе очень благодарна, Антоша! – взмолилась она. – Потому что на милицию никакой надежды!

– Тогда – иду!

Дома Еремина не оказалось, а в сыскном бюро молоденькая секретарша попросила подождать несколько минут, пока начальник закончит разговор с клиентом. В трубке заиграло что-то до неприличия знакомое. Кажется, из «Щелкунчика».

Полежаев переминался с ноги на ногу и все думал о прочитанном тексте. Балкон. Снайпер на чердаке. Что-то подобное на самом деле было. Надо будет спросить у Еремина. Он знает. У него целая картотека киллеров. Наших и зарубежных. Сам хвастался.

Музыка вдруг прервалась, и он услышал знакомое приветствие:

– Антоша – враг дебоша! Здорово, Чехонте! Как животик?

– Животик у меня в норме, Костян, а вот с головой…

– Что такое?

– Ты скоро освободишься?

– Я уже свободен.

Полежаев только начал рассказывать о пропавшем журналисте, как Еремин его перебил:

– Не лез бы ты в эти дела, Антоша.

– Ты думаешь, дело настолько серьезно?

– Я слышал об этом Шведенко. – Еремин тяжело вздохнул в трубку и продолжил: – Он здорово насолил одному дяденьке.

– Ты со мной разговариваешь, как с воспитанником детского сада! – возмутился Антон. – Борщ он ему, что ли, пересолил? Говори конкретней.

– По телефону не могу.

– Вот, здрасьте!

– Послушай, чего ты от меня хочешь? – напрямую спросил детектив.

– Хочу, чтобы ты помог бедной женщине. К тому же я сам в этом заинтересован. Она нашла на столе мужа прелюбопытную бумажку. Похоже на набросок романа. Случай, описанный там, мне показался знакомым.

– И все? Тебя разобрало, что кто-то еще пишет романы?

– Нет. – Антон не желал особенно распространяться о своей старой связи с Василиной и решил зацепить следователя с другого боку. – На той самой бумажке, – трагическим голосом произнес он, – карандашом написана моя фамилия с инициалами.

– Так, – после некоторой паузы вновь прорезался Еремин. – Ты меня нанимаешь или она? – озадачил он Полежаева вопросом.

– Я, наверно…

– Что значит «наверно»? Я стою очень дорого, Антоша. Сто баксов в сутки.

– Прямо как эта…

– Ладно тебе, юморист! Так что? Не по карману я твоей знакомой?

– При чем тут она? Я нанимаю, – твердо заявил писатель.

– Смотри, а то останешься без штанов!

– Спасибо, что заботишься обо мне, – поблагодарил Полежаев и подумал: «А я совсем забыл, что мы перешли на рыночные отношения не только в государстве, но и в дружбе, и даже в любви! Расстегивай портмоне, лопух! И нечего взывать к атрофированным понятиям!»

– Пусть твоя знакомая оставит ключ от квартиры, из которой пропал журналист, – уже давал распоряжения Еремин, – а сама пусть едет домой. Скажи ей, что мне нужна подборка его статей. Вечером я к ней заеду. И еще. Пусть оставит телефончик того дружка-фотографа, который сдавал Шведенко квартиру. Буду у тебя примерно через час. Все.

– Деловая колбаса! – бросил в сердцах Антон, когда в трубке раздались гудки. – А ты, Вася, права! – крикнул он ей из кухни. – Перевелись симпатичные герои!

Она не ответила. В гостиной он обнаружил только ее сумочку на стуле да пустую бутылку из-под текилы на столе.

Другая комната, служившая Полежаеву одновременно и спальней, и кабинетом, была наполнена ароматом ее духов и детским сопением. Василина спала в одежде на его незаправленной кровати.

– Ладно хоть обувь догадалась снять, – проворчал писатель, обратив при этом внимание на стоптанные каблуки ее туфель. – А нога у нее за эти годы не выросла. Все тот же тридцать пятый размер.

* * *

…Он сел рядом в кресло. Закрыл глаза. Запах сирени, обыкновенный запах сирени забил все остальные запахи вокруг.

– Во дела! Откуда у меня на столе сирень?

– Будто не знаете! – подмигнул чей-то водянистый глаз.

– Не знаю. – Он явно кривил душой. Просто хотел выведать, насколько осведомлены остальные.

– Брось дурака валять, Антон! – улыбнулся чей-то рот, лишенный переднего верхнего зуба.

– Думаете, мы без глаз? – сверкнули чьи-то очки, отразив солнечный луч.

Капризная память высветила лишь детали, а лица погрузила в туман. Он помнил только, что сидел за столом в учительской и невольно улыбался солнышку. Наверно, это было счастье. Что может ощущать молодой мужчина, пусть женатый, носящий гордое звание отца, когда вдруг понимает, что юное, хрупкое создание влюбилось в него? И это видят все вокруг. И все ему завидуют.

– Зачем ты это делаешь?

Длинный узкий коридор, соединяющий административную часть педучилища с учебной, обезлюдел. Она так вжалась в стену, что ему стало страшно за нее. Именно страшно. Маленький загнанный звереныш с черными испуганными глазками.

– Просто так. В этом году много сирени. Иду утром в училище и рву на ходу. А вы разве не любите сирень?

– Люблю.

– Правда? Любите? – Она залилась краской, будто речь шла вовсе не о сирени. Ведь она сама спровоцировала его. Добилась этого долгожданного слова и чуть не запрыгала от счастья.

– Только, пожалуйста, больше не надо. Хорошо?

– Почему, Антон Борисович? Разве я не могу это сделать для любимого преподавателя?

В педучилище он работал первый год, по распределению, после университета. Он пользовался вниманием со стороны девиц. «Какой красавчик!» – услышал однажды за спиной. Они ему приветливо улыбались. Он им тоже отвечал улыбкой. Он не выделял никого конкретно. Они нравились ему в массе. Какая-нибудь волновалась у доски, и он наблюдал, как вздымается грудь. Ему это нравилось, но не более того.

Он и не помышлял, что кто-то из его учениц может «это сделать для любимого преподавателя». Он любил жену, дочку. Изменить жене? Это безнравственно, непорядочно, наконец – пошло!

И вовсе она ему не нравится, эта пигалица на тонких ножках! В ней столько кокетства! Фи! Подумаешь, похожа на Джульетту Мазину! Тоже мне секс-бомба! Он предпочел бы Софи Лорен!

– Видишь ли, скоро сессия. И эти цветы… Их могут не так понять… – Теперь была его очередь волноваться и заливаться краской.

– Но вы-то все правильно понимаете?

– Да-а? – Ничего более идиотского ему не пришло в голову в тот миг.

– Да-да, все правильно понимаете, – зашептала она скороговоркой. – Я вас люблю, Антон Борисович. Давно. Очень давно.

– Тебе так кажется! – Он испуганно озирался по сторонам. Он хотел заткнуть ей рот. Что она себе позволяет? – Ты в этом ничего не понимаешь!

– Я не могу без вас жить. Постоянно думаю о вас. Слежу за каждым вашим шагом. Часами просиживаю под окнами вашей квартиры, чтобы хоть на миг увидеть ваш силуэт. Я вместе с вами провожаю вашу дочку в садик и вместе встречаю…

– Ты рядом живешь?

– Нет, я живу на другом конце города! – Последнюю фразу она выкрикнула. Слезы давно текли по ее щекам. Она всхлипнула и хотела убежать.

Он долго потом не мог понять, что с ним приключилось в ту минуту. Куда подевались исповедуемые им нравственность, высокая мораль? Что сталось с неподкупным чувством к жене? И дочку он никогда раньше не забывал забрать из садика…

– Пойдем в аудиторию. Не надо здесь стоять. – Он положил ей руку на плечо.

Кажется, по дороге им встретились те самые очки, что так сверкали утром в учительской, но он не придал этому значения.

Он запер дверь на ключ. Плотно задернул черные шторы, будто собирался демонстрировать учебный фильм.

Она что-то писала мелом на доске и уже не плакала.

Он погасил свет.

– Ой! – вскрикнула она. – Антон Борисович, вы где?

– Ну вот. – Он был совсем рядом. – Я тебя правильно понял?

Вместо ответа она приблизила губы. Его рука скользнула под вязаный свитер. Он давно заметил, что она надевает его на голое тело.

Они долго целовались у доски, а потом он усадил ее на свой учительский стол и стянул трусики. Пальцы, ласкавшие спину, шею, лицо, пахли мелом. И пахло сиренью…

На следующее утро он вошел в свою аудиторию разбитый и потерянный после бессонной ночи и скандала, устроенного женой. На доске он прочитал: «Это любовь, что бы вы там ни говорили!» На своем столе он обнаружил запекшееся кровавое пятно. Он прикрыл его учебником русского языка и обратился к подозрительно улыбающимся девицам:

– Нуте-с, приступим…

* * *

– Вот будет номер, если хозяин окажется дома! Может, сначала позвонить? – нервничал Антон.

Еремин поставил свою «шкоду» во дворе многоэтажного кирпичного дома. Елизарыч, сидевший за его спиной, подмигнул в зеркало заднего обзора, как бы говоря: будет он нас с тобой учить!

– Послушай, Антоша, зря ты увязался с нами. Я понимаю твое искреннее стремление помочь подруге, но предоставь нам действовать самостоятельно.

– Прости, но разве я не могу…

– Не можешь! – отрезал сыщик и вышел из машины.

«Вот он, миг презрения! Как я мог идеализировать этого напыщенного хомяка?! Все в моих писаниях – ложь! Вася права! Он не стоит даже мизинца моего героя!»

– Вы останетесь сторожить машину, молодой человек? – обратился к задумавшемуся писателю Иван Елизарович.

Ему хотелось встать в позу и обиженно пробурчать: «Да, буду сторожить», но вместо этого Антон вскочил и поклялся в душе быть молчаливым наблюдателем.

– А вот и машина журналиста! – Еремин сверил запись в блокноте с номером белой «Нивы», стоявшей у подъезда. – Если ею не воспользовались, то, возможно, нам посчастливится раздобыть ключи от машины. Почему, кстати, их не оказалось у твоей знакомой?

– У них с мужем произошла размолвка, – нарушил обет молчания Полежаев.

– Это я понял. А вообще водительские права у нее имеются?

Антон пожал плечами.

– Ну ты даешь! Вы, случайно, не час назад познакомились?

«Так оно и есть! Что я знаю о теперешней Василине? Она уже успела дважды побывать замужем! От прежней влюбленной в меня девчонки не осталось и следа!»

– Какой этаж? – уже в лифте поинтересовался эксперт.

– Жми на двенадцатый, Престарелый!

Константин одной левой справился с замком. Правую руку при этом держал в кармане расстегнутого плаща.

– Не торопитесь! – приказал он своим спутникам и, резко толкнув дверь, вбежал в квартиру.

Писателю эти предосторожности показались излишними.

«Костян с моей подачи возомнил о себе невесть что! Решил нам показать Голливуд! А между тем Вася тут была утром, и ничего, обошлось без стрельбы!»

– Входите! – разрешил следователь и с порога предупредил Полежаева: – Ради бога, ни к чему не прикасайся!

В единственной комнате, как и описывала Василина, царил беспорядок. Паркетный пол был усыпан мусором. Постель разобрана и смята. Одна штора сорвана с петель и брошена на письменный стол. Другая висела на последнем крючке.

– Тут есть на что посмотреть, мальчики! – воскликнул Елизарыч и постучал своей клюкой о косяк двери, будто хотел убедиться в прочности всего остального.

– Похоже, что наш клиент сопротивлялся, – заключил Еремин.

– Это факт! – подтвердил Престарелый. Его стариковские глаза еще раз ощупали комнату. – А балконная дверь чуть-чуть приоткрыта! – ткнул он клюкой в воздух.

– Что ты хочешь этим сказать, старина?

– Штора, прикрывавшая балконную дверь, явно побывала в переделке. Клиент мог находиться на балконе в то время, как вошли похитители. И как раз на пороге завязалась борьба.

– Это было бы опрометчиво с их стороны, – возразил сыщик. – Находясь на балконе, Шведенко начал бы звать на помощь.

– Он ведь не красна девица, – не соглашался Иван Елизарович, – он ведь мужик, а потому ринулся в бой.

– Послушайте! – вмешался в их разговор Полежаев. По его возбужденному лицу было ясно, что он стоит на пороге великого открытия. – Послушайте! Балкон! Двенадцатый этаж! Балкон! Двенадцатый этаж! Понимаете?

Следователь и эксперт подозрительно переглянулись.

– Ах, черт! – спохватился писатель. – Я ведь тебе это еще не показывал!

– Антоша, не сходи с ума!

– Никто не сходит с ума! Помнишь, по телефону я тебе сказал, что Василина, жена Шведенко, нашла у него на письменном столе что-то вроде наброска романа. Там еще я упомянут странным образом. Так вот, почитай! Он так и начинается: «Балкон. Двенадцатый этаж»… – Полежаев развернул перед ним листок с текстом.

Еремин пробежал глазами текст и высказал свое мнение:

– Белиберда какая-то!

– И я точно так же оценил этот шедевр! Но ведь совпадает! Балкон! Двенадцатый этаж!

– И что с того? А дальше написано «июнь», а за окнами, между прочим, август! И действует у него в отрывке снайпер. Выгляни в окно! Кругом сплошь пятиэтажные дома! Шел бы ты, Антон Борисыч, на кухню и не мешал нам!

Полежаев забрал у него листок с наброском и поплелся на кухню.

– Начни с балкона, Престарелый! – услышал он за спиной команду следователя.

Кухня представляла собой довольно просторный куб, в котором уютно разместился гарнитур из вишни, холодильник, стол и пара табуретов.

Антон сразу отметил, что посуда тщательно вымыта. Ему это показалось странным. Он, например, не большой охотник до мытья посуды. Потом, правда, припомнил Васины слова насчет аккуратности мужа и немного успокоился.

Однако на месте не сиделось. Заглянул в холодильник.

– Эй, ничего там не трогай! – крикнул ему из комнаты Еремин. – Ты мне все пальчики сотрешь!

– Я с тряпочкой, – обиженно промямлил в ответ Полежаев.

– Вот как раз тряпочкой и сотрешь!

В холодильнике нечем было поживиться. В том смысле, что голодному человеку вполне хватило бы насытиться его содержимым, но не голодному сыщику, каковым себя уже считал писатель.

– Ну, что там? – заинтересовался Константин.

– Сосиски! – с досадой констатировал тот. – Кстати, могут испортиться!

Потом очередь дошла до мусорного ведра. Он видел в каком-то фильме, как милиционеры преспокойно потрошат мусорные ведра и даже не морщатся.

«Правда, они обычно орудуют пинцетом! Ничего, я не из брезгливых! Вот только бы газетку найти, чтобы не свинячить».

Антон присел на корточки и посмотрел за холодильником, между плитой и шкафом – не завалялась ли газетка?

Газетка завалялась за батареей. Ее, видно, ненароком смахнули со стола, а потом забыли достать.

Развернув на полу газету, Полежаев вдруг воскликнул:

– Оба-на!

– Что у тебя? – откликнулся Еремин.

– Газета!

– Ну и удивил! У меня тут их столько!

– Это французская газета!

– И что с того? – разочарованно вздохнул следователь.

– Махнемся не глядя, Костяк? Я хочу выпотрошить мусорное ведро, а эту газету жалко. Я бы почитал потом.

– Не лучше ли нашу газету почитать?

– Наши я не читаю!

На этот раз Константин удостоил его вниманием и собственной персоной появился на кухне.

– Насчет ведра – молодец! Ведра мы с Елизарычем любим. Держи газету! Сейчас возьму пинцет – вместе пороемся.

Ведро оказалось полупустым. Из него торчала бутылка.

– Рейнский портвейн! – опознал бутылку писатель. – Пил. Неплохое вино.

– Отнесу старику. Пусть посмотрит.

Пока Еремин отсутствовал, Антон покопался в картофельной и луковой шелухе, и в глаза ему бросился голубой клочок бумаги, знакомый каждому, начиная со школьника.

– Что это? – Константин застыл на пороге кухни, пытаясь разглядеть добычу, схваченную пинцетом.

– Два билета в кинотеатр «Иллюзион», – торжественно произнес Полежаев. – На двадцать пятое августа, на семь часов вечера.

– Значит, накануне исчезновения он ходил в кино? Ничего странного. Пригласил жену в кинотеатр. Надо же было им в конце концов помириться.

– Костя, это была не она. Василина в тот день допоздна работала.

«Ай да Леня-журналист! Пугает несчастную жену – не звони, не приходи ко мне! Та думает, что он, бедняга, барахтается в щупальцах мафии! А Леня развлекается с другой бабой! Уж кому-кому, а мне хорошо знакомы эти мужские хитрости!»

– И бутылочку он наверняка не в одиночестве распил, – сделал вывод Антон.

Еремин же не торопился с выводами:

– Послушаем, что скажет Престарелый.

Иван Елизарович дышал тяжело, со свистом. Все труднее давалась ему каждая новая экспертиза. Войдя на кухню, он ткнул своей палкой в сторону мойки.

– Вот-вот, даже посуду вымыть не поленились!

Он опустился на табурет и развел руками.

– По нулям, мальчики. Все тщательно затерто. Бутылка тоже чистая. А я поначалу подумал, что в эдаком кавардаке что-нибудь да раздобуду! Оказывается, и кавардак бывает обманчивым. На полу осколки граненых стаканов, как бы специально разбитых вдребезги, – не собрать. А вот шторку оборванную стоит посмотреть получше. Я заберу ее в лабораторию.

– Тут высказывается версия «шерше ля фам», – усмехнулся Еремин, давая понять, что автор версии не он.

– Пуркуа па? – снова развел руками старик. – Но смятая постель и бутылка портвейна – это еще не доказательства.

В это время в дверь позвонили громко, протяжно.

Антон от неожиданности подскочил на месте.

– Где твой пистолет?! – крикнул он сыщику.

– Не трусь, Антон Борисыч! – засмеялся тот. – Пока ты прощался со своей подругой, я вызвонил хозяина квартиры. Мы условились встретиться здесь. Это, наверно, он.

Это на самом деле был он. Полежаев узнал его по меткому описанию Василины. Полноватый мужчина лет сорока, с зализанными назад жидкими волосами, с неприятной улыбкой на жирных губах и с глазами действительно сальными замер на пороге комнаты. Улыбка тут же исчезла с его лица.

– Это же хлев! Поросячий хлев, а не квартира! – задыхаясь от возмущения, начал он. – Что тут было?

– Надо полагать, драка, – спокойно объяснил Еремин. – Вашего друга и квартиросъемщика похитили.

– Чувствовало мое сердце, что добром это не кончится.

– Что именно?

– Ленькины выкрутасы с квартирой. Что ему дома-то не жилось? Почему я должен страдать?

– А вы-то каким образом пострадали?

– Как это каким? Да я потерял из-за него триста баксов! Он ведь мне не заплатил! И теперь уже вряд ли заплатит!

– Откуда такая уверенность?

– Ай, не морочьте мне голову! Будто не в курсе его дел с мафией! Кстати, хотелось бы взглянуть на ваше удостоверение.

Константин протянул ему корочки своего сыскного агентства.

– В первый раз имею дело с частным детективом, – ухмыльнулся тот. – Раньше только в книжках о таких читал.

Они принесли из комнаты стулья и устроились вчетвером на кухне. Елизарыч, опершись на клюку, все это время, казалось, подремывал. Антон слушал внимательно, стараясь ничего не пропустить, хотя делал вид, что читает газету.

– Давно вы знаете Шведенко?

– Лет пять. Как пришел работать в издательство. Я ведь не профессиональный фотограф. Я танцор. Танцевал в оперетте, пока не вышел на пенсию.

«Ну и танцор! С такой рожей только гнилыми помидорами торговать! А он, оказывается, исправно служил Терпсихоре, пока та не пнула его под зад и не отправила на пенсию!»

– Когда Шведенко обратился к вам с просьбой о сдаче квартиры? И чем он это мотивировал?

– Да уже месяц прошел. Сказал, что у них с Василиной не заладилось. Чего уж там! Жили вроде душа в душу! Мол, поживу месяц-другой у тебя, а там видно будет. Разве другу откажешь? Пришлось отказать одной семейной парочке с Кавказа. Они у меня тут почти год жили. Платили, кстати, исправно, с двухмесячной предоплатой. И срача такого не устраивали!

– Ну-ну, Роберт Игнатьевич, – принялся усмирять его следователь. – Ведь Шведенко не по своей инициативе…

– А по чьей? По чьей инициативе?! – затрясся разгневанный танцор, и по лицу его пошли красные пятна. – Сколько раз ему говорили: «Остепенись, Леня! Не по зубам тебе эти громилы! Чё ты к ним лезешь?»

– Кто говорил?

– Да хотя бы я. Предупреждал: «Если еще про мафию напишешь, съедешь с квартиры! Мне тут баррикады не нужны! Чай не Красная Пресня!» Его пристрелят, а мне потом по ментовкам таскаться! Больно надо! Он мне слово дал, что в этой квартире ни строчки не напишет про мафию.

– И что? Сдержал слово?

Вопрос Еремина озадачил красноликого Роберта Игнатьевича.

– По крайней мере в нашей газете ничего не было. Я следил за его публикациями. Он писал о выставке художника Шилова. Разгромил подчистую этого придворного «фотографа». Душа радовалась! Потом об этом религиозном законе, из-за которого Клинтон с папой на нас обиделись. Что еще? Не помню. Да, он говорил, что у него наклевывается какая-то новая работа, очень денежная.

– Связанная с журналистикой?

– Этого я не знаю. Он особо не распространялся. Может, боялся сглазить?

– По-вашему, выходит, что Шведенко превратился в пай-мальчика. В чем же тогда дело?

– Мало ли что! Могли за старое тряхануть!

– Могли и за старое…

Полежаев, воспользовавшись заминкой, оторвался на миг от французской газеты и задал фотографу давно мучивший его вопрос:

– Леонид по-французски свободно изъясняется?

– Да бросьте! – махнул тот рукой. – Только «мерси» и знает. К нам недавно приезжали коллеги из Франции. Так он не знал, с какого боку к ним подступиться. Переводчица спасла положение.

– Эта переводчица – ваша сотрудница? – взял инициативу в свои руки Антон.

– Да. Лизавета, Лизок.

– Симпатичная девушка?

– Симпатичная бабушка. Ей скоро шестьдесят стукнет…

* * *

В машине Еремин хмурился, а писатель продолжал наслаждаться французской прессой.

Высадив возле сыскного агентства Ивана Елизаровича, Константин обрушился на друга:

– Какого черта ты лезешь не в свои дела?

– По-моему, ты что-то путаешь. Это как раз мое дело. Я тебя нанял. Я заказываю музыку.

– Я отказываюсь так работать. Я привык самостоятельно вести расследование. Я не нуждаюсь в помощниках-дилетантах.

– Я ни на чем не настаиваю, – пошел на попятную Полежаев. – Только, если честно, Костян, мне кажется, ты упускаешь очень важное звено.

– Слов-то каких нахватался!

– Все от тебя, мой друг, все от тебя.

– Ладно, выкладывай, что я, по-твоему, упускаю. – Тон следователя несколько смягчился.

– Ты, например, совсем не придаешь значения тому, что накануне своего исчезновения Шведенко ходил с кем-то в кино. И эта кто-то наверняка симпатичная девушка!

– И что дальше?

– Надо выяснить, кто она.

– Только и всего? Может, подскажешь, как это сделать?

– Подскажу. Надо взять фотографию журналиста и показать ее служащим кинотеатра. И заодно узнать, что они смотрели.

– А вот последнее уж точно ни к чему! – расхохотался Еремин.

Антон и сам понял, что сморозил чепуху, но сдаваться не собирался.

– Все играет роль.

– Может быть.

Константин притормозил на улице Павла Корчагина, чтобы посмотреть нумерацию домов. В одном из них жила Василина.

– Я, кажется, на верном пути.

Он проехал еще несколько метров и остановился, но выходить не спешил.

– Я не отвергаю твою версию, Антоша, – признался он. – Но в первую очередь хочу отработать свою. Мне хорошо знаком тот мир, о котором писал Шведенко. Там обиды не прощают. Я бы очень хотел, чтобы все вышло по-твоему, чтобы журналист увлекся красивой девчонкой и мотанул с ней на юга, наплевав на все остальное. Правда, твоей подруге это может не понравиться. Но слишком густую кашу заварил наш клиент (и в этом ты сейчас убедишься, когда просмотришь его публикации), чтобы мы могли пойти по такому пути. Легких путей в этом деле не будет.

– Но ведь не помешает общему делу, если я завтра съезжу в «Иллюзион» и порасспрашиваю о журналисте?

– Лучше бы ты вместо этого сидел завтра весь день за пишущей машинкой и закручивал сюжеты, один забористей другого.

Полежаев нахмурился. Он не любил, когда ему указывали. Чтобы разрядить обстановку, Константин ткнул пальцем в газету и спросил:

– Что интересного пишут братцы-лягушатники?

– Разное.

– А все-таки?

– Тебя серьезно это волнует? Шведенко не умел читать по-французски, а значит, к делу это не относится.

– Но ведь как-то газета попала к нему в квартиру? – снисходительно улыбнулся Еремин.

– Газета, кстати, издается в Москве.

– С этого и надо было начинать. – Следователь явно хотел польстить товарищу, делая вид, что придает значение находке.

И Полежаев не на шутку разошелся:

– Здесь интересная информация о московских клубах. Например, всякого рода предостережения, куда Анри с Колеттой лучше не ходить. Недурна также театральная страничка. Я узнал здесь, кто из наших корифеев побывал нынче на гастролях в стране Мольера и Бомарше. В Авиньоне проходили Дни русского театра. Информация о католических мессах на французском языке в Москве. Указаны числа и адреса, где и когда они должны состояться.

– Зачем это тебе?

– Просто интересно, – пожал плечами писатель. – Это все, что я прочитал, а вообще тут куча всего. Последние две страницы посвящены объявлениям. Я и не подозревал, что их жизнь так кипит в нашей столице. Создают группы популярной французской песни, ищут помещение для театральной студии, дипломированные гувернантки жаждут обучать их детей…

– Вот как? На самом деле любопытно. Почитай-ка мне про этих гувернанток.

– Да сколько угодно. Вот, например, с дипломом Женевского университета, лингвист, сорок лет, может обучать испанскому, немецкому, русскому. Работала во Франции и Швейцарии. Другая – студентка МГИМО, двадцать один год и тоже, кроме всего прочего, знает испанский. А вот дамочка с музыкальным дипломом, консерватория имени Чайковского, тридцать лет, свободно говорит по-французски, имеет опыт работы в Бельгии…

– Перепиши-ка мне ее телефончик! – неожиданно попросил Еремин.

– Кого?

– Той, что имеет опыт работы в Бельгии.

– Ты спятил? На кой черт тебе гувернантка? У тебя ведь ни ребенка, ни котенка! Или сам решил на старости лет обучаться музыке?

– Уж не такой я старый, – весело подмигнул Константин. – Всего-то тридцать пять, а ей – тридцать. По-моему, в самый раз. Всю жизнь мечтал о девушке, чтоб она и на фортепьянах, и по-французски!

Полежаев не узнавал друга. Вроде бы всегда казался холодным и практичным.

– Что ж, пиши. – Все еще недоумевая, он продиктовал Еремину телефон и воскликнул. – Вот и газетка пригодилась!

* * *

Василина жила в тесной хрущевке.

«Бедная девочка! Квартира ее родителей была раза в два больше! Каково ей было перебираться в эту нору? Зато Москва! Кто не мечтал пожить в Москве с той поры, как увидел на первой страничке букваря кремлевские башни? А когда старенькая провинциальная учительница, страдавшая болезнью Паркинсона, с чувством декламировала: „Москва! Как много в этом звуке…“ – у кого не щемило при этом сердце?»

Писатель мог бы еще долго брюзжать про себя, если бы не переключил внимание на диалог следователя с хозяйкой квартиры.

– Когда произошло покушение на вашего мужа?

– Зимой. В феврале. Об этом сообщалось в нашей газете. Я вам подготовила весь материал. – Она передала ему стопку газет. – Здесь Ленины статьи, связанные с мафией. И то, о чем вы спрашиваете, тоже.

– И что, с февраля месяца наступило затишье? – Еремин недоверчиво прищурил глаз. – Больше не было попыток, угроз?

Он напоминал Полежаеву дотошного врача, который, будь его воля, вывернул бы пациента наизнанку.

– Угрозы, кажется, были. После некоторых телефонных разговоров он ходил сам не свой.

– Кто ему звонил?

– У меня нет привычки подслушивать. – Она сделала недовольное лицо. – Его я тоже ни о чем не спрашивала. У нас так заведено. Если сам не расскажет, значит, не хочет. Зачем лезть человеку в душу? Но эти звонки могли быть связаны не только с мафией. У Лени хватало неприятностей на работе.

– Например?

– Он конфликтовал с главным редактором. Тот часто задерживал его материалы. У Лени возникли подозрения, что мафия дает главному за это взятки. Буквально неделю назад я видела, как Леня вышел от редактора красный и такой вздрюченный. Это редкое для него состояние. Мне хотелось подойти к нему, успокоить. Но у нас был уговор – на работе друг другу ни слова.

Полежаев заметил, с каким трудом ей дались последние слова. Женщина смотрела не на следователя, а куда-то мимо. И левый глаз у нее начал косить. Вспомнил – так всегда случалось во время глубокого раздумья.

«А я и забыл про этот маленький дефект. Раньше он сводил меня с ума!»

– Чем был вызван такой уговор? – продолжал лезть в душу Еремин. – Вы боялись коллег по работе?

– Если честно, после взрыва в нашей машине мы вообще всего боялись. Я хотела уехать к маме, но Леня удержал меня. В общем-то, мы больше для других делали вид, что в ссоре. Он сказал: «Так будет лучше. Тебя никто не тронет». Это, наверно, конец, да? – доверительно обратилась она к следователю, словно от него зависело, будет ли жить ее муж. – Я плохая жена! Следовало уже обзвонить все морги и больницы!

«Это любовь, что бы вы там ни говорили», – вспомнил бывший учитель русской словесности надпись на доске. – Ты, наивный дурак, полагал, что она будет всю жизнь любить тебя одного? Это заблуждение иногда придавало силы. Где-то далеко живет она, которая тебя помнит, любит и каждый миг только и делает что думает о тебе! Боже, какое самомнение! Индюк! Самодовольный индюк!»

– Не надо никуда звонить! – Константин Еремин, привыкший к человеческому горю, казался неодушевленным предметом. – На той квартире мы не нашли его документов. Может, они лежат в бардачке машины? Завтра с сотрудником милиции мы попробуем ее вскрыть.

– Леня никогда там не держал документов.

– Тогда документы остались при нем, – сделал заключение следователь, – и вам уже позвонили бы из больницы или морга.

Не успел он это произнести, как в прихожей зазвонил телефон. Женщина вздрогнула. С мольбой посмотрела на бывшего любовника, ища поддержки. Полежаев опустил глаза. Она перевела взгляд на Еремина.

– Ну-ну, смелее! – подбодрил тот.

Телефон не унимался. Василина заставила себя подняться и сделать несколько шагов.

Тут же вернулась с призрачной улыбкой на бледном лице, а в улыбке – крохотная надежда.

– Это вас, – обратилась она к следователю.

В отсутствие Константина писатель решил действовать:

– Ты не могла бы мне на время дать фотографию мужа? Он ведь, наверно, часто фотографировался, имея друга-фотографа?

– Зачем тебе? – встрепенулась она и выгнулась, как кошка, готовящаяся к прыжку.

«Похоже, что старое чувство в ней не только не сохранилось, но и переросло в ненависть! А я, тупица, так радовался этой встрече! Весь день хожу как пьяный! Пора отрезвляться! Пора!»

– У меня имеется свой план расследования… То есть поиска, – поправился Антон – Хоть я и не детектив, но все же детективщик.

Звонил Иван Елизарович.

– Есть новости, – прохрипел он в трубку, а потом вдруг раскашлялся – верный знак, что новости не из приятных. – Шторка пригодилась. Я обнаружил на ней отпечатки зубов, то есть прикус. – Престарелый сделал паузу, чтобы Еремин переварил услышанное, а потом со вздохом добавил. – Кажется, нашего клиента придушили. Царство ему небесное…

ГЛАВА ВТОРАЯ

28 августа, четверг

Полежаев не изменил своей привычке и в это утро.

«Пользуйся благами жизни, пока за тобой не пришли, пока тебя не удавили, пока ты способен сопротивляться и радоваться солнышку!»

В этот сезон он не нашел ничего лучше, чем лужайка Измайловского парка, заросшая высокой крапивой и репейником. Писатель мог бы позволить себе отдых на пляже в какой-нибудь не заполненной российскими нуворишами стране, но не любил развлечений в одиночку, а на данном отрезке жизни его единственной спутницей была пишущая машинка. Заводить курортный роман ему представлялось бездарной пошлостью. Уж лучше в крапиву!

Он выбирал специально самые глухие, труднопроходимые заросли, чтобы вокруг все стрекотало, жужжало и квакало – и чтобы ни единого человеческого звука!

Вчера, уже в машине, Костя сказал:

– Ее надо подготовить к самому худшему. Боюсь, что твоя подруга уже вдова. Приятная женщина. Очень жаль.

«Вот как? Что-то не везет Васе с мужиками. А тебе – с бабами. Неужели все вернется на круги своя? Во всяком случае она к этому не стремится. А я?»

Вопреки прогнозу синоптиков солнце почти не появлялось из-за облаков. Правда, и ветер не тревожил листву. Несмотря на жаркий день, Полежаев чувствовал уже холод земли.

* * *

– …Сегодня вечером я сделаю экстренное сообщение! – Вася лежала на нем, и они никак не могли отдышаться.

Он прикоснулся губами к горячему, потному лбу и разжал пальцы, оставив наконец в покое ее твердые, мускулистые ягодицы.

– А сейчас ты сказать не можешь? Зачем ждать вечера?

Это было очередное тайное свидание на квартире его знакомого. Они встречались здесь уже почти три года как по расписанию. Ключи были у Василины. Так надежней. К тому же она раньше освобождалась после занятий в институте. Она поступила в педагогический. А до этого их отношения развивались на глазах у всего училища, и как ни пытались они скрыть свою связь – шило в мешке не утаишь. Сначала Антону Борисовичу сделала устное внушение заведующая учебной частью:

– В пору моего ученичества вашей девице, да и вам тоже, сильно бы не поздоровилось! – Ее очки на этот раз ослепительно сверкнули.

Полежаев быстро подсчитал в уме, что пора ученичества заведующей приходилась на конец сороковых, и понимающе закивал.

Однако этим дело не кончилось. Начали устраивать бесконечные проверки и проработки. Настоящая причина такого пристального внимания к учителю литературы никогда не заносилась в протоколы собраний и не высказывалась вслух, но каждому в педколлективе была понятна.

А вот жена ни о чем не догадывалась. Она не интересовалась его работой. Сидела целыми днями за кульманом в конструкторском бюро своего замшелого НИИ, днями пила там чай и болтала с подружками. От такой кипучей деятельности ее вскоре разнесло, и она совсем перестала напоминать Антону девятиклассницу с толстой косой и с подчеркнуто осиной талией, некогда приведшую его в смятение во время дружеской вечеринки. Женщина должна оставаться девочкой, несмотря на возраст, на солидность положения, на опыт работы за кульманом. От девочки не осталось ничего – появился высококлассный дизайнер. Она была заботливой матерью и все свободное время отдавала дочери. Он по-прежнему считал, что любит жену и дочь, хотя Василина уже полностью завладела его мыслями. К сердцу он ее не подпускал. Так во всяком случае ему казалось.

Жене он говорил, что ведет четыре раза в неделю факультатив по зарубежной литературе. Она даже обрадовалась новому приработку. Между тем два факультатива он посвящал исключительно своей юной любовнице.

Однажды Антон чуть сам себя не выдал с головой. Во время занятий у него поднялась температура, и он взял больничный. Это значило, что их с Василиной факультативы отменяются. Уходя из училища, он решил разыскать ее, чтобы предупредить. Их группа дежурила в этот день.

– Вы плохо выжимаете тряпку! – начал он ломать комедию перед ее подругами и перед случайно проходившими мимо педагогами. – Только грязь размазываете!

Утопив половую тряпку в ведре, она выпрямилась и с испугом посмотрела на него. Ведь они договорились не подходить друг к другу в училище вне уроков. Она поправила локтевым сгибом непослушную челку и развела в стороны мокрые руки. В такой позе она напоминала трогательного, беззащитного пингвина. У Полежаева почему-то защемило сердце и навернулись слезы. Может, от бессилия, от невозможности что-то менять в этом мире и в собственной судьбе.

– Я вас хотел попросить, Василина, – резко сменил он тон, – чтобы вы предупредили всех, что завтра двух пар первых пар не будет. И факультативы на этой неделе отменяются. Я заболел.

Он никак не мог заставить себя повернуться и уйти. Она скосила глаз.

– Антон Борисович, я готовлюсь в институт, – ухватилась она за соломинку. – Мне нужна ваша помощь.

– Приходите ко мне завтра домой. Часов в девять. У вас ведь не будет первых двух пар.

– Хорошо. Я приду! – Даже для усердной абитуриентки она слишком горячо обрадовалась.

Он только опустил голову, чтобы не показать всем своей счастливой улыбки. Нечаянно наткнулся на ведро. В черной мутной воде полоскались их лица.

Вечером жена объявила, что у дочери поднялась температура, и она тоже идет на больничный – по уходу.

Вот тут-то и начались его муки. В девять утра явится Василина, и они столкнутся с женой лицом к лицу. Жена, конечно, сразу все поймет. Здесь много ума не надо. И что дальше?

Он не думал в те минуты о выборе. Жена и дочь – это святое… Но жалел он лишь о том, что из-за своей тупости навсегда потеряет Василину. Столь дорогую его телу игрушку!

– Тебя что-то мучает. Я вижу. Говори! – Жена не без глаз. Она видит насквозь. А заподозрив что-то, не упустит, вывернет наизнанку!

– Я болен, – напомнил Антон.

– Неправда. Это муки не телесные! У тебя что-то на душе.

– Вот и не лезь в душу!

– Ты расстроился, когда узнал, что я не пойду на работу. Ты кого-то ждешь в гости?

– Возможно, меня придут проведать мои ученики. У них ведь нет первых двух пар.

– Больше им делать нечего! Разве что какая-нибудь сердобольная соплячка заявится! Ты ее ждешь?

– Кого?

– Тебе лучше знать.

А ведь это был первый звоночек. Он почувствовал тогда, как боится жену. Боится и пресмыкается.

Всю ночь Антон не сомкнул глаз. Ему было жалко Васю. Уж кто-то, а Маргарита, его жена, сумеет отделать соперницу так, что мало не покажется.

Он вспомнил, как на первом курсе университета возвращался домой со своей сокурсницей, девушкой скромной и некрасивой. Им было по пути, и они всю дорогу спорили об аккмеистах. В пылу спора он не заметил возле подъезда своего дома Маргариту, тогда еще невесту, и прошел мимо. Сокурсница жила в соседнем доме, и он часто ее провожал.

Разгневанная Маргарита появилась в самый неподходящий момент, когда он чмокнул дурнушку-сокурсницу в щеку, чтобы восстановить мир. При виде невесты он растерялся.

– Что же ты нас не познакомишь?

Антон назвал имя сокурсницы и представил Маргариту. Та в усмешке скривила рот и громко обратилась к жениху:

– Так вот она какая? А ты говорил – страшная. Зря, между прочим. Абсолютно зря.

Такой позор запоминается на всю жизнь. Бедная дурнушка потом все годы учебы избегала общения с ним.

Уже в семь Полежаев был на ногах. Сидел на кухне. Курил. А еще он молился. Просил Бога не сталкивать Маргариту с Василиной. Он сам оборвет греховную связь. Как выйдет с больничного, так и оборвет.

Время никогда еще не казалось таким тягучим. В восемь проснулась жена и сразу села на телефон – вызывать врача для дочки.

– Что, не спится? – заглянула она к нему. – Ждешь свою красавицу? Пусть только придет. Я вам устрою.

– Кто сомневается? – попробовал он заискивающе улыбнуться. Получилось. Чуть не стошнило. – Только никто не придет.

– Посмотрим.

Предупредить Василину он никак не мог. Разве что сделать ей знак из окна. Но для этого надо постоянно смотреть в окно, и тогда уж будет совсем понятно, что он кого-то ждет. К тому же Маргарита следит за каждым его шагом. Может быть, выйти в магазин или в аптеку, а там уж дождаться Василину на автобусной остановке?

– Может, я в магазин схожу? У нас молока нет.

– Куда ты с температурой? – язвительно напомнила она. – Врач уйдет, тогда я пойду в аптеку и заодно куплю молока.

Пришлось снова ждать. Последние полчаса он так нервничал, что даже Маргарита за него испугалась.

– Что ты так переживаешь? Придет и уйдет твоя красавица. Делов-то! Или у тебя с ней серьезно? Говори!

– Отстань! Никого у меня нет! Это твоя воспаленная фантазия!

– Что ж руки-то трясутся? Срываешься на крик? Как хоть зовут ее? Теперь-то уж зачем скрывать? Ведь все видно. Неужели ты дошел до такой низости, что связался с малолеткой, своей ученицей? Гнать надо в шею такого учителя! – взвизгнула жена, а потом по-хорошему предложила: – Давай рассказывай, Антон. Тебе же потом лучше будет. Вот увидишь.

А может, она права? Действительно будет лучше, если отнимут игрушку? Вася – это уже роскошь. Ее сбитое тело с гладкой эластичной кожей так отличается от располневшего, желеобразного тела жены. И все же…

Только он хотел раскрыть рот, как зазвонил телефон.

– Не трогай! Это мне звонят! Из училища…

Бросился к аппарату. Схватил трубку.

– Да!

Маргарита стояла рядом, скрестив на груди руки. Ее побледневшие губы нервно вздрагивали.

– Антон Борисович? – услышал он знакомый, немного высокий для данной ситуации голосок.

«Ах, какая умница! Решила сначала позвонить! С такой не пропадешь!»

– Валентина Петровна?! – вскрикнул Полежаев. – Вас плохо слышно!

– Что-то случилось? Ты не один? – сразу догадалась Василина.

– Нет. Ничего не надо, Валентина Петровна! (В этот момент жена стала вырывать у него трубку.) Спасибо за беспокойство! До свидания!

Трубку она у него все-таки вырвала, но свободной рукой он успел нажать на рычаг.

– Какой же ты подлец!

Он впервые видел Маргариту в таком гневе.

– Это всего лишь завуч. – Антон усмехнулся, окончательно успокоившись.

И в тот же миг его улыбающуюся физиономию сотрясла оглушительная оплеуха.

– Думаешь, я не слышала, как пищала эта соплячка? Завуч! Валентина Петровна! Так я тебе и поверила!

Он лег в постель. Щека горела.

«И поделом. Пора остепениться. Все. Решено. Выхожу с больничного – и гудбай, май лав! А Вася – умница! Молодчина! Подстраховалась. Надо будет закатить прощальный ужин. В последний раз насладиться и завязать…»

Прощальный ужин получился скучным. Она вела себя отчужденно. Впервые не дала себя раздеть.

– Знаешь, после этого случая, когда едва не нарвалась на твою жену, я много думала. Ведь я разрушила семью.

– Неужели? – хлопнул он в ладоши. – Вот так новость! Ты только сейчас это поняла?

Василина не ответила. Она закрыла ладонями лицо и горько заплакала. Совсем как маленькая. Только этого еще не хватало!

– Успокойся! – Он тяжело вздохнул, показывая, как неприятно ему происходящее. – Мою семью тебе никогда не разрушить! И никому другому. Я люблю Маргариту. И Дашку люблю – Он произнес это как заклинание, клятву самому себе – чтобы труднее было нарушить ее.

– Как же я буду без тебя? – сказала она под конец. – Я покончу с собой.

– Перестань. Время лечит.

Время их размолвки оказалось недолгим. Недели три он гордился собой. Не у каждого хватит силы воли отказаться от такой девушки. Он видел, как Василина нравится своим ровесникам. Парни так и увиваются вокруг нее. Но угрызениями совести Антон Борисович не мучился.

Она пришла на один из факультативов по зарубежной литературе. Он рассказывал о норвежском писателе Кнуте Гамсуне. Рассказывал увлеченно. Уж больно незаурядной была личность норвежца. Полежаев принес книгу «Плоды земли» двадцать третьего года издания и поведал длинную историю приобретения данного раритета.

После лекции Василина осталась в аудитории. Он стоял, окруженный любознательными учениками, и время от времени поглядывал на нее. Она же сидела, потупив взор.

– Вас тоже интересуют «Плоды земли»? – обратился к ней Антон, когда они остались наедине.

– Нет, меня интересуют другие плоды.

– Не понял.

– Я забеременела, Антон Борисович.

Он от неожиданности опустился на стул.

– Только не надо делать такие круглые глаза, Антоша! Я сама боюсь!

Опомнившись, он предложил:

– У меня есть знакомый врач…

– Я не буду делать аборт! Не смей мне это предлагать!

– Ты хочешь, чтобы я развелся с женой?

– На этот раз Маргарита одной оплеухой не обойдется! – невесело рассмеялась Василина.

– Она забьет меня насмерть! – подхватил он.

Они смеялись, очень долго, потому что нервы окончательно сдали. Потом целовались, и он никак не мог понять, как жил без нее эти три недели.

– Давай, как тогда! – подмигнул учитель своей добросовестной ученице.

Они заперли дверь, зашторили окна, погасили свет, и учительский стол заскрипел.

Тревога оказалась ложной. Он, конечно, заподозрил Васю в лукавстве, но ничего не сказал. Свидания на квартире друга возобновились.

А с училищем пришлось распрощаться. Антон подал заявление в день последнего экзамена. В тот день они с Василиной демонстративно покинули учреждение, взявшись за руки, наплевав на заведующую учебной частью в раскаленных очках, которая грызла от бессилия шариковую ручку, – ведь некому было доносить и некого было прорабатывать!

Не только завуч, не только низкий заработок явились причиной его ухода. Главное, он не представлял себя в этом заведении без маленькой девочки с большими черными глазами и белой челкой до бровей.

Полежаев устроился в кооператив экспедитором. Ему выдали пистолет. Обучили стрельбе.

Так бывший учитель русской словесности, с табельным «ТТ» в кармане, сопровождал грузы в большие и малые города еще не распавшегося Союза.

Маргарите не нравились его командировки, но он получал теперь в три раза больше, чем на прежней работе, и она терпела. Деньги – лучший стимулятор взаимотерпимых отношений.

Зато Василину вполне устраивал новый график их свиданий.

Он уезжал в командировки на два дня раньше. Жена собирала его в дорогу, пекла пироги. А тем временем любовница уже ждала на «явочной» квартире. Они весело поедали пироги, два дня наслаждались друг другом, а потом наступала очередь Василины снаряжать его в путь…

Все шло замечательно, пока она не заикнулась об экстренном сообщении. До этого он не видел ее месяц. Василина ездила отдыхать на Иссык-Куль. Она загорела и немного поправилась, отдых пошел ей на пользу.

Антон набросился на нее, не дав опомниться. Когда она уселась на него верхом, Полежаев успокоился. Лишь когда она намекнула на какую-то тайну, он выпустил из рук ягодицы..

– А что, собственно, изменится к вечеру?

– Мы пойдем в кино.

– В кино? Ты это серьезно? Я целый месяц тебя не видел, а завтра утром мне уезжать!

– А я хочу в кино! В Киргизии шли только индийские фильмы. Представляешь, какая тоска? Я хочу на «Воров в законе». Они сегодня последний день идут в «Космосе».

– Раньше ты не была такой капризной, – заметил он.

Фильм ему не понравился. Он долго брюзжал по этому поводу, когда они шли вдоль набережной к автобусной остановке. Василина не спорила. Встречные фонари выхватывали из темноты ее злорадную улыбку.

– Посидим в скверике, – предложила она.

– Может, поедем домой? Я проголодался.

– Домой ты поедешь один.

– Вот как? Это и есть твое экстренное сообщение?

– Только небольшая его часть.

Они сели на скамейку под фонарем. Антон еще в кинотеатре заподозрил неладное. В ней чувствовалась перемена. Его смущала Васина улыбка. Раньше она так не улыбалась. И он не мог угадать ее настроения – то ли хорошее, то ли плохое.

– Мне плохо, Антон, – призналась она, словно подслушала его мысли.

– Почему?

– Потому что сегодня последний наш вечер.

– Что ты придумала?

– Ведь это не могло длиться бесконечно. Согласись! Мне жалко твою жену, твоего ребенка. Я отнимаю у них тебя. А зачем? Кому это надо?

– Старая песня, Вася. Ты ее уже пела.

– Значит, сегодня пою в последний раз.

– Ты меня больше не любишь?

– Люблю, – без вдохновения произнесла Василина, – но это уже ничего не изменит. Я выхожу замуж.

Грудь сдавило так, будто на него разом навалилось целое полчище мужиков. Так возникает ревность.

– И кто же твой жених? – еле выдавил Антон.

– Мы познакомились на Иссык-Куле.

– Так я и знал.

– Его зовут Игорь. Он старше меня на два года. Недавно вернулся из армии. Работает на атомной станции в Удмуртии. Хорошо зарабатывает. Веселый парень. Играет на гитаре.

– Ты с ним развлекалась?

– А что же мне было делать? Горевать? Ты со мной не поехал. Перед отъездом Игорь сделал мне предложение. Я ему все рассказала про нас. Это его не смутило.

– Ты дала согласие?

– Еще нет. Он приедет завтра познакомиться с моими родителями, а потом я поеду к нему. Может быть, останусь. Наверно, останусь.

Она обложила его со всех сторон. Антон молчал, Василина расписывала красоты горного озера. Он смотрел в звездное небо и видел, как с дерева на дерево шарахаются летучие мыши.

– Как же я буду без тебя, Вася?

– Время лечит.

У нее оказалась хорошая память…

Пока шли к остановке, он не проронил ни слова. Пока ждали автобуса, молчали уже вдвоем. Едва вдалеке замаячил светящийся салон автобуса, заговорили быстро, срывающимися голосами.

– Скажи что-нибудь!

– Что?

– Ты меня больше никогда не увидишь! Неужели я совсем ничего для тебя не значу? Поиграл и бросил?

– По-моему, бросаешь меня ты!

– Ах, прости! Не доставляю уже удовольствия! Для плотских развлечений придется поискать другую!

Автобус остановился.

– Одно твое слово, Антон, миленький, родной, одно только слово! – Ее глаза блестели от слез. Она попыталась броситься ему на грудь, но он отстранился. – Я все могу перевернуть ради одного твоего слова! Я скажу ему завтра, чтобы уматывал в свою говенную Удмуртию!..

– Желаю счастья!.. Твой автобус…

– Прощай!

Она прыгнула на подножку. Дверь захлопнулась.

На следующий день, уезжая в командировку, он был уверен на все сто, что Вася его опять шантажировала, как тогда – беременностью. И парня этого, Игорька из Удмуртии, она просто выдумала.

Вернувшись, он нашел ключи от «явочной» квартиры в почтовом ящике.

Случайно встретил ее подружку, тоже студентку пединститута. Она назвала ему дату свадьбы. Он попросил у нее домашний адрес Василины. Та очень удивлялась, пока записывала его на клочке бумаги.

Он купил букет белых роз.

Ему открыла ее мать. Он никогда ее раньше не видел, знал только, что работает где-то в торговле. Вообще он не проявлял особого интереса к Васиным родителям. Мать оказалась довольно крупной женщиной с пленительной улыбкой. Она попросила его подождать в большой комнате, пока Василина принимает душ. Он выбрал мягкий диван.

– К тебе гость! Поторапливайся!

– Кто? – услышал он знакомый встревоженный голос.

– Выйдешь – увидишь сама!

Мать, конечно, не догадывалась, какую роль в жизни ее дочери играл этот молодой человек с киношным лицом и с букетом белых роз.

Василина застыла на пороге комнаты в голубом махровом халате, вытирая на ходу волосы.

– Ты?

Он не видел еще такой счастливой улыбки. И в тот же миг осознал всю нелепость своего визита.

– Вот. Пришел тебя поздравить. – И протянул цветы.

Улыбка исчезла.

– Стебли надо подрезать. И бросить в воду кусочек сахара, – принялся давать советы Антон.

– Обойдутся!

– Значит, решилась? – прошептал он.

– Да.

– Где будет свадьба?

– Там. В Удмуртии. Так что не надейся! Хоть на свадьбе тебя не будет! Надоел!

– А как же институт?

– Я перевелась на заочное. Буду приезжать два раза в год на сессию. Но и здесь тебе ничего не перепадет! Я – верная жена!

– Не сомневаюсь.

– Мне вообще-то надо одеваться. Мы с мамой идем к портнихе. Забирать свадебное платье.

– Знаешь, Вася, я никогда тебя не забуду…

– Я тоже буду помнить вас вечно, Антон Борисович, как самого любимого учителя!

Уже в прихожей она сунула ему в руку какую-то бумажку.

– Здесь адрес моей подруги. Если захочешь мне написать, она перешлет.

– Прощай!

Выйдя из подъезда, Антон не удержался, оглянулся на ее окно. Василина стояла в голубом халатике, несчастная, раздавленная. Лицо сводили судороги, перешедшие в необузданный рев маленькой девочки. На крик прибежала мать, прижала ее к себе, но Василина вырвалась из объятий. Исчезла.

Он тоже постарался исчезнуть.

Как-то проснулся среди ночи. Перелез через спящую жену. Пошел на кухню попить. Заглянул в календарь. И понял, что сейчас у них брачная ночь. Представил, как ее ласкают чужие руки. Грудь сдавило, как в тот раз. Он уже успел привыкнуть к этому недугу, но в ту ночь боль не отпускала. Решил принять душ. Встал под сильную холодную струю. Хотелось орать, но за стеной спала дочь. Орал молча, раскрыв рот, сжав кулаки, раскачиваясь под душем.

Как-то обнаружил в кармане записку с адресом ее подруги. И кстати. Приближался Васин день рождения. Пошел на почту. Прихватил из дома раритет – Кнут Гамсун, «Плоды земли». Издание двадцать третьего года. Подписал: «В память о факультативах по зарубежной литературе. Твой учитель».

* * *

Как-то должен был возвращаться из Москвы поездом. Купил билет на красноярский «Енисей», потому что он пять минут стоял в маленьком удмуртском городе. Было пять утра. За окном зимний деревенский пейзаж. Фонари лишь на станции. Дальше тьма. Поезд тронулся…

* * *

Потом пошли звонки. Безымянные. Похожие на провалы в пропасть. Жену это очень сердило:

– Опять молчат! Какое-то слишком робкое создание! Явно тебе!

– Мне тоже не отвечают.

Теперь у них возникали скандалы по малейшему поводу.

Как-то звонок разбудил его среди ночи.

– Алло! Я вас слушаю, – интимно прошептал Антон.

В ответ кто-то всхлипнул. Еще раз. Он хотел заорать: «Вася! Где ты? Я сейчас примчусь к тебе, только не плачь! Все еще образуется!» Но страх перед Маргаритой уже перерос в болезнь. Он осторожно положил трубку на рычаг.

Года через два после этого он снова – уже случайно – оказался в красноярском поезде. Теперь он не мучился ради пятиминутной стоянки в удмуртском захолустье. Сразу после Кирова он уснул. И вдруг почувствовал сильный толчок в грудь, и сладенький голос над ухом промурлыкал: «А ведь она уже умерла! Умерла! Так-то вот! Сходил бы на могилку – проведал…»

За окном – тот же деревенский пейзаж. Маленькая круглая бабенция в огромных сапожищах месила привокзальную грязь.

* * *

Солнце сегодня так и не показалось. Спина озябла. Земля с каждым днем все холоднее.

– Она не умерла, слава Богу! – обратился Полежаев к пчелам и шмелям, которым было наплевать на его откровения.

А ведь прошло совсем немного времени с тех пор, как они познакомились. Десять лет. Ему всего тридцать пять. Он молод и полон сил. И все же кажется, что минуло столетие. Что все это было не с ним. В какой-то другой, ирреальной жизни.

Он вздрогнул. По ноге ползла пчела. Смахнул ее на траву и вдруг осознал всю трагедию происходящего. Бедняжка вылетела из улья, чтобы умереть. Крылышки износились от тяжких трудов и больше не служили ей. Она переваливалась с травки на травку в предчувствии долгожданного покоя. Ей, наверно, хотелось умереть на цветке, потому что она несколько раз пыталась подняться по стеблю, но тщетно. Всем нам хочется обставить это дело понарядней.

«И всего-то она прожила три месяца. Длиной в столетие…»

* * *

Он позвонил Василине на работу.

– Ну, как ты?

– Держусь. Только сегодня в редакции спохватились, что Лени третий день нет. Главный редактор рвет и мечет. Обратился в милицию. Может, хоть теперь пошевелятся эти господа? Ты как? Не разгадал, почему Леня написал твою фамилию на той бумажке?

После того как Еремин пренебрежительно отнесся к писанине журналиста, Антон и думать забыл о листке с текстом.

– Не хочешь встретиться? – закинул удочку Полежаев.

– Ой, Антоша, только не сегодня! Ведь ты наверняка ударишься в воспоминания, а мне сейчас не до этого. И вообще я превратилась в самую обыкновенную бабу, с которой тебе не о чем говорить. Стоит только прикинуть, что Маргарите тогда было двадцать пять, а мне сегодня уже двадцать восемь, – и все станет ясно. Ты любил во мне девочку. Ее больше нет.

– Главное, поменьше философствуй. Я твою теорию разобью в пух и прах, вот только доберусь до тебя! Может, сходим в «Иллюзион»? Ты раньше любила бегать по киношкам. Обещаю не ударяться в воспоминания.

– Ты уже в них ударяешься, даже по телефону. Нет, Антоша, сегодня я должна побыть одна.

– Вася, ты представить себе не можешь, как ты меня осчастливила своим возникновением.

– Вот этого я и боялась больше всего! Позвони мне завтра.

«Все правильно. Тоже придумал! Звать ее в „Иллюзион“! Она мне помешает вести расследование. К тому же придется объяснять, что ее дорогой Леня ходил туда в понедельник с какой-то бабой. Что я так пекусь об этом деле? Чувствую перед ней вину? Или хочу доказать Костяну, что он – хреновая ищейка, идет по ложному следу? Или меня задело, что Васин муж дважды упомянул мою фамилию? Черт его знает, но что-то зудит внутри! То ли предчувствие, то ли очередная блажь!»

Стоило ему войти в кассы кинотеатра, как он тут же сделал открытие. Оказалось, что по понедельникам в девятнадцать ноль-ноль идут исключительно фильмы на французском языке. 25-го шел «Призрак свободы» Луиса Бунюэля. Такой фильм можно смотреть и без перевода. И все же.

Заглянул в окошко администратора.

– А фильмы на французском у вас демонстрируются с субтитрами?

– Если есть субтитры, мы указываем в афише.

Значит, «Призрак свободы» был без субтитров.

«Какого лешего! Ведь он ни бельмеса не понял! Подозрительно. Может, его спутница переводила ему на ушко? Она француженка? Вот и газета на кухне, за батареей! Браво, Полежаев! Все как по маслу! Тут даже Костян бессилен со всем своим научным подходом».

Погруженный в свои мысли, он не заметил, как рядом выстроилась очередь. Шумная толпа, в основном картавая и говорящая в нос, не обращала на него внимания. Антон решил, что для дальнейшего расследования ему все же необходимо попасть в кинотеатр. Но не успел он пристроиться в хвост очереди, как чей-то детский голосок пропел в самое ухо:

– Вы стои-ите?

Полежаев обернулся.

Улыбка так и светилась на милой девичьей мордашке. На вид ей было лет пятнадцать, хотя наверняка больше, судя по проницательности совсем не детского взгляда. Впрочем, кто их разберет, современных девиц. Они становятся взрослыми чуть ли не с пеленок.

– Да-да, конечно, – поспешил ответить Антон, при этом смущаясь и краснея. Он был сам поражен своей реакцией. Какая-то мелюзга своим невиннейшим вопросом посмела смутить инженера человеческой души, почти классика!

Он отвернулся, но тот же голосок вновь пропел ему в ухо:

– Парле ву франсэ?

Антон сразу же про себя отметил безупречное произношение.

– Да, говорю, но по-русски у меня получается лучше. – Он взял себя в руки и почувствовал, что уже не краснеет.

Девица смотрела на него с обожанием. Для бывшего учителя литературы это не было открытием. И все-таки на него давно так никто не смотрел.

«Может, она читала мои книги?»

Теперь, во время завязавшейся беседы, он получил возможность без стеснения разглядывать ее. Скрупулезный осмотр доставил ему удовольствие.

Девушка была с ним одного роста. Правда, туфли на высокой массивной платформе прибавляли ей росту. Рыжие джинсы и салатная футболка с надписью по-французски, в переводе: «Как рыба в воде» соблазнительно обтягивали ее стройную фигуру с едва наметившимися бугорками груди. Тонкие кисти рук все время находились в движении, жестикулировали, иногда только поправляя висящую на плече сумку-рюкзак. Ее кожа имела смугловатый оттенок, и нежность ее чувствовалась на расстоянии, еще до прикосновения к ней. Пышные каштановые волосы обрамляли симпатичную мордашку. Ангельские, широко раскрытые серо-голубые глаза с поволокой. Замысловатые дуги коричневых бровей. Немного вздернутый, с легкой горбинкой нос. Пухлые губы в бледно-коричневой помаде.

– Вы уже слышали эту банду?

– Какую банду? – не понял Полежаев.

– Группу «Модо». Вы разве не на нее берете билет?

Он даже не посмотрел, что сегодня идет в кинотеатре.

– Так сегодня здесь концерт? – сильно удивился Антон, и лицо его вытянулось.

– Какой вы смешной! – рассмеялась она и захлопала в ладоши. – Даже не посмотрели в афишу?

Это чудо природы с непомерной веселостью потихоньку начинало его раздражать. Бесцеремонные соплячки вряд ли могут нравиться серьезным молодым людям зрелого возраста.

– Билет, наверно, дорого стоит? – озадачился Полежаев.

– Наоборот. Цена символическая. Всего две тысячи рублей.

– Не может быть!

– Вы – прелесть! – Она снова захлопала в ладоши. Создавалось впечатление, что девушка принимает его за какого-то знаменитого комика. Каждое слово, оброненное Антоном, приводило ее в восторг.

– Почему так дешево?

– Потому что здесь все свои.

Действительно, кроме них, никто не говорит по-русски.

«Я, наверно, буду лишним в этой компании. Впрочем, я только сделаю свое дело и отчалю. Мне еще повезло, что такой дешевый билет».

– Только не говорите, что будете здесь лишним! – угадала его мысли веселушка.

«Вот пристала! Вокруг столько молодых парней!»

Ну а если серьезно, ему льстило такое повышенное внимание, почти обожание, со стороны девицы, и в фойе кинотеатра они вошли рука об руку. Вернее, он не успел глазом моргнуть, как та повисла у него на руке.

Когда они приземлились за столиком кафе, Антон понял, что зря радовался дешевизне билета. Концерт ему обойдется куда дороже.

– Давайте знакомиться, – предложила она, когда Полежаев заказал два кофе с коньяком. – Меня зовут Патрисия. Можно просто – Патя.

– А фамилия? – поинтересовался он, потому что хотел окончательно убедиться в ее национальности.

– Ой! Прямо как на допросе! – Опять взрыв хохота. – Патрисия Фабр, если угодно. Знакомая фамилия, не так ли?

Фамилия показалась не очень знакомой. У писателя вообще была плохая память на фамилии, но Патя сама пришла ему на помощь:

– Мой предок – известный драматург восемнадцатого века.

– Кажется, припоминаю. У нас он не очень известен.

– Ну да. Разве что как жертва якобинской диктатуры. Мой бедненький предок окончил дни свои под гильотиной!

Уж тут ее смех и вовсе был неуместен. Полежаев давно замечал, что французы слишком легкомысленно относятся к своей революции. Может, так и надо?

– Вы еще школьница?

– Нет, слава Богу, отмучилась! Мне на днях исполнилось восемнадцать, – с достоинством произнесла она.

Пожилая барменша принесла кофе. Антон вспомнил, что хотел показать барменше фотографию Шведенко, но при юной француженке делать это постеснялся. Пусть принимает его за холостого чудака, которому надо убить время.

– Я слушаю вас, Патрисия, и удивляюсь. Откуда вы так хорошо знаете русский?

– Русский? Но это мой родной язык. Я родилась в Москве. Здесь много таких, как я, – кивнула она в сторону фойе, все больше заполнявшегося ее соотечественниками. – Мы не совсем французы, но и русскими нас не назовешь. Поэтому любой привет с родины греет душу. Банда «Модо» уже не первый раз приезжает сюда. С ними весело.

– А со мной, наверно, скучно?

– Не скажите. Я как увидела тебя, так и обомлела. – Девушка неожиданно перешла на «ты». При этом в ее глазах что-то вспыхнуло, отчего Полежаеву стало не по себе.

– Обомлели? – растерянно повторил он.

– Ну да. Тебе никто не говорил, что ты как две капли воды похож на Марселя Пруста?

Он так совсем не считал. Более того, не находил ничего общего, но подобное сравнение не может не нравиться писателю.

– А вы тут часто бываете, Патрисия? – перевел Антон разговор на другую тему.

– Каждый понедельник. Я вообще-то не люблю, когда меня называют Патрисией, – предупредила она. – И потом, что мы все обо мне и обо мне? Хочешь, отгадаю твою профессию?

«Это нетрудно сделать, моя умница, если ты меня видела в телеящике!»

– Ты – частный детектив! Правильно?

– Как ты догадалась? – Он был ошарашен ее проницательностью.

– Тут нет ничего странного. Просто надо уметь логически рассуждать. Я подумала: зачем человек стоит в очереди за билетом, когда не знает, что там идет? Значит, ему надо просто попасть в кинотеатр. Для чего? Ясное дело – чтобы кого-то выследить.

– А может, человеку просто скучно и ему все равно, где и как убить время?

– Ты не похож на такого. В тебе бьется жилка активности, а те, о которых ты говоришь, обычно люди потерянные.

– Не слишком ли ты наблюдательна для своих лет?

Она ничего на это не ответила. Прозвенел третий звонок, и они направились в зал.

Патя не зря называла их бандой. Трое молодых людей и девушка напоминали бродячую труппу комедиантов, каковыми, возможно, и были. Под аккомпанемент гитары и аккордеона они намеревались совершить музыкальное путешествие от Мулен Руж до наших дней. Все это выглядело довольно провинциально и самодеятельно, но при этом в полупустом зале «Иллюзиона» возникла на удивление дружелюбная атмосфера какого-то семейного праздника.

Солист, похожий на Фернанделя в молодости, без конца одаривал публику своей лошадиной улыбкой. Солистка, немного угловатая девица, подвижная и гибкая, будто сошедшая с картинок Тулуз-Лотрека, мастерски стреляла глазами в самые дальние и темные закоулки зрительного зала. Особенным успехом пользовались их репризы-ссоры, смысл которых Антон не всегда улавливал, потому что артисты переходили на арго. Это было досадно, ведь все вокруг смеялись. Патя просто визжала от удовольствия, а писатель беспомощно улыбался, как улыбается глухой, не желая признаваться в своей глухоте. Аккордеонист, маленький человечек в кепке а-ля Гаврош, после каждого блока песен и реприз молча поднимался со стула, «усаживал» вместо себя аккордеон, доставал из футляра лист ватмана альбомного формата и пришпиливал его к занавесу. Лист был по-детски разрисован цветными карандашами и фломастерами и, видимо, символизировал определенную эпоху в истории французской песни, но уже со второго ряда невозможно было разобрать, какую именно. Однако бессмысленные действия Гавроша тоже вызывали у публики сочувствие и сопровождались аплодисментами.

Последний участник представления, пышноусый гитарист с вечно хмурым, непроницаемым лицом дрессировщика («С этими хищниками глаз да глаз!»), скорее всего, являлся руководителем, то есть атаманом банды. Он поругивал всех: Фернанделя, солистку, маленького аккордеониста и даже кого-то из публики.

После одного из номеров пышноусый атаман банды басом объявил:

– Медам и месье, вы понимаете, что война – дело серьезное, поэтому артистам надо немного перекусить.

Какой-то странный паренек с фантастической шевелюрой и серьгой в ухе, сложив ладони рупором, крикнул атаману:

– Эй, усатый! Давай в буфет! Угощаю!

– У нас тут все по-простому, – шепнула Патя и поинтересовалась: – Ну, как тебе?

– По-моему, здорово!

Полежаев не кривил душой. Ему всегда нравилась самодеятельность. Дилетантский душок имеет свой, особенный шарм.

– В таком случае купи мне банку пива, – распорядилась девушка. – Я тебя здесь подожду.

Купить банку пива оказалось делом непростым. У стойки бара выстроилась внушительная очередь. Странный паренек с серьгой в ухе действительно угощал артистов, и не просто водичкой, а джином. Осветитель же требовал для себя водки. Барменша налила ему граммов двести «Распутина», и пролетарий присосался к стакану, как младенец. Младенец в бакенбардах.

Каждому непременно хотелось чокнуться с артистами, и те с удовольствием чокались и охотно вступали в разговор.

Антон подумал, что у нас даже самодеятельные артисты не позволяют себе столь тесного контакта с публикой. Наши артисты – это особая каста. Эдакие неприкасаемые!

И еще он подумал, что антракт наверняка затянется, а пиво можно купить за углом, в овощном магазине, и обойдется оно в два раза дешевле.

Так он и сделал. А вернувшись, не сразу направился в зал, где его случайная знакомая оживленно беседовала с какой-то экстравагантно одетой парочкой.

Билетерше было никак не меньше ста двадцати. Она сидела возле двери, что-то тщательно пережевывая. На коленях у нее покоился рыжий, изрядно потрепанный котище. А сама она напоминала древнюю сову, у которой очки с двойными линзами съехали на самый кончик клюва.

Полежаев не очень-то надеялся, что общение с доисторической бабушкой принесет ему успех. И все же решился.

– Вы не видели этого молодого человека? – сунул он ей под нос фотографию журналиста. – Он был здесь в тот понедельник.

Старушка не сильно заинтересовалась снимком, только широко раскрыла один глаз и прищурила другой. Куда больше заинтересовался рыжий кот на ее коленях. Он так и вылупился на портрет.

– Чего не знаю, милый, того не знаю. Много тут ходит вас. Всех не упомнишь.

Антон не стал больше докучать ни бабке, ни коту.

Патрисия продолжала болтать со своими экстравагантными приятелями, но писатель застал самый конец беседы и даже не успел толком разглядеть юных французов, потому что в зале погасили свет.

– Это мои одноклассники, – пояснила она в темноте. – Ты произвел на них впечатление. Я им сказала, что выхожу за тебя замуж.

– Это еще зачем?

– Просто так. Для экзотики. – Патя тихо засмеялась, а потом, наклонившись к самому уху Антона, добавила: – А может, я им правду сказала!

Второе отделение вышло более веселым, чем первое, но менее художественным. Артисты и зрители, подогретые разными напитками, бесновались уже не на шутку.

Полежаев сообразил, что действие приближается ко второй мировой войне, а значит, скоро опять объявят антракт, потому что «война – дело серьезное». И для барменши вновь наступит горячее времечко.

– Я выйду ненадолго, – шепнул он Пате.

– Только не навсегда! – взмолилась девушка.

«Черт побери! Она, кажется, и в самом деле втрескалась! Подумать только! Так не бывает. А может, бывает? Надо получше к ней приглядеться. Она не дура. И это уже радует».

Барменша сидела за одним из столиков в пустом кафе и запивала коньяком едкий дым сигареты. Ей явно перевалило за пятьдесят, и она не скрывала своего возраста, не молодилась при помощи пудры и румян, принимала жизнь такой, какая она есть.

– Можно вам задать вопрос? – обратился к ней писатель.

– Задавай, если ты не «таймшер», не «гербалайф» и не цыганка.

– Этого человека вы когда-нибудь видели?

Она пристально посмотрела на Антона, даже не взглянув на фотографию.

– Ты что, из ментовки?

– Нет. Я ищу пропавшего друга.

– То-то, я смотрю, не похож вроде на мента. Друг, говоришь, пропал? – Она взяла в руки снимок. – Каждый день кто-нибудь пропадает. Черная дыра, а не город! Знакомое лицо. – Она вернула фото. – А где видела – не припомню.

– Он был здесь в понедельник, на французском сеансе, – подсказал Полежаев. – И скорее всего, не один.

– С дамой?

– Вспомнили?

Она пожала плечами.

– Его вроде точно помню. Он подходил к стойке, что-то заказывал. А вот даму… нет.

– Может, видел кто-нибудь из ваших сослуживцев или знакомых?

– Мои знакомые сюда не ходят, тем более на французские сеансы. Они сидят дома у своих родных ящиков, где им все доступно объяснят и покажут. А из сослуживцев была только старая карга. – Она кивнула на дверь кинозала, но Антон и без того понял, о ком речь.

– Что ж, спасибо и на этом, – со вздохом произнес он.

– Выпить не хотите? – неожиданно предложила барменша, исполнившись состраданием. – А то набегут картавые – ничего не останется. Они пьют не хуже нас…

Пятьдесят граммов коньяка пошли ему на пользу. Мозг заработал импульсивней. А толку-то? Все его зацепки относительно культпохода Васиного мужа в кинотеатр накрылись вроде бы… Барменша на прощанье подсказала:

– Спросите у французов, если умеете по-ихнему.

Это была идея. К тому же Патя не пропускает ни одного понедельника.

Как только объявили очередной антракт, они вышли на свежий воздух. Патрисия затянулась «Голуазом», а Полежаев все никак не решался приступить к «допросу». Но девушка сама его выручила:

– Ты выследил, кого искал?

– Я никого не искал. Впрочем, если по правде, то я ищу одного человека.

– Здесь? Твой человек француз?

– Нет. Он журналист.

Вышло как-то глупо. Сразу припомнился деятель, который вместо национальности своего папы называл его профессию.

– Он хорошо знает язык?

– Нет. Он был здесь в понедельник на последнем сеансе. И больше его никто не видел. Вот его фотография.

– О-ля-ля! – снова не к месту захохотала она. – Я, кажется, смогу тебе помочь! – Девушка стала обмахиваться фотокарточкой, как веером.

– Ты его видела? – возопил Полежаев.

– Напрасно так горячишься. Твой друг просто-напросто загулял!

– По-моему, ты ошибаешься.

– А по-моему, нет. Он был здесь в понедельник в компании с одной интересной дамой. Такая не скоро выпустит из своих объятий.

– Ты ее знаешь? Она – из ваших?

– И да, и нет.

– Как это понимать?

– Наполовину француженка. Училась в русской школе. Подрабатывает переводчицей.

– Красивая?

Она хмыкнула и недовольно скривилась.

– Извини, – спохватился Антон.

– Нечего извиняться. Баба потрясная! Так, кажется, у вас принято говорить?

– Лично у меня не принято.

– В общем, Констанция не прочь заманить к себе мужика на недельку-другую, чтобы выжать из него все денежки.

– Это не тот случай, Патя. У моего друга было напряженно с деньгами.

– Тогда не знаю. – Ей, казалось, надоел этот разговор.

– У тебя есть адрес Констанции? – напрямик спросил Полежаев. Он понимал, что эта малютка с рюкзачком на плече, сама напросившаяся в подружки и даже в невесты, теперь была его единственной зацепкой. И он не собирался так просто от нее отцепиться.

– Адреса нет, но я могу узнать. Тебе надо? Ты поедешь к ней?

Она спросила с такой мукой в голосе, что со стороны это выглядело как семейная драма.

– Я поеду, – честно признался Антон.

– Тогда поедем вместе, – запросто решила она. – Подожди меня тут. Я мигом.

И она пестрой бабочкой снова впорхнула в массивные дубовые двери кинотеатра.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Тот же день

Еремин с самого утра тщательно изучал публикации Шведенко. Он был немного разочарован. Ждал от них большего. Все носило сенсационный характер, но грешило кляузностью и бездоказательностью.

– Я не стал бы пачкаться на месте этих ребят, которые подложили ему взрывчатку в автомобиль!

Его в основном интересовали материалы, опубликованные в январе-феврале этого года, то есть перед покушением. Заинтересовала довольно подробно изложенная журналистом информация об одной молодежной группировке, не подчиняющейся старым воровским законам.

– Эти могли обидеться, – заключил следователь. – Молокососы, как правило, обидчивы. И к тому же злопамятны.

Он решил, что ему не помешает встретиться с кем-нибудь из этих недоумков.

Позвонил диспетчеру, который соединял его с осведомителем.

Тот перезвонил примерно через час и назначил свидание в антикварном магазине на Малой Никитской.

Еремин оставил свою «шкоду» неподалеку от испанского посольства и прошелся до магазина пешком.

Человек в джинсовой жилетке поверх широкой клетчатой рубахи согнулся в три погибели над старинным комодом из красного дерева. Еремин узнал человека сразу по тщательно выскобленному затылку.

– Тонкая работа. Что правда, то правда, – немного задумчиво, как бы прицениваясь, произнес Константин. – Сколько стоит? – поинтересовался он у продавца, парня в строгом костюме, значительного и важного, как мебель, которой торговал.

Парень назвал восьмизначную цифру. Еремин покачал головой. Человек в джинсовой жилетке разогнулся и, не взглянув на сыщика, направился к выходу.

Это можно было понимать по-разному. Или осведомитель почувствовал за собой слежку, или просто хотел увести Константина в более укромное место.

Еремин видел, как тот повернул в сторону площади Восстания. Через пару минут он тоже покинул «магазин не для бедных».

Человек в жилетке прогуливался, демонстрируя полнейшее спокойствие. Еремин перешел на другую сторону улицы. Так легче вести наблюдение.

Тот неожиданно шмыгнул во двор. Константин замедлил шаг, внимательно изучая обстановку…

– К чему такие предосторожности? – говорил он человеку в жилетке через двадцать минут, сидя на скамейке во дворе, в тени раскидистого клена.

У того все лицо было в движении: ходили по скулам желваки, прыгал кадык от частого глотания слюны, бегали под кустистыми бровями черные глазки.

– Хорошо вам говорить. А за мной уже третий день кто-то ходит.

– А машина?

– В ремонте.

Еремина мало интересовали проблемы шестерки. Он не для того назначил ему встречу, чтобы вдаваться в подробности его существования. Существуешь – и слава Богу. А нет тебя – найдем другого. Следователь никогда не испытывал жалости к своим клиентам. Правда, и клиентура у него была специфическая. Он всегда помнил, что жертва и преступник в любую минуту могут поменяться ролями, и смотрел чаще всего на жертву с цинизмом.

– Ты слышал что-нибудь о журналисте Шведенко? – взял он в оборот осведомителя.

– Только то, что есть такой журн и что есть у него царапалки. Больше ничего. Я вообще журнами не интересуюсь.

– А они тобой? – усмехнулся Еремин.

Человек в жилетке насупился, как снегирь на морозе.

– Ладно, не обижайся, – похлопал его по колену следователь. – Этот Шведенко на днях исчез. Похоже, его убили. Я полистал сегодня газеты. Понимаешь, о чем я? Он, конечно, многих пытался достать своими, как ты выразился, царапками, да только не очень-то у него получалось. Он наезжал и на твою братву, и на чеченцев с азербайджанцами, но все это слишком мелко, чтобы им мстить. Единственно кого он по-хорошему зацепил, это малыши. И они отреагировали должным образом. Подложили ему в машину взрывчатку. Это было в феврале. Шведенко отделался легким ушибом. С тех пор он остепенился. Но прекратилась ли охота на него? Короче, мне нужно встретиться с кем-нибудь из малышей.

– Легко сказать! Эти суки никого к себе не подпускают!

– Подумай хорошенько. А я пока закурю.

Он знал, что поставит осведомителя в затруднительное положение, но никак не думал, что тот так горячо примется его отговаривать.

– Вряд ли это малыши. Они все делают открыто. У них задача – утвердиться…

– Я не нуждаюсь в твоих комментариях!

– Но это может стоить мне жизни! Если братва узнает, что я вхож к малышам! О чем угодно просите, только не об этом!

– Если ты не сделаешь этого для меня, то братва получит о тебе более интересные сведения.

Еремин заранее приготовился к шантажу, хотя и презирал подобные методы. Но слишком уж безнадежной была ситуация.

– Когда вы хотите встретиться? – опустив голову, пробурчал человек в жилетке.

– Сегодня.

– Это невозможно…

Он обхватил голову руками, безжалостно вцепившись в жидкие волосы.

Еремин только усмехнулся, сочтя позу осведомителя излишне трагической.

* * *

Авторитет малышей забил стрелку в половине восьмого в одном из центральных ресторанов города. Об этом следователю сообщил сладкий девичий голосок. Еремин даже поначалу растерялся от этого сообщения. Однако успел задать вопрос:

– Как мне его узнать?

– Не волнуйтесь. Вас проводят. – Она была чрезвычайно предупредительна и на прощанье прощебетала: – Чао!

После утреннего разговора с осведомителем Константин сомневался в успехе задуманного. Вообще-то Еремин не очень болел за это дело. В финансовую стабильность своего друга-писателя он не верил. К журналисту особой симпатии не испытывал. Правда, жена журналиста ему понравилась. Толковая женщина и недурна собой. Надо подготовить ее к тяжелому удару. Как-то смягчить его. Ему вчера показалось, что надежда в этой хрупкой женщине уже не теплится. И все-таки человек всегда надеется до последнего. И правильно делает. И Константину здорово запали в душу слова Василины, оброненные на прощанье. «Теперь я верю, – сказала она Полежаеву, – что герой твоих романов – не выдумка». Что ж, придется оправдывать доверие. Хотя дело почти тупиковое. Он уверен на все сто, что журналист мертв. Если убийство заказала мафия, то до правосудия вряд ли дойдет. Тогда его задача – отыскать труп, чтобы захоронить его по-христиански.

– Хорош за упокой! – сказал он себе. – Пора подумать о приятном!

Писатель, сам того не подозревая, преподнес вчера следователю царский подарок, найдя эту французскую газетенку! Кто бы мог подумать, что гувернантка Оля не только жива, да еще и нанимается снова в гувернантки! Теперь она хорошенько подумает, прежде чем устраиваться в дом к новому русскому.

Ему не терпелось позвонить ей уже вчера, хоть он и вернулся домой во втором часу ночи. По правде говоря, думая об этой мимолетной девице, «железный Еремин» давал сбой. Он редко на кого-то западал, но уж если случилось с ним такое несчастье, то девице суждено было надолго оставаться в заточении в его железном сердце. Гувернантка Оля провела там целых два месяца, и пора бы ей уже на свободу, да вот удружил Антон Борисович!

Рука потянулась к аппарату, и указательный палец утонул в омуте первой же цифры.

– Ее, наверно, нет дома, – оправдывался перед собой застенчивый детектив. – Газета была не вчерашняя. Она уже получила работу и возится сейчас с каким-нибудь малышом.

Сразу в памяти возник загородный дом Грызунова. Страшная детская с задушенным в постели мальчиком. Гостиная с антикварной мебелью.

Подумалось: «Не в том ли магазине отоваривается Сергей Анатольевич, где я рассматривал сегодня комод?»

Все это были уловки, попытки запутать самого себя. Нет, по ночам ему не снились задушенные мальчики. Но нераскрытое дело иногда начинало как бы вертеться в голове по новому кругу, занозить душу.

– Пусть из меня никудышный любовник, но свои профессиональные обязанности я знаю назубок!

Он бодро набрал пять цифр, а на шестой как-то сник.

– Позвоню после ресторана. Будет еще не поздно.

Презирал себя за малодушие, но ничего не мог поделать. Выпил на дорожку чаю и пожелал себе удачи.

К ресторану подъехал минута в минуту. Молоденький швейцар с подвешенной к лицу улыбкой расшаркался перед ним. Метрдотель провел через полупустой зал и усадил за столик для двоих.

«Неужели знают меня в лицо? А чему я удивляюсь? У них своя контрразведка. Имеются досье. Это у солидных. И у малышей? Вот так новости! Будем знать теперь».

Чтобы не ударить лицом в грязь, он заказал телятину в винном соусе, а из напитков – минералку («У чекиста должна быть холодная голова!»). Заранее прикинул, что финансы позволяют ему даже оставить чаевые официанту.

Еремин нервничал. На часах без двадцати восемь, а он до сих пор в одиночестве пьет минералку.

«Эти господа обычно не опаздывают. Уж не перепутал ли я заведеньице? А может, ихняя девка чего-то напортачила?»

Метрдотель, наверняка умевший читать по глазам, приблизился к его столику и ласково предупредил:

– Не волнуйтесь. Шеф будет с минуты на минуту.

Еремин приступил к телятине.

Шеф оказался невысоким юнцом в смокинге, с красивым, интеллигентным, немного даже девичьим лицом. И при этом – баки под Элвиса Пресли на смуглых щеках. Еремин в душе позавидовал его средиземноморскому загару.

– Извините, что заставил вас ждать. Срочные дела.

Он заказал официанту что-то из омара, скорее всего, для поддержания компании, и тоже обошелся без спиртного.

Пока юный авторитет делал заказ, Константин внимательно разглядывал его тонкие аристократические пальцы с единственным перстнем (золото, сапфир, бриллианты) и диву дался, какими редкими птицами пополняется фауна нашего преступного мира.

– Если честно, то меня удивило, что вы ищете встречи с нами, – начал парень.

– С вами предпочитают не встречаться? – улыбнулся ему Константин.

– Нас не любят, – подтвердил тот.

– Для меня это не имеет значения.

– Вот поэтому мы и сидим за одним столиком. Лично мне импонирует, что вы не делаете различия между славянами и не славянами.

Еремин только после этого панегирика в свой адрес заметил, что у парня совершенно не славянское лицо, несмотря на небесно-голубые очи.

– Немногим удается так спокойно лавировать на лезвии бритвы, – продолжал сыпать комплиментами тот.

– Спасибо за теплые слова, – отделался банальной фразой следователь и с ухмылкой добавил: – Думаю, что вы преувеличиваете мою роль в истории. В энциклопедию я не попаду.

– Зато про вас пишут детективные романы.

– А вы неплохо подготовились к нашей встрече, хотя времени у вас было немного.

– Все объясняется очень просто. Наши желания совпали.

Этот юнец обескураживал Еремина каждой своей фразой.

– Вы хотите сказать, что собирались встретиться со мной?

– Да. У меня есть к вам дело, – признался авторитет, – но сначала поговорим о ваших делах.

Следователь не заставил себя долю ждать и рассказал о журналисте.

– Пресса тоже нас не балует любовью, – усмехнулся парень, – но мы не ропщем. Мы не трогаем журналистов. Слишком мелкая рыбешка. Если кто и заслуживает справедливой кары, так это редакторы «желтой» прессы.

– И февральский взрыв в машине Шведенко тоже не ваша работа?

– Боже упаси! Больше нам делать нечего, как кидаться с терактами на бедных борзописцев!

Еремин не верил ему. «Послушать этого красавца, так они только и занимаются отращиванием баков и уходом за ногтями!»

– Неужели к нам ведут какие-то нити? – несколько манерно, размахивая кусочком омара на вилке, удивленно воскликнул юнец.

И он был прав. Нити никуда не вели. Разве что в кинотеатр «Иллюзион»?

– К тому же вы говорите, что журналиста похитили. Это вообще не в наших правилах. Похищают невест на Кавказе. Из вашего рассказа я заключил, что Шведенко – не женщина. Значит, кавказская версия отпадает.

Он издевался. Не злобно, но издевался со вкусом. Еремин ругал себя последними словами за то, что придумал эту встречу. Ведь дураку было понятно, что малыши не имеют ничего общего с теми старыми мафиозными кланами, которые могут признаться в том или ином преступлении, так сказать, взять на себя ответственность.

– Вас, наверно, нанял редактор газеты?

– Нет.

– Кому еще есть дело до журналиста?

– Это коммерческая тайна.

– Понятно. Мой вам совет – оставьте эту безнадегу. Журналисты редко возвращаются с того света. А судя по вашему рассказу – ваш именно там. Сколько вам платят в день за работу?

– Двести.

– Я заплачу в два раза больше, если возьметесь за мое дело.

Еремин не любил такие разговоры, когда лезут с советами, тем более сопляки, но набухающие почки волшебного дерева, грозившие в будущем превратиться в болезненную зелень долларовых купюр, не дали вырваться грубым словам. Он лишь изобразил на лице неподкупность и налег на телятину.

Собеседник по-мхатовски выдержал паузу, во время которой разглядывал немногочисленных посетителей, и, улыбнувшись неожиданно оголодавшему Еремину, сказал:

– У меня тоже просыпается зверский аппетит, когда я нервничаю. Так вы согласны мне помочь?

Этот вопрос внес существенные коррективы в сумятицу мыслей следователя. Он рисковал потерять с таким трудом завоеванный в преступном мире авторитет (а прознают непременно), если согласится поработать на малышей – на дерзкую, непокорную группировку, которая у всех стоит поперек горла. Молодой человек в смокинге не мог этого не понимать и не случайно поэтому выделил слово «мне», намекая на личную просьбу.

– Лично вам? – на всякий случай уточнил Константин.

– Я начинаю сомневаться в вашей профессиональной хватке, – ухмыльнулся тот. – Вам предлагают выгодное дело, а вы воротите нос, как от тухлого яйца!

«Еще какое тухлое!» – клокотало все внутри, но «железный Еремин» вновь сдержал эмоции.

– Я вас слушаю, – как ни в чем не бывало ответил он, промокнув салфеткой рот.

– Хорошо. Я не получил от вас стопроцентного согласия. Не ждите от меня подробностей. Выслушайте все, как анекдот или фаблио из какого-нибудь там Боккаччо.

«А юнец-то вполне грамотный!» – отметил про себя детектив.

– Так вот, – начал молодой человек, интеллигентно покашляв в кулачок, чтобы привлечь внимание собеседника. – Некий гражданин пристрастился к собиранию всяких безделушек. Открыл для себя прекрасное. Надо сказать, что безделушки эти стоили недешево и доставались гражданину с великими трудностями. Из-за одной такой вещицы ему пришлось здорово попотеть. Он провел несколько месяцев за границей, просрочив визу. Гонялся за безделушкой, а полиция гонялась за ним. В конце концов его вытурили из страны, но уехал он не с пустыми руками. Собранная гражданином коллекция была уникальна тем, что предметы, представленные в ней, принадлежали одной эпохе и одной стране. Наш герой просто заболел этой эпохой. Другого слова не подберешь. Но это было не единственное его увлечение. Он водил в свой дом много друзей и подруг. Одним словом, общительный малый. Обаяшка! Коллекцию он дома не держал. И никто из его друзей и подруг не догадывался о ее существовании. А фанатичное увлечение той эпохой все объясняли непомерной тягой гражданина к знаниям и любовью к истории. Вы хотите спросить, где же он прятал свои безделушки? В самой обыкновенной квартире в одном из пригородов Москвы. Там жила его старенькая бабушка. И вот однажды соседи бабушки позвонили нашему гражданину в Москву и сказали, что бабушка подозрительно давно не выходит из дома и не отвечает на звонки. Он сел в машину и помчался в пригород. Открыл дверь своим ключом. Бабушка не встретила внука, она неподвижно лежала в постели. Старушка умерла без чьей-либо помощи. Это установила экспертиза. И коллекция, к великой радости гражданина, оказалась на месте. Только он не сразу обнаружил (так как бы занят похоронами), что в ней чего-то не хватает. А не было как раз той самой вещицы, из-за которой он в свое время нарушил визовый режим одного солидного государства. Он не знал, что и думать, ведь ни одна живая душа, кроме бабушки (царство ей небесное!), не знала о существовании коллекции, а о существовании пригородной бабушки – очень ограниченный круг людей. Только самые близкие. Наш герой оказался в затруднительном положении…

Молодой человек прервал свой рассказ, чтобы закурить. Он долго в задумчивости выуживал из пачки сигарету, сверкая сапфирно-бриллиантовым перстнем так, что Еремин успел его хорошо рассмотреть. В золотом обрамлении красовался причудливо выгравированный орнамент: листки плюща, змеи, скрещенные стрелы.

«Не из той ли коллекции эта безделушка?» – спросил себя следователь.

– Вы, конечно, понимаете, – продолжал тот, – что выводить кого-то на чистую воду он не мог. Ему задали бы много нежелательных вопросов. Парень совершенно растерялся и не знает, как тут быть. Вот такой вот анекдотец.

Струи дыма не скрыли его напряжения от опытного сыщика.

– Надо полагать, что ваш герой не обратился сразу в милицию, потому что приобретал безделушки незаконным путем?

Собеседник был явно застигнут врасплох его вопросом.

– В общем-то гражданин не из числа законопослушных, – улыбнулся он куда-то в сторону, не выдержав холодного прищура следователя.

– Когда умерла бабушка?

– Неделю назад.

– У кого еще были ключи от квартиры?

– Ни у кого, только у нее и у меня. – Он вздрогнул, проговорившись, но тут же махнул рукой. И так все уже было ясно.

– А ключи от той подмосковной квартиры вы храните отдельно или в общей связке?

– Так вы согласны взяться за это дело? – ответил вопросом на вопрос молодой человек в смокинге.

Это уже было излишне: ведь дураку понятно, что следователь рисковал не доехать сегодня до дома после посвящения в тайну.

– Почему вы решили довериться мне?

– Всю неделю я лихорадочно наводил справки. Сами понимаете, меня интересовали только лица, занимающиеся частным сыском. У вас безукоризненная репутация. И все-таки я медлил. Сомневался. Но случай все решил за меня. Сегодня утром я узнал, что вы ищете встречи с кем-нибудь из нашей группировки. Если честно, никто не собирался с вами встречаться. Моя инициатива удивила многих.

– Толку-то от вашей инициативы! С журналистом вы не помогли, только геморроя добавили!

– Не всякий геморрой так хорошо оплачивается, – напомнил парень.

Еремин потер пальцами виски – пусть видит, что голова у него перегружена разного рода проблемами.

– Давно я не занимался кражами, – с усмешкой признался он, – в основном мне доверяют «мокрые» дела. Ну что ж, начнем с традиционного. Надо бы посмотреть вашу подмосковную квартиру.

– Вас устраивает завтра в десять утра?

– Вполне.

– Я вас буду ждать на Красной Пресне. Ночной клуб «Арлекино» знаете? Спросите меня на клубной автостоянке.

И он протянул Константину свою визитную карточку с двуглавым серебряным орлом.

* * *

Пришлось пожертвовать третьим отделением. Банда «Модо», не на шутку подогретая напитками из бара, наверно, вдоволь поиздевалась над Жаком Брелем и Адамо, над Джо Дассеном и Клодом Франсуа, но писатель этого уже не услышал.

Тоненькая девочка на массивных платформах, с рюкзачком на плече неведомым зверьком вынырнула из тяжелых дверей кинотеатра.

– Я узнала! – крикнула она с порога Полежаеву. – Это не так уж далеко. В Кузьминках. Но предупреждаю: мы можем попасть в смешную ситуацию.

– Думаю, что будет не до смеха.

Антон помнил, каким мрачным было лицо Еремина, когда тот сообщил ему результаты экспертизы после осмотра квартиры Шведенко.

– Тогда едем! – решительно заявила Патрисия. Похоже, ее приводило в восторг все, что исходило от Полежаева.

Он ринулся в сторону Таганки.

– Ты куда? – засмеялась она.

– На метро.

– Боже мой! – воздела она по-театральному руки к небу, а потом, ни слова не говоря, взяла его за мизинец и потащила к машинам, припаркованным возле кинотеатра.

Писатель не поверил своим глазам. Эта пигалица, эта шмакодявка направилась к шикарному, черному с розовым джипу «вранглер», стоявшему у самой дороги. Такие агрегаты под старину, отполированные до зеркального блеска, всегда поднимали ему настроение и ни в коем случае не возбуждали зависти. Он прекрасно понимал, что за такую игрушку надо отбывать каторгу, то есть несколько лет заниматься самоистязанием, немилосердно трудясь за пишущей машинкой. Теперь же Антон почувствовал, как все в нем протестует.

«Что такого сделала, выдумала, изобрела эта французская девчонка? Откуда привалило вдруг счастье? Не угнала же она ее, в самом деле?»

– Алло! Ты едешь или передумал?

Он как во сне опустился на мягкое сиденье и хлопнул дверцей.

– Ты плохо закрыл, – заметила она, выезжая на дорогу, – и пристегни ремень. Да что с тобой? Словно проглотил таракана!

– Не могу прийти в себя от твоей тачки, – честно признался Полежаев.

– Не бери в голову, – посоветовала Патя, – главное, приди в себя, когда мы ворвемся к этим голубчикам. Представляю, как нам обрадуется Констанция! Твой друг женат?

Он утвердительно кивнул.

– Так я и думала! И ты его разыскиваешь по поручению жены?

«А ведь она почти угадала! Неплохо кумекает для своих лет!»

– Ты, наверно, учишься на психолога?

– Нигде я не учусь! – гордо ответила она.

– Тебя содержат родители?

– Для тебя это важно?

– Ты, кажется, собиралась за меня замуж? – «к месту» вспомнил Антон.

– О-ля-ля! По-моему, ты не очень горел ответным чувством, пока не сел в мой джипчик!

– Я и сейчас не особо горю! – фыркнул Полежаев.

– Посмотрим, – самоуверенно подмигнула она.

«Она это серьезно? Так не бывает. Неужели не видит, что я староват для нее, да и бедноват? Восемнадцатилетняя девочка – это мы уже проходили! Ничего путного из этого не получается. У нее, видите ли, первая любовь, а потом она забудет, как тебя звали! Интересно, знает она, кто я такой, или нет?..»

– Как же так, Патя? Ты готова выскочить замуж за первого встречного после двух часов знакомства, не установив даже личность своего нового приятеля? А может, я бандит с большой дороги?

– Не смеши меня – я за рулем! Если хочешь знать, это любовь с первого взгляда. Джульетта тоже сразу не поняла, в кого втрескалась!

– Там все кончилось печально, – со вздохом напомнил Антон и не мог не признать очевидного факта – девочка здорово согрела ему душу своим немного грубоватым признанием.

Он посмотрел на нее по-новому.

«А хороша! Даже очень хороша! С такой, наверно, одно удовольствие барахтаться в постели! Гладкая смуглая кожа, острые грудки, грациозно откинутая попка. Даже за рулем не теряет своей балетной осанки! Что тебе еще, дураку, надо? Бери, пока дают! Ведь такие лапушки всегда были твоей слабостью!»

– Значит, поступим так, – сказала Патрисия, остановив машину. – Ты пойдешь туда один. Мне не очень-то охота светиться перед этой гнилой переводчицей. Заарканила женатого мужика – пусть сама выкручивается! Я подожду тебя в машине.

– Идет. Только дай мне адрес.

Она протянула смятый клочок бумаги, исписанный неровным детским почерком.

Она даже машину предусмотрительно остановила не во дворе, а на проезжей части. Ведь ее «вранглер» сразу бросался в глаза. Даже если та, другая, и не помнила Патю в лицо (но такую яркую внешность трудно не запомнить!), то, во всяком случае, джип сохранился в памяти навечно.

Констанция жила на третьем этаже девятиэтажного панельного дома.

«Интересно, это ее квартира или съемная?» Любопытство бывшего лимитчика время от времени давало себя знать.

Он позвонил смело, порывисто, как будто явилось запоздавшее Возмездие, но вместо ожидаемого набата звонок пролялякал сладенькую, когда-то намертво прилипшую к ушам ламбаду. Никто не открыл. Ламбада заиграла на «бис». Антон прислушался. Судя по всему, Констанция грешила часто, и он мог застать ее врасплох. Была нужда бросаться открывать сломя голову дверь, прикрывая на ходу голый зад, когда никого не ждешь в гости!

И в третий раз латиноамериканские позывные остались невостребованными.

«Не может человеку так долго везти в течение одного дня!» Уж так устроены писатели. Любая неудача заставляет их философствовать.

Опустив голову, Антон стал спускаться вниз, не воспользовавшись услугами лифта. Это был тот самый случай, когда прогресс бессилен.

«Удивительно! Почему я так расстроен? Потому что мне не открыли? Да, это всегда неприятно, когда тебе не открывают. Но если там никого нет? Не было ни звука. Ну и что? Чувство такое, что мне не открыли. И наплевать!»

Так, споря сам с собой, он добрел до лестничной площадки, между вторым и первым этажами. От цветовой несовместимости грязно-бурых стен и свежевыкрашенных серебристых почтовых ящиков на душе стало еще муторней. «Стоп! Это, кажется, идея!» Он нащупал глазами нужный ящик и с удовлетворением отметил, что на нем не висит замок.

«Что там может быть? Письмо, открытка, извещение, счет за телефон? Все сгодится. Но как же я посмею? В чужой ящик. В чужую жизнь. Эх, гнилушка ты, гнилушка, Полежаев! А разве ты не занимаешься тем же самым изо дня в день, когда сидишь за пишущей машинкой? Не дрейфь, паря! Значит, пришло время вскрывать ящики!»

С какой-то неподдельной решимостью он рванул на себя дверку почтового ящика.

Внутри была пустота. Ничего из предполагаемого там не было.

Он пошарил по дну ящика рукой – и вытащил на свет Божий связку ключей. То, что это ключи от квартиры с ламбадой, сомнений у него не вызвало.

«Вот тебе и ребус! Как это понимать прикажете? Девчонка снимала квартиру и срочно съехала, оставив хозяевам ключи. Теперь что? Пойти посоветоваться с Джульеттой? Глупо. Не надо быть таким размазней! Что бы сделал на моем месте Еремин? Он бы не размышлял долго. Пришло время вскрывать чужие квартиры? Ловко! Так можно дойти черт знает до чего! Ох уж мне эти интеллигентские терзания!»

Полежаев крепко сжал в кулаке связку ключей и опрометью бросился наверх.

Он решил обойтись без контрольного звонка, ведь и дураку понятно, что девчонка смылась, а латиноамериканская мура не наводила на приятные воспоминания: дочка любила танцевать ламбаду…

Верхний замок открылся легко, будто его специально смазали для такого случая.

…Гибкую голубую пластинку дочка вырезала из журнала «Кругозор». Был такой бестселлер, нашпигованный модными песенками. Она закрывалась у себя в комнате и могла целый день разрабатывать тазобедренные суставы. Он свирепствовал по этому поводу. Строгим был отцом…

С нижним замком пришлось повозиться, пока не сообразил, что надо нажать всем корпусом на дверь.

По количеству ключей Антон догадался, что в квартире две двери. Однако вторая оказалась не запертой, и он беспрепятственно вошел в прихожую.

Включил свет. Увидел себя в зеркале – взъерошенного, напуганного.

Сюрприз его ждал в прихожей. На полу стояли туфли на высоком каблуке. На вешалке висел дамский плащ.

Первой мыслью было: бежать! Версия с исчезнувшей квартиранткой летела к чертям! Никто и не думал исчезать! Зачем же тогда ключи в почтовом ящике?

«Может, у нее была договоренность с кем-то? Не исключено – с любовником, и он сейчас стоит дурак дураком перед пустым ящиком, а я здесь, на его месте. А где же она? Раз оставила ключи, значит, придет не скоро. А туфли? Не одна же у нее пара, в конце-то концов!»

Мысли бурлили в голове, а он не двигался с места. Антон не знал, как ему поступить теперь: в любую минуту его могут обнаружить и принять за вора.

Но сомнения рассеялись сами собой, когда скрипнула дверь ближней комнаты. Он вздрогнул и почувствовал, как по спине прошелся холодок непонятного происхождения: то ли повеяло ужасом, то ли сквозняк.

Конечно, сквозняк. На кухне было настежь распахнуто окно. Он почему-то заглянул сначала на кухню, а не в приоткрытую на треть дверь комнаты. Что-то внутри отвращало от неминуемого, нашептывало: «Не смотри туда! Не надо!»

Полежаев медленно, как во сне, переместил взгляд в амбразуре дверною проема. В комнате было темно, но свет из прихожей отчетливо выхватывал кусок кресла, голые женские ноги и пальцы руки, отчаянно впившиеся в деревянный подлокотник.

Он заставил себя толкнуть дверь, нащупать выключатель.

Девушка сидела лицом к окну, занавешенному ажурным тюлем. Черные волосы мелкими кудряшками струились по обнаженным плечам. Из одежды на ней были только белые шелковые трусики.

Антон подумал, что такая могла бы украсить любой порнографический журнал… Он даже разозлился на себя за кощунственные мысли.

Ее глаза выкатились из орбит, а лиловый язык вываливался изо рта. Казалось, она кого-то дразнит там, за окном. На тонкой шее покойницы отчетливо выделялся след от удавки, а грудь украшало серебряное распятие с Христом.

– Эй! – услышал он у себя за спиной – и встрепенулся, как напуганная птица.

В прихожей стояла Патрисия в своей пестрой нелепости, с трогательным рюкзачком на плече.

«Как хорошо, что ты пришла!» – чуть не вырвалось у него, но девчонка изобразила на своем лице ревность.

– Чем вы тут занимаетесь?

Он понял, что ей видны только голые ноги покойницы и о главном она не догадывается.

– Твоя знакомая мертва, – выдавил Антон. Ему было трудно говорить от волнения, и он не стал ничего объяснять.

Патя молча подошла к нему и заглянула через плечо.

– Святая дева Мария! – перекрестилась и прошептала несколько слов на латыни.

– Надо срочно позвонить, – сказал он, скорее себе, чем ей, и поискал глазами аппарат.

Она не шевелилась и молилась, опустив голову, но когда он сделал шаг в комнату, обнаружив наконец на письменном столе телефон, предупредила:

– Там могут быть отпечатки пальцев убийцы! У меня есть сотовый!

Сняла с плеча рюкзачок и начала рыться в нем.

* * *

…Еремин уже вернулся домой после неожиданного разговора в ресторане и лежал в горячей ванне, стараясь ни о чем не думать. Из состояния блаженства и душевного равновесия его вывел телефонный звонок.

Закутавшись в махровое полотенце, он забрался с ногами в кресло и, сорвав с рычагов трубку, злобно растянул:

– Да-а?!

Костя был готов дать отпор любому, посягнувшему на его покой, но дрожащий, взволнованный голос Полежаева изменил планы сыщика.

– Успокойся. Запри квартиру и жди меня возле подъезда, – посоветовал он. – Я попробую вызвонить Елизарыча. Если еще не пускает пузыри – заеду сначала за ним. Все.

Натягивая на мокрые ноги джинсы, Еремин с досадой признал, что писатель взял верный след. И еще подумал, что эта история с журналистом не принесет большой прибыли.

* * *

Патя, застегнув рюкзачок, спросила:

– Ты остаешься?

– Разумеется. Иначе как они попадут в квартиру?

– А как попал ты?

– Отпер ключом. Связку нашел в почтовом ящике.

– Странно.

– Что тебе кажется странным?

– Такое впечатление, что убийца специально для тебя оставил ключи. На, мол, посмотри, как у меня классно получилось!

– Не болтай чепухи. О моем существовании он не догадывался.

Она пристально посмотрела Антону в глаза, будто в чем-то подозревала, а потом вдруг засобиралась.

– Мне пора. Адье, мон шери! Провести вечер среди трупов и милиционеров – это мне не в кайф! К тому же у меня больная мамочка, и она не вынесет, если придет повестка из милиции. Надеюсь, ты проявишь максимум такта, чтобы не впутывать меня в эту историю?

– Во-первых, труп всего лишь один, – возразил Полежаев, – во-вторых, частный детектив – это не милиция. А в-третьих, я принимаю твое предложение.

– Какое?

– Беру тебя в жены!

– Ты с ума сошел!

– А ты?

– Очень оригинально! Всю жизнь мечтала, чтобы мне сделали предложение возле трупа!

– Да, место, пожалуй, не совсем подходящее, – согласился Антон. – Но ведь ты сейчас уйдешь, и я больше тебя не увижу!

– Ты прав. – Она снова полезла в рюкзачок. – Если оставишь свой адрес, я вечером к тебе заеду.

Она воспользовалась тем же клочком бумаги, на котором раньше нацарапала адрес убитой Констанции.

Он проводил ее до двери и бросил на прощанье безнадежное: «Пока!» Он не верил, что она заедет вечером. Вечер уже наступил. К тому же девушка достаточно напугана происшедшим и, наверно, ругала себя последними словами за то, что так неосмотрительно выбрала кавалера.

«В конце концов я могу ее найти в „Иллюзионе“. Она ходит туда по понедельникам».

Полежаев ни в коем случае не хотел упускать девицу. Патрисия вращается в довольно замкнутом кругу людей, куда ему путь заказан. Из этого же круга убита переводчица. И вполне возможно, что убийцу следует искать тоже там. Нет, девушка могла ему еще здорово пригодиться.

Однако как объяснить Косте свое присутствие в этой квартире, не упомянув о молодой француженке?

Он должен скрыть Патю от Еремина, если рассчитывает в дальнейшем на ее помощь. Ведь она однозначно дала понять, что не желает иметь дело с сыщиками, хотя он в ее понимании тоже в каком-то роде сыщик. Но в него-то она втрескалась по уши. Девчонки в этом возрасте вообще здорово клюют на его романтическую внешность, даже француженки.

Антон не торопился покинуть жуткую квартиру. Не хотелось торчать на виду у всего дома в ожидании следователя, а самое главное – не терпелось самому обшарить все вокруг, почувствовать себя героем собственного будущего романа.

Он старался не смотреть на девушку, но то и дело бросал взгляды на ее красивую грудь.

Он заглянул в другую комнату. Там оказалась спальня. Маленькая, но неуютная. Темные, мрачные обои. Разложенный диван со смятой кроватью. Колченогая тумба. На ней – светильник под красным абажуром, нераспечатанные презервативы и книжка в мягком переплете. Любовный роман на французском. Старый тройной шкаф. Дверцы плотно прикрыты. Антон не стал интересоваться содержимым шкафа – ни к чему не прикасался руками…

Увиденное говорило о многом, но выводы он оставил на потом.

– Делаешь успехи, Чехонте! – пожал ему руку Еремин, выходя из машины. – Не ожидал от тебя такой прыти.

– Вам, молодой человек, не романы писать, а заняться бы сыском, – проскрипел комплимент Елизарыч. – Серьезное все-таки дело.

Такие фанатики, как Иван Елизарович, серьезным делом считают только свою работу.

Престарелый для начала смерил покойнице температуру и выдал ошеломительную новость:

– Она задушена два часа назад.

– Не может быть! – возразил Полежаев. – Я уже два часа нахожусь здесь!

– Значит, перед самым вашим приходом, – со всей присущей ему строгостью осадил начинающего детектива Елизарыч.

– Не спорь с Родителем! – подмигнул Еремин.

– Девица особо не сопротивлялась, – продолжал эксперт, – не ожидала нападения. Значит, убийца был ей хорошо знаком. И даже слишком хорошо, раз она ходила при нем в таком виде.

То, что он едва не столкнулся с убийцей, произвело на Антона сильное впечатление.

– Вспомни, кто тебе встретился по дороге.

– Мужчин вроде не было, – напряг память Антон.

– На лифте поднимался?

– Ну да…

– Вот тебе и разгадка. Мокрушники редко пользуются лифтом при отходе.

– Я тоже обратно спускался по лестнице. Но зачем он бросил ключи в почтовый ящик?

Еремин развел руками.

– Сие нам пока недоступно. Заметь, что квартира Шведенко тоже была заперта на ключ. Но журналист оказал сопротивление. Там убийца был незваным гостем. Зачем он открыл ему дверь?

– А если открыла сообщница? – Полежаев кивнул на мертвую девушку.

– С чего ты взял?

– Разве не понятно? Шведенко идет с ней в кино. Затем приводит к себе домой. Она оставила улику – газету на французском. Пьют вино. Возможно, занимаются любовью. Почему нет? Девушка, как видишь, не строгих правил. Незаметно для журналиста она открывает входную дверь. И проникший в дом убийца набрасывается на парня!

– Фантазируешь, писатель?

– Боюсь, что фантазирует и воплощает фантазии в жизнь кто-то другой. Вспомни тот отрывок, что нашла на столе у мужа Василина. События развивались примерно по тому же сценарию, с маленькими отступлениями.

– И труп улыбался в окне?..

– Дался тебе этот труп! Замени ружье с оптическим на удавку, убери чисто писательские завитушки-погремушки – получишь схему убийства.

– Чересчур замысловато, – не согласился Константин. – Попахивает мистикой. А я не верю в мистику.

– Я тоже. Но здесь не мистика. Чувствую – не то!

– Твои чувства к делу не пришьешь, а вот версия с сообщницей убедительна. Только вот куда эти гады дели труп журналиста? Давай-ка за дело, Антоша! Надо хорошенько все посмотреть до приезда ребят из МУРа, – буркнул следователь, натягивая лайковые перчатки.

– Как ты собираешься с ними объясняться? – поинтересовался Антон.

– Никак не собираюсь. Не их ума дело, как мы здесь оказались.

– Они меня не потянут?

– Пусть попробуют! Ты мой помощник.

В спальне постукивал своей палочкой Престарелый. Еремин принялся за другую комнату.

– Удав без ручек и ножек! – с недовольством признался Иван Елизарович. – Не балует она нас пальчиками. А вот на документики нашей красотки стоит посмотреть. Чего тут только нет! И студенческие билеты трех вузов, и два членских билета. Слава Богу, хоть паспорт один!

– «Лазарчук Констанция Петровна, – прочитал следователь. – 1971 года рождения. Отец – Пьер Кревель, мать – Антонина Иосифовна Лазарчук». Что ж, бывает. Училась во ВГИКе, МГИМО, МГУ.

– Ишь какая непоседливая!

– Член Союза писателей и Союза журналистов. Еще и переводчица. Еще и…

– Они могли со Шведенко давно знать друг друга, – предположил Антон.

– Возможно, – как всегда, не торопился с выводами Еремин. – А прописана-то она по другому адресу.

– Стремилась к самостоятельности, видать, – прокомментировал Престарелый. – С ее-то способностями!

– Надо будет проверить этот адресок, там наверняка родители живут. Нет, пусть МУР этим занимается. У меня своих проблем достаточно.

– Я запишу этот адрес, ладно? – Полежаев забрал у него паспорт девушки.

– Как знаешь, – пожал плечами Константин.

Иван Елизарович принялся колдовать над трупом, а Еремин уселся за компьютерный стол покойницы и начал выдвигать ящики с бумагами.

– Надо бы просмотреть ее дискеты, – рассуждал он вслух. – Господи, сколько их тут! На это уйдет не один день! Подброшу их тоже мурятам!

– Не много ли ты связываешь надежд с УГРО, Костян? – возмутился Полежаев. – Я между прочим, плачу не им, а тебе!

– Не надо так со мной разговаривать, Антон Борисович! Свое дело я знаю лучше, чем ты! И скажи спасибо, что не взял с тебя аванс!

«Как на базаре, ей-богу! И это мой славный герой-детектив! Неужели Мегрэ и Пуаро в жизни были такими же хапугами и хамами?»

Ушел на кухню. Сел на табурет.

«Нарочно пальцем не шевельну! Мне-то кто заплатит? Несчастная вдова Василина Шведенко? Или Тот, кто видит все, но не вмешивается? Он всем воздаст по заслугам в самой конвертируемой валюте!»

– Зарываешься, Костя, – осторожно заметил Елизарыч после ухода писателя.

– Будь спок, Престарелый.

– Он все же наш клиент. Ты никогда не кричал на клиентов.

– Мои клиенты не мешают мне работать и не лезут с дурацкими советами!

Елизарыч вздохнул. Тема была исчерпана. Он часто задумывался в последнее время над моральными аспектами своей деятельности. Так, кажется, сейчас модно говорить? Раньше все было ясно. Кто враг, кто друг. Опять же – идеалы. Их в банк не снесешь. Счет не откроешь. Нынче же всем верховодят деньги. И без них никуда! Кругом только и слышишь: плати, плати! Чем люди зарабатывают себе на жизнь? Не приведи Господь! Вот и он иногда как подумает, кто музыку заказывает, так в глазах темнеет. Некоторых сам раньше помогал вылавливать. А с другой стороны, во что превратилась родная милиция? Вот и пойми теперь, кто друг, кто враг, – все перемешалось!

– Знаешь, Костя, сдается мне, что этот задушенный мальчик – помнишь, месяца два назад – и эта девица из одной оперы.

– Не вижу связи. Только то, что они оба задушены, но это еще ничего не доказывает.

Еремин не любил, когда ему напоминали о нераскрытых делах.

– Я не могу ничего тебе предъявить в доказательство, но у меня с годами выработался нюх.

– Вы что, сегодня сговорились с Полежаевым морочить мне голову своими предчувствиями? Уж тебе-то, Престарелый, как не стыдно!

Елизарыч отошел в сторону, снова вздохнул и пробормотал себе под нос:

– Тебе, конечно, виднее.

Ему было виднее. Он окончательно решил сбагрить это дело МУРу. Уж больно хлопотно и некогда сейчас этим заниматься, когда наклевываются такие барыши. Кража – не убийство. Стоит ли землю рыть носом ради каких-то призрачных денег из ненадежного гонорара писателя? А вдруг его издательство обанкротится? Что тогда?

Еремин вызвал милицию. Улов пока равнялся нулю. Антон обиделся и молча сидел на кухне. Со злорадством планировал, как разделается со своим супергероем в очередном романе.

– Глянь-ка! Это, кажется, по твоей части, – ухмыльнулся следователь, протягивая Полежаеву листы с печатным текстом. – Нашел в ее столе.

Антон углубился в чтение.

* * *

«Они вернулись под утро. Усталые и расстроенные. „Что дальше?“ – спрашивает девушка. Ее возлюбленный молчит. „Что будем делать с трупом?“ – не унимается она. Его, кажется, ничто не волнует. Он ставит музыку. Гасит свет. Они танцуют медленный танец, во время которого он раздевает ее, в такт музыке снимает вещь за вещью. Потом валит на кровать и берет нежно, без грубой силы. Она не сопротивляется, но расслабиться ей мешает открытая дверь балкона. Кто-то подглядывает за ними в открытую дверь. Парень ловит ее встревоженный взгляд и оборачивается. Легкий предутренний ветерок раздувает ажурный тюль…

Она просыпается днем, когда солнце в зените. Первая мысль – принять душ, но вовремя спохватывается. В ванной лежит труп, от которого они до сих пор не избавились. А на кухне жарится яичница. Это ее друг готовит завтрак. Он приносит ей кофе прямо в постель. «Что будем делать с трупом?» – снова интересуется она. «Я придумал, пока ты спала. Мы поступим так же, как поступили когда-то с царской семьей. Обольем его соляной кислотой. То, что останется, выбросим в реку»…

Потом она просыпается глубокой ночью. Кромешная тьма. Его рядом нет. Она зовет парня по имени. В тот же миг распахивается дверь в комнату, и яркая вспышка света ослепляет ее. «Мне же больно!» – вскрикивает она, но парень наотмашь бьет ее по лицу. Когда она приходит в себя, то не узнает собственную спальню. Беспорядок и хаос, как после обыска. Своего друга она тоже не узнает. Его лицо перекошено от гнева. «Ты меня обманула, гадина! Ты выкрала у него ту штуковину и положила в сумочку! Нечестная игра. Я подсыпал тебе в кофе снотворного, чтобы не мешала искать. Какая же ты гадина! Я нашел ее! Слышишь? Нашел!» Парень завивается смехом. Она падает перед ним на колени. Просит прощения. Плачет, умоляет, ведь знает, что он способен на все. «У меня сегодня день рождения, – вдруг вспоминает она. – Круглая дата, двадцать пять лет». «Я не забыл, – усмехается он, – и даже заказал для тебя торт». Он помогает ей подняться. Ей надо срочно умыться, привести себя в порядок после сна, длившегося сутки.

В гостиной – еще больший хаос. Несмотря на это, стол застелен белоснежной скатертью, а посередине возвышается торт в виде знаменитой крепости. А еще стоит удушливый химический запах. «Помой руки, пока я зажгу свечи. Да не туда иди! На кухню! Пусть он спокойно себе растворяется!» – командует ее возлюбленный.

Когда она возвращается, только двадцать пять свечей озаряют гостиную. Они торчат из окон сладкой крепости. Девушка читает надпись на французском: «Моя любовь – моя Бастилия!» – и задувает свечи. Парень включает свет, наливает ей чай и отрезает громадный кусок. «А себе?» – «Успеется».

Она здорово проголодалась, поэтому с жадностью набрасывается на торт. Он слишком приторный. До горечи. Внутри все обжигает, будто проглотила горький перец. Голова кружится, как после бокала шампанского. Запах из ванной все резче бьет в нос. Она откидывается на спинку кресла. Кисти рук сводит судорогой, и торт валится на пол. В кресле напротив кто-то улыбается. Ей кажется, что это наполовину изъеденный кислотой труп».

* * *

На этот раз не было никаких карандашных приписок и текст не показался писателю галиматьей.

– Что скажешь? – состроил постную мину следователь.

Вместо ответа Антон встал и резко дернул на себя дверцу холодильника, в который никто из них еще не заглядывал.

На нижней полке он сразу заметил высокую коробку из-под торта. Поставил ее на стол. Снял крышку.

– Ну и дела! – беспомощно прокомментировал Еремин.

Перед ним возвышалась нетронутая крепость, и надпись на французском гласила: «Моя любовь – моя Бастилия!»

Опомнившись, Константин бросился в ванную, но через миг оттуда раздался его разочарованный голос:

– Ни черта подобного!

– Посмотри, какого числа она родилась, – попросил Полежаев.

Тот появился с паспортом девушки в руках.

– Двадцать восьмого августа…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

29 августа, пятница

Уже за полночь Антон вошел в свою квартиру. Голова гудела от насыщенного событиями дня, а может, просто от голода. Еще в Кузьминках он мечтал о хорошем куске колбасы. Несмотря на то, что рядом находился труп девушки. Что поделаешь! Физиология берет свое, и бесполезно пытаться ее подавлять своей высокой нравственностью.

Он успел только сбросить туфли, как в дверь позвонили.

«Кого еще черт несет? Может, Еремин явился за авансом? Жлоб! Хапуга! Халтурщик! Антигерой!»

Он бы долго еще вешал на друга ярлыки, если б не воспользовался дверным глазком.

Вопреки законам логики, а также всяческим сюжетным психологическим выкрутасам, какими любил пользоваться писатель, на лестничной площадке ожидала гостеприимства и просто участия с его стороны маленькая девочка с трогательным рюкзачком на плече.

– Патя?!

– Чему ты удивляешься? – кокетливо пожала она плечами, впорхнув пестрой бабочкой в квартиру. – Я ведь обещала заехать.

Она вела себя так, будто не раз бывала в этом доме и знакома с хозяином уже много лет.

– А как же больная мамочка? – напомнил Антон и в очередной раз поставил на себе крест как на психологе.

– Мамочка? Ах да! За мамочкой есть кому присмотреть!

Она молниеносно избавилась от платформ и босиком прошлепала в кухню.

– Надеюсь, у тебя будет чем открыть? – спросила девушка, извлекая из рюкзачка бутылку белого бургундского. – И позаботься о закуске, милый. Такое вино не заедают селедкой!

– Я не ем селедку, – обиделся писатель. – И вообще, по какому случаю банкет?

– Вот здорово! – захлопала она в ладоши. – Ты не догадываешься? Мне сегодня сделали предложение!

– Поздравляю! – буркнул Антон. И тут только до него дошло, что предложение сделал он сам. Намерения его были настолько несерьезны, что он уже просто о них забыл.

– Не думала я, что ты такой легкомысленный!

– Я очень легкомысленный! И тебе не мешало бы получше узнать меня, прежде чем…

– О-ля-ля! – не дала она ему договорить. – Сейчас ты мне будешь петь про свои недостатки! Не хочу ничего слышать! Штопор у тебя есть?

Ему вдруг показалось в этот миг, что он имеет дело с многоопытной женщиной бальзаковского возраста, а не с юным, хрупким созданием, каким представлялась поначалу Патя. Неожиданное открытие подтвердило и то, как умело она расправилась с пробкой: ловко вкрутила спираль штопора, поставила бутылку на пол и быстрым движением, почти без натуги, с традиционным хлопком вырвала ее из горлышка.

– С тобой не соскучишься, – оценил он ее старания и полез в холодильник за колбасой.

Они расположились в маленькой неуютной гостиной с баррикадами из книг на полу. Вино и снедь с трудом разместили на круглом стеклянном столике, за которым не так давно сидела Василина. Из-за нее он когда-то свернул с пути добродетели. И вот где оказался.

– За нашу любовь! – с очаровательной белозубой улыбкой подняла бокал Патрисия и подмигнула хитреньким глазом.

– Что ж, попробуем, – не возразил Антон.

Вино было терпким и нежным.

– Ты недавно сюда переехал? – поинтересовалась она.

– Полгода назад.

– Заметно. А где до этого жил?

– Снимал комнату на Чистых прудах, – соврал он.

– Один?

– Что это значит?

– По-видимому, ты развелся с женой, оставил ей квартиру и поэтому снимал комнату.

– Твоей проницательности можно позавидовать.

– И давно ты в разводе?

– Какая тебе разница?

– Скучаешь по жене?

– Отстань!

Не обращая внимания на его раздраженный тон, она продолжала допрос, не забывая при этом улыбаться.

– А на Чистых прудах у тебя был кто-нибудь?

– Крыса жила в антресолях.

– Не поверю, чтобы только крыса! – захихикала девушка.

– И напрасно. Если хочешь знать, клеймо «разведен» чаще отталкивает женщин, чем привлекает. Клеймо «женат» кажется куда более соблазнительным. Оно поддерживает в женщине спортивный дух.

– Неплохо. А мне вот все равно.

– Ты только начинаешь жить.

– У меня, наоборот, такое чувство, что я слишком долго живу. – Теперь она по-другому улыбалась – печально и, как ему показалось, более естественно.

– Знакомая штука. Я подростком даже мечтал о смерти. Боялся и мечтал. Парадокс. А сегодня… Эта мертвая девушка… И что с того? О своей смерти уже как-то не задумываешься. Придет – ну и ладно.

– Хватит об этом! – резко оборвала она.

– А у тебя, по-моему, не сахарный характер, – не постеснялся заметить Антон.

– А тебе нравятся сахарные? Чтоб ходила по струнке, во всем потакала да еще кормила с ложечки!

– Мне, к сожалению, такие не попадались.

– И на этот раз промах! Я – не сахарная!

– Вот и славно. Значит, не растаешь.

Они снова выпили. Теперь уже «за вечную любовь». И тут он спохватился:

– Ты ведь за рулем!

Его озабоченный вид только прибавил ей веселости.

– За руль я сяду не раньше полудня.

– То есть?

– Я встаю очень поздно.

Он наконец осознал, что обречен, и после очередного тоста «за неувядающую любовь» вытряхнул девушку из кресла, приподнял за острые локотки и припечатал такой поцелуй страсти, что та сразу обмякла, как бы давая понять, что беззащитна перед его необузданной страстью.

Девочка оказалась что надо. Он, как музыкой, наслаждался ее сладострастными вздохами и стенаниями. Концерт окончился лишь под утро.

В полдень они еще не проснулись.

* * *

А Еремина с первыми лучами солнца поднял будильник.

Новое дело ждало частного детектива. Может, не столь увлекательное, зато прибыльное. А он был не из тех простофиль, которые упускают из рук хрустящие зеленые бумажки.

Он готов был послать к чертовой матери Полежаева с его пропавшим журналистом и безумными «предсмертными записками» несчастных жертв, если бы не…

Слова Елизарыча тревожили. Престарелый не стал бы распространяться вхолостую, ради красного словца. Предчувствие опытного эксперта – это первый шаг к разгадке. И Константин внешне небрежно отнесся к мнению старика только потому, что тот попал под горячую руку.

Ведь и у него, когда Антон сообщил ему по телефону о задушенной девушке, тут же возникла перед глазами детская комната в загородном доме. Ассоциация следователя – тоже не последняя вещь. И все-таки никаких видимых связей между этими двумя убийствами он пока не нащупал. Вот, правда, орудие убийства в наше время не столь распространенное. Братва предпочитает пользоваться АКМ и «узи». Те, кто помельче, выбирают «Макарова» и «ТТ». Совсем уж мелочь пузатая может и ножом пырнуть.

Констанцию Лазарчук задушил профессионал, а не случайный налетчик. Следы он тщательно замел. Не подкопаешься. Не тронул денег и драгоценностей, что тоже показательно. Если он же орудовал в загородном доме Грызунова, то и там никаких отпечатков, кроме… Так не бывает. Или везде отпечатки стираются, или везде остаются.

– И пусть Елизарыч не морочит голову! Мальчик совсем из другой оперы!

И все же нераскрытое дело по-прежнему волновало. Он готов был даже пожертвовать своими меркантильными принципами, лишь бы докопаться до истины. И хоть он предполагал, что с убийством сына и жены связан и сам Грызунов, мотивы были ему непонятны. Ради чего преуспевающий бизнесмен избавляется от сына и любимой жены? Загадка загадок.

Сюда еще примешивается азарт игрока, присущий любому детективу.

Он вспомнил, как вчера порывался позвонить бывшей гувернантке Грызунова, да так и не собрался с духом.

– Я перестану себя уважать, если не позвоню ей вечером, – твердо решил Константин, заряжая свой старенький «Макаров».

И уже при выходе из дома произнес следующее:

– Если между этими убийствами действительно есть связь, как утверждает Престарелый, то мне наплевать, будут или нет призрачные полежаевские гонорары! Я выведу на чистую воду этого «удава без ручек и ножек»!..

* * *

Гражданина Старцева Вадима Игоревича (так значилось на визитной карточке с двуглавым серебристым орлом, которую авторитет малышей всучил ему в ресторане) он разыскал не сразу.

На закрытой автостоянке ночного клуба им заинтересовались двое бугаев с квадратными скулами. Он показал визитку, но она не произвела на них впечатления. Видно, Старцев среди своих проходил под кличкой.

– Шел бы ты, парень, отсюда! – посоветовал один из них, показав при этом лошадиные гнилые зубы.

– Тебя что, в детском садике не научили хорошим словам? – ухмыльнулся Еремин и не сдвинулся с места.

– Поговори еще!

Гнилозубый хотел было уже ринуться в бой, но товарищ преградил ему путь, обнял по-братски и негромко произнес:

– Не пори горячку, Шило! Тебя, кажется, предупреждали? Забыл?

Парень по кличке Шило, который больше походил на бурильную установку, сразу поник головой, а его товарищ вежливо обратился к следователю:

– Извините, но здесь не положено находиться посторонним.

Константин прикинул, что скандал на автостоянке ночного клуба ему совсем не нужен, и ретировался.

Еще выходя из гаража, он увидел, как в хвост его старенькой «шкоде» встал новенький, с иголочки «мерседес-бенц». Трое молодых людей респектабельного вида, стоявшие рядом, курили и громко смеялись. В одном из них Еремин узнал Старцева. Тот посмотрел в сторону следователя, но не кивнул в знак приветствия, а почему-то отвернулся.

«Непредвиденная ситуация, – сообразил опытный детектив, – надо подыграть». И он перешел на другую сторону тротуара. «В его планы не входит знакомство малышей с частным сыщиком Ереминым, – отметил про себя Костя. – Значит, дело серьезное. И коллекция безделушек – не туфта! За туфту не платят такие бабки!»

Он долго и внимательно разглядывал витрину газетного киоска.

Молодые люди продолжали бурно общаться. Старцев посматривал на часы, давая понять друзьям, что торопится, но те и не думали его отпускать.

Еремин не придумал ничего лучше, как попросить у киоскера покетбук, карманное издание одного из полежаевских детективов, где прославлялись на все лады суперталанты частного сыщика.

Наконец молодой авторитет открыл дверцу своего «бенца» и скользнул внутрь. Сделал товарищам ручкой. И, прежде чем завести мотор, повернул голову в сторону киоска. Это был знак «следуй за мной!», который Константин немедленно засек.

Он вернул киоскеру книгу со словами:

– Захватывающая вещь! И главное, все как в жизни!

Он не должен был торопиться: друзья Старцева смотрели вслед отъезжающему «мерседесу». Впрочем, парни не обратили ни малейшего внимания на его задрипанную «шкоду», их интересовали только крутые тачки.

«Мерседес-бенц» рванул в сторону улицы 1905 года. Еремин неотступно следовал за ним, соблюдая дистанцию в две машины.

Оказавшись на улице 1905 года, крутая тачка свернула в ближайший двор.

– Извините, что пришлось немного покуролесить, – вместо приветствия выпалил Старцев, когда следователь пересел к нему в автомобиль. – Мои знакомые не были запланированы. Я на днях купил этот агрегат. Они еще не видели. Привязались: прокати да прокати! Прямо как дети…

– Как малыши, – вставил Еремин, но тот пропустил каламбур мимо ушей. – Вы напрасно мне дали визитку, – с хмурым видом добавил следователь. – Там никто не знает вас по фамилии.

– Ну и Бог с ними! Главное, что мы встретились.

Старцев подчеркнуто мило улыбнулся, и они отправились в загородное путешествие.

* * *

Заспанная мордочка Пати показалась в дверях кухни в тот критический момент, когда яйца на сковороде начинают истерично шкворчать.

– Ты делаешь яичницу? Как мило! Только не забудь про бекон!

– Уже, – рассмеялся Полежаев. – Иди вымой мордашку, советчица.

– Сам такой! – Она показала писателю язык и убежала в ванную.

«Что-то изменилось во мне со вчерашнего дня. Возникло новое, странное ощущение. Предыдущие мои романы… О Господи! Не бумажные… Самому себе приходится пояснять, о каких романах речь! Нет, ничего подобного не было! Я испытываю к ней куда больше, чем обычно к женщине. Как это понять? Еще вчера мне хотелось от нее поскорее отвязаться. Потом она меня заинтересовала в качестве некоего подсобного механизма в расследовании. А сегодня мне страшно подумать, что будет, если я ее больше не увижу! Конечно, дураку понятно, что секс сближает, но не настолько же?..»

– У тебя яйца сгорят! Вместе с этим… с беконом!

Она захихикала, смущенно прикрывая ладошкой рот, как школьница, обнаружившая пестик в учебнике ботаники за пятый класс.

Антон ойкнул и засуетился.

– Ты своей жене тоже готовил по утрам? – с аппетитом поедая подгоревший завтрак интересовалась Патя.

– Что ты привязалась к моей жене? Мы уже несколько лет в разводе.

– Кто кого бросил?

– Разве я похож на брошенного?

– Так я и думала.

– Ешь, прозорливая ты моя, а то подавишься. – Он взял со стола салфетку и заботливо вытер ей уголки губ.

Она от неожиданности раскрыла рот, и в глазах у нее промелькнуло что-то детское-детское, а дотом навернулись слезы.

– Что с тобой?

– Ничего.

– Почему ты плачешь?

– Не знаю. – Она пожала плечами и отвернулась.

– Горе ты мое луковое! – Он встал перед ней на колени и прижался к ее хрупкому тельцу.

Патя, роняя слезы, гладила его седеющие волосы и приговаривала:

– Ты мне как папа… Ты мне как папа…

«Вот оно что! То самое! Я испытываю к ней отцовские чувства! Я снова почувствовал себя отцом? Как это может быть? Ведь у меня почти взрослая дочь! А эта мне совсем чужая! Я с ней познакомился вчера вечером. Даже сутки еще не прошли! Может, я начинаю потихоньку сходить с ума? Похоже на то…»

– Я знаю, почему ты бросил жену. – Она пришла в себя и вновь принялась ковырять яичницу.

– Почему? – заинтересовался Полежаев.

– Потому что у тебя появилась другая женщина. Это единственная причина, по которой бросают жен!

– Разные бывают причины, – возразил инженер человеческих душ.

– Но ведь у тебя была тогда другая женщина? Правда?

– С чего ты взяла?

– Хотя бы с того, как ты смущаешься, говоря об этом.

– Для чего тебе это нужно? – Он действительно смутился.

– Просто так. Хочу знать побольше о своем женихе. Вот и все. Разве нельзя? Хотя бы на правах невесты. Ты один раз был женат? И долго длилось семейное счастье?

– Двенадцать лет.

– Ого! Столько не живут! Как это тебя угораздило?

– Перестань издеваться!

Он рассердился. Она прикусила губу.

– Извини… Я не хотела…

– Ты что, ревнуешь?

– Не знаю. Что-то нашло. Ты мне как папа… – повторила она, виновато опустив голову на грудь.

– А у тебя есть отец?

– Нет.

– Умер?

– Да.

– Ты его любила?

– Нет.

– Кем он был?

– Подлецом.

– Я не это имел в виду.

– А я как раз это.

– А твоя мама? Ты вчера говорила, что она больна…

– У нее парализованы ноги, она передвигается с помощью инвалидного кресла.

– А как же ты…

– К ней специально приставлена нянечка. Она ухаживает за мамой. Выполняет все ее капризы. Больные люди очень капризны.

– Кто же ей платит за уход? Ведь это, должно быть, очень дорого?

– Я плачу, – как само собой разумеющееся выдала девушка.

– Извини за бестактный вопрос. Откуда деньги?

– Что же тут бестактного? Ты берешь меня в жены и, разумеется, хочешь знать о моих доходах. Мой отец был очень богат.

– Значит, наследство?

– Угу. В швейцарском банке. Устраивает тебя такой вариант?

– Мне все равно.

– Не верю. Без денег любовь существует только в кино. А чем занимаешься ты?

– Пишу романы, – усмехнулся Антон.

– Серьезно? – Она вытаращила глаза.

«Придуривается или действительно в полном неведении? Я ведь не Максим Горький, чтобы меня знала в лицо каждая француженка!»

Он принес из гостиной, где были навалены стопками книги, один из своих покетов с фотографией на обложке.

– Похож?

– Вот здорово! – захлопала она в ладоши и даже запрыгала на месте, как маленькая девочка, которой преподнесли рождественский подарок. – Значит, я не промахнулась с Марселем Прустом вчера в кинотеатре?

– Промахнулась! Пруст не писал детективов. К тому же я совсем на него не похож.

– Вылитый! Не спорь со мной! Со стороны видней!

– И кроме всего прочего у нас с ним разная сексуальная ориентация! – При этих словах он поднял ее на руки и понес в спальню.

– Ты меня снова хочешь? – засмеялась она по дороге. – Браво! Я не стану сопротивляться! Ведь ты меня не обманешь?

– В каком смысле?

– Ты ведь женишься на мне?

Разговоры о женитьбе напоминали ему какую-то забавную игру.

– Обязательно женюсь! – клялся он, укладывая девушку на постель.

Она еще о чем-то спрашивала, пока пришлось возиться с ее замысловатым бюстгальтером и тесными джинсами, но он уже ничего не слышал, а только громко сопел от усердия.

Патя тихонько посмеивалась, но вскоре и ей было не до смеха. Она металась и дергалась под ним, как под током высокого напряжения.

Потом они долго не могли отдышаться, истекая потом, не в силах выговорить ни слова.

Антон сделал коктейль, смешав текилу с апельсиновым соком.

– Это тебя взбодрит.

– Ты мне как папа…

«Это у нее скоро станет поговоркой! Впрочем, разница в семнадцать лет, ничего не поделаешь!»

– Пока ты делал коктейль, я провела инвентаризацию твоих компашек, – сообщила Патя, посасывая через соломинку напиток и перебирая свободной рукой лазерные диски, небрежно сваленные на пол. – Должна тебе признаться, что наши вкусы во многом близки.

Загрузив компакт-проигрыватель, она нажала кнопку пульта, и полилась теплая, неспешная мелодия.

Полежаев, не расставаясь со стаканом, присел на краешек дивана.

«А ведь это уже когда-то было. И девушка в постели, и песня на французском. Вот только вместо текилы – советское шампанское. Нет! Вкусы не совпадали! Как я упустил такую важную деталь?»

J'aime quand le vent nous taquine

quand il joue dans tes cheveux

quand tu te fais ballerine

pour le suivre a pas gracieux [3]

Девушка действительно подражала балетным па, вытягивая носки худеньких ног и переступая ими по воздуху. Руки ходили волнами по простыне.

«Не знал, что можно танцевать, лежа в постели! У нее это профессионально выходит! Наверно, последний писк у нынешней молодежи».

J'aime le calme crepuscule

quand il s'installe а pas de loup

j'aime а esperer crйdule

qu'il s'embraserait pour nous [4]

Она самозабвенно отдалась мелодии, словно какому-то магическому заклинанию. Глаза смотрели в одну точку, губы шептали слова песни, по щекам катились слезы.

Песня кончилась, а Патя еще долго не могла прийти в себя. Она смотрела отрешенно куда-то вверх, сквозь потолок.

Полежаев заговорил, потому что необходимо было что-то сказать, как-то разрядить возникшую напряженность:

– Адамо я услышал впервые по радио, еще в раннем-раннем детстве. И заболел его песнями. Мне почему-то казалось, что это поет женщина, очень красивая женщина. Слов я тогда не понимал. И даже не знал, что это по-французски. Просто пронзило душу, и все. Бывает так. Раз и навсегда, как любовь с первого взгляда. Потом, когда мне исполнилось десять лет, дядя подарил пластинку со знаменитыми «Ин Шалля» и «Томб ля нэж» [5]. Я был на седьмом небе от счастья. Слушал без конца. По ним, кстати, и учился французскому. Родителям вскоре это надоело. Они не понимали и не разделяли моего пристрастия. Пластинку стали от меня прятать. Боялись, наверно, что рехнусь. А я многие песни уже знал наизусть. И только листал словарь, чтобы докопаться до истины, дойти до сути. Время шло, а любовь не проходила. Я женился. Моя благонравная супруга, с претензией на интеллигентность, причитала каждый раз, когда я включал пластинку: «Опять этот французишка! Сколько можно?» И я слушал Адамо в те редкие минуты, когда жены не было дома. Потом подросла дочь. Я отдал ее в специализированную французскую школу. Я думал, выращу единомышленницу. Не тут-то было! Наверно, всем отцам кажутся странными вкусы детей. Моя дочь полюбила безголосую, занудную Милен Фармер. Когда я заводил Адамо, пользуясь отсутствием супруги, дочь только фыркала и презрительно усмехалась: «Как тебе не надоест слушать эту муть?» Не надоело. Дядя, подаривший мне пластинку, живет теперь в Америке. Папа давно умер. Мама далеко. Жену я бросил. Дочь не хочет меня знать. А музыка эта всегда со мной. С самого детства. Музыка не изменит. Не предаст.

Не меняя позы, Патрисия вдруг спросила, как ему показалось, совсем не к месту:

– Вы вчера что-нибудь нашли?

– Где? – не понял Антон.

– В квартире Констанции.

Он специально ни разу не заговорил с ней на эту тему. Вчера его интересовал только французский след.

Но это было вчера. А сегодня он счастлив с ней. И именно поэтому не хочет думать о страшном убийстве Констанции Лазарчук, о загадочном исчезновении журналиста. Ни о чем, ни о чем! Пусть все катится к чертовой матери! Счастье – недолговечная штука.

– У нее вчера был день рождения.

– Бедная Коко! – искренне посочувствовала Патя.

– И в холодильнике стоял нетронутый торт в виде крепости, с надписью «Моя любовь – моя Бастилия!». Ты что-нибудь в этом понимаешь?

– В торте или в Бастилии?

– Разумеется, в Бастилии.

– Только то, что для моего знаменитого предка пребывание там окончилось плачевно.

– Ну да. Ты говорила. И все же хотелось бы знать, при чем здесь Бастилия?

– Не усложняй. Французы любят свою революцию и даже гордятся ею. Почему Коко, будучи полукровкой, не могла позволить себе миленький тортик в виде бывшей тюряги? Бастилия, конечно, не Зимний дворец, но зато символ, который дорог сердцу каждого француза.

– А что ты скажешь на это?

Он протянул ей листок с напечатанным текстом, найденный в столе у Констанции Лазарчук. Девушка пробежала его глазами и воскликнула:

– Фантастика! Как это возможно? Ее убили по задуманному сценарию? А сценарий положили в стол?

– Не забывай, что Констанция задушена, а девушка в тексте отравлена тортом, который в реальности оказался нетронутым. И потом, не было в ванной никакого трупа… – Он осекся. – Хотя вообще-то труп, наверно, был.

– О чем ты? – не поняла Патя.

– Журналист, которого я вчера искал, наверняка тоже убит.

– С чего ты взял?

И тогда он показал ей первый текст, найденный у Шведенко.

– Стиль разный, – заметила Патя.

– Молодец! – похвалил Полежаев. – И я на это сразу обратил внимание. Но сюжетная связь между текстами несомненная.

– Как интересно! Как интересно! – легкомысленно шептала она, снова и снова перечитывая отрывки. – Тебе не интересно, что там случилось дальше?

Антон поморщился.

– Если каждый отрывочек будет сопровождаться всамделишным трупом, тогда не знаю…

– Тот, что найден у Коко, написан получше, – продолжала она свой литературный анализ.

– Констанция была не просто переводчицей, а еще и членом двух Союзов, – просветил Антон.

– Вот как?

– Думаю, что они с журналистом задумали совместный триллер…

– …который вышел им боком?

– Не знаю. Разве могут кому-то помешать эти невинные опусы?

– Ты находишь их невинными?

– Только не надо вдаваться в моралитэ! Я уже выслушал столько упреков о кощунстве и безнравственности за свою недолгую книжно-детективную деятельность, что можно подумать – кругом одни ангелы! Ненавижу ханжей!

– Что ты так завелся? Я совсем не это имела в виду. Сразу видно – наступила на больную мозоль!

Патрисия примиренчески улыбнулась. Села рядом, закутавшись в простыню, уткнулась подбородком ему в плечо и прошептала в самое ухо:

– А может, убийца – маньяк?! Прочитал их опусы, возбудился и решил расправиться с обоими, по мере возможности воплотив в действительность их фантазию?

– Не смеши меня! Тут действовал опытный профессионал. К тому же маньяк вряд ли стал бы похищать журналиста. Это уж совсем ни к чему.

– Наверно, ты прав.

Патя начала одеваться.

– Загостилась я у тебя, женишок. Надо проведать мамочку. А то ведь старушка беспокоится!

– Подожди-ка. – Он взял ее за руку. – А кто тебе вчера дал адрес Констанции?

– Одна общая знакомая, – неопределенно ответила Патя. – Я ведь тебе говорила, что с Коко я не знакома, но много слышала про нее от одной подруги.

– Ты не можешь меня с ней свести?

– Могу, но вряд ли она захочет с тобой откровенничать.

– Почему?

– Она жуткая феминистка. Мужиков на дух не переносит. Никогда не была замужем, а лет ей уже немало.

– Понятно. Старая дева и феминистка – явление довольно распространенное. А как вы познакомились?

Вопрос привел ее в некоторое замешательство.

– Понимаешь… она– профессиональный психолог, а я еще в девятом классе собиралась поступать… Короче, меня с ней свела моя учительница.

– Психолог? Это интересно. – Полежаев задумался. – Она француженка.

– Нет.

– И была вчера на концерте?

– Что тут удивительного?

– Ничего. Просто я не видел, чтобы ты с ней общалась. В антракте разговаривала с молодыми людьми…

– Она проходила мимо, когда мы с тобой сидели в кафе перед началом концерта, и скорчила недовольную мину. Еще бы! Я посмела прийти с мужчиной! Есть от чего побеситься! Слышал бы ты, как я упрашивала ее дать адрес Коко. Сколько вопросов она мне задала! И зачем, и почему, и кто ты такой. Не хотелось бы мне опять с ней сталкиваться!

– А мне это необходимо.

– Как знаешь. Я тебя предупредила.

– Постараюсь найти с ней общий язык. У меня хорошо налаживаются контакты со старыми девами.

– И с молодыми девами тоже неплохо! – нервно дернула плечиком Патя и выпалила вдруг: – Я ревную, черт возьми!

Он встал, притянул ее к себе, запустил пальцы в ее густые каштановые волосы и потерся носом о нос.

– Я люблю тебя…

«И это действительно так! Я не кривлю душой, не притворяюсь. Из меня не вышел бы альфонс. Я влюбляюсь не понарошку. Близко подпускаю к сердцу, как поэтично выражалась моя бывшая жена. Неужели снова j'aime? Сумасшествие!..»

* * *

В милом подмосковном городке, куда они приехали, Еремин не раз бывал, неплохо ориентировался. Но это вовсе не обязательно было знать его спутнику.

Старцев гнал на максимальной скорости, будто пытался уйти от погони.

«Торопится? Времени в обрез? – задавался вопросами следователь. – Можно подумать, что занимает важную государственную должность! Впрочем, у них своя государственность, свои законы, своя армия!»

– Вчера, в ресторане, вы мне так и не сказали, что именно у вас пропало.

– Я и сегодня этого не сделаю, – был ответ.

Еремин внимательно посмотрел на парня, по привычке прищурив глаз.

«С кем только не приходилось иметь дело! Но с идиотом – впервые!»

– Что же, по-вашему, я должен искать? О чем расспрашивать подозреваемых? О некоей штуковине? Безделушке?

– Я вам плачу, а ваше дело найти похитителя. Не штуковину, а похитителя, – уточнил Старцев.

– Короче, «пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что»?

– Вроде того, – усмехнулся парень. И за остаток пути – ни слова.

Они въехали во двор кирпичного пятиэтажного дома. Квартира бабушки располагалась на первом этаже. Еремин обратил внимание, что на окнах нет решеток и дверь не бронированная.

«И здесь он хранил уникальную коллекцию? Верится с трудом. Темнит малыш. А зачем темнит?»

Парень быстро справился с двумя замками и шагнул внутрь. Константин последовал за ним.

Квартира оказалась однокомнатной. Оба окна выходили во двор.

Еремин проверил шпингалеты, хотя понимал, что в этом нет особой нужды. На дворе лето, а старушка вполне могла оставить открытым окно, а сама уйти в магазин. Стариковская забывчивость – дело известное.

– Сколько лет было бабушке? – поинтересовался он.

– Семьдесят семь.

– Не очень-то надежный страж для ваших сокровищ.

– Это мое дело, – недовольно пробурчал Старцев.

Убогая допотопная мебель источала запах старости и запущенности. Односпальная высокая кровать с панцирной сеткой и тронутыми ржавчиной стальными спинками. На таких еще в детстве доводилось прыгать, изображая акробата на батуте, – уже тогда подобные реликвии без сожаления отправлялись на помойку. Почерневший от времени буфет предоставил убежище многочисленному семейству тарелок, блюдечек и чашек с незатейливыми советскими орнаментами, а также всякого рода представителям советского кича. Здесь был и светящийся в темноте белый орел, и стеклянная пепельница с молотобойцем-стахановцем, нарисованным на дне, и крохотный ночник в виде Дворца съездов. Колченогий шкаф хранил бабушкину одежду, усердно сдобренную нафталином. На маленьком круглом столике лежала выцветшая клеенка и стоял горшок с погибшей фиалкой, подставкой которому служила какая-то пожелтевшая книга без переплета.

«Небогато жила бабулька, – прокомментировал про себя Еремин. – А может, вся эта нищета – лишь для отвода глаз?»

– Где же тут можно спрятать коллекцию? – задал он резонный вопрос.

– Где она была спрятана, уже не важно, – ухмыльнулся тот. – Главное, что сейчас ее здесь нет.

Чем дольше он общался с этим крутым молокососом, тем сильнее ощущал свою незавидную роль во всей этой возне. Будто участвовал в какой-то нелепой викторине, где загадки не имеют разгадок и всякий вопрос ведет в тупик.

Он попросил разрешения закурить и сел на высокий табурет.

– Зря вы пренебрегли помощью моего эксперта. Была бы хоть ничтожная, но зацепка.

– Бесполезно. – Малыш присел на бабушкину кровать и тоже закурил. – Во время похорон здесь перебывало столько народу, что уже никакой эксперт не поможет.

– Не понимаю, с какой целью вы привезли меня сюда? – решил наконец откровенно поговорить следователь. – Это имело бы смысл, если бы я увидел тайник и хорошенько подумал над тем, каким образом добрался до него вор. Что же касается самой квартиры, то она так уязвима для человека осведомленного.

– Вот именно – осведомленного! О коллекции не знала ни одна живая душа!

– Но бабушка-то знала!

Старцев опустил голову, видно, бабушку он совсем не брал в расчет.

– Она боялась, – прошептал он, и его самонадеянность в этот миг куда-то улетучилась. – Очень боялась. Вряд ли проговорилась бы.

– А во время похорон коллекция еще находилась в доме?

– Да.

– Кто-нибудь случайно не мог ее обнаружить?

– Исключено.

– И если бы обнаружил, то унес бы все, – размышлял вслух Еремин. – Как вы думаете, почему злоумышленник взял только эту безделушку, ведь там, наверно, было немало ценных вещей?

– И даже более ценных, чем эта, – подтвердил Вадим Игоревич. – Не знаю почему, – пожал он плечами, но сыщик сразу почувствовал недоговоренность.

– Мне очень трудно с вами, – признался Константин. – Если вы решили доверить свою тайну, то уж идите до конца. Иначе я вряд ли смогу вам помочь.

Старцев не удостоил следователя ответом, но явно задумался над его словами.

– И все же с какой целью вы меня сюда привезли?

– Опросить соседей.

– Что это даст? Время Знаменских и Томиных прошло. Уверяю вас, что большинство мне просто не откроет дверь, а оставшееся меньшинство ничего путного не скажет, а при этом постарается выудить максимум информации. Мне дорого мое время.

– Я предполагал, что вор был знаком с моей бабушкой и бывал у нас в гостях, и кто-нибудь из соседей мог его видеть.

– Не лишено смысла, – признал Еремин. – А конкретные подозрения у вас есть?

– Нет! И все же как вы намерены действовать?

«Так я тебе и рассказал!» – усмехнулся в душе следователь.

– Для начала мне бы хотелось многое прояснить, но вы со мной не откровенны.

– Задавайте вопросы, – снизошел юный авторитет. – На некоторые я, возможно, отвечу.

– Вчера, в ресторане, я уже спрашивал… Где вы храните ключи от этой квартиры?

– В сейфе, – неопределенно ответил тот.

– А ключ от сейфа?

– На связке ключей от московской квартиры.

– Уже теплее, – улыбнулся детектив, и эта улыбка скорее всего означала: а сейчас мы тебя немного пощекочем, голубчик! – А ключи от московской квартиры…

– Всегда при мне.

– Даже когда спите, принимаете ванну, сидите, пардон, на горшке?

– Ну-у… – Старцев опешил, и в его красивых голубых глазах возникла какая-то догадка.

– Достаточно одной минуты, чтобы сделать слепок с любого ключа. Не будьте наивны.

– Но для этого нужно хотя бы иметь информацию о моей бабке! И о моей коллекции!

– И о той самой безделушке, которой в этой коллекции теперь недостает, – спокойно добавил Еремин.

– Вот именно!

– Не горячитесь, молодой человек. – Он вряд ли имел право на такое обращение, потому что разница в возрасте между ними составляла семь-восемь лет, но в этот момент Константин чувствовал себя значительным и солидным. – Весь фокус в том, что вор каким-то образом узнал о вашем приобретении в той самой стране, где вы нарушили визовый режим.

– Это невозможно.

– Почему?

– Я никому об этом не говорил.

– А бывший хозяин вещицы? Предположим, у него уже был покупатель, но вы дали большую сумму, и конкурент, само собой, отпал. Отпал, но не смирился с тем, что его обошли. Разве бывший хозяин безделушки не мог навести его на вашу коллекцию?

– Это невозможно, – повторил Старцев.

– Что вы хотите сказать? – насторожился следователь. – Что хозяин вещицы будет нем, как рыба? Он мертв?

Последний вопрос прозвучал так естественно и прямодушно, что парень несколько секунд не мог прийти в себя, а потом взорвался:

– Идите к черту вместе с вашими догадками! Если бы я знал, что вместо того чтобы искать вора, вы будете обвинять меня в убийстве, то никогда бы в жизни не обратился к вам!

– Я ни в чем вас не обвиняю. Не надо нервничать. – Еремин сохранял полное спокойствие, только глаз по-прежнему щурился. – Можем подойти к делу с другой стороны. Требуется всего-навсего вспомнить, кто бывал у вас дома, скажем, до того дня, как умерла бабушка. И особенно обратить внимание на тех, кто оставался ночевать.

– Легко сказать! У меня бывает уйма народу! Я человек общительный, а моя шестикомнатная квартира может принять полсотни желающих побалагурить. И после очередной оргии не каждый способен самостоятельно передвигаться. Иногда моя квартира напоминает ночлежку для бродяг.

– Кто эти люди?

– Да мало ли кто! Братва, девочки, иногда школьные подруги, просто знакомые и даже знакомые знакомых.

– Не слишком ли легкомысленно для серьезного коллекционера?

– Это мое дело. Повторяю, о коллекции никто не знал.

– Некто все-таки знал. А как долго пробыла в вашей коллекции та вещица? – деликатно спросил Константин.

– Около года.

– А когда вы в последний раз навещали свою бабушку?

– Надо вспомнить. – Парень наморщил лоб. – Да вроде не так давно… Примерно за неделю до ее смерти.

– А точнее можете? Это очень важно.

– Была суббота.

Еремин заглянул в календарик, который всегда носил в портмоне.

– Шестнадцатое августа, – сообщил он. – А бабушка умерла?

– Двадцать первого. – Старцев пока не догадывался, к чему клонит следователь.

– Экспертиза установила, сколько дней она пролежала мертвая в постели?

– Два дня.

– Значит, смерть наступила девятнадцатого. В медицинском заключении сказано – разрыв сердца?

– Да, – все больше удивлялся и настораживался молодой человек.

– Теперь я думаю, мы можем проследить, как развивались события. Злоумышленник затесался в круг ваших знакомых. Появляется у вас в доме. Устанавливает за вами слежку. У него, разумеется, есть машина, и шестнадцатого августа он вместе с вами, но без вашего ведома совершает увлекательное путешествие за город.

– Вы хотите сказать, что он выследил меня, когда я навещал бабушку?

– Вы чрезвычайно догадливы! Дальше он действует очень стремительно. Тут вам придется напрячь мозги. Прикинем версии. Во время очередной оргии он на какое-то время крадет у вас ключи и делает слепок с ключа от сейфа… Нет-нет, постойте-ка! – сам себе возразил Еремин. – Что-то не стыкуется по времени. Когда у вас была очередная попойка?

– В тот же день, шестнадцатого.

– Замечательно. А где находится сейф?

– В моей спальне, – потерянным голосом произнес юный авторитет.

– Вот как? Тогда мы на верном пути. Он просто-напросто открыл сейф и сделал слепки с ключей от этой квартиры. К девятнадцатому ключи были готовы, и злоумышленник поехал сюда.

– А бабушка?

– Ваша бабушка умерла от разрыва сердца. Не догадываетесь почему? Он все рассчитал. Он приехал ночью и открыл своим ключом дверь. Он вошел в темную квартиру, не включая света. У стариков сон чуткий. Она проснулась и зажгла ночник. – Константин указал пальцем на безвкусный Дворец съездов. – Вор стоял перед ней. Возможно, в маске. Здесь нужен был сильный шок.

– Сволочь! – Старцев в гневе ударил кулаком по железной стенке кровати так, что все вокруг задребезжало, как поминальный звон.

– Напрасно вы так волнуетесь, Вадим Игоревич. Неужели не знали, на что обрекаете старушку? Неужели ни разу не прокручивали в голове подобный вариант?

– Да идите вы!..

– Пойдем дальше, – невозмутимо ухмыльнулся следователь. – Как видите, я ограничил круг подозреваемых до одного-единственного вечера шестнадцатого августа. К тому же не надо забывать, что этот человек знаком с вами меньше года, а еще вернее, познакомился совсем недавно, иначе он выкрал бы безделушку раньше.

– Беда в том, – медленно заговорил Старцев, – что в тот вечер я упился до такой степени, что не помню, кто у меня был в гостях.

– И часто это с вами случается?

– Всего второй раз, – улыбнулся он, как бы извиняясь.

– А когда был первый?

– Совсем недавно. В начале этого месяца.

– Странно. – Еремин задумался. – Предполагаю, что наш злоумышленник не брезгует всякого рода снадобьями.

– Вот и у меня такое подозрение! Я еще наутро спрашивал у братвы: «Кто мне подсыпал снотворное?» Они только гоготали в ответ.

– И все же мы близки к разгадке. Надо расспросить людей, которым вы доверяете, о вечере шестнадцатого августа. Мотивируйте тем, что у вас пропала в доме какая-то безделушка, что недалеко от истины. Не стесняйтесь расспрашивать подробно, и мы выйдем в конце концов на этого человека, если только он всех не опоил в тот вечер!

– Браво-браво! – вяло похлопал в ладоши парень. – Вы лихо отрабатываете свой гонорар! Если так дело пойдет дальше, то…

– …ваша вещица вскоре вернется к вам…

– …и это мне не встанет в копеечку, если вы будете продвигаться такими темпами.

Во время этого эйфорического обмена любезностями частный детектив позволил себе маленькую бестактность.

– Так что же все-таки у вас пропало? – вновь поинтересовался он.

– Хм-м, – недовольно промычал Старцев и отвернулся к окну, будто щебетавшая за окном птаха могла ему что-то посоветовать. – Открою лишь самую малость, – наконец решился он. – Это вещица находится в инкрустированном золотом футляре. Там целый орнамент из плюща, змей и скрещенных копий.

– Такой же, как на вашем перстне? – заметил Еремин и машинально посмотрел на руку юнца. Перстень сегодня отсутствовал.

– А вы наблюдательны, – натянуто улыбнулся Вадим.

– Это у меня с детства – дурная привычка.

Перед отъездом Старцев закрылся в туалете, и сыщик не преминул воспользоваться счастливым стечением обстоятельств: он прошел на кухню и с большим напряжением, боясь произвести шум, приподнял шпингалеты на внутренней и внешней рамах окна.

* * *

Уже в сумерках, летящей походкой минуя Страстной бульвар, Полежаев вспомнил, что обещал позвонить Василине. Он остановился, потоптался на месте, прикидывая, дома она или еще на работе, а потом махнул рукой и продолжил свое парение над землей.

С ним не часто такое случалось. Может быть, третий раз в жизни. Влюбившись, он терял рассудок в прямом смысле. Сам от себя ускользал куда-то и часами парил над городскими тротуарами: не важно, какого города, не важно, в какое время суток, в какое время года.

И все-таки внезапная мысль о Василине отрезвила его. Пришлось спуститься на землю и выбрать в толпе прохожих делового юношу в строгом костюме, с папкой под мышкой и сотовым телефоном в руке. У такого должны быть часы. У такого должно быть все.

«Уже десятый час! Василина давно дома. Еще позавчера я был совершенно ошеломлен, встретив ее после стольких лет. Еще вчера мечтал увидеть вновь… А сегодня просто забыл о ней! Еще вчера я чувствовал себя одиноким и даже начинающим стареть, и восстановление старой связи казалось обычным делом. Нет, не обычным. Такое случается редко, особенно после, как казалось, огромной любви. Во мне же давно все вытоптано. Да и в ней тоже… А куда я иду?..»

Вопрос был задан своевременно, он вернул писателя к действительности. Антон Борисович стоял посреди Рождественского бульвара и напряженно вспоминал, что ему тут понадобилось. Списав все на счет своей сумасшедшей влюбленности, он направился было к ближайшей станции метро, как вдруг нащупал в кармане брюк измятый блокнотный листок. Это был адрес постоянной прописки задушенной Констанции Лазарчук, который он вчера переписал из ее паспорта. Один из неприметных горбатых переулков, впадающих в Бульварное кольцо.

С помощью путеводных старушек Полежаев за каких-то полчаса добрался до нужного дома. Полуразрушенный дореволюционный особняк спешно приводился в порядок, как и все в столице, готовящейся к празднику – юбилею города.

Ему открыл мужчина лет сорока, интеллигентного вида, с короткими, давно вышедшими из моды усиками. По особому запаху, исходившему из квартиры, Антон догадался, что попал в коммуналку. С московской коммуналкой был связан самый неудачный, если не сказать трагический, период его жизни, поэтому он безошибочно угадывал ее смешанные запахи, ее нервные звуки.

– Вам кого? – спросил мужчина с усиками.

– Лазарчук.

Интеллигентное лицо перекосила презрительная усмешка.

– Ей звонить три раза! – раздался из кухни истеричный женский голос.

– Да и это не поможет, – продолжал неприятно усмехаться мужчина. – С утра – под градусом. Под большим-большим градусом!

– Как участковый к ней вломился – еще с одним, с солидным таким, – так Антонина после их ухода в стельку напилась! За ней не залежится! Дай только повод! – Высунувшаяся из кухни голова в бигудях произнесла это на едином дыхании. – Она у нас мастерица по питейной части! Дочь родная и та не выдержала – сбежала! А вы кто будете? – без перехода поинтересовалась голова.

Вместо ответа Антон обратился к мужчине:

– Где ее комната?

Голова фыркнула и исчезла, а усатый сосед в той же презрительной манере бросил:

– Направо от туалета.

Грязная дверь в конце широкого коридора могла украшать комнату беспомощной старухи или беспросветной алкоголички. Антонина Иосифовна относилась ко второй категории «потерпевших».

Он осторожно постучал и, не надеясь на гостеприимное «войдите», дернул разболтанную ручку.

Перегарный дух и запах нечистого тела хоть и были ожидаемы, но все же не в таких пропорциях. Антон задержал дыхание, чтобы превозмочь дурноту.

Комната, вытянутая и темная, упиралась окном в серое, облупленное здание, которое не готовилось к празднику, потому что было затеряно в глухом дворе-колодце.

Хозяйка комнаты безмятежно похрапывала на развалюхе-диване, прикрывшись клетчатым пледом, изрядно побитым молью и временем. Женщине, вероятно, едва перевалило за сорок. Исхудавшее лицо, несмотря на черные круги под глазами и болезненный румянец на щеках, поражало правильностью черт. Коротко остриженные перекисно-блондинистые волосы торчали липкими сосульками в разные стороны.

«Участковый сообщил ей о гибели Констанции. Следователь из МУРа допросил. Соседям она ничего не сказала. Зачем ей фальшивое сочувствие? Просто тихо напилась и уснула. Вот и все. Неужели не ясно, что вся эта история от начала до конца меня совершенно не касается? Надо сваливать! Надо взяться за ум и не впутываться ни в какие истории! Частная жизнь – это частная жизнь! При въезде – „кирпич“! Интересно рассуждаешь, писатель! А сколько раз ты плевал на этот „кирпич“?..

Споря с самим собой, он не двигался с места, хотя находиться в этой мрачной, вонючей комнате было уже невмоготу.

Полежаев присел на единственный стул, рискуя лишить хозяйку и этого сокровища, – стул едва выдерживал седока. Бросил брезгливый взгляд на столешницу с грязной посудой, недоеденными консервами, разодранной буханкой хлеба, пустыми бутылками…

Под одной из бутылок лежала перевернутая лицом вниз фотография с надписью. Он нагнулся пониже, чтобы разобрать в полумраке текст, и прочитал следующее: «На долгую память моей суке-матери. К.». Антон убрал бутылку и взял фотографию в руки. Это была Констанция. Красивое, надменное лицо. Жесткий, презрительный взгляд.

В тот же миг спящая женщина зашевелилась. Она повернулась на другой бок и вдруг отчетливо произнесла совершенно трезвым и молодым голосом:

– Откуда я знаю, кто он такой? Мне нет никакого дела до твоих хахалей! Да-да, представь себе! – А потом закричала: – Ты блядь! Блядь! Блядь!

И тут же зарыдала, сотрясаясь всем телом.

Полежаев выскочил из комнаты словно ошпаренный. Не обращая внимания на удивленные взгляды соседей, он выбежал из квартиры. И только во дворе, на свежем воздухе, смог отдышаться.

По дороге к метро он никак не мог для себя решить, что больше его напугало: надпись на фотографии или эпизод сна, случайно приоткрывшийся ему. Однако он знал точно: в ту проклятую коммуналку ему еще предстоит вернуться. Но не сегодня. Не сейчас.

ГЛАВА ПЯТАЯ

30 августа, суббота

Полежаев торопился в предвкушении маленького чуда. Она обязательно явится, эта девочка в пестрой одежке, с трогательным рюкзачком на плече. Рассыплет по подушке свои каштановые волосы, станет грациозно перебирать ногами по воздуху в такт мелодии Адамо. И он будет шептать бесконечное «j'aime». Правда, она обещала позвонить только завтра. Но ведь завтра же наступило. Первый час ночи. Такой чудесной, хоть и прохладной ночи! Нет, она не выдержит! Она придет!

Чудо на самом деле произошло, но совсем другого характера. Даже его огромная, незаурядная писательская фантазия вряд ли изобразила бы подобное. Впрочем, бумага все может стерпеть. А человеческое сердце?

Он на крыльях влетел в подъезд. Жесткая посадка произошла на одной из лестничных площадок. Ситуация повторилась в среду, он возвращался из парка, и на этом же самом месте…

– Вася?

Нет, тогда у нее был вид затравленного зверька. Теперь перед ним стоял полутруп с остекленевшим взглядом. Она бросилась к Антону на грудь и заскулила совсем по-собачьи.

– Объясни мне, что случилось?

– Там… там… – указывала она куда-то вверх.

– Где там? Что произошло?

Понял – ей стало что-то известно о смерти мужа.

– Пойдем ко мне. Ты все расскажешь по порядку.

На кухне у него был кавардак после трапезы с Патрисией. Писатель не был большим охотником до мытья посуды. След от губной помады на чашке выдал бы его с головой, но Василина находилась в прострации, обезумев от горя и ничего не замечая вокруг.

Антон побросал грязную посуду в мойку и уселся напротив.

– Ну? – потребовал он.

– Леня… там… – успела она выдавить из себя и опять тихо заплакала.

– Где там? – продолжал он свой жесткий допрос. Он видел, что эта женщина его больше не любит. Наивная надежда на вечную любовь грела все эти годы. И вот она рухнула. Может, поэтому он так жесток к ней? Может, поэтому так ее торопит, не давая опомниться? А может, потому, что ждал другую? Хотел теплоты, нежности, счастья, а получил слезы, чужую боль и подтверждение страшной догадки.

– В моей квартире… на столе…

– Что?!

– Не знаю! Ничего не знаю! Зачем ты меня мучаешь?

Ее трясло как в лихорадке. Он поймал руки Василины и зажал их в своих ладонях.

– Успокойся!

Призыв не подействовал.

Он сунул ей стакан с неразбавленной текилой и заставил выпить. Реакция оказалась прямо противоположна той, что он ожидал. Лицо Василины стало молочно-бледным, взор помутнел.

– Где туалет? – прошептала она.

– Что с тобой, черт возьми?!

Она не ответила, только прикрыла ладонью рот.

Он на руках внес ее в туалет.

– Оставь меня, – еле выдавила Василина.

– Ну да! Я уйду, а ты грохнешься!

– Иди на х…, Антоша! – вдруг заорала она и толкнула его с такой силой, что писатель, запнувшись о порог, открыл головой дверь спальни.

Он приземлился на пол и почувствовал знакомый аромат духов. Запах не выветрился за целый день. Он включил ночник. Постель была по-прежнему смята. Он накрыл ее пледом, зачем-то сейчас заметая следы. Это давно вошло в привычку при Маргарите. Ее болезненная подозрительность превратила его в раба. Даже теперь, когда он свободен и не боится чьих-либо упреков, все равно заметает следы.

И еще он вытащил из письменного стола свой старенький «ТТ», оставшийся на память со времен экспедиторства. Пистолет с патронами хранился в обыкновенной фанерной коробке, в каких держат гвозди или гайки. Он закинул коробку на антресоли. От греха подальше.

А Василину рвало.

Антон вернулся на кухню. Поставил на плиту чайник с водой. Его не покидала уверенность, что с минуты на минуту должна прийти Патя. Странно, но в этот миг он испытывал полное равнодушие к происходящему.

– Зачем ты мне дал эту гадость? – Василина уже привела себя в порядок и уселась напротив.

– Думал – так лучше.

– Ты всю жизнь думаешь, как лучше, а выходит все наоборот.

– О чем ты? Не понимаю.

– О чем? О том, что жизнь моя искалечена благодаря тебе. Сначала я любила. Потом отравилась этой любовью. Но не могла забыть. Всех мерила по тебе. И его. Его даже больше, чем остальных. Это понятно. Он – журналист, ты – писатель. И жанр тот же самый. Как все глупо! Никогда не прощу себе. – Она говорила, казалось, спокойно, без эмоций, опустив голову.

– Но при чем тут я? Опомнись! Ты себе выдумала сказочного принца, а я обыкновенный!

– Знаешь, Антоша, я тебя ненавижу. Ты мне омерзителен, как эта твоя текила.

– Спасибо на добром слове. Думаю, что не заслужил.

– Мне наплевать, заслужил ты или не заслужил. Не строй из себя ангела.

– Разве я когда-нибудь строил?

– Не знаю. Мне наплевать.

Наступила долгая, невыносимая пауза, во время которой они старались не смотреть друг на друга.

– Поедешь домой? – наконец нарушил паузу Полежаев.

Василина встрепенулась – показалось, что с ужасом вспомнила о самом главном.

– Нет! Там Леня!

– Ты серьезно? Это не бред?

– Антоша, я не могу туда!.. Я сойду с ума!.. У них ключи от моей квартиры! Ты понимаешь? Они украли у Лени ключи и принесли туда это! Я не могу вернуться!..

– Поедем вместе, – предложил он.

– Нет! Нет! Нет! Я не могу.

Она уронила голову на стол и разрыдалась. На этот раз он напоил ее чаем и дал таблетку валерьяны.

– Хорошо. Я поеду один. Вот только позвоню Еремину.

Несмотря на поздний час, Константина не было дома.

«Что ж, пусть будет так. Все меня покинули сегодня…»

Он добрался до ее дома на такси.

Беспечно насвистывая незатейливую мелодию, бравируя перед самим собой, Антон поднялся на нужный этаж. Перед тем как открыть дверь, огляделся по сторонам. Ему показалось, что в соседних квартирах наблюдают за ним, припав к глазкам.

«Идиот! Параноик! Добропорядочные москвичи давно уже бай-бай, и только ты шастаешь по чужим квартирам! Тебе больше всех надо!»

В нос ударил сладковатый трупный запах. Полежаев включил свет в коридоре. Теперь ему казалось, что кто-то еще есть в квартире. Кто-то ходит. Медленно-медленно. Нет, это просто волосы шевелятся на голове. Он попробовал улыбнуться. Не получилось. Шагнул в гостиную.

На низком журнальном столике стоял странный круглый предмет, завернутый в газеты. Вернее, полузавернутый. Писатель подошел ближе. Это была мужская голова. Настоящая голова. Уже начавшая разлагаться. Из приоткрытого рта вываливался черный язык.

Он отвернулся от ужасного зрелища. Даже дилетанту, каким являлся Полежаев, было ясно, что Леонид Шведенко и Констанция Лазарчук приняли одинаковую мученическую смерть. Вот чем для них закончился невиннейший поход в кинотеатр.

«Василина, ничего не подозревая, вошла в комнату и увидела газетный сверток. Удивилась. Стала припоминать, откуда он тут взялся. Наконец решила посмотреть, что там внутри. А внутри оказалась голова ее мужа. Зачем? Кому это надо? Изысканный садизм? Но для того чтобы получить удовольствие, надо за всем этим наблюдать. А наблюдать неоткуда. Разве что забраться в шкаф!»

Он осмотрел мебель в комнате. Взгляд его остановился на незашторенном окне.»

«Что ж, идея не нова. В первом отрывке, найденном как раз у Шведенко, говорилось о снайпере, засевшем в доме напротив. Какие-то детали из этих таинственных опусов выплывают в реальности. Словно вещие сны!..»

Напротив высилось административное здание, и свет горел лишь в одном, дежурном окне. «Надо будет поинтересоваться у Васи, что там такое. Выглядит чудовищно некрасиво. Голову бы оторвать архитектору…»

Спускаясь вниз, Антон по инерции заглянул в почтовый ящик Василины. В последнее время почтовые ящики преподносили сюрпризы. Василинин был набит газетами, а на самом дне лежала связка ключей. Он сравнил их с теми, что держал в руке.

«Кажется, я начинаю кое-что просекать в логике этих упырей! Они все же руководствуются какой-то логикой!..»

* * *

– Пощупать бы этого юного коллекционера! – сказал себе следователь, как только они расстались на Красной Пресне.

В конторе он тут же набрал номер диспетчера и попросил, чтобы его срочно свели с осведомителем. С тем самым, с которым он встречался в антикварном мебельном магазине.

– К сожалению, я не могу этого сделать, – ответили ему на другом конце провода.

Такой ответ Еремин слышал впервые.

– Почему?

– Человек, который вас интересует, сегодня найден мертвым в собственной квартире.

Он повесил трубку. Подробности сейчас следователя не интересовали.

Оставался менее приятный вариант. Старый знакомый, перешедший на службу в РУОП. Тот взамен тоже потребует какую-нибудь информацию. Но выхода не было.

– Костян? Ого-го! Сколько лет, сколько зим! Как поживаешь? Не оголодал еще от своей частной практики?

– Не жалуюсь. У меня дело к тебе.

– Вот как? Оказывается, и мы, бедненькие-несчастненькие, на что-то годимся?

– Ладно тебе! Видел я ваших ребят в деле. Несчастненькими их не назовешь, – подольстился Еремин.

– Стараемся по мере возможностей! – не без гордости отреагировал тот на лесть старого приятеля. – Какое у тебя дело?

– Есть у вас информация о малышах?

– В Греции все есть, ты же знаешь! О малышах, правда, не так много. Давно ли они появились! Да и авторитетов у них кот наплакал. А кто тебя конкретно интересует?

– Некий Старцев Вадим Игоревич.

– Хорошо. Посмотрю. Тебе срочно?

– По возможности.

– К утру будет готово. Отправлю по телефаксу. Жди!

Еремин был не из тех, кто ждет и бездействует. Но прежде чем пуститься в ночное путешествие, он сделал еще один звонок. Давно обещанный самому себе.

– Я слушаю, – ответил заспанный женский голос.

– Ольга?

– Да. Кто это?

Следователь отрекомендовался.

– Здрасьте… – растерянно произнесла она.

– Не ожидали?

– Откуда у вас мой телефон?

– Вы забыли, с кем имеете дело? – не без тщеславия напомнил Константин. – К тому же время от времени почитываю французскую прессу. Нашли новое место?

– Пока нет.

– Большая конкуренция? Или спрос на гувернанток в бывшей Совдепии невелик?

– Просто многие варианты меня не устраивают. А вы позвонили мне, чтобы помочь с работой? – В ее голосе послышались иронические нотки.

– Два месяца назад вы должны были явиться в мою контору, но почему-то пренебрегли этим визитом. Почему?

– Так ведь убийцу нашли. Я не видела смысла в своем визите. Кроме всего прочего, вы должны понять мое тогдашнее состояние. Я была привязана к мальчику, и снова возвращаться в то страшное утро, когда я его обнаружила в детской, было выше моих сил!

Теперь голос женщины звучал вполне искренне. Однако Еремин еще раньше распознал в ней прекрасную актрису.

– Вы могли бы позвонить. Я вас долго тогда искал. Почему сразу съехали с квартиры?

– Я ведь потеряла работу. Пришлось найти квартиру подешевле. А что не звонила – так ведь все уже стало ясно. И мне, и вам, и всем…

Ему показалось, что гувернантка вытягивает из него признание, хочет, чтобы он дал оценку минувшим событиям. Решил ей подыграть.

– Ничего не ясно, – хмыкнул следователь.

– Как?

– Вот так. Приезжайте завтра, как уславливались, в обеденный перерыв. Поговорим. Только с квартиры снова не надо съезжать, – пошутил он на прощанье. – Я не страшный. Я вас не съем.

– Буду надеяться.

* * *

Ночное шоссе встретило Еремина моросящим дождиком. Сыщик счел необходимым вернуться в ту квартиру, куда утром его возил авторитет. Не привык верить на слово своим клиентам. Все требовало тщательной проверки. Нужно было по крайней мере убедиться в наличии тайника, чтобы продолжить расследование. Если тайника в квартире не окажется, значит, Старцев хочет его втянуть в какую-то свою игру. Малыш в баках под Пресли нравился Константину все меньше и меньше. Возня с безымянной штуковиной представлялась теперь не совсем чистой. Сыщик сейчас серьезно подозревал, что хозяин штуковины плохо кончил.

Следователь не стал заезжать во двор бабушкиного дома. Он оставил машину у обочины дороги и медленно, размеренным шагом провинциального жителя направился к дому.

Во дворе – адская темень. Фонари тут не были предусмотрены, лампочки под козырьками подъездов давно выкрутили чьи-то вороватые руки, а сами граждане подмосковного городка спокойно похрапывали на своих уютных кроватях с панцирными сетками. Так представлял себе провинциальную идиллию Еремин, пробираясь сквозь заросли сирени и других неопознанных в темноте кустов вдоль окон первого этажа.

Он знал, на что шел, и поэтому предусмотрел все. И крепко спящих граждан, и открытое окно на кухне бабушкиной квартиры. Не ожидал лишь, что какая-то приблудная дворняга поднимет истеричный лай, когда ловко запрыгивал в окно. Да кто обратит внимание на эту пустолайку? И все же Константин некоторое время сидел на корточках под подоконником, прислушиваясь к каждому шороху во дворе.

Убедившись, что никто, кроме собаки, не заинтересовался его персоной, он зажег карманный фонарик.

Обследование мебели и стен квартиры не дало никакого результата. Заваленные хламом антресоли он тоже отверг. Для коллекции такого пройдохи, как этот Старцев, они не годились.

Но так просто сыщик не сдавался. Стоило ехать в такую даль?

С новыми силами он взялся за исследование пола, предварительно свернув вышарканный бабушкин ковер. На доски пола возлагалась последняя надежда. Ведь как-никак первый этаж. Можно много чего накуролесить.

Так оно и оказалось. Только не в комнате, а в тесной хрущевской прихожей. Под ковровым покрытием едва приметный квадрат – крышка люка с малюсеньким (для мизинца) стальным кольцом. Он дернул кольцо вверх. Крышка поддалась. Деревянная лестница с поручнем вела вниз. Посветив фонариком, он обнаружил выключатель, вмонтированный в потолок подвала. Свет оказался насыщенно-красным, как в фотолаборатории.

Еремин спустился вниз, прикрыв за собой крышку люка.

Подвал по площади был равен квартире, но выглядел куда шикарней. Стены обшиты атласом с бронзовым отливом. Пол мраморный. Массивный стол и кресла в стиле ампир. На столе – письменный прибор с часами, украшенный золотозадыми девицами. Следователь мало что понимал в антиквариате, но прибор его впечатлил. Что-то подобное он видел на выставке, посвященной Екатерине Великой: нечто похожее украшало стол императрицы.

А вот потолок здесь был современный, подвесной. Приглядевшись к нему получше, Константин понял, что он состоит из множества глаз с горящими красными зрачками.

– Вот так тайничок! – вырвалось у него. – Этот молокосос умеет использовать всякую щель в полу!

Еремин не удержался от соблазна усесться в одно из кресел. Он представил, что совершает экскурс во времени. По-дилетантски отсчитал двести лет назад.

– Правление Павла! – блистал он сам перед собой. – На фига он только сделал этот красный свет? Глаза устают. Может, символизирует что? Такое впечатление, что сейчас вспыхнет пожар!

Мысль дальше не пошла. Перед глазами опять возник загородный дом Грызунова. Гостиная, где следователь вел допрос. Кресло. Старинное, антикварное кресло. И тоже ампир.

– Что за чертовщина!

За что ни брался в последнее время, все оказывалось как-то связанным с убийством мальчика! А может, просто нераскрытое дело не дает покоя – вот и все объяснение?

«Мало ли кто собирает антикварную мебель! Это сейчас модно, – успокоил он себя и тут же приказал: – Хватит рассиживаться!»

Он уже догадался, где прятал свои безделушки Старцев. Комод из той же эпохи, с инкрустацией, давно привлекал внимание сыщика.

– А ведь похититель тоже был в этой красной комнате и тоже полез в комод. И, возможно, оставил отпечатки пальцев. Жаль, не взял с собой Престарелого! Не помешал бы. Заодно приобщился бы к прекрасному!

Следователь натянул лайковые перчатки и принялся исследовать комод, шесть ящиков которого не были заперты, потому что нечего было запирать.

– Дуб. Ящики довольно тяжелые, – комментировал Еремин. – Их можно выдвинуть, только потянув за ручку. Если не стерли отпечатки пальцев, то они должны быть на ручках. Правда, сам Старцев их мог ненароком стереть. И все же надо хвататься за любую ниточку.

Он осторожно начал откручивать ручки комода. И тут только обратил внимание, что все они сделаны в виде голов. Мужских голов. И все головы разные.

Отвинтив первую, осветил ее фонариком. Это был круглолицый, довольно суровый дядя в парике. Под подбородком едва можно было разобрать полустертую надпись, сделанную латинскими буквами.

– «Термидор», – прочитал Еремин вслух. – Вот тебе и Павел! Хренов историк! Французская буржуазная революция. Якобинская диктатура. Термидор – революционное название какого-то месяца. Что еще? Поэтому красный свет. Революционный пожар. А парень с фантазией! Вот какие безделушки, принадлежавшие одной эпохе и одной стране, собирает малыш! Что еще? А еще торт в холодильнике Констанции Лазарчук назывался «Моя любовь– моя Бастилия!». А еще гувернантка Оля обучала маленького Грызунова французскому языку. Бред? Навязчивый бред?

Он отвинтил все головы-ручки и пустился в обратный путь.

* * *

Антон не мог прийти в себя после увиденного.

«Я понимаю, что журналист кому-то по-крупному насолил, но при чем тут Василина? Ей-то с какой стати выпало это испытание? Бедная девочка! Натерпелась от мужиков! Можно, конечно, все свести к божественному промыслу или к проискам дьявола, а по радио „Криш-наука“ сказали бы: „Карма!“ Легко объяснить необъяснимое, когда придумано такое удобное слово! И все-таки это дело рук человеческих, и ничьих больше! Чей-то замысел, жестокий и кровожадный! Вот только чей?..»

Но через несколько минут его мысли потекли, а вернее, поскакали в другом направлении: он увидел у подъезда своего дома джип «вранглер», розовый с черным.

«Она все-таки приехала! Не выдержала! Сумасшедшая! Представляю, что она испытала, обнаружив в моей квартире женщину! Бедняжка!»

Он всех жалел в эту ночь, но в особенности – себя. Ведь предстояли нудные, выматывающие души объяснения – и с ней, и с другой. А зачем? Разве он не свободен, как… Нет, не свободен. Его до сих пор сковывает рабский страх, словно инъекция, введенная под кожу Маргаритой.

Пришлось даже остановиться, чтобы выработать план действий.

Но ничего не потребовалось. Маленькая француженка, ревнивица Патя, оказалась на высоте.

– Я сразу поняла, что эта женщина – жена того самого друга, которого ты ищешь. Она мне все рассказала. Какой ужас!

Они сидели на кухне и пили чай. Василина во время эмоциональной Патиной тирады скривила рот в презрительной усмешке, как бы говоря: «Что, опять потянуло на девочку? Ну-ну, посмотрим, что из этого выйдет».

– Я только не понимаю, зачем ты туда поехал? – продолжала горячиться Патрисия. – Надо было просто вызвать милицию!

– Все не так просто, – подал наконец голос Полежаев, убедившись, что синоптики ошиблись: гром не грянул. – Сначала должен посмотреть Еремин со своим экспертом.

– Что же я буду хоронить? Одну голову? – вдруг тихо и задумчиво произнесла Василина.

Возникла неприятная тишина. Антон заметил, как ангельские, с поволокой глаза Пати увлажнились. Она, подобно загнанному зверьку, в отчаянье переводила взгляд то на мужчину, то на женщину. Наверное, хотелось найти слова утешения, но ничего не получалось.

– Пойду еще раз звякну Костяну, – попытался разрядить тягостную атмосферу Антон.

Телефон следователя не отвечал. Полежаев вслушивался в протяжные гудки и волей-неволей сравнивал свою бывшую любовницу с нынешней. Сравнение было явно в пользу последней. Вася уступала Пате по всем статьям. И он досадовал, что ночь безвозвратно пропала, что он не сможет сегодня насладиться этой каштановолосой, грациозной, как балерина. Более того, положение безвыходное. Василине некуда пойти. В Москве у нее никого нет. А постель у него одна. Как же быть? Придется спать на полу в гостиной. А Патя? Вряд ли ее устроит такое ложе. Да и вообще это пошло – проводить ночь с двумя женщинами одновременно, хотя одна и за стенкой. А оставить их вдвоем с Василиной Патя вряд ли решится.

* * *

– Я пойду. – Она едва коснулась холодными пальцами его затылка. Он вздрогнул то ли от неожиданности прикосновения, то ли от внезапности и правильности ее решения.

– Побудь еще, – попросил он шепотом, чтобы не услышала та, другая.

– Мамочка будет волноваться, – улыбнулась уголками рта девушка, излучая свет.

– Вчера ты об этом как-то не беспокоилась, – продолжал он шептать.

– И получила сегодня нагоняй!

– Однако уже три часа ночи, – взглянул он на часы. – Позвони ей, чтобы не волновалась.

– Я позвоню из машины. До скорого! Салют!

– Салют… – вздохнул ей вслед писатель.

Он вышел на балкон, чтобы помахать рукой, но Патрисия стремглав выбежала из подъезда и, даже не взглянув в его сторону, прыгнула в свой «вранглер», и машина взмыла с места.

«Обиделась, что ли? Черт! Мы ведь не договорились о встрече! Она обещала свести меня с этой бабой, феминисткой! Как же я упустил? Дурья башка! А если обиделась, то вряд ли быстро отойдет. Знаю я этих девиц со вздернутыми носами!»

На самом деле писатель часто так хорохорился, отстаивая право называться инженером человеческих душ, доказывая самому себе свою многоопытность, умудренность, значительность. О девицах же со вздернутыми носами судил, по сути, понаслышке.

Василина принимала душ, когда он вернулся с балкона. Это ему показалось странным. После пережитого ужаса помнит о гигиене!

Он постелил себе на полу в гостиной. Поставил будильник на девять. Выключил свет. Слышал, как она выбралась из ванной. Прошла в спальню. Он не собирался желать ей спокойной ночи.

Горбатый, расшатанный мостик, соединявший прошлое с настоящим, сегодня рухнул в бездну. К тому же не кощунственно ли желать спокойной ночи той, у которой, наверно, перед глазами стоит отрезанная голова мужа? Он думал о том, как бы поскорее уснуть и по возможности избежать кошмарных снов.

Василина неожиданно возникла на пороге его комнаты. Он не слышал приближающихся шагов. Наверно, уже задремал. Скудный свет, пробившийся из коридора, выхватывал тонкую полоску ее тела. Грудь высоко вздымалась. Голос дрожал!

– Ты уже спишь?

– Почти…

– Прости, но ты не мог бы…

Она переступала с ноги на ногу. Она не знала, как об этом сказать. Он все понял сразу, но не пытался прийти ей на помощь, хоть и был мастером по части стиля.

– Мне страшно там одной, – наконец сформулировала она.

– Я могу дать тебе снотворное.

– Не надо! – крикнула Василина.

– Тогда заварю кофе.

Он поднялся с пола, накинув на плечи халат.

Она не двинулась с места, смотрела на него по-новому, непонимающими глазами.

«Думала, наброшусь на нее по первому зову! Ей плохо, а она хочет забыться в объятьях бывшего любовника! Но я не „скорая помощь“, тем более не секс-машина! И вообще, довольно глупостей на одну человеческую жизнь!»

– Ты бы оделась, а то простынешь.

Обошлось без сантиментов. Они чуть не до утра чашку за чашкой пили кофе и вели доверительные разговоры, переходившие время от времени в штыковую атаку.

Наконец Василина спросила:

– Эта милая девочка – твоя любовница?

– Ты ведь все поняла. Зачем спрашиваешь?

Василина усмехнулась. Покачала головой. Закурила.

На прощанье сказала язвительно:

– А девочка очень красивая. У тебя хороший вкус. И Маргарита была симпатичная. Но эта-то еще и умна…

Полежаев в одиночестве допивал свой кофе.

«Эх, Патя, Патя! Оставила меня наедине с незнакомой женщиной! Глупышка! Маргарита бы сразу все просекла! Хватило бы одного взгляда! Всякую бабу видела насквозь! Что вы знаете о Марго?..»

* * *

– …Эй, пацаны! – раздалось откуда-то издалека. – Идем после школы к Костяку! Ему родители из-за границы привезли кучу пластов!

Клич был брошен во время большой перемены, и каждый уважающий себя рок-меломан в душе возрадовался. У Костяна из параллельного класса была самая большая коллекция пластинок. И аппаратура по тем временам нешуточная.

Антон любил «Пинк Флойд». Красивая, вдумчивая музыка.

Его ждало в тот вечер разочарование. Костины родители не привезли из-за границы «Пинк Флойд». Зато была убойная группа «Эй Си/Ди Си» и любимый девчонками «Бонн М».

Спонтанно начались танцы. Танцевать Антон не любил, но компанию всегда поддерживал. Пренебрегающий танцами мальчик подвергался издевательским выпадам со стороны девчонок: «Он еще маленький – танцевать не умеет!»

Антону нравились многие девчонки из его класса. И он даже надеялся в кого-нибудь из них влюбиться, но не знал, на ком остановить свой выбор. Но пока влюбиться не получалось.

В самый разгар вечера в дверь позвонили.

– Родители, наверно! – пискнул кто-то.

– Не должны так рано, – пробасил озадаченный Костян и пошел открывать. Через минуту он сиял:

– Знакомьтесь – это Марго!

И тут появилась она. В черных колготках, считавшихся крамолой. В короткой кожаной юбке. В пестром вязаном свитере.

– Моя двоюродная сестра, – представил ее Костян, – недавно приехала с Кавказа. Будет учиться в нашей школе.

После слова «Кавказ» все обратили внимание на ее толстую русую косу. На легкие крылья бровей. На глаза аж василькового цвета!

Антон прислонился спиной к шкафу, чтобы выстоять. Вот как оно бывает! Это потом он рассмотрел ее получше, а в тот миг глаза застилал туман. Какой-то сладостный туман. Дымок от подгоревшего торта.

Костя, загордившийся произведенным кузиной впечатлением, был в ударе, называл их имена и каждому давал характеристику.

– А это Антоша! Наш литературный гений! Пишет потрясные стихи! Любит «Пинк Флойд»!

– Какая скучища! – выкатила она свои васильковые глазки. – Как это можно слушать? Не понимаю! – кокетливо пожала плечиками.

Их вкусы никогда не совпадали. Ему пришлось впоследствии многим пожертвовать. Расхожая фраза «Любовь требует жертв» здесь была бы уместней всего. Но так ли они нужны, эти жертвы? Когда человек жертвует всем, что остается ему? Избалованная жертвами любовь?

Костян, разумеется, всех опередил и пригласил свою кузину на танец. Она смотрела на брата с нескрываемым обожанием. Антон почувствовал, как кулаки его сжимаются. Никогда у него не возникало такого острого желания кого-то покалечить.

Антон вскоре ушел, так и не решившись пригласить ее на медляк. Ночь он провел в блаженной неге, представляя, как гладит колено Марго через запретные черные колготки, касается губами васильковых глаз.

Потом она появилась в школе. Ее определили в параллельный класс. И он мог любоваться Марго каждую перемену.

В школе был организован пресс-центр, и редактором назначили Полежаева, а художником – Марго. Теперь они оставались после занятий и творили. Правда, не только они. Остаться наедине удавалось редко. И в такие минуты Антон очень робел. Лоб покрывался испариной, колени дрожали. Он старался не смотреть на художника. Путано отвечал на ее вопросы, вызывая презрительную усмешку. Из-за этого страдал, но не мог себя пересилить.

Однажды она торопилась домой, а газету надо было выпустить к утру.

– Я возьму с собой, – предложила Марго. – Все будет как надо. Утром посмотришь.

Но материала оказалось слишком много и лист ватмана громоздкий.

– Можно, я тебе помогу? – решился он.

– Проводишь?

– Ну да!..

– Давай! Так даже лучше! – почему-то обрадовалась она. – Только я далеко живу.

– Я не тороплюсь…

Она жила очень далеко. В сорока минутах ходьбы от школы.

Говорить было особо не о чем, и Полежаев стал рассказывать о художнике Модильяни. Она о нем никогда не слышала, а он накануне прочитал у Эренбурга.

Марго слушала сосредоточенно, с интересом, и дорога до дома показалась ей на этот раз не такой уж длинной.

– А с тобой интересно, – сказала она на прощанье.

– С тобой тоже.

– Неправда! Я мало знаю. Со мной скучно.

На следующий день она уже попросила сама:

– Может, проводишь?

Она влюбилась в его рассказы.

Как-то, увлеченная недоконченным рассказом, она пригласила его к себе домой.

Мать приготовила им отварные рожки с сосисками. И во время поедания рожков Антон о чем-то задумался и наморщил лоб. Будущая теща это восприняла как оскорбление своей великолепной стряпне. «Надо же, – барин какой! Рожки ему не нравятся! Морщится!» – высказала она потом дочери.

Марго больше его не приглашала к себе. Стали ходить к нему. Благо дом рядом со школой. Можно даже в большую перемену забежать. Просто так. От нечего делать. Да хотя бы послушать новую пластинку. Антон уже изучил ее вкус и выменивал на толкучке пластинки для любимой, а не для себя. Так во время одной перемены, когда пел Адриано Челентано, а Марго в кресле ловила попсовый кайф, Антон упал перед ней на колени и принялся усердно целовать руки. От неожиданности девушка остолбенела, а он не знал, что делать дальше. В одном французском романе, кажется, у Стендаля, он прочитал, что начинать надо с руки и медленно продвигаться вверх, сначала до локотка, потом до плечика и так далее. Стояла суровая уральская зима, и на Марго было надето два свитера. Если он начнет тыкаться лицом в свитер, она примет его за сумасшедшего! Стендаль был известный ловелас, но уральской зимы он не учел!

…Они жили в ханжеские времена, когда из фильмов вымарывался любой намек на секс, и пуританские семьи размножались непонятным образом.

Лишь почти через год Антон расстегнул бюстгальтер на ее спине. В том же кресле. Во время большой перемены. Тогда пел Энгельберт Хампердинк…

…Он ежедневно задерживался в университете. Студенты готовили спектакль для преподавателей. Маргарита не верила, считала, что у него кто-то завелся.

Он позвонил ей, чтобы сообщить немыслимое – остается репетировать на всю ночь.

– Даже ужинать не придешь? – отрешенным, будто с того света, голосом спросила она. Он услышал, как заплакала в соседней комнате дочь. – Как знаешь! – произнесла Маргарита многообещающе.

Он пришел через час. Для спектакля понадобилась клизма. Обыкновенная подвесная клизма. Антон жил ближе всех. Его и послали. Аптечка находилась в детской. Полежаев торопился.

– Где Дашка? – удивился он исчезновению дочки.

– Отвезла к маме.

– Зачем?

– Мама соскучилась.

– Когда же ты успела?

– Я на такси.

– Почему такая спешка?

Он перестал искать клизму. Маргарита всегда скупилась на такси. Все-таки студенты живут на деньги родителей.

– Не хотелось тащиться пешком в такую даль.

– Я-ясно, – пропел он, хотя еще ничего не понимал.

Прошел на кухню, чтобы перекусить, и замер от удивления. На тарелках была красиво разложена снедь: колбаса, окорок, помидоры, никогда не покупавшиеся в мае. Все-таки студенты…

– Ты кого-то ждешь?

– Тебя.

– Мне ты никогда так красиво не раскладываешь. Тем более сегодня…

– Подруга обещала зайти… с мужем…

Она врала. Нагло врала. У нее даже в школе не было подруг.

Маргарита смотрела в окно, чтобы не смотреть ему в глаза. Во всяком случае, он так думал. Вдруг она встрепенулась.

– Уже! Уже!

– Что уже?

– Уже идет! Я встречу! А ты посиди – поешь колбаски!

Она выскочила за дверь в парадное. Он не стал глядеть в окно. Посчитал унизительным. Пожевал колбасу. Без вкуса. Без запаха. Нарезанную красиво, но не для него.

Она вернулась с натянутой улыбкой. Бледная. Замученная.

– Где же подруга?

– Сказала, зайдет в другой раз. Сегодня некогда.

Теперь он был во всеоружии.

– Когда придешь?

– Утром.

Он пришел в десять вечера.

Она вернулась во втором часу. Потопталась в коридоре. Зажгла свет на кухне. Приоткрыла дверь к нему.

– Антон, ты спишь?

Он не ответил, хотя не спал.

Она легла в детской.

Он проснулся оттого, что затекло плечо. На нем покоилась красивая стриженая головка Марго. Толстая русая коса, привезенная с Кавказа, приказала долго жить еще в десятом классе, ведь все девчонки стриглись под Мирей Матье! Ей очень шло. Он даже гордился, что его жене идет такая прическа.

В открытую балконную дверь повеяло запахом торфа. В жаркий день торф дымился вокруг их дома. Раньше здесь были болота…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Тот же день

– Ну что, Престарелый Родитель, и на этот раз ничего?

Елизарыч сидел в мягком кресле в большой комнате квартиры Шведенко, в той самой, где ночью побывал Антон, и постукивал палочкой по полу. Следователь, писатель и Василина все это время находились на кухне, чтобы не помешать эксперту.

– На этот раз даже слишком много, – откликнулся Престарелый Родитель, но в голосе его не слышалось надежды. – Пальчики – везде. Я устал их снимать. Боюсь только, что тех, которые нам нужны, здесь нет. Вряд ли он нес голову в голых руках, даже если она лежала в сумке. Перчатки надевают не только чтобы замести следы…

– Ну-ну, не будем читать друг другу лекций, – перебил его Еремин. – Отпечатки все-таки надо проверить, хотя там есть и наши с Антошей пальчики. Мы здесь были в среду. А что скажешь насчет головы?

– Как я и предполагал, журналиста задушили. Голову отсекли, скорее всего, топором. Завернули в рекламную газету «Экстра М», которую бросают в каждый почтовый ящик. Думаю, что дальнейшая экспертиза мало что нам даст. Однако и сейчас можно сделать кое-какие выводы.

– Да-да, Престарелый. Я понимаю, о чем ты, – вновь перебил старика следователь. Выводы он сделал уже накануне. Констанция Лазарчук и Леонид Шведенко задушены одним убийцей, после того как вместе провели вечер. То ли из тактичности, ему не очень уж присущей, то ли Бог знает отчего, но Константин не хотел, чтобы вдова слышала эти выводы из уст Елизарыча. Василина оставляла приятное впечатление. Ей и так досталось. Стоит ли добивать изменой мужа?

– Мотивы непонятны, – признался Еремин. – Что-то уж больно мудрено! Не похоже, чтобы братва занималась подобным. На Сицилии – да. Там любят эффекты. Наши киллеры тоже не без фантазии, но их фантазия по большей части киношная. А в этой голове чувствуется некая символика.

– И в тех бумажках, кстати, тоже, – проскрипел Елизарыч.

– В каких бумажках?

– В этих отрывках или рассказах, найденных у покойников. Твоему другу лучше знать.

Еремин уже успел забыть об этих странных находках, потому что от них веяло чем-то мистическим, а мистическое он привык оставлять за гранью своего расследования.

– Мне кажется, Костя, ты многое упускаешь в этом деле. – Иван Елизарович долго готовился к серьезному разговору, поэтому слова произносил медленно, вдумчиво. – Пренебрегаешь деталями. Не так активен, как всегда.

– Я исправлюсь, Престарелый, честное слово! – рассмеялся следователь, сводя разговор к шутке.

– Что будем делать дальше? – недовольно пробурчал тот.

– Я думаю, не стоит сюда вызывать гостей из МУРа. Голову журна мы могли найти и в любом другом месте. Пусть считают, что ее подкинули в мою контору. Заберем ее с собой. И приплюсуем к ней еще шесть вот этих дубовых голов! – Еремин достал из саквояжа полиэтиленовый пакет с шестью ручками-головами.

– Что это? – удивился Елизарыч. – Похоже на антиквариат.

– Нужно будет снять пальчики. И как можно скорей.

– Тебе, случайно, специалист по этим штуковинам не понадобится? У меня есть знакомый старичок. Живет по соседству. Мы с ним в шашки режемся в часы досуга.

– Сосед пригодится, но сначала пальчики!

Пока Престарелый упаковывался, Еремин прошел на кухню.

– Давайте еще раз восстановим картину, – обратился он к Василине.

Женщина хранила завидное спокойствие. Не обронила ни слезинки.

– Вы пришли в восьмом часу вечера. Поднялись к себе. По дороге никого не встретили? Из соседей, знакомых или подозрительных?..

Она покачала головой.

– Вы открыли дверь, – продолжал рассказывать за нее сыщик. – Что вы увидели в первую очередь?

– Ничего подозрительного. В прихожей все было на своих местах.

– Вы сразу вошли в комнату?

– Нет, сначала прошла на кухню, чтобы поставить сумку с продуктами. И тут мне почудилось, что в комнате кто-то есть. Оттуда доносился шелест бумаги. Я вбежала в комнату. Включила свет, хотя было еще не темно. Я даже сразу не сообразила, что это ветер. Фортка была раскрыта, и газета шелестела. Сверток лежал на журнальном столике… – Она тяжело вздохнула и умоляюще посмотрела на следователя. В ее больших черных глазах стоял ужас.

Антон, не подававший до этого признаков жизни, взял ее руку и зажал в ладонях.

– Я понимаю, как вам тяжело, но нам нельзя упускать детали. Вы закрыли форточку, когда уходили?

– Да. И шторы задернула тоже.

– А они были раздвинуты?

– Ты же видел, – вмешался Полежаев. – Ни она, ни я их не трогали.

– Зачем он это сделал? – спросил непонятно кого частный детектив и задумался.

– Кто-то наблюдал из окна дома напротив, – высказал предположение Антон. – Смотрел в бинокль и получал эстетическое или какое-то еще удовольствие.

– Что там напротив?

– Какая-то солидная коммерческая фирма, – ответила Василина.

– Выясним, – пообещал Еремин и тут же усомнился: – Вряд ли солидная фирма занимается подобными делами.

– Почему фирма? – возразил писатель. – Может, кто-то из ее сотрудников.

– От нечего делать, что ли? Решил позабавиться во время перекура? Как ты себе это представляешь?

– Действительно странно, – почесал затылок Антон.

Добродушное лицо Елизарыча с густыми бровями и носом картошкой возникло в проеме двери.

– Я буду спускаться потихоньку, а ты меня догоняй, – подмигнул он следователю.

Еремин это подмигивание расценил по-своему, ведь недаром Престарелый только что призывал его к активности. Опытный, мудрый старикашка – ничего не скажешь!

– Послушай, – обратился он к писателю, – у тебя сохранились эти странные опусы?

– Наконец-то! – обрадовался тот. – Специально для тебя сделал ксерокопии обоих отрывков!

* * *

Штат ереминской конторы состоял из четырех человек. Секретарша Аллочка, недавно получившая аттестат зрелости, любила ходить на высоких каблуках, раздражая их цоканьем начальство, пребывающее в раздумье. Над ее столом висела фотография Брижит Бардо в несколько фривольной для сыскного бюро позе. На замечания начальства снять «порнушку» Аллочка не реагировала. Во всем старалась подражать божественной Брижит – и прической, и манерой поведения. Вот только лицом совсем не походила. У Аллочки был восточный тип лица. Широкие сросшиеся брови, круглые, немного навыкате карие глаза, тонкий нос с горбинкой и сочные губы непременно в алой помаде. Передвигалась она, зазывно покачивая бедрами и вибрируя острыми грудками, не признающими лифчика.

Все удивлялись, как Еремин, имея под боком такую секс-бомбу, до сих пор не подорвал свою холостяцкую жизнь. И уж, разумеется, подозревали сыщика в тайной связи с секретаршей.

– Явились не запылились! – по обыкновению прокомментировала Аллочка их приезд в контору. – Вам тут, Константин Николаевич, поступила информация из РУОПа по поводу какого-то Старцева.

– Хорошо, посмотрю после обеда.

– Я уж думала – ошибка. С чего бы РУОПам нам помогать?

– Тебя не спросили! Женя на месте?

– Куда он денется!

Вторым работником конторы был молодой человек по имени Женя. Студент-медик, он подрабатывал в вечерние часы и в выходные в лаборатории, на подхвате у Елизарыча, а также выполнял мелкие поручения начальства. В общем, юная подобралась команда, если не считать внештатного Престарелого.

Женя явился по первому зову. Долговязый и неуклюжий, в очках и в русых бараньих кудряшках.

– Поедешь по одному адресу, – без предисловий начал Еремин. – Узнаешь название фирмы и фамилию директора. Сегодня суббота. Там наверняка никого нет. Придется говорить с охраной. Задача нелегкая. Информация мне нужна сегодня. Если пошлют – уходи, на рожон не лезь! Возьми на всякий случай баксы у Алки. Может, ребята станут посговорчивей при виде зелененьких!

– Сейчас обед, Константин Николаевич, – потупился Женя.

Студент любил, когда Аллочка заваривала кофе для него и для себя, садилась напротив, забрасывала ногу на ногу так, что видны были трусики. Они с усердием поедали пряники или вафельки. Ее забавлял блуждающий, рассеянный взгляд студента: будто Женя пытался проникнуть в ее сущность, а на самом деле заглядывался на трусики. Он в такие моменты пребывал в застенчивой неге. И вот по прихоти начальства должен всего этого лишиться!

Прихоть Еремина сводилась к тому, что через минуту-другую в контору явится некая особа по имени Оля, бывшая гувернантка бизнесмена Грызунова. И он почему-то хотел провести беседу без свидетелей. Может, потому, что придавал ей не совсем деловой характер? Так или иначе, но студент и секретарша, жующие пряники, не входили в его планы.

– Перекусишь где-нибудь! И скажи Аллочке, чтобы шла домой. Я ее отпускаю сегодня пораньше.

Но не так просто оказалось избавиться от Аллочки.

– Что за прикол, Константин Николаевич? У меня еще есть работа! – Она нервно передернула плечиком, потревожив острые грудки, тем самым выказывая свой протест.

– Оставь на понедельник! Информацию из РУОПа положи ко мне на стол! – распорядился следователь.

– Я не понимаю, в чем прикол? Когда мне надо уйти пораньше и нет работы, вы меня не отпускаете.

– Я, как и все начальники, самодур! Пора к этому привыкнуть, девочка моя.

– Идите вы!.. – И она подчеркнуто громко зацокала каблучками под аккомпанемент начальственного смеха.

Аллочка столкнулась с незнакомкой при выходе из подъезда, но не придала этому значения, ведь их контора находилась в жилом доме, и она вовсе не была обязана знать в лицо всех жильцов. Но пропустить без внимания эту огненноволосую в белом брючном костюме секретарше не удалось. «Какая фифа!» – подумала она и заспешила к метро.

Елизарыч закрылся в лаборатории, а Константин поставил чайник – приходилось самому исполнять Аллочкины функции.

Она позвонила робко, неуверенно.

– Ну вот я и дождался!

Еремин искренне радовался. Он видел девушку всего один раз два месяца назад, но запомнил надолго. Запала в душу. То ли кукольная трогательность ее личика не давала ему покоя, то ли врожденная интеллигентность… А может, просто стройные, длинные ноги? Так или иначе, но что-то притягивало в ней. И, увидев девушку вновь, следователь не разочаровался.

– Я долго плутала… – бросила она дежурное.

– Слишком долго – два месяца! – сострил он.

Они уютно устроились на кухне за чашкой кофе – ну совсем как Женя и Аллочка. Правда, Ольга не кокетничала, не закидывала ногу на ногу, хоть и была в брюках. И это нравилось Еремину. Он отдавал предпочтение серьезным женщинам и серьезным разговорам.

– Хорошо устроились на новом месте?

– Спасибо, не жалуюсь.

– Далеко квартира?

– Алтуфьево.

– Ну, это еще не конец света! Мебель-то вам хозяева оставили?

– Спать есть где.

Она явно давала понять, что разговор о квартире ей неинтересен, но сыщик продолжал докучать:

– А телевизор?

– Не предусмотрен. Зато дешевле.

– Как же все-таки без телевизора?

– Нормально. Много читаю. Хожу в кинотеатры.

– Вот как! А я уже лет десять нигде не был. От Грызунова ушли? – без перехода спросил Еремин.

– На следующий день рассчитали.

– Хозяин сам рассчитывал?

– Да. Он позвонил мне утром, чтобы я приехала к нему в офис. Там и рассчитался со мной.

– Как он выглядел? Ничего странного не заметили?

– Все так же был убит горем.

– Не спросили, сообщил он жене о случившемся или нет?

– Это не мое дело. Разве о таком спрашивают?

– Да-да, конечно, – согласился следователь. – А вы знаете, что жена Грызунова погибла?

– Читала в газете.

Он думал произвести впечатление, но ее зеленые глаза хранили спокойствие.

– Что вы думаете по этому поводу?

– А что тут особо думать? Автокатастрофа. Несчастный случай. Вдвойне не повезло Сергею Анатольевичу.

Ему показалось, что последнюю фразу она произнесла с усмешкой, однако на лице ее в полной мере присутствовало скорбное сочувствие. И Константин решил, что ему послышалось.

– А о судьбе охранников вы что-нибудь знаете?

– Того, что задушил мальчика?

– И о втором тоже…

– Нет. Признаться, даже не интересовалась. Судьба убийцы мне неинтересна. И никогда не вызывает жалости. Преступников надо карать. Вы другого мнения?

– А если вместо преступника карают невинного, как тогда быть?

– Вы считаете…

– Я в этом уверен хотя бы потому, что дело не довели до суда. Парень умер от передозировки снотворного в психолечебнице, куда его отправили для проведения судмедэкспертизы. А второй охранник вышел утром из дома в поисках работы и бесследно пропал.

– Какие страшные вещи вы говорите!

Испуг в ее глазах был неподдельным.

– Да, милая Оля, и вас я не чаял увидеть в живых, после того как ваш телефон замолчал. Но, слава Богу, все обошлось!

– Как знать. Может, меня ищут, чтобы придушить.

– Уже бы свершилось.

– Мой нынешний адрес не известен никому, кроме мамы. А мама живет далеко от Москвы.

– За два месяца вас обязательно бы разыскали. Просто те двое располагали определенной информацией. В то раннее утро, когда убили мальчика, они охраняли дом. А вы появились намного позже. И ничего об этом знать не можете. И никого не подозреваете. Ведь так?

Девушка кивнула в знак согласия.

– Вы тоже поверили в версию психически ненормального охранника? Значит, отношения внутри семейства складывались так, что ни на кого из них подозрение не могло упасть?

– Да-да, – подтвердила гувернантка. – И отец и мать любили Сашу. Просто души в нем не чаяли. Им, правда, некогда было заниматься его воспитанием, но когда у людей есть средства…

– Вот мы и опять вернулись к вам, – подытожил Еремин. – У людей есть средства. Они нанимают гувернантку и кухарку. И еще два раза в неделю приходит загадочная горничная.

– Почему загадочная?

– Для меня загадочная, потому что Грызунов не пожелал мне ее показать. Итак, мы имеем еще трех женщин. У всех алиби. Правда, не проверенные мной. Мне слишком быстро отказали от дома, чтобы успел что-то проверить. А между тем мой эксперт обнаружил неизвестные дамские отпечатки в детской и в супружеской спальне. Грызунов сослался на горничную. Заколдованный круг.

Он раскрыл перед ней все карты. Ольга сидела задумчивая и напуганная.

– Зачем вам все это? – спросила вдруг она.

– Чтобы восторжествовала истина! – прикинулся он чистым, без примеси корысти правдолюбцем.

– Она когда-нибудь торжествовала?

– Тем более пора. Как вы думаете, рассчитал Грызунов горничную?

Ольга пожала плечами.

– Позвоните Зинаиде Ивановне. Она всегда в курсе последних событий.

– Кто это?

– Кухарка Грызунова. Забыли?

Сыщик и в самом деле выпустил из виду эту злую старую грымзу.

– Тут есть одно «но». Зинаида Ивановна обязательно доложит о моем звонке хозяину. А мне бы не хотелось портить ему кровь. В каких вы были отношениях с кухаркой?

– Вы хотите, чтобы я ей позвонила? – догадалась гувернантка. – Значит, Сергея Анатольевича щадите, а меня вам не жалко?

– Здорово вы меня уели! – засмеялся Константин. – Что ж, нет так нет. По правде говоря, сам не хотел подставляться. Ведь дело закрыто.

– А знаете, я, наверно, попробую, – неожиданно согласилась она. – С Зинкой у меня были неплохие отношения, хоть она и стерва порядочная! Так ведь телефонный разговор ни к чему не обязывает. Адреса своего и телефона я ей все равно не сообщу.

– Вот и отлично! Вот и замечательно! – радовался Еремин. – Еще кофе не хотите?

– Мне уже пора.

– Погодите! Мы ведь еще не договорились, что вы скажете Зинаиде Ивановне.

– В самом деле. А что надо?

– Надо узнать телефон горничной. Соврите, что потеряли в доме Грызунова какую-то дорогую вам вещь и только сейчас спохватились, поэтому хотите связаться с горничной. Может, эта вещь ей попадалась на глаза. Заодно поинтересуйтесь, как там Сергей Анатольевич, и вообще разведайте обстановку.

– Вы меня, случайно, не в шпионки готовите?

– Это мысль. Может, вам стать моим штатным сотрудником и не давать больше объявлений во французскую газету?

– О, вы не знаете, какая я трусиха! Тогда бы не стали мне предлагать сотрудничество!

– А если я вас приглашу в кинотеатр, трусиха? Вы тоже испугаетесь?

– Это смотря в какой кинотеатр и на какой фильм.

– В «Иллюзион». В понедельник. На французский сеанс. Кажется, мне удалось вас напугать?

Глаза Ольги действительно расширились на какое-то мгновение, и даже приоткрылся кукольный рот.

– Вы там разве не бываете?

– Бываю… Мне ведь необходимо практиковаться, – начала сбивчиво объяснять она. – А фильм на французском – какая-никакая практика…

– А в этот понедельник вы там не были?

– Нет. Не очень-то поездишь из Алтуфьева.

– Так вы принимаете мое приглашение? Я могу заехать за вами.

– Принимаю, – попыталась как можно спокойней произнести она, но волнение еще слышалось в ее голосе.

– Но учтите, я ни слова по-французски не понимаю!

– Что ж, мы будем весь сеанс интимно шептаться?

– На это и рассчитываю!

– Вот ведь попалась на удочку! – засмеялась девушка.

Она уже окончательно пришла в себя.

«И все же что-то с ней происходит! – сделал вывод Константин, когда Ольга ушла. – Почему она так испугалась? Может, знает про поход в „Иллюзион“ нашей парочки? Ну, это уже из области фантастики! Впрочем, почему бы и нет? Разве не из области фантастики – французская газета с ее объявлением за батареей на кухне у Шведенко? А может, она просто никогда не ходила в кино с мужиками? А я тут голову ломаю! Может, она лесбиянка, черт возьми!»

* * *

– Она лесбиянка! Старая, противная лесбиянка! – волновалась по телефону Патя. – Я поэтому перестала брать у нее уроки! Она склоняла меня к сожительству! Представляешь, каково мне с ней договариваться о встрече?

– Представляю, – вздохнул Полежаев, – но на встречу ты ведь поедешь со мной! При мне-то она, наверно, постесняется склонять тебя к сожительству?

Как только он вернулся от Василины, его застиг Патин звонок. И он с ходу, не мешкая, напомнил ей о психологе-феминистке. Девушка звонила явно по другому поводу.

– Ладно. Попробую, – согласилась она. – Только не сегодня. Сегодня у меня дел по горло.

– Мы не встретимся? – расстроился Антон.

– Не знаю.

– От мамочки влетело? – догадался он.

– Влетело. Пришлось ей все рассказать.

– Как?

– Вот так. Да ты не бойся! Я ей сказала, что ты непременно женишься. И она мне поверила. Хочет с тобой познакомиться.

«Час от часу не легче! Эта девка доведет меня до инфаркта! Я не собираюсь снова надевать на себя хомут! Приспичило ей, видите ли! Уже и мамочка в курсе!»

– Почему молчишь? Не хочешь знакомиться с мамочкой?

– Можно и познакомиться.

– Фу, какой тон! Ты что, передумал?

«Она сейчас разнюнится! Только этого не хватало!»

– Ну что ты, маленькая! Я люблю тебя!

– А Василина ушла? – перешла на шепот Патрисия.

– Давно.

«Вот она, истинная причина ее звонка! Уж эти мне женские маневры! Ведь наверняка всю ночь не спала!»

– Надеюсь, вы спали в разных комнатах?

– Почему это тебя интересует? Ты ведь мне еще не жена.

– О-ля-ля! – угрожающе произнесла Патя.

– Конечно, в разных, детка. Разве я смогу с кем-нибудь после тебя?

– Правда? Как хорошо, что ты это сказал. А то… а то… у меня чуть сердце не остановилось.

– Ты приедешь?

– Постараюсь. Не обещаю. Я люблю…

– J'aime… quancl tu te fais ballerine[6].

– Обязательно изображу, милый! Только для тебя!

Он повесил трубку, и на душе стало отчего-то муторно. Может, оттого, что вдруг усомнился в своих чувствах к молоденькой француженке?

«Я люблю… Сколько раз мне приходилось это произносить? И позавчера я был не оригинален. Само собой вырвалось, после того как она начала танцевать, лежа в моей кровати. Вот и все объяснение. Патя напомнила мне другую женщину, к воспоминаниям о которой я тщетно не хочу возвращаться. Она мешает мне жить! Она возрождается из прошлого, как птица Феникс! Въезжает во двор на белом „мерседесе“! Непрерывным звонком звонит в мою дверь!..»

Безумный от воспоминаний, он выбежал на балкон.

Двор шумел листвой. От стен домов эхом отражались звонкие голоса детворы. Два старика внизу громко рассуждали о политике.

Полежаев опустился в плетеное кресло, обхватил руками голову и процедил:

– К черту воспоминания!

* * *

Дом Антонины Лазарчук на этот раз он нашел без путеводных старушек.

Позвонил три раза, как советовал усатый сосед.

Долго никто не открывал, но голоса были слышны. Видно, воинственно настроенные соседи не собирались привечать гостей пьянчужки. Наконец замок щелкнул, задвижка проскрежетала. В дверную щель высунулась уже знакомая ему голова Антонины Иосифовны. В спящем виде она казалась куда привлекательней. Сейчас все портили бесцветные, мутные глаза и взгляд приговоренного к смертной казни.

– Я к вам.

– Проходите, – произнесла она обреченно и впустила Антона в коридор.

– Это опять вы?

С кухни выполз усатый с претензией на интеллигентность. Сегодня он был в майке и спортивных штанах. И на плече красовалась татуировка – эмблема спортивного общества «Динамо».

– Вы вчера так драпанули, что мы подумали – украли чего. Да что там у нее красть!

Полежаев оставил монолог усатого без внимания и прошел за хозяйкой в ее комнату.

Здесь ничего не изменилось со вчерашнего дня. Разве что добавилось грязной посуды на столе. Дышалось, правда, легче. Видно, с утра проветрили.

– Вы вчера здесь были? – поинтересовалась она, будто не слышала речей соседа, будто сосед – пришелец из другого измерения и его речи недоступны человеческому пониманию.

– Да. Вы спали. Я не стал вас будить.

Она предложила гостю единственный стул, тот самый, на который он опасался сесть. Сама устроилась на кровати.

– Кто вы?

Он вдруг понял, что женщина его боится. Поэтому и не открывала так долго.

– Я тот, кто обнаружил вашу дочь… – начал он без лишних разъяснений.

Женщина стойко вынесла упоминание о погибшей дочери – слезы не появились.

– Вы знали Констанцию?

– Нет. Я искал у нее моего знакомого, журналиста.

– Журналиста? – почему-то удивилась она.

– Да, журналиста. Он тоже погиб. А в понедельник они вместе с Констанцией были в кинотеатре.

– В кинотеатре? – еще больше удивилась Антонина Иосифовна. – Зачем она потащилась в кинотеатр? У нее дома телевизор, видеомагнитофон, целая гора видеокассет! Вечно находила себе приключения! Вот и результат!

«Странно, почему-то ни я, ни Еремин не придали этому факту значения. А действительно – и телевизор, и видеомагнитофон, и видеокассеты. И наверняка был у нее в коллекции „Призрак свободы“. Надо проверить!»

– А как звали вашего знакомого?

– Леонид Шведенко.

– Первый раз слышу. Правда, она мне не особенно докладывала о своих похождениях.

Полежаеву показалось, что женщина хочет на него произвести впечатление, доказать, что она все-таки занималась воспитанием дочери, хоть какая-никакая, а мать.

– А кого из друзей Констанции вы знали?

– Многих, но разве всех упомнишь? – Лазарчук произнесла это так, что стало ясно – «упомнить» не сможет никого.

Антону было тоскливо, жаль потерянного времени.

«И во сне она кричала: „Откуда я знаю, кто он такой? Мне дела нет до твоих хахалей!“ Ничего она не знает. Все на свете пропила!»

– Может, сходите за бутылкой? – попросила ласково Антонина Иосифовна. – Тогда наверняка что-нибудь вспомню…

Он был смешон сам себе, когда потащился в ближайший магазин за бутылкой. И главное, перед ее соседями стыдно. Пришел собутыльник к пьянчужке. И ведь уверен, что зря, а ноги сами несут. Может, потому, что лучше пить с пьянчужкой, чем оставаться наедине со своим прошлым?

– Он меня больше не пустит сюда, – поставив на стол «Столичную», сообщил Полежаев.

– Кто? – не поняла женщина.

– Этот ваш сосед усатый. Так сверлил меня сейчас глазищами.

– Да кто он такой?! – неожиданно заверещала она. – Он тут на птичьих правах! Квартирант сраный! Я ему сдаю комнату!

«Вот как? Значит, квартирант? Значит, есть еще одна комната! А родная дочь скиталась по квартирам, только чтобы не видеться с „сукой-матерью“!»

– Сейчас я с ним разберусь! – продолжала она разглагольствовать. – Щас! Только выпью – и разберусь! – Она суетливо пыталась открыть бутылку. – Он у меня посверлит! Он у меня…

Антон безучастно наблюдал, как она сорвала пробку, побулькала в грязный стакан и выпила залпом, даже не вспомнив о нем.

«А ведь красивая баба! Раньше, наверное, сводила с ума мужиков!»

Она выпила еще, но идти разбираться с соседом не торопилась. Наверно, боялась, что Полежаев в ее отсутствие выпьет остатки.

– Ты, главное, не печалься! – успокаивала его Антонина Иосифовна, сразу перейдя на «ты». И даже запела: – Не надо печалиться! Вся жизнь впереди! Вся жизнь впереди – надейся и жди!.. Я щас его быстро обработаю! Он у меня посверлит! Квартирант сраный!

– Не надо никого обрабатывать, – попросил Антон. – Вы обещали вспомнить.

– Ничего я никому не обещала! И обещать не могла! – Она вдруг расхохоталась, как-то совсем по-молодому, задорно, весело. – А ты что себе не наливаешь? От меня не дождешься! Не надейся даже! Сам наливай! Есть закуска – огурчики маринованные!

Она отодвинула штору и взяла с подоконника двухлитровую банку с мутным рассолом, где на дне еще проглядывались два или три огурца.

– Спасибо, я не буду, – отказался писатель. – Пейте сами. Я не за этим сюда пришел.

– Гордый! – оценила Лазарчук. – Это хорошо, что гордый. Мне больше достанется!

– Так как же все-таки насчет воспоминаний? – совсем без надежды в голосе поинтересовался Антон.

– Да иди ты!..

– А вы во сне кричали! – ни с того ни с сего ляпнул он.

Она внимательно, насколько это было в ее силах, посмотрела на него своими веселыми глазами.

– И чего?

– Кого-то называли блядью.

– Мало ли кого!

– Да уж не секрет, – презрительно ухмыльнулся Полежаев. Сам не ожидал, что так выйдет. – Дочь свою, покойницу, вы блядью называли. А она вас – сукой! Вот ведь фотография лежит, – ткнул он пальцем в столешницу. Из-под грязной тарелки действительно торчал уголок фотоснимка.

– Ты кто такой, чтобы в душу мне заглядывать?! – завопила она. – Господь Бог?! Что тебе надо от меня? Я тебя не звала в гости.

– Я ухожу, – сказал он спокойно. – Мне дела нет до вашей души! Я лишь хотел знать, кто убил Констанцию и моего знакомого. Думал, поможете. Извините, ошибся.

Как и вчера, Антон пулей вылетел из квартиры под взглядами жильцов.

Быстрым шагом шел к Страстному и материл себя на чем свет стоит. Необходимо было где-нибудь посидеть и что-нибудь выпить. На Страстном есть ковбойское кафе «Белая лошадь». Он предпочитал «Копакабану» на Большой Бронной. Там дешевле. Там знакомая барменша, которой он дарит свои книжки. Там часто сиживают братцы-писатели, перемывая косточки другим братцам-писателям. Но до Бронной еще долго идти, а уже невтерпеж. К тому же от ковбойского питья должно полегчать.

Он заказал чашку горячего грога. Пил и рассматривал коллекцию техасских сапог на стене, мысленно примеривая на себя то одни, то другие.

Когда его тронули сзади за плечо, в голове сразу пронеслись четыре имени: «Патя! Марго! Василина!..» И еще имя той, о которой лучше не думать.

– А это я. – Антонина Иосифовна смутно улыбалась. Она снова выглядела, как приговоренная к казни. – Так и знала, что вы сюда пойдете. Человек вроде приличный. При деньгах. Отчего бы не посидеть в хорошем месте.

Он ее и узнавал, и не узнавал. Оказывается, она совсем не опьянела, хоть и допила «Столичную». Не могла не допить. Наверняка залпом, едва он выскочил за дверь. Значит, притворялась. Пела, бравировала, тыкала ему – все показное.

– Присаживайтесь, коль пришли. Надеюсь, буянить не будете?

– Не буду, – потупилась она, как провинившийся ребенок, а потом заискивающе улыбнулась. – А вы мне что-нибудь возьмите, а то у меня с деньгами…

– Вы не работаете?

Она покачала головой

– А на что живете?

– Так ведь комнату сдаю. Квартирант – мужчина положительный. Платит регулярно.

Он заказал ей тоже чашку грога.

– И курева! – взмолилась женщина.

– Когда похороны?

Она пожала плечами, пуская струи дыма в пол.

– Как не знаете?

– Похоронами занимаются друзья Констанции. Один из них был вчера, уже после вас. Очень поздно пришел. Я его видела впервые. Он просил не беспокоиться. Сказал, сам все устроит. И возьмет расходы на себя.

– Кто такой?

– Назвался Вячеславом.

– Как выглядел?

– Прилично.

– Да у вас все приличные! Внешность опишите!

– Не мучайте меня! Я была в таком состоянии! Что я могу вспомнить? Слава Богу, имя еще как-то удержалось в памяти!

– Когда обещал зайти?

– Сегодня вечером.

– Возьмите его координаты. Неужели он не оставил телефона?

– Оставил. Но я не могла его утром найти. Наверно, посеяла.

– Господи!

Грог она пила не так жадно, как водку. Делала маленькие глотки. Наверно, не поняла, что это такое. Приняла за ароматный напиток.

– А ведь у Консы был тогда день рождения, – задумчиво произнесла Антонина Иосифовна.

– Вы не собирались ее поздравить?

– Что вы! Она бы меня на порог не пустила! А ведь это я ее родила!

Он хотел ей бросить: «Нашли чем хвастаться!» – но сдержался. Уж больно жестоко для данной ситуации. И какое право он имеет судить?

– А все из-за него, из-за папаши французского!

– Что именно?

– Что-что! Дочь потеряла! Больно любила она его. Еще в школе во время каникул каталась в Париж. Он ей деньги на поездку присылал.

– Он что, бросил вас?

– Он никогда не был моим.

– Понятно. А как к поездкам Констанции в Париж относилась его жена?

– Откуда мне знать? Видимо, не совсем хорошо, потому что поездки вскоре прекратились. Деньги он перестал ей слать. Конса ревела. Во всем винила меня. Отца, мол, не смогла отбить у соперницы! А я перед собой такой цели не ставила. Любила его – и все. Потому и родила. Она, конечно, девка настырная была. Не хочет папаша видеть – не надо! Сама заработаю и в Париж поеду! Язык знала, как родной. Круглая отличница. Вот только с институтами никак разобраться не могла. То один бросит, то другой. Третий все-таки закончила. Но она уже тогда со мной не жила. Квартиру снимала. Не знаю, как зарабатывала, только догадываюсь. Однажды в наше техбюро – это до моего сокращения было – кто-то принес порнографический журнал. А там – моя дочка во всех позах. И подписано: Констанция Кревель. Зачем имя честного человека позорить? Представляете, что со мной было? Ведь стыдобища! Вот тогда-то я ее блядью и обозвала! А разве не так? Ведь это ж надо додуматься! Порнографический журнал! – Она подняла глаза на Полежаева, видимо, ища сочувствия.

– Наверно, это неприятно, – пожал он плечами. – Во всяком случае каждый зарабатывает как может. Мораль – вещь специфическая. Один растягивает ее до бесконечности, прикрываясь ею, как зонтиком от дождя. Она даже не греет. Другие, наоборот, завязывают в узелок и забывают на перроне перед отходом поезда. Ваша дочь относилась к последним. – Он сделал паузу: уж очень не к месту разразился своей метафорической проповедью. – И что дальше? Вы из-за этой порнухи запили?

– Нет. Я запила после того, как меня сократили. Я ведь пятнадцать лет проработала на одном месте. И не осталось никаких перспектив. С Консой почти не виделась. Я не знаю, как она жила эти годы. Я ее потеряла еще в тот школьный год, когда отец не прислал ей ни денег, ни визы. Как она тогда на меня кричала! Что с ней творилось, страшно вспомнить!

– Она так с отцом больше и не виделась?

– Не знаю. Я с Пьером не поддерживала связи. А Конса ездила в Париж еще пару раз – это точно. Но виделась ли она там с отцом? Трудно сказать. Мы уже жили врозь. Во всех смыслах.

– Во сне вы упоминали каких-то хахалей, у Констанции было много поклонников?

– Надо полагать. Девка-то красивая!

Вот тут, на этой самой «красивой девке», она впервые всплакнула. Тихо, обреченно, только шмыгнув несколько раз носом.

– Я часто вижу, как мы сидим с ней на Патриарших. Это наше место встреч с Пьером. Мы часто ходили туда с маленькой Консой. Ей всего лет пять-шесть. Я заплетаю косички. У Констанции чудесные густые черные волосы. У него такие же были. Она лопочет какую-то песенку, которую разучила в детском саду. Я ей рассказываю про далекий-далекий Париж, в котором сама никогда не была. Она слушает внимательно. А глаза-то на пол-лица! Такие мечтательные! Потом она опять лопочет свою песенку. Вдруг прерывается. И неожиданно спрашивает: «А папа с Эйфелевой башни видит нас?..»

Антон тоже разжалобился. Навернулись слезы. Непонятно, кого жалеть. Мать или дочь? А может, ту маленькую девочку, с которой он когда-то, в другом городе, сидел у другого пруда и отвечал на ее умные вопросы…

Разжалобившись, Антон расщедрился и заказал еще по чашке горячего грога.

Они сидели молча. И каждый пил из своей чашечки. Среди чужих техасских сапог.

* * *

После ухода Ольги Еремин занялся исследованием информации, полученной из РУОПа. В ней говорилось о том, что Старцев Вадим Игоревич, 1972 года рождения, известен в мафиозных кругах с 1993 года под кличкой Элвис как один из авторитетов молодежной группировки.

– Идиот! – ругал себя Константин. – Ведь мог догадаться, что это Элвис! Тут много ума не надо! Он сам косит под Пресли!

Об Элвисе следователь был наслышан гораздо больше, чем говорилось в скудной руоповской сводке. И тот единственный случай, который приводился там, Еремин представлял себе куда красочней, чем сухой канцелярский отчет под названием «Дело об игровых автоматах Кацмана». Это была самая первая акция малышей. До этого о них никто не слышал.

Поначалу они входили в состав «солидной» организации, бесчинствовавшей на южной окраине Москвы. Но права молодых, как всегда, ущемлялись. Часто их просто не брали в расчет при дележе сфер влияния. И они объявили о своем выходе. Это произошло в одном из ресторанов на юге столицы и сопровождалось дракой и перестрелкой. Трое малышей погибли. Вероятно, в той потасовке принимал участие Элвис, потому что стоял у самых истоков организации.

Малыши объявили войну авторитетам. И первым сложил голову на поле брани вор в законе Сергей Кацман, по кличке Жорик.

После очередной отсидки пятидесятилетний Жорик поставил на игорный бизнес. Он был владельцем нескольких залов игровых автоматов. В одном из них, в помещении бывшей обувной мастерской, он восседал в мягком крутящемся кресле в окружении двух квадратноскулых телохранителей, когда явились малыши.

– Кто тут спрашивает Жору? – обратился к пяти молодчикам в коже бывший одессит. – Жора тута!

– У меня к тебе дело, – выступил вперед один из них, голубоглазый красавец с баками. Это был Элвис.

Одутловатое лицо Жорика, с кривым носом и веселыми черными глазками, поморщилось.

– Что тебе, мальчик? Наверно, мама денег на мороженое не дала?

– Шутки в сторону, Жорик! Я не люблю, когда со мной шутят.

– Мальчик без чувства юмора! – обратился вор к своим охранникам. – Какое горе для родителей! – Те изобразили на рожах презрительные улыбки.

– Вопрос серьезный, Жорик, – напирал на него парень. – И шутить я тебе не советую!

– Ша, молокосос! – подпрыгнул в своем кресле хозяин игровых автоматов. – У меня разговор с такими, как ты, короткий. А хочешь задушевной беседы, приводи кого-нибудь постарше. Да не из бакланов и сучар! А с тобой мне говорить не о чем. Я тебя не знаю. Мне с незнакомыми мальчиками мама не велела разговаривать!

– Я самый старший в моей группировке, – объявил Элвис, и это была чистая правда. – И если не хочешь неприятностей, то будешь говорить со мной.

– Уноси ноги, деточка! – прохрипел разъяренный Кацман. – Таких, как ты, я на зоне трахал в задницу!

– Ладно, Элвис, хватит дерьмо в ступе толочь! – бросил кто-то из его ребят. – Все равно дерьмом останется!

Телохранители Жорика полезли за пистолетами.

– Я тебя предупредил! – ткнул Элвис почти в самый нос вора в законе указательным пальцем.

Резко развернувшись, он со своими спутниками покинул зал.

Кацман, конечно, догадывался, о чем с ним хотели говорить малыши. Темы подобных бесед не отличаются разнообразием. Им приглянулся его бизнес, и они претендовали на часть барышей. Выходка его возмутила. Сосунки совсем оборзели! И все-таки серьезного значения он ей не придал. Ведь он вор в законе. Элита уголовного мира. А кто они? Дешевые фрайера, не нюхавшие зоны.

На следующий день они явились в то же время. Их было двадцать человек, вооруженных пистолетами и бейсбольными битами.

Жорик, как и вчера, восседал в кресле. В зале находились несколько игроков, не подозревавших, чем для них окончится эта игра.

Операцию малыши тщательно разработали и действовали молниеносно. Ни слова не говоря, оцепили зал, поставив под пистолет всех присутствующих. Однако разоружать никого не стали. Зачем лишняя возня? Элвис дал команду – и выстрелили почти одновременно, положив сразу обоих телохранителей, Жорика и семерых ни в чем не повинных игроков. Правда, один из телохранителей, истекая кровью, успел выстрелить. Метил в Элвиса, но не попал, угодил одному из парней в лоб.

– Сегодня ты тоже будешь шутить?

Элвис подошел к бледному, вжавшемуся в кресло Жорику почти вплотную.

– Мне жаль тебя, малыш, – прохрипел Кацман. – Тебе даже врачи ничем не помогут. Эту штуку не пришьешь.

Голубоглазый красавец, зажав в кулаке кастет, наотмашь ударил Жорика по лицу так, что у того хлынула носом кровь. Парень знал, что воры в законе не носят оружия, считают для себя оскорбительным даже намек на «мокрое» дело, а значит, Кацман был безответен, как безответна любая зверюга, угодившая в клетку.

– Чего ты от меня хочешь? – спросил, обливаясь кровью, хозяин игровых автоматов.

– Значит, сегодня говорить со мной уже не западло?

И снова приложился кулаком к физиономии бизнесмена.

Парни тем временем разбивали бейсбольными битами игровые автоматы. Они вошли в раж и напоминали стадо разъяренных вепрей.

Нет, Элвис не собирался больше говорить с Жориком. Акция носила характер утверждения. Он добивался только одного – чтобы уголовный мир содрогнулся, почувствовал новую, страшную силу. И это ему удалось.

Бейсбольные биты обрушились на хозяина автоматов. Тот лишь успел, захлебываясь кровью и выплевывая раздробленные зубы, крикнуть:

– Будь ты проклят, сука!

Этим дело не кончилось. Элвис, садясь за руль машины, скомандовал:

– Утверждаться!

И парни еще долго в тот вечер «утверждались». Крушили все вокруг, переворачивали автомобили, избивали и грабили прохожих на близлежащих улицах, пополняя клинику Склифосовского новыми жертвами.

Уголовный мир содрогнулся от такого беспредела. Через несколько дней состоялась сходка московских воров в законе, и они даже обратились за помощью к правоохранительным органам.

По делу об игровых автоматах Кацмана было задержано всего трое малышей. У одного из них при обыске обнаружили американскую пушку Элвиса, и парень беспрекословно взял на себя убийство Жорика. На допросах все трое молчали, не назвав ни одного имени. Видно, законы организации были слишком суровы, и предатель не имел шанса выжить. Благодаря этому о лидерах малышей мало что известно – и не только правоохранительным органам.

* * *

Информация из РУОПа показалась Еремину смехотворной. Даже портрет Элвиса к ней не был приложен. Хотя раздобыть фотографию гражданина Старцева – для милиции дело несложное.

Что еще он знал о малышах и об Элвисе? Малыши до сих пор ведут отстрел воров в законе. Борьба за место под солнцем продолжается. Их тоже здорово треплют. Интересно, что основной возраст малышей восемнадцать – двадцать лет, то есть возраст солдат российской армии, но эти парни почему-то не служат, хоть и находятся в постоянной боевой готовности.

Что касается Элвиса, то его след с девяносто третьего года терялся. Тогда поговаривали, что он сиганул на Запад, опасаясь мщения, говорили, что старые авторитеты назначили за его голову крупную сумму денег. Во всяком случае, имя его больше ни разу не всплывало и не связывалось с другими многочисленными акциями малышей.

– Если Старцев – это действительно Элвис, то не слишком ли легко он передвигается по столице без охраны? – сомневался следователь. – Чем он занимался эти годы? Был не у дел? Собирал безделушки эпохи Французской буржуазной революции? Что он мне трепал о просроченной визе? Его выслали из Франции год назад. По-видимому, так. И теперь он вернулся. Братва частенько собирается на его квартире. До сих пор празднуют возвращение лучшего из лучших? Знают ли в РУОПе о его возвращении? Сомневаюсь. У них и без того дел по горло. Как он вышел на меня? Через осведомителя. Осведомитель погиб. Как он тогда испугался, когда я заговорил о малышах! И вышел сразу на Элвиса. Кто пришил осведомителя? Свои или Элвис? Ведь о его возвращении мало кто знает. И в лицо его знают немногие. Может себе позволить развлечения в «Арлекине». Значит, это все-таки Элвис, – пришел к заключению Еремин. – И кто-то отважился посягнуть на его коллекцию? Посмотреть бы на этого смельчака! Ведь он втерся к нему в доверие. И, возможно, до сих пор ходит рядом. Играет с огнем! А я не играю с огнем? Не слишком ли мне доверился этот юнец, жестокий и наглый! И что будет, когда я найду ему безделушку? Ведь, кроме меня, никто не знает об этой коллекции! Веселенькая перспектива попасть на тот свет!

Впервые за время частной практики Константин так серьезно задумался о своей дальнейшей судьбе. То, что Старцев оказался полумифическим Элвисом, наводило на самые тревожные мысли.

– А ведь ларчик просто открывается! – поразился он вдруг обнаруженному выходу из головоломного лабиринта. – Надо сделать так, чтобы старики узнали о его возвращении на родину!..

От раздумий сыщика отвлек вернувшийся с задания Женя.

Студент крутил в руках солнцезащитные очки (наверняка прикидывался Пинкертоном в пасмурный день) и долго не мог начать.

– Короче, поговорили.

– Много заплатил?

– Не-а! За полсотни баксов языки у них развязались!

– По-твоему, пятьдесят долларов – это немного? Ну-ну, Рокфеллер, чего узнал?

– Фирма называется… – Он полистал блокнот. – «Нострадамус».

– Сборище оккультистов, что ли? Этого мне только не хватало! Мистики и без того достаточно!

– Не торопитесь с выводами, шеф, – по-деловому пресек разглагольствования следователя долговязый медик. – Всего-навсего торговля недвижимостью!

– А при чем здесь Нострадамус?

– Чему удивляться! Я, например, знаю фирму, торгующую спортинвентарем, под названием «Марк Аврелий».

– Тоже неплохо! Давай дальше. Название фирмы ты мог узнать и не за доллары!

– Верно. Директор фирмы называется… – Он снова полистал блокнот. – Толокнович Геннадий Степанович.

– Ни о чем не говорит, – разочарованно отметил Константин.

– Но и это не все, – порадовал студент. – Фирма «Нострадамус» является дочерней. А мамаша называется… – Снова заглянул в блокнот. – «Амальгама», директор некто Грызунов Сергей Анатольевич…

– Вот мы и приехали… – после недолгой паузы, во время которой у него отвисла челюсть, произнес Еремин.

– Оба директора – и Толокнович, и Грызунов, – уже неделю находятся в США в командировке.

Студент был явно доволен тем впечатлением, какое произвела на начальство его информация.

– Загляни к Елизарычу. Если ему помощь не нужна, то можешь идти домой.

Выяснилось, что Престарелый уже покинул лабораторию и направлялся в кабинет начальника.

– Мне ничего не надо, – оповестил он на ходу. – Пусть идет домой.

Женя не заставил себя упрашивать.

Лицо старика было озарено каким-то выдающимся открытием типа расщепления атома. В руке он нес кулек с дубовыми головами-ручками, отвинченными от бабушкиного комода.

– Пальчики! – догадался Еремин.

– Да еще какие, Костя! Всем пальчикам пальчики!

– Не томи, Престарелый!

– Дамские пальчики, сынок! Взгляни-ка!

Он положил перед следователем два совершенно одинаковых дактилоскопических снимка.

– Как видишь, они уже нам попадались.

– Где?

– В доме господина Грызунова. В детской с мертвым мальчиком. И в супружеской спальне.

Два открытия, сделанные студентом и экспертом, никак еще не могли уложиться в голове следователя. Он не мог понять, как столь разные дела могут составлять единое целое. А то, что они его составляют, сомнений уже не вызывало.

– Если не возражаешь, я покажу эти игрушки своему соседу, любителю шашек и знатоку старины, – предложил Елизарыч.

– Давай, Престарелый!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

31 августа, воскресенье

Утро выдалось по-настоящему осенним. Порывистый влажный ветер обдавал неприятным холодом. Только-только начинало светать. Фонари уже отражались в лужах.

Следователь не стал въезжать во двор многоэтажного дома. Не потому, что боялся потревожить утренний сон граждан, просто сработала давняя привычка не привлекать к себе внимания.

Внимательно осмотрел двор. Машина журналиста по-прежнему стояла напротив подъезда.

«Безутешной вдове сейчас не до машины, – подумал Еремин. – Надо бы помочь перегнать». Альтруизм в нем вспыхивал время от времени. Особенно когда дело касалось безутешных вдов и брошенных сирот. Опять же срабатывало что-то давнее, милицейское.

Средства массовой информации уже вовсю муссировали исчезновение журналиста. Намекали даже и на пресловутый «чеченский след», хотя Шведенко никогда не писал о чеченской войне. О найденной частным детективом Ереминым голове работники МУРа уже знали, но афишировать эту страшную деталь дела пока не собирались.

Накануне вечером позвонил знакомый из РУОПа, предоставивший информацию о Старцеве:

– Ты, случайно, Элвиса запрашивал не в связи с исчезновением Шведенко?

– Не в связи.

– А ведь он писал о малышах. И знаешь, довольно жестко.

– Знаю. Это не малыши.

Отвечал коротко, давая понять, что не намерен делиться ходом расследования. Тот хоть и понял, но долго еще не отставал. Считал, что Еремин ему обязан.

После докучливого руоповца позвонил Полежаев. Доложил обо всем, что узнал от матери Лазарчук.

– Пусть она все-таки найдет телефон этого Вячеслава! – распорядился следователь. – Парень, видно, был с девушкой в близких отношениях, раз не жалеет средств на похороны.

– А может, за ним стоит какая-нибудь организация? – возразил писатель. – Констанция состояла в двух, по крайней мере.

– Может быть, и так. Все равно надо проверить.

– А как тебе порнографический журнал?

– Не вижу криминала.

На прощанье Антон напомнил:

– Взгляни еще раз в эти опусы. Может, что-нибудь выудишь?

– Не учи ученого!

На том и расстались.

А в опусы он все же заглянул. Правда, ничего нового не выудил, кроме одной маленькой детальки. В отрывке, найденном у Шведенко, сцена убийства разворачивается ранним утром. Очень рано. Еще висит над домом луна, но уже восходит солнце. Такое бывает в июне. Шведенко убили в августе. Если предположить, что убийство происходило в то же время суток, то было еще темно. Только-только начинало рассветать. И люди в большинстве своем еще не проснулись. Удачное время, чтобы вытащить из квартиры труп. А его именно вытащили! Спустили на лифте. Засунули в багажник машины. Правда, перед этим могли расчленить.

– Люди-то спят… – рассуждал по обыкновению вслух следователь. – А собаки? Самое время выгуливать псину!

Во дворе он насчитал трех собаковладельцев. Один – дедуля в спортивном костюме – сразу направился в сторону бульвара вместе со своей немецкой овчаркой. Еремин не стал его догонять. Видно, тот любит по утрам побегать, а значит, хозяин вряд ли сможет помочь следствию. Его заинтересовала пожилая женщина с таксой. Женщины, тем более пожилые, – очень замечательные особы, все видят, все слышат, обо всем на свете могут посплетничать. Но в данном случае у опытного сыщика вышла осечка.

– Извините, вы не могли бы уделить мне несколько минут вашего драгоценного времени? – вежливо, даже высокопарно обратился он к даме. При этом рыжая такса зарычала на незнакомца.

– Пойдем, Компарсита! Семеряночкин нас заждался!

Даже не повернув свое гордое чело в сторону вежливого детектива, дама подхватила на руки рыжую злюку, названную в честь аргентинского танго, и быстро засеменила на коротких ножках к подъезду, чтобы броситься в объятья заждавшегося Семеряночкина.

«Они, наверно, с Семеряночкиным по графику выгуливают Компарситу», – подумал вдогонку ей следователь.

Потерпев полное фиаско с пожилой дамой, он направился к последнему оставшемуся собачнику. Это был хлюпенький, лысоватый мужичонка, одетый, несмотря на резкое похолодание, в тельняшку. Он стоял, засунув руки в карманы брюк, и громко зевал на весь двор.

– Ты долго еще, ёб-теть? – обращался он к кому-то, засевшему в кустах. – Спать охота – а-а-а! – блин!

– Вы всегда так громко зеваете? – строго спросил Константин.

– А кого колышет?

– Частный детектив Еремин, – представился он и протянул удостоверение.

Мужичонка бросил беглый взгляд на красную книжицу с двуглавым орлом, упер один заспанный глаз в сыщика, а другой прищурил.

– По поводу журналиста, что ль?

– Догадливы.

– Трудно не догадаться. С утра до ночи об этом по телеку базарят! Чеченцы, говорят, его. Сколько живу на свете, ни одного чеченца живьем не видел!

Из-за кустов высунулась удивленная наивная морда с выпученными глазами, заинтригованная разговором хозяина с незнакомцем.

– А вот и Тим! – обрадовался мужичонка в тельняшке. – Чё вылупился? Иди сюда!

Черный французский бульдог наплевательски отнесся к приказу и снова шмыгнул в кусты.

– Разгильдяй, ёб-теть! – выругался на своего питомца хлюпенький матросик и опять посмотрел на Еремина хитро, одним глазом. – Так что вы хотели узнать?

– Похищение произошло во вторник, рано утром, – уверенно произнес следователь, хотя версия была очень зыбкой. – Возможно, в это же время.

– Ни черта не видел! Я гулял с Тимом. В это же время. Он, зараза, меня всегда в одно и то же время будит! По нему можно сверять часы.

– Вспомните хорошо то утро. Никаких подозрительных личностей во дворе не видели?

– Чеченцев, что ль?

– Совсем не обязательно.

– Да вроде никого не видал. Спать хотелось жутко, это помню.

– Своими зевками вы бы любого похитителя спугнули, – пошутил сыщик.

– Это точно.

– А кто-нибудь еще в то утро выгуливал своих питомцев?

– Баба была с таксой. Еще чувак один с пуделем.

– Кто ушел раньше? Вы или они?

– Чувак всегда раньше уходит. И сегодня тоже. А вот баба – не помню. Кажется, еще оставалась… Погодите-ка! – вдруг закричал мужичонка и даже махал руками. – Вот ведь, блин! Бывают минуты озарения! Кажется, во вторник… Точно, во вторник! Потому что в тот день мне так и не удалось больше поспать! Супружница меня послала в магазин за мукой.

– В такую рань?

– Она, видите ли, тесто на пирог собралась ставить, а муки в доме нет! Нет чтобы заранее позаботиться! С бабами всегда так – возни лишней много!

– Где же муку раздобыть в такой час? – озадачился следователь.

– Если женщина просит… – развел руками матросик. – А вообще-то у нас тут, за углом, магазин круглосуточный, черт бы его побрал! Не было его – спал бы в то утро, как все нормальные люди! Тем более что Тим потом почти весь пирог сожрал! Прожорлив, зараза!

– Вы что-то видели, когда пошли в магазин? – вернул его к теме разговора Еремин.

– Нет, раньше. Когда с Тимом гулял. Вышел – смотрю, рядом с мусорными баками машина стоит, а в ней – двое. Мужик и баба. Чё людям не спится! Если бы не псина, меня в такую рань хрен бы кто поднял! – расхрабрился хлюпенький.

– А супружница? – напомнил детектив. – Все равно бы за мукой послала.

– Разбудить бы она побоялась! Я только собаке могу такое простить! Так вот, вышел, смотрю – двое. А на фиг они мне сдались? Может, на рыбалку собрались. Что, я за ними следить буду? Так и просидели, пока я с Тимом гулял. А когда за мукой вышел, их уже и след простыл. Так, может, это они были? Похитители?

– Может быть. Машину не запомнили?

– Кабы знать, ёб-теть! Я бы тогда и номер записал.

– Иномарка?

– Хрен ее разберешь. У меня своей нет, а на чужие я не заглядываюсь. Вроде наша.

– Лиц не запомнили?

– Я близко-то не подходил. Да и свет у них в машине не горел. В темноте сидели. Может, пойти ночевать некуда было?

– Может. А через сколько примерно вы отправились за мукой?

– Минут сорок она меня уговаривала. Я вообще-то мужик несговорчивый.

– За сорок минут можно было полдома похитить.

– И я про то же!

– А вы в каком подъезде живете?

– В первом.

– А журналист жил во втором. А может, машина возле второго подъезда стояла, когда вы пошли в магазин?

– Каюсь, не посмотрел! – сложил на груди руки мужичонка. – Мука мне в ту минуту дороже всего на свете была!

– Понятно, – опустил голову следователь.

– О, вспомнил! В то утро еще кое-что случилось! Правда, к делу, наверно, не относится.

– Что именно?

– Сверху упало что-то, когда мы с Тимом в кустах своими делами занимались. Я вообще противник такого разгильдяйства! На хрена бросать в форточку, когда в доме мусоропровод? Все равно в мусорный бак не попадешь, как ни меться! А вот голову людям пробить – раз плюнуть!

– Что скинули-то?

– Я сначала не понял, но пес мой, только брось что-нибудь, всегда готов! Не зря Тимуром назвали! Не успел я глазом моргнуть, как он из кустов мне в зубах принес пачку из-под сигарет. Эх, говорю, дура, что ж ты мне пустые носишь!

– В каком месте она упала? – заинтересовался Константин.

– Возле козырька второго подъезда.

– Что за сигареты?

– А хрен их знает! Красная такая пачка.

– Ну и ответ! В сигаретах вы тоже не разбираетесь?

– Сам я «Беломор» курю, а остальные мне по фигу!

– Трудно с вами, – признался следователь.

– Да ладно вам, ёб-теть! Пойдемте в круглосуточный! На витрине покажу! Тим, айда за папиросами! – позвал он собаку, и радостный бульдог выскочил из кустов. – Лишь бы домой не идти, разгильдяй!

Сигареты оказались дамскими – «Данхилл».

На прощанье словоохотливый хозяин Тима вдруг предложил:

– Побазарить, что ль, с той бабой, у которой такса? Может, она тех двоих в машине разглядела? С вами она все равно говорить не будет. Осторожная, блин!

Еремин подарил ему свою визитную карточку.

* * *

«Ну вот, не зря прогулялся! – сказал сам себе следователь, садясь за руль. – Хоть и смутно, но картину преступления представить можно. Двое, мужчина и женщина, сидят в машине. Третья соучастница находится наверху, на двенадцатом этаже, в квартире Шведенко. Она должна подать им знак. Поэтому они и отъехали подальше, к мусорным бакам, чтобы видеть в окне двенадцатого этажа. И вот наконец она подает знак – красную ракету в виде прозаичной пачки „Данхилла“. Что это значит? Клиент уснул? Дверь открыта? Возможно, и то, и другое. Они подгоняют машину к подъезду. Мужчина поднимается на двенадцатый этаж. Беспрепятственно входит в квартиру. Набрасывает удавку. Происходит борьба. Шведенко, конечно же, не подозревает, что все против него. И та, с которой он провел ночь, – подсадная утка. Дальше – дело техники. Они выносят труп, расчленив его, или просто упаковывают в мешок, и мужчина тащит мешок на себе. Со стороны это могло выглядеть абсолютно невинно. Человек делает запасы картошки на зиму. Правда, их обычно делают осенью, но этот решил загодя. Труп они кладут в багажник машины и спокойно отчаливают.

Теперь разберемся, кто есть кто. Девушка наверху, по всей видимости, Констанция Лазарчук. Ее убрали на следующий день как ненужную свидетельницу. Мужчина – это наш потенциальный клиент, профессионал удавки. А вот женщина в машине – настоящая загадка. Для чего она здесь? Какие функции выполняет? Сидит на стреме? Слишком мелко для той, чьи пальчики мы дважды с Престарелым засветили – в доме бизнесмена Грызунова и в святая святых авторитета Элвиса! Хоть бы одним глазом взглянуть на эту дамочку!

Не будем останавливаться на достигнутом! Если с Констанцией Лазарчук все более или менее понятно, то мотивы убийства Шведенко до сих пор неясны. Во всяком случае это дело рук не малышей или кого-то еще из мафиозных кланов. Они действуют проще и без участия милых дам. Однако версию мести отбрасывать рановато, иначе зачем делать такие «подарки» вдове убитого журналиста. А может, все куда банальней. И дама в машине – просто отвергнутая в свое время любовница, так жестоко покаравшая обоих? В этой связи можно вспомнить гибель балерины, жены Грызунова. И убийство мальчика. Окраска мести тоже присутствует в этих делах. Вырисовывается портрет какой-то демонической женщины. А в демонических женщин я не верю! Из версии мести выпадает похищение драгоценной безделушки Элвиса. Одно можно предположить с уверенностью – все крутится вокруг этой женщины! Я чувствую, что это мозг, очень мощный мозг задуманного и осуществленного преступления!»

* * *

– Куда ты везешь меня, безумная? – Полежаев нежно коснулся губами ее виска.

Патрисия играючи управлялась со своим джипом.

– У нас сегодня большая программа. Нельзя сказать, чтобы очень интересная, но не будем заранее вешать нос!..

Она примчалась к нему во втором часу ночи, как обычно, не предупредив по телефону, хотя телефон всегда лежит в рюкзачке. Он уже спал. Она ворвалась с горящим взглядом, взбалмошная, как ему показалось, слегка навеселе.

– Тут живет мой гениальный папка?!

– Я уж думал, ты не приедешь.

– Как? Я ведь обещала изобразить балерину!

Она мигом скинула с себя одежду, одурманив его своей трогательной наготой. Он поставил «Болеро» Равеля.

– Это что надо! – кричала она, подражая. – Давай вместе со мной! Раздевайся!

– Ты с ума сошла! Я неуклюж, как медведь! А в последний раз танцевал, когда учился в школе!

– Ничего не знаю! Раздевайся! Я хочу посмотреть, как у тебя болтается эта штуковина под Равеля!

– Ты беспробудно пьяна!

– Неправда! Подумаешь, выпила капельку!

– С кем?

– О-ля-ля! Не имеет значения! Я ведь тебе еще не жена!

– Но я ведь твой папка! – вдруг обиделся он.

Патя встала перед ним на колени и сложила молитвенно руки.

– О-отче на-аш! – произнесла она нараспев. – Я встретила своего школьного друга, и мы с ним завалили в кабак. Выпили по бокалу вина!

– А не чего-то покрепче?

– Это было уже в другом кабаке и с другим приятелем!

– Меня мало волнуют твои приятели, – он постепенно начинал накаляться, – но водить в таком состоянии машину– это безумие!

– Ты меня простил? – посмотрела она виновато, исподлобья.

– Нет.

Темп «Болеро» нарастал.

Она стояла на коленях и, как в старой пьесе, простирала к нему руки. Несчастная, сгорбленная, умоляла: «Прости! Прости меня!» – и ревела навзрыд.

Сцена поначалу показалась ему неестественной, даже дикой. Он думал, это игра, но потом вдруг понял, что всерьез. Она требовала прощения. Но за что? Спьяну даже самые мелкие прегрешения могут казаться супергигантскими!

Патя захлебывалась. Ловила ртом воздух. Он опустился на пол. Прижал ее голову к своей груди. Погладил густые каштановые волосы.

– Ну что ты, маленькая? Ну что ты? Какие у тебя могут быть грехи? За что простить? Ты мой маленький ангел. Вон как глазки светятся, омывшись слезой! Так могут светиться только у ангела!

– Правда?

Она улыбнулась, и он поцеловал ее в эту улыбку.

– Какой ты ласковый! Ты говоришь, а мне кажется, что сказку рассказываешь! Мне в детстве никто сказок не рассказывал!

– Да что же они, в самом деле! Ай-ай-ай! – притворно возмущался он.

– Какой ты милый! – Она улыбалась совсем по-детски и никак не могла наглядеться на него.

Он знал, что такие взгляды – не шуточки. Их невозможно сыграть. И чем дальше она так смотрела на него, тем большую муку он испытывал.

– Я должна искупить свою вину! Я просто обязана это сделать! – Теперь она притворялась.

– И каким же это образом? – подхватил он игру.

– Сейчас увидишь, что я придумала!

Она повалила его на спину и распахнула полы его халата. Но едва ее мордочка уткнулась ему в пах, игра окончилась.

– Не надо, Патя! – произнес он строго, по-отцовски. И отстранился.

– Но почему? – недоумевала она. По лицу вдруг прошла судорога. – Я знаю почему! Тебе это делала другая! И ты никак не можешь забыть!

Она начала суетливо собираться. Находила разбросанные по комнате вещи и на ходу натягивала их на себя.

– Больше ты меня не увидишь! Какая дура! Что я себе вообразила! Он такой же, как все!

Полежаев сидел на полу и раскачивался из стороны в сторону, как правоверный иудей. Внутри все ныло от боли. Он был поражен не столько ее спешными сборами, сколько тем, как эта девчонка, которой он чуть ли не собрался читать сказки, в мгновение ока поняла, что творится в его душе.

– Не торопись! – морщась от боли, попросил он.

– Иди к черту!

Она хлопнула дверью. А потом он услышал, как заработал мотор ее «вранглера». И как он заглох…

* * *

– …Сначала мы посетим мою дорогую мамочку. Я обещала ей, что сегодня привезу жениха.

«Ну вот ты и на крючке, клявшийся никогда больше, никогда! Так тебе и надо! Не будь раззявой!»

– Твоя мамочка, случайно, не в Сибири живет?

Они ехали в районе Выхино и направлялись дальше за город.

– Летом мамочка предпочитает загородный дом московской душной квартире.

– Ты не говорила, что у вас загородный дом.

– Теперь знай!

– А по-русски-то она умеет?

– С небольшим акцентом. Она в России живет столько, сколько мне лет!

– Не скучает по родине?

– У нас там никого нет. Дедушка с бабушкой умерли. А сестер и братьев у мамы не было.

После этого она надолго замолчала. То ли скорбя по умершим дедушке и бабушке, то ли тоскуя по отсутствующим дядям и тетям. Антон решил прервать затянувшуюся «минуту молчания».

– А дальше-то что по программе?

– Дальше – еще хуже! – вздохнула она. – Поедем к старой лесбиянке. Ты сам этого хотел.

– Ты звонила ей?

– Вчера днем. Обрадовалась, как африканская тигрица антилопе!

– Ну и метафора! – отметил писатель. – Ты, случайно, не пишешь?

Она с изумлением посмотрела на него.

– Пишу. Открытки на дни рождения!

– У тебя же родственников нет!

– Зато много друзей!

Теперь была очередь Полежаева промолчать.

– Я не для того договаривалась с этой старой шлюхой, чтобы ты на меня дулся! – возмутилась Патя. – Я чуть заикой не осталась в десятом классе, когда ходила к ней на консультации!

– Как ее зовут?

– Мария Степановна! – противным голосом пропищала девушка. – Я ей ничего не сказала про тебя. Так что жди сюрприза! Может, и на порог не пустит! Она очень ревнует мужиков к своим любимицам!

– Ты ее любимица? Ты с ней спала?

– Я – ее нереализованная мечта! Будь осторожен!

– Никогда не имел дела с лесбиянками!

Трехэтажный дом с черепичной крышей, обсаженный елями и пихтами, встретил их мрачной тишиной. Впечатление усугублялось накрапывающим дождем и пронзительным ветром.

Полежаев вылез из машины и поежился.

«Вот ведь и в таких домах живут люди! А я родился в бараке. И сколько их еще осталось! Воистину страна дворцов и хижин! Крут был Патин папаша! Мир праху его!»

Пока он любовался местными красотами, девушка поставила автомобиль в гараж и, взяв жениха за руку, повела его в дом.

Внизу их встретила женщина лет пятидесяти, в белом фартуке. Он видел таких только в кино. Они поговорили с Патей по-французски. Антон не прислушивался к их разговору. Когда женщина в фартуке удалилась, писатель тихо спросил:

– Это служанка?

– Фу, какое старое слово! Проще сказать – домработница.

– Француженка?

– Ты думаешь, все французы – буржуа? Есть и домработницы.

– А ты, значит, рантье?

– Ты сегодня в ударе! Делаешь открытие за открытием!

Они поднялись по широкой лестнице на второй этаж.

– Зачем вам с мамой столько этажей и комнат? – недоумевал он.

– Что, закипел «разум возмущенный»?

Он больше не задавал вопросов.

Мама сидела в огромной гостиной спиной к двери, смотрела телевизор – и не заметила вошедших.

Патя тихо подошла сзади, облокотилась на спинку кресла и нежно прижалась к материнской щеке. Та вздрогнула, ответила поцелуем, о чем-то спросила, потом резко развернулась в своем инвалидном кресле и поехала навстречу Антону, на ходу приветствуя его:

– Много о вас слышала. Патрисия все уши прожужжала.

– Мама! – взмолилась дочка, но маму безудержно несло дальше.

– Раньше я находила в ее спальне ваши книги. Она зачитывала их до дыр!

Новость была ошеломляющей. Значит, их знакомство в «Иллюзионе» – не случайность? И стихийная любовь Пати вполне объяснима. Сообщение расстроило Полежаева. Он хотел бы, чтоб его любила женщина, а не поклонница. И Патрисия это прекрасно понимала, потому до сих пор и делала вид, что его творчество ее не интересует!

Мама подъехала совсем близко. Они поразительно были похожи – мать и дочь. Только у старшей волосы зачесаны назад, а глаза – с зеленоватым оттенком. Она смотрелась как старшая сестра. (Впоследствии он с удивлением узнал, что сам всего на три года моложе ее.) Если бы не болезнь, то нашлось бы немало претендентов на ее руку и сердце.

«Впрочем, при таком богатстве женихи могли бы и сейчас объявиться! Видно, память о муже дорога, хоть Патрисия и называет отца подлецом!»

Он наклонился, чтобы поцеловать женщине руку.

– О, как мило с вашей стороны! Настоящий русский писатель!

– По-моему, вы слишком меня превозносите.

Он так и не выпускал ее руку из своей. Что-то странное было в этой руке. Наконец до него дошло: на трех пальцах – красноватые следы от колец.

«Зачем она их сняла? Не хотела давить роскошью? По-моему, и так все достаточно красноречиво!»

– Патя раньше тоже хотела стать писательницей. Дух моего предка, бунтаря и драматурга, витает в стенах этого простого русского дома.

«Сказала бы еще – в избушке на курьих ножках!»

– Так случилось, что лучшие мои годы прошли в России, и я решила не расставаться с этой страной.

– Вы смелая женщина! Многие русские теперь предпочитают заграницу. Здесь неспокойно.

– Здесь никогда не было спокойно. Это мне и нравится.

– Давно были в Париже?

– Год назад. Умер мой отец. Я ездила на похороны. Делили с оставшимися родственниками наследство. Дед очень любил Патю и многое завещал ей. Так что у вас невеста с приданым.

«Значит, не только папаша-подлец потрудился! Еще и наследство!»

– Часть отцовского дома в Париже я продала родственникам, – продолжала она свой рассказ. – Так что мне теперь некуда возвращаться. Теперь для Парижа я – иностранка.

«А Констанция Лазарчук мечтала о Париже! Вот как устроены люди! Их не поймешь! И чего нам на месте не сидится! Жил бы сейчас в своем маленьком уральском городке и не рыпался! Сопровождал бы коммерческие грузы с табельным „ТТ“ на заднице, попивал бы в купе чаек из пакетика! Нет, подавай мне столицу!»

– Я вам еще не надоела?

Они сидели за длинным столом в гостиной, и Патя до сих пор не проронила ни слова. Она только с обожанием смотрела на него, так же, как ночью. Он отвечал на ее взгляды легким подмигиванием, и девушка улыбалась в ответ, видно, нисколько не смущаясь тем, что все ее тайны теперь раскрыты.

– Ну что вы, что вы! – запротестовал Антон. – Я, наоборот, наслаждаюсь вашим рассказом! Вы мне на многое открываете глаза. От Пати ничего толком не добьешься – скрытная очень.

– Неужели? – Мать укоризненно посмотрела на дочь.

– Правда-правда! Про наследство – ни слова! Слышу в первый раз!

– Святая дева Мария! – всплеснула мамаша руками. – Наследство – это громко сказано! Мой папа не был богачом. Так, оставил кое-что по мелочи. Да часть дома. А ваши родители живы, Антон? Можно вас так называть?

– Вполне. Вот только не знаю, как мне – вас?..

– Зовите просто – Катрин. Ты, Па, не возражаешь?

– Ну что ты, мама! Мне даже приятно!

Взаимно вежливое щебетание продолжалось еще полчаса, а потом служанка подала на стол. Эта матрона в белом фартуке довольно зло поглядывала на гостя. Может, осуждала значительную разницу в возрасте между женихом и невестой? А может, считала, что жених позарился на дом и наследство Патиного дедушки? Так или иначе, эти взгляды Антону были неприятны, и когда обед кончился, он облегченно вздохнул.

– Может, ты мне покажешь дом? – попросил он невесту.

– «Разум возмущенный» больше не кипит? – шепнула она в ответ.

– Кипит кое-что другое!

– Мама, мы тебя ненадолго оставим! Я покажу Антону наш дом.

Ее спальня находилась на третьем этаже. Высокая кровать под балдахином, потолок и стены обшиты тканью. Все в мрачных фиолетовых тонах.

«Такое впечатление, будто меня посадили в мешок! В красивый, с приятным запахом, но все-таки мешок!»

– Здесь ты зачитывала до дыр книжки Антона Полежаева? – съехидничал он.

– Не обольщайся! Мама любит польстить!

– Ты несносная притворщица, а твоя мама – просто чудо!

– Если бы еще поменьше фантазировала! – недовольно пробурчала Патя. – О дедушкином наследстве вообще смешно говорить! Его накануне смерти ограбили! Оттого, говорят, и умер. Сердце не выдержало.

– По мне, лучше бы ты нищенствовала. И я подобрал бы тебя голодную, холодную…

– С триппером, вшами и парой-тройкой дружков-рецидивистов, – с ухмылкой докончила она.

– Ну вот. Даже помечтать нельзя.

– Время сентиментализма прошло, дорогой писатель. Опоздал ты со своими взглядами.

Уже при выходе из «мрачного мешка», каким показалась ему спальня юной неромантической особы, Полежаев обратил внимание на яркое многоцветное пятно на стене, заключенное в черную раму.

– Что это такое?

– Кандинский. Подлинник.

Абстракция, в которой художник, казалось, использовал все имеющиеся под рукой краски, заворожила Антона своим сумасшедшим ритмом. Он не мог оторвать глаз от бесконечных линий, черточек, пунктиров, хаотично разбросанных по полотну. Это была не просто картина, это была – картина жизни. С ее непонятными непредсказуемыми зигзагами…

* * *

– …Вы Полежаев?

Девушка артистично выгнула вороную бровь и ткнула остреньким мизинцем в его лоснящийся пиджачок.

«Совсем еще девчонка, а держится, как королева!» – подумал он тогда.

Иссиня-черные волосы были прилизаны с помощью мусса. Вечно приподнятый подбородок с кокетливой ямочкой. В глазах – презрение и надменность. Губы высокомерно поджаты. В театре ее называли «наша Аджани». Сходство с кинозвездой мимолетное.

– Да, это я, – признался Антон.

Служебный вход Театра юного зрителя не мог вместить всех желающих. В тот день была громкая премьера, но Полежаева это не касалось. Толпа чьих-то поклонников прижала их почти вплотную друг к другу.

Девушка втянула щеки – и с ее уст слетело нечто нецензурное.

– Я не знал, что в храме матерятся, – пошутил он, поддерживая ее за локоть.

– Ох уж это бремя славы! – поморщилась она.

– Не наше с вами бремя!

– Зато нашими будут синяки!

– А мы так просто не дадимся!

Антон сжал ее руку и ринулся вперед, локтями и грудью рассекая толпы фанатов.

Наконец их обдало прохладным ветерком и запахом мокрого асфальта. Осенние сумерки в его уральском городе всегда зловещи и загадочны.

– Если б не вы, быть бы мне растоптанной или размазанной по стенке!

Высокомерность и презрение куда-то испарились. Ему улыбалась простая девчонка. Улыбалась искренне, как улыбаются при встрече старому другу.

«Она и в жизни играет. Все они, артисты, таковы».

– А Вовка разве не придет?

Он сразу заподозрил неладное, как только она обратилась к нему с вопросом, но толпа разбушевавшихся поклонников не дала разобраться на месте.

– В запое Мичуринский. Чуть спектакль из-за него не сорвался! Он перепоручил вас мне. Не забыл, хоть и пьяный! Так вы идете?

Девушка теперь рассматривала его какими-то детскими, заинтересованными глазами. Он отметил про себя, что она, пожалуй, красивее кинозвезды, и что обыкновенные, космические звезды вдруг загорелись над ее головой, и что кончился дождь, который лил беспрерывно неделю. И он сказал: «Иду», даже не спросив: «Куда?».

Вовка Мичуринский когда-то подрабатывал в педучилище, вел театральный кружок. Там они и познакомились.

Вовка пообещал по телефону: «Что-нибудь придумаем. Жди меня у служебного входа».

* * *

Мичуринский был сводником-любителем. Считал, чем больше у мужика любовниц, тем дольше он живет. Искренне радовался, когда кто-нибудь в пунцовом смущении умоляюще протягивал руку, и с видом аристократа перед папертью позвякивал заветной связкой ключей.

Полежаев обратился к нему за «милостыней» не в предвкушении радостей телесных, а скорее, наоборот, чтобы унять или ослабить душевные терзания.

Накануне он вернулся из командировки усталый. Поел и прилег на часок, Маргарита сказала, что идет на почту получать денежный перевод.

– Папа! Папа! Сделай мне что-нибудь поесть!

Васильковые глаза. Темно-русые локоны. Брови нахмурены, как у матери. Дочери уже двенадцать. Двенадцать лет спокойной супружеской жизни. Спокойной, потому что он захотел так.

Антон побрел на кухню. Продрал глаза. Девять часов вечера.

– А где мама? – Никак не мог вспомнить.

– Ушла на почту.

Маргарита никогда бы не призналась, что подсыпала ему в пищу снотворное. Он и не спрашивал ее ни о чем. Только догадался, что доза была лошадиная.

Она явилась через полчаса, изобразив на лице невинную озабоченность.

– Как вы тут без меня? Уже поели? Молодцы!

Дашка надулась и глядела в пол.

– Почта закрывается в семь, – сообщил он.

– Я встретила подругу и просидела у нее в гостях!

– Где же обитают твои подруги? На Луне? Хоть бы одну показала.

– Слушай, не морочь мне голову! Тебя неделями дома не бывает. А мне и на работу надо, и с ребенком позаниматься, и за домом следить!

Неопровержимые аргументы сыпались как из рога изобилия.

Он всю ночь просидел на кухне. Делал записи в дневнике. Просто выплескивал наболевшее на бумагу. Давно этим занимался. Прекрасное средство от нервного стресса.

– Что ты там пишешь? – спрашивала дочка, время от времени заглядывая на кухню.

– Роман.

– А дашь почитать?

– Когда-нибудь. А сейчас не мешай мне!

Утром, как только жена отправилась на работу, Антон собрал свою командировочную сумку и позвонил Вовке…

* * *

– Он вам ключей для меня не передавал? – без надежды в голосе поинтересовался у девушки Полежаев, когда они спустились в подземный переход.

– Нет. Просил только приютить на одну ночь.

– Идиот!

– Алкоголик! – добавила она. – Можно подумать, у меня приют для бездомных.

Она вновь высоко задрала подбородок.

– Зачем вы согласились?

Антон остановился. В переходе не было ни души, каждое слово отражалось эхом. Лампы дневного света в чугунных чехлах делали туннель еще более мрачноватым.

– Кто вам сказал, что я согласилась? – усмехнулась девушка.

– Как?

Сфинкс со своими заковыристыми вопросами выглядел бы простофилей в сравнении с этой загадочной особой. Полежаев ничего не понимал.

– Что вы остановились? Идти вам все равно некуда. Так ведь?

– Так. – Он сделал решительный шаг вперед.

На остановке скопился народ, и двери троллейбуса ему пришлось брать с боем, отвоевывая у сограждан место на задней площадке.

Пахло сыростью и грязной одеждой. Рабочий люд возвращался с завода. Их стиснули так, что он слышал, как пульсирует ее кровь.

– Данте не надо было спускаться под землю, – прошептала она ему в самое ухо.

– Мне кажется, нас кто-то склеил, – сострил Антон.

– Намек на Мичуринского?

– Разве Вовка – Бог?

– Известный сводник. Когда он попросил вас приютить, я его чуть не убила! Ненавижу сводников.

– Это не тот случай, – поторопился защитить друга Полежаев. – Я женат.

– Тем более. Он сказал, что у вас безвыходное положение. Наверно, ушли от жены?

– Да… некоторым образом…

– Что ж, и так бывает. Но не надейтесь поплакаться мне в жилетку. Принимать исповеди – не по моей части.

При слове «жилетка» он впервые обратил внимание на ее одежду. На девушке был клетчатый кардиган, застегнутый наглухо, расклешенные джинсы и ботинки с тупыми носками, на массивной платформе. Мода, вернувшаяся из семидесятых. Из его детства.

– Да, для исповеди вы не годитесь, – сказал он, когда они шли узким, незаасфальтированным переулком, утопая в грязи. – Скорее – для аудиенций. Для тронного зала. Вы – королева какой-то свергнутой монархии.

– Я не ошиблась.

– В каком смысле?

– Я решила сначала посмотреть на некоего Полежаева, находящегося в безвыходном положении.

– И что же вы увидели?

– Несчастного романтика.

– Вовка дал мои приметы?

– Мичуринский сказал: «У него взгляд побитой собаки».

– Неправда.

– Правда-правда! Но взгляд обманчив.

– Побитую собаку не страшно привести домой. Так?

– Где он, дом… Мы пришли.

Пятиэтажное здание из красного кирпича, почерневшее от времени, выглядело огромной крысой среди мышек – покосившихся деревянных домиков.

– Это общежитие?

– Вы догадливы! – усмехнулась девушка, еще выше задрав подбородок.

Он почувствовал, как она стыдится своего временного пристанища.

– А я вообще родился в бараке, – решил подбодрить ее Полежаев. – Там в одной комнате жили несколько семей, и когда родителям выделили комнату в заводском общежитии, они прыгали до потолка от радости.

– На этот раз вам нелегко будет испытать радость.

Она подвела Антона к пожарной лестнице.

– Я живу на третьем этаже.

– Вполне достаточно. – Он пожал плечами и посмотрел на небо. Звезды горели все ярче.

– А вы, Полежаев, герой! – первое, что услышал Антон, когда залез в окно.

Девушка нервно дымила сигаретой и странно, будто не узнавая, смотрела на него.

– Серьезно? – переспросил он. – А мне как-то не по себе. Словно своровал что-то.

Он огляделся по сторонам. В чистенькой девичьей комнате стояли две кровати, стол и пара стульев.

– У вас уютно.

– У нас как везде. А вы, может быть, присядете?

– Спасибо.

В новой обстановке он чувствовал себя неуверенно. К тому же вдруг накатило раскаяние. Захотелось домой, к Маргарите, к дочке. В его планы не входили комната общежития, романтическое лазание по пожарной лестнице и курящая девица с длинными ногами. Полежаев рассчитывал на уединение. Двух суток одиночества достаточно, считал он, чтоб разобраться в себе. И Маргарита тоже о многом подумает. Как дальше жить вместе. А теперь что получается? Он опустился до пошлейшего обывательского чувства мести. (По крайней мере так это выгладит.) И проведет время в обществе молоденькой девушки.

– Через полчаса будем ужинать.

За своими тяжелыми думами Антон не заметил, как она выпорхнула из комнаты и вернулась, чтобы сообщить радостную весть.

«А Маргарита обычно возится не меньше часа», – подумалось ни с того ни с сего.

На ужин была жареная картошка и куриные окорочка. Жирные американские окорочка, которыми завалены прилавки города. Дешевая пища для бедных. Маргарита их тоже частенько покупает. И тоже жарит с картошкой.

Он не поднимает головы, уткнувшись в тарелку. Смущение нарастает. Зачем он здесь? Как все глупо!

– Может, по рюмке водки? – пытается она разрядить обстановку. – Надо же выпить за знакомство!

– Действительно, – соглашается Антон. – Я даже не знаю, как вас звать.

– Ида.

Стеклянные рюмки издают гулкий звук при столкновении, будто извиняются.

– Так просто?

– А вы как думали?

– Семирамида!

– Я бы повесилась!

И вовсе у нее не высокомерный взгляд. Глаза добрые, тихие. Ямка на подбородке исчезает при улыбке. Губы размягчаются. Так она снимает маску. Может, только для него! Ведь он явился без маски. «Все мы смешные актеры в театре Господа Бога», – любил он декламировать еще на университетских вечерах. Но всегда противился жизненному лицедейству. Теперь же перед ним сидит актриса. Пусть начинающая актриса. Ей нельзя верить. И все-таки эта улыбка…

– Может, будет лучше, если вы позвоните жене и вернетесь, пока не поздно?

Теперь она презрительно ухмылялась. Поспешила снова нацепить маску. Видимо, не привыкла еще без нее.

– Я оставил записку.

В этой записке было всего три фразы: «Больше так не могу. Поживу два дня у друга. Люблю тебя. Антон».

– Тогда давайте спать, – запросто предложила Ида. – У меня с утра репетиция…

– Вы только не подумайте… Положение у меня не безвыходное. Вовка спьяну наболтал. А вообще у нас с Маргаритой счастливый брак. Мы любим друг друга. Завтра я уеду. Честное слово. Вы на репетицию, а я – домой. Просто захотелось побыть одному. Иногда есть в этом нужда. На этот раз ничего не вышло, ну и Бог с ним! А вам хлопот никаких! Я лягу там, где прикажете. А завтра меня уже не будет!

– Уже не будет… – машинально повторила она и закурила.

– Да-да, – уверял он ее и себя, – завтра я вернусь домой, и вы будете вспоминать об этом приключении как об анекдоте. Пьяный Вовка вас попросил приютить человека, а человек оказался…

– Побитой собакой!

Она опять задрала подбородок и презрительно опустила ресницы. Нервно загасила окурок в грязной тарелке и принялась убирать со стола.

– Зачем же вы так? – Он не мог смотреть ей в глаза, потому что чувствовал правдивость ее слов. – Ведь вы добрая, Ида.

– Нет, я злая! А вы завтра вернетесь к своей любимой жене!

Она быстрым шагом направилась к двери, умело балансируя стопкой посуды.

– Завтра же! – повторила она с порога и еще умудрилась хлопнуть дверью.

Сентябрь в том году выдался на редкость теплым. Окно целыми днями не закрывалось. И мертвые листья клена тихо ложились на подоконник и даже на стол, за которым Полежаев пытался делать записи в своем дневнике.

Он прожил в общежитской комнатушке Иды неделю. Он не понимал, что с ним происходит. Старался все разложить по полочкам, исходя из жизненного опыта и мировой литературы. Бумага – самая терпеливая вещь в мире – может вынести даже излияния запутавшегося экспедитора.

Он запутался.

Он теперь не ходил по улицам родного города, а парил.

– Антон Борисович? – как-то окликнула его бывшая ученица. – Что с вами?

– Что со мной? – спросил он ее.

– Вы совсем-совсем другой! Помолодевший, мечтательный…

– Я влюбился!

– Серьезно? – Она смотрела восхищенными глазами. Ведь для нее он оставался учителем русской словесности.

– Серьезнее не бывает! – развел руками Антон Борисович.

Он запутался.

Они как-то сразу зажили по-семейному. Может, потому, что Антон привык жить по-семейному. А может, Ида была создана для семейной жизни, и с ней было по-настоящему уютно.

Он встречал ее после спектакля, заключал в объятья, и потом они уже не чувствовали под ногами земли. Целовались, пока на горизонте не появлялось общежитие. Раньше он осуждал поцелуи в общественных местах, глядел на присосавшихся друг к другу молокососов с негодованием. Теперь же сам уподоблялся им и стыдился себя прежнего. «Нас кто-то склеил» стало у него поговоркой. Она в ответ застенчиво пожимала плечами и улыбалась той самой улыбкой. Он больше не видел ни приподнятого подбородка, ни презрительно опущенных ресниц.

Иногда ее большие тихие глаза наполнялись слезами. Он догадывался о причине этих слез. Ведь и сам порой не мог удержаться и плакал от счастья. Он был так ослеплен и оглушен, что не подозревал, какую страшную боль может она испытывать в самые счастливые минуты их любви.

– Скажи честно: ты любишь свою жену?

– Люблю.

– Она красивая?

– Очень.

– А я?

– Ты тоже очень красивая. Вы разные. Как день и ночь. Как лето и зима.

– Я о другом тебя спрашиваю. Что я значу для тебя?

– Все.

– Но любишь ты ее?

– Тебя тоже люблю.

– Так не бывает!

Он запутался. Он говорил себе: «Завтра», – но возвращение к Маргарите с каждым днем оттягивалось. Что ей сказать? Ведь она обо всем догадается с первого взгляда. Из васильковых глаз брызнут слезы. Она устроит сцену. И другие васильковые глаза, глаза дочери, будут смотреть с осуждением.

И вот наступил день седьмой. Предстояла очередная командировка.

Он решился. Набрал номер своего домашнего телефона.

– Марго, это я.

Молчание.

«Сейчас бросит трубку или начнет с саркастического выпада!» Так бывало раньше.

Маргарита сказала:

– Я соскучилась.

– Я тоже…

Он не врал. Он просто запутался.

Он пообещал ей, что вернется через десять дней, но командировка была всего на три дня. А значит, еще целая неделя. Неделя счастья с Идой.

Под равномерный стук вагонных колес хорошо думается и находятся ответы на многие вопросы. А еще можно излить душу случайному попутчику, и тот придет на помощь с мудрым советом. Но жизнь и любовь Антона Полежаева, как жизнь и любовь вообще, не поддавались никакому научному анализу; не попадали в общий ритм вагонных колес, не нуждались в советах случайных попутчиков.

Он вернулся, но ясности не было. Было только беспечное решение – пустить все на самотек.

Прямо с вокзала поехал в театр. Успел к окончанию утреннего спектакля. Оставил сумку у вахтера. Вбежал на второй этаж, где располагались женские гримуборные.

Ида, в русском сарафане, в парике с хулиганскими косичками, в ярком гриме, курила на лестничной площадке и вела непринужденную беседу с румяным парнем в косоворотке. Она высоко задрала подбородок и презрительно опустила ресницы. За время его отсутствия вновь надела маску.

Антон замер за несколько ступенек до них. Он всегда отличался деликатностью, но сейчас дело было не в деликатности. Он боялся, что Ида обернется, забыв снять маску. И не снимет ее уже никогда.

– Ида, – тихо позвал он.

Она обернулась. Надменное личико девчонки-забияки вмиг исчезло. Осталась тихая, страдальческая улыбка. Ее улыбка.

– Антошечка, милый мой!

Она провалила свою роль. Она замерла на месте. Ноги подогнулись. Пальцы крепко сжали перила.

Не обращая внимания на ее собеседника, Антон в два прыжка оказался рядом и притянул к себе девчонку-забияку. Ошеломленный парень в косоворотке ретировался.

Ида прижалась к его щеке, позабыв о гриме.

– Как долго тебя не было!..

Впоследствии он с трудом припоминал тот день. Утомительная дорога до общежития уместилась в один длинный пьяный поцелуй. В ее крохотной комнатке с казенной мебелью и засохшими розами в банке (его подарок после первой ночи любви) они не проронили ни слова, в спешке совлекая друг с друга одежду. Незаправленная смятая постель, свидетельница беспокойных снов хозяйки, казалось, тоже изнывала от нетерпения. За окном стоял галдеж – стая грачей, облепив полуголый тополь, готовилась к отлету. Ида еще не успела дотянуться и прикрыть окно. На подоконнике бешено тикал будильник.

Еще он помнил, как нежные подушечки ее пальцев скользили по его затылку: вниз-вверх, вниз-вверх…

Ближе к вечеру она, слегка отстранившись, прошептала:

– Надо хотя бы сварить кофе.

Она могла смаковать наперсточную чашку целый час, мечтательно глядя сквозь стену. Глаза были при этом по-детски широко раскрыты. Он любил ее такой.

– О чем ты мечтаешь?

– О тебе.

– Я тут.

– Пока еще там.

– Глупости!

– Ты ведь любишь ее. И это необратимо.

– Я не хочу сейчас говорить о ней.

– Уже прогресс. – Ида грустно улыбнулась. – А то раньше то и дело расписывал свою счастливую семейную жизнь: «Ах, какая у меня жена! Ах, какая у меня дочка!»

– Прости…

– Да ладно! – Она махнула рукой и закурила. – Ты не оригинален. Только я всегда презирала таких. Она усмехнулась. – А тебя не могу. Просто очень больно. – Слеза потекла по щеке. – Может, нам расстаться, пока не поздно?

– Уже поздно. – Он медленно растирал виски. – Я окончательно запутался, Ида.

– Я знаю.

– Ничего ты не знаешь.

– Я прочитала твой дневник.

– Та-ак…

– Так получилось, – сделала она вид, что оправдывается. – Прочитав первую страницу, я не удержалась. Захватывает, как детектив! Не понимаю, почему ты до сих пор не пишешь романы?

– Издеваешься?

– Нисколько. Я говорю серьезно. Измены жены сделали тебя писателем. А ты, ничего не подозревая, тратишь драгоценное время на эти дурацкие командировки. Кому это надо? Твоей похотливой Марго, которая тебя ни в грош не ценит?

– Ты ревнуешь. Оттого и превозносишь меня до небес, а ее втаптываешь в грязь. У меня ведь тоже были женщины. Так что вроде бы ничья.

– У вас с ней шахматный турнир? Кто больше возьмет пешек? На этот раз ты взял не пешку!

Антон усмехнулся.

– Я с самого начала мысленно называл тебя королевой!

Ей было не до смеха. Она задрала подбородок, артистично выгнула бровь и ткнула остреньким мизинцем в его грудь.

– Ты будешь моим мужем!

– Не надо так со мной говорить! – произнес он медленно, отчеканив каждое слово. Перехватил руку Иды с указующим перстом, больно сжав ее в кулаке.

Теперь она смотрела на него с покорностью, а он поймал себя на мысли, что никогда так грубо не обращался с Маргаритой. И устыдился своего поступка.

– Прости…

– За что? Ты поступил правильно. Я слишком многого хочу.

– Знаешь, я сам во всем должен разобраться. И выпутаться. По мере возможности. Так что оставим эту тему!..

За двенадцать лет «счастливой семейной жизни» Антон впервые стал серьезно подумывать о разводе. Нет, он не сомневался, что до сих пор любит Маргариту, но и не мог не признать, что Ида, эта девчонка, понимает его, как никто другой. С ней уютно. С ней отдыхаешь и душой, и телом.

Страсть, которая овладела им, не шла ни в какое сравнение с той первой, юношеской любовью, слепой и безрассудной. Он видел все недостатки своей новой пассии, но они его не отпугивали, а еще больше притягивали. Он прикидывал множество вариантов дальнейшего развития событий. И в основном эти расчеты были не в пользу Иды, потому что развод – это крах жизненного уклада. После него все предстоит начинать с нуля.

– Как ты себе представляешь нашу жизнь? – в который раз спрашивал он Иду, и в голосе его звучала смесь иронии и отчаянья.

– Мы снимем квартиру.

– Это дорого. Нам не по карману с нашими заработками.

– Тогда комнату. Но сначала мы уедем отсюда.

– Зачем?

– Я не собираюсь всю жизнь быть на вторых ролях в провинциальном театре! Мы уедем в Москву!

– Чтобы быть на третьих ролях в столице!

– Нет уж, я не дам затереть себя в массовку!

– Именно там тебя и затрут в массовку, моя фантазерка! – Он хотел погладить ее по головке, маленькую, но она отшвырнула его руку.

– С такими рассуждениями ты всегда будешь сидеть в дерьме! – бросила она ему в лицо. – Посмотри, на кого ты стал похож, бывший студент-филолог, бывший учитель русской словесности! Разве для того ты заканчивал университет, чтобы каждое утро похлопывать себя по заднице, проверяя наличие табельного «ТТ»?

– Что ты предлагаешь?

– Мы поедем в Москву! Ты попробуешь написать роман и продать его.

– Ты сумасшедшая!..

* * *

…Маргарита смерила его недоверчивым взглядом и даже не стала скрывать, что принюхивается к пиджаку.

В честь возвращения мужа она приготовила царский обед, но Антон ел без аппетита. Оба молчали, только Дашка хвасталась своими успехами в музыке, показывала новые лазерные диски, выменянные у школьных подруг.

– Пойди к себе! – приказала мать. – Нам надо с отцом поговорить!

– Господи! Не успеете наговориться, что ли? – надулась дочь и с шумом покинула комнату.

– Антон, я перед тобой виновата… – начала Марго.

– Прекрати! – перебил он ее. – Не хочу ничего знать!

– Но и у тебя кто-то есть…

Это был не вопрос, а полудогадка-полуутверждение.

Он сидел перед ней, как провинившийся мальчуган, уткнувшись лицом в тарелку.

– Признайся, у тебя кто-то есть?

Она имела привычку раскаленными, инквизиторскими щипцами лезть в душу.

– Да. Есть! – выпалил он. – Все это время я жил у нее.

У Марго начались судороги. Он никак не ожидал такой реакции. Она не плакала. Не билась в истерике. Перенесла удар молча, только время от времени содрогалась всем телом.

– Я люблю ее. Давай разведемся.

Тут уж она дала волю слезам.

К вечеру совместное пребывание на шестнадцати квадратных метрах их комнаты стало невыносимым. Слишком многое накопилось за прошедшие годы. Требовался простор. И они отправились на вечернюю прогулку.

Было зябко. Все закономерно в природе. Птицы улетели на юг. Ударил первый мороз.

Марго взяла его под руку и повела той самой дорогой, которой он когда-то провожал ее из школы домой, пересказывая главы из мемуаров Эренбурга. Потом она перешла в психологическую атаку, начиная каждое предложение со слов: «А помнишь…»

– А помнишь, – сказал он после продолжительного молчания, – я писал в школе стихи.

– Конечно, помню! – обрадовалась она тому, что воспоминания школьной поры его наконец увлекли. – Мы ведь вместе выпускали газету!

– А почему я перестал их писать, помнишь?

– Нет.

– Короткая у тебя память, Маргарита. Когда мы поженились, ты стала копаться в моих черновиках, выискивая в стихах компромат. Требовала объяснить, кого я имел в виду в той или иной строфе. И устраивала скандал, если я не мог этого сделать. Сочинительство вскоре перестало приносить мне радость.

Он больше не был к ней милосерден.

– Отпусти меня! Я люблю другую! Я не могу без нее жить! – заявил Антон, когда они вернулись.

Маргарита опустилась в кресло и тихо, жалобно заплакала. Он упал в другое кресло, обливаясь потом. Впервые осознал, что не может больше любить эту женщину.

– Ты от нас уходишь? – спросила дочь. Ее васильковые глаза таили угрозу.

– Да.

– Ну и вали к своей девке! – закричала она и бросилась вон из родительской комнаты.

Он стал собирать сумку, но Маргарита вырвала ее из рук.

– Ты с ума сошел? Ты с ума сошел? – сквозь рыдания спрашивала она. – Я тебя не пущу! Никуда не пущу, слышишь? Я умру без тебя!

Она кинулась ему под ноги, обхватила их.

– Миленький! Родной мой! Как же так? Ведь мы столько лет вместе!

Он вновь опустился в кресло.

– Зачем ты? Ведь потом сама будешь презирать себя!

– Пусть! Пусть буду! Но главное – ты останешься со мной!

На следующий день Маргарита не пошла на работу. Взяла отгул, чтобы сторожить его.

В театр он попал только через два дня. И тут его ждал сюрприз. Иды в театре не было.

– Укатила в столицу, – ошарашил старый друг Вовка Мичуринский. – На два месяца. Учится молодежь! Еще дедушка Ленин завещал…

– Какая учеба? Что ты несешь?

– Телевизионные курсы, Антоша. Не хухры-мухры. Девчонка пойдет в гору. Это тебе говорит не кто-то, а сам Владимир Мичуринский!

Полежаев был раздавлен известием. Об отъезде она не могла не знать заранее – и ни словом не обмолвилась. Он расценивал это как предательство.

– Эй, куда ты? – выбежал за ним из гримуборной Вовка. – Она, между прочим, тебе адресок оставила. Заботливая девочка!

* * *

Ида снимала мрачную, убогую комнатенку с разваливающейся мебелью в шестикомнатной коммуналке на Сретенке. Они не виделись полторы недели. Ему казалось – больше года. Не могли никак нацеловаться, наглядеться, надышаться. А он остался всего на одну ночь. А завтра домой, к Маргарите. Но на следующей неделе он вернется, а потом – опять к Маргарите. Разгневавшись на Идин поступок, он пообещал жене, что никуда от нее не уйдет.

– Все у нас будет хорошо, – уговаривала его и себя Маргарита. – Все со временем забудется, встанет на свои места. Это как болезнь. Ты слишком близко подпустил ее к сердцу. Так нельзя, Антошечка! Я никогда никого не подпускала к сердцу! Мое сердце принадлежало только тебе!

Его мутило от этих откровений. Впервые за столько лет наступило прозрение. Он жил с женщиной, которая его никогда не понимала. Любила ли?

Так прошло два месяца. Он мотался из одного города в другой. От любимой женщины к любимой жене, не разбирая дороги, не понимая, кого на самом деле любит.

В конце концов Маргарита догадалась, с кем он проводит время в Москве. Слишком счастливым и «не голодным» он возвращался оттуда. Она потребовала, чтобы он бросил работу ради их благополучия.

И поездки прекратились.

Теперь он целыми днями и ночами просиживал на кухне и писал. Дневник распух от невысказанных слов. Но кому это было нужно?

В одно прекрасное утро позвонила Ида.

– Я приехала за вещами. Завтра уезжаю в Москву. Навсегда. Я не спрашиваю, куда ты пропал, почему не звонил. Я все понимаю. Тебе тяжело. И ей тяжело. Но не думай только, что мне легко. Потерять тебя – все равно что потерять ребенка!..

Он услышал в трубке тихий всхлип. Королева плакала.

– Что ты предлагаешь? – в который раз за эту осень спросил Антон.

– Побег, – не задумываясь, ответила Ида. – Я взяла два билета на московский поезд. Завтра в девять утра буду ждать тебя на перроне. – Она назвала номер вагона.

– Но что я буду делать в Москве? Без прописки меня не возьмут на работу!

– Будешь писать романы!

– Бред!

– Или завтра, или никогда! – отчеканила королева.

Он знал, что так оно и будет, и долго еще слушал беспомощное пиканье в телефонной трубке.

Маргарита была в этот день радостная и возбужденная.

– Я нашла для тебя работу! – сообщила она. – Только не говори сразу «нет»! Мне стоило большого труда договориться с одной старой подругой…

– Представляю! – сочувственно пробормотал Антон.