/ Language: Русский / Genre:thriller, / Series: Черное солнце

Иначе Не Выжить

Анатолий Ковалев

Что может помешать нажать на спусковой крючок? Особенно когда перед тобой опасный враг, смерти которого желают многие. Только любовь. Но любовь – не спасение, а всего лишь короткая отсрочка. Если ты любишь, даже несколько минут кажутся вечностью… Над городом медленно поднимается тень. Она встает с кладбища, где окопался гробовщик. Здесь он распоряжается чужими судьбами.

ru ru Black Jack FB Tools 2004-08-03 http://leoslibrary.on.to OCR Leo’s library 798535ED-936A-4E92-8F99-80A3E3C54E72 1.0 Анатолий Ковалев. Эпитафия. Иначе не выжить Лабиринт – К 2000 5-7811-0106-3

Анатолий КОВАЛЕВ

ИНАЧЕ НЕ ВЫЖИТЬ

Любые совпадения имен и событий этого произведения с реальными именами и событиями являются случайными.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Псы с городских окраин –

Есть такая порода.

С виду обычная стая.

Их больше от года к году.

У них смышленые морды

И, как у нас, слабые нервы,

Но каждый из них такой гордый

И каждый хочет быть первым.

Рок-группа «Чай-ф»

Елизаветинск 1991 год, лето

Шли молча. Никто не курил. Никто не глазел по сторонам. Местные красоты, сводившие с ума дачников, не могли тронуть своей предрассветной тишиной, мягкими, пастельными тонами едва просветленного неба пять ожесточенных сердец. И щебетания первых птах не воспринимали чуткие уши, привыкшие различать малейший шорох в радиусе пятидесяти метров.

Шли быстро. Натренированные ноги умели глушить звуки шагов. Лица были напряжены. У кого-то шевелились губы, у кого-то раздувались ноздри, кто-то безуспешно боролся с тиком. Глазами они не встречались. Даже глазами уже нечего было сказать друг другу. Смотрели только вперед. Пять аккуратно подстриженных голов были надежно припаяны к мощным, атлетического сложения телам. И ничего, что у кого-то на висках выступили капли пота. Это не от быстрой ходьбы и это не страх. Ведь пройдено уже много таких дорог – горячих дорог, испепеляющих мозг, выматывающих последние нервы. Как и на тех дорогах, каждый из пяти парней шел с автоматом наперевес.

Им предстояло пройти чуть больше километра. Шум мотора мог бы разбудить дачников, и поэтому машину они оставили у обочины. Время самого крепкого, предрассветного, сна выбрали недаром. Опасность встретить грибников отпадала – грибы еще не пошли. Они все четко продумали и даже бросили жребий. В загородном доме председателя райисполкома Овчинникова ровно пять спален.

Дом как дом. Кирпичный. Двухэтажный. Неожиданно вынырнул из-за поворота. Шаги стали глуше. Капля пота потекла за шиворот, и от прохладного ветерка спине было зябко.

Бетонный забор с колючей проволокой. Умеют отгородиться сильные мира сего. Но это иногда их губит. До ближайшего дома еще с полкилометра. Так что помощь придет не скоро, если вообще придет. Бояться нечего, да они и не боятся.

Человеком больше, человеком меньше – арифметика парням не пригодилась в жизни.

По поводу колючей проволоки прошлись бы матерным словечком, но в другой раз и в другом месте. Еще большее отвращение вызвали ворота с фотоэлементами, но и об этом особенно заботиться не пришлось. Система заранее выведена из строя. Их мужественные лица не попадут на страницы газет.

Несколько секунд потоптались у запертых ворот. Один взглянул на часы, другой нащупал свой пульс, у третьего развязался ботинок, и пришлось на мгновение выпустить из рук автомат.

Щелчок в электронной двери оглушил, словно выстрел. Ворота, как в сказке про Али-бабу и сорок разбойников, волшебно приоткрылись. Показалось бледное, перекошенное страхом лицо охранника.

– Все в порядке, – зачем-то прошептал неусыпный страж.

Дать бы ему по зубам! Шепот бывает громче набата. Но вроде бы тихо. На всякий случай еще раз прислушались. Нет. В доме все спят.

Бесшумно, как тени, скользнули внутрь. План дома изучен досконально.

Каждый идет к своей двери. Жребий брошен. Против жребия не попрешь. Четверо – на втором этаже, один – на первом. Так заведено в этом доме. Комната горничной на первом этаже. Все остальные спальни – на втором.

Заняли исходные позиции. Медлить больше нельзя. Даже сквозь самый крепкий сон можно почувствовать зловещее дыхание у себя за дверью. Они замерли в ожидании команды. И тот, кто должен был, крикнул:

– Духи! Атас!

Это действовало безотказно с незапамятных времен. После этого никому не было пощады.

Пять дверей разом слетело с петель. Наука вышибать двери ударом ноги, в прыжке, в отличие от арифметики, парням пригодилась.

Сергей вытянул первый номер. Женщина неестественно подпрыгнула на кровати. Она раскрыла рот, но крикнуть он ей не дал. Жена председателя райисполкома так и не поняла, сон это или явь. Голубой прозрачный пеньюар намок на груди безобразным пятном. Сергею показалось, что женщина громко вздохнула, как бы сожалея о случившемся. Впрочем, больше она его не интересовала. Не для того он тут, чтобы обращать внимание на подобные мелочи. Овчинников, в отличие от жены, быстро разобрался в обстановке и юркнул под кровать.

– Я заплачу! Не убивайте! – крикнул он из своего достаточно уязвимого убежища.

Но торг, как говорится, тут был неуместен. Сергей прекрасно понимал, чем придется заплатить, если он не выполнит задания. Досталась бы ему бумажка с цифрой "4" или "5" – другой разговор, другая ответственность. Против жребия не попрешь! Он не стал вступать в переговоры с противником. Лег на живот, широко расставив ноги – прямо как на учениях, – и дал длинную очередь. Потом вытащил из-под кровати пузатого лысого мужика. Сработано отлично. Несговорчивый председатель райисполкома уже не восстанет из пепла, словно какая-то там птица.

У Макса вышло не так здорово. Он знал, на что шел. Второй номер был крепкий орешек. Скромностью убранства и теснотой комната телохранителя напоминала монашескую келью. Макс стрелял наверняка, прошивая вдоль и поперек узкую кровать, стоящую возле голой, без украшений стены. В этой комнате промедление равнялось смерти. Макс ничего не видел, только стрелял. И, лишь почувствовав страшный удар в голову, понял, что кровать пуста и все бесполезно.

Телохранитель ждал Макса. Невообразимое чутье в последний момент подняло парня с кровати. Он стоял за дверью, сжимая в руке пистолет. И, когда дверь слетела с петель, вжался в стену. Переждал не долгую, но яростную расправу Макса с пустой кроватью и, как только тот сделал шаг в комнату, выстрелил ему в висок. Макс повалился навзничь. Ему и раньше не везло в лотерею.

Безобидная цифра "3" заставила поволноваться Пита, или – попросту – Петьку. Во-первых, в детской вместо двоих детей находился только младший пацан.

Его он уложил сразу, тот и пискнуть не успел. А вот старшей девчонки в комнате не оказалось, хотя постель и была разобрана. Пит бросился на пол, заглянул под кровать, потом распахнул шкафы, стал копаться в вещах и игрушках. И тут раздалось жалобное, писклявое:

– Мама! Мама! Мама!

Петька так и обмер. Дал с испугу еще одну очередь по мертвому парнишке, пока не понял, что вопит кукла, которую он только что выкинул из шкафа. Пришлось довольствоваться расстрелом куклы. Девчонки так нигде и не было.

Витяй родился в рубашке. Мать председателя райисполкома уехала в город, о чем свидетельствовала записка, оставленная на круглом старомодном столе возле хрустального графинчика: «К ужину не ждите. Ночевать останусь у Клавы».

Витяй сунул записку в карман. Сел на шаткий стул, будто пришел в гости и хозяйка вот-вот должна внести чай. Помогать товарищам он не собирался. У каждого свой жребий – у каждого свой грех. Ему выпала старушка. Бабулька не пожелала участвовать в игре, отбыла к своей подружке Клаве. И правильно сделала. Его не в чем упрекнуть.

Витяй оглядел комнату. Старушка, видать, из консервативных. Мебель времен царя Гороха. По стенам развешаны портреты родственников. Он прошелся автоматной очередью по портретам, а то ребята подумают еще, что старуха его «замочила». «Дай хоть родственников покоцаю!» – усмехнулся Витяй. Потом он позабавился бросанием хрустального графина в допотопный телевизор. И только истошный крик: «Макса убили!» – поднял его с места.

Саня был доволен своим жребием. Прострелить башку девчонке-горничной – ему раз плюнуть! После армии он стал женоненавистником и только ждал подходящего случая, чтобы выместить на ком-нибудь зло, отомстить за неверность.

Пять лет прошло, а рана не затянулась. По-прежнему сжимались кулаки при виде целующейся в сквере парочки. И как-то спьяну он привязался к такой парочке и даже набил кавалеру морду, но легче от этого не стало.

Он вышиб дверь комнаты на первом этаже. Девушка вскрикнула и зачем-то включила торшер.

– Шура?! – с ужасом выдавила она.

Больше ей нечему было удивляться. Шура стиснул зубы, процедил «твою мать» и прострелил ей голову. Потом развернулся и шагнул в коридор.

Мелькнувшая в коридоре тень его не встревожила. Он на миг потерял ориентиры, заблудился в страшной действительности. И только звон стекла в буфете, к которому прислонился, чтобы закурить, привел его в чувство. Эта пуля предназначалась ему. А сверху уже неслось:

– Макса убили!

Телохранитель благополучно добрался до ворот, и тут ему в ноги бросился продавшийся охранник. Завязалась борьба между стражами председателя райисполкома. Они оба казались Овчинникову надежными людьми. Но все в этом мире зыбко.

Саня, подоспевший первым, выстрелил в боровшихся. Ему было все равно.

Охранник отбросил успокоившегося навсегда телохранителя и завопил:

– Сука! Тварь е…ная! –Выяснилось, что Саня прострелил ему бок. – Мне обещали…

Саня не дослушал, что обещали охраннику, и пригвозил его к земле новой очередью.

К машине почти бежали. Мертвого Макса тащили на себе попеременно: сначала Саня с Витяем, потом Пит и Сергей. Гнаться за ними было некому, но они спешили. В спешке оставили на дороге ботинок Макса.

– Вечно у него проблема со шнурками! – ухмыльнулся Пит. Шрам возле рта делал его в такие минуты уродливым.

Саня вернулся за ботинком. Поднял. Зачем-то оглянулся назад, хотя дом Овчинникова давно исчез за поворотом. Потом посмотрел на небо. Солнце уже взошло и било в глаза.

Ботинок Макса он швырнул в багажник.

Вечером пили пиво у Витяя на кухне. Жена в маленькой комнате укладывала спать малыша, пела колыбельную. Слов не разобрать, одно мычание. На душе у Сани – сплошная промозглость, а на дворе по-летнему умопомрачительно пахнут сосны, и месяц, как нарисованный, торчит в верхнем углу окна.

Макса оба почти не знали, потому и не горевали особо. Да и пивом разве помянешь друга по-настоящему? Водку Витяю не дала купить жена. Она его строго блюдет. Снедь тоже не отличалась изысками: картошка вареная, сало, лук, помидоры.

– Надоело мне это, Санек, – признался Витяй. – Отвоевался я.

– Мирной жизни захотел? На завод собрался? Мы с тобой до армии отпахали у станка, а что получили, помнишь?

– А что? Я доволен был.

– Да не звезди ты! «Доволен»! Еще вспомни пакетик молочка за вредность и пусти слезу!

– Слезу в самый раз пускать по другому поводу. – У Витяя, видать, тоже погано было на душе.

– Тебе-то что горевать? Прогулялся с нами за компанию. Мог бы на печи лежать. Хозяин у нас щедрый, всем заплатил поровну. Наша жеребьевка его мало интересовала. Главное, задание выполнили. И нечего сопли распускать! Вон Пит «замочил» пацана, а всю дорогу шутил…

– А девчонка-то жива осталась, – со злорадной улыбкой заметил Витяй. – Недоработочка вышла у Петьки! Я бы на его месте не шутил. Хозяину вряд ли это понравится.

– Пустяки! – возразил Саня. – Такая малая для хозяина не помеха. Она наверняка уехала в город со своей бабкой, – предположил он. – Повезло им. И Пит только наполовину в дерьме.

– Ни фига, – покачал головой Витяй. –Девчонка была в доме.

– С чего ты взял?

– Нетрудно догадаться. Она просто отсиделась в сортире. Когда мы вошли в дом, она уже была там. Иногда полезно, Санек, не полениться и встать по малой нужде, даже если сортир находится во дворе.

– Почему охранник, в таком случае, не предупредил?

– Он мог и не увидеть ее. Этот Иуда ждал нас и смотрел на дорогу.

Значит, к дому стоял спиной.

– Что же ты Питу не подсказал?

– А зачем? У каждого свой жребий. Пит мог бы и пораскинуть мозгами за такие бабки. Прострелить череп пятилетнему малышу всякий дурак сможет. А девчонка, кстати, не такая уж и маленькая. Ей двенадцать лет. Вот будет здорово, если она засветит нас!

Хрипловатый, приглушенный смех, вырвавшийся из груди Витяя, доконал и без того издерганного Саню.

– Что же ты, мудак, молчал?! – шандарахнул он кулаком по столу.

Нудное мычание в соседней комнате сразу прекратилось. Негромко заплакал малыш. Саня тут же осекся.

– Ты мне ребенка заикой сделаешь, идиот! – Тихо, но как-то незлобно прошипел ему в лицо Витяй. – О девчонке я уже в машине догадался, – объяснил он. – Не поворачивать же было назад.

– Постой-ка! – заподозрил неладное Саня. – Откуда ты знаешь, что ей двенадцать лет, а пацану пять? Этого не знал даже хозяин. Я помню, как Пит расспрашивал его о детях Овчинникова.

Витяй хмыкнул, будто признаваясь: «Делать нечего. Расколол», – и, закурив, выдал:

– Это я собираю информацию для хозяина. Несколько дней следил за домом. Вытащил у них из почтового ящика письмо. Насте, так зовут девчонку, писала ее школьная подруга. Соскучилась на каникулах. Из письма я понял, что Насте двенадцать лет, а ее брату – пять. Подруга писала о своей сестренке, которая учится читать, потому что ей на следующий год в школу, и упомянула Настиного брата. В том смысле, что ему в школу еще не скоро. Теперь точно не скоро. Пит постарался. И охранника. Иуду, тоже, кстати, я завербовал. Он, сука, поначалу отбрыкивался, даже угрожал мне. Но хозяин не поскупился. Тот получил куда больше, чем его библейский двойник. Вернее, должен был получить. Ты сделал для хозяина доброе дело. Он просто обязан тебе добавить. А ты не скромничай, сам попроси.

Саня уже давно не слушал его трескотню. Внутри затаилось недоброе.

– Так, значит, ты следил за домом? – произнес он медленно, почти по слогам. – Никого знакомого не заметил?

– Ты что? – не понял Витяй, хоть и почувствовал, как ожесточился его приятель.

– Что же ты меня, падла, про Людку не предупредил? – Саня вцепился в рубаху Витяя и притянул его к себе.

– Ты, Саня, псих, это всем известно, – спокойно сказал Витяй, – везде тебе Людка мерещится. Пора бы забыть. И найти себе бабу.

– Врешь, сволочь! Это была она! И ты это знал! Знал! – Саня схватил со стола бутылку, стукнул ею о плиту и поднес «розочку» к самому горлу Витяя.

– Помогите! Убивают! – завопила неизвестно откуда взявшаяся на кухне жена Витяя.

– Заткнись, дура! – резко, но негромко приказал ей муж. – И закрой дверь. Без тебя разберемся. Саня сел на свое место и схватился за голову.

– Витичка! Родной мой! Как же я уйду? Он ведь убьет тебя!

В комнате заливался ребенок.

– Иди к сыну, мать. Не трону я его, – пообещал Саня, так и не подняв головы.

– Что же ты меня не режешь? – спросил Витяй, когда жена оставила их. – Давай, давай! Я орать не буду. – Была в этом спокойном тоне какая-то дьявольская подсказка.

– Да иди ты! – воскликнул в сердцах Саня.

– Ты прав. Я знал, что Людка служит горничной в доме Овчинникова. И когда ты вытянул цифру «пять», подумал: "Знать, судьба. Он так жаждал мести.

Вот повезло-то: и деньги заработает и за свое мужское достоинство расплатится".

Не так разве? Ведь сам говорил: встречу – убью! Еще в Афгане мечтал об этой встрече. Вот случай и представился. А предупредил бы – только лишние нервы. От доли своей все равно бы не отказался. Согласен? Иначе не выжить. Кому-кому, а нам с тобой это давно известно.

– Пойду я, Витя. Поздно уже. – Саня поднялся из-за стола и, шатаясь, поплелся к двери.

– Встретимся на похоронах, – усмехнулся Витяй. Провожать его он не пошел.

С поминок Саня возвращался на автобусе. Мускулистая рука держалась за поручень. Отяжелевшая голова уткнулась широким подбородком в грудь. Короткие, мокрые от пота волосы вздыбились так, будто Саня только вышел из-под душа и не успел еще причесаться. Бледно-фиолетовая, выцветшая футболка покрылась неравномерными пятнами, прилипнув к разгоряченному телу.

Кто-то осторожно коснулся его плеча и вежливо попросил передать талончики. Саня медленно поднял тяжелые, липкие веки. Выполнил просьбу интеллигентного гражданина в белой рубахе с погончиками, не отрывая от него взгляда. Тот отвернулся, а Саня пробубнил ему в самое ухо:

– Не узнал меня, Юран?

Гражданин дернулся, посмотрел повнимательнее на верзилу в выношенной футболке и нерешительно помотал головой.

– Конечно-конечно, куда тебе помнить! Тебя-то, вождя комсомольского, трудно с кем-нибудь спутать, а нас пятьсот сорвиголов…

– Пятнадцатое профтехучилище? – начинал припоминать гражданин.

– Оно, родимое. Выпуск восемьдесят третьего года. Группа фрезеровщиков. Шаталин Саша.

– Вот черт! Совсем тебя не узнать! Они пожали друг другу потные руки.

– Чем занимаешься, Юран?

– Чем-чем, – смутился тот, – коммерцией. Сейчас все этим занимаются.

Ты, наверное, тоже?

– Можно и так сказать, – улыбнулся Саня и пожал плечами.

Бывший комсомольский работник оценил мощь этих плеч и выдвинул новое предположение:

– Рэкет?

– Тоже подходит, – согласился Саня. – Не гадай, комиссар. Все равно не скажу, а сам догадаешься – еще больше вспотеешь.

Тот призадумался, будто искал что-то в парализованном сознании, но вдруг нашел и радостно сообщил о находке:

– А ведь это ты мне написал письмо из Афганистана! Точно! Шаталин Саша! Ох и возгордился я тогда: воин-интернационалист пишет в комитет комсомола! Ты побоялся писать родителям, что тебя отправили на войну, и написал мне. А в следующем письме обещал сообщить адрес полевой почты. Почему больше не писал?

– Дальше пошло нецензурное, комиссар.

– Понятно, – опустил тот голову.

– А Витяя ты помнишь? – неожиданно спросил Саня. – Мой курс. Группа токарей.

– Разве всех упомнишь? – развел руками бывший комсомольский работник.

– Представляешь, на днях пили с ним пиво. Жена в соседней комнате укладывала спать ребенка. Мирно беседовали про жизнь. Я пошел домой, а он повесился в ванной. Завтра – похороны, поминки. С поминок – на поминки. Вот так и живу. А жить-то хочется по-людски. Не толкаться в час пик в вонючих автобусах и не считать каждую копейку, перед тем как сожрать колбасу. Понимаешь меня? Или ты все такой же, идейный, бесплотный революционер? Хочу иметь машину, свой дом.

Кто мне это запретит? Приходится царапаться, кусаться. А как иначе? Иначе не выжить. – Саня глянул в запыленное стекло автобуса и засобирался. – Ладно, давай, комиссар. Я выхожу. Может, больше не увидимся. А Витяй – дурак! Чего ему не хватало? Жизнь только начинается.

Вышел, харкнул на мостовую и походкой победителя отправился в свою жизнь.

Елизаветинск 1996 год, лето

Девушка в одной комбинации выпорхнула откуда-то из-за кустов и бросилась наперерез машине.

Федор и раньше не любил ездить этой дорогой. Улица Рабкоровская, по которой он въезжал в город, плохо освещалась и представляла собой вереницу угрюмых, скособоченных деревянных построек «барачного стиля». Он давно ждал от Рабкоровской какой-нибудь подля-ны. И вот дождался. А ведь только на днях заикнулся: «Не сменить ли маршрут?» Исполняющий обязанности шефа Балуев подозрительно посмотрел на него и ничего не ответил. И он, дурак, промолчал.

Ведь глупо выдвигать как доказательство опасности собственную интуицию…

Он резко затормозил, хотя нарушал инструкцию. Не давить же, в самом деле, эту сумасшедшую?

Она изо всей силы дернула дверцу его машины, но не тут-то было. Федор законопатился будь здоров! После второй неудачной попытки открыть дверцу девушка заскулила:

– Меня убьют, если вы не откроете!

Он обратил внимание, что она совсем еще девчонка, несмотря на размазанную по лицу помаду и полную грудь, стремящуюся наружу при каждом ее наклоне. Она стояла босая, прижимая к груди туфли.

– Откройте же, черт возьми! – крикнула вдруг девушка, сменив жалобную интонацию на повелительный тон. – Мы теряем драгоценное время! – И махнула рукой в сторону покосившегося домика с резными ставнями. В обоих окнах этой хижины дяди Тома, занавешенных плотными шторами, горел свет.

Ничего угрожающего в тишине мирной обители Федор не почувствовал, разве что в один прекрасный день она рухнет подобно карточному домику. А вот припаркованный к повалившимся воротам новенький, блестящий «форд» его насторожил.

– Ладно, хрен с тобой! Садись! Она не заставила себя долго ждать и плюхнулась рядом, наполнив салон ароматом арбуза.

– «Иссей Мияки», – со знанием дела констатировал Федор, не выказав при этом особого восторга. Такие запахи ему не нравились.

– Сверни куда-нибудь, – посоветовала она, с ходу перейдя на «ты». – Может быть погоня!

– Не учи меня жить, – парировал он. Менять маршрут по своему усмотрению он не имел права. «А может, мне специально подсунули эту девку? – размышлял Федор. – Сейчас сверну по ее указке – тут мне и крышка! А смысл? Меня бы могли накрыть, как только я затормозил», – возражал он сам себе.

Тем временем девица, не спрашивая разрешения, достала из бардачка сигареты и закурила.

– Ну? Где твоя погоня? – Со вздохом облегчения он свернул с Рабкоровской. – Не велика ты птица, чтобы за тобой гнаться!

– Давай-давай, остри! – нахмурилась она. – Посмотрела бы я на тебя в том доме.

– Что там случилось? – наконец поинтересовался он и насмешливо добавил:

– Дом полон трупов?

– Один точно есть, – спокойно ответила девушка и глубоко затянулась. – Влипла в дерьмо – теперь не отмоюсь!

Время от времени отрываясь от дороги, Федор пытался получше рассмотреть ее и вдруг поймал себя на том, что это разглядывание доставляет ему удовольствие. Косая жгуче-черная челка, наполовину закрывающая кошачий глаз, его забавляла. Вздернутый и тонкий, как у Катрин Денев, носик умилял. А словно обиженный, припухлый рот просто не терпелось попробовать. Смотреть ниже он побаивался.

– Может, наденешь туфли? – заметил Федор. Девица все еще прижимала их к груди.

– Ноги грязные. Дойду босиком. Асфальт теплый. Он не проявлял особого любопытства к ее истории, потому что ломал голову над тем, как бы от девчонки поскорее избавиться. Это было вдвойне мучительно, так как избавляться не хотелось. Она же без предисловий начала свой рассказ, как человек, желающий выговориться после стресса.

– Я пришла к этому мудаку по вызову…

– К хозяину дома? уточнил Федор.

– Ну да. Не успели мы с ним как следует разогреться, к дому подкатывает машина, и стук в дверь. "Ты что, – говорю, – пригласил приятелей?

Одному скучно меня трахать?" – «Да вроде нет, – отвечает он, – никого не приглашал». Мы продолжаем наше дело, а дверь тем временем выламывают. Я в таких условиях работать не могу. «Пойду, – говорит, – посмотрю, кому там приспичило».

Не успел он высунуть из-за двери свою разгневанную физиономию, как получил пулю в лоб. Их было двое. Это я успела увидеть через приоткрытую дверь спальни. На мое счастье, они занялись тщательным обследованием гостиной. Я прикрыла дверь и осталась в кромешной тьме. Кое-как отыскала трусы и комбинацию на полу.

Покойник был резвым жеребцом – раскидал мою одежду по всей комнате. Схватила в охапку туфли и выпрыгнула в распахнутое окно. Я люблю заниматься сексом, дыша свежим воздухом. Это сослужило мне хорошую службу. Сам понимаешь, при таком стечении обстоятельств я не могла потратить еще несколько минут на поиски платья. Жизнь мне дороже репутации. А то, что эти ребятки не стали бы со мной чи-каться, не вызывает сомнений. Думаю, они все-таки бросились в погоню, когда обнаружили в спальне мое платье, но было уже поздно. Слишком долго они возились в гостиной со своими камушками…

– С какими камушками? – насторожился Федор.

– Когда я кралась под окнами гостиной, один из них в растерянности сообщал другому: "Еще вчера изумруды лежали на этом месте, а сегодня их нет!

Перепрятал, сволочь!"

Завизжали тормоза. Они резко остановились.

– Что такое? – Она посмотрела на него с недоумением, но без испуга.

– Красный свет, – кивнул он на светофор. Это означало, что они уже в центре города. Только в центре светофоры работали в столь поздний час.

Его уловка не прошла. Она заметила, какое сильное впечатление произвела на своего спасителя последним сообщением. Федор в свои двадцать пять лет выглядел совсем мальчишкой и, как мальчишка, не умел скрывать эмоций.

По-детски наивные глаза под тонкими дугообразными бровями стали вдруг серьезными и задумчивыми. Да и сами брови поднялись вверх, образовав на лбу нелепые морщинки.

– А как звали твоего приятеля? – спросил он, когда они снова тронулись в путь.

– Я не интересуюсь такими пустяками, – пожала плечами девица.

– Странно.

– Что тебе странно?

– Ты в какой фирме работаешь?

– Зачем тебе моя фирма? Можешь договориться прямо со мной и трахать на полном ходу! Только плати! И не задавай лишних вопросов! – Она почему-то разволновалась.

– Я не раз пользовался услугами таких девочек, как ты. Обычно они без охраны не ездят. Иногда придет-ни рожи, ни кожи, а с ней два амбала: «Деньги вперед!»

– Глупости говоришь, – хмыкнула она. – Больно мне охота делиться со всякими подонками своим заработком! Сам-то небось тоже всегда ищешь лазейку, чтобы налогов избежать? Чем я хуже тебя? Мне звонят прямо домой.

– И тот, которого убили, тоже?

– Я ни для кого не делаю исключения.

– Значит, ты с ним встречалась не первый раз?

– Ну, да, – нерешительно произнесла девушка, уже чувствуя какой-то подвох с его стороны.

– Он звонил тебе и никак не представлялся? Не называл имени?

– Далось тебе его имя! – возмутилась она, а взглянув в окно, закричала:

– Куда ты меня везешь? Я живу на Западной! Мы едем в противоположную сторону!

– Заткнись! – в свою очередь не церемонился Федор. – Мне нужно сделать свои дела! Потом отвезу тебя домой!

– Мы так не договаривались!

– О том, что ты свалишься мне на голову, мы тоже недоговаривались!

– Это твой долг, в конце концов, если ты настоящий мужчина!

Она поняла, что сказала глупость, но сказанного не вернешь.

Он остановил машину.

– Вылазь! Дальше пойдешь пешком.

– В таком виде? – Она уткнулась подбородком в грудь. – Меня ведь изнасилуют. – Ее кошачьи глаза наполнились слезами. Она шмыгнула носом и, как маленькая, принялась тереть глаза кулаком.

У него замерло сердце при виде этой картины.

– Ладно, хрен с тобой! Оставайся.

Через пять минут они были на месте, во дворе его дома. Свет фар выхватил из темноты пару гаражей и толстые стволы деревьев. Федор вышел из машины, снял с дверей замок, шагнул внутрь. Тут же гараж осветился маломощной лампой.

– Эй, крошка! – развязно обратился он к девице, вернувшись из гаража.

– Видишь ту скамейку у подъезда? – Он указал куда-то в темноту. – Посиди-ка там!

– Ты чокнулся? – быстро заморгала она длинными ресницами.

– Делай, что говорю!

Она его все больше и больше раздражала своим неповиновением.

– Ты хочешь меня затащить к себе? Ни черта не выйдет!

Для девицы по вызову в ее голосе было слишком много страсти.

– Больно надо, – усмехнулся Федор. Однако от него не ускользнул этот скрытый в ней динамит, и он добавил уже помягче:

– Посиди там. Потом я тебя отвезу.

Она поверила ему и отправилась коротать время на указанную скамейку.

Он заехал в гараж и плотно закрыл за собой двери. Открыл багажник, достал оттуда две канистры, кульки с запчастями, вытащил запасное колесо. Все это составил тут же на пол. Снял со дна резиновое покрытие, затем нажал едва заметную, приделанную к внутренней стенке багажника кнопку, и дно на треть отодвинулось в сторону задних сидений. Он запустил руку в тайник и извлек оттуда две одинаковые деревянные коробки зеленого цвета, какие обычно служат тарой для заводской продукции. Сдвинув крышку с одной из коробок, вынул холщовый мешочек и вытряхнул на ладонь несколько камешков размером с ноготь указательного пальца. Покатал их по ладони. В тусклом свете лампы изумруды напоминали обыкновенную сырую прибрежную гальку зеленоватого оттенка, но стоило только лучу попасть на отшлифованную поверхность, как в тот же миг на ладони Федора начинала теплиться жизнь, странная и загадочная, с мертвенным, матовым отблеском. Жизнь, похожая на умирание.

Он поставил обе коробки в железный шкаф и запер его на висячий замок.

В тот же миг в дверь забарабанили снаружи, и он услышал раздраженный голос своей попутчицы:

– Ты что там, онанируешь? У меня зуб на зуб не попадает!

Она действительно вся дрожала от холода, но при этом с каким-то тупым упорством прижимала к груди туфли, стоя босиком на сырой земле.

– Где ты живешь? – спросил ее Федор, когда они выехали со двора.

– Я же сказала – на Западной!

– Одна живешь?

– Тебе не все равно?

– А все-таки?

– Одна.

После этого девушка замолчала и отвернулась от него. Она уставилась в боковое оконце автомобиля, будто впервые видела город, проплывающий за ним.

Федор сделал еще одну попытку заговорить с ней, но она замкнулась в себе, словно он нанес ей смертельную обиду. «Девочка со странностями!» – решил парень и включил радио. Марлен Дитрих пела сентиментальную «Лили Марлен». Они свернули на проспект Мира. Девушка стала пристальней вглядываться в дома, изучая даже верхние этажи. Проспект Мира сплошь был застроен шести-и восьмиэтажными домами сталинского типа, уродливо копируя такой же столичный проспект. Федор заметил, что интерес к этим постройкам у нее неподдельный, и хотел спросить девицу, не живет ли в этих домах кто-нибудь из ее знакомых, но передумал.

Когда «Лили Марлен» в последнем куплете перешла в марш, он вырулил на Западную и тут же сбавил скорость.

– Куда дальше?

– До магазина «Игрушки», – приказала она. Здесь ее интерес к архитектуре полностью улетучился. Она смотрела прямо перед собой остекленевшим, измученным взором.

«Придумывает объяснения своему внешнему виду, – мелькнула у него в голове догадка. – Мать небось уже валидол глотает! Сразу видно, девочка работает без „крыши“, в тайне от семьи. С такой опасно связываться».

– Может, оставишь телефончик? – попросил он, остановив машину рядом с магазином «Игрушки».

– Обойдешься! – грубо ответила она и уже собиралась выйти, но Федор сильно сжал ее руку выше локтя.

– А как все-таки звали того парня, которому помешали тебя как следует отделать?

– Отцепись! – процедила сквозь зубы девица и почти по слогам добавила:

– У меня плохая память на имена.

– А свое имя помнишь? Мы ведь, кажется, не познакомились? – Он ухмыльнулся, пытаясь изобразить эдакого заматеревшего в любовных баталиях самца, но сыграл плохо. Может, оттого, что так замечательно играла партнерша?

Она тут же заметила фальшь в его интонации, и черты ее смягчились.

– Предположим, меня зовут Алиса. Что дальше? – При этом она наградила его улыбкой повелительницы. Он растерялся и, заикаясь, произнес:

– Очень приятно. А меня…

– Я могу теперь идти? – перебила Алиса, высвободив руку. Не дожидаясь ответа, она вышла, грохнула дверцей и, бросив на прощание вальяжное:

– Пока, дружок! – быстрой походкой засеменила в прилегающий к магазину двор.

Федор остался сидеть на месте совершенно подавленный и только бубнил себе под нос:

– Шлюха! Грязная шлюха!

Он даже не мог объяснить себе, что его так разгневало. Ее бесцеремонность, недоступность, неблагодарность или же все это вместе?

Немного успокоившись, он рванул с места и вскоре набрал максимальную скорость. Ночное приключение доставило ему много хлопот. Он приказал себе не думать об Алисе, но девица не шла из головы. Салон его старенького «опеля» провонял арбузом, и запах не выветривался. Еще не давали покоя мысли о парне, свидетельницей убийства которого она стала. "Идиотка! Беззаботная дура! – ругался мысленно Федор. – Оставила на месте преступления платье! Прямая улика.

Ее же могут потянуть! Нет, это ее совсем не колышет! А почему? – задался он вопросом. – Она ненормальная? Что-то не заметно. – В ее рассказе насторожила какая-то деталь. Он попытался вспомнить, а вспомнив, махнул рукой. – Подумаешь!

Она могла это сказать ради красного словца, «…получил пулю в лоб…» Нет, из спальни она бы этого не увидела! Разве что спальня расположена напротив входной двери? А почему нет? Потому что из ее рассказа ясно, что дверь спальни ведет прямо в гостиную. Она видела, как те двое занялись тщательным обследованием.

Они искали изумруды! Тоже неплохая новость! Парень хранил в доме камушки.

Рабкоровская контролируется людьми Криворотого. Значит, никто из наших там жить не может. Откуда взялся этот парень с изумрудами? Взглянуть бы на него!" И тут Федор понял, что уже давно бессознательно едет в сторону Рабкоровской.

Достигнув цели, он сбавил скорость. Надо быть предельно осторожным, сказал себе Федор, можно влипнуть в историю. Не хотелось бы попасться на глаза ментам. Они вполне могли уже подсуетиться. Но каково было его удивление, когда, подъезжая к дому с резными ставнями и повалившимися воротами, он заметил, что картина совсем не изменилась. Все так же горел свет в обоих окнах, занавешенных шторами. Все так же красовался у забора новенький, блестящий «форд».

Федор не остановился. Неужели они до сих пор там? Не может быть! Им овладела паника. Он не знал, как ему поступить дальше. Свернул в ближайший проулок, остановился, заглушил мотор. "Пожалуй, пройдусь, – принял он решение.

– Засидевшийся в гостях прохожий ни у кого не вызовет подозрений".

Небо немного просветлело. К утру стало заметно холоднее. Август уже давал о себе знать. Федор продрог в рубахе с короткими рукавами. «Как же она, бедная, босиком?» – вспомнил он об Алисе, медленно продвигаясь вдоль бесконечных заборов и палисадников Рабкоровской улицы, крепко сжимая в кармане брюк рукоятку пистолета. Его он всегда держал наготове под сиденьем «опеля».

Света в других домах не было, поэтому дом с резными ставнями и «фордом» у ворот маячил издалека. Узкая пешеходная дорожка, бегущая рядом с шоссе и неприкрытая деревьями, делала парня уязвимым со всех сторон, пока наконец не начались заросли кустарника, из которых и выпорхнула Алиса. Ему стало совсем тесно между забором и кустарником. Сквозь тонкие подошвы полуботинок проникал холод асфальта, и Федор с каждым шагом чувствовал все сильней и сильней, как ледяная влага обволакивает его ноги и поднимается вверх по спине.

Мимо него на высокой скорости промчалась машина, но он не увидел ее из-за кустов, а только вздрогнул и остановился. Дальше идти было некуда. «Форд» перекрывал путь. Беглым взглядом он из темноты окинул салон машины. Ничего примечательного. На заднем сиденье – журнал «Эль», на лобовом стекле – талисман: забавный седобородый гномик в широкополой шляпе и с трубкой во рту.

Из дома не доносилось ни звука. Он осторожно ступил на прогнившие доски, служившие когда-то воротами, и стал медленно, стараясь не наделать шума, продвигаться вперед, к крыльцу. Но, прежде чем подняться на крыльцо, решил обойти дом со всех сторон. И сразу же обнаружил одну неточность в рассказе девушки. В доме действительно было две комнаты, и в одной из них, по-видимому, спальне, действительно не горел свет, но при этом окна везде были плотно закрыты. "Как же она вышла из дома? – недоумевал Федор. – Через дверь? А как же парни? Как же погоня? Или… – Он потер ладонью лоб. – Или вообще ничего не было? Все она выдумала, чтобы без лишних трат вернуться домой? Глупый розыгрыш.

А может, парни закрыли окна? Надо идти до конца, раз уж я здесь", – приказал он себе и вошел в дом.

Федор воспользовался носовым платком, чтобы не оставлять отпечатков пальцев в случае, если труп в доме все же имеется, хотя в его наличие уже верилось с трудом. Он оказался в тесных неосвещенных сенях с вечным запахом кислой капусты. Свет из гостиной сюда все же проникал, и ему бросилась в глаза пара хорошо начищенных ботинок, мирно стоявшая у порога. Его охватило смятение.

Стоит ли идти дальше? Ведь он так легко поверил в розыгрыш этой стервы!

Он толкнул дверь, и ее дремучий скрип, похожий на отрыжку, полоснул по нервам.

Мужчина лежал посередине комнаты с раскинутыми в стороны руками. Федор подошел ближе. Лицо мужчины ему показалось знакомым. Во лбу зияла черная дыра.

Струйка запекшейся крови почти полностью залепила правый глаз. Покойник был крепкого телосложения. Синий в белую полоску атласный халат едва сходился на широкой волосатой груди. Myжчина выглядел лет на тридцать с хвостиком. В руке он сжимал какую-то бумажку, которую Федор не сразу заметил. Зато обратил внимание, что рядом на столе стоит телефонный аппарат с трубкой, свешивающейся вниз. В момент убийства он говорил по телефону? Это опять не вязалось с рассказом Алисы. Почему тогда тот, с кем он говорил, не приехал сюда, не забил тревогу, не вызвал милицию? Не слышал выстрела? Выстрел прозвучал по окончании разговора? А может, собеседник покойного был сообщником тех парней? Федор зачем-то поднял трубку, будто на том конце провода до сих пор ждали ответа, прислушался к гудкам и положил ее на рычаг. Потом огляделся вокруг и понял, что все в рассказе девушки – от начала и до конца вранье, кроме вот этого мужика с пулей во лбу. Нигде не было видно следов грабежа. Все чинно и аккуратно стояло на своих местах. Парни нашли камушки и на радостях сделали уборочку? Он потер пальцами виски, и смутная догадка посетила его.

Федор бросился в спальню. Включил свет. Кровать не разобрана. Платья Алисы, да и вообще намека на какие-то дамские шмотки нет и в помине.

Да что же это такое, чуть не завопил он. Разделась-то она зачем? Зачем надо было ловить машину, когда во дворе ждет не дождется новехонький «форд»? Он уже понял, что машина принадлежит покойнику, а не каким-то мифическим грабителям. Надо поскорее сматываться отсюда! По дороге будет время все обдумать!

На обратном пути из спальни Федор чуть не грохнулся рядом с трупом, споткнувшись о руку покойника, и только тогда увидел бумажку, с которой тот не расставался до последней минуты. Федор лишил его и этой ничтожной радости. На ней мелким неровным почерком было нацарапано пять дат, включая сегодняшнее число. Напротив каждой даты, кроме последней, той же рукой было проставлено время Федор ничего не понял, однако сунул бумажку в карман.

Он бежал по узкой тропинке, не чувствуя под собой ног и не обращая внимания на розовеющее небо, на загорающиеся в домах окна, на летящие по своим делам автомобили.

Припав спиной к своему «опелю» и сжав голову руками, Федор несколько минут не мог отдышаться.

– Взбодрился, молодой человек? – раздалось у него за спиной, а сердце так и упало.

Толстая баба лет сорока пяти, в мужнином пиджаке поверх ночной рубахи, шла по воду, везя за собой на тележке десятилитровый бидон. Она оглушила звонким смехом окрестности и философски добавила:

– Утренняя пробежка – оно, конечно, здорово! «Вот я и вляпался!» – с ужасом смотрел ей вслед Федор.

И опять, как он ни старался не думать о происшедшем, ничего не получалось. В голову лезли мысли, одна страшнее другой.

"Зачем она приплела в свой рассказ изумруды? – Теперь это не давало ему покоя. – Случайно ли она села ко мне? Конечно, случайно! Я ведь сам убедился: в этих кустах невозможно разглядеть, что за машина на трассе, тем более когда фары светят тебе в лицо! Нет, изумруды – это для красного словца! – Он потер ладонью щеку, как бы проверяя качество отросшей к утру щетины, и вспомнил:

– То же самое я думал по поводу пули в лоб. Эта стерва слов на ветер не бросает! – Он прибавил скорость. – И все-таки она тоже вляпалась! В «форде» лежал «Эль», а на нем наверняка ее пальчики! Мужик думал: снял шлюшку, позабавлюсь, и не понимал, что смерть уже дышит ему в затылок! Все, хватит об этом!"

И Федор стал думать о приятном, о том, как поставит машину в гараж, поднимется в свою холостяцкую квартиру, разденется, примет душ, выпьет чашку чая с гречишным медом и забудется долгим, глубоким сном. А потом проснется…

Ничего из списка первоочередных желаний осуществить ему не удалось.

Тихий утренний двор, обсаженный тополями и кленами, уже заливало яркое солнце, когда он остановился напротив своего гаража. Его сонное, заторможенное сознание медленно постигало весь смысл и последствия случившейся катастрофы.

Двери гаража были распахнуты, замок не сбит, а распечатан. Федор по инерции запустил руку в карман брюк – ключи на месте. Он вытер со лба выступивший пот и шагнул внутрь. Лампа горела. Точно так же бесполезно болтался замок на дверке опустевшего железного шкафа. Невыносимо воняло арбузом.

Слезы брызнули сами собой, обильно, как в детстве. Он понимал, что снова на карту поставлена его жизнь. Все возвращается на круги своя. Кошмарные сны иногда повторяются. Но плакал Федор скорее не от безысходности, а от обиды и поэтому, стоя на коленях перед распечатанным шкафом, поклялся: «Ты надолго запомнишь эту ночь, грязная шлюха!»

* * *

Александр Шаталин не мог взять в толк, где он находится, кто лежит рядом и что так назойливо звенит.

– Телефо-он! – пропела подруга, натянув одеяло на голову.

Едва мир прояснился для него в живых, разноцветных красках солнечного утра, как все смолкло. Он посмотрел на часы. Девять утра. У него выходной, а кому-то неймется!

Снова хотел закрыть глаза, но в голове зашумело, словно в цехе холодной прокатки. Вчера крепко выпили. Отмечали его тридцатилетие. И еще пятилетний юбилей фирмы – его детища. Кутили в маленьком ресторанчике на берегу реки. Сняли его на всю ночь. Знакомого и незнакомого люда набилось чуть ли не под самый потолок. Он и не подозревал, что у него столько друзей. Пришли даже известные всему городу артисты оперетты. Специально для него пели и танцевали что-то из Оффенбаха или Кальмана. Какая разница? Он плохо в этом разбирается, тем более на больную голову! Был, конечно, Сам. «Отец» облобызал его в обе щеки, сказал теплые слова. Мэр города заехал ближе к ночи. Поздравил, опрокинул стакан водки, занюхал шпротиной и отбыл восвояси. Пижон! Брезгует ихней компанией! А все равно приходится считаться. Кто он без них, без хозяев жизни?

Безмозглая кукла – вот кто!.. При этих словах смутно припомнилось какое-то неприятное происшествие. Господи, зачем же он так напился? Память отказывается выдавать какую-либо информацию, будто в его черепушку запустили вирус. Правда, она и в нормальном состоянии – не компьютер, но все же! «Безмозглая кукла!» – еще раз повторил он в адрес мэра и только тогда вспомнил.

Специальный столик отвели под подарки имениннику. К ночи их было уже столько, что некоторые стали валиться на пол.

– Александр Емельянович, давайте я их перенесу в вашу машину, – предложил услужливый заместитель.

– Валяй, Миша! – Он всегда запросто обращается со своими ребятами.

Тот сразу же взялся за дело. Тут же отыскались еще помощники.

«Выслуживаются, бляди!» – подумал тогда он не без раздражения. Это произошло после отъезда мэра. Несмотря на обильные возлияния, Александр еще твердо стоял на ногах и соображал будь здоров, если схватывал такие детали.

– Александр Емельянович! Александр Емельянович! – заголосили вдруг лизоблюды, обступая его со всех сторон. – Кто это вас так уважает? – Они поставили перед ним узкую картонную коробку из-под совдеповского торта «Сказка», перевязанную простенькой красной тесьмой.

– Надеюсь, что не мэр! – сострил он, вызвав дружный гогот подчиненных, после чего развязал незамысловатый бантик и поднял крышку.

На дне коробки лежал обыкновенный детский пупс размером со взрослую ладонь. По его румяному пластмассовому телу полз живой скорпион. Александра чуть не стошнило при виде этого чудища с кудрявым хвостом.

– Розыгрыш, – попытался кто-то сгладить впечатление от увиденного.

– Похоже на сицилийские штучки, – ухмыльнулся его заместитель. – Может, показать это «папе»? Он наверняка разбирается в таких подарках.

– Выкиньте к едрене фене! – выругался Шаталин, отодвинув коробку подальше от себя.

Вот тогда-то он и напился до полного изнеможения. Телефон зазвонил опять. На этот раз он поднял трубку. Девка под одеялом зашевелилась. Кто такая?

Александр пожал плечами. Для новых потуг памяти уже не было сил.

– Проснулся наконец? – услышал он знакомый голос в телефоне, но еще не успел осознать, кому он принадлежит, как тот сам напомнил:

– Не признал старину Пита?

– Петя? Бог ты мой! Сколько лет – сколько зим! Неужели хочешь поздравить меня с днем рождения? Вот не ожидал, что удостоюсь такой чести! Ты ведь теперь, кажется, босс? – В тоне его чувствовалась издевка, но на другом конце провода этого не заметили.

– Поздравляю, – без воодушевления в голосе произнес Пит и после паузы добавил:

– Но звоню я тебе по другому поводу. Вряд ли это сойдет за подарок ко дню рождения, но ты должен быть в курсе. Сегодня ночью убит Серега Демшин…

– Как? – Он будто вновь потянул за тесьму и приподнял картонную крышку.

– Пуля в лоб – и все разговоры. Я как раз нахожусь в доме, где обнаружен труп. Здесь работает следственная группа, мои друзья. Ты не можешь сейчас подъехать к нам?

– Где это?

– Рабкоровская. Александр даже присвистнул.

– Как его занесло в эти трущобы?

– Этот же вопрос я задаю себе целое утро, – признался Пит. – Серега жил совсем в другом конце города. Так тебя ждать?

– Я выезжаю! – крикнул он в трубку. Наспех умылся. Опорожнил бутылку чешского пива, закусив крабовой палочкой, и хотел было уже приступить к церемонии облечения своего бренного тела одеждами, как на кухню явилась совершенно голая девка и заявила:

– Жрать хочу!

– Вали отсюда! – указал он ей на дверь, дожевывая палочку.

– Не надо только грубить, дяденька! Она уселась как ни в чем не бывало на табурет, широко раздвинув ноги с круглыми коленками, ни из чего не делая тайны.

– Пошла вон! Я тебя не звал сюда!

– Ни х… себе! – возмутилась она. – Трахал меня всю ночь, а теперь даже пожрать не дает!

Он всмотрелся в нее повнимательней. Тощая скуластая блондинка лет восемнадцати с худосочными сиськами и рыжим пушком на лобке – такую точно не припомнить.

– Ты бы хоть прикрылась чем-нибудь для разнообразия, – посоветовал, смягчившись, Александр.

– Чем? Вчера тебе не требовалось разнообразие, когда ты меня привез сюда в таком виде!

– Еще скажи, что я разорвал на тебе одежду!

– Это сделали твои ребята и бросили меня в твою машину, в одну кучу с подарками!

– Вот как? – изумился Шаталин.

– Вот так, дяденька! Как говорится, дареному коню в зубы не смотрят!

Так что принимай как есть! – Она заржала по-лошадиному и еще шире раздвинула ноги.

Теперь он разглядел, что у девки широкий, толстогубый рот с целой сотней мелких зубов и насмешливый, колючий взгляд.

Он бросил ей свой халат, сам оставшись в чем мать родила.

– Мы, кажется, поменялись ролями? – заметила она. – Так стоит ли городить огород? – Не приняла дара, выкинув его халат в коридор. – Лучше дай пожрать!

«Отчаянная шлюха!» – воскликнул он про себя. Поведение девки ему нравилось. Оно полностью соответствовало представлению Александра о внутреннем мире женщины. Только тут все было вывернуто наружу, без прикрас, без маскировки.

Он достал из холодильника еще одну бутылку пива и распечатал новую упаковку с крабовыми палочками.

– Откуда ты взялась? – приступил он к допросу, когда она набила полный рот.

– С луны, – пробурчала то ли девка, то ли ее изголодавшийся желудок.

– А звать тебя как?

– Ты звал меня Людкой, так и зови. Под псевдонимом даже приятней…

– Ну, вот что, красавица, – опять набычился он, – я сейчас уеду.

Постарайся к моему приезду исчезнуть отсюда навсегда и больше не возникать на горизонте!..

Он даже не уточнил у Пита адрес. Впрочем, догадаться было не трудно: на Рабкоровской толпился народ, вдоль шоссе стояли две милицейские машины и белая «Волга», видимо, Петькина. Позади нее Шаталин припарковал свой серебристый «крайслер».

Пита в толпе зевак он узнал сразу, несмотря на то, что не видел его несколько лет. У того на лице была достаточно броская примета. «Мог бы походить на кварц, чтобы не так заметно было!» – подумал Шаталин и стал пробираться к старому товарищу, Питу Криворотому.

Судьба их развела сразу же после акции в загородном доме председателя райисполкома Овчинникова. Хозяин остался доволен их работой и в благодарности своей не поскупился. Еще бы, с его пути устранили самое непреодолимое препятствие в сфере расширения зоны его влияния. Овчинников не давал житья, сам хотел стать «крестным отцом». Мало ему, видите ли, было официальной власти!

Зато получил похороны по высшему разряду! Тут уж хозяин постарался, он мастер в деле похорон!

С того самого момента, как разверзлись перед ними ворота с фотоэлементами, их бывший хозяин, Анастас Карпиди, больше известный в городе под кличкой Поликарп – авторитет, начавший свое восхождение на Олимп с кладбищенского бизнеса, – стал полноправным, хоть и неофициальным владельцем целого района.

Этот миг триумфа бывшего хозяина Саня и выбрал, чтобы сказать:

«Отпусти! Не могу больше! Память о Витяе гложет!»

«Что ж, голуба, иди, коли так. Мне хлюпики тоже не нужны». И отпустил с Богом, как с Богом посылал на убийство.

На заработанные деньги Шаталин купил предприятие и начал заниматься торгово-закупочной деятельностью. Но для этого выбрал другой район и другого «отца», потому что хорошо знал мстительную натуру Поликарпа. И еще не хотел напоминаний о прошлом.

Пит тоже долго не задержался под начальством Кар-пиди. Ушел в команду своего давнего дружка. Дружок вскоре взлетел на воздух – не без его, Пита, участия. И он стал помощником нового босса, оказав тому неоценимую услугу в ведении боевых действий против соседней организации. Война длилась недолго, но мостовые тихого провинциального города были залиты кровью и люди боялись выходить на улицу в поздний час. Заключенный в конце концов мир между его боссом и «изумрудным королем» Мишкольцем, представлявшим соседнюю обескровленную организацию, напоминал холодную войну. Нервы босса сильно сдали, и весной этого года он покончил с собой, освободив престол. Таким вот образом Пит Криворотый стал владельцем одного из самых больших районов города с его коммерческими банками, магазинами, ресторанами, казино. И обошелся при смене власти куда меньшей кровью, чем в свое время Поликарп, до сих пор довольствующийся окраиной да престижным кладбищем.

Пит разговаривал с высоким человеком в сером костюме, в котором Шаталин внутренним чутьем угадал милиционера. У того было вытянутое, скучное лицо с непроницаемым взглядом из-под густых серых бровей и воинственно сжатый тонкогубый рот. Следователь напоминал императора Наполеона перед Ватерлоо, но только сильно подросшего за время ссылки на остров Эльбу.

Саня подкрался к старому приятелю сзади и хотел было тронуть его за локоть, как вдруг запястье протянутой руки оказалось в крепком железном кольце наручников. Он и не заметил, как перед ним вырос двухметровый детина с квадратной челюстью.

– Вот это работа! воскликнул изумленный Шаталин.

Пит обернулся и, оценив обстановку, родил усмешку на своем уродливом лице.

– Все тайное становится явным, – изрек он.

– Тебя охраняют, как президента! – в свою очередь констатировал Александр. – Надеюсь, ты меня пригласил не за тем, чтобы приковать к скале? – Он кивнул в сторону двухметрового, по-видимому, страдавшего полным отсутствием мимики.

Пит жестом приказал телохранителю снять наручники, и тот повиновался.

После этой не очень приятной процедуры старые товарищи обменялись рукопожатиями, обойдясь без сантиментов.

– Как это ты ухитрился позвонить мне? – с ходу начал Шаталин. – Ведь надо было отыскать мой телефон, а значит, проделать большую работу.

– Об этом позже поговорим, – предложил Пит. Они прошли в дом. В гостиной работали эксперты.

Несколько минут приятели постояли над трупом своего бывшего товарища.

– А Серега сильно сдал за эти годы, – заметил Саня.

– Ты с ним ни разу не сталкивался?

– Нет. Даже понятия не имею, чем он занимался все это время. Ты сказал по телефону, что он жил в другом конце города. У него кто-то остался?

– Жена и сын трех лет. Я им только что звонил. Жена понятия не имеет об этом доме. А насчет Серегиных занятий особо мудрить не приходится. До сегодняшнего дня он оставался в команде Поликарпа. В свое время духу не хватило уйти. А может, не хотел? Пойдем на кухню. Выпьем за встречу, – неожиданно предложил он.

– Здесь? – удивился Шаталин.

– С годами ты стал брезглив, – упрекнул Пит. – Не бойся. Водка и стаканы из моей машины.

– Но я за рулем! – попытался возразить Александр.

– Что с того? Не узнаю тебя, брат. Какой-то ты заплесневевший!

На кухне, опрокинув по полстакана «Распутина» и закусив солеными огурцами, которые были обнаружены следственной группой в холодильнике, приятели возобновили разговор о покойнике.

– Мои ребята сейчас выясняют, кому принадлежит эта хибара. Одно знаю точно. Серега здесь часто бывал с какой-то бабой. Видели соседи. И сегодня ночью она тоже была здесь. В его машине нашли дамский журнальчик с характерными отпечатками пальцев. А в пятом часу утра одна местная старожилка видела неподалеку отсюда незнакомого парня на иномарке. Он никак не мог отдышаться после быстрого бега. Возможно, эти двое – сообщники.

– Скажи, Пит, почему это все тебя так интересует? Я не замечал раньше, что вас с Серегой связывает такая крепкая дружба. Почему не чешется Поликарп?

Ведь это его человека убили.

– В том-то и дело, Саня, что Поликарп слишком чешется. На чердаке этой халупы менты обнаружили бинокль и винтовку с оптическим прицелом.

Шаталин присвистнул и прокомментировал:

– Значит, Серега не бросил воевать…

– Это ведь только ты у нас дезертир-бизнесмен! Все остальные ребята воюют! Кроме тех, конечно, кто не по своей воле отвоевался, – добавил Пит, как показалось Александру, с напускной слезливостью в голосе. – Помнишь Макса?

Давай выпьем за него.

– И за Витяя, – подсказал Саня. Пит скривил и без того кривой рот.

– Не люблю нервных.

– Это твое дело, а я пью за Витяя. Выпили молча.

– Понимаешь, – начал объяснять Пит, похрустывая огурцом, – человек Поликарпа сидит на чердаке дома с биноклем и винтовкой. А дом, между прочим, стоит на моей территории! Что это значит? Кого он выслеживал? Кого собирался убить? Мой друг следователь, как наткнулся на эти шпионские причиндалы, сразу позвонил мне. И правильно сделал. Эта хитрая лиса Карпиди опять что-то замышляет. Он еще ничего не знает, а то бы уже позвонил. Он любит мне звонить.

Считает, что я ему до сих пор чем-то обязан. Чем, Саня? Чем мы обязаны этому мешку с дерьмом? Тем, что он не укокошил нас, когда мы сделали от него ноги? Я, если честно признаться, все эти годы жил под прицелом, чувствовал затылком направленное на меня дуло автомата. И только теперь спокойно вздохнул.

– Именно теперь он тебе и докучает, – улыбнулся уже запьяневший Саня.

– Да, но теперь мы на равных! – стукнул Пит кулаком по столу и, поняв, что переборщил, сменил тему:

– А как тебе живется у господина Лося?

– Вольготно. Мы с «отцом» – душа в душу!

– Да, он, похоже, самый здравомыслящий среди нашего брата.

– Еще твой вечный враг Мишкольц – тоже парень с головой.

– Ты, Саня, я вижу, неплохо осведомлен.

– Давай, Петя, лучше говорить о деле. – Теперь Шаталин понял, что сболтнул лишнее. – Кому помешал Серега на чердаке «твоего» дома, к тому же вооруженный до зубов? Может, кто-то из твоих ребят его отправил к праотцам?

– Исключено. Мне бы доложили.

– А вдруг побоялись? Кокнули сначала, а потом узнали, что он твой бывший друг.

– Фигня! Ты мне лучше объясни: кого можно выследить в этих трущобах?

Понимаешь, о чем я? Тут живут обыкновенные совки, которым нет дела до наших игр. Я понимаю, если бы он сидел на Московской горке. Там обитает почти вся моя братия. А здесь кто?

– Этот вопрос ты задашь Поликарпу. Ему лучше знать.

– Да пошел он!..

Языки под конец развязались. Впоследствии Александр догадался, что мероприятие с водкой было организовано Питом неспроста, и неспроста именно здесь, в нескольких метрах от бездыханного тела друга. В иной обстановке, при иных обстоятельствах они могли с обоюдным подозрением отнестись к этой встрече и не поделиться сокровенным.

– Скажи честно, Саня, ты в последнее время ничего такого не получал по почте?

– Что ты имеешь в виду?

Пит помолчал несколько секунд, а потом признался:

– Позавчера из почтового ящика я извлек странную штуковину. Это была небольшая плоская коробочка, а в ней пять засушенных скорпионов, и каждый аккуратно нанизан на булавочку. Ты будешь смеяться, но эта штука меня здорово напугала.

– Я не буду смеяться, Пит. – И он рассказал о вчерашнем, не менее странном подарке к юбилею – о пупсе и живом скорпионе.

– А теперь последний штрих, – объявил новоявленный босс, поднимаясь из-за стола. – Пойдем со мной!

Они вышли во двор. Народ уже почти рассеялся. Милиция не спешила покидать место преступления. Приехала машина из морга, чтобы забрать покойника.

Пит подвел его к черному «форду».

– Серегина тачка? – догадался Шаталин. Тот лишь кивнул головой в ответ. Достал из кармана ключ от багажника, дважды щелкнул им в замке и поднял крышку. Открывшееся им зрелище было омерзительно. Дно багажника кишело скорпионами.

– Откуда их столько? – было первое, что пришло в голову Александра.

Пары алкоголя тут же выветрились.

– Это она. Понимаешь? – прошептал Пит Криворотый.

– Кто?

– Дочка Овчинникова. Я ведь тогда не нашел ее в доме. Теперь вот она мстит. Нам надо ее обезвредить, опередить и саму нанизать на иголку. Иначе не выжить. Нет ничего страшнее озверевшей бабы!

И он вдруг изо всей силы грохнул крышкой багажника, раздавив парочку шустрых тварей, выкарабкавшихся на волю.

Балуев сварил «смертельную» дозу кофе и заставил Федора выпить.

Исполняющий обязанности шефа был потрясен услышанным. Он, конечно, предполагал, что трехмесячное пребывание Мишкольца за границей не пройдет даром, но что на их достояние покусится босоногая малолетка с голым задом – это уже переходило всякие границы. Сначала у него даже возникли подозрения, что Федор лукавит, настолько это выглядело фантастично, но, прикинув, в какую ситуацию теперь угодил парень, решил не торопиться с выводами, а попросил еще раз подробно все рассказать от начала и до конца.

Федор один раз уже был на волосок от смерти, тогда вылетели в трубу оба его промтоварных магазина. Кредиторы от мафии, собравшись в своем кругу, безжалостно опускали палец вниз, как римские болельщики, решавшие судьбу поверженного гладиатора. Им казалось невозможным, что парень когда-нибудь расплатится, а законы организации суровы. И только Мишкольц, не имевший к Федору никакого отношения, заступился за него. Предложил свой выход из создавшейся ситуации, который удовлетворил всех. Сделал он это из благородного порыва или решил блеснуть умом и показать свою мощь зарвавшимся нуворишам, об этом история умалчивает. Так или иначе, но с той поры Федор вошел в «изумрудное дело». Под поручительство самого Мишкольца банк выдавал ему каждый месяц определенную сумму под мизерные проценты. Деньги он вкладывал в изумруды, доставляя их в город из соседней области, где нелегально, втайне от государства, велись разработки месторождения. В конце месяца Федор возвращал банку деньги с процентами и постепенно расплачивался с кредиторами, оставляя себе минимум на прожитие.

Минул год с того самого «круга», когда ему чуть не вынесли смертный приговор. Те, кто безжалостно опускал палец вниз, получили по векселям и были довольны. Остался последний кредитор, чужак. «Угораздило же тебя, Федя, залезть в карман Поликарпу! – удивлялись знакомые. – Этот все соки из тебя выжмет?» – предсказывали они. Но и тут не обошлось без благодетеля. Мишкольц договорился с Карпиди по телефону. Тот с готовностью пошел навстречу «изумрудному королю»:

«Как скажешь, Володенька. Для тебя, голуба, родного брата на заклание отдам!» Мишкольц только ухмыльнулся в душе: родной брат Поликарпа давно пребывал в мире ином. Тем не менее счетчик шефу удалось остановить и отложить выплату денег ровно на год. При этом Поликарп поставил только одно условие: если в назначенный день, до полуночи, сумма не будет внесена, долг Федора автоматически удвоится. Мысленно ударили по рукам.

Он цепенел от ужаса при мысли о том, что будет через неделю, когда наступит полночь. Поедет ли он на кладбище, в резиденцию Поликарпа, просить об отсрочке? Нет, проще попросить гробовых дел мастера Карпиди сразу вырыть ему могилу! Кофе взбодрил ненадолго. После бессонной ночи, созерцания трупа в доме на Рабкоровской и нервного срыва в гараже тело Федора пребывало почти в невесомости и было бесчувственней боксерской груши. Ко всем превратностям судьбы прибавлялась еще одна замечательная странность. Дело в том, что лишь часть украденных камней принадлежала Федору. Он выполнял роль экспедитора, как и многие другие парни в команде Мишкольца. Ему только позволили, в отличие от других, вступить в долю. И кто знает, может, с выплатой всех долгов его бы лишили этой привилегии. Но стоит ли об этом думать теперь, когда он фактически стал должником своего благодетеля. А еще, как дамоклов меч, над ним повис банковский кредит, который он не сможет погасить в срок, а значит, вкладывать в новую партию изумрудов ему будет нечего. Воистину, все возвращается на круги своя!

Такие невеселые мысли роились в голове Федора во время его нового пересказа событий минувшей ночи.

Балуев смотрел в пол и бесконечно курил. Иногда он поднимал на Федора глаза, упирался в него изучающим взглядом и уточнял какую-нибудь деталь.

Вопросы исполняющего обязанности заставляли на буксире, со скрежетом работать больную, ватную голову.

– Как она могла выйти безошибочно на тебя?

– Ума не приложу! Было темно. Я ехал с включенными фарами. Они ей слепили глаза. В таком положении даже марку машины невозможно угадать!

– Тогда два варианта: она действовала по ситуации и она знала заранее о твоей миссии. В первом варианте она могла подсмотреть, как ты перепрятывал камни. Твой гараж плотно закрывается изнутри?

– Довольно плотно, но не исключено, что она могла чуть приоткрыть дверь. Во всяком случае, когда я запер шкаф, она барабанила в дверь – замерзла.

– Удивительно, что она все это время была босиком. Ты не обратил внимания на туфли? Как она их держала и большие ли они были по размеру?

– Она прижимала их носками к себе… А вот насчет размера не скажу точно, не обратил внимания… Хотя погодите! Ступни у нее довольно крупные, размер тридцать девятый – сороковой.

– Не исключено, что в туфлях девица что-то прятала, – предположил Балуев.

– Может, отмычку? – вопросительно глянул на него Федор. – Замки не были сбиты.

– В таком случае, к ограблению она готовилась заранее. С другой стороны, в туфлях такого размера вполне мог бы уместиться дамский пистолет. А отмычка могла ее ждать на Западной улице, куда ты любезно согласился отвезти барышню. И все-таки несколько фактов говорит за то, что ограбление было продумано. Фокус с комбинацией, например. Машина друга, которой она не воспользовалась. Да и редко когда удаются такие вещи спонтанно. Нет-нет, это все спланировано, выверено до мелочей. И тот парень с пулей во лбу – наверняка сообщник. Ты, кстати, не вспомнил, где его видел?

– Лицо очень знакомое.

– Пойдем от противного, – улыбнулся наконец исполняющий обязанности. – Людей Криворотого ты хорошо знаешь?

– Только бизнесменов.

– А людей Шалуна?

– Слишком хорошо, чтобы не вспомнить кого-нибудь из этих горилл! Они часто у меня гостили, когда я обанкротился.

– А людей Лося?

– Вообще не знаю.

– Из трех оставшихся организаций только одна может представлять для нас интерес, – прикинул Балуев.

– Поликарп? – сделал круглые глаза Федор. – Вполне возможно, что этого парня я видел на кладбище, но точно не припомню. Для этого нужно иметь свежую голову.

Балуев нервно побарабанил пальцами по подлокотнику кресла.

– Значит, Поликарп, – окончательно решил он. – Ему даже очень выгодно, чтобы ты не уплатил долга. – И после паузы добавил:

– Но что-то здесь не сходится. Похоже, девка всем спутала карты. Не мог Поликарп действовать так грубо.

– Геннадий Сергеевич! – закричал вдруг Федор, будто стоял на пороге открытия новой теоремы. – Я понял, что за числа в той бумажке, которую держал в .руке покойник! – Он достал,из кармана помятый листок и, разгладив его, зачитал вслух:

– Одиннадцатое июня, тридцать пять минут первого; двадцать седьмое июня, половина первого; тринадцатое июля, тридцать восемь минут первого; двадцать девятое июля, тридцать три минуты первого. И, наконец, сегодняшнее число без отметки времени. Вы поняли?

Балуев отрицательно покачал головой, и Федор пояснил:

– Это все даты моих ходок, а время – время моего движения по Рабкоровской. Он следил за мной!

– Это уже теплее! – щелкнул азартно пальцами Геннадий Сергеевич. – Значит, девчонка была в курсе этого графика и выбежала на свет фар безошибочно.

– Сегодня я был на Рабкоровской примерно в то же время, что и всегда, – припомнил Федор. – На трассе в этот час пусто.

– Первая задача решена, – констатировал Геннадий, – осталось только найти эту шуструю Алису. И мы ее найдем, – подмигнул он Федору, – если, конечно, она не подалась в страну чудес!

– Имя, скорее всего, она мне наврала, – пробурчал тот, опустив голову.

– Наверно. А что, красивая девочка? – неожиданно спросил исполняющий обязанности.

– Привлекательная.

– Понятно. – Балуев поднялся из своего кресла. – Не расстраивайся, – дружески похлопал он парня по плечу. – Сварю-ка я тебе еще кофе!

На кухне мысли его заработали немного в другом направлении: стоит ли беспокоить Мишкольца? Володя тут же примчится. Поликарп его тревожит с недавних пор. А теперь есть что предъявить гробовщику. Его человек выслеживал нашего парня на территории Криворотого. Ловко. Это надо хорошенько обдумать. Кофе закипел, и он машинально водил туркой по раскаленной электроплите, пока пенисто-бурая масса не пошла через край. Не буду беспокоить шефа. Справлюсь сам, окончательно решил Геннадий, разливая кофе в миниатюрные чашки из китайского фарфора, которые жена берегла для очень высоких гостей. Кого она подразумевала? Не духов ли бесплотных? Он бы совсем не удивился, если бы она, помимо хиромантии, гороскопов и прочей дребедени, увлеклась бы еще и спиритическими сеансами. «Какое счастье, что я отправил ее с детьми на юг!» – говорил он себе чуть ли не каждое утро, выходя на балкон и провожая взглядом медленно ползущий по рельсам трамвай, словно тот увозил всю его тягучую, нелепую семейную жизнь. Решительные мысли о разводе за время отсутствия жены постепенно сменились гложущей сердце тоской по детям. Может, это происходило еще оттого, что женщина, к которой он испытывал неподдельные чувства, не отвечала Геннадию Сергеевичу взаимностью. Так или иначе, но каждое воскресенье с безукоризненностью доброго семьянина он звонил в Новороссийск, клялся в верности, уверял, что соскучился. Иногда его посещали фантазии. Он разводится с Мариной. Забирает у нее своих детей, оставив ей приемного сына и квартиру со всей начинкой. Ему ничего не надо. Недаром же он столько времени вздыхает, подобно чеховским сестрам: «В Москву! В Москву!» В Златоглавой он покупает что-нибудь в районе Чистых прудов и подбирает соответствующую обстановку, детей отдает в престижную школу и сам наконец занимается любимым делом – ведь он как-никак искусствовед, имеет красный университетский диплом, – устраивается на работу в Третьяковку или в Цветаевский музей, хоть сторожем, но рядом с Ними, великими. Деньги его не волнуют. На службе у Мишкольца он награбастал столько, что хватит ему и детям на ближайшие пятнадцать лет. А впереди еще целая жизнь, полная счастливых неожиданностей. Несмотря на всю солидность своего нынешнего положения, несмотря на то, что даже люди пожилого возраста обращаются к нему по отчеству, он, в сущности, пацан, мечтательный и наивный. Двадцать восемь лет – не возраст! Самое время избавиться от кабалы!

Когда же грезы рассеивались, как дым из прокуренной комнаты после проветривания, Балуев четко расставлял все на свои места. Мишкольц его не отпустит. Обширные знания и тонкий вкус Геннадия помогли «изумрудному королю» собрать достойную коллекцию картин, которой мог бы позавидовать любой музей.

Организаторские способности помощника позволили в довольно короткий срок превратить прибыльное изумрудное дело в монополию, в целую систему. Королевство Мишкольца, имевшее собственную геолого-разведочную экспедицию, команду первоклассных ювелиров, разветвленную сеть магазинов по всей стране, банк, солидный штат охранников, получило еще выход в Европу и Америку. Созданная Балуевым армия курьеров каждый месяц пополняла лучшие заграничные магазины изделиями местных мастеров. Нет, Мишкольц никогда не расстанется с таким человеком. Да и сам он вряд ли заикнется об уходе. Столько пережито вместе! К тому же Марина ни за что не отдаст ему детей. Иначе не сможет перед родственниками и знакомыми козырять сиротами, брошенными на произвол подонком отцом. Ей только дай поплакаться кому-нибудь в жилетку! Значит, к черту мечты!

Не мани, златоглавая, нечистотами Чистых прудов!

Федор беззаботно спал, развалившись в мягком глубоком кресле, уронив голову на плечо. Рука соскользнула с подлокотника и безжизненно повисла в воздухе, как маятник часов в ожидании нового завода.

Постояв над ним мгновение с подносом в руках, Геннадий вернулся на кухню.

"Странно, – думал он, без конца помешивая ложечкой остывающий кофе, – история с Алисой вновь натолкнула меня на мысли о перемене жизни. Какая связь?

Захотел в Страну чудес? Связь только в том, что задеты интересы фирмы. При чем здесь моя жизнь?"

Он пожал плечами, дискутируя с самим собой, а потом повторил несколько раз вслух:

– Человек Поликарпа выслеживал нашего парня на территории Криворотого.

Взглянул на карту города, висевшую рядом с холодильником. Там красным карандашом был начерчен маршрут Федора. Линия на три четверти проходила по территории Пита.

"Где же ему еще было выслеживать? Криворотый когда-то работал на Поликарпа, – припомнил Балуев. – Может, они опять спелись? Вполне вероятно.

Откуда тогда взялась эта девчонка? Не из Страны же чудес, черт возьми! На кого работает она? На Криворотого? А если Пит решил надуть бывшего босса? И что он получил? Незначительное количество камешков? Глупо. А на что рассчитывал Поликарп? Федор – его должник. Он должен быть, наоборот, заинтересован в благополучном вояже парня, ведь тот собирается с ним в назначенный срок расплатиться. Зачем же выслеживать собственного должника? Уж не думал ли он, что Федор уклонится от выплаты долга и подставит Мишкольца, поручившегося за него? Стоп! – приказал он себе и сделал первый глоток. – Вот где собака зарыта!

Этот гробовых дел мастер решил сделать своим должником Мишкольца! Это ему удалось бы только в одном случае. В случае смерти должника – его долг платит поручитель. Любой третейский судья вынес бы приговор в пользу Карпиди – хоть договор у них и был устный, о нем многие знали. Для Мишкольца это, конечно, не сумма, но дело не в деньгах. Тут же разнеслось бы по всем организациям, что Мишкольц платит Поликарпу. Это подняло бы авторитет Карпиди и опустило бы шефа.

Опустить Мишкольца – вот чего добивается старая лиса! – Он сделал еще глоток. – А что с этого будет иметь наш друг Петя Криворотый? Опустить Мишкольца ему, конечно, тоже хочется, но ведь в случае гибели Федора на его территории ему не отвертеться! Шеф предложит поделить долг Карпиди, и третейский суд его поддержит. Пит не мог этого не понимать и никогда бы не пошел на такое. Значит, Поликарп действовал в одиночку. Как говорится, погнался за двумя зайцами. В результате человек получил пулю в лоб. От кого? От девчонки? Кто она, эта привлекательная особа? Кто подставил подножку Карпиди?.."

– Геннадий Сергеевич! – донеслось из комнаты. – Сам не заметил, как провалился, – смущенно оправдывался Федор.

– Поспи, Федя, поспи, – посоветовал Балуев. – Только переляг на диван.

Я ненадолго уеду. Ты дождись меня, как проснешься. Ты мне нужен со свежими мозгами.

– Проснулся сейчас и решил, что все мне приснилось, – сообщил Федор, устраиваясь на диване. – А как понял, что нахожусь в вашей квартире, так все опять навалилось с новой силой!

– Могло быть и хуже, Федя, – успокоил Геннадий. – Потом потолкуем. – Он вышел и прикрыл за собой дверь гостиной.

«Карпиди сделал первый шаг, теперь моя очередь!» Он отодвинул чашку с недопитым кофе, взял телефонную трубку и, больше не раздумывая, набрал номер той, которая не отвечала ему взаимностью.

Два черных «шевроле» медленно заползли во двор двухэтажного старинного дома с высоким – в пять ступенек – крыльцом и массивными колоннами, поддерживающими серый облупленный фронтон с примитивной лепниной в виде трех голых баб, то бишь граций, в окружении разнообразной дичи, то бишь фауны. В советское время в этом здании располагался детский сад, и во дворе до сих пор красовались остовы прежних детских утех: беседки с прогнившими крышами, заржавевшая металлическая горка, фанерная ракета с проломленным носом и выгоревшими на солнце звездами, исписанная детьми явно не детсадовского возраста. Композицию завершал навеки осушенный фонтан с гипсовым мальчиком посередине пухленькое тельце и кудрявая головка едва держались на железных штырях, торчащих из постамента, заросшего мхом и загаженного не голубями и не кошками. Все это напоминало кадры тех дней, когда наши войска освобождали города от немецких захватчиков.

Оба автомобиля остановились перед крыльцом. На вывеске значилось, что теперь здание принадлежит акционерной компании. Люди сведущие поговаривали, что дом оккупирован мафией. Куда более посвященные помалкивали о том, что здесь находится резиденция Пита Криворотого.

Из первого автомобиля выскочили трое здоровенных парней, одетых в одинаковые черные костюмы и галстуки. Один из них открыл заднюю дверцу второй машины, и оттуда выкатился пузатый гражданин лет пятидесяти, с довольно поредевшими, но при этом иссиня-черными волосами. На нем был такой же, как и на парнях, костюм, сидевший несколько мешковато. Ворот рубахи расстегнут, отчего галстук съехал набок. Гражданин достал из кармана носовой платок, промокнул им вспотевший лоб, вытер шею, после чего посмотрел вверх, на облупленный фронтон, и, окинув взглядом изувеченную детскую площадку, поморщился.

– Петя мог бы тут и прибраться, – сказал он своим телохранителям и добавил:

– Нет хозяина в стране. Все проорали!

Те никак не реагировали на слова хозяина, только слушали с раболепным выражением в пустых глазах. Толстяк махнул пухлой ладошкой и начал тяжело взбираться по ступенькам.

Пит уже был предупрежден о визите Поликарпа и нервно ходил по своему кабинету из угла в угол. Он ждал объяснений утреннего происшествия, понимая, что разговор будет нелегкий. Слишком распоясался толстяк, с тех пор как Пит возглавил организацию. Не может привыкнуть, что он больше не шестерка, не мальчик на побегушках, не один из его боевиков. Войны с Поликарпом Пит боялся.

Ему ли не знать, как тот беспощаден и хитер? Потому-то и терпел все эти три месяца от Карпиди дружеские советы по телефону, въедливые замечания о нерасторопности по тому или иному поводу и даже критику в свой адрес. Но всему есть предел. Криворотый сегодня был настроен решительно. Он знал, что при виде бывшего хозяина начнет цепенеть. И, вышагивая из угла в угол, бормотал себе под нос:

– Кого ты боишься, идиот? Ты же сам теперь босс! Твоя организация мощней, твоя территория в два раза больше! Тебе не привыкать вести войну! Ты раздавишь его одним мизинцем, как вонючего клопа!..

– Что ж ты, голуба моя, живешь в таком свинарнике? – прервал его заклинания возникший как из-под земли Карпиди. Он быстрым, бегающим взглядом оглядел кабинет и продолжил:

– Нет, здесь ты еще, слава Богу, обустроился, а в фонтане-то у тебя, дорогуша, вместо воды родниковой – говно! Фасад дома – как после бомбежки!

Пит при появлении толстяка сел в кресло и закурил, вперившись в гостя неподвижным взглядом. Тот же подступал все ближе и ближе, не переставая разглагольствовать:

– Ты в окно когда-нибудь выглядываешь? Горка у тебя ржавая, исковерканная! Ребенок по такой горке прокатится – всю задницу себе обдерет, да еще заражение крови получит!

– Детей здесь больше нет, Поликарп, – промычал, набычившись.

Криворотый.

– Все равно мог бы организовать субботничек со своими ребятами! – не унимался тот.

– Где ты таких слов понабрался? – попытался улыбнуться Пит, хотя это ему никогда не удавалось. – Не припомню, чтобы ты учил нас жить и трудиться по-ленински!

– Не шути так, Петя. – Поликарп наконец повалился в кресло, сразу как-то обмяк и расплющился. Снова обтерся носовым платком и поучительно заметил:

– Не все в старом режиме было плохо. А я, к твоему сведению, на зоне политинформации проводил, втолковывал ребятишкам про нейтронную бомбу и цитировал «Малую землю» Леонида Ильича. А ты в это время еще в «классики» играл?

– Теперь я не играю в «классики». И мне надоели твои дурацкие советы!

– Пит неожиданно грохнул кулаком по столу.

– По-ти-ше, голуба, по-ти-ше, – выставил вперед свою пухлую ладошку Карпиди. – Не ломай мебель, а то у тебя здесь будет еще хуже, чем в фонтане. – Теперь он говорил спокойно, даже размеренно.

– Я хотел бы знать, что делал твой человек сегодня ночью на Рабкоровской? – сразу пошел в атаку Криворотый.

– Что ж тут необычного, голуба моя? Ты, наверно, тоже не всегда проводишь время только на своей территории? Например, ужинаешь иногда в «Сириусе», а это ресторан Шалуна. Часто пользуешься девочками из «Андромахи», а это мои девочки! Наконец, писаешь у какого-нибудь забора и не спрашиваешь, чей это забор, а наоборот, если это вдруг окажется забор Мишкольца, охотно помочишься на него.

– Хватит! – прервал его Пит. – Ты прекрасно знаешь, о чем идет речь, и не надо здесь юлить!

– Представь себе, не знаю. За тем и приехал к тебе, чтобы получить разъяснения и выслушать твои извинения по поводу случившегося.

– Мои извинения? – чуть не выпал из своего кресла рит.

– А чьи же еще? – прищурился Поликарп. – Мой человек лежит с пулей во лбу на Рабкоровской. Естественно, я хочу знать, кому он помешал.

– Ты это узнаешь, но прежде ответь, что он делал с ружьем и биноклем в доме, ему не принадлежащем?

– Мало ли что, – пожал плечами Карпиди. – Может, собирался с утра на охоту, уточек пострелять?

– Я не слышал, чтобы на уточек охотились с оптическим прицелом!

– Да сколько угодно! Ты отстал от жизни, Петро!

– Ты упустил одну вещь. Поликарп. Забыл, что Серега-мой старый товарищ, и уж я-то знаю наверняка: случайно в чужом доме с ружьем и биноклем он не мог оказаться!

– Что ты мне сказки рассказываешь? «Старый товарищ»! «Старый товарищ»!

Что ты знаешь о своем старом товарище? Серега уже давно отошел от боевых дел.

Мог бы и поинтересоваться, чем живет старый товарищ!

– И чем же?

– У него свой магазин.

– «Охотник»?

– Близко, но не угадал. Зоомагазин. Сергей любил животных. Про такой бизнес что-нибудь слышал? Он собрал толковых ребят. Они везли ему из Индии, Индонезии и черт знает откуда всякую всячину – мартышек, крокодилов и чуть ли не слонов! В магазин зайти страшно – какие только твари не ползают! Тут тебе и гадюки на любой вкус, и пауки на выбор!

– Насекомых ему тоже привозили?

– Ну, ты, голуба, даешь! Так с них он в основном и имел! – Поликарп выставил вперед свою короткую ручонку и почесал в затылке жирными пальцами.

Услышанная новость произвела на Пита такое впечатление, что он на время лишился дара речи. Потом вдруг пододвинул к себе телефон и стал быстро нажимать на кнопки.

– Куда это ты заторопился? – насторожился Поликарп.

Пит не ответил, без надежды вслушиваясь в длинные гудки.

– Хотел тебя поймать на вранье, – запросто признался Криворотый, – но тебе сегодня везет. Сереги-ной жены нет дома.

Карпиди поморщился. Пит знал, что ничего хорошего это не предвещает, ведь он оскорбил бывшего хозяина, заподозрив его во лжи. Но тот явно не давал выплеснуться гневу наружу.

– Доверяй, но проверяй, – отделался он банальной поговоркой, после чего вытащил из внутреннего кармана пиджака портмоне, извлек из него визитную карточку с двуглавым серебристым орлом и бросил ее на стол.

Это была визитная карточка Сергея Демшина, директора зоомагазина «Пантера».

– Ну? Теперь я наконец получу разъяснения по поводу убийства?

В глазах Поликарпа бегали два отравленных таракана и никак не хотели успокоиться.

– Его убила девчонка, – коротко ответил Пит.

– Откуда это известно?

– У следствия много улик. В машине найден женский журнал с ее пальчиками. Ее видели соседи – Сергей не первый раз привозил девицу в этот дом.

И последнее: экспертиза установила, что пуля выпущена из дамского револьвера.

Поликарп задумался. Он был явно озадачен.

– Внешность описали?

– Высокая брюнетка лет девятнадцати-двадцати. Одевалась просто, неинтересно. Вблизи ее никто не видел, поэтому больше нечего добавить.

– У тебя есть кто-нибудь на примете?

Хозяин кабинета покачал головой.

– Ты хочешь сказать, что Серега развлекался на моей территории с кем-то из моих девиц? – угадал он направление мысли Поликарпа. – Не слишком ли?

Тем более что у тебя в «Андромахе» девицы не хуже.

– Шлюхи из «Андромахи» не могут одеваться просто и неинтересно, – парировал тот.

– То же самое могу сказать в отношении моих шлюх!

– Не будем спорить, голуба! – На этот раз разомлевший в кресле Поликарп поднял обе пухлые ладошки вверх и неожиданно тихим голосом поинтересовался:

– Кто ведет следствие?

– Надежный человек.

– А котелок варит у твоего надежного человека?

Может, нужна помощь?

– Не беспокойся, голуба, – передразнил его Пит, – парень знает свое дело.

– Хорошо, коли так, – насупился Поликарп и, выдержав паузу, осчастливил:

– Тогда позволь откланяться.

Он не подал на прощание руки бывшему боевику, а, кряхтя, вперевалку направился к выходу. У самой двери повернулся и сообщил:

– Я буду позвякивать насчет этого дела. Держи меня в курсе.

– Непременно, – процедил сквозь зубы Пит. После ухода ненавистного гостя он дрожащей рукой набрал телефон следователя. «Это отходняк», – успокаивал себя Криворотый, комментируя реакцию своего организма. Его лихорадило. В целом он остался доволен встречей. Вел себя с достоинством. Узнал кое-что и не выболтал главного. «Пусть дочка Овчинникова будет ему сюрпризом, когда она окажется в моих руках!» – так решил он загодя, предчувствуя свою выгоду. На том конце провода ответили.

– Есть новости, – не вдаваясь в разъяснения, сообщил Пит. – Приезжай!

Карпиди похлопал по плечу молодца, распахнувшего перед ним дверцу «шевроле», но плюхнуться в автомобиль не торопился. Он еще раз укоризненным взглядом окинул детскую площадку, вдохнул полной грудью смрадный воздух, исходивший от фонтана, после чего изрек:

– Еще наступит время, ребятки. Двор наполнится детскими голосами, струи фонтана заиграют на солнце!

Так же медленно, как и въезжали, обе черные машины тронулись в обратный путь.

Следователь Беспалый успел к самому закрытию. Он вообще не рассчитывал на удачу, думал, что зоомага-зин по субботам не работает, но выходными оказались воскресенье и понедельник. По телефону милый девичий голос предупредил его, что через полчаса они закрываются, и он выжал все, что смог, из своего милицейского «мерседеса».

– Я задержу вас ненадолго, – протянул он удостоверение заведующей, оказавшейся вовсе не милой и далеко не девушкой.

– Вы, наверно, по поводу убийства Сергея Леонидовича? – догадалась она, сопроводив вопрос обольстительной улыбкой на ярко-фиолетовых губах.

Бесформенная, полногрудая, бальзаковского возраста заведующая, по-видимому, собрала на своем лице весь арсенал имеющейся у нее косметики.

– Меня зовут Пал Палыч, – представился следователь и набрал в грудь побольше воздуха, чтобы побыстрее привыкнуть к здешним ароматам.

– Чашечку кофе, Пал Палыч? – предложила обольстительница. С первого взгляда было ясно, что высокие угрюмые мужчины в серых костюмах – ее слабость.

– Да, – кивнул он и добавил:

– Проследите, чтобы продавцы не ушли, не переговорив со мной.

На лице заведующей даже сквозь толстый слой краски выступила озабоченность.

– О! – воскликнула она. – Это будет сделать довольно трудно. После закрытия их ничем не удержать!

Во взгляде ее читалось: «Дурашка! Зачем нам с тобой продавцы?»

– В противном случае мне придется их вызвать на допрос.

Она вышла с недовольным видом.

Беспалый не терял даром времени и приступил к изучению списка телефонов под стеклом на столе заведующей, но никто из абонентов его особенно не заинтересовал. Удивило только, что в списке имеется телефон мэра.

Она вернулась с двумя чашками кофе и с таким же количеством продавцов.

Продавцы ни за что не хотели присаживаться и в продолжение разговора топтались возле дверей. Один из них был невысоким тщедушным пареньком со вставным глазом.

Другой же, напротив, здоровенный, подтянутый старикан с забранными на затылке в хвостик длинными седыми волосами.

– Вот все и в сборе, – оповестила заведующая, громко отхлебывая из своей чашки. – Можно начинать.

Следователь вкратце ознакомил их с обстоятельствами дела. Узнав, что подозревается юная особа высокого роста, брюнетка с короткой стрижкой, одевавшаяся скромно и неинтересно, присутствующие заволновались.

– Так ведь это Алиска! – выпучила глаза заведующая и от волнения обдала следователя кофейными брызгами.

– Кто такая? – поморщился Беспалый, вытираясь носовым платком.

Полногрудая окончательно скомпрометировала себя в глазах милиционера.

– Любовница Сергея Леонидовича, – пояснил паренек.

– Адрес, телефон есть у кого-нибудь? – сразу взял быка за рога следователь.

– Откуда? – махнула рукой заведующая. – Еще бы Демшин раздавал налево и направо адреса своих любовниц! Он вне себя был, когда она появлялась в магазине.

– Почему?

– Ну что вы, не понимаете? Она ведь могла столкнуться с его женой! До этого мы только понаслышке знали об увлечениях директора. Эта же егоза везде совала свой нос!

– И давно?

– Что – давно?

– Когда появилась эта самая Алиса? – Следователь начинал раздражаться.

Заведующая присосалась к чашке, отдаваясь воспоминаниям.

– Месяца полтора назад, – пришел ей на помощь паренек со вставным глазом. – Я это хорошо запомнил. В конце июня она впервые посетила наш магазин.

Ее интересовали хамелеоны. Бывают ли они у нас в продаже. Я ответил, что у нас бывает все, надо только сделать заказ. А заказы принимает лично директор. Он тогда как раз был на месте.

– Что это значит?! – воскликнул Беспалый. – Они с Демшиным познакомились в магазине?

– Я ничего об этом не знаю, – пожала плечами заведующая.

– Выходит, что так, – подтвердил Вставной глаз.

– Достал он ей хамелеона?

– По-моему, у нас их так и не было…

– Может, она за это его и кокнула? – на полном серьезе предположила женщина и в оправдание своей безумной версии выдала популярную в народе фразу:

– За что только сейчас не убивают!

– А скорпионы в магазине были?

– Этого добра навалом!

– Алиса ими не интересовалась?

Присутствующие переглянулись и замотали головами, даже молодцеватый старикан с седым хвостиком, не произнесший до сих пор ни слова, промычал на этот раз невразумительное отрицание. А Беспалый уж было принял его за глухонемого.

– В последние дни кто-нибудь приобретал большую партию скорпионов?

– Их только большими партиями и приобретают, – опять заговорил паренек.

– Откуда такой спрос?

– Телевизора не смотрите? – усмехнулась заведующая. – Там чуть ли не каждую неделю показывают одного тайского колдуна, который лечит любые болезни укусами скорпионов. Вот и пошли заказы.

– Нашим людям чудеса только подавай! – вставил наконец седовласый богатырь.

– Значит, на скорпионов были заказы? – чуть ли не по слогам проговорил следователь. – Заказы как-нибудь регистрировались?

– Разумеется! – воскликнула полногрудая. – Сергей Леонидович вел книгу заказов.

– Где она?

– У него в кабинете.

– Мы могли бы туда попасть?

– Нет проблем!

Она ловко выдвинула ящик стола, сунула в него руку и в следующее мгновение уже помахивала ключом.

В кабинете Демшина был полумрак и чем-то воняло. Когда зажгли свет, обнаружили посреди комнаты дохлую рыжую крысу.

– Бог ты мой! – всплеснула руками заведующая. – Алинка сдохла! Любимая крыса директора! Мистика!

– Нельзя ли как-нибудь избавиться от трупа? – зажав пальцами нос, прогнусавил Беспалый.

– Уберите ее, Серафимыч, – обратилась она к старикану.

Тот незамедлительно пришел на помощь, поднял крысу за хвост и вышел вместе с ней из кабинета.

– Где же книга? – вдруг вспомнила, за чем пришла, заведующая. – Она всегда лежала у него на столе, на самом видном месте!

На поиски книги ушло полчаса. Искали все вместе.

– Ее похитили, – подытожил наконец следователь. – А Демшин не мог ее взять на выходные домой? – попытался он ухватиться за ускользающую нить.

– Во-первых, выходные наступят только завтра, а во-вторых, зачем? – простонала растерянная женщина. – Это ведь не энциклопедия, чтобы брать ее на дом.

– Уже поздно, – встрепенулся Вставной глаз. – Может, мы пойдем?

– Конечно-конечно, – дал «добро» следователь, – можете идти, но завтра попрошу всех явиться ко мне для составления фоторобота. Я буду ждать вас к одиннадцати часам.

– Вот и отдохнули! – присвистнул паренек. Пока они записывали его координаты. Беспалый изучал список абонентов Демшина. Он мало чем отличался от списка заведующей, и Пал Палыч снова наткнулся на телефон мэра.

– Мэр тоже лечится скорпионами? – пошутил он. Однако на этот раз заведующая не удостоила его ответом. Следователь оторвался от списка и взглянул на нее. Женщина делала вид, будто не слышала вопроса.

– Мэр, говорю, тоже больной? – повторил Беспалый, глядя на нее в упор.

– Что вы! – по обыкновению эмоционально всплеснула она руками. – Вы разве не знаете? Он у себя на даче построил огромную оранжерею с экзотическими растениями и птицами. Часто делал заказы Сергею Леонидовичу…

Когда они заперли кабинет директора, хлопнула входная дверь – оба продавца покинули магазин.

– Еще кофе? – сразу приосанилась полногрудая. Он понял: если не сделает сейчас ноги, хищная особа разорвет в клочья его единственный костюм.

– Нет-нет, мне пора.

– Ну, как же так, Пал Палыч? – произнесла она недвусмысленно. И он не мог припомнить ничего омерзительней ее фиолетовой улыбки. – Вы мужчина или нет?

– Я – следователь! – отчеканил он и бодрым шагом направился через торговый зал к выходу.

В спину ему раздалось истеричное гоготанье. В клетках встрепенулись птицы. Где-то над самой головой ухнула сова. Совсем рядом зашевелились гады.

– Вертеп какой-то! – пробурчал под нос Беспалый и рванул на себя входную дверь.

Наполненный городским смогом воздух, ударивший Пал Палычу в грудь, показался ему самым чистым в мире. «Так можно почувствовать себя человеком», – подумал он, усаживаясь в машину.

Солнце уже почти закатилось в конце улицы, по которой не спеша ехал Беспалый. По обеим сторонам дороги в зарослях акации и барбариса мелькали серые хрущобы. В окнах домов отражалось предсмертное ликование заходящего светила.

Редкие пешеходы уносились в невозвратную даль. Беспалый думал о том, что все неплохо складывается, хотя могло быть и лучше, если бы обнаружилась книга заказов. Там наверняка записан телефон того, чьих насекомых пришлось сегодня лицезреть в багажнике директорского «форда». Значит, у Алисы был сообщник. И этот сообщник наверняка выкрал книгу. Он имел доступ в кабинет директора? Окна, во всяком случае, были плотно прикрыты. Может, это кто-нибудь из своих?

Следовало поподробней расспросить эту самку-заведующую о персонале магазина.

И тут, будто нарочно, Пал Палычу представился удобный случай продолжить расследование. Впереди по тротуару быстро вышагивал седовласый богатырь. «Вот кто мне нужен! – сообразил следователь. – Этот бодрый старикан слишком неразговорчив для того, чтобы ничего не знать!»

Подъехав к нему поближе, следователь заметил в руке Серафимыча старый, потрескавшийся портфель советского образца, которому давно место на свалке.

«Что можно нести с работы в таком портфеле? – прикидывал на ходу Беспалый. – Сухой корм для своей киски? Или книгу заказов с директорского стола?»

Он притормозил и посигналил. Серафимыч замедлил шаг. Оглянулся.

– Я могу вас подвезти, – обратился к старикану угрюмый следователь и сразу почувствовал, что его предложение не вызвало у того особой радости.

– Не стоит. Я уже почти пришел, – ответил Серафимыч басом, и Пал Палыч подивился тембру стариковского голоса.

Тот уже собрался продолжить свой путь, но следователь вышел из машины и приблизился к молчаливому продавцу зоомагазина с явным намерением о чем-то его спросить.

– Извините, но я тороплюсь, – предупредил старикан Беспалого.

– Неконтактный вы человек, Серафимыч, – заметил навязчивый следователь. – Курите? – протянул он старикану распечатанную пачку «Мальборо».

Тот покачал головой. Пал Палыч закурил, обдав богатыря клубами дыма. – Я вас не задержу. Мне показалось, что вы что-то утаиваете, не хотите говорить при коллегах. Верно?

– Неверно, – был ответ. – Я могу идти? Беспалый подчеркнуто пустил ему в лицо струю дыма и резко произнес:

– Нельзя! – И, уже не церемонясь, добавил:

– Будьте любезны открыть свой портфельчик!

– Открыть, значит? – с ухмылкой переспросил Серафимыч.

Его правая рука потянулась к замку, но вдруг сжалась в увесистый кулак, взметнулась к левому плечу и от плеча ударила в скулу обескураженного следователя. Пал Палыч потерял равновесие и очутился на земле. Удар старикана был такой силы, что изо рта выпала не только сигарета, но и пара зубов.

Беспалый почувствовал во рту привкус крови.

– Научись сначала с людьми разговаривать, щенок! – услышал он над собой и уже хотел приподняться, чтобы перебить старику ребра, как на его голову со всего размаху опустился злосчастный портфель, предоставив следователю возможность оценить свой пудовый вес.

В глазах Беспалого еще несколько секунд полыхал сказочный фейерверк, потом сознание помутилось, и он припал выбритой до синевы щекой к пыльному асфальту.

На город спустились сумерки.

Настроение у Шаталина не поднялось даже после крупного выигрыша в «блэк джек». Ему часто везло, но сегодня он прямо-таки вызвал всеобщее восхищение своей игрой. Друзья хлопали по плечу, поздравляли, а он оставался хмурым, с ярко выраженным недовольством на лице.

В клубе «Большие надежды» он проводил каждый свой выходной. Здесь были все свои и чужих не пускали.

После тяжелого разговора с Питом Криворотым Сане пришлось убивать время, ведь клуб открывался в шесть часов вечера. Он пообедал в недорогом ресторане, где даже днем бывают посетители. Потом поехал в Парк культуры на выставку собак. «Лучше собаки, чем это», – сказал он себе. Дело в том, что с недавних пор Александр Емельянович страдал приступами клаустрофобии – боязни замкнутого пространства. Приступы случались в основном дома, в одиночестве, поэтому он старался бывать на людях. Вчерашний «подарок» к юбилею и убийство Сергея Демшина грозили обратиться в новый затяжной виток болезни.

Домой он не торопился, решив: вернусь под утро, отосплюсь и снова в клуб. Сунув внушительную пачку долларов во внутренний карман пиджака, Саня устроился под пальмой в мягком кресле. Рядом журчал экзотический фонтанчик: папуасы танцуют вокруг уродливого божества, из головы которого и била вода.

Прохлада, исходившая от несуразной композиции, приятно освежала разгоряченное лицо счастливчика, как его многие сегодня здесь называли в глаза и за глаза. Он заказал проходившему мимо кельнеру виски со льдом. Напитки в клубе выдавали бесплатно.

Девчонка, дочка Овчинникова, весь день не шла у него из головы. Даже во время игры он не мог отвлечься, думал о ней. Она явилась из небытия, из кровавого прошлого. Не зря помянул сегодня Витяя. Тот все прекрасно понимал. Он сразу догадался, где она прячется, но никому не сказал. Он решил за всех. И за себя. Тогда, на кухне, Витяй посмеивался над ним. Конечно, Витяю уже было все равно. Он будто предвидел сегодняшний день, когда хочется лезть в петлю. И не стал откладывать в долгий ящик.

Кельнер принес на подносе невысокий хрустальный фужер с напитком чайного цвета. Предложил гаванские сигары.

Шаталин никак не мог взять в толк, почему она подарила ему пупса, а Питу бросила в почтовый ящик коллекцию засушенных скорпионов. С коллекцией более или менее ясно: пять насекомых – это они, пять боевиков Поликарпа. Но при чем здесь пупс? Может, девчонка думает, что он убил ее брата? Только этого не хватало – брать на себя чужие грехи, будто своих недостаточно! Пит поклялся что не сегодня завтра найдет и обезвредит малолетку. Питу с его охраной вообще нечего бояться. Ей сроду не добраться до босса, на что она рассчитывает? А вот он, Саня Шаталин, президент известной на всю страну фирмы, очень даже уязвим, потому что может всегда положиться только на самого себя. Что ж, из-за какой-то дрянной девчонки заводить теперь мордоворотов? Да пошла она!..

– Грустишь, Санек? Сорвал куш и грустишь? Этот мягкий, приятный баритон на многих наводил ужас, а для него был связан с самой счастливой порой в жизни. Он не боялся этого голоса, не цепенел, не впадал в панику. Саня даже не заметил, как в соседнее кресло приземлился «отец».

Георгий Михайлович Лосев, по кличке Лось, сутулый и сухопарый, напоминал престарелого хиппи. На плечи спадали длинные белые волосы, в ухе болталась серьга… Мутноватые серые глаза пронзали собеседника насквозь, большой горбатый нос казался неподвижным монолитом на худом, продолговатом, изрезанном морщинами лице.

– Нет-нет, вам показалось, – попробовал улыбнуться Саня.

– Кого ты хочешь обмануть, мой мальчик? Я не из тех, кому боятся сказать правду.

Лось отпил из своего фужера и замолчал, откинув голову назад и прикрыв веки.

Саня вспомнил, что во время игры в «блэк джек» босса не было в клубе.

Значит, он только что появился. И уже успели оповестить о сорванном куше!

– Не хочешь говорить – не надо, – не поднимая век, произнес «отец».

Несколько секунд они молчали, и Саня наблюдал, как по длинной шее босса поднимается и опускается острый кадык.

– Что тебе вчера шепнул мэр во время поздравления? – перевел разговор в другое русло хозяин.

– Шепнул? – удивился Шаталин. – Не помню. Наверно, какую-нибудь непристойность. Я уже пьяный был.

– Не правда. Ты напился после того, как он уехал. После того, как увидел один из подарков. Кукла и скорпион произвели на тебя неизгладимое впечатление. Кстати, что это значит?

– Не знаю.

– Опять врешь. Ну да ладно! А что тебе подарил мэр?

– Понятия не имею! Я еще не разбирал вчерашних подарков. И даже не представляю себе, какой из них от мэра.

– Я тебе подскажу. Это черный ящик.

– Черный ящик? – снова удивился Александр. – Что там может быть?

– А ты не любопытный, в отличие от меня, – натянуто улыбнулся Лосев, не меняя позы и не поднимая век. – Как мало ты узнал за минувшие сутки! Подарка мэра не распечатал, тайны куклы и скорпиона не разгадал! – На этой фразе он открыл глаза, оторвал голову от спинки кресла и уставился неподвижным взглядом на Шаталина. – Я начинаю за тебя беспокоиться, мой мальчик.

– Не стоит, Георгий Михайлович, – как можно беспечнее бросил Саня, отчего лицо босса еще больше ожесточилось, брови нахмурились, кадык заработал быстрей.

– Не стоит, говоришь? А для чего тебе понадобилось свидание с Питом Криворотым?

Такого поворота Шаталин не ожидал. Это походило на раскат грома в середине зимы.

– Вы что, следите за мной?

– Разве такой примечательной персоне нужна специальная слежка? – ответил вопросом на вопрос Лось. – Я не люблю, Санек, когда со мной играют в тайны. Ты не шестерка, чтобы твои встречи на высшем уровне проходили бесследно.

– С Питом я встречался именно как шестерка, – усмехнулся Шаталин. – Убили нашего общего приятеля, и Пит позвонил мне домой.

– Надо так понимать, что вы вместе служили у Поликарпа?

Александр кивнул в ответ, а потом поведал свою грустную повесть, не утаив от «отца» ничего. Он даже был рад, что представилась возможность выговориться. Родителям никогда бы такого не рассказал. Они и про Афган-то узнали за два месяца до демобилизации. И батюшке на исповеди не решился бы, хоть и был однажды соблазн. Не отпустил бы такого греха батюшка, наложил бы епитимью. А времени каяться в содеянных грехах у него пока нет. Времени – в обрез! Не пришло еще время…

Выслушав, Лось долго молчал, вновь запрокинув голову и поигрывая ужасным кадыком.

– Дрянь дело! – заключил он. – Эта девка не остановится ни перед чем.

Тебе нужна охрана. Не возражай! – предупредил «отец» его протестующее движение.

– Тебя будут охранять, мой мальчик. Это мы уладим. Думаю, девке этой недолго осталось ходить по земле. Пит слов на ветер не любит бросать. Что касается скорпионов, не бери в голову детские забавы!

Шаталин допил свое виски и почувствовал легкое головокружение: выпито за день было много. Стрельнул у проходившего мимо кельнера еще одну сигару и затянулся от души.

– Вот что, сынок, – продолжал босс, – постарайся все-таки вспомнить, что тебе ляпнул на ухо мэр. Меня все это очень интересует накануне выборной кампании. Понимаешь? И содержимое черного ящика в особенности. – Он похлопал Саню по руке, мирно лежавшей на подлокотнике кресла, поднялся и направился в глубь зала.

Остаток ночи Саня провел за рулеткой и проиграл не только свой счастливый выигрыш в «блэк джек», но и сверх того.

Когда наконец с первыми лучами солнца он плюхнулся в серебристый «крайслер» и завел мотор, то услышал, что за его спиной взревела еще пара моторов. «Заботливый у меня „отец“!» – ухмыльнулся Шаталин и рванул с места на максимальной скорости.

Геннадий Сергеевич вернулся к вечеру. Федор уже бодрствовал, смотрел по телевизору крутой американский боевик, но сюжет не захватывал и не отвлекал от грустных мыслей.

Найти в городе с миллионным населением девушку Алису ему казалось невозможным. На это он и не рассчитывал. Вся умственная энергия была направлена на то, у кого бы занять денег, чтобы расплатиться с Поликарпом, потому что заработать необходимую сумму в оставшиеся дни – нечего даже думать! Он перебирал в памяти друзей и знакомых, которые однажды уже отказали, но тогда и сумма была в пять раз больше. И оттого, что он снова вынужден идти к этим людям на поклон, на душе становилось тошно. Еще Федор мучительно переживал будущую встречу с Мишкольцем. Как он посмотрит в глаза «изумрудному королю»? Что скажет в свое оправдание? Ведь по инструкции Балуева он не имел права останавливаться ни на Рабкоровской, ни в любом другом месте.

Дурак, ругал он себя. Почему сначала не отвез ее на Западную? Ведь тогда она бы его не выследила!

– Уже освоился? Молодец! – заглянул в гостиную исполняющий обязанности, и Федор обратил внимание на его элегантный, зеленоватого оттенка костюм и яркий галстук.

«В театр он, что ли, ходил?» Это даже несколько раздосадовало парня.

– Сейчас мы с тобой чего-нибудь перехватим и пустимся в путь, – сообщил Балуев, нарезая карбонад тонкими кружочками и укладывая их на хлеб.

От Федора не ускользнуло мрачное настроение начальника. Спектакль ему, видать, не понравился, смекнул он.

– Как поспал? Голова свежая? Томатный сок пьешь? – засыпал вопросами Геннадий Сергеевич, стараясь замаскировать свой внутренний дискомфорт, но получалось наоборот.

Та, которая не отвечала ему взаимностью, сегодня была на редкость холодна. Он приехал к ней с делом, предупредив о визите по телефону. Вероятно, у нее были свои планы. Ему показалось, что она кого-то ждет и хочет поскорее от него избавиться. Тем не менее дело есть дело. Она выслушала с интересом о новых поползновениях Карпиди. С гробовщиком у нее свои счеты. Потом он довольно откровенно посвятил ее в свой план. Она поинтересовалась, согласовано ли это с Мишколь-цем. Гена не стал врать. Она попросила дать ей время подумать. Потом извинилась: готовится к приезду из Латинской Америки матери, с которой не виделась несколько лет. В легенду о латиноамериканской маме он не поверил и засим откланялся. Шофера с машиной отпустил, решив немного проветриться.

Посидел на скамейке в Ботаническом саду. «Могла бы придумать что-нибудь пооригинальней, чем экзотическая мамаша! – никак не мог успокоиться Геннадий Сергеевич. – Например, приглашена в гости и уже опаздывает! Нет, у нее кто-то появился. Определенно, кто-то есть». И, тяжело вздохнув, он сделал вывод: «Не дай Бог полюбить богатую, независимую женщину! Но ничего, мы как-нибудь с этим справимся…»

– Голова до такой степени прояснилась, что я даже вспомнил, где раньше встречал того мужика с Рабкоровской!

– Ну да? – Балуев чуть не поперхнулся бутербродом, настолько это сообщение заинтересовало его и вернуло в реальность из тягучих, невеселых дум.

– Это точно человек Поликарпа, но видел я его не на кладбище. Это было примерно два года назад, когда я тратил деньги налево и направо. У меня тогда была подружка, веселая и беспечная, избалованная родителями, не привыкшая себе ни в чем отказывать. Она растворилась, как сахар в чае, как только начались мои несчастья. Но я ее не осуждаю. Мне с ней было хорошо, и на том спасибо. Так вот взбрело однажды в голову моей подруге, что для полноты жизни ей не хватает макаки. «Хочу макаку!» – говорила она при каждой нашей встрече. Что ж, цель ясна, тем более не за горами был день ее рождения. Начал я потихоньку расспрашивать знакомых, где раздобыть обезьяну. Некоторые смотрели на меня, как на сумасшедшего, кто-то посоветовал выкрасть из зоопарка, но до такого в своих чувствах к подруге я еще не дошел. И вот одна моя бывшая одноклассница бросила мимоходом: «Нет ничего проще!» – Тут он прервал свой рассказ, что-то припоминая, и вдруг воскликнул:

– Да вы, Геннадий Сергеевич, прекрасно знаете, о ком речь! Я весной вас знакомил с моей одноклассницей, Анхеликой Артющенко.

Она известная всему городу телеведущая. Помните?

– Красавица Анхелика? Как не помнить? Кажется, это жена одного из влиятельных людей в команде Поликарпа?

– Именно, – подтвердилФедор. – Она-то меня и свела два года назад с этим мужиком с Рабкоровской. Он – директор зоомагазина.

– Достал обезьянку?

– Разумеется. Но тип, доложу вам, пренеприятнейший!

– Что, содрал много?

– Не в этом дело. Мы пришли к нему вместе с подругой – я не стал делать тайны из своего подарка. Так этот кобель, не стесняясь, при мне начал обольщать мою девушку! Все бы кончилось хорошей потасовкой, если бы не явилась Анхелика.

– Случайно?

– Не знаю, – пожал плечами Федор. – Вроде случайно. Она явилась к нему тоже с каким-то заказом.

– Больше ты этого типа не встречал?

– Кажется, нет.

– Откуда он мог узнать о твоей нынешней работе? Анхелике ты что-нибудь говорил?

Федор залился краской и опустил голову.

– Та-ак! – пропел Балуев, как воспитательница в детсаду, подкараулившая в кустах мальчика с девочкой во время показа «глупостей».

– Мы всегда доверяли друг другу, – начал оправдываться парень. – Она знала всех моих подруг, я – ее друзей, мы как брат с сестрой… Анхелика не могла меня выдать! – твердо заявил он. – Ни для кого не было тайной, что я работаю у Мишкольца, и какую работу выполняю, тоже все знали!

– Ты говорил ей, где ведутся разработки?

На Геннадия Сергеевича было страшно смотреть: желваки заходили по широким скулам, губы побледнели.

– Нет! Честное слово – нет! – Федор испугался больше оттого, что ему не поверят.

– О Рабкоровской она знала? Федор смущенно кивнул.

– Как-то проговорился.

– Какой же ты болван! – в сердцах произнес Балуев и грохнул кулаком по столу.

Есть больше не хотелось. Он закурил.

– Это не может быть Анхелика, – мотал головой Федор и тут же признался:

– Кажется, в июне я назвал ей дату своего возвращения в город. Она спросила, в каком часу я обычно приезжаю. Я сказал: сразу после полуночи… – Он закрыл лицо руками и стал медленно раскачиваться. – Я не верю, что это она, – упрямо пробурчал Федор.

– Может, это для Анхелики старалась пресловутая Алиса? – предположил Балуев.

– Геннадий Сергеевич! – затрясся от возмущения Федор.

– Заткнись! – приказал тот. – Тоже мне, нашел святую! Возможно, ей дела не было до твоих камешков, но проболтаться мужу или любовнику она могла!

– Директор зоомагазина не был ее любовником.

– Значит, брат, сват, приятель мужа, черт возьми! Какая разница?! – Геннадия злило еще то, что его изначальная версия не подтверждалась. Поликарп вряд ли отправит на такое дело не боевика.

– Правда ваша, – согласился наконец Федор. – Больше никто не знал о моем маршруте.

– Ладно, нечего лясы точить, – немного успокоился исполняющий обязанности. – Упущенного не вернешь. Надо действовать, Федя.

– Что это значит?

– Искать девчонку.

– Как?..

Уже в машине Балуев посвятил его в свой план, не отличавшийся оригинальностью. Для начала он хотел осмотреть гараж Федора.

– Давай займемся арифметикой, – предложил начальник. – От магазина «Игрушки» ты вернулся на Рабкоровскую. Сколько это по времени?

– Полчаса, от силы.

– Сколько времени ты там находился?

– Минут двадцать.

– А сколько от Рабкоровской до твоего гаража?

– Это я точно знаю. Сорок минут.

Балуев произвел в уме сложение и сообщил:

– Получается, что с тех пор, как ты покинул гражданку Алису и вернулся в гараж, прошло полтора часа. Немало, но и не много. А теперь скажи мне, сколько ты затратил на дорогу от гаража до магазина «Игрушки»?

– По-моему, не больше двадцати минут.

– Значит, у нашей красавицы был час с хвостиком на добычу изумрудов.

Подобрать отмычку к висячим замкам для профессионала – плевое дело. Но профессионалка ли наша Алиса?

– Не проще ли их было сбить?

– Тоже мне умник! Колотить в пустом дворе железом по железу в четыре часа утра! Тут наперед все было продумано. Даже спланировано твое возвращение на Рабкоровскую. К тебе, Федя, подошли с психологией, не просто так. Она была уверена на сто процентов, что ты захочешь взглянуть на парня, у которого хранились изумруды. – После паузы он сделал открытие:

– Сдается мне, что девчонка действовала не одна! Там, во дворе магазина «Игрушки», ее кто-то ждал.

И, скорее всего, с тачкой. Не стала бы она снова ловить машину в таком виде!

– А почему бы ей просто не пойти домой переодеться? Вы не допускаете, что она живет в этом дворе?

– Отчего же? Однако тут сразу возникает два больших «но». Во-первых, надо подняться в квартиру, переодеться, вернуться на шоссе, поймать машину, что, кстати, не так уж легко сделать в четыре часа утра. И на все уйдет уйма времени, тогда как ей дорога каждая минута. Во-вторых – и это тоже очень существенно, – мы ведь не с дурочкой имеем дело: какого черта она будет показывать тебе место своего обитания? Теперь представь: она заворачивает за угол магазина, скрывается с твоих глаз, садится в тачку, переодевается – хотя это вовсе не обязательно – и преспокойно возвращается к твоему гаражу. Ты сразу уехал, как она ушла?

– Нет. Стоял минуты три-четыре.

– Зачем? – Он с любопытством взглянул на Федора, будто видел его впервые. – Значит, и вправду привлекательная особа! – сделал вывод Балуев. – Думал, вернется? Бросится в объятия?

– Ничего я не думал, – буркнул Федор. – Вела она себя бесцеремонно, даже нагло. Я стоял, чтобы успокоить нервы.

– За это время из двора никто не выезжал? – Федор помотал головой. – Она оглядывалась на тебя, когда шла во двор? – Парень повторил отрицательное движение. – Интере-есно, – пропел Балуев.

– Более того, я держал магазин под прицелом в зеркальце, пока не свернул на проспект Мира, там, кстати, работал светофор и произошла еще задержка. В общей сложности минут десять из двора никто не выходил и не выезжал.

– Это как-то не стыкуется с моей версией, – вздохнул Геннадий. – Если ее ждала машина, то почему они так долго не выезжали? Может, есть другая дорога?

– Двор другим концом должен выходить на Кутузовскую, – соображал Федор, – но там пришлось бы делать огромный крюк.

– Что же тогда? Либо она действительно пошла домой переодеваться, либо… За тобой следили, Федя! Но откуда?

– Из того дома, где магазин, – подсказал тот.

– Тогда получается, что их уже трое. Двое сидят в машине, третий подает знак. Нет, это мне не нравится. Слишком сложно, слишком много народа!

Свет в гараже показался Балуеву недостаточным, и он воспользовался карманным фонариком, который прихватил из дома. В первую очередь был исследован железный шкаф, откуда похитили изумруды. На одной из полок, в самом углу, он обнаружил окурок.

– Ты куришь в гараже?

– Боже упаси! – перекрестился Федор. Геннадий осторожно взял окурок за обгоревший кончик и рассмотрел его при свете фонарика.

– «Кэмэл», – прочитал он и, как опытный сыщик, подвел черту:

– Из твоего рассказа следует, что девица пользовалась помадой, а здесь следов помады я не вижу. Это еще раз доказывает, что она действительно не одна. Неплохо было бы снять отпечатки пальцев, но мы в этом вопросе не компетентны. Тем более если тут работал профессионал, то вряд ли будет чем поживиться самому дотошному эксперту.

– Окурок все-таки он оставил, – возразил тот.

– На радостях, празднуя победу, для пущего пон-та, – нашел объяснение этому факту Геннадий. – Много мы из этого выжмем? Если бы вместо дурацкого «Кэмэл» на нем были указаны адрес и телефон – тогда другое дело. – И он отшвырнул единственную вещественную улику в сторону.

Обшарив фонариком все темные закоулки гаража, Балуев заключил:

– Эта парочка не сильно позаботилась о нас. Больше нам тут делать нечего.

– Куда теперь? – спросил Федор, взявшись за руль своего «опеля» с решимостью полководца.

– На Западную, Федя. На Западную.

– А на Рабкоровскую не поедем?

– Думаю, что после ментов там уже нечего делать. – Недовольный уловом, он все же не падал духом и, подмигнув парню, добавил:

– Попробуй поехать той же дорогой, какой вез ее. И припомни еще раз, о чем говорили.

– Разговора почему-то больше не получилось. Она вроде надулась. Я решил, замерзла, устала, хочет поскорей домой…

– Зачем ей было растрачивать силы на лишние разговоры? Цели своей она достигла, выследила твой тайник. Ты поверил в ее легенду о девочке по вызову. О чем еще говорить? В таких случаях всегда есть риск проболтаться.

– Наверно, так, – согласился с ним Федор. – И все же мне показалось, что Алиса обиделась на меня, после того как я спросил, одна она живет или нет.

Это ее почему-то задело. Она ответила, что одна. Я, честно говоря, ей не поверил.

– Почему?

– Девчонка еще совсем.

– И что с того? Ты разве не один живешь?

– Действительно, – горько усмехнулся Федор. Вспоминая свое вчерашнее приключение, он поймал себя на мысли, что без злобы думает об Алисе, похитительнице изумрудов и убийце. И это открытие настолько ошеломило парня, что он на некоторое время лишился дара речи. И, только когда они подъезжали к проспекту Мира, встрепенулся. – В этом месте я включил радио, чтобы не скучать.

– Он нажал кнопку приемника – из динамика полились спокойная, светлая мелодия и низкий, хрипловатый женский голос. – Вот наваждение! – воскликнул Федор.

– Что такое?

– Не поверите, Геннадий Сергеевич! Та же самая песня!

– «Лили Марлен»? Что ж, бывает, у радиостанций не слишком разнообразный репертуар.

– На проспекте Мира она внимательно разглядывала дома, – припомнил Федор. – Причем верхние этажи. Наверное, знакомые или родственники живут…

– В каком именно месте? – заинтересовался Балуев.

– Сейчас подъеду. – Он остановился метров через двести. – Вот здесь.

Эти три дома.

Геннадий приоткрыл дверцу, выглянул наружу. Затем шагнул на мокрый тротуар. Он и не заметил, когда начал моросить дождь. Нежный, сентиментальный шлейф песни потянулся за ним в приоткрытую дверцу. Три шестиэтажных дома, как близнецы-братья, смотрели на него погасшими глазницами окон – третий час ночи, все спят. И только на первых этажах вовсю резвятся неоновые рекламы: в одном доме – булочная, в другом – кинотеатр «Знамя», в третьем – ювелирный магазин.

«Так-так. Забавно. А магазинчик-то наш!» – отметил про себя Балуев.

Он вернулся к машине, когда женский голос едва выдохнул слова: «It's you, Lili Marlene». – «Это ты. Лили Марлен».

– Одно можно сказать с уверенностью: квартиры в этих домах не для простых смертных! – Они снова тронулись в путь. – Не мешало бы, конечно, тебе попастись днем в этом районе. Может быть, встретишь вчерашнюю знакомую. Чем черт не шутит?

– Завтра воскресенье, – напомнил Федор. – Ювелирный не работает.

– Какой ты наивный, Федя! Неужели думаешь, она пойдет сдавать изумруды в магазин, тем более к нам? Не на ту напал! А вот за хлебом с утра пойти может.

И в киношку отчего бы не сходить? Хотя все же маловероятно, что она живет в этих домах. Здесь обитают солидные люди.

Свернув на Западную, они как-то разом утихли, каждый по своей причине: один в предчувствии крупного улова, другой – продолжая ощущать на себе дыхание роковой ночи.

Подкатив к магазину «Игрушки», они долго не решались выйти, обследуя местность. На противоположной стороне улицы находился ночной бар с трогательным названием «Ромашка», рядом с баром – какое-то административное здание, похожее на бывший райком партии. На той же стороне, где располагался магазин, сплошь были жилые дома.

– А «Игрушки» – то на ремонте! – обратил внимание Балуев на вымазанные известкой витрины. – Заг-лянем-ка для начала в бар, – предложил он.

– Я не проголодался, – пожал плечами Федор, вызвав улыбку на губах начальника.

Бар не ломился от посетителей. Бармен, парень лет двадцати, в пестрых подтяжках поверх белоснежной сорочки с короткими рукавами, дремал за стойкой.

Видно, сны посещали его чаще, чем местные жители.

– Эй, приятель! – Геннадий Сергеевич постучал костяшками пальцев по кассовому аппарату, отчего бармен мигом встрепенулся.

– Слушаю вас!

Со сна парень походил на едва оперившегося птенца, плохо держащего головку.

– Скажи-ка, земляк, – обратился к нему по-свойски Балуев, – не заходила ли сюда на днях девица – высокая ростом, брюнетка, с короткой стрижкой и с косой челкой, почти закрывающей правый глаз.

Бармен выслушал все это с таким постным выражением лица, будто ему предлагали повеситься на собственных подтяжках, и пробубнил казенным голосом:

– Тут разговоры не разговаривают. Тут выпивают и кушают.

– Конечно-конечно, – успокоил его Балуев и сделал заказ:

– Джин-тоник для меня и апельсиновый сок для моего друга – он за рулем. – И, протянув десятидолларовую банкноту, добавил:

– Только без сдачи, а то обижусь!

Бармен сразу просветлел, налился силой, как яблочко в сентябре, и подал им два внушительных фужера с напитками. Потом, осмотрев Балуева с ног до головы и сделав какие-то свои барменские выводы, поманил его пальцем и шепотом, будто кто-то, кроме Федора, мог их подслушать, сообщил:

– Описанная вами девица была здесь.

– Когда?

– Позавчера ночью. Примерно в это-же время.

– Одна?

Вместо ответа бармен отрицательно покачал головой и замер, как заводная кукла, у которой кончился завод. Чтобы снова привести его в движение, потребовалась еще одна банкнота, не меньшего достоинства, чем первая.

– С ней был парень, тоже высокий и тоже брюнет, в джинсах и темно-синей футболке, с вышитой на груди импортной надписью.

– Надпись не смог прочитать? – поинтересовался Геннадий.

– Что я, в школе не учился? – недовольно хмыкнул тот. – Там было написано «Горизонт». Есть такой французский одеколон. Футболочка фирменная, у меня глаз наметан.

– А раньше эта девица здесь появлялась?

– Не припомню.

– А парень?

– Он постоянно околачивается. У него напротив магазин.

– «Игрушки»? – удивился Балуев.

– Были «Игрушки», а теперь будут «Пушки», – сострил парень. – Магазин переоборудуется в оружейный. Этот, в «Горизонте» который, его недавно купил.

Так что веселая жизнь скоро начнется!

«У нас уже началась!» – подумал Геннадий, допивая свой джин.

– Вот как иногда полезно, Федя, побывать в питейном заведении, пообщаться с любознательным человеком, – развеселился при выходе из бара Балуев. – Удружил парень, ничего не скажешь! Зацепочка – так зацепочка! В понедельник мы накроем этого молодчика, не успеет он тут появиться.

– А разве это наша территория? – угрюмо напомнил Федор, и тот сразу осекся.

– А чья?

– По-моему, Криворотого.

– Ах, черт! – Балуев с досады ударил кулаком в ладонь и подтвердил:

– Верно. Западная улица – это бывший Советский район. Я и забыл…

– Что же нам теперь делать?

– Будем искать, как говорил Семен Семеныч в «Бриллиантовой руке».

Вынюхивать, вынюхивать и еще раз вынюхивать.

Они направились во двор, прилегавший к магазину, куда в прошлую ночь ушла Алиса. Во дворе было тихо и темно, хоть глаз выколи, так что пришлось снова воспользоваться услугами карманного фонарика. Прежде всего обследовали заднюю часть дома и сразу обнаружили железную дверь черного хода в магазин.

– Вряд ли для нас с тобой сделали исключение, не заперев черный ход.

При этих словах Геннадий Сергеевич пнул дверь ногой, и та со страшным скрежетом поехала внутрь, как будто зевнул невиданный зверюга.

Мужчины в недоумении переглянулись и, освещая путь фонариком, вступили в мглистое пространство разинутой пасти.

– Нет сомнений, что девица переодевалась именно здесь.

Они шли по узкому коридору административной части, и каждое слово и каждый шаг отдавались гулким эхом. Пахло известкой, цементом и нитроэмалью. По всему было видно, что в административной части ремонт уже закончен. В торговый зал их вывела недавно сконструированная арка, выложенная из кирпича и еще не заштукатуренная. Зал представлял собой склад стройматериалов. Здесь было не так темно, как в остальной части здания. Сквозь запыленные витрины проникал свет с улицы, и даже можно было прочитать название бара – «Ромашка». Балуев подошел к витрине вплотную и воскликнул:

– Вот и разгадка! Они следили за тобой отсюда. Вся улица как на ладони! Видимость, конечно, не ахти какая, но твой «опель» им врезался в память, и уж его они не упустили!

Федор встал рядом и кивнул в знак согласия.

– Похоже, так оно и было.

Они простояли еще несколько минут, будто завороженные собственным открытием, и тронулись в обратный путь.

– Парню не следовало так подставляться, – рассуждал Балуев. – Бизнесмен, вскрывающий сейфы отмычкой, как это узнаваемо! Потянуло на старенькое? Или ремонт обошелся в копеечку, а кредиторы поджимали? – прикидывал он. – Да что я, в самом деле? Кому не хочется легких денежек, особенно если они в камешках и лежат в обыкновенном гараже, замки которого можно вскрыть мизинцем?

Федор следовал за философствующим Геннадием молча, понурив голову. Тот по-прежнему освещал путь, по возможности обследуя каждую щель.

– Это что еще такое? – вдруг остановился он. – Нам сегодня везет на незапертые двери.

Федор поравнялся с ним. Действительно, одна из дверей административной части была чуть приоткрыта.

– Само Провидение указывает нам цель! – с пафосом произнес Балуев неожиданно для себя самого и дернул дверь незапертого кабинета.

Они разом ахнули, разглядев за письменным столом человека, откинувшегося на спинку кресла. Окно, плотно закрытое жалюзи, не позволяло надеяться на дополнительное освещение.

– Надо включить свет, – предложил Федор. – Где тут выключатель?

– Не вздумай этого делать! – остановил его начальник. – И вообще постарайся больше ни к чему не прикасаться!

Он сразу смекнул, в чем дело, и начал принимать меры безопасности.

Человек, сидевший в кресле, был достаточно молод, худощав и, по-видимому, высок ростом. Густые черные волосы без пробора зачесаны назад, образуя пышную шевелюру.

Балуев подошел к нему ближе. На темно-синей футболке с надписью «Горизонт» отчетливо видны были черные пятна. Во лбу зияла черная дыра.

– Пуля прошла навылет, – заметил Геннадий, обратив внимание на запекшуюся кровь на спинке кресла. – Надо отдать должное этой девице – она последовательна в своих действиях.

Федор, казалось, не слушал его, он не отрывал взгляда от поверхности стола, где покоились руки убитого. Балуев посветил туда – на столе лежали связка ключей, две отмычки и две открытые деревянные коробки. Федор сразу узнал в них тару из-под изумрудов.

– Захвати их с собой, распорядился начальник. – Нечего пускать ищеек по нашему следу.

Уже отъезжая от «Игрушек», Геннадий Сергеевич, едва переводя дыхание – к машине им вздумалось пробежаться, – сказал:

– Два простреленных мужика за одни сутки! Отчаянная девчонка! И, по всей видимости, ненавидит нашего брата. Так что, Федя, моли Бога, что встреча с ней для тебя окончилась не столь печально.

Федор вновь поймал себя на странной мысли. В груди кольнуло. С тупым, навязчивым упрямством ему хотелось видеть ее, смотреть в глаза и разгадывать виртуозное вранье.

* * *

Серебристый «крайслер» резко затормозил у небольшого двухэтажного особняка с верандой. Шаталин заказал себе дом на американский манер – с гостиной-залом, занимавшей почти весь первый этаж, и просторной спальней на втором этаже. Жил он в полном одиночестве, изредка покупая на ночь проституток.

Друзей у него не водилось. Деловые встречи устраивал в ресторане. Иногда навещал родителей в деревне – это случалось не чаще одного раза в год. И гостил не больше недели. Не выдерживал: отец с матерью будто жили на другой планете, где Сане уже не хватало кислорода. Родители же, навестив его однажды, подивились Саниным хоромам, почему-то застеснялись сына, как-то разом замкнулись и с тех пор только присылали письма с приглашениями погостить у них.

Постегавшие немного «вольво» и «джип» встали поодаль, возле строящейся часовни. Из машин показались разудалые ребята, потягиваясь и зевая. Шаталин не стал их пересчитывать – в глазах и так прыгали цифры то на красном, то на черном поле. Он лишь сделал им ручкой и показал знаками: «Извините, братишки, в дом не зову». Один из них крикнул в ответ: «Спите спокойно, товарищ прораб!» – вызвав всеобщий гогот. «Идиоты! – выругался про себя Александр. – Неужели я был таким же?»

Охраны он не держал в доме намеренно. Во-первых, что охранять? Деньги его лежали в банке, антиквариатом он не баловался, произведений искусства не собирал, как некоторые. А если какой-нибудь мелкий воришка вздумает поживиться содержимым его холодильника, то разносолов он там не найдет, к тому же есть сигнализация. Во-вторых, знал по собственному опыту, что охрана – это лишь для самоуспокоения, она не спасет, когда ударят в колокола. Поэтому разудалые ребята под окнами его дома не могли вызвать у Шаталина ничего, кроме раздражения.

Он вошел в дом, сразу оказавшись в гостиной. Сбросил у порога ботинки.

Свет включать не стал – уже было достаточно светло. Во всяком случае, голубая предрассветная вата в окнах позволяла безошибочно угадывать предметы. Он пробрался на кухню, чтобы перед сном присосаться к бутылочке пива, но, раскрыв холодильник, понял, что от задумки придется отказаться. Холодильник, к его изумлению, был абсолютно пуст. Даже полпачки сливочного масла, на котором он жарил себе гренки, исчезло. Вот тебе и сигнализация! Он сел на табурет. И только тогда вспомнил про свою утреннюю постельную находку. Он толком и не выяснил, кто она и откуда взялась. Девка же не стала церемониться с его продуктами. «Я убью эту суку!» – взревел в нем голодный вепрь, и Саня бросился наверх, в спальню.

Девица преспокойно дрыхла в его постели, широко раскинув руки и уронив одну из подушек на пол. Она пробудилась, когда распахнутая настежь дверь ударилась ручкой об стену. Он не дал ей опомниться. Подбежал и с размаху залепил пощечину. Она взвизгнула и ловко увернулась от нового удара.

– С добрым утром, красавица!

В следующий раз он был поточней и заехал ей кулаком в глаз. От этого апперкота девица улетела под кровать, прихватив с собой простыню и одеяло.

Оглушенный праведным гневом, Саня не услышал, как стукнулся о паркетный пол какой-то тяжелый предмет. В попытке вытащить девушку из-под кровати, чтобы надавать ей новых тумаков, он наткнулся на дуло собственного пистолета, который всегда держал под подушкой.

– К стене, сволочь! – прокричала она не своим голосом. – Буду стрелять!

Уж он-то прекрасно знал, что пистолет заряжен и ей ничего не стоило нажать на курок.

Повинуясь, он отошел к стене и даже поднял руки. «Неужели это она?» – внимательно разглядывая лицо девушки, подумал Саня. В холодных светлых глазах отражалось единственное намерение, которое не обнадеживало, верхняя припухшая губа неприятно, по-волчьи подергивалась.

– Что тебе надо от меня, дура? Выгляни лучше в окно! На выстрел сбегутся лихие ребята и разделают тебя под орех! – Он был противен сам себе, оттого что пришлось прибегнуть к такой уловке. – Я тебя, кажется, в гости не звал?

– Меня подарили тебе! – снова заявила она и охрипшим голосом добавила:

– Будь доволен подарком!

– Я ведь тебе ясно сказал, чтобы ты убралась!

– Ты разве припас для меня какое-нибудь платье? Или, по-твоему, я должна голышом ходить по улицам?

– Ладно, хватит базарить! Отдай «пушку»! – И он сделал шаг.

– Оставайся, где стоял! – приказала она, направив дуло пистолета ему в лицо. – Мне наплевать на твоих ребят! Главное – навсегда отучить тебя распускать руки! Твое счастье, что я голодна, – неожиданно сменила тему девица.

– Ничего себе! Она еще голодна!

– Молча-ать! – заорала она, и он окончательно убедился в том, что каждое слово, брошенное с издевкой, может оказаться для него последним. – Сейчас ты сбегаешь в магазин и принесешь нам чего-нибудь пожрать, – велела она уже не так грубо.

Слово «нам» в ее устах бальзамом пролилось ему на сердце. Раньше он бы не поверил, что до такой степени может обрадоваться какому-нибудь слову, тем более из бабьих уст. Шаталин вздохнул и даже усмехнулся.

– Это я сделал бы в любом случае – жрать-то хочется!

– Поторопись. И не вздумай звать сюда своих дармоедов. Я прожорлива.

Им все равно ни хрена не достанется!

То ли нервы у Сани окончательно сдали, то ли последняя фраза действительно была остроумной, но его вдруг разобрал такой смех, что он не удержался на ногах и присел на корточки. Она, глядя на него, тоже начала дико ржать.

– Я пошел. Ваше Прожорливое Величество, – утирая слезы, сказал он и, подняв руки вверх, прошествовал к двери. Потом обернулся. – Возьми на кухне ложку и приложи к глазу. Помогает.

Через полчаса они уже поедали бутерброды с ветчиной и сыром, запивая их крепким кофе. Беседа протекала мирно, будто они были знакомы лет десять и каждое утро встречались за этим столом. Может, причиной тому послужил черный атласный халат с пистолетом в кармане, в который к приходу Шаталина облачилась девица?..

– Как тебя все-таки звать? – поинтересовался он.

– Люда.

– Вот врешь ведь! Врешь!

– На самом деле! – притворно возмутилась она. Левый глаз у нее совсем заплыл, и благодаря нелепому прищуру лицо стало еще лукавее.

– А я ведь тебя в какой-то момент принял за убийцу моего друга.

– Какого друга?

– Вчера какая-то баба застрелила моего друга.

– А почему она должна еще застрелить и тебя?

– Я разве это сказал?

– Но ты ведь принял меня за убийцу своего друга? И потом, эти дармоеды под окном – не просто так. Вчера их тут не было.

– Ух ты! Ловко соображаешь!

– Окончила диверсионную школу с отличием!

– Вот как? Кто же тебя сюда заслал?

– Так я и раскололась! Нашел дурочку! На миг ему даже почудилось, что она не врет. Эта лже-Люда представляла для него полную загадку. Вчера утром она просто ему приснилась – недаром он совсем про нее забыл! А то, что она уже больше суток находится в его доме, – невероятно. Так подолгу не задерживалась здесь ни одна особа!

– Значит, ты тоже разбил сердце этой бабе?

– Кому?

– Ну, той, что покопала твоего приятеля! «Мы с приятелем вдвоем замечательно живем!» – процитировала она детский стишок. – Наверняка на пару ее трахнули!

– Вот тут ты промазала, вражеская диверсантка! Я вообще не сердцеед, а что было у моего друга с этой бабой, понятия не имею!

– Зачем же тогда эти, под окном? озадачила она Саню.

– Чтобы в дом не проникали подозрительные личности, – нашелся он не сразу.

– По-нят-но, – произнесла она по слогам, давая понять, что не верит ни единому его слову.

– Ты где живешь?

– Ты уже спрашивал. На луне.

– А конкретней?

– В ее западной части. На берегу океана. Его даже можно увидеть, если у тебя есть подзорная труба, – продолжала дурачиться Люда.

В этот миг в голове у Шаталина будто выдвинулся какой-то ящичек с крошечной порцией озарения. "А почему в клубе меня никто не спросил про нее?

Ведь там были почти все, кто присутствовал на юбилее! Если они действительно запихали ее ко мне в машину, обязательно поинтересовались бы, понравился мне их подарок или нет? А ведь никто – ни слова!"

– Эй, дяденька! Вы где? – постучала она чайной ложкой по стакану. – Вам тут вчера звонила какая-то тетенька. Может быть, та самая?

– Какая – самая?

– Которая делает пиф-паф! У нее это лучше получается, чем у меня.

– В котором часу звонила?

Сообщение явно озадачило Александра. Он не мог припомнить ни одной женщины, кроме матери, которая бы знала его телефон.

– Я на часы не смотрела, но если судить по тому, что как раз в это время я доедала последние крохи из твоего холодильника, то звонила она не очень рано.

– А как она меня спрашивала? По имени?

– «Позовите, пожалуйста, Александра», – мерзким голосом прогнусавила девица.

– И что ты ответила?

– «Он сейчас занят. Дергает морковку на своей любимой грядке», – произнесла она еще более противным голосом. – У тебя, кстати, растет морковка?

– У меня ничего не растет, а ты – идиотка! Не могла вопрос задать:

«Кто его спрашивает?»

– Нет у меня такой привычки. Если надо, позвонит еще. Что ты так переполошился? А говоришь, не сердцеед. Значит, было что-то.

Он вдруг замкнулся, потому что дальнейшее развитие этой темы не входило в его планы. А что входило? Все идет наперекосяк. Саня хотел прежде всего выспаться, чтобы вечером снова пойти в клуб, и пойти туда не с пустыми руками. Он вспомнил о разговоре с «отцом». Тот ждет от него информацию о мэре.

Но как Шаталин ни напрягал мозги, не мог припомнить слов мэра. Более того, даже сам приезд мэра в разгар торжества он видел в каком-то тумане. А ведь был еще не пьян. На этот раз ящичек в голове ни в какую не выдвигался, как ни пытался он его дергать, как ни старался отыскать затерявшийся ключ.

– А где мои подарки? – спросил он у нее, будто девица отныне вела его хозяйство.

– Главный твой подарок – я! – усмехнулась Люда. – Остальные свалены в гостиной, между книжным шкафом и креслом.

– А ты неплохо ориентируешься, – похлопал он ее по плечу, как закадычного дружка, на пути из кухни в гостиную.

Девушка никак не отреагировала на фривольное обращение, достала из кармана халата пачку сигарет и зажигалку, закинула ноги на стол, где стояли стаканы с недопитым кофе, а на тарелке покоилась пара нетронутых бутербродов, и, уставившись в потолок, закурила. Если бы в этот момент Саня мог видеть ее лицо, то он бы ни на миг не усомнился, что она здесь неспроста. Опухшее, с заплывшим левым глазом, оно отражало интенсивное движение мысли.

Черную коробку с подарком мэра он узнал сразу – она бросалась в глаза.

Он поставил ее на стол и вскрыл. Все оказалось довольно банально. Мэр подарил ему письменный прибор из яшмы и бронзы с выгравированной дарственной надписью от мэрии. В прибор входили часы-будильник, блокнот, ежедневник, а также укрепленные, каждый в своем желобке, маркер, карандаш и ручка с золотым пером.

Шаталин скорчил недовольную мину. Он не слыл почитателем подобных штуковин, к тому же не любил загромождать свой рабочий стол, но подарок мэра придется поставить на видное место – таков ритуал.

Прибор остался стоять на столе в гостиной, а Саня, еле волоча ноги – бессонная ночь давала о себе знать, – побрел в спальню, бросив по дороге девице:

– Не буди меня до трех часов! Там, в гостиной, есть телевизор. Можешь развлечься. Кассеты-в тумбочке.

Девушка сидела к нему спиной и никак не отозвалась на его предложение, даже не шелохнулась. Шаталин махнул рукой и начал подниматься по лестнице.

Она дождалась, когда дверь спальни за ним захлопнется. Спустила ноги на пол, бросила недокуренную сигарету в стакан с недопитым кофе и быстрым, уверенным шагом прошла в гостиную. Остановилась у окна, отогнула краешек занавески. Возле строящейся часовни по-прежнему стояли две машины – «вольво» и «джип». За воротами дома разгуливали двое парней, о чем-то оживленно беседуя и при этом не забывая оглядываться по сторонам.

– Трус! – процедила она сквозь зубы. Саня долго ворочался. Глаза уже слипались, а забыться, уснуть никак не получалось. Минувшие сутки загадали столько загадок, что сосредоточиться на какой-нибудь одной не получалось, и все они без очереди, нахрапом лезли в больную голову. Во-первых, что здесь делает эта девка? Почему он ее до сих пор не выгнал? Почему не призвал на помощь ребят из охраны, когда выходил за продуктами, ведь она ему угрожала? Что это значит?

Это значит, отвечал себе Александр, что ты сам хочешь разобраться с ней, без посторонних. Почему? Потому что она тебе интересна. Ты еще не встречал таких.

Каких? С луны? Ну… можно и так выразиться. Да она тебе просто нравится, вот и все! А почему нравится, знаешь? Не надо об этом!.. Давай тогда о другом. Кто эта баба, что вчера звонила тебе? Неужели она? Вряд ли. Зачем ей так подставляться? У меня телефон с определителем. У Сереги тоже был телефон с определителем, и что с того? Она втерлась к нему в доверие, спала с ним, с убийцей ее родителей! На фига? Она что, сразу не могла пустить ему пулю в лоб?

Чего ждала так долго? Ее видели на Рабкоровской еще месяц тому назад! Она что, ненормальная? Мазохистка? Боже, сколько вопросов! И хоть бы один ответ! Ты думаешь, с тобой не пройдет такой номер, как с Серегой, продолжал он мучить себя. Не пройдет. Не на того напала! К тому же я знаю, как она выглядит!

Высокая брюнетка с короткой стрижкой. Та, которая с луны, тоже высокая, а черные короткие волосы могли быть париком! Почему же, в таком случае, она в меня не выстрелила? А почему она целый месяц спала с Серегой? Бред какой-то? У тебя бред! Бред! Саня измочалил кулаками подушку на манер боксерской груши и, совершенно обессиленный, уткнулся в нее лицом. Серегу застрелили приблизительно в первом часу ночи. А во сколько тебя привезли домой с этим «подарком?» Понятия не имею! Надо расспросить поподробней ребят в клубе. Может, и не было никакого подарка? Может, она убила Серегу, а потом приехала ко мне? Дверь точно была не заперта! Это я утром обнаружил! Убила Серегу и легла ко мне в постель?

Великолепно! Кого-то из нас двоих надо отправить в сумасшедший дом! Меня! Меня надо отправить! Мозги уже совсем набекрень! Посадить в тихую палату, где все бе-лым-бело, где за мной будут ухаживать санитарки, кормить из ложечки, поить из чашечки… И ни грамма спиртного! Я буду тихим, послушным идиотом и откликаться буду исключительно на фамилию Бонапарт!.. Он даже подскочил на месте, словно ужаленный скорпионом.

– Вот оно! Вот оно! – шептал Саня. – Наконец-то!

Он все вспомнил. Мэр в поздравительной речи называл его Бонапартом.

Успех и процветание его фирмы сравнивал с победами на полях сражений великого французского императора и полководца. Сравнение, конечно, банальное, мог бы придумать что-нибудь пооригинальней. Потом расцеловал в обе щеки юбиляра и шепнул на ухо, как Шаталину показалось в тот момент, полную несуразицу:

«Загляни в блокнот, Бонапарт!» Что за ахинея? Кто из них был пьяный?

– «Загляни в блокнот, Бонапарт!» – повторил он, поднявшись с постели.

Теперь все ясно. Мэр имел в виду блокнот, который вставлен в письменный прибор, подаренный им же. Он рассчитывал, что Саня, как причалит в гавани, тут же с любопытством и азартом именинника набросится на подарки! Саня же лыка не вязал в ту ночь.

Он стремительно спустился в гостиную, на ходу подумав о том, что вокруг него разгораются какие-то шпионские страсти. Краем глаза заметил, что Люда смотрит телевизор, опять сидя к нему спиной. Девушка любит боевики! На экране пять парней с автоматами идут по дороге. Но ему до них дела нет! Он в жизни насмотрелся боевиков не меньше, чем на экране.

Письменный прибор из яшмы и бронзы в лучах солнца, уже со всей мощью ударившего в окна, напоминал что-то волшебное из сказки. Но Шаталину некогда было обращать внимание на такие пустяки. Он раскрыл блокнот на букве "Б" и прочитал: «Бонапарт! Буду ждать тебя в воскресенье, в одиннадцать вечера, в саду Мандельштама, около летней эстрады». Внизу стояла знакомая подпись. Саня вырвал листок и смял его в кулаке. И тут только до него дошло, что она смотрит телевизор без звука. Боится потревожить его сон? Какая забота!

Он поднял голову. Девушка все так же сидела к нему спиной, уставившись в потухший экран телевизора.

– …Я пролежал не больше пятнадцати минут. Меня привела в чувство какая-то сердобольная старушка. Управлять машиной я не мог. Она вызвала «скорую помощь». – Следователь Беспалый сидел в кресле напротив Пита, виновато склонив забинтованную голову. – Меня отвезли в хирургическое отделение, наложили парочку швов. Пробил мне черепушку этот гад! – При каждом упоминании старикана глаза Пал Палыча начинали свирепо блестеть.

Пит за все время его рассказа не проронил ни слова, а только покусывал кончик шариковой ручки, как двоечник на задней парте.

– Сегодня вроде полегчало, правда, иногда тошнит. Жена не выпускала из дома, но я ведь не могу без доклада, – жаловался Беспалый, время от времени проверяя, не съехала ли повязка.

Чтобы не пугать граждан своим видом, он прибег к помощи старой клетчатой кепки, которая покоилась теперь на колене. И оделся он сегодня по-простому: джинсы, черная водолазка и стройотрядовская штормовка студента-юриста. При беглом взгляде на следователя можно было подумать, что он весь вчерашний день усердно работал на стройке, пока ему на голову не свалился кирпич.

– Ты на чем приехал ко мне? – спросил Криворотый.

– На метро. Управлять машиной в таком состоянии – гиблое дело! Я возьму завтра больничный…

– Это значит, что дело передадут кому-нибудь другому?

Пал Палыч помял в руках кепку, а потом утвердительно кивнул. На лице его читалось вечное: «Жизнь дается человеку один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно…»

Пит неожиданно резко соскочил со своего кресла и запустил шариковой ручкой в перевязанную голову, так что Беспалый едва успел увернуться.

– Тварь! Тварь! Трусливая ментовская тварь! – орал Пит, бегая по кабинету и брызгая слюной. – Больничный захотел? А гроб с музыкой не хочешь? Я тебе могу устроить по знакомству! Поликарп иногда делает исключения для таких поганых мусоров, как ты! Жена его из дома не выпускает! Герой! – Он снова плюхнулся в кресло и, немного отдышавшись, сказал тихо и вкрадчиво:

– Ты сегодня же приведешь ко мне этого Потапыча или как его там? Я дам тебе в помощь парочку нехилых ребятишек. Но если ты завтра будешь опять с пустыми руками – пеняй на себя! И чтобы Карпиди ничего не пронюхал! Смотри в оба: он может посадить тебе на хвост своих людей. И вообще постарайся на его территории действовать бесшумно. Я еще не успел соскучиться по его свиному рылу!

После такого страстного монолога Криворотый нажал клавишу селектора и назвал секретарше две не слишком ласкающие ухо клички. Через минуту-другую два здоровенных лба, одетых почему-то по-спортивному, будто их отвлекли от утренней зарядки, появились на пороге кабинета.

Он в двух словах объяснил им их задачу и благословил на дорожку. Парни подхватили еле переставляющего ноги следователя и вывели вон. Босс проследил из окна, как они бережно усадили Беспалого на заднее сиденье белой «Волги» и тронулись в путь.

– Главное, чтобы черепушка в нужный момент его не подвела! – произнес он вслух и скривил рот.

– Петр Николасвич! – окликнула босса секретарша, женщина средних лет, тем не менее постриженная под мальчика, предпочитающая блузкам и юбкам топ и бриджи, а туфлям и босоножкам – кроссовки и спортивные тапочки. Именно благодаря спортивным тапочкам Пит не услышал, как она вошла, и вздрогнул при звуке ее зычного голоса.

– Черт бы вас побрал! – выругался он. – Вечно подкрадываетесь, как мышь!

Сравнение было неудачным, потому что секретарша, несмотря на то, что ей хотелось казаться мальчиком, была весьма внушительных габаритов. Она даже не поморщилась, получив от босса очередную порцию грубости, будто эту порцию ей выдали по ошибке.

– К вам посетитель, – сообщила она.

– Я никого не хочу видеть! – отрезал Пит, но в следующую минуту переменил свое решение, словно невидимая рука погладила его по головке.

– Это Хлюст, – романтично прошептала женщина.

– Пусть войдет! – дал «добро» начальник. Когда в кабинет проскользнул робкого вида человечек в помятом пиджаке, с зеленоватым лицом, на котором выделялись только рыжие усы и два больших зуба, торчащих над нижней губой, Пит не удостоил его даже взглядом, стоя во время разговора к нему спиной.

– Ну? – дал он человечку понять, что пора приступать к делу, сам же занялся кормлением рыбок в аквариуме.

– Балуев был вчера у нее, – с ходу выпалил Хлюст.

– В котором часу?

– В час дня. Пробыл недолго, не больше полутора часов. Вышел, как мне показалось, не в себе. Отпустил машину. Пошел пешком, даже не сел на трамвай.

– Так. Голубки, кажется, в ссоре, – оценил сообщение Пит. – Что было дальше?

– Дальше она ходила по продуктовым магазинам, делала покупки. Вечером на своей машине покатила в аэропорт.

– Это еще зачем? – удивился босс.

– Она встречала там женщину лет пятидесяти-шестидесяти, похожую на иностранку, прибывшую московским рейсом.

– Выяснил, кто такая?

– Пока нет, но сдается мне, что это ейная мамаша.

– Почему тебе так сдается?

– Схожи лицом и походкой.

– Наблюдательный! – усмехнулся Пит. – И все-таки я хочу точно знать.

– К вечеру добуду необходимые сведения, – пообещал Хлюст.

– Ладушки, – потер ладонь о ладонь Петр Николасвич, стряхивая в аквариум остатки корма.

– Куда едем, начальник? – спросил следователя один из нехилых ребятишек, когда они покинули площадку бывшего детского садика.

Пал Палыч заглянул в свой блокнот и назвал им домашний адрес директора зоомагазина Сергея Демшина.

Он, конечно, наврал Питу про жену. Жене давно наплевать на него. Она даже не поинтересовалась вчера, что у мужа с головой, только усмехнулась, стерва, и выдала крылатую фразу: «Бандитская пуля!» Жену он приплел для убедительности, потому что в самом деле хреново себя чувствует. Утром долго не мог встать с постели – голова кружилась, тошнило. Какой теперь из него сыщик? К одиннадцати часам, более или менее оклемавшись, вспомнил, что назначил сегодня составление фоторобота. Конечно, на то, что Серафимыч явится в управление, он не рассчитывал. Правда, старикан произвел на следователя впечатление сумасшедшего, которому не досталось места в дурдоме в связи с перенасыщенностью. Такой вполне может добросовестно поучаствовать в поимке преступницы, забыв о вчерашней своей минутной горячности.

Каково же было удивление Пал Палыча, когда дежурный из управления сообщил ему, что на составление фоторобота никто не пришел. Руки сразу опустились. Особого рвения к этому делу он и так не испытывал, а после вчерашнего инцидента вовсе охладел. Он тут же позвонил Питу и сказал, что выведен из строя. Но этот изверг приказал ему тотчас же прибыть и отчитаться…

Мысли следователя были прерваны заинтересовавшим его разговором охранников. Они мчались по одной из центральных улиц города, когда кто-то из нехилых ребятишек ткнул пальцем в окно.

– Алик обустраивается!

Пал Палыч посмотрел в указанном направлении – мимо них проплыл ремонтирующийся магазин «Игрушки».

– Надоело ему ходить в шестерках, – ухмыльнулся тот, что был за рулем, – решил стать крутым!

– Лавры нашего босса теперь многим покоя не дают!

Да, Пал Палыч прекрасно знал, из каких низов поднялся Пит и что в его прошлом было много такого, о чем босс хотел бы навсегда забыть. Вчера сразу просек: неспроста у Криворотого такой интерес к девчонке, неспроста он пригласил на место преступления своего старого друга, с которым не виделся много лет. Эта девчонка явилась из его не совсем праведного прошлого. И не будет ей пощады от Пита, и не будет пощады ему, следователю Беспалому, если проявит некомпетентность, другими словами, окажется в дураках, что нередко случается с компетентными сыщиками.

Пал Палыч в очередной раз убедился в наличии повязки на голове, а заодно и головы, в которой безбожно наяривал какофонический оркестр.

Им открыла дверь женщина с красными от слез глазами. «Смотри-ка, переживает! – удивился Беспалый. – Моя бы прыгала до потолка!»

Он выразил жене Демшина свои соболезнования и приступил к делу.

Женщина отвечала на его вопросы вяло, даже отрешенно, будто со смертью мужа приближался и ее конец, отчего Беспалый только раздражался. Всегда неприятно лишний раз убедиться, что не все живут в навозной куче.

Парни во время допроса служили украшением входных дверей, с той лишь разницей, что атланты и кариатиды не позевывают и не работают челюстями, безнадежно перемалывая резину.

– Он часто не ночевал дома, ссылаясь на работу, – без тени смущения отвечала она на щекотливый вопрос. – Интересоваться? Выслеживать? Это скорее ваша работа. У меня и без того дел хватает.

Вскоре Беспалый убедился, что разговор этот ни к чему не приведет – ее совсем не интересовало, что творится за кулисами, – и, раздобыв телефон и домашний адрес заведующей зоомагазином, он откланялся, оставив двери несчастной вдовы без назойливого убранства.

К заведующей решил нагрянуть внезапно, опасаясь напугать ее телефонным звонком. Прояви он вчера хоть чуточку внимания к этой полногрудой валькирии, и она бы незамедлительно явилась на составление фоторобота. И голова его при таком раскладе была бы целехонька! Вот ведь как бывает. Стечение обстоятельств.

– Кто там? – спросил знакомый голос валькирии.

– Откройте! Милиция! громоподобно ответствовал Беспалый, а его охранники брызнули смехом.

– А-а, Пал Палыч! – с широкой, сладкой улыбкой встретила она гостя. – Проходите, проходите… А я, знаете, сегодня проспала! – с порога начала оправдываться заведующая. – Будильника совсем не слышала. За неделю так наишачишься, что и артиллерия бессильна! А потом, думаю, какая разница – сегодня, завтра? Понедельник ведь у меня тоже выходной.

От него не ускользнули растерянность хозяйки и даже некоторый испуг, но следователь отнес это на счет внезапности своего появления и присутствия нехилых ребятишек, которые явно нервировали мадам.

Она усадила его на диване в гостиной. Парни остались в прихожей.

– Одну минуточку! – опять слащаво улыбнулась заведующая бледным ненакрашенным ртом и отбыла на кухню. Беспалый обратил внимание, что без макияжа она выглядит еще хуже.

– Не надо ничего готовить! – предупредил он. – Мы на минуту!

Тем не менее заведующая там явно суетилась, двигала ящики шкафов, гремела посудой, и, когда она через некоторое время вернулась с пустыми руками, Пал Палыч даже смутился.

– Боже! Что с вами? – театрально скрестила она руки на груди и разинула рот. Интермедию она играла фальшиво. – Неужели Жо-Жо?

– Кто это? – хмуро спросил Беспалый, почувствовав издевку.

– У нас в магазине живет очень злой ворон!

– Жо-Жо тут ни при чем.

– Слава Богу! – вздохнула полной грудью мадам.

– Это работа не менее злого продавца из вашего… магазина. – Он хотел сказать «из вашего гадюшника», но передумал.

– Как?! – вновь скрестила она руки. – Неужели маленький птенчик Вова?

– Нет, большой старый идиот Серафимыч, – натянуто улыбнулся следователь и добавил:

– Собственно, поэтому я и нагрянул к вам. А что касается фоторобота, тут вы правы – это можно отложить и до завтра.

– Не могу поверить, – шептала заведующая, – Иван Серафимыч покушался на вас? Но зачем?

– Об этом надо спросить его. И я хочу это сделать как можно быстрее, но у меня нет домашнего адреса вашего старикана.

– У меня тоже, – развела она руками. – Он откуда-то из области. В городе живет у родни. В отделе кадров, разумеется, есть только адрес прописки.

– Но телефон вашего сотрудника у вас должен быть?

– Там нет телефона. Да и зачем? Иван Серафимыч всегда, если что, звонил мне сам. Он очень предупредительный человек, очень аккуратный… – Она вдруг остановилась, поняв, что сболтнула лишнее.

– Значит, предупредительный? – тут же ухватился следователь. – А не звонил ли он вам вчера вечером, чтобы взять отпуск без содержания, ведь во вторник он вряд ли выйдет на работу?

Заведующая отчаянно замотала головой, пытаясь что-то сказать, но по всему было видно, что он угодил в яблочко.

– Не в ваших интересах мне врать, – предупредил Беспалый. – Не хотите же вы быть соучастницей в этом паршивом деле?!

Она молчала, потупив взор.

– Не переживай, начальник! – На пороге гостиной возникли двое молодцов. – Эта старая корова у нас сейчас заговорит!

И не успел Пал Палыч что-либо возразить, как один из них подлетел к заведующей и двинул ей локтем в лицо. Она с визгом повалилась со стула на пол.

– Прекратите! – закричал следователь и помог женщине снова принять вертикальное положение.

Она долго не могла прийти в себя, заливаясь слезами и причитая, но, когда успокоилась, решительно произнесла:

– Я все расскажу, – при этом постоянно озиралась на прихожую, откуда доносились голоса и смех парней. – Иван Серафимыч был у меня сегодня утром.

Прибежал весь взмыленный. Я сразу догадалась: что-то случилось. Он рассказал о вчерашнем происшествии. Дело в том, что у него с директором был затяжной конфликт, они не переносили друг друга, но Серафимыч специально не увольнялся, чтобы сделать Сергею назло. Гибель директора его напугала, ведь все знали об их отношениях. К тому же накануне он решил подстроить ему подляну: взял и отравил любимую крысу Сергея! Ваш визит в магазин окончательно поверг его в смятение.

Ко всему прочему, он был одним из заказчиков скорпионов.

– Зачем они ему понадобились?

– Я ведь вам говорила, для лечения.

– Он не производит впечатление больного человека, разве что с головой не все в порядке! Так тут скорпионы не помогут.

– Короче, – продолжала она, – чтобы на него не пало подозрение, он выкрал книгу заказов.

– Так я и знал!

– Вы его застали врасплох, когда остановили на улице. И он вынужден был обороняться!

– Замечательно вывернули все наизнанку! – воскликнул Пал Палыч и, указав на перебинтованную голову, еще громче возопил:

– Хороша оборона! Я чуть не остался без мозгов! Мог бы мне все объяснить на месте, я бы понял! Ведь мы ищем девчонку, а не старикана! – Он вдруг резко замолчал, потом тихо спросил:

– Надо полагать, книга заказов теперь находится у вас?

– Да-а, – неуверенно пропела заведующая, – но страничку со своим телефоном он выдрал.

– Ах, значит, все-таки есть телефон! Женщина залилась краской.

– Уж не эту ли книгу вы так усердно прятали на кухне, когда мы пришли?

Крыть было нечем. Беспалый положил ее на обе лопатки – в переносном смысле. Не в переносном – она бы сама легла.

Она торжественно внесла книгу и водрузила перед ним на стол.

– Когда Алиса заказывала Демшину хамелеона? – с ходу озадачил ее Пал Палыч.

– Приблизительно полтора месяца назад. Он пролистал книгу до нужного места, остановился и прохрипел:

– Здесь выдран листок. – Поднял голову и посмотрел заведующей прямо в глаза. – Он что, из благородных целей это сделал, ваш Серафимыч? Сдается мне, что это его скорпионы поселились в багажнике директорского «форда».

Заведующая так и затряслась от гнева.

– Никому верить нельзя! – закричала она, а потом скомандовала Беспалому:

– Берите ручку! Записывайте адрес этого прощелыги!..

Следователь не надеялся, что Серафимыч сказал ему правду, будто бы он живет неподалеку от зоомагазина, но то, что дом старикана оказался совсем в другом конце города, навело Беспалого на свежую мысль. Ради чего принимал такие мучения Иван Серафимыч, ведь до магазина на общественном транспорте ему приходилось добираться часа полтора? Неужели нельзя было найти что-нибудь поблизости? А не входило ли в планы Серафимыча при устройстве в магазин убийство директора?

Придя к такой мысли, Пал Палыч прямо в машине набрал телефон заведующей и поинтересовался, с какого времени работает у них старикан.

Оказалось, всего полгода. И это подтверждало догадку следователя. А вдруг Серафимыч – главный в этом деле, задал он себе еще более трудный вопрос, но ответ на него оставил до лучших времен.

– А ведь это территория Лося, – сообщил тот, что сидел за рулем. – Не позвонить ли боссу? Насчет Лося он нам никаких инструкций не давал.

– Да брось ты! – махнул рукой его товарищ. – Тоже мне важная птица – этот старикан!

– Мы будем действовать в рамках закона, – вмешался в их спор Пал Палыч.

С этими ребятишками ему сам черт был не страшен. А то, что руки у них, возможно, по локоть в крови, это его не смущало. В данный момент они стоят на страже закона, ищут преступника или даже шайку преступников, выполняют, так сказать, роль дружинников. Осталось только повязать на их бицепсы красные повязки, чтобы окончательно оформить сделку с совестью. Впрочем, такие формальности его волновали меньше всего.

Квартира Серафимыча оказалась на последнем, четвертом этаже хрущевки.

Они долго звонили, им никто не открывал. Один из парней сбегал вниз, к машине, звонил по телефону – тот же результат. Беспалый, приложив ухо к замочной скважине, пытался уловить взволнованное дыхание или бешеный ритм сердца насмерть перепуганного хозяина квартиры, но ни черта не улавливалось. Тогда решили действовать по закону. Пал Палыч сходил в ЖЭК, прояснил обстановку, взял понятых, и все вместе взломали дверь.

Квартира представляла собой две комнаты-клетушки, одна меньше другой, и напоминала своей мрачной атмосферой берлогу одинокого зверя. В комнатах было только самое необходимое для существования, ничего лишнего, только в спальне – целая стена с фотографиями молоденьких девушек и совсем маленьких девочек.

Вглядевшись в них получше, Беспалый понял, что на всех снимках изображена только одна девушка, но это вряд ли была Алиса. Блондинка с длинными волосами, с темными круглыми глазами, очень тонкая в талии. «С аппетитом у нее проблемы!»

– усмехнулся про себя следователь.

В это время один из «дружинников» заметил на полу спальни не выключенный из сети магнитофон. Парень нажал «пуск», и Беспалый вздрогнул, вновь поразившись тембру стариковского голоса.

– «Вот ты и пришел ко мне в гости, легавый. Что ж, присаживайся, коли пришел, – так начиналось звуковое послание Ивана Серафимыча, и Беспалый по инерции сел на скрипучий стул, еще раз вздрогнув, уже от скрипа. – Я знал, что рано или поздно ты сюда войдешь. Я, конечно, мог бы постараться вчера и предотвратить твой визит навсегда… – В этом месте он тяжело вздохнул. – Но пришел бы другой легавый – мне без разницы. Ты, наверно, считаешь меня убийцей, уркаганом твое право. Я жил тихо и смирно, никого не задевал, пока не задели меня. Настоящие убийцы и уркаганы живут припеваючи, разъезжают на лимузинах, но тебе до них дела нет, ты их не ловишь. Ты ловишь меня. Твое право. Но знай, я так просто не дамся! Такие, как Демшин, получат свою пулю в лоб, прежде чем ты меня поймаешь! Мне терять больше нечего. Жизнь перестала меня интересовать с недавних пор. Так что до скорого, легавый! Для кого-то из нас это будет последняя встреча…»

Негромкий щелчок возвестил об окончании звукозаписи.

– А старпер-то оказался с выкрутасами! – загоготал тот, что обнаружил магнитофон.

Пал Палыч только поморщился в ответ.

– Начальник! – крикнул другой, вбежав в комнату. – На кухне включена плита! Он только что был здесь!

– Ушел через крышу, – предположил Беспалый. Парни, не мешкая, бросились в погоню, а следователь так и остался на скрипучем стуле, уставившись немигающим взглядом в магнитофон, как новогвинейский папуас, впервые столкнувшийся с чудом техники. Поправил сползшую на глаза повязку, поднял голову. Девушка на одной из фотографий подмигивала ему и дарила целомудренную, но в то же время кокетливую улыбку.

…На проспекте Мира было не так оживленно, как в будни. Федор занял наблюдательный пункт на скамейке, напротив кинотеатра «Знамя». Отсюда открывался неплохой обзор. Все три представлявших для него интерес дома были как на ладони. Ювелирный сегодня не работал, и это облегчало задачу.

Вопреки скептичному предсказанию Балуева, что девица вряд ли живет в этих домах, он все же заставил себя встать пораньше и уже в полдень грелся на солнце возле кинотеатра, нацепив на нос черные очки, как делают все профессиональные шпики. Но время от времени, когда в поле зрения появлялся подозрительный объект, очки приходилось снимать: он боялся обознаться и схватить за руку не ту девицу. Впрочем, хватать за руку не входило в его планы.

Необходимо было выследить и остаться незамеченным. Он и оделся сегодня по-другому, и «опель» свой поставил на платную стоянку метрах в пятистах от кинотеатра. Все предусмотрел, вот только высокая брюнетка с короткой стрижкой не попадалась на глаза. Один раз из булочной выбежало нечто похожее в белых джинсах и ярко-оранжевой майке. Он даже рванулся ей навстречу, чтобы лучше рассмотреть, от волнения забыв о конспирации. Это оказалось совсем еще юное созданьице, акселератка с круглым лицом. Федор выругался про себя и вернулся на скамейку.

Не забывал он также задирать голову вверх, изучая верхние этажи всех домов, но и тут ему мешали очки, приходилось их постоянно протирать носовым платком и подолгу рассматривать на солнце.

В какой-то момент Федор понял, что на него стали обращать внимание.

Старушка в белой косынке, поливавшая на втором этаже цветы, облокотилась на перила, подперев ладошкой сморщенное личико, и уставилась прямо на него. Он посмотрел на часы. Два часа усердного наблюдения не прошли даром: ноги затекли, хотелось есть.

Федор покинул свой пост и направился в булочную, где располагался кафетерий. Выбрав место у окна, он принялся быстрыми глотками запивать слоеную булку, не спуская глаз с улицы и досадуя, что изображение дурацкого рогалика на витрине мешает обзору. И тут нос Федора учуял нечто, заставившее его сменить направление слежки. Да, сомнений быть не могло. В кафетерии стоял удушливый арбузный запах. Он сразу сообразил, от кого мог исходить этот аромат. К буфетчице, женщине средних лет с отекшим лицом, подошла дама в салатовом брючном костюме, с высокой копной светло-русых волос. Она держала на поводке пуделя рыжеватого оттенка и о чем-то беседовала с буфетчицей. Пудель все рвался на волю, но дама крепко сжимала в руке поводок. Она стояла к Федору спиной, и ему оставалось только лицезреть ее стройную фигуру да смущенную улыбку буфетчицы. Они болтали, как давние знакомые. Мало ли от кого пахнет арбузом?

«Иссей Мияки» – все еще популярные духи.

В два глотка он покончил со снедью и вновь бросился к своей скамейке напротив кинотеатра. Оттуда как раз вывалился народ, и одна парочка любителей немецкого кино уселась рядом с ним. Они потягивали из банок пиво и без конца сыпали именами: Шлендорф, Херцог, Фасбиндер. Он хотел им крикнуть: «Хенде хох!»

– или еще что-нибудь в том же духе, чтобы прекратили трещать, но в это время из булочной вышла дама с пуделем. Она опять была к нему спиной. Шла медленно, как бы обдумывая каждый шаг, ровно, по-балетному держала спинку. Дама свернула во двор, а Федор окончательно убедился в том, что это не его ночная похитительница. Что-что, а быстро семенящую, вороватую походку он запомнил навсегда, и спину она немного сутулила, и комбинация на ней была не первой свежести. Вряд ли этот фирменный салатовый костюмчик из одного с ней гардероба!

Он почему-то никак не мог вспомнить, какого цвета была на ней комбинация. И это не давало ему покоя до тех пор, пока трескучая парочка любителей немецкого кино не покинула скамейку. И тогда он почувствовал, какими тяжелыми стали его веки.

В одиночестве и сытости, под палящими лучами солнца Федора потянуло в сон. И немудрено. В последние трое суток он отводил минимум времени на это удивительное мероприятие.

Он провалился не глубоко, слышал, как проносятся за спиной автомобили, как перед кинотеатром дети затеяли какую-то непонятную игру, веселую и крикливую, как время от времени сменяются его соседи по скамейке: мальчик просит у мамы мороженое, старик рассуждает вслух о политике, он говорит ей: «Ты растолстела. Посмотри на себя в зеркало. Разве не замечаешь?..» И вдруг снова удушливый запах арбуза. Теперь совсем близко.

Федор заставил себя открыть глаза. Рядом сидела та самая женщина в брючном костюме салатового цвета, с копной светло-русых волос. Только на этот раз без собаки. Она оказалась гораздо моложе, чем он предполагал. Она сидела к нему в профиль, закинув ногу на ногу. В тот миг, когда он открыл глаза, дама закуривала, но тут же, будто почувствовав его пробуждение, повернула голову. Он не смог рассмотреть ее глаз из-за дымчато-коричневых стекол очков, которые сегодня невозмутимо присутствовали на ее вздернутом а-ля Катрин Денев носике.

Он постепенно узнавал ночную странницу, выскочившую из-за кустов навстречу его «опелю», и в то же время не верил собственным глазам. Длинная смуглая шея, украшенная жемчужным колье, вырастала из перламутрового воротничка блузки и нежно переходила в гордый упрямый подбородок. И туфли на ней сегодня были другие, не те, что она упорно не желала надеть и прижимала к груди, а перламутровые, на высоком, но устойчивом каблуке.

Дама улыбнулась, и он понял, что никогда раньше не видел, как она это делает. Улыбка показалась Федору слишком очаровательной и бескорыстной, как у ангела, чтобы принадлежать его ночной похитительнице. Он вновь засомневался, и тогда она проговорила:

– Неужели не узнал? Бедненький! Три часа сидишь на солнцепеке и никак узнать не можешь! Как ты трогательно жевал булочку в кафетерии! Я чуть не расплакалась! И снова бежать! И снова искать ее! Какое самопожертвование!

Она неподдельно вздохнула, а он уже в который раз поразился ее умению перевоплощаться. И при этом больно ущипнул себя за руку – надо проснуться!

– Ты ничего мне не хочешь вернуть? – спросил он на всякий случай.

– Ах, да! Конечно-конечно! – замахала она руками. – Я ведь с тобой не расплатилась за то, что ты меня подвез! – И дама небрежно швырнула ему на колено пятидесятитысячную банкноту, которую тут же подхватил ветерок и понес по земле, прибив к мусорной урне.

– Знаешь, а я постоянно о тебе думаю, – выдал вдруг он. Во сне ведь не грех выболтать самое сокровенное. – Я никогда не встречал таких, как ты…

Она не дала ему договорить, прервав идиотским смехом.

– Ты, по-моему, до сих пор спишь, – предположила она, отсмеявшись, – и видишь во сне кого-то другого, не меня. Иначе первым делом спросил бы об изумрудах, а не стал бы признаваться в любви.

Она сняла очки, оставившие красный след на переносице, и он увидел, что в кошачьих глазах затаилось недоброе.

– Тебе с черными волосами лучше, – сказал Федор. – И духи мне твои не нравятся, слишком назойливые!

– Зато я совсем не назойливая! Пока, дурачок!

Она резко поднялась, помахала ему рукой и вчерашней семенящей походкой устремилась к дому с ювелирным магазином. На этот дом он меньше всего обращал внимание, потому что магазин не работал.

Он последовал за ней. Пусть сон продолжается! А если не сон? Тогда – пуля в лоб. Она с мужиками не церемонится! Ну и пусть! Ну и черт с ней! Если изумрудов не вернет, все равно в петлю лезть! Так и так не выжить!

Они свернули во двор. Дом стоял буквой "г". Федор насчитал шесть подъездов. Она не оборачивалась, но и не торопилась. Он почти догнал ее и во второй подъезд вошел вместе с ней, подождав, пока она наберет замысловатый код.

На площадке перед лифтом, нажав кнопку вызова, она наконец обернулась.

– Ты ко мне в гости?

– Приглашаешь? – усмехнулся Федор. Внутренний голос ему подсказывал, что не надо сейчас говорить об изумрудах.

– Пойдем, коли не трусишь! – Она тоже усмехнулась. Лифт пополз на предпоследний, пятый этаж. Они смотрели друг другу в глаза, пока он не вымолвил:

– Ты – чудо!

Она вдруг смутилась, отвернулась, но в следующий миг уже прошептала, загадочно улыбаясь:

– Чудеса впереди.

Но этот сон и без того казался ему слишком чудесным. Она поколдовала ключом в двери, и они очутились в просторной прихожей с бархатными обоями и тяжелыми бронзовыми бра. В дальней комнате раздался лай собаки. Взглянув в зеркало, висевшее под углом, Федор почувствовал себя лилипутом. Девушка, не церемонясь, стянула с головы парик и швырнула его на пол. Он, видно, доставил ей немало хлопот в такой жаркий день. Вслед за париком полетел салатовый пиджак. Она осталась в расстегнутой перламутровой блузке, сильно намокшей под мышками. Капли пота бороздили шею, свисали с подбородка. Федор завороженно следил, как одна капля беспардонно заползла на белую горку груди, выпиравшей из лифчика, но не удержалась на вершине и соскользнула в пропасть.

– Чего уставился? Проходи! – скомандовала девушка и первая двинулась по широкому коридору, в котором он насчитал не меньше пяти дверей.

Не успел он сделать и трех шагов, как на полу мелькнула огромная тень, и в тот же миг железные тиски сдавили ему горло. Тщетно Федор пытался кричать, отдирать чью-то волосатую мускулистую руку. В глазах потемнело. Ноги ослабли.

Теперь он точно знал, что это не сон, но явь с последним глотком воздуха становилась все сумрачней и сумрачней. И он не чаял уже когда-нибудь проснуться.

По случаю приезда мамы Светлана испекла яблочный пирог, который ей всегда удавался, а в этот торжественный день, как назло, подгорел.

– Не расстраивайся. – Татьяна Витальевна гладила дочь по головке, как в детстве. – Помнишь свой первый пирог, в третьем классе, когда вместо муки ты насыпала крахмал?

– Нет, ма, ты путаешь. Это были сырники. И не в третьем классе, а в пятом.

Светлана грустно улыбнулась и посмотрела на нее с упреком: «Как же ты, мама, такого не помнишь?»

Татьяна Витальевна вздохнула и в оправдание прошептала:

– Это было в другой жизни.

И верно, у каждой из них было по две, а то и больше жизней, как, наверно, бывает и у большинства людей. В одной своей жизни Татьяна Витальевна работала на износ, заботиться приходилось не только о Светке, но и о престарелой матери, которая получала в месяц шестьдесят рублей пенсии. Так что с учительством пришлось быстро распрощаться и пойти на завод, ученицей маляра.

Работала в две смены, и девочка иногда до поздней ночи не отходила от окна, ждала, когда заводской автобус высадит маму на противоположной стороне улицы и та опрометью бросится к подъезду. А на плите еще не остыл ужин. Света рано приобщилась к поварскому искусству.

Заработки в малярном цехе были высокие, но работа сдельная. Кто порасторопней, тот больше получит. Многое зависело от мастера: какие детали он даст в работу – легкие, трудные; по высокому или низкому разряду покрытия и какое их количество. К мастеру надо подмазаться, усластить свои речи медом.

Льстить Татьяна Витальевна не умела и первые полгода получала в цехе не больше, чем в школе. Потом ее взяли в бригаду, повысили разряд, и жить стало веселее.

Но сугубо женский коллектив малярного цеха не мог обойтись без каждодневных склок, интриг, а подчас открытой травли. Татьяну Витальевну сразу невзлюбили, во-первых, за ярко выраженную интеллигентность, а во-вторых: «Че она такая правильная?» Методов досадить «правильной» имелось множество. Бригадирша поручала самую тяжелую, грязную работу. Кладовщица, люто ее ненавидевшая – Бог знает за что, – иногда выдавала ей краску, разведенную в не правильных пропорциях. На глаз такое нарушение технологии мог приметить только опытный маляр. Татьяна же, спокойно залив краску в пульверизатор и подключив к шлангу сжатый воздух, смело нажимала на курок, выстреливая цветной струей в какой-нибудь каркас, предназначенный для подводной лодки. Она все делала, как учили: прогревала детали перед работой, изолировала отверстия, чтобы в них не попала краска, шпатлевала неровные поверхности, снова прогревала, чтобы высохла шпатлевка, потом накладывала грунт, сушила, потом другой грунт, и снова сушка, слегка проходилась наждачной бумагой, потому что к гладкой поверхности хуже пристает краска, и лишь после всех этих дьявольских ухищрений начинала импульсивно разбрызгивать краску слева направо, справа налево, продвигаясь сверху вниз и обратно. Первый слой очень тонкий, так что видны зеленоватые проплешины грунтовки. После этого – на десять минут в печь, потом каркасы должны охладиться. Второй слой уже будет погуще, и когда в малярной кабине утихнет нудный моросящий дождь, залюбуешься, какими нарядными стали унылые, страшные каркасы, как эмаль переливается, словно алмазная пыль, в свете прожекторов. И снова – печь, теперь уже на полтора часа. И уже в самом конце рабочей смены Татьяна Витальевна доставала из печи каркасы и не верила своим глазам: по краям деталей образовались уродливые наплывы. Бригадирша подняла такой хай, что работа в цехе остановилась. Кто-то уже сбегал за технологом.

Технологу ничего не докажешь – в ведерке не осталось краски. Придется краску обдирать шпателем, предварительно замочив каркасы на несколько часов в растворителе, потом прогревать и опять все сначала. Можно, конечно, спрятаться за печь и дать волю слезам, но слезами тут вряд ли поможешь. Заказ военный, к тому же срочный. Каркасы ждут в другом цехе. Технолог выписывает брак. Мастер лишает премии. Бригадирша рвет и мечет, ведь пострадает вся бригада, и все из-за этой неотесанной интеллигентки! И только кладовщица в дверях своей кладовки никак не уберет беззубой улыбки со своего крысиного лица.

Это продолжалось бы бесконечно, если бы какая-то добрая душа не подсказала Татьяне проверить краску. И она проверила ее в присутствии технолога. Кладовщицу не только лишили премии, но и уволили. С тех пор Татьяна никому не давала спуску, и вскоре ее выбрали бригадиром. С волками жить… Вот так и жила она в той своей жизни. Светку после школы пристроила в ювелирный техникум. Правда, та его не закончила – вышла замуж. Муж получал мало. Светка его пилила, но при этом сама бездельничала: привыкла с детства не выходить из дома, школа ее всегда тяготила, техникум тем более, подружек не было. Жили в основном за счет матери, пока зять не устроился на тот же военный завод.

Другая жизнь Татьяны Витальевны началась внезапно, невероятно, немыслимо, как в романах Диккенса.

Это произошло буквально через месяц после смерти старухи матери, когда Татьяна, которой уже перевалило за сорок, почувствовала, что у нее развязаны руки.

Лишь только забрезжил рассвет перестройки, в заводской Дворец культуры приехал с концертом детский ансамбль чилийцев. Это была сенсация, потому что, кроме побратимов чехов, в город, напичканный военными заводами, никого не пускали.

Она пошла на концерт не по своей инициативе, ее пригласила женщина из бригады, которой чилийцы тоже были до лампочки, но в одной программе с чилийцами выступал местный танцевальный коллектив, где лихо отплясывал арагонскую хоту сынок женщины.

В общественной жизни назревали крутые перемены, но Татьяна Витальевна никак не предполагала, что они отразятся на ее собственной жизни, и, ничего не подозревая, купила скромный букетик цветов для сынка подруги.

Арагонская хота отшумела в первом отделении, и во время перерыва женщины побежали за кулисы. Там полулежали в креслах полуживые танцоры, не в силах содрать со своих мокрых тел национальные испанские костюмы. Отдельно, в сторонке, волновались экзотические латиносы в пончо. Они тихо перешептывались и почти не улыбались. Там она увидела его или, вернее, он – ее. Невозможно было не заметить апрельские желто-фиолетовые фрезии на фоне черного – траур по маме – платья Татьяны Витальевны. Она несла их так, будто в жизни своей ничего другого в руки не брала. А сами руки – очень знакомые руки – с какой-то картины в Лувре или Прадо. Ничем их не возьмешь, эти руки, – ни ацетоном, ни растворителем! И тонкая талия, и широкие плечи, и спадающие на них пышные пепельные волосы, и замысловатые дуги серых бровей, и глаза, большие и темные, в которых прочитать можно что угодно – и грусть, и нежность, и лукавство, но только не технологический процесс покрытия каркасов. Он в одно мгновение охватил взглядом ее всю. Она лишь заметила маленькие, забавной формы уши, от этого на душе сразу стало как-то тепло. Она протянула бедному взмокшему мальчику букетик ароматных фрезии и тут же почувствовала совсем рядом другой аромат. Он исходил от букета алых роз (откуда в апреле розы в их северном городе!), протянутого ей со словами, старательно произнесенными на ломаном русском:

– Возьмите скорей! Вам нельзя без цветов!

– Что вы? Не надо! – смутилась Татьяна Витальевна. Может, в этот миг она вспомнила, что давала подписку – не общаться с иностранцами?

– Я весьма, весьма настаиваю, – несуразно лепетал чилиец, бравший в Сантьяго уроки русского языка у дряхлого белогвардейца.

– Танька, не ерепенься! Бери, раз дают! – подтолкнула ее в спину подруга.

Она взяла. Ей давно никто не дарил цветов, тем более таких.

– Ну, что ж, мерси, – пожала она плечами. – «Белые розы для моей черной подруги», – тотчас припомнился ей слезливый мексиканский фильм.

– А как зовут мою «черную подругу»? – не упустил момента поинтересоваться он. – Татьяна? Ларина?

– Вы читали «Евгения Онегина»? – удивилась она. Уж больно это не вязалось с его бахромчатым пончо, хоть и виднелись из-под него пиджак и галстук.

– О да! – воскликнул он с таким напором, будто все дети Анд с младенчества усвоили стихи Пушкина.

Ей же совершенно нечем было крыть. Разве что Паб-. ло Нерудой, стихов которого она не читала? Не петь же, в самом деле, «Венсеромос», нервно подергивая кулаком? Тошнотворные советские фильмы о пиночетовском путче невозможно было смотреть. Она перебрала в памяти несколько имен: Борхес, Маркес, Кортасар, Фуентес, Амаду… Но никто из них не был чилийцем! Однако ее новому знакомому, которого звали Луис Игнасио, коренастому брюнету с типичным, ничем не выдающимся латиноамериканским лицом, было абсолютно наплевать на филологическое образование Татьяны Витальевны. Уже несчастные танцоры давно высохли и ушли в зал, маленькие латиносы хором выводили что-то патриотическое, а они сидели в пустой гримерной, и Луис Игнасио все не мог остановиться:

– «Я помню чудное мгновенье: передо мной явилась ты…»

Она показала ему ночной город с чугунными перилами горбатых мостов над узкой загрязненной речкой, с тусклыми фонарями, сделанными под старину, и с примитивной церковкой, будто нарисованной художником-самоучкой.

Он оказался не эмигрантом, не коммунистом, а официально аккредитованным в Москве журналистом из той самой фашистской, пиночетовской страны. В их город попал чудом, под видом одного из руководителей ансамбля. Он объездил почти всю Россию, и ему прежде всего не терпелось побывать там, куда не ступала нога его соотечественника. Но оставаться здесь он мог только один день, который уже близился к концу. Несмотря на это, Татьяна Витальевна не согласилась провести остаток ночи в его гостиничном номере. И адреса ему своего не дала. Зачем? Ей запрещено переписываться с иностранцами, а он все равно сюда больше не приедет. Однако расщедрилась – продиктовала телефон, он записал.

– Мы обязательно увидимся. – В глазах Луиса светилась надежда.

Татьяна скептически пожала плечами: «Где уж нам?» Он поцеловал ее в обе щеки – у них так принято. Она грустно хихикнула, напоследок еще раз позабавившись его крохотными ушками. Розы пахли одуряюще.

Татьяна Витальевна эту, казалось бы, мимолетную встречу долго не могла забыть. И с ужасом поймала себя на том, что каждый вечер ждет его звонка. Он не звонил. «Что мне помешало записать его телефон? – спрашивала она увядший букет на столе. – Он же умолял меня записать! Дура! – И тут же мотала головой. – Нет, я никогда бы не решилась позвонить первой!»

Только через две недели в трубке раздалось ломаное, несуразное:

– Вы меня еще не успели запамятовать?

– Нет! – ответила она более страстно, чем полагалось в таком случае, и, чтобы исправить ошибку, произнесла с холодным упреком:

– Что же вы так долго не звонили?

Конечно, он не решался, ведь Татьяна Витальевна сразу дала понять, что не может быть ничего общего между журналистом враждебного государства и маляром военного завода. Но что мог поделать несчастный Луис Игнасио со своим раненым сердцем? Его влекло к недосягаемой женщине, как раньше тянуло в запретный город.

– Я не могу вас запамятовать, – сознался чилиец, у которого были крохотные забавные ушки.

– Я тоже…

«Сколько можно быть гордой?» – подумала в этот миг она. А может, именно тщетность усилий заставляла ее искать какой-нибудь выход?

Они стали часто звонить друг другу и вскоре перестали стесняться слов, открытым текстом признавались в любви. Он умолял ее приехать в Москву. Татьяна не решалась. Ее устраивал телефонный роман? Скорее всего, она просто боялась разочароваться в нем. Кто он, этот приятный латинос, наизусть читающий Пушкина?

А вдруг он женат? Вот будет потеха! Ей больше нравилось, когда она отводила Луису Игнасио роль вдовца. Однажды она решилась спросить его об этом. И ответ превзошел все ожидания: он никогда не был женат.

– Но почему? – даже расстроилась Татьяна. Неужели только она на него клюнула?

– Всю жизнь мотался по свету. Не до того было.

Теперь она и вовсе не знала, что думать, ведь он всего на год младше ее и не был женат! Она, правда, тоже никогда не была замужем, но у мужчин это как-то по-другому выглядит.

Их виды на будущее напоминали замки из песка, которые обращаются в прах от одного только трезвого, взвешенного рассуждения. И все же по пляжу жизни прошелся Некто, окинул хрупкие постройки взглядом опытного прораба и подвел под них фундамент.

На военный завод, где работала Татьяна Витальевна, приехал Горбачев – сразу после удачного визита в Америку – и возвестил: хватит, мол, вооружаться!

Пришла, мол, пора подумать об отдельном человеке! Говорил здорово, но ему тогда уже не верили. Никто в этой стране никогда не думал об отдельном человеке.

Каждый человек сам должен позаботиться о себе. Это Татьяна Витальевна усвоила давно.

Не успел генсек отбыть в столицу, как все пришло в движение. В первую очередь партийный и комсомольский аппарат выписали себе путевки за границу, о чем раньше и мечтать не смели, и не в какую-то там Болгарию. Париж и Лондон поманили к себе идейных вождей! Потом проходные завода покинули солдаты: построились в колонну и строевым шагом отбыли в казармы. На их место набрали старушек вахтерш. Рабочие сразу почувствовали разницу. С солдатом всегда можно было договориться, купить ему хлеба, папирос. Старушки же оказались бывшими надзирательницами в лагерях, и не было управы на этих ведьм. Особенно невыносимо стало ходить через проходные работницам. Каждая ведьма считала своим долгом сунуть нос в дамскую сумочку, выпотрошить ее содержимое. «А не выносишь ли ты станок с числовым программным управлением?» – вопрошали их свирепые взгляды.

Горбачева материли не из-за ведьм, конечно, а из-за того, что резко упали заработки. Военных заказов не стало, а другие, мирные, появлялись лишь иногда, в ограниченном количестве и плохо оплачивались.

Пожалуй, одна Татьяна Витальевна радовалась переменам и защищала генсека от нападок работниц малярного цеха. Да и как ей не радоваться, ведь теперь с нее сняли идиотские, нелепые подписки о невыезде за границу, о запрете общаться и переписываться с иностранцами!

Но Некто, гулявший по пляжу жизни, уже не мог удовлетвориться одним фундаментом. Чего только не придумывал наш Великий Прораб!

Луис Игнасио позвонил ей ночью, едва она доплелась до постели после второй смены. Он был взволнован, как никогда. Его вызывают на родину. Он уезжает через неделю. Сколько там пробудет, неизвестно, а через два месяца кончается срок его аккредитации.

– Надо решать! Надо что-то решать! – умолял он ее. – Я могу больше не вернуться, и тогда… – Он боялся даже произнести, что будет тогда. Его голос дрожал. Он задыхался от волнения.

В эту ночь Татьяна не спала. Она обещала ему что-нибудь решить, и это «что-нибудь» доконало чилийца. Луис Игнасио заплакал и, не попрощавшись, повесил трубку. «Совсем не умеет сдерживать своих эмоций!» – не успела возмутиться Татьяна, как сама заплакала навзрыд, когда вместо милого сердцу голоса в трубке раздались гудки.

На работу ей надо было к четырем часам вечера, но она приехала к восьми утра, так и не сомкнув глаз. Взяла неделю отпуска за свой счет, объяснив это начальнику цеха чрезвычайными семейными обстоятельствами.

– Я вам давно говорю, Татьяна Витальевна, приведите Свету в наш цех, – ворчал начальник, связав чрезвычайные обстоятельства с дочерью.

«На-кася выкуси!» – мысленно по привычке ответила ему Татьяна.

Тайну она доверила только лучшей подруге, той, что присутствовала при их знакомстве с чилийцем и еще подтолкнула в спину: "Танька, не ерепенься!

Бери, раз дают!" Подруга выслушала с охами да ахами, а потом выпалила: «Танька, ты с ума сошла! Он же фашист!»

Кто фашист? Луис Игнасио, который столько лет хранит в своем сердце «чудное мгновенье»? Луис Игнасио, который, в отличие от всех баб малярного цеха, читал «Евгения Онегина»? Луис Игнасио, у которого смешные маленькие ушки?

Нет, он не может быть фашистом! Короче, подруга имела бледный вид, а Татьяна Витальевна в тот же вечер улетела в Москву. Светке сказала, что летит в командировку. Один раз, лет пять назад, ее посылали за какой-то дефицитной краской, правда, не в Москву, ну да Бог с ней! Светка удивилась, но промолчала.

Больше всего Татьяна Витальевна боялась признаться в своем увлечении дочери и скрывала все до последней минуты, не решилась и на этот раз.

Они виделись второй раз в жизни. Татьяна крестилась в костеле на Малой Грузинской, и там же они обвенчались. На раздумья больше времени не было. Он через неделю уехал, а она еще полгода металась из одного конца страны в другой, потому что ее не выпускали – каркасы для подводных лодок не прошли даром. Она чувствовала себя чуть ли не хранительницей всех государственных тайн. С заводом рассталась спокойно, будто на протяжении многих лет видела один и тот же кошмарный сон. Неожиданной радостью обернулась для нее реакция дочери. Как в плохой, слащавой мелодраме, Светка обняла мать, расцеловала, поздравила и прослезилась – то ли от счастья, то ли от предстоящей разлуки.

Потом махала ей рукой в аэропорту и уже не плакала. У мамы своя жизнь, у нее – своя. Получала от мамы письма и открытки, с каждым годом все реже и реже. Значит, маме хорошо, было бы плохо – чаще бы писала.

Семь лет Татьяна Витальевна прожила на берегу Тихого океана в маленьком, но уютном бунгало Луиса Игнасио, в стране, где когда-то победила хунта и где ей почему-то было спокойно и сладко, как в раю. Может, потому, что рядом находился любимый человек? Черт его знает, как они умудрились не ошибиться друг в друге! Некоторые подолгу присматриваются, взвешивают все «за» и «против», наконец решаются, чтобы в скором времени разбежаться навсегда. Эти же провели пару часов на горбатых мостиках с чугунными перилами, под тусклыми фонарями, сделанными под старину, и повернули судьбу вспять. Об этом часто задумывалась Светка. Впрочем, какая она теперь уже Светка? Светлана Васильевна, директор ювелирного магазина, самого большого на территории Пита Криворотого.

– Ну, а твои как дела?

Мама с показным аппетитом уплетала подгоревший пирог.

– Никак, – развела дочь руками. – Стукнуло тридцать пять, а ничего, кроме собаки, не завела.

Английская бульдожка, размером с хорошего поросенка, который вот-вот станет свиньей, без показухи поедала яблочный пирог и вообще все, что бы ей ни отвалила щедрая рука хозяйки.

– Я знала, что ты с Андреем в конце концов разведешься, – вздохнула Татьяна Витальевна. – Ты его никогда не любила. Чем он сейчас занимается?

– Умер, – ответила Света. Она уже научилась произносить это спокойно.

– Умер?! – вскрикнула Татьяна Витальевна, будто ее усадили на электрический стул. – Неужели сердце? В такие-то годы!

Дочь только кивнула в ответ: не рассказывать же матери, как в марте этого года, через несколько минут после их последней встречи, Андрея застрелили в лифте дома, где он снимал комнату. Слишком длинная и мучительная история для их кратковременного свидания.

– Ма, ты совершенно зря привезла мне деньги, – обратилась Светлана к другой теме, чтобы раз и навсегда покончить с неприятными разговорами. – Я уже не та бедненькая девочка, у которой нет ни одних целых колготок, как было, когда жила с Андреем. Теперь я прочно стою на ногах.

– Удивительно! Как ты стала директором магазина без образования? Или ты потом восстановилась в техникуме?

– О Боже мой! Какое это имеет значение, мама! Главное – иметь хорошие связи.

– Откуда у тебя связи, Светка? – рассмеялась мать.

– От верблюда, – без злобы ответила та.

Куда ни ткни – кругом запретные темы. Не посвящать же мать в то, что целых пять лет числилась в любовницах Стара – «звездного босса», предшественника Криворотого.

– А как поживает Дима Стародубцев? Ты его видишь? Света даже вздрогнула: не научилась ли мама за океаном читать чужие мысли?

– Не знаю. Ни разу не видела, – безбожно лгала дочь. Ей не хотелось, чтобы мама опять подпрыгивала на стуле и кричала: «Умер? Неужели сердце? В такие-то годы!» Она бы этого не выдержала и разревелась.

– А на примете есть кто-нибудь? – спросила Татьяна Витальевна во время утренней прогулки с бульдожкой – они незаметно проболтали до утра.

– Почти нет, – после затянувшейся паузы признала Света.

– Это как понимать?

– Он женат.

– Ну, знаешь! – возмутилась Татьяна, которую в свое время нарекли «правильной».

– Знаю, потому и говорю-почти нет.

– Почему «почти», Света, почему «почти»? – не унималась мама.

В Ботаническом саду, где они гуляли совсем одни, Чушка больше всего любила поляну с ромашками. Вот и сегодня она не угомонилась, пока не понюхала каждый цветок, почему женщинам пришлось задержаться в этом месте.

– Ты не боишься здесь ходить одна? – ни с того ни с сего спросила Татьяна Витальевна.

– Я смелая, ма, – засмеялась Светлана и подумала: «Хотела бы я посмотреть на такого храбреца…» – А почему ты спросила?

– Так просто… Мне померещилось что-то.

– Что?

– Будто за нами кто-то крадется. Страшновато здесь.

Светлана огляделась по сторонам. Сзади тропинка, вся в зарослях кустарника, по ней они шли; слева – пруд, справа – ивы и березы, такие плакучие, будто жалуются друг другу на судьбу, за ними возгорается рассвет, а вокруг – ни души.

– Тебе показалось. – Она посмотрела на часы. – Минут через пятнадцать народ зашевелится, пойдет на работу… А впрочем, нет – сегодня же воскресенье!

– вспомнила Света.

– Расскажи мне про своего женатика, – уже помягче попросила мама на обратном пути.

– Нечего рассказывать, – отмахнулась та. – Все безнадежно. Трое детей, один, правда, приемный. Он их любит…

– А жену?

– Марина, честно говоря, его уже достала: совсем свихнулась на гороскопах, хиромантии, вегетарианском питании. Короче, ни одно дурацкое веяние нашего безумного времени не обходит ее стороной. А главное, она ревнива.

– Может, она подозревает, что между вами…

– Между нами ничего нет, ма! – резко оборвала ее Света. – Только взаимная симпатия, – добавила она еле слышно. – У Марины же обыкновенная паранойя? Она устраивает ему истерики без всякого повода.

– Ты ее хорошо знаешь?

– И к тому же очень давно. Ее первый муж был моим одноклассником. Так что мы с ней старые подруги!

– Боже праведный! – взмолилась Татьяна Витальевна. Это означало, что тема закрыта.

Едва женщины переступили порог квартиры, как мать закапризничала:

– Ты не сбегаешь в дежурную аптеку? Купи мне таблетки от головы. Я забыла взять с собой в дорогу.

– У тебя болит голова? Что ж ты сразу не сказала? У меня есть цитрамон. Зачем куда-то бегать?

– Нет, советскими я больше не травлюсь! – заявила чилийская гражданка.

– Купи мне что-нибудь импортное. Я дам тебе денег.

– Опять ты, мама, со своими деньгами?! – возмутилась Света, неохотно влезая в туфли.

«Ведь только что проходили мимо дежурной аптеки, и ей не надо было никаких таблеток!» – злилась дочь.

– Не сердись, – обняла ее Татьяна Витальевна, будто угадав ход Светиных мыслей.

Когда Светлана Васильевна вернулась из аптеки с двумя пачками панадола, мать даже не взглянула на них, а, взяв дочь за руку, подвела к окну.

Двор еще был пуст, граждане не торопились просыпаться в свой выходной день. И только у дома напротив на скамейке в кустах сирени кто-то сидел, так что были видны лишь его ноги и развернутая в руках газета.

– Кто это? – спросила Татьяна Витальевна.

– Ну, ты, ма, даешь! Меня не интересуют жители моего собственного дома, не то что соседнего!

– Этот тип вышел из Ботанического сада, когда мы проходили мимо аптеки, – сообщила чилийская мама. – Я специально послала тебя в аптеку, чтобы за ним понаблюдать. Он пошел за тобой. И вернулся во двор, когда ты вошла в подъезд. Это он крался за нами в парке.

Света еще раз вгляделась в незнакомые ноги и подумала: «Надо сегодня же предупредить Балуева!..»

Геннадий Сергеевич ничего не мог понять. Все больше хмурясь и взвинчивая себя, он сидел в кресле и барабанил пальцами по колену. Уже час минул с того момента, как Федор должен был заехать за ним. Балуев дважды звонил парню домой, но никто не брал трубки. Он не знал, что и думать. Одна и та же беспокойная мысль долбила мозг: "Поликарпу выгодно, чтобы Федор исчез навсегда.

Если он пошел на это, придется вызывать Мишкольца. – И тут же успокаивал себя:

– Только без паники. Он еще приедет".

Но Федор не ехал, тогда начались самоупреки: «Дурак! Надо было держать его при себе до выплаты долга. Там бы что-нибудь придумали!»

Он снова позвонил Федору домой, и снова с тем же результатом. Заходил быстрыми шагами по комнате. «Ты слишком неповоротлив! – выговаривал он себе. – А Поликарп не сидит сложа руки! Поликарп действует четко и взвешенно!»

Они собирались сегодня навестить приятельницу Федора Анхелику, известную в городе телеведущую Лику Артющенко. Предстояла небезопасная поездка в «Андромаху», диско-клуб под крышей Поликарпа, где Анхелика частенько «оттягивается». Однажды Балуев там был, совсем недавно, и тоже по делу, связанному с Анхеликой. Светиться еще раз ему не хотелось. Можно нарваться на неприятности, хотя клуб открыт для всех, там нет «наших» и «ваших». И тем не менее они с Федором разработали план, по которому тот должен был привести девушку к нему в машину, чтобы Геннадий не светился. Теперь придется все переигрывать.

Он вызвал своего личного шофера и отправился в «Андромаху».

Зал еще пустовал, когда он выбрал столик, ближний к эстраде, за которым, как ему помнилось, в прошлый раз сидела Анхелика. Заказал сухой мартини и парочку бутербродов.

Народ прибывал, и зал наполнялся шумом голосов. Геннадий разглядывал публику. В основном это была богемная молодежь, лишенная комплексов, поэтому стоял невыносимый ор, сопровождаемый развязным, диковатым хохотом. Анхелика не появлялась, и он уже, грешным делом, подумал, что зря пришел, как вдруг прожекторы осветили эстраду, и она вышла на сцену под свист и улюлюканье молодежи. Отпустив непристойную шутку по поводу своей новой прически и рассказав сальную сплетню из жизни столичной богемы, Анхелика объявила возбужденной публике очередную, заехавшую к ним всего на один вечерок поп-звезду. Публика пришла в неистовство, поп-звезда, похожая на сбежавшую из колхоза доярку, начала выделывать руками что-то похабное, чему, вероятно, научилась в коровнике, и это было бы еще ничего, если бы ей не вздумалось петь.

Впрочем, пришедшим сюда с целью «оттянуться» было ровным счетом наплевать на доярку без удоев, то есть без попадания в ноты, они делали свое дело: показывали «колхознице» козу, усердно выполняя новейшие упражнения «рэйва» и устаревшие «хип-хопа». Анхелика спустилась вниз и, как он предполагал, подошла к его столику.

– Я не помешаю?

Не дождавшись ответа, уселась она напротив, не глядя на Балуева.

Стоявший рядом официант тут же подал ей стакан с напитком. Геннадий краем глаза заметил у него на подносе бутылку джина «Гордон».

– Вам бы сейчас хряпнуть знаменитый коктейль Бунюэля, – усмехнулся Геннадий Сергеевич, – а то с игрой воображения, как я погляжу, у вас туговато.

Она повернула к нему голову с явным намерением произнести колкость, но вместо этого улыбнулась – узнала. Как не узнать? Анхелике нравились немногие мужчины, можно сказать, единицы. Этого, с аккуратным светлым ежиком волос, с мужественным скуластым лицом, с тонкими поджатыми губами и вечной недосказанностью в холодных, металлического оттенка глазах, она запомнила надолго. А главное, ей импонировала его грубоватая, насмешливая манера общения с женщинами. Она, конечно, не подозревала, что так он обращается только с ней, потому что не выносит, когда ходят на цирлах вокруг кого-нибудь, будь то крокодилоподобный пахан или красавица телеведущая.

– Мы разве перешли на «вы»? – удивилась она.

– Это я на всякий случай, – выкрутился он, – вдруг, думаю, забыла. А коктейль все же советую. Хохма с твоей прической мне не понравилась.

– А, прическа…

Она повернулась к нему в профиль, чтобы он лучше мог разглядеть замысловатую башню у нее на голове.

– Блестяще! – похвалил Балуев, в противном случае разговора могло не получиться. Безусловно, кукольное личико Анхелики было достойно восхищения, но правильные формы ему никогда не нравились и даже отталкивали. – Ты превзошла саму себя! – И с улыбкой повторил:

–А коктейль все-таки закажи. Нам надо серьезно поговорить, а без игры воображения вряд ли получится.

– Да что за коктейль, черт возьми! – Она делала вид, что вне себя от его бестактности. – Бунюэля знаю, хороший режиссер…

– Хороший? Хорошим бывает анализ мочи! Бунюэль – это гений фантазии, а все благодаря коктейлю!

– Затрахал ты меня своим коктейлем! Она подозвала официанта и приказала ему записать рецепт.

– Ничего не надо записывать, дружок. Вытащишь из холодильника хорошо замороженный лед, капнешь на него немного вермута, добавишь ложечку кофейного ликера, взболтаешь в шейкере, выльешь в бокал и зальешь джином, 0'кей?

– И все? – хмыкнула Анхелика, когда парень с подносом удалился. – От Бунюэля я ждала чего-нибудь покруче.

– Это ты скажешь, когда попробуешь.

– Может, приступим к делу, не дожидаясь твоего долбаного коктейля? Ты ведь не приходишь сюда просто так. Верно? Что тебе на сей раз понадобилось узнать? Если секрет водородной бомбы, то я пас.

– Ну и шуточки у тебя, телеведущая! – покачал головой Балуев и ни с того ни с сего задорно предложил:

– Отгадай загадку… Чем отличается шлюха из «Андромахи» от любой другой шлюхи?

– Это не по адресу! – надулась она. – Если хочешь снять девочку, вход с другой стороны здания.

– Если б я хотел снять, то не сидел бы здесь. Меня интересует только то, что меня интересует.

– Чем-чем, – пожала плечами Анхелика, – значком, наверно. Все остальное есть и у других шлюх.

– Каким значком?

– Сердечко с надписью «Андромаха». Что-то вроде клейма качества.

– Достань мне такой значок, – попросил Геннадий.

– Ты что, решил тоже попробовать? – засмеялась она.

– Очень остроумно! Ты сегодня прямо в ударе! «Доярка» на эстраде явно притомилась, с нее градом катил пот, в глазах стояло выжженное поле пшеницы, нижняя челюсть олигофренически отвалилась. Обладатели «коз» требовали продолжения, выкрикивая то или иное название из «колхозного» репертуара. Сделав пару глотков воздуха, пропитанного табачным дымом и ароматами духов, «доярка» повиляла задом, что, по-видимому, означало высшую степень ее сексуальности, сделала публике несколько успокоительных жестов, и «вечерняя дойка» пошла по второму кругу.

Официант поставил перед Анхеликой коктейль, и она, едва пригубив его, заявила Балуеву:

– Ты хочешь, чтобы я свалилась замертво? Это слишком крепко для меня.

Надо разбавить тоником!

– Ты все испортишь! Лучше закажи парочку сандвичей, и все будет в норме.

– Неужели ты пришел сюда ради этого блядского значка и заодно меня споить?

– Не только, – лаконично ответил он, плеснув себе в бокал мартини. – Еще чтобы выпить с тобой за нашего общего друга Федю, которого ты по старой дружбе сдала Поликарпу.

Анхелика вспыхнула, сверкнула черными очами, но вымолвить что-либо не смогла. Она поставила свой бокал на место, запустила пальцы в прическу, тут же разрушив хваленую башню, и низко склонила голову. Он не стал мешать ее терзаниям, осушил свой бокал и уставился на эстраду, где «доярка» выжимала последние капли.

– Выйдем на свежий воздух, – попросила Анхелика.

В наступивших сумерках они не нашли лучшего пристанища, чем ее машина.

– Что с Федей? – спросила она, когда они устроились на передних сиденьях.

– Не знаю, – честно ответил Балуев. – Позавчера, возвращаясь из поездки, он едва не схлопотал пулю. А сегодня пропал куда-то. Мы договорились вместе приехать в «Андромаху», но он не заехал за мной.

– Может, он сейчас дома?

Она достала из бардачка радиотелефон и набрала номер Федора. Ей ответили длинные гудки.

– Откуда директор зоомагазина узнал о его «ходках»? Ты рассказала?

– Демшин? – вытаращила она свои огромные глаза. – Он-то тут при чем?

– Он больше месяца выслеживал Федора на Рабкоровской, но сам, видимо, хорошо подставился и получил пулю в лоб.

– Демшин? – снова выпалила она с неменьшим изумлением, чем в первый раз.

– Давай пойдем по порядку, – предложил Геннадий. – Кому ты рассказывала о Фединых поездках за город? Только не надо увиливать. Кроме тебя, о них никто не знал.

– Я и не увиливаю, – пробормотала она, чуть не плача. – Мне пришлось обо всем рассказать мужу, будь проклят он со своей ревностью! – всплеснула она руками. – Он и раньше меня ревновал к Федору, но в последние месяцы просто с цепи сорвался! Кто-то донес ему, что мы с Федей обедаем в нашей телевизионной столовке, и он весь вечер надо мной измывался, грозил убить. Он вытянул из меня все.

– Почему ты не сообщила об этом Федору?

– Мы больше не виделись.

– Ты могла позвонить.

– Струсила, – откровенно призналась Анхелика. – Муж бы сразу заподозрил, если бы Федя сменил маршрут.

– Логично. – Балуев на мгновение задумался, как бы прикидывая, на сколько потянет следующий вопрос, если его положить на весы, и наконец решился:

– А мог ли твой муж действовать самостоятельно, в обход Поликарпа? Он ведь, кажется, не последний человек в организации?

– Что ты! Он Поликарпу докладывает обо всем, даже в какой позе трахал меня минувшей ночью! Ничего не скроет! Думаю, что и допрос с пристрастием он мне учинил по подсказке Карпиди. Они наверняка давно следят за Федором.

– Зачем?

– Он ведь должник Поликарпа.

– И что с того?

– Ну, не знаю, – пожала она плечами. – Может, боялись, что он улизнет не расплатившись? Так ведь принято?

– И поэтому решили его убить, чтобы он не расплатился никогда?

Своим последним вопросом он загнал женщину в тупик. "Зачем я ее мучаю?

Сразу видно, что она не посвящена в тайны высокой политики! – размышлял Балуев, подтрунивая над собой. – Надо задавать вопросы, на которые она знает ответы!"

– Не думай, малышка, что я тебя осуждаю, – ласково начал он, будто собирался продолжить с ней этот вечер в более интимном месте. – Каждый поступает в меру своих возможностей.

– Не надо только меня жалеть! – отрезала Анхелика. – Я сама знала, на что шла, когда выходила замуж!

– Меня мало интересуют подробности твоей семейной жизни, – заверил ее Геннадий. – Лучше объясни мне, дураку, почему Поликарп на такое дело послал бизнесмена?

– Ты про Демшина, что ли? – догадалась она. – Так он бизнесменом стал недавно. Это был один из самых преданных ему боевиков.

– Вот оно что…

Он сделал вид, что эта информация для него ровным счетом ничего не значит, но в душе праздновал победу:

«Моя версия подтверждается! Все рассчитано так, чтобы подвести под удар Мишкольца! Надо звонить шефу, тянуть больше нельзя. Сегодняшнее исчезновение Федора может обернуться для нас катастрофой!» Он предложил ей сигарету, и они задымили.

– Знаешь, – вдруг сказала она, накрыв его руку влажной ладонью, – тебе не стоит больше показываться в «Андромахе». Твой сегодняшний визит не пройдет для меня даром.

– Очередная сцена ревности? Скажи ему, что я хочу сделать телепередачу о коллекции картин Мишкольца и веду с тобой переговоры.

– Это правда?

Он покачал головой, при этом смущенно улыбаясь.

– Только что родил. – И, подмигнув, добавил:

– А может, правда. Чем черт не шутит?

– Это было бы здорово, – оживилась она, – об этой коллекции по городу ходят такие слухи!

– Я поговорю с Владимиром Евгеньевичем, пообещал Геннадий, – а сейчас мне пора.

– Погоди! – задержала она его. – Подожди меня здесь.

Через пять минут она протянула ему на ладони пошлое сердечко.

– Ты ведь хотел иметь этот значок?

Он чмокнул ее на прощание в щеку и бросился к своей машине. Растолкал спящего шофера и скомандовал по-барски:

– Трогай!

На такую удачу он мало рассчитывал. Он завладел неопровержимой уликой, которую с удовольствием подсунет этим волкодавам! Пусть поломают голову! Даже если немного поцапаются, все для пользы дела. Целый день ему не давал покоя труп в магазине «Игрушки». Еще вчера он прикинул, что парня в футболке «Горизонт» рабочие обнаружат только в понедельник утром, когда придут на работу. А до этого времени несостоявшийся директор оружейного магазина будет себе пованивать в собственном кабинете, если, конечно, его не хватится кто-нибудь из родных. Но о людях такого рода обычно начинают бить тревогу не скоро. Мало ли с кем и насколько он загулял? Парень был не промах, отмычками владел – будь здоров! Нет, такого вряд ли будут искать, да еще в ремонтирующемся магазине! А значит, есть шанс пойти ва-банк!

Шофер притормозил на Западной, возле бара «Ромашка». И тут вдруг до Балуева дошло, что вчера их с Федором видел здесь бармен, он обязательно даст показания, когда в понедельник начнется заваруха.

Как и вчера, тот подремывал в кресле за стойкой. Как и вчера, выпивохи и обжоры не осмеливались посягнуть на цветок, занесенный в Красную книгу.

– На что ты живешь, парень? – Геннадий Сергеевич постучал кулаком по кассовому аппарату.

– Тут разговоры не разговаривают!.. начал было бармен, еще толком не продрав глаз, но узнал вчерашнего посетителя и заискивающе улыбнулся ему в надежде, что тот явился не с пустыми руками.

– Сколько тебе здесь платят, дружок?

– Это коммерческая тайна, – не убирая улыбки с лица, сообщил тот. – Будете что-нибудь заказывать? – дал он понять, что на этом тема исчерпана.

В другой ситуации Балуев выказал бы ему полное презрение, повернувшись спиной или бросив что-нибудь пренебрежительное о качестве того или иного напитка, но он прекрасно понимал, что завтра здесь будет полно посетителей, которые вместо напитков станут требовать информацию.

Едва Геннадий открыл рот, чтобы сделать бармену созревшее у него в голове предложение, как в бар ввалилась группа подвыпивших парней агрессивного вида. Лицо бармена сразу же исказилось, и на нем уже не читалось ничего, кроме страха.

Балуев отодвинулся немного в сторону, чтобы дать возможность парням занять место у стойки бара. Их было пятеро, здоровенных бизонов, не отличавшихся разнообразием в одежде. Физиономии выражали стадное, тупое чувство сплоченности. Когда первый из них открыл рот, стало ясно, что эта штука у него предназначена для чего угодно, только не для того, чтобы составлять из слов предложения.

– Эй, ты… х… в подтяжках! – обратился он к бармену. –Ты… это… принес? Мы тебя… это… предупреждали.

– Сегодня у меня нет, – слетело с побледневших губ бармена.

– Нам по х…! Плати из кассы! – прикрикнул на него другой, у которого дела с синтаксисом обстояли лучше.

– В кассе едва наберется сто тысяч, – простонал должник, втянув голову в плечи и, видно, предчувствуя, что сейчас будут бить. И действительно, один из бизонов лихо перемахнул через стойку бара, прямо как в американском вестерне, и с размаху двинул бармену в ухо. Тот закачался, но не упал, а только закрыл руками лицо.

– Не надо так грубо! – подал голос Балуев, никем до этого не замеченный.

Замахнувшись для второго удара, парень застыл на месте и вопросительно посмотрел на своих товарищей, а те, в свою очередь, уставились на пижона в шикарном костюме.

– Зачем же так грубо? – обратился он к ним с вопросом. – Всегда можно договориться по-хорощему.

– Че ты лезешь не в свое дело?! – крикнул ему тот, что дружил с синтаксисом. Он шагнул к Балуеву явно не с братскими намерениями. – Че ты лезешь?.. – С его уст чуть не сорвалось очередное похабное слово, но кто-то из товарищей схватил парня под локоть и дернул на себя. Они зловеще зашептались, выясняя отношения. Из их шипения Балуев разобрал только одно слово – Миш-кольц.

– Как вы… того… представляете? – обратился к Геннадию Сергеевичу первый из бизонов. – То есть… я хотел сказать… того… как?

– Договориться? – помог ему выбраться из тупика Балуев. Тот кивнул вместо ответа. – Очень просто. Он заработает нужную сумму и отдаст.

Его слова вызвали дикий гогот парней.

– Он уже два месяца зарабатывает! – сообщил второй.

– Сколько он вам должен?

– Пятьсот баксов.

– Через неделю приходите в бар «Сириуса». Он с вами расплатится.

Это сообщение повергло их в замешательство.

– Мы туда не ходим.

– Нас там покоцают! – возражали парни.

– Не обязательно ходить всем стадом. За долгом может прийти один из вас, – посоветовал Балуев, – и никто его не тронет. На лбу ведь не написано, чей он человек.

«А у меня, видно, написано!» – одновременно и с досадой и с удовлетворением подумал он.

Парни посовещались между собой, и тот, который вначале был настроен против Геннадия Сергеевича, сказал:

– Мы вам верим. – И, повернувшись к бармену, добавил:

– Но если и через неделю денег не будет – сумма удвоится!

"Нет ничего нового под солнцем. Аминь, вспомнил про себя библейскую истину Балуев и в сердцах мысленно воскликнул:

– Когда же все это кончится?!"

Бар снова опустел, а парень за стойкой так и прикрывал ухо ладонью.

Геннадий положил перед ним свою визитную карточку и приказал:

– Завтра к двенадцати часам я жду тебя в офисе.

– Ваши условия?

Балуеву понравилось, что парень не считает его своим благодетелем.

Мальчик – не дурак! Понимает, что к чему!

– Условия просты. С завтрашнего дня ты не показываешься в этом районе.

Если кто-нибудь станет спрашивать обо мне – ты меня в глаза не видел…

Самое нелегкое испытание ждало его впереди. Он проторчал не менее получаса во дворе дома с магазином «Игрушки», пока не убедился в полной безопасности своего предприятия. Хотя опасность, конечно, оставалась. Было еще не так поздно, и его вполне могли заметить из какого-нибудь окна. Он осторожно приоткрыл дверь черного хода, чтобы избежать душераздирающего скрипа, и проскользнул внутрь.

Действовал быстро, потому что быть застигнутым на месте преступления не входило в его планы. Он сразу направился к директорскому кабинету. Дернул дверь. Посветил фонариком, чтобы убедиться в наличии трупа, хотя специфический запах, исходивший из душного кабинета, говорил сам за себя. Достал из кармана брюк подаренное Анхеликой сердечко, обтер значок носовым платком и аккуратно положил его на пол возле дверного косяка, так чтобы его не смогли куда-нибудь отшвырнуть и в то же время чтобы алое сердечко сразу бросилось в глаза. Дело, достойное самого коварного иезуита, было проделано с точностью до миллиметра.

Он плотно прикрыл дверь. И в тот же миг, к своему ужасу, услышал голоса, доносившиеся из торгового зала. Он вовремя погасил фонарь и прислушался.

Хлопнула дверь главного входа, и в торговом зале зажегся свет. Удирать поздно.

Его обязательно заметят и устроят погоню. Геннадий прошмыгнул в нишу между аркой, недавно выложенной кирпичом и еще не оштукатуренной, и стеной, отделявшей торговый зал от административной части. Вчера они с Федором не обратили внимания на это идеальное убежище, он обнаружил его только что, когда в зале загорелся свет.

– Видишь, как мы тут развернулись без тебя! – хвастался один из вошедших, и Балуев сразу догадался, кому принадлежит этот голос. – Свой оружейный магазин – это тебе не пуп царапать. Директором назначили Алика: он из молодых, да ранних. Ты его не знаешь.

– Я вообще никого не знаю, – хрипловатым, глухим голосом отозвался другой, незнакомый.

Геннадий понял, что вошедших двое. Черта лысого им понадобилось в такое время, ругался он, сильней вжимаясь в нишу. Голоса приближались. Если они включат свет в административной части, я пропал! Вот уж порадуется Криворотый!

– А в подвале у меня склад, – сообщил первый, – там хранятся все наши боеприпасы.

– И твои знаменитые адские машинки? – усмехнулся второй, голоса которого Балуев никогда не слышал, но многое отдал бы, чтобы взглянуть на него.

– А как же без них, без родимых? Они нам здорово помогли во время «войны». На них подорвались Гром, Череп… – Он назвал еще несколько кличек, пока незнакомец не добавил:

– Еще одного забыл.

– Да брось ты! – хихикнул первый и спросил:

– Хочешь взглянуть?

– Не откажусь.

– Ладушки! – Пит – а это был именно он – врубил свет в административной части.

Геннадий зажмурился от яркой вспышки и затаил дыхание. Потом увидел на полу две длинные тени. Тень незнакомца была ниже тени Пита, но толще. Силуэт головы, повернутой в профиль, обнаруживал некрупный нос и высокий выпуклый лоб, лишенный растительности, зато на макушке и над ухом волосы стояли торчком.

– Чем это у тебя тут пахнет? – повел носом незнакомец. Трупный запах, видимо, уже проник в коридор административной части, хотя Геннадий его не чувствовал.

– Чем может пахнуть, когда идет ремонт? – Пит тоже не обладал отличным обонянием.

– По-моему, ты замуровал тут парочку покойников, – рассмеялся лысый, похлопав по кирпичам свежевыложенной арки перед самым носом Балуева.

– У меня другие методы, – снова хихикнул Криворотый и, едва его спутник сделал шаг в сторону ниши с Балуевым, окликнул его:

– Куда ты? Нам в противоположную сторону!

Они двинулись по узкому коридору вдоль стены, отделявшей торговый зал от административной части, и в самом конце его спустились по лестнице вниз.

Когда голоса окончательно стихли, Геннадий выбрался из своего укрытия и бросился к черному ходу.

Ночной шум листвы ласкал его слух самой пленительной музыкой в мире, а несколько капель дождя, упавших как бы по ошибке, по недосмотру Великого Синоптика, воспринимались как манна небесная.

Картина, открывшаяся ему на Западной, казалась теперь уморительной. У самого входа в магазин стояла белая «Волга» Пита, а напротив, возле бара «Ромашка», – белое «рено» Балуева. Конечно, этот оболтус, его шофер, опять уснул (он засыпает сразу, как только глохнет мотор!) и прозевал Криворотого! А Криворотый? Заметил или нет? Правда, белых «рено» в городе не так уж мало, но ему наверняка известен номер его машины: все-таки Мишкольц – враг №1, и тут Криворотый всегда начеку! Неужели не обратил внимания? В нескольких метрах от его оружейного склада стоит машина исполняющего обязанности Мишкольца! Нонсенс!

Что ж, он сегодня сделал все возможное, чтобы Мишкольц переместился на второй план, чтобы врагом №1 Пита Криворотого стал другой человек. И все же…

– Твоего младенческого сна никто не тревожил? – обратился он к шоферу, усевшись рядом. Тот в недоумении разинул рот. Недоумение перешло в ничем не прикрытый зевок с поскуливанием. – Давай двигай! И побыстрей! – скомандовал Геннадий Сергеевич.

Значит, не заметил! Было не до того? Слишком увлекся гостем? – задавал себе вопросы Балуев, когда они развернулись и пустились в обратный путь. Кто этот лысый, перед которым Криворотый так стелется? Показывает оружейный склад!

С ума сойти! Не приснилось же ему это? Он даже перед Старом, бывшим своим боссом, так не стелился! В чем же здесь дело?

– Я включу радио, чтобы не уснуть, – перебил его мысли шофер-оболтус.

– Ты еще не выспался? Только пасть свою, будь любезен, прикрывай, когда зеваешь!

– Я же за рулем! – возразил парень как раз в тот миг, когда грубоватый женский голос помешал ему снова зевнуть. – Хорошо поет, стерва!

«Что за чертовщина? Опять „Лили Марлен“!» Балуев посмотрел в окно. Они подъезжали к кинотеатру «Знамя».

– Притормози-ка! – попросил он шофера. Снял телефонную трубку и набрал номер Федора. Ничего не изменилось. К телефону никто не подошел.

– Я, пожалуй, пройдусь.

Он пересек шоссе и вышел к булочной. Реклама на всех трех зданиях то загоралась, то гасла. Он присел на скамейку, что напротив кинотеатра.

Итак, размышлял он, вчера я имел глупость предположить, что девка по имени Алиса живет в одном из этих домов, и, кажется, сказал Федору, чтобы тот с утра покараулил здесь: вдруг ей захочется хлебушка купить или киношку посмотреть? Потом я отказался от этой затеи. Почему? Слишком шикарное место обитания для этой курицы! А дальше? А дальше мы обнаружили в «Игрушках» мертвого Алика и тему похерили. Федор подбросил меня домой в пятом часу.

Значит, сам лег спать не раньше пяти, а то и позже. Мог он утром быть здесь?

Вряд ли. Не встал бы так рано. А вот часам к двум – вполне вероятно. Так ведь и девица не жаворонок, работает по ночам. Что получается? Они встретились? Вот здесь? На виду у всего города? Невероятно! Однако Федор исчез. Встретились, и что дальше? «Отдай мне мои камешки!» – «А ху-ху не хо-хо?» – «Не хо-хо!» Она стала бить себя в грудь: «Отдам! Все до последней крошечки отдам! Ошибочка вышла, гражданин хороший! Я хотела у вас в гараже прибраться, пыль вытереть, пол помыть, да бес попутал! Пойдемте скорее! Я вам все как есть отдам, ничего не утаю!» И наш Федя с радостью вприпрыжку поскакал за ней? Это и вовсе бред!

Балуев закурил. Голубоватый дым уходил к чернильному небу медленно, неохотно.

Так же медленно ворочались мысли в его распухшей от событий голове. Какая мне разница, злился он, замочил Федю Поликарп или эта сумасшедшая выпустила ему мозги? Зачем полез к ней? За тем, Гена, что это ты подал ему такую блестящую идею! Вот сам и расхлебывай!

Он с ненавистью отбросил недокуренную сигарету, встал и быстрым шагом направился к своей машине.

Стоп, приказал себе Балуев и послушно выполнил свою же команду – остановился. Оглянулся. Обшарил взглядом окрестности. А где, интересно, его машина, его сраный «опель»? Не на трамвае же он прикатил! Метрах в пятидесяти от ювелирного магазина находилась платная стоянка.

«Опель» стоял у самого въезда. Сторож спал в своей неуютной кабинке.

Немецкая овчарка рычала на Балуева, разгадав его корыстные намерения. Он не двигался с места, будто, стоя, уснул. Так бывает, когда подтверждаются самые бредовые мысли…

* * *

В клуб «Большие надежды» Саня прибыл с тремя неизвестными в голове. А говорят еще, что арифметика в жизни не пригодится! Подчас жизнь ставит такие задачки, что Лобачевский свихнется!

Первое и самое мучительное неизвестное – эта истеричка, эта лже-Люда, которая все больше и больше нравится ему. Черт знает что! Баба – предмет неодушевленный! Как же он все-таки попался на эту удочку?

Попрощались холодно. Он проснулся около пяти вечера. Она на кухне пила кофе, курила и читала детектив. Кроме детективов, он ничего в доме не держит. А на фига? Задурять себе голову всякими Шекспирами да Толстыми? Делать ему больше нечего? Он спросил ее:

«Тебя мама не потеряет?» – «Почему тебя волнует моя мама?» – «Меня она не волнует!» Прямо семейная сцена! Как ей удалось так сразу вписаться в его жизнь? Но ведь он про нее ни черта не знает! «Ты, наверно, в школе была двоечницей?» – снова начал подкоп. «С чего ты взял?» – удивилась она. «Училась бы хорошо в школе, тебя бы не подарили злому дядьке вместо куклы!» Она улыбнулась. «Ты не рад подарку?» – «Очень рад! Но я был бы еще больше рад, если бы подарок отдал мне мой пистолет». Она показала фигу. «Научись сначала ценить подарок и обращаться с ним как следует!» Вместо глаза – узенькая щелочка. Он теперь и сам видит, что зря погорячился. «Ладно уж, прости!» Как он такое произнес? Как язык-то повернулся? Правда, сказал так, будто сделал одолжение!

Но ведь сказал! «Прости» – бабе? Черт знает что! «Проси не проси, все равно не отдам!» – поставила точку. Некоторое время не разговаривали. Он, конечно, надулся. Ведь прощения попросил, а она!.. Хотел было яичницу себе сварганить – жрать-то охота после сна! Так она даже холодильник не дала открыть. «Я жаркое приготовила. Садись! Сейчас подогрею». То-то он не мог понять, чем так непривычно пахнет на кухне! «Слушай, откуда жаркое? Я же мяса не покупал! Ты что, в магазин ходила? В халате?» – «Больше мне делать нечего! А на что дармоеды у тебя под окном? Попросила – мне купили!» – «Ну, ты даешь! А деньги где взяла?» – «Нигде. Пообещала, ты как проснешься, так сразу отдашь». Тут его прорвало. Он даже не стал больше церемониться с именем. «Людка, ты золотая девчонка! С тобой можно горы свернуть! Пойдешь ко мне в замы?» – «Я же двоечница…» – «А это мне по фигу! Главное, котелок у тебя здорово варит! И еще, уважаю тех, кто не боится лихачить! Я и сам по натуре лихач!» Что за чушь он понес про зама, про лихачей? Откуда это взялось? Экспромт! Он же к своей фирме ни одной бабы близко не подпускал! Разве что секретарша… Так она уже в таком возрасте, что не поймешь, баба или мужик. А тут – на тебе, сразу в замы!

А Мишку куда деть? Нет, это просто затмение какое-то под впечатлением жаркого!

Давно он так вкусно не ел! Ресторанная пресная пища обрыдла! Мама здорово готовит, да еще вот эта… И была еще…

Пока он наслаждался ее стряпней, она продолжала курить и читать. Это ему не понравилось, стало скучно работать зубами, хотя каждый день он это проделывал в одиночестве. «Может, ты составишь мне компанию?» – «Я уже поела».

От книги она при этом не оторвалась. «Эй, – коснулся он ее руки, – почитаешь, когда я уеду! Ты – подарок или нет?» Как она посмотрела на него в этот миг!

Сколько ненависти, сколько презрения было в ее взгляде! Что он ей сделал? Зачем она здесь? «Я должна смотреть тебе в рот? Если мешаю, могу пойти читать в гостиную». Нет, это уже слишком! Он вырвал у нее из рук книгу и разорвал на две части! Что на него опять нашло? Психованый какой-то стал! Она, как и утром, быстро остудила его пыл! Только на сей раз не валандалась – сразу выстрелила!

Он от неожиданности, а может, по давней, забытой привычке бросился на пол.

Когда открыл глаза, увидел дырку в потолке. Дым от выстрела еще не рассеялся, а двое молодцов из охраны уже были тут как тут. «С вами все в порядке? Помощь не требуется?» Люда сидела к ним спиной и лицом к нему. Ох, и бледным же было ее лицо! Она закрыла глаза и, кажется, не дышала. Руку с пистолетом спрятала под стол. «А вы чуткие ребята! – усмехнулся он. – Нет, помощь не требуется. Это мы устроили вам проверку. И я теперь вижу, что босс обо мне позаботился неформально». Канцелярщина так и прет из него, даже в такие минуты!

«Позаботился неформально» – надо же, сказанул! Откуда что взялось? Пять лет на руководящей работе даром не прошли!

Парни уже хотели было уйти, но он вспомнил:

«Кому-то из вас я должен?» Когда отсчитывал деньги, руки дрожали, как у алкаша! Позор! Прошел Афган, Поликарпа, а испугался какой-то шалавы! Но ведь тогда ему нечего было терять! А сейчас? Нет, это все мура! Чепуха на постном масле!

Они ушли, а Люда не шелохнулась. Он подошел сзади и положил ей руку на плечо. Она вся съежилась, будто он обдал ее холодной водой из ведра.

«Прости…» С ума сойти можно! Он мог бы в эту минуту встать перед ней на колени, но она сбросила его руку с плеча, и он чуть не дал ей в ухо, но сдержался. Нет, девки не бывают такими своенравными! Девки стелятся, девки гнутся, девки – податливый, пластичный материал!.. «Ты будешь есть, или убрать в холодильник?» – «Спасибо. Я уже сыт». Она стала мыть посуду. Он просто сидел и молчал. Нет, не просто. Он рассматривал ее так, будто раньше не видел. Да, да, тысячу раз – да! Он поймал себя на том, что сидит и сравнивает ее, то есть Люду, с той, с другой Людой! И когда это понял, закрыл ладонями лицо и заскулил. Впервые в жизни заскулил, потому что вдруг стало так больно, словно она выстрелила не в потолок! Почему тогда, пять лет назад, не скулил, не корчился от боли, вообще старался не думать? И получалось ведь…

«Эй! – Теперь она коснулась его руки. – Ты чего?» Даже сквозь пальцы он видел, как она испугалась. И тут же нашелся, что сказать: «Взгрустнулось».

Она выключила воду. Опять закурила, глядя в окно, и вдруг ни с того ни с сего проговорила: «А знаешь, ты парень что надо…» – «Разве?» – «Я не думала…» – «Чего ты не думала?» – «Короче, спасибо тебе». Она бросила это скороговоркой, взволнованно. «За что спасибо?» – «За то, что не отдал на растерзание своим дармоедам! Я бы так и поступила на твоем месте!» Она подняла с пола две половинки разодранной книги, сложила их вместе и бросила на холодильник, так что они опять разлетелись. «Ты же – мой подарок. Зачем мне тебя отдавать кому-то?» Он поднялся и попробовал ее обнять. Она не сопротивлялась. Он поцеловал ее в шею, под самую мочку. Она тяжело дышала. Он почувствовал, как все в ней напряглось. Нет, она из другого материала! «Мне надо ехать», – шепнул он ей на ухо. Она отстранилась. «Опять до утра?» Он кивнул. «Надеюсь, ты меня не станешь будить, как сегодня?» Глаз у нее переливался всеми цветами радугами.

«Можешь спать спокойно, – заверил он, – больше это не повторится… Никогда».

Когда захлопывал дверь, она опять читала, даже взглядом не провожала его. И не надо! Он все же потянул время – вдруг обернется, скажет: «Пока!» Не обернулась, ничего не сказала. Он тоже молча ушел. Нет, она совсем не похожа на ту… Ничего общего!

Кельнер опять был учтив и предупредителен, сунул ему в пальцы гаванскую сигару, поднес зажигалку, в другую руку протиснул фужер с чем-то темно-красным. Ах, да! Он решил сегодня не напиваться, заказал вино. И не просто вино, сделал царский заказ: «Мне Бордо Шато Марго 1990 года!» И ведь принес, шельма! Вот бутылка рядом стоит на столике. Все они выслуживаются, гады!

Саня сделал глоток, затянулся, выпустил дым.

Второе неизвестное, с которым он приехал сюда, тоже не давало покоя.

Говорить ли «отцу» о записке мэра? Ведь такая конспирация неспроста предпринята главой городской администрации. Он явно не хочет посвящать Лося в какие-то свои планы, и Лось это чувствует. К тому же «отец» появится в клубе, как всегда, не раньше полуночи, а мэр назначил ему встречу на одиннадцать. И тут возникает третье неизвестное! Как избавиться от охраны? Одна машина – это был фиолетового цвета «ниссан», охрана за день сменилась – сопровождала его в клуб; другая – кажется, серенькая «тойота» – осталась караулить дом. Лось оказал медвежью услугу – приходится ломать голову, как избавиться от его людей. Может, просто послать их к такой-то матери? А если он захочет скрыть от Лося информацию мэра?

Никогда ему не приходило в голову скрывать что-нибудь от «отца». Всем он обязан Георгию Михайловичу. И все-таки что-то удерживает его, чей-то голос внутри подсказывает: «Держи в тайне!» Этот голос никогда не подводил Саню.

Он взглянул на часы – без пяти девять. До сада Мандельштама двадцать минут ходьбы. Времени предостаточно, чтобы все хорошенько обмозговать.

– Уже на время смотришь? – По другую сторону фонтанчика с папуасами возник смуглолицый бородач – его заместитель Миша. – Что с тобой сегодня? Не играешь. Пьешь «компот».

– Не играю, потому что по астрологическому календарю мне сегодня противопоказаны игры, а пью «компот», потому что завтра на работу. И тебе, кстати, тоже не помешает, – нашел он объяснения на все вопросы подчиненного.

– Вот так всегда, – обиделся тот, – чуть что – сразу работа! Здесь-то мы можем не говорить о работе?

– Ты прав, – согласился Шаталин, – просто нет настроения. Все еще не могу прийти в себя после юбилея, – свернул он беседу в нужное русло.

– Мы тебя славно накачали! – гордо заявил Миша. – Я тебя ни разу не видел таким!

– Каким?

– О! Это был полный тормоз! Мы тебя волокли вчетвером! Ты ведь у нас парень здоровый! Мы об этом всегда помнили, а теперь уж точно не забудем! – Развеселившийся заместитель во время своего рассказа так жестикулировал, что чуть не разнес экзотический фонтан, во всяком случае, репутация белого клубного пиджака была подмочена аж до локтя. – Вот черт! Не заметил!

– Поменьше страсти, Миша, – посоветовал начальник. – Вы меня доволокли до машины. Что дальше?

– Дальше ты захотел пи-пи. Мы уже собрались было тащить тебя обратно, но ты изъявил желание помочиться в реку с моста. Кто-то из наших уже на мосту пошутил: не подержать ли тебе пипиську? И тогда ты разбушевался. Откуда только силы взялись? Начал крушить нам челюсти! Не помнишь?

– Не-а, – помотал Шаталин головой, – что, кого-то здорово задел?

– Мягко сказано, – горько и в то же время восхищенно улыбнулся Миша. – Ты нас раскидал на мосту, как оловянных солдатиков, и мы все вчетвером чуть не искупались.

Заместитель поднес к губам свой фужер, но пить не стал, робко взглянув на Шаталина.

– Да пей, хрен с тобой! – разрешил шеф, это даже было ему на руку – побыстрей развяжется язык от водки. А в том, что у Миши в фужере водка, он не сомневался. Заместитель, квасной патриот, не любил ничего «ихнего», даже носки себе покупал исключительно местной фабрики имени Надежды Крупской.

Он выпил залпом «за богатырскую силушку» начальника и занюхал бутербродом с икрой.

– Ну? – торопил его Саня, ведь еще нужно обдумать план побега.

– А что ты хочешь узнать? На мосту и было самое интересное. Потом тебя забросили в машину. Ты, кстати, как помочился, стал передвигаться без нашей помощи. Вот только непременно хотел сесть за руль, мы тебя едва отговорили и пересадили, от греха подальше, на заднее сиденье.

– А кто сел за руль?

– Кто-кто, шофер наш – Потапыч. Он мужчина серьезный, трезвенник.

– А еще кто-нибудь был в машине, кроме меня и шофера?

– Из наших вроде больше никто не сел, – с некоторой долей сомнения припомнил Миша, потому что почувствовал какой-то подвох в вопросе Шаталина и насторожился. – Точно, никто, – выдержав паузу, добавил он. – Я ведь как стеклышко был.

«А как же подарок?!» – чуть не закричал Саня, но сдержался. Он и раньше подозревал, что его ребята вряд ли могли отмочить такую шутку с Людой, но очень уж понравилась ему история с одушевленным подарком. Так понравилась, что не хотелось думать ни о чем другом. Не потому ли он забыл вчера расспросить заместителя о ней? Саня не торопился расстаться с иллюзией и брякнул настороженному Мише:

– А женщина в моей машине не сидела?

– У тебя что, глюки начались?! – заржал тот, но, не найдя поддержки со стороны Шаталина, быстро отсмеялся и не преминул подать мудрый совет:

– Пора вам обзавестись супружницей, Александр Емельянович.

Значит, она все наврала! А он, олух царя небесного, развесил уши!

Первой мыслью было – сесть в машину, вернуться домой и поставить ей фингал под вторым глазом, но стрелки часов неумолимо приближали час свидания с мэром, и он приказал себе крепиться, немного потерпеть, а уж там он ей задаст! «Я – твой подарок!» Больше у нее такие штучки не пройдут! Выкинет, к чертям собачьим, эту бомжиху! И туг он осекся. А почему, собственно, бомжиху? Что он про нее знает?

Только одно, что в доме она у него не случайно. Но зачем? Он уже дважды за день убедился, что намерений убить его у Люды нет. Почему он не приказал парням разоружить ее, когда они после выстрела вбежали на кухню? Не хотел перед ними показать себя трусом? С какой-то девкой справиться не может! А если может, почему весь день терпел – ходил, ел, спал под прицелом? Нет, на парней ему решительно наплевать! Пусть что хотят, то и думают! Он боялся выглядеть трусом перед ней! А то, что она постоянно держит его на мушке (теперь он вдруг это понял), нравится ему, придает существованию остроту, которой не хватало в последние годы.

Бородатый заместитель сообразил, что разговаривать с ним больше не желают, и незаметно ретировался в сторону бильярдного стола. Он хорошо изучил своего шефа. Если тот задумался, надо сматываться, потому что Шаталин не любит по возвращении из закоулков памяти обнаруживать кого-то рядом, словно тот мог подслушать или подсмотреть его мысли.

Саня сделал очередную затяжку. Невидящим взором окинул зал. Все эти люди, члены клуба «Большие надежды», которых он знал не первый год, казались ему теперь однородной серой массой, кишащей вокруг него и напирающей все тесней и тесней, так что вот-вот и дышать уже будет нечем. Это начало приступа, сказал себе Шаталин, после чего загасил сигару и выпил залпом вино, не почувствовав вкуса. Что ж, тем лучше, усмехнулся он про себя. Приступы клаустрофобии вынуждали действовать, искать выход из замкнутого пространства.

Он четко уяснил одно, что двери клуба для него закрыты, через них он выйти не может, потому что там – фиолетовый «ниссан» и парни, приставленные «отцом», чутки и предупредительны, как рыцари былых времен к прекрасным дамам.

Здание, в котором располагался клуб, представляло собой двухэтажный особняк начала века в стиле модерн, реставрированный год назад то ли турками, то ли румынами. В советские времена в нем размещался какой-то НИИ, быстро лопнувший во время перестройки. Но Шаталин впервые попал сюда пять лет назад, когда особняк уже принадлежал Лосю, и ему как-то не приходило в голову заходить через окно или через крышу. Впрочем, из кухни бара обязательно должен быть выход, но бармен, как пить дать, поинтересуется, что ему вдруг понадобилось на кухне. К тому же известно, что бармен – первый стукач в клубе. Нет, такой вариант его не устраивает. Никто не должен видеть, как он уходит.

Саня поднялся на второй этаж, после того как обнаружил, что еще один запасной выход, возле туалетов, во время реконструкции замуровали за ненадобностью, а окошко в туалете оказалось таким узким, что при его габаритах он мог уподобиться Винни-Пуху, отобедавшему у Кролика.

На втором этаже его ждало еще большее разочарование: окна в туалетах не раздались вширь, а при выходе через окно банкетного зала можно было спокойно сломать шею даже бывшему десантнику и опытному боевику Шаталину. Оставалась крыша, на которую не надо было взбираться по чердачной лестнице. Туда вели каменные ступени, что несколько обескуражило Саню. Значит, и там какое-то увеселительное заведение?

Он оказался прав, но не на все сто процентов. Турки, а может быть, румыны превратили крышу в летнюю мансарду из стекла. Если бы кто-то предусмотрительный не раскрыл тут окна, то у Сани возникло бы полное ощущение, что он теплолюбивый овощ в чьем-то парнике. Еще не совсем потемневшее небо позволяло ориентироваться, выдавая очертания предметов. Хватило одного беглого взгляда, чтобы понять: «отец» задумал на крыше клуба бассейн. В центре пола был выдолблен правильной формы прямоугольник, выложенный кафельной плиткой. Вокруг бассейна громоздились уложенные в штабеля мраморные плиты, и было ясно, что в будни здесь вовсю ведутся строительные работы.

Шаталин обошел крышу-мансарду вдоль и поперек, и обострившийся приступ помог ему найти все необходимое для побега. Крыша соседнего дома почти вплотную примыкала к зданию клуба, расстояние между ними было метра в два. К тому же соседний особняк не реконструировался, и его покатая железная крыша находилась чуть ниже стеклянной мансарды, так что оказаться на ней не составило бы для Шаталина особого труда. Он сразу понял, что это учреждение, а значит, внутри есть сторож, и выйти через чердак беспрепятственно нечего и думать. Придется воспользоваться пожарной лестницей. Там она должна быть – дом не ремонтировался лет тридцать, если не больше.

Казалось бы, все в порядке, путь открыт, но возникал один банальнейший вопрос. Как потом вернуться назад? Его возвращение тоже должно пройти незамеченным. Однако, чтобы без разбега запрыгнуть с покатой крыши в окно мансарды, которая к тому же находится на полметра выше, нужно иметь крылья вместо рук.

Оттого, что небо было близко, немного полегчало, но дышалось по-прежнему тяжело. Его выручила стройка. Здесь он откопал железный трос и веревку. Трос закрепил за трубу, проходившую под окном и служившую то ли для отопления мансарды, то-ли для подачи воды в бассейн. Другой конец троса забросил на соседнюю крышу. Веревку спрятал в карман пиджака. Посмотрел вниз. В сгущавшихся сумерках расщелина между домами выглядела бездонной пропастью…

Как только ступни ног обожгло, он потерял равновесие и, если бы отклонился назад, летел бы уже головой вниз, но былая сноровка не подвела.

Падая, Саня перевернулся на спину и, прокатившись по железной кровле, ухватился обеими руками за парапет. Приведя в порядок дыхание, принялся укреплять другой конец троса, зацепив его за парапет. Теперь оба дома были связаны тросом.

Приступ кончился. Он свесил ноги с крыши и вдохнул полной грудью воздух наступающей ночи. Для дальнейшего продвижения требовалось остановить дрожь в членах. Руки тряслись так, что противно было на них смотреть. «Потерял квалификацию, Саня», укорил он себя. Точно также они тряслись, когда он на кухне расплачивался с охранником, после того как Люда выстрелила в потолок. Он снова мысленно вернулся к ней здесь, на крыше, болтая ногами над «пропастью».

Если она пробралась в дом незаметно ночью – ведь входная дверь была открыта, он вообще редко ее запирает, – когда он уже спал и ничего не мог слышать, значит… Он вдруг понял, что все это время не прикасался к девушке и даже не пытался ею овладеть. И в ту, первую ночь он спал, как сурок, а она лежала рядом совсем голая! Это возбудило его, и он подумал: может, не стоит признаваться ей ни в чем, а продолжить игру в «подарок»? Тогда он, как приедет из клуба, сразу возьмет ее в постели, тепленькую! Несколько минут Шаталин пребывал в томительной истоме, представляя, как она покорно раздвигает ноги, обвивает его шею, прижимает к груди. И вот он медленно, потихоньку, чтобы не повредить чего, входит в нее. Ему почему-то непременно захотелось медленно и потихоньку, как тогда… И вдруг крыша под ним закачалась. Она сказала, что он всю ночь ее трахал и называл Людой! Этого быть не могло! Он спал, как сурок! Он ее не трогал! Он никак не мог ее называть! Откуда она узнала про Люду? Она все знает, эта странная девка с пистолетом! Кто же она? Неужели…

Налетевший ветер растрепал его волосы и донес с площади еле уловимый бой часов. Половина одиннадцатого. Саня поднялся и, опираясь о парапет, стал осторожно передвигаться по периметру крыши.

Пожарную лестницу он обнаружил на другом краю дома. Она заканчивалась слишком высоко, примерно в трех метрах от земли. Он привязал к нижним ступенькам веревку, чтобы на обратном пути зацепиться за нее, и спрыгнул.

Сад Мандельштама показался ему райским уголком. Пахло цветами. Вот только слишком откровенно лапающаяся парочка нарушала идиллию. Парочки до сих пор раздражали Шаталина, но сегодня он их не изгонял из рая, сегодня ему было не до них.

У летней эстрады Саня притормозил и восстановил дыхание. Не надо показывать мэру, как он спешил к нему на свидание.

Скамейки, расставленные полукругом, пустовали. Он присел на самую дальнюю, под фонарем, и постарался привести себя в порядок: заправил выбившуюся из штанов рубаху, почистил пиджак, обтер носовым платком ботинки. Он убеждал себя, что делает это не для мэра, а потому, что предстоит вернуться в клуб, будто обратный путь менее тернист.

Он ждал, как зритель ждет начала представления. Мэр опоздал на семь минут – это частенько случается в театре. Он вышел из-за кустов, как из-за кулис, чинно и важно, оставив в кустах огромную тень телохранителя. Одет был в спортивный костюм не для конспирации, догадался впоследствии Саня, а потому, что совершал обычный вечерний променад с котом. На плече мэра не менее важно восседал сиамский кот с красными огоньками глаз.

Мэр приветствовал Шаталина взмахом руки и многомудрыми словами:

– Салют! Салют!

Вид мэра показался Сане слишком несерьезным для делового разговора, ради которого он стольким рисковал. И тем не менее Саня спустился к нему, и они пожали друг другу руки, а потом уселись в первом ряду и заговорили, не обращая внимания на тень в кустах и на чрезмерно важного кота.

– Честно говоря, Сашенька, я не очень-то надеялся на нашу встречу.

Поймешь ли ты мой пароль? – Он хихикнул звонким, бабьим голосом. При этом его круглое светлое лицо, которое многим казалось замкнутым и неприступным, превратилось в нелепую клоунскую маску, и только маленьким влажным глазкам почему-то было не до смеха. – А если поймешь, то сумеешь ли скрыть мою тщательнейшую конспирацию от своего босса, которому, насколько мне известно, ты беззаветно предан.

– Георгий Михайлович ничего не знает о нашей встрече, – успокоил его Саня.

– Я на это и рассчитывал, – признался мэр и после короткой паузы добавил:

– Я верил, что ты меня не подведешь.

Шаталин старался не перебивать его, но мэр еще долго не мог отыскать нужную нить, дергая за какие-то бесполезные, не приводящие разговор в движение ниточки, так что даже кот у него на плече начал зевать, а Саню просто мутило от всех этих абстрактных словосочетаний на тему жизни вообще. Но не мог же он его подгонять: «Давай короче, фраер!» Приходилось заглядывать в рот коту.

И когда бдительность Сани была совершенно усыплена и он стал подумывать, что может вернуться в клуб через главный вход и обо всем честно доложить «отцу», мэр четко произнес:

– В новой игре я решил поставить на тебя.

– Как это понимать?

– Скоро в городе начнется предвыборная кампания, и мне хорошо известно, что твой босс подставит мне подножку. Так вот, до начала предвыборной кампании его место займешь ты!

Это прозвучало как гром среди ясного неба, но в то же время – давно спрогнозированный гром, не вызывающий удивления и обморока у дам.

Шаталин не стал спрашивать, куда при таком раскладе денется Лось. То, что «отцу» уготовано лучшее место на кладбище, было ясно с первых слов мэра, сопровождаемых клоунскими ужимками. Могилой повеяло уже от записки в блокноте, и сам письменный прибор из яшмы и бронзы чем-то напоминал надгробный памятник.

– Почему вы считаете, что, когда не станет босса, его место займу я? В нашей организации есть много достойных людей.

– Я позабочусь об этом, Сашенька. Теперь он уже не хихикал, арлекинаде отводилась роль лишь в прологе.

– Но это не мое дело, – попытался протестовать Саня, хотя прекрасно понимал: раз перед ним раскрыли карты, то отступить он может только в могилу. – Я – бизнесмен.

– Вот и прекрасно. Я хочу, чтобы наш город был городом бизнесменов, а не паханов. Я ставлю на бизнес, и все эти лоси, шалуны, криворотые скоро сойдут со сцены. – Среди перечисленных боссов он не назвал только одно имя, вернее, кличку, и Шаталин догадался почему.

– А вы не допускаете мысли, что я сейчас вернусь в клуб и обо всем доложу Георгию Михайловичу?

– Нет, Сашенька, не допускаю. Это будет тебе дорого стоить. Во-первых, Лось скорее договорится со мной, чем с тобой, а во-вторых, кое-что всплывет из твоего славного прошлого, напечатают в газетах. Зачем тебе это надо – оказаться вдруг за решеткой?

Такого поворота в разговоре он не ожидал.

– Выходит, вы меня шантажируете?

– Выходит, так. – Мэр снова взялся за старое и по-бабьи хихикнул, разбудив кота, который уже успел уснуть у него на коленях. Потом посмотрел на часы и обратился к коту:

– Ах, Боже, Марсик! Тебя пора укладывать в кроватку!

Что скажет мамочка? Она задаст нам трепку!

И он быстро поднялся, взгромоздив сонного кота на плечо.

Поднялся и Шаталин, хотя после всего сказанного он с большим бы удовольствием прилег.

– Салют! Салют! – сделал ему рукой мэр и, уже у самых кустов, где зашевелилась огромная тень, произнес:

– В следующий раз мы встретимся у меня в кабинете. Я приглашу тебя официально. Однако было забавно поиграть в шпионов! – Последнюю фразу он адресовал то ли тени в кустах, то ли сонному Марсику.

После его ухода Саня некоторое время стоял в растерянности, плохо соображая, где он находится, словно заблудился в чужом сне. В действительность его вернул бой часов, доносящийся с площади. Часы отбивали полночь, а это значило, что Золушка потеряла туфельку, в клуб приехал «отец», и он непременно захочет увидеть его, и ему доложат, что Шаталин здесь, в клубе, и лизоблюды, всегда готовые услужить, бросятся на поиски несчастного: «Александр Емельянович! Александр Емельянович! Гдевы?Ау!»

Саня сломя голову ринулся в обратный путь. Взлетел с помощью веревки на пожарную лестницу, почти пробежался по крыше, время от времени хватаясь за парапет, и самый опасный участок дистанции по натянутому тросу преодолел с завидной скоростью. Вполз в окно крыши-мансарды, отвязал от трубы трос и перекинул его на соседнюю крышу. Пусть рабочие с утра голову поломают!

В тот же миг на мансарде вспыхнули прожектора. Он и не подозревал, что здесь может быть столько света.

– А вот и Александр Емельянович!

В дверях толпились несколько членов клуба, но впереди всех – его бородатый заместитель Миша. У него и вырвалось радостное восклицание.

– Что вы тут делаете? – стали интересоваться члены клуба, зыркая по сторонам, как бы отыскивая причину, по которой Шаталин забрался так высоко, и, не найдя ничего, хотели было уже поинтересоваться ходом ремонтных работ, но тут он сам соизволил отчитаться:

– Смотрел на звезды, пока вы не врубили свет! Сейчас уж, конечно, ни черта не увидать, – и направился к выходу, чтобы увлечь за собой остальных, но не тут-то было.

Члены клуба разбрелись по крыше, кое-кто даже прыгнул на дно обезвоженного бассейна и стал изображать пловца-брассиста, бегая из одного конца в другой.

– А тебя ищет «отец», – сквозь бородатую улыбку сообщил Миша. – Он в последнее время часто интересуется тобой. Наверно, готовит себе смену.

– Не рановато ли думать о смене? – Шаталина передернуло от слов зама, но он тут же овладел собой и даже скаламбурил:

– Он здоров, как лось!

В туалете он привел себя в порядок. Рукав пиджака был сильно вымазан в известке, пришлось немного задержаться.

– Я вижу, ты не торопишься. – Борода заместителя преследовала его и здесь.

– Вымазался на крыше в темноте, – быстро нашелся Саня. – Не могу перед боссом предстать в таком виде.

– А ты ему про звезды наплети. Может, поверит.

– Не понял… – Шаталин замер в неестественной позе, будто играл со своим замом в «Море волнуется». Миша вдруг нервно загоготал, после чего выдал:

– Прошел слушок, будто ты на крыше трахаешь жену Вертепа! Она исчезла примерно в то же время, когда и ты! – Он вновь загоготал.

– Д-дурак! – выпалил Саня и вышел вон.

– А потом Вертеп вспомнил, что отослал жену, чтобы хвостом поменьше крутила! – кричал Миша ему вдогонку. – И дома оставить боится, и сюда везти – срам…

Лось сидел на вчерашнем месте – второе кресло от фонтана. На нем был старый, побитый молью джемпер, надетый на голое тело, так что виднелись седые волосы на груди и утонувший в них золотой крестик. В таком виде в клуб никого не пускали, да никто бы и не осмелился так прийти. Только «отец» иногда юродствовал или, вернее, хипповал.

Первой мыслью Александра было броситься ему в ноги и просить прощения за то, что втайне от него встретился с мэром и предал его в помыслах, хотя и не давал никакого согласия, что будет участвовать в грязной авантюре, задуманной мэром, но тот и не спрашивал его согласия. Просто поставил в известность, сделал своим сообщником, дав понять Шаталину, что он никто – только пешка в затянувшейся шахматной партии, пешка, которая при умелой игре может стать ферзем.

Нет, он не упал в ноги боссу, не раскаялся. С того времени, как Шаталин покинул летнюю эстраду в саду Мандельштама, мэр неотступно следовал за ним, взвизгивал по-бабьи и нашептывал то в одно, то в другое ухо:

«Лось скорее договорится со мной, чем с тобой…»

Лось смотрел приветливо – не многим оказывалась такая честь.

– Уже полчаса тебя жду, мой мальчик. Что ты не присаживаешься? В ногах правды нет.

– А я, знаете ли, Георгий Михайлович, смотрел на звезды, задумался…

– О чем же, если не секрет? – перебил его босс.

– О жизни… и вообще… растерялся Саня.

– Это похвально. О жизни иногда стоит подумать. Неплохая штука. – Он, по обыкновению, закатил глаза откинув голову на спинку кресла, и спросил:

– Где же ты увидел звезды?

– На крыше.

– Вот как? Видать, тебе здорово приспичило подумать о жизни, если даже грязь стройки не остановила.

– Я привычный к грязи, – усмехнулся Александр, он постепенно приходил в себя.

– Как у Пита продвигаются дела с поиском девчонки? – сменил тему босс.

– Не знаю, – пожал плечами Саня, – он мне не звонил.

– Сам позвони, – посоветовал босс, – вы ведь старые друзья. Нужно быть в курсе событий. Мои ребята тебе не очень досаждают?

– Все в порядке – А теперь ответь мне. – Он приоткрыл один глаз и посмотрел им на парня. – Только не обижайся на мое стариковское любопытство. Кто там завелся у тебя в доме, что за зверушка?

«О! Если бы я сам мог ответить на этот вопрос!» – взмолился в душе Саня.

– Моя любовница, – без тени смущения пояснил он.

– Почему твоя любовница палит из нагана? – Его глаз не моргал.

– Это мы так развлекаемся! Мы здорово подходим друг другу! У нас у обоих садо-мазохистские наклонности!

Он хотел казаться веселым и непринужденным, но по тому, как смотрел на него серый, с полинялым белком глаз Георгия Михайловича, Шаталин понял, что тот ему верит.

– Ты уверен в ней? Она за тобой не шпионит?

– Ни в ком нельзя быть уверенным до конца.

– Это правильно. – Он закрыл глаз. – Будь осторожен, мой мальчик.

Измена всегда ходит рядом.

«А иногда не ходит, а сидит рядом!» – с горечью воскликнул про себя Шаталин. Внутри у него царил хаос. Он говорил себе, что не все еще потеряно.

Вот сейчас, вот-вот он во всем признается «отцу», но вследующую секунду уже останавливал свой порыв: «Это гибель!»

– Ты помнишь наш вчерашний разговор? – Этим вопросом Лось открыл новую и самую страшную для Шаталина тему.

– Помню. Мэр подарил мне письменный прибор из яшмы и бронзы.

– Что туда входит? – поинтересовался босс, и Саня перечислил. – Привези его завтра к себе в кабинет, а я пришлю специалиста.

– Какого специалиста? – не понял Александр.

– Думаю, что в прибор вставлен передатчик. Наш дорогой мэр не мог не позаботиться о тебе. Эта гнида затевает серьезную игру. Вернее, не он сам, а тот, под чью дудку он пляшет.

– Что ему надо, тому, кто прячется за спиной мэра? Они оба прекрасно понимали, о ком идет речь, но предпочитали не произносить это имя вслух.

– Что надо? – Лось вдруг открыл оба глаза, и они не излучали света. – Ты что, Саня, в школе учишься – задаешь мне такие вопросы? Он хочет всех подмять под себя, вот тебе мой ответ.

– Мы можем как-нибудь предупредить его действия?

– Об этом есть кому позаботиться, мой мальчик, – похлопал Лось Шаталина по руке и, вновь опустив тяжелые веки, добавил:

– Занимайся своим делом и ни о чем не думай. На таких, как ты, держится организация. Помни об этом и работай не покладая рук.

Босс на некоторое время умолк, и Сане даже показалось, что он уснул.

Клуб продолжал жить своей ночной жизнью, все больше наполняясь шумом беспечного веселья. Пианист играл на рояле джазовую мелодию. Кельнеры разносили напитки. Крутилась рулетка. Крупье выкрикивал выигрыш. Другой крупье искусно тасовал колоду карт, воровски поглядывая на любителей «блэк джека», облепивших его. Громче всех реагировали бильярдисты, напоминая футбольных болельщиков.

Четверо почтенных мужей с солидными брюшками резались в вист. На их каменных лицах было высечено: «Все суета и ловля ветра». Кое-кто спускался в подвал – пострелять в тире. Были тут несколько очаровательных дам, как положено, усыпанных бриллиантами. За одной из них, успел заметить Шаталин, увивался бородатый Миша. Заместитель, наплодив пятерых малышей, не боялся оставлять жену дома. Время от времени он поглядывал на своего шефа и подмигивал ему так, будто понимал, о чем они шушукаются с Лосем.

– Ты вспомнил, что тебе шепнул на ухо мэр? – воспрянул ото сна «отец».

– Да. Ничего существенного. Что-то типа: «Держись, Бонапарт!» – соврал Саня и почему-то уставился на даму, с которой любезничал его зам.

Он видел эту женщину впервые. Она ему показалась совсем юной. Такие не часто бывают у них в клубе. Ее светло-желтые волосы падали на плечи в виде тонко сплетенных узбекских косичек, статную, красивую фигуру облегало узкое ярко-бирюзовое платье. «Надо будет завтра расспросить бородатого кобеля об этой девице», – наметил он себе и подумал, что еще неделю назад ему было бы все равно, возле кого крутит хвостом его зам.

Дама тоже взглянула на Шаталина, и несколько секунд они смотрели друг на друга, не отрываясь, потом она улыбнулась и повернула голову к Мише.

– Знаешь, Саня, – снова очнулся Георгий Михайлович, – моя старуха в последнее время говорит умные вещи.

– Например? – еле оторвал глаза от девицы Александр.

– Говорит, что пора сохатому на покой. Дело говорит, Саня. В этом году мне исполнится шестьдесят. Одно только ей, дуре, невдомек: у нас не провожают на заслуженный отдых, а сразу отправляют к праотцам. А к праотцам вроде бы пока рано. Вот незадача!

Шаталин поежился от этих слов. Он понимал, что «отец» не со всяким стал бы так откровенничать, но лучше бы он выбрал не его. Кого-нибудь другого.

Девица в бирюзовом платье поднялась и надменной походкой проследовала к выходу. Бородач устремился за ней, но вскоре вернулся назад, и на его пасмурном лице можно было прочесть отказ, чему Саня в душе порадовался.

– Конечно, всякое бывает в жизни, – продолжал рассуждать Георгий Михайлович, – можно купить домик на каком-нибудь островке в океане, куда нашим засранцам накладно будет ехать, чтобы замочить старика, но пойми, мальчик мой, я тут провел половину жизни, лучшую половину. Вот незадача, вздохнул он. – Старухе разве это объяснишь? Что она понимает в наших волчьих законах?

– Мне этот разговор кажется преждевременным, – вставил наконец Шаталин, потому что уже пора было что-нибудь вставить из его канцелярского лексикона.

– Не пугай меня, мальчик, такими словами. В жизни ничего не бывает преждевременным. Все, что ни случается, все ко времени, к своему времени. Это я сейчас стал таким мудрым, рассудительным, а в молодости натворил не меньше твоего. Отмотал, правда, три срока, но разве это наказание? – Он тихо рассмеялся, по-прежнему не открывая глаз. – О Господи! Вот и я туда же!

Преступление и наказание – любимая погремушка демагогов разных сортов. И никто из них не знал истинной цены ни тому, ни другому. Один только Федор Михайлович…

– Кто это? – не постеснялся спросить парень.

– Вот как? – Босс скорчил гримасу удивления на своем запрокинутом лице и вдруг зычно рассмеялся, так что все вокруг затихли и пальцы джаз-пианиста свело судорогой. – Это брат мой, Саня! Брат по камере! – И когда опять закрутилась рулетка, пианист пришел в себя, а крупье зажонглировал колодой, «отец» оторвал голову от спинки кресла, нагнулся к Александру и прошептал тихонько на ухо, будто выдавал тайну, за которую мог жестоко поплатиться:

– Когда попадешь в камеру – не за решетку, а в камеру, в свою собственную камеру, а я знаю, ты туда обязательно попадешь, дай Бог, чтобы ты там был не один…

…Серебристый «крайслер» резко затормозил у ворот. Остов недостроенной часовни мрачно чернел на фоне просветленного неба. Рядом с часовней стояла «тойота» или «вольво», без разницы. Сзади, кажется, вынырнул «джип» или «ниссан» – это тоже не имело никакого значения. Саня спешил. Его тянуло к ней. Тянуло, как тогда, в первые солдатские будни, пока он еще ничего не знал об измене. «Не правда! Не правда! – спорил он с самим собой всю дорогу. – Она – мой подарок! Подарок судьбы!»

Он вошел в дом осторожно, на цыпочках. Сегодня он будет с ней ласков, не то что вчера. Он не потревожит ее сна, просто тихо ляжет рядом, и все. Она ведь тоже заботилась о его сне, даже выключила звук в телевизоре. Он теперь будет делать все, чтобы расположить ее к себе. Он простит ей все, даже если это она пристукнула Серегу и хотела пристукнуть его. Люда – дочь Овчинникова? Ха!

Это он тоже простит. Он великодушен!

Саня прошмыгнул в ванную. Включил душ. Он любит стоять под теплыми струями. Под ними хорошо думается. Его больше не гнетет то, что предал «отца».

Лось сам почувствовал, что ему пора уходить. Он хочет только спокойной старости. Саня не против. Пусть живет со своей мудрой старухой. Шаталин великодушен! А вот великодушны ли остальные – это вопрос. Мэр – тряпка, марионетка. У него кишка тонка, чтобы взяться за такое! Возьмется тот, кто дергает мэра за ниточки!..

Саня вдруг рассмеялся сам над собой. Здесь-то, в ванной, под теплыми струями душа, чего скрывать? Тот, кто! Ему ли не знать – кто? Ведь после убийства Овчинникова кресло председателя райисполкома занял нынешний мэр.

Человек, во всем и всегда потакавший Кар-пиди. Три года назад Поликарп вкладывал средства в его предвыборную кампанию. Поликарп из кожи вон лезет, чтобы всех прибрать к рукам! Медленно, но верно он идет к своей цели. Подливает масла в огонь во время раздора между конкурирующими кланами. Окольными путями проталкивает своих людей в чужие организации. Его бывший боевик Пит Криворотый становится боссом. И сейчас он поставил на него, на великодушного Шаталина, не случайно. Вот почему Карпиди так легко, без ревности отпустил его к Лосю пять лет назад. Поликарп ждал момента, чтобы предъявить свой счет. Ну уж дудки! Не для того он ушел от гробовщика, чтобы снова оказаться под его крышей, которая сильно смахивает на крышку гроба!

Он выключил душ. Вытерся полотенцем и, обернув вокруг, закрепил его на талии – ляжет к ней голым, а там видно будет. Проходя мимо кухни, на спинке стула заметил свой черный халат. Значит, она там, наверху, тоже без фигового листочка спит! От этой мысли колени задрожали и ноги стали совсем ватные.

Он тихо поднялся по лестнице, открыл дверь в спальню. Спит еще круче сурка, даже дыхания не слышно! В спальне хоть глаз выколи! Завесила окна шторами. Он никогда этого не делает – можно спровоцировать приступ. Хватит на сегодня одного приступа!

Саня ощупью добрался до кровати, сбросил полотенце и осторожно залез под одеяло. В тот же миг он почувствовал мертвецкий холод постели. Глаза, привыкшие к темноте, не увидели головы на соседней подушке. И дыхания девушки он не слышал с тех пор, как очутился в спальне. Она мертва! От этой мысли волосы зашевелились на макушке. Он лег в постель с трупом!

Он вскочил как ошпаренный и врубил свет. Вздох облегчения вырвался у него из груди. В спальне никого не было.

– Люда! – позвал Шаталин. Никто не откликнулся. Он спустился вниз.

– Люда! – крикнул уже громче.

Он стоял, растерянный и абсолютно голый, посреди гостиной и выкрикивал ее имя, и даже не ее – как звали гостью, Саня так и не узнал.

В дверь позвонили.

– Щас!

Он бросился на кухню за халатом. Заметил на столе записку, но читать было некогда.

На пороге стоял один из охранников, кажется, тот, с которым он расплачивался. Они все на одну рожу!

– Она уехала, – сообщил охранник.

– На чем?

– На автобусе.

– В котором часу?

– Примерно минут через сорок после вашего ухода.

– В чем она была?

– Не понял…

– Во что одета?! – сорвался на крик Шаталин.

– Обыкновенно. Юбка, блузка… «Обыкновенно! Обыкновенно! Все обыкновенно!» – стенал кто-то незнакомый у него внутри.

– В руках она что-нибудь несла? – продолжал он допрос.

– Сумочка дамская вроде была…

– Свободен! – приказал ему Саня и хлопнул дверью у него перед носом.

Он снова поднялся наверх, сбросил с кровати подушки.

– Сука! Пистолет унесла!

В два прыжка вернулся в гостиную. На столе красовался письменный прибор, подарок мэра. Припомнились слова Лося насчет передатчика.

– Слушайте, слушайте, гады, как я здесь беснуюсь! – прокричал он над письменным прибором и ударил кулаком по столу.

Ее записка лежала на кухне, он боялся к ней прикасаться. Может, порвать не читая? Он схватил листок и смял его в кулаке. Потом все-таки развернул. Буквы прыгали перед глазами. Он ничего не мог разобрать. Залез в холодильник. Откупорил бутылку пива. Сел. Залпом выпил больше половины. Немного успокоился. Вытер ладонью лицо.

"Это глупо – оставлять тебе записку, образец моего почерка. Так же глупо оставлять сотни, тысячи отпечатков моих пальцев в твоем доме. Ты, наверно, уже понял, что я не подарок. Я ждала более скорой развязки, но она не наступила. Я пришла к тебе с умыслом, ухожу – в смятении. Прощай, дяденька.

Считай, что я тебе приснилась.

Люда, если ты не против".

Записка оказалась на полу.

Пит незамедлительно выехал на место преступления.

Значит, на самом деле воняло трупом! Ну и нюх у старика! Почему-то его больше всего волновало то, что он не унюхал вчера покойника. Криворотый даже расстроился.

Беспалый со своей следственной группой уже целый час возился в магазине «Игрушки», и едва ли это прибавило ему настроения. Воняло так, что даже уши закладывало. Он то и дело выбегал на свежий воздух проветриться.

Голова болела нещадно то ли от вони, то ли все еще от субботнего удара.

Серафимыча он упустил. Самая верная нить, ведущая прямо к девке, оборвалась.

Через час-два фоторобот Алисы будет готов и разослан во все местные отделения милиции, так что еще посмотрим, кто кого.

Пал Палыч курил на крыльце магазина, когда на неизменной белой «Волге» подкатил босс.

– Куришь, значит? – обратился к нему недовольный, расстроенный Пит. – Показывай, что там у вас?

Следователь проводил его в кабинет покойника, но Криворотому там, видно, не очень понравилось, потому что через минуту он уже опять был на крыльце.

– Пролежал, а вернее, просидел в своем кабинете более двух суток, – пояснил Беспалый, – убит в ту же ночь, что и Демшин. Еще рано делать какие-то выводы, но думаю, что и здесь не обошлось без дамочки.

– Почему ты так думаешь?

– Во-первых, почерк – опять пуля в лоб, а во-вторых, вот… – Он достал из кармана полиэтиленовый кулечек, на дне которого лежало сердечко с надписью «Андромаха». – Это я нашел в кабинете директора.

– Алика прихлопнула поликарповская шлюха? – аж присвистнул Пит.

– Я ведь сказал, еще рано делать выводы. Подождем результатов экспертизы.

– Тебе, может, рано, а мне не рано! – глубокомысленно заметил босс. – Хотелось бы мне знать, чего надо поликарповской шлюхе на моем… объекте? – Он чуть не произнес «на стратегическом объекте», но вовремя осекся. – И я знаю, кто мне ответит на этот вопрос! – Он был необычайно порывист, и охрана едва поспевала за ним. Кинулся к машине, схватил радиотелефон и отчаянно начал тыкать в кнопки. – Карпиди мне! – крикнул он в трубку. – Кто спрашивает? Какая тебе разница, кто спрашивает, сука е…ая! Пит Максимовских спрашивает! Давай сюда босса, и поживей!

И охранники, и следователь стояли как вкопанные, с тревожным выражением на лицах. Они прекрасно понимали, какие могут быть последствия разговора между боссами, выдержанного в подобном тоне, и с облегчением вздохнули, когда Пит швырнул радиотелефон обратно в машину со словами:

– Эта свинья укатила в Москву! Там еще его не видели! У тебя все? – обратился он к Беспалому, залезая в автомобиль.

– Одна маленькая деталь, – откликнулся тот.

– Ну? Не тяни!

– Сегодня ночью кто-то побывал в магазине, – с загадочным видом сообщил Пал Палыч. –У нас имеется свидетель, который видел, как двое мужчин подъехали к главному входу на белой «Волге» и вошли внутрь…

– Тьфу ты! – сплюнул Криворотый и послал следователя в такую даль, что тот пришел в себя лишь после того, как машина босса исчезла с Западной улицы.

Пит торопился. Все разом навалилось на него в это утро. Два звонка, один за другим, поднявшие его с постели, совершенно выбили из колеи.

Первым позвонил Беспалый и сообщил о найденном трупе Алика. Почему-то он сразу почувствовал связь этого убийства с убийством на Рабкоровской.

Поликарп давно хотел запустить лапу в его организацию. Теперь все становится на свои места. Значок «Андромахи» дорогого стоит. Человек Карпиди выслеживает кого-то с явной целью убить. И в ту же ночь погибает Алик, директор будущего оружейного магазина. И погибает не абы где, а в том самом месте, где у них склад с боеприпасами. Осталось только понять, какое отношение имел Алик к Рабкоровской… И тут Криворотого заклинило. Едва он доходил до этого трущобного района, как задача становилась неразрешимой. Алик, как и многие люди Пита, жил на Московской горке, в районе нуворишей. Может, на Рабкоровской обитала его очередная пассия? Алик неразборчив был в связях, так что можно предположить и такой вариант. Демшин наблюдал за ним в бинокль, но пристрелить не успел, потому что помешала эта долбаная Алиса, дочь Овчинникова, явившаяся из небытия, и пристрелила самого Демшина. Значит, Алик вышел сухим из воды.

Откуда же взялась эта блядь из «Андромахи»? И почему Алику среди ночи вздумалось ехать на Западную? Может, он что-нибудь забыл у себя в кабинете?

Может, какой подарок для своей пассии? И прихватил пассию с собой. Тогда выходит, что пассия – это девка из «Андромахи». Почему нет? Она подстраховала Демшина, вот и все… Пит вполне удовлетворился собственной версией и даже отыскал мотивировку покушения на Алика. Поликарп таким манером выказал свою точку зрения по поводу открывающегося оружейного магазина. Что же касается склада боеприпасов, то о нем даже Алик не знал. Пит и сторожа запретил ему держать в строящемся магазине, чтобы не привлекать внимания к складу, до которого не добраться ни одной живой душе!

Второй утренний звонок его больше смутил, чем испугал. Звонила Светлана Васильевна Кулибина, директор ювелирного магазина, любовница его предшественника. «Нам с вами надо срочно встретиться, Петр Николасвич!» – «Может, не сегодня?» – «Я настаиваю!» Не ожидал он от нее такой прыти. Она себе позволила слишком дерзкий тон! Неужели Хлюст засветился? Что еще могло ее так раззадорить?

Слежку за Светланой установил не Пит, а прежний босс Стародубцев, которому донесли о связи его любовницы с Балуевым. Правда, директриса тогда выкрутилась: они, видите ли, с женой Балуева старые подруги, и с Геннадием Сергеевичем у нее приятельские отношения. И Стар поверил! После его смерти Пит не снял наблюдения за Кулибиной. Он не верил в «просто дружбу» Светланы Васильевны с помощником Мишкольца, его заклятого врага.

Он вошел в ювелирный с черного хода. Прежний босс любил величественно шествовать по торговому залу, чтобы его телохранители отодвигали в стороны покупателей, если, конечно, приезжал к Светлане не в обеденный перерыв.

Охранников оставил возле дверей. Проявил завидную вежливость, постучал в дверь. При старом боссе он раболепствовал перед Светланой – что-то осталось еще с тех времен. Трудно менять свое поведение по отношению к другому человеку, с которым давно знаком. У Пита было два таких камня преткновения: Поликарп и она, Кулибина. Ничего общего между ними, но в чем-то они даже похожи. В умении вести словесную дуэль. В этом Пит никогда не преуспевал. Он очень жалел, что не присутствовал, пожалуй, при единственной встрече Светланы с Поликарпом, когда тот явился сюда с проектом памятника для босса Стародубцева. Рассказывали, что директриса построила гробовщика по стойке «смирно», скомкала проект и бросила ему в рожу, а он пикнуть не посмел. С такой бабой не просто разговаривать!

– Да, да, войдите! – услышал он и приоткрыл дверь.

– Как видите, я держу слово, – начал Пит, – вы просили…

– Яне просила, я настаивала, – перебила его Светлана Васильевна, презрительно сузив свои огромные карие глаза. – Потрудитесь объяснить, Петр Николасвич, что это значит? – Она вышла из-за стола и сунула ему пачку фотографий. На всех снимках был изображен Хлюст в разных позициях: читающий газету, расхаживающий по улице, входящий в подъезд, на фоне живописного Ботанического сада и так далее.

– Художественно выполнены фото, – одобрил он. – Сами делали? У вас превосходный вкус. Только я не понимаю, какое это имеет отношение ко мне?

– Не надо со мной так разговаривать, – предупредила Светлана, – вы прекрасно знаете, какое это отношение имеет к вам! Этот человек следит за мной по вашему указанию!

– Допустим.

– Я требую объяснений!

– Хорошо, Светлана Васильевна, давайте начистоту.

– Давайте, – согласилась она.

– Мне не нравится ваша связь с Балуевым.

– Это мое личное дело, моя личная жизнь, в которую вы не имеете права вмешиваться!

– Это было бы вашим личным делом, если бы оно не вредило нашему общему делу!

– Оно не вредит нашему общему делу, а только помогает!

– Это как же?

– Давайте начистоту? – теперь предложила Кули-бина.

– Давайте.

– Если хотите знать, его последний визит ко мне был непосредственно связан с нашим общим делом…

– Не сомневаюсь в этом, – ухмыльнулся Пит.

– Балуев попросил меня передать для вас информацию. Я же два дня раздумывала.

– Не многовато ли для одной-единственной информации?

– Я не нанималась в связные!

– Тоже верно, – не возражал Криворотый.

– Так вот, передаю слово в слово, – для пущей убедительности предупредила Светлана Васильевна. – Вам, конечно, известно, что на Рабкоровской два дня назад был убит человек Карпиди? – Пит при этих словах насторожился и в дальнейшем постарался не перебивать директрису, обходясь кивком головы. – Балуеву не известны мотивы, из-за которых этот человек лишился жизни, но он знает точно, с какой целью этот человек оказался на Рабкоровской. Тот, о ком идет речь, больше месяца выслеживал человека Мишкольца, составляя график его прибытия в город, а человек Мишкольца каждый раз возвращался из загородных поездок по Рабкоровской. Я понятно выражаюсь? – Криворотый кивнул. – Так вот, два дня назад человек Карпиди должен был совершить покушение на человека Мишкольца, но ему помешали. А теперь перехожу к самому главному: какую цель, по мнению Балуева, преследовал Поликарп?

Дело в том, что человек Мишкольца – старый должник Карпиди и срок выплаты его долга кончается на этой неделе. В случае его гибели Мишкольц будет платить Поликарпу, так как в свое время поручился за этого человека. Но если бы обстоятельства сложились действительно так и не иначе, Мишкольц бы тоже заявил свои претензии, но уже нам, так как именно на нашей территории убили бы его человека. На это, опять же по мнению Балуева, и рассчитывал Поликарп. Из такой ситуации было бы только два выхода. Первый: нам бы пришлось уплатить часть долга в виде компенсации. И второй: мы ничего не платим, и тогда наши отношения с Мишкольцем обостряются до предела. Разумеется, оба этих варианта вполне устраивали гробовщика. Уф! – выдохнула Светлана, отпила из чашки холодного чаю и заключила:

– Вот, кажется, и все. Геннадий Сергеевич просил еще передать, что в ближайшие дни возможны и другие провокации со стороны Поликарпа, раз он задался какой-то целью, – закончила она.

– Что ж, – после долгого молчания произнес Пит, – все это похоже на правду и кое-что проясняет. Но для подтверждения этой информации мне бы хотелось знать две вещи. Во-первых, имя должника Поликарпа, а во-вторых, откуда Балуеву стало известно о графике, который будто бы составлял человек Карпиди?

Следствие не располагает такими данными. Если график у Балуева, то каким образом ему удалось его добыть? Я понятно выражаюсь? – передразнил он Светлану.

– Хорошо. Я передам ему ваши «две вещи». – Сделала она вид, что не заметила издевки. – Но только в том случае, если вы освободите меня от вашего ужасного шпика.

– Договорились, – пообещал Пит.

Она предложила ему выпить чашечку чая, он любез-но отказался. На прощание она высказалась чрезвычайно смело:

– Послушайте, Петр Николасвич, я, конечно, лезу не в свой огород, но не лучше ли иметь дело с Мишкольцем, который никогда не зарился на чужое, чем с этой свиньей Карпиди?

Его поразила не столько дерзость Светланы – к этому он привык, – сколько то, что они оба одним и тем же словцом называют Поликарпа.

Пит рассмеялся, не раскрывая кривого рта.

– Надо подумать на досуге. – Он уже собрался уходить, но вдруг вспомнил:

– Передайте горячий привет вашей матушке. Она где живет, кстати?

– В Латинской Америке.

– Мда, не завидую.

– Я тоже.

Оставшись одна в кабинете, Светлана вцепилась себе в волосы, закачала головой: «Ай, дура! Дура! Оторвать бы тебе язык!»

Минут через десять она уже была в норме и говорила в телефонную трубку:

– Гена, от меня сейчас ушел Криворотый. Я все сделала, как ты просил, но, кажется, сболтнула лишнее… Я буду ждать тебя в обеденный перерыв на старом месте, у церкви…

Он издали приметил кремового цвета «пежо», велел шоферу остановиться и пересел в машину к Светлане.

– Как мама? – первым делом спросил Балуев, и было в его вопросе больше иронии, чем любопытства.

– Вы что, сговорились? Можно подумать, все интересы российской мафии вертятся вокруг моей мамы!

Она знала, как он не любит этого слова, и специально выделила его.

– Хочешь, анекдот расскажу про мафию? – предложил вдруг Геннадий. – Едут двое крутых в шикарном «роллс-ройсе». Их обгоняет старенький, задрипанный «запорожец» и перекрывает им путь. Из «запорожца» выходит вонючий бородатый мужичонка с обрезом. «Деньги на бочку!» – кричит мужичонка, и те отдают ему деньги. «Золото!» – требует грабитель. Что ж, пришлось расстаться с перстнями и портсигарами. «Одежу!» – вошел во вкус мужик. Остались они в чем мать родила.

«А теперь к стенке. Раком!» Встали они, как он просил. И вдруг слышат, мужичонка покидал награбленное в свою трахому и уехал. Тогда первый спрашивает:

«Как ты думаешь, почему он нас не трахнул?» «Так мы же – мафия!» – гордо напоминает ему второй.

Отсмеявшись, Светлана Васильевна поинтересовалась:

– Это мне тоже передать Криворотому?

– А что? Расскажи при случае, – посоветовал Гена, – пусть много о себе не воображает!

– Ну а теперь о серьезном, – сразу переменилась она в лице и поведала свои опасения:

– Я упомянула в разговоре с Питом о графике. Понимаешь? Он хочет знать, откуда у тебя график.

– Все ведь знать нельзя. Верно?

– В таком случае, он может усомниться в полученной от меня информации.

– Что ж, умение сомневаться должно быть присуще любому нормальному человеку, – вновь парировал Балуев.

– Но тогда между вами не возникнет доверия, – настаивала на своем Света.

– Оно не возникнет никогда, – отрезал Геннадий. – Мишкольц не пойдет на сговор с таким человеком, как Пит. Он вообще никого из них видеть уже не может, потому и торчит в своей Венгрии. А я и подавно не стану миловаться с Криворотым! Просто посчитал своим долгом предупредить, чтобы Пит не заблуждался в отношении Поликарпа, а доверять или не доверять моей информации – это его право.

Неожиданно хлынул дождь, превратив лобовое стекло в заплаканный экран.

Водная стихия обрушилась на мир единым стальным потоком, и казалось, что серебристые купола церкви вот-вот растворятся в нем. Заработали дворники, закрылись оконца. Выловленная из пачки сигарета так и осталась не зажженной в ее кулачке.

– Я, кажется, поняла. Ты хочешь их поссорить. Это неминуемо приведет к новой крови. – Она посмотрела на него так, что Балуев не выдержал и отвернулся.

– Ты подумал обо мне? Я окажусь на пороховой бочке.

– Не надо только драматизировать – внимательно наблюдая за работой дворников, произнес он. – У тебя надежный тыл.

– Тыл? – усмехнулась Кулибина. – Что ты имеешь в виду? Ах, да! Я и забыла, что у меня есть кое-какие заслуги перед Мишкольцем и его королевством!

И я могу потребовать награду! И стать директрисой нового магазина! И переехать в новую квартиру! И вообще начать новую жизнь! А ты спросил, хочу я этого или нет? – Геннадий Сергеевич опустил голову, пальцы с завидным упорством барабанили по колену. – Хочу я быть тебе по гроб обязанной? Кланяться в пояс Володечке? Делать вид, что все у меня – о'кей? Ты можешь, конечно, посмеяться надо мной. Ах, какая, мол, ты независимая! И всего-то в жизни добилась. Да, я никогда не скрывала, что вытащил меня из полунищенского существования Стар. Но никто… Слышишь, никто не смеет меня упрекнуть в том, что из-за этого я стала любовницей босса. Я любила Стара со школьной скамьи, и тому есть десяток свидетелей!..

– Зачем ты?.. – начал было он, но Светлана не дала ему говорить.

– Затем, чтоб ты знал, я не приму ни от кого подачки! Тем более от тебя, чтобы твоя разлюбезная Марина смущенно улыбалась при встрече со мной, давая понять, как многим я обязана ей. И в тот же вечер закатывала бы тебе истерики: пригрела на груди змею!

– Мне наплевать на Марину!

– А мне – нет!

– Заткнись! – крикнул вдруг он, сжав руки в кулаки, и затрясся всем телом. Ей показалось, что он сейчас ее ударит, но ничего подобного не произошло. Геннадий заговорил быстро, не давая Свете опомниться:

– Я не могу с ней больше жить! Я подам на развод, как только она вернется с юга, иначе перестану себя уважать. Так что можешь не бояться ее смущенной улыбки! И, ради Бога, не воображай себе, будто ты явилась причиной нашей размолвки. К этому давно все шло. А теперь мне пора!

Он сделал резкое движение с явным намерением броситься навстречу стихии и быть унесенным потопом навсегда.

– Куда ты? – решительно дернула Светлана за полу пиджака и усадила его на прежнее место. – Ну, вот. Покурила, кажется… – Она разжала кулак, ладонь была усыпана табаком раздавленной сигареты. – Куда ты в такой дождь?

– Пожалела?

Он не смотрел на нее, его по-прежнему больше интересовали дворники.

Светлана Васильевна открыла оконце, подставила под струи дождя ладонь и крикнула, видимо, оглушенная потоком:

– А дождь-то совсем теплый!

– Я не нуждаюсь в чьей-либо жалости, – пробурчал он.

Она сидела к нему спиной, не убирая из окна руку, завороженная ливнем.

– Ненавижу, когда меня жалеют, – продолжал он заунывным голосом, – это всегда оскорбительно. Ты ведь знаешь, я…

Она перебила его глупым, детским смешком.

– Фу, каким ты бываешь занудным!

Резко обернулась и плеснула ему в лицо полную ладошку дождевой воды.

Он бы окончательно почувствовал себя оскорбленным, если бы не ее задорный смех и пьяные искорки в теплых глазах.

– Ладно, – сделал успокоительный жест Геннадий и принялся быстро крутить оконную ручку.

– Не надо! У меня косметика! Ты с ума сошел! – визжала Светлана, но это ее не спасло.

Они плескались, как малые дети, и немного погодя их деловые, респектабельные костюмы превратились в мокрое тряпье. Последней жертвой ее размытого макияжа стала помада, которая расплылась вокруг губ после долгого и томительного поцелуя.

Дождь наконец умолк, а их голоса нет.

– Я ЛЮбЛЮ…

– Однако мы не торопились с этим.

– Вот и свершилось.

– Я безжалостная, правда?

– Ты на самом деле его любила?

– Это имеет значение?

– Я мучаюсь…

– Не мучайся и приходи сегодня ко мне на ужин. Познакомлю с мамой.

– Значит, мама – не миф?

– Разве я похожа на Гомера?

– Что-то греческое в тебе есть.

– Не смеши!..

Оболтус шофер едва признал в Геннадии своего шефа, когда тот вернулся в машину.

– А вы, Геннадий Сергеевич, не промах! Я, честно говоря, считал вас примерным семьянином. Чуть не разочаровался. Вы вон какой шустрило!

– Но-но, поменьше рассуждай – крути баранку! – приструнил его Балуев, поправляя галстук и застегивая пиджак.

– Куда прикажете? – подражая извозчикам былых времен, спросил тот.

Прежде всего шеф проверил часы – без пяти три. Самое время позвонить Мишкольцу. С Венгрией – разница в четыре часа, так что Владимир Евгеньевич пьет сейчас утренний кофе со своим кошерным бутербродом и рассказывает сынишке страшные истории про тамошних вампиров, а может, про здешних. И придется ему, его помощнику, нарушить эту идиллию.

– Давай на проспект Мира! – скомандовал Геннадий Сергеевич.

Пусть он спокойно доест свой бутерброд! А мы пока поищем этого бедолагу.

Утром он снова звонил Федору, хотя если бы тот отыскался, то уже позвонил бы сам. Место поиска ограничивалось тремя домами, но не так-то легко их обшарить: каждый подъезд закодирован, квартиры в основном принадлежат людям солидным. К таким без приглашения в гости не ходят. Балуев не знал, как подступиться к этим чертовым домам, но в том, что ночная похитительница живет в одном из них, он был уверен.

Невостребованный «опель» по-прежнему мозолил глаза на платной стоянке, хоть и был уже перемещен в штрафную зону.

Геннадий велел остановить машину возле ювелирного магазина. Федор высказал предположение, припомнил он, что девица побежит сдавать камешки в ближайший магазин. Версия, конечно, утопическая, но с чего-то надо начинать.

Ювелирный только открылся после обеда, но уже выстроилась очередь в кабинет, где принимались изделия на комиссию. Под неодобрительный шепот Балуев протиснулся к дверям и столкнулся с высоченным здоровяком в клетчатой рубашке, выходившим из кабинета. Геннадий едва бы удержался на ногах, если бы тот вовремя не поймал его под локти.

– Извиняюсь, – басом прогнусавил мужчина и пошел своей дорогой.

«Встречаются еще мамонты в наших краях!» – подбодрил себя Балуев, едва оправившись от удара. Лица мужчины он не разглядел, но, проводив его недобрым взглядом, обратил внимание на длинные седые волосы, собранные в хвостик.

– Не входите пока, – предупредил Геннадий Сергеевич очередь, и та агрессивно промолчала.

Приемщица растерялась, засуетилась, не зная, куда его усадить, но он не собирался садиться.

– Успокойтесь, – приказал он ей, – мне некогда чаи распивать, да и у вас работы полно. Ответьте мне только на один вопрос. К вам приходила сегодня девица лет двадцати с изумрудами?

– С изумрудным гарнитуром? – уточнила она.

– Нет. Просто камни, без огранки.

– Такой не было. Без огранки только что перед вами мужчина приносил.

Но он не продавал, а только просил оценить. Я взвесила, назвала ему цену…

– Это такой здоровый, с хвостиком? – перебил ее Геннадий.

– Да, – подтвердила приемщица, – он сказал, что еще подумает. А камушки, между прочим, высший сорт…

Последней фразы он уже не слышал, потому что тут же бросился в погоню.

Однако мужчины в клетчатой рубашке и след простыл. Балуев опустился на ближайшую скамейку, чтобы прийти в себя и собраться с мыслями. Такую замечательную фигуру, как у этого здоровяка, мог увидеть его шофер и подсказать шефу, в какую сторону тот направился, но оболтус, по обыкновению, спал, откинув голову назад, и ничем не мог помочь Геннадию Сергеевичу.

Выходит, есть еще сообщник, предположил Балуев, от одного она избавилась, а другому доверяет настолько, что даже дала оценить камни. А может, девице вообще отведена небольшая роль, которую она уже с блеском отыграла и ушла за кулисы? Я здорово ушибся, налетев на этого верзилу. При желании он мог бы превратить ее в лепешку и моего бедолагу Федю заодно. С ним надо быть поосторожней! Но куда же он подевался, черт возьми! Не успел он так подумать, как увидел, что здоровяк в клетчатой рубахе вовсе никуда не подевался, а преспокойно вышагивал из булочной обратно к ювелирному. Быстро он надумал, раз уже возвращается. Решил, что надежней будет превратить камешки в денежки.

Геннадий ошибся. Мужчина не собирался возвращаться в магазин. Не дойдя до ювелирного, он завернул во двор. Балуев не заставил себя ждать и последовал за ним.

Свернув за угол, он чуть не опоздал. Здоровяк направился ко второму подъезду и начал набирать код. Геннадию пришлось идти на крайность, забыв про осторожность.

– Подождите! – крикнул он на бегу. Мужчина обернулся. Балуев представлял его себе гораздо моложе. На лице нет гладкого места – все в морщинах.

– Слава Богу, успел! – театрально воздел он руки к небу. – Спасибо, что подождали.

– Это вас я чуть не сшиб в магазине? – припомнил тот.

– Кажется, – нехотя признался Геннадий. – Я уже полчаса здесь околачиваюсь. Пришел к другу в гости, а записную книжку дома оставил. Ни кода не помню, ни телефона. У меня на цифры вообще памяти нет.

Вызвав лифт, здоровяк с хвостиком отметил:

– Что-то я вас не видел в очереди, а вы так торопились попасть в кабинет, что чуть не расшиблись.

– Еще бы мне не торопиться! Приемщица – наша общая подруга. Я хотел узнать у нее код или телефон, – нашелся Геннадий, – но напрасно торопился, она ни черта не помнит!

– Что это у вас у всех с памятью приключилось? А квартиру-то хоть помните?

– Помню только, куда идти, – невесело улыбнулся Гена, он не рассчитывал на такую дотошность. Они вошли в лифт и одновременно спросили:

– Вам на какой этаж? Вымученно посмеялись.

– Мне-то на пятый, – признался здоровяк. – А у вас, наверно, и эта последняя цифра вылетела из головы?

– Непременно бы вылетела, – согласился Балуев, – но я помню, что мой приятель живет на последнем этаже.

Лифт был старый, с окошком, и Геннадий рассчитывал подглядеть, в какую сторону направится его попутчик, когда выйдет на своем этаже. Ведь на каждой площадке по две квартиры, и тогда можно будет считать дело сделанным. Но мужчина с хвостиком не оправдал его надежд.

– Желаю вам все-таки встретиться с вашим приятелем, – сказал на прощание он и, выйдя из лифта, подождал, когда Балуев прикроет дверь и отправится восвояси.

Доехав до следующего этажа, Геннадий подумал:

«Он понял, что я за ним слежу. Если я сейчас выйду из лифта, мне несдобровать!» И нажал на кнопку с цифрой "I".

Проезжая мимо пятого этажа, почувствовал на себе свирепый взгляд старикана в клетчатой рубахе. Тот стоял на прежнем месте, не продвинувшись ни на сантиметр ни влево, ни вправо, лишив тем самым Балуева последнего открытия.

Но и так он узнал больше, чем надеялся узнать, и теперь им владело единственное желание – вырваться из подъезда невредимым, настолько не верилось в собственный успех.

Геннадий Сергеевич пулей вылетел из подъезда, хотя понял уже, что за ним никто не гонится. Он прикинул, что окна квартиры на пятом этаже должны выходить и во двор, и на проспект Мира, а это значит, что он сейчас наверняка находится под наблюдением. Под пристальным наблюдением. И если еще засветит свою машину, то будет полным идиотом. Он не пошел к машине, а вернулся в ювелирный.

Директор магазина расплылся в золотозубой улыбке. Это был парень примерно его лет, кряжистый и тучноватый, но с подвижным лицом, особенно если видел начальство.

– Я уже не знал, что и подумать! – Он развел руками. – Приемщица сказала, ворвались к ней, как вихрь! А ко мне даже не заглянули! Ай-ай-ай, Геннадий Сергеевич! – ласково устыдил он шефа.

Тот же, удобно устроившись в кресле и восстановив дыхание, скомандовал:

– Прикажи заварить мне крепкий кофе и пошли кого-нибудь за моим шофером!

Когда удивленного, заспанного оболтуса ввели в кабинет, Балуев сразу взял его в оборот. Прежде всего он описал ему внешность старикана и девушки.

– Поставишь машину напротив второго подъезда и не будешь спускать глаз! Понял? – Тот ошарашенно кивнул. – Если кто-нибудь из них выйдет, сразу позвонишь мне сюда. Дай ему свой телефон, – приказал он директору. Золотозубый протянул шоферу визитную карточку. – Если опять уснешь, завтра же рассчитаю!

Ясно тебе?

Оболтус так резко дернул головой, что все изумились, как она удержалась у него на плечах. А между тем он гордо понес ее из кабинета.

– Ничего против не имеешь, если я у тебя немного погощу? – обратился Геннадий Сергеевич к директору магазина.

Золотозубый не преминул вылить на него ушат лести и выказать безграничную радость оттого, что он хоть чем-то может помочь.

– Что-нибудь случилось? – спросил он Балуева за чашкой кофе.

– Да так. Пустяки. Я иногда ради собственного удовольствия подрабатываю частным сыщиком.

Шофер позвонил через полчаса.

– Геннадий Сергеевич! – радостно кричал он в трубку. – Мужик с хвостиком только что вышел из подъезда и сел в старый «москвич» зеленого цвета!

Что мне делать? Ехать за ним?

– Не надо. Дождись, когда он уедет, а потом попробуй узнать код подъезда.

– Уже!

– Что уже?

– Уже узнал!

– Каким образом?

– Местный пацан выдал «военную тайну» за червонец!

– Молодчина! – похвалил начальник.

– Кто? Пацан или я? – не понял оболтус.

– Оба хороши!

Он велел шоферу поставить машину за кинотеатром «Знамя», с торца здания, так чтобы не попасть в зону наблюдения. Сам же решил вновь попытать счастья.

Он поднялся на пятый этаж и позвонил сначала в левую, а потом в правую дверь, но это не имело никакого значения, потому что за левой дверью стояла гробовая тишина, а за правой только лаяла собака.

Иван Серафимович вовсе не был стариканом. Ему едва перевалило за пятьдесят, но последние пять лет жизни он мог бы помножить еще раз на пять, с такой мукой они ему дались. Он не хотел жить, но продолжал вопреки всему, потому что боялся оставить на этом свете парализованную, безнадежно прикованную к постели жену. Он кормил ее с ложки, выносил за ней судно. Жили на ее пенсию.

Перебивался надомной работой. Едва сводил концы с концами. Вернее, она ничего не сводила – лежала пластом и ожидала конца.

– Зоя, Зоенька, – гладил он ее по волосам, – не расстраивайся, вместе помрем. Я за тобой следом отправлюсь.

Она могла отвечать только глазами, но чаще всего в них стояли слезы.

Утром он затыкал ей уши ватой, потому что весь День, не умолкая, трещал телефон: Иван Серафимович работал диспетчером. Телефоном пользовались несколько подпольных публичных домов, они давали его в рекламные издания, и неслись нескончаемым потоком звонки клиентов, а Иван Серафимович их переправлял уже по точному адресу. «Красивые у вас девчонки, папаша?» – интересовались в трубке. А он, бывало, посмотрит на свою Зоеньку, подмигнет ей и басом ответит:

«Даже очень, сынок!»

Но вот и Зоеньки не стало полгода назад. А ведь он обещал ей отправиться следом. Что же так надолго задержало его на этом свете?

Она появилась в день похорон. Осторожно коснулась его руки и спросила:

– Иван Серафимович, вы меня не помните? До того ли ему было в тот день, чтобы напрягать память? Тем более перед собственным концом? Что или кто может дать ему силы для жизни, для памяти?

– Я – дочь Овчинникова! – оглушила она. – Мы ведь были с вами знакомы…

Во время поминок она не отходила от него. И наутро явилась в дом без приглашения.

– Их было пять, – объявила она. – Трое из пяти еще живы. Мы должны их уничтожить!

В ней было столько решимости и злости, что вечером он сказал портрету в черной рамке: «Придется пока повременить…»

Он знал, что именно сегодня пробьет его час, поэтому безжалостно гнал свой «москвич» в последний путь.

– Но сначала на кладбище, на кладбище, – нашептывал Серафимыч верному другу-автомобилю, – я должен проститься с ними…

Вот ведь как странно устроен человек. Он должен проститься с усопшими, перед тем как воссоединиться с ними навсегда.

– Так даже лучше! Так даже лучше! – снова шептал он старенькому «москвичу». –Действительно, лучше. Наложил бы сам на себя руки – еще неизвестно, как бы там вышло с воссоединением. А роль камикадзе в этом деле самая подходящая. Что-то вроде дуэли, когда один из дуэлянтов смертельно болен.

И, как бы оно там ни перетасовалось, все равно конец.

Он приехал на дальнее кладбище, что за чертой города. Здесь хоронят простых смертных. Самых простых и самых смертных. Могилки неказистые: кресты да звезды, звезды да кресты. Тропинка все уже и уже, как узки в детстве были штанишки, из которых он постоянно вырастал, как сузилось его земное существование без дорогих ему людей. Сузилось до единственной тонкой ниточки, которую он обязательно оборвет. Сегодня же оборвет!.. Почва глинистая. После дождя ноги утопают в грязи. А дождь был отменный! Такой бы ему на похоронах, чтобы заглушить бессмысленные речи, чтобы все поскорее убрались в автобус и чтобы много озона потом, когда наступит тишина…

Еще немного в горку – и как раз. Вон уже виднеется невысокая голубоватая пихточка, на которую, наверно, слетаются по ночам ангелочки. А впрочем, что им тут делать по ночам? Для их ангельских сборищ есть места покрасивей, попрестижней, побогаче.

Серафимыч часто в последнее время думал: за что он так наказан Богом?

Чем не угодил? Конечно, грешил. А кто без греха живет? Состоял когда-то в партии и отрицал существование Бога. Так не ему одному задурили мозги.

Теперь-то он осознал ошибки и перегибы прошлого, покаялся. А что еще? Не убивал никого, не грабил, воровать с детства отучен тяжелой отцовской рукой. Что касается прелюбодейства, тут ничего не попишешь, изменял Зоеньке пару раз, силен дьявол! А другие-то как развратничают – и ничего! А может, не в Боге дело? Зачем приписывать Ему такое? Нет, это все дьявол! Это все дьявол! Нельзя их путать! Это он, самый великий из боссов, хозяйничал в то утро. Ну, а Бог-то что? Ну, а Бог-то зачем? Неужели не видел, как они идут убивать его дочь?..

Вот и пришел. Опустился на лавку.

– Здравствуй, Людочка! Здравствуй, Зоенька!.. – пробасил и заплакал.

Впервые пришел к ним без «горькой». Сегодня нельзя. Сегодня нужно быть трезвым.

Ветер нагнал пустяковые тучи. Капнуло несколько капель. Пихта, как водится, поохала на ветру. Неодобрительно каркнула ворона. И солнце по-новому посмотрело на мир.

– До скорого, – пообещал им Иван Серафимович и пустился в обратный путь.

А приблизительно через час он уже звонил из телефонной будки:

– Саня? Это Иван Серафимыч. Не признал?

– Ваш голос трудно не признать.

– Удивляешься, наверно, что позвонил?

– Да нет…

– Удивляешься. Как не удивляться? Ведь мы почти десять лет не виделись.

– Как-то не сталкивала судьба…

– Ты, говорят, собственным домом обзавелся? Не пригласишь старика в гости? О многом надо бы потолковать.

– О чем нам толковать, Иван Серафимыч?

– О жизни, Саня, о жизни.

– У вас что-то случилось?

– Случилось. Так как? Пригласишь старика?

– Конечно, приезжайте. Буду рад…

– Врешь, сволочь! Не будешь ты рад! – крикнул Серафимыч в трубку, когда в ней раздались гудки.

Небо отливало неестественным, багряно-фиолетовым цветом. Недостроенная часовенка боязливо жалась к дремучим вековым соснам, окружавшим ее полукругом.

«Пейзаж подходящий», – отметил Серафимыч, пристроив свой «москвич» в хвост «ниссану».

Возле дома Шаталина разгуливали двое молодых людей, о чем-то бесстрастно беседуя. Они остановились и замолкли, увидев, как притормозил у часовни автомобиль.

Здоровенный, широкоплечий старикан, казалось, с большим трудом вынес собственное тело из машины. Парни направились к нему, на ходу расстегивая пиджаки и хватаясь за левый бок так, будто у них разом заболело сердце.

– Я к Шаталину, – остановил он их своим могучим басом. – Я ему звонил…

– Мы должны вас обыскать, – заявил первый.

– Таковы указания, предписанные нашим начальством, – как бы извиняясь, подтвердил второй.

Серафимыч окинул взглядом окрестности. «С этими двумя цуциками я как-нибудь справлюсь, говорил его взгляд, – да там, кажется, еще двое сидят в машине! Хорошо позаботился о себе Санек!»

В этот момент открылась дверь на высоком крыльце особняка и в проеме двери возник силуэт Шаталина.

– Пропустите его! Это ко мне! – Парни расступились, расчистив гостю путь. –Добрый вечер, Иван Серафимыч, – без особого воодушевления произнес Александр, когда старикан взошел на крыльцо.

В кабаке «У Сэма» дым стоял коромыслом. Бравые ребята учинили разгул.

Туда-сюда сновали между столиками официантки, пышнотелые бабы, в красных сарафанах и кокошниках – сегодня «У Сэма» был «русский день». И гуляли по-русски, широко и весело. Особого повода для гулянья вроде бы нет, но разве нужен повод молодым парням с отменным здоровьем, у которых карманы набиты деньгами. У таких и в мрачный, ненастный понедельник – праздник! Сегодня только водка на столах, окрошка, пельмени, блины с мясом и творогом, с капустой и икрой – настоящий праздник желудка! А для души – цыгане! Цыгане «У Сэма» поют и пляшут каждую ночь, прямо как в старые добрые времена. И «новые русские» щедры не меньше, чем купеческая братия в период расцвета. И песни они поют хором те же самые, что певались сто лет назад: «Ямщик, не гони лошадей, мне некуда больше спешить…» Великое дело – традиции. И самое главное, молодым людям хочется, очень хочется подражать своим предкам. Они из кожи вон лезут, чтобы все как тогда! И получается! Гляди-ка ты, получается! Ведь пьют, и поют, и даже блюют не меньше!.. Ладно, будет насмехаться! На таких людях держится сейчас земля русская! Они-хозяева тут, и с этим надо Считаться. А кто не считается, тому сидеть в… Нет, господа, у нас демократия! Каждый имеет право на жизнь.

На свою собственную жизнь, которую прожить надо так… Как не стыдно, господа?

Не лучше ли восстановить еще одну прекрасную традицию – «русскую рулетку»?..

Нет, позвольте, мы не какие-нибудь прожигатели жизни! Мы – люди дела, мы поднимем престиж, мы улучшим уровень, на нас вся надежда!.. А на кого же еще?

На Пушкина, что ли?.. Стойте, господа! Давайте учредим какой-нибудь благотворительный фонд имени того же Пушкина!.. Да иди ты! Их уже столько…

Будем собирать на «чудные мгновенья»?.. Я серьезно, господа! Кто-нибудь из вас занимался благотворительностью?.. Ни хрена себе! Конечно, занимались! Жека вон своей старухе на днях новую тачку купил… А я завсегда нищей старухе подам! И потом, в метро как войдут в вагон, как заголосят: «Мы люди незде-е-ешние!» – так тысчонку-другую выкладываю!.. На всех тысчонок не напасешься! А те, которые «незде-е-ешние», из метро на собственную тачку пересаживаются и в ресторан катят!.. Так что же все-таки насчет Пушкина?.. Пусть живет, пока…

В отдельном кабинете, в стороне от разгула отдыхал Георгий Михайлович.

Медленно нанизывал на вилку пельмень, с достоинством макал его в блюдце со сметаной и отправлял после этого в рот, запивая квасом из керамической кружки.

Водки и других спиртных напитков Лось не употреблял уже лет десять, с тех пор как врачи обнаружили у него атеросклероз.

«У Сэма» босс сиживал, еще когда это называлось кафе «Ландыш» и когда он не был боссом. Здесь частенько собирались на сходки уркаганы всех мастей и учиняли третейские суды, а Лось пользовался громадным авторитетом как третейский арбитр. Позже, когда его посадили в «отцы», он прибрал к рукам незаурядную кафешку. Так появился «У Сэма». Значение этого заведения в мафиозных кругах трудно было переоценить. Лось сделал кабак доступным для всех.

Здесь до сих пор разрешались спорные ситуации между разными кланами, высказывались претензии друг другу по тому или иному поводу.

Ему доставляло удовольствие наблюдать из своего кабинета за пьяным разгулом бравых ребят. Слушать их дурацкие споры о благотворительности, бравирование первосортных людей перед второсортными, тосты за возрождение русского купечества, желание сыграть в русскую рулетку и многое другое, от чего он посмеивался. Ему отрадно было видеть, что молодые люди не выясняют отношений между собой. Им не важно, кто есть кто, они просто оттягиваются здесь, «У Сэма». И хотя нет никакой гарантии, что, выйдя из кабака, они не начнут палить друг в друга, все же старому боссу грело сердце то, что он сумел создать нейтральную зону в городе вечных междоусобиц.

Молодежь отвлекала его от грустных мыслей. В определенных кругах его организация считается самой стабильной. И немудрено. Из шести первых боссов, поделивших город на неравные части, в живых остались только он и Поликарп.

Другие организации, увы, страдают текучестью кадров, но никто из ушедших боссов не выжил, никто не умер в постели, в кругу домочадцев. Вот что угнетало Георгия Михайловича. Он боялся, что не станет исключением в этой цепочке. Великое дело – традиция!

В последнее время он все больше склонялся к тому, чтобы отойти от дел.

И хитрая лиса Поликарп тут же учуял, чем запахло. Ах, как хочет он запустить свою лапу! Все ему неймется. Уже и мэр пляшет под его дудку.

Лось оказался прозорлив. В часах письменного прибора, подаренного мэром, сегодня обнаружили передатчик.

Что он так привязался к Шаталину, рассуждал Лось. Хочет посадить его вместо меня? Неужели ведет переговоры с ним у меня за спиной? Зачем же так?

Шаталин – во всех отношениях достойная кандидатура. Я ничего не имею против.

Мне пора на покой. Все верно. Но ведь они не рассчитывают на тихую смену. Им такое и в голову не придет! Поликарп тешит себя надеждой, что предъявит потом Шаталину свои права. Я, мол, помог тебе занять это место, ты вообще бывший мой человек, изволь подчиняться. Если расчет сделан на это, то он прогадал. Карпиди – плохой психолог. И с Питом у него вряд ли что-нибудь выгорит. Что-то странное происходит в мире – шестерки становятся боссами! Одно только напоминание, что они были когда-то шестерками, должно приводить их в бешенство! А Поликарп вздумал этим играть! Доиграется…

Его невеселые мысли прервала красносарафанная бабища с лицом, разрисованным под самые смелые опусы Кандинского.

– К вам человек, – загадочно произнесла она.

– Поставь еще прибор, – попросил Георгий Михайлович, заметно оживившись.

Да, он сегодня здесь не случайно. Конечно, забавно послушать разглагольствования молодых и отведать пельменей с квасом, но его старуха тоже готовит будь здоров, и ее стряпню он не променяет на ресторанную. Его визит к «Сэму» нынче окутан тайной.

Вчера позвонил незнакомец.

– Георгий Михайлович, у меня есть важная информация, касающаяся вас лично.

– Может, вы сначала представитесь?

– Я назову свое имя при встрече.

– Где вы хотите встретиться?

– «У Сэма», но только при нашем разговоре никто не должен присутствовать.

– Добро. Не вздумайте выкинуть какой-нибудь номер, иначе живым оттуда не уйдете, – на всякий случай предупредил Лось.

В трубке раздался приглушенный смех.

– Узнаю вас, Георгий Михайлович. Но я не дешевка, чтобы нарушать традиции «У Сэма». Великое дело – традиции!

Да, этот, в трубке, так и сказал: «Великое дело – традиции». И с тех пор эта поговорка, как заноза, сидит в нем.

В кабинет заглянул полноватый мужчина лет пятидесяти, с приличной лысиной, до самой макушки. Глаза его были малоподвижны и невыразительны, нос аккуратно вылеплен, улыбку можно использовать в рекламных целях.

Лось ожидал увидеть кого-нибудь из старой воровской гоп-компании, кого он знал еще по «Ландышу», но этого человека он видел впервые, хотя не мог не признать, что кого-то он ему напоминает, особенно жирными руками с рыжеватым пушком и неприятной манерой говорить, обдумывая слова.

Что же вы не проходите? Сами просили о встрече…

– Робею немного, стыдно признаться. Давно вас не видел, Георгий Михайлович.

– Мы разве были знакомы?

– Ну… нельзя сказать, чтобы очень… Он сел напротив и умолк, пока красносарафанная ставила приборы.

– Что будем заказывать? – произнесла она так сладко, что можно было прилипнуть к ее улыбке.

– То же самое, – кивнул незнакомец в сторону Лося.

– Вы на меня не смотрите, – отмахнулся тот, – я – человек непьющий, но при этом люблю смотреть, как пьют другие. Это доставляет мне удовольствие.

Точно также, исключительно ради удовольствия, ношу в кармане полный портсигар.

– А я, знаете ли, никогда не пил…

– Спортсмен? – поинтересовался Георгий Михайлович.

Незнакомец вздрогнул и как-то неестественно улыбнулся.

– Неужели похож на Спортсмена?

– Не понял.

– Не помните человека с такой кличкой? Лось откинулся на спинку кресла и, по обыкновению, запрокинул голову. Вот кого он ему напоминает! Потапова, по кличке Спортсмен, одного из тех боссов, которые в конце восьмидесятых поделили город. Одного из немногих, не имевших за своими плечами уголовного прошлого.

Выходца из элитной спортивной среды. Занимался он продажей пловчих, да и просто девочек за границу. Нажил неплохое состояние. Организовал при спортивном комплексе боевую дружину, благодаря которой и вышел в боссы. В девяносто первом году к нему пришел от Поликарпа Пит Криворотый, которого Спортсмен знал с пеленок. Спустя год во время мафиозных разборок погибли родители Спортсмена, а на следующий день он сам взлетел на воздух, когда возвращался в своей машине с дачи. Похоронен на кладбище у Поликарпа, в знаменитой Аллее героев. Убийство Потапова в городе приписывали Питу, во-первых, как большому любителю «адских машинок», а во-вторых, потому, что Спортсмен был противником боевых действий, искал мирные пути урегулирования конфликта, а это значило идти на уступки соседям, и Пит поставил на более решительного и предприимчивого Стародубцева.

– Вы – брат Потапова? – спросил Лось незнакомца.

– Почти.

– Что это значит – почти?

Вошла официантка. Поставила перед посетителем порцию горячих пельменей, кружку с квасом, блюдце со сметаной.

– Блинчики будете? – снова прилепилась улыбкой.

– Пока ничего не надо, – зло зыркнул на нее Лось. Когда она оставила их, плотно прикрыв за собой двери кабинета, незнакомец, не притронувшись к еде, смущенно улыбнулся и тихо произнес:

– Дело в том, Георгий Михайлович, что я и есть Пбтапов, по кличке Спортсмен.

Сообщение обескуражило старого босса.

– Как прикажете понимать? А кто лежит в могиле?

– Вам это важно знать? Тогда расскажу обо всем по порядку. – Он окинул взором кабинет так, что Лосю показалось, будто он не доверяет ему и сомневается в их уединенности.

– Можете быть покойны, – заверил Георгий Михайлович, – кабинка не прослушивается.

Называвший себя Потаповым опять смущенно улыбнулся и пояснил:

– Я смотрю, здесь ничего не изменилось со времени нашей последней беседы, четыре года назад. Я пришел к вам за советом, как избежать войны, хотя Стар с Питом сделали ее неизбежной. Я знал, что вы покровительствуете Стару, как предприимчивому, оборотистому бизнесмену, который первым пострадал в ходе разборок. Думал даже, что вы не прочь увидеть Стара на моем месте. И все-таки я пришел к вам за советом, как к авторитетному третейскому судье. Вы сказали:

«Дело далеко зашло». Это я понимал и без вас. Вы сказали:

«Надо идти на уступки соседям или уходить со сцены». Что вы подразумевали под уходом со сцены, я могу только догадываться. Идти же на уступки после далеко зашедшего дела – значило опуститься в глазах организации.

Я ушел от вас в еще большем смятении, чем пришел. Уехал на дачу, чтобы все хорошенько обдумать. Но все уже обдумали за меня. В ту же ночь не стало моих родителей. Их расстреляли в спальне во время сна. Я ничего не знал. С этой вестью ко мне приехал утром Пит. В тот день я был невменяем. Мне делали какие-то уколы, чтобы успокоить. Я рвался в город, хотел разделаться с Громом: он руководил той операцией в спальне моих родителей. В конце концов меня чем-то усыпили, а когда я вечером проснулся. Пит сообщил мне, что меня больше нет.

Оказывается, он сделал подмену. Выбрал из охраны самого щуплого паренька, которому впору пришелся мой костюм. Снял у меня с пальца золотой перстень.

Парню он был велик, но на обгорелом трупе это сошло. Пит ему ничего не объяснил, поставил только задачу – въехать на моей машине и в моем костюме в город. Уж и не знаю, о чем думал этот охранник, у большинства из них полная утечка серого вещества. Не успел он вывернуть на шоссе, как машина разлетелась на части. Все это было при добром напутствии вашего любимого Стара, который ничего не знал о подмене и уже никогда не узнает. Меня похоронили вместе с родителями через два дня. Видеокассету я храню до сих пор. Пластическую операцию мне сделали у нас в России и по новым документам переправили в Америку, где я до сих пор и живу. Пит хорошенько замел следы – уничтожил всех, кто хоть краем глаза видел меня после моей смерти, пока я не изменил внешность.

Так что мое преображение обошлось недешево. И вот, как видите, я снова здесь.

Пит не любит писать писем, поэтому сведения отсюда я получал очень скудные. Но о смерти Стара он все же соизволил сообщить, и я решил приехать хотя бы для того, чтобы сходить на могилку к родителям…

– Зачем же вы открылись мне? – Лось пытался сохранить присутствие духа, но от его собеседника не ускользнуло, как он взволнован.

– А это уже второй вопрос.

Потапов наконец принялся за остывшие пельмени, заполняя ими искусственно вырезанный рот.

– Вам повезло, как никому из наших коллег, – признал Георгий Михайлович. – Кто бы мог подумать, что Пит – такой продувной парень?

Потапов только кивал головой, не в силах переработать сразу такое количество пищи. Он явно торопился, и Лосю было неприятно на него глядеть.

Покончив наконец с трапезой, чудом уцелевший босс попросил:

– Нельзя ли стрельнуть у вас сигаретку? Георгий Михайлович не без удовольствия протянул ему предмет собственной гордости – портсигар с изображением своего лесного тезки, у которого рога усыпаны бриллиантами, а в глазах – изумруды.

– Приятная вещичка! – покрутил в руках портсигар Потапов, прежде чем его открыть.

– Подарок Володи Мишкольца, – с теплотой в голосе сообщил Лось.

– Он еще жив? – с напускным безразличием спросил Спортсмен.

– Жив, слава Богу! Он-то и положил тогда конец войне. Впрочем, вам в вашей Америке и Кручинину на кладбище уже было все равно, хотя кашу заварили вы.

– Ладно, оставим этот спорный вопрос историкам, – предложил Спортсмен с недовольным видом и вдруг, усмехнувшись, добавил:

– А интересно, войдем мы в историю родного края, как какой-нибудь там…

– Успокойтесь. Не войдем, – перебил его Георгий Михайлович. – Кажется, вы хотели мне что-то сообщить? Потапов поерзал на стуле, допил квас и начал:

– На этот раз, дорогой Георгий Михайлович, я осмелился сам прийти к вам с советом. Ваше сегодняшнее положение, может, и не такое безвыходное, как мое четыре года назад, но кто знает, не станет ли оно совсем невыносимым через месяц.

– Пожалуйста, не так туманно, – попросил босс.

– Вчера Пит устроил мне увеселительную прогулку по моим бывшим владениям. Решил доставить себе удовольствие. Вот, мол, какой я расчудесный хозяин, все у меня путем. Действительно, процветание налицо. – Потапов ухмыльнулся. – Вот, правда, на лице у Пита никакого процветания. Мне всю рожу перекроил, а у себя шрам убрать боится! И не уберет никогда, потому что кичится своим афганским прошлым, хотя к Афгану его кривой рот имеет не больше отношения, чем мой преображенный фэйс к Голливуду. Рот ему искривили на зоне.

Он туда угодил сразу после армии, и, кстати, по хорошей, боевой статье – подрался с ментом. Отбарабанил два года – и к Поликарпу. Теперь вот сам хозяин.

Но я отвлекся, пардон! Не могу сказать, что у меня защемило сердце при виде того, как развернулись Стар и Пит. Мне уже, честно говоря, на это наплевать с последнего этажа небоскреба в прямом и в переносном смысле: в Нью-Йорке я живу на двадцать восьмом этаже. И все же я был удивлен, когда очутился на складе с боеприпасами. Пит вооружается. Надо было видеть, как у него блестели глаза на этом складе, будто он попал в бордель, а кругом не автоматы Калашникова, а размалеванные девки! Я понял одно: близится новая заваруха. И не последнее слово в ней скажет Криворотый. Не знаю, против кого он так усердно вооружается – против Поликарпа или вашего любимого Мишкольца, – но то, что я завтра-послезавтра сяду в самолет и больше никогда, ни под каким видом сюда не вернусь, это я знаю точно. – Он перевел дыхание и зажег сигарету. Георгий Михайлович не перебивал Потапова, но при этом смотрел на него в упор, отказавшись от любимой привычки запрокидывать голову. – Вы, разумеется, все еще в недоумении по поводу всей этой информации. Ничего. Сейчас проясню. Дело в том, Георгий Михайлович, что в новейшей истории родного края вам отводится роль трупа.

Потапов сделал глубокую затяжку и только тогда протянул наконец обратно портсигар с лосем. Босс даже бровью не повел и не сделал никакого встречного движения, так что Спортсмену пришлось положить портсигap на стол.

Пауза затягивалась, и, так как не последовало вопросов, Потапов сразу перешел к ответам:

– Сегодня я встречался с мэром города. Разумеется, как частное лицо, как преуспевающий американский бизнесмен. На самом деле я не преуспевающий, но умею пустить пыль в глаза. Как видите, я с вами очень откровенен. Мэр меня принял с распростертыми объятиями. Конечно же, он заинтересован в западных инвестициях, как все в этой стране. Я нарисовал ему сказочные перспективы, после чего хорошенько «пощупал» мэра по заданию Криворотого. Я ненароком запускал руку во все мафиозные кадки с огурцами, наблюдая за его реакцией. Надо отдать ему должное, он лихо выкручивался, обходил острые углы. Теперь я дошел до главного… – Он сделал многозначительную паузу. Лось по-прежнему молчал, внимательно глядя на собеседника. – Уж извините, Георгий Михайлович, но я покусился на ваш замечательный клуб. На «Большие надежды». Я изъявил желание в будущем расположиться в этом здании, что-то типа офиса или резиденции – не важно. Сказал, что дом пришелся мне по вкусу, радует глаз. Вот что на это ответил мэр. Передаю дословно: «Как только меня переизберут на новый срок, здание отойдет муниципалитету. А мы уж с вами всегда договоримся». При этом он похлопал меня по плечу, как старого кореша. Насколько я знаю, предвыборная кампания начнется через месяц. По-моему, вам есть о чем подумать.

– О чем?

– Неужели не ясно?

– Наш мэр не дурак. Думаю, он раскусил вас и тоже пустил пыль в глаза.

– Возможно. – Потапов явно был недоволен реакцией босса. – Но мы ведь с вами знаем, кто стоит за спиной мэра. И оттого эти слова приобретают довольно недвусмысленный оттенок. Поверьте мне, ваша процветающаяорганизация, ваши зажиревшие ребята давно у всех поперек горла! Это видно даже мне, человеку, который не был здесь четыре года!

– Вам-то какое дело до всего этого? Катитесь в свою Америку и дышите полной грудью!

– Теперь мы дошли до самой сути. – Потапов улыбнулся, зачем-то погладил свою лысину, будто забыл, что поле выжжено и не дает больше ростков, и произнес с торжественным видом:

– Вы, конечно, сообразили, что мой визит небескорыстен? Но моя корысть может стать и вашей корыстью. Я предлагаю вам свой вариант ухода со сцены. Мудрить тут нечего. Пит не открыл Америки, способ не нов. Я предлагаю вам открыть Америку для себя. Не пожалеете. Мы станем компаньонами. Я нуждаюсь в вашем капитале, вы нуждаетесь в безопасности. Как видите, наши желания вполне совместимы. С вашими деньгами вы могли бы там развернуться и быть при этом похороненным на родной земле…

Неожиданно для Потапова Лось вскочил со своего кресла и в следующее мгновение уже сдавил тому горло.

– Ты что мне предлагаешь, сволочь? Тварь недобитая! Ты забыл, что я – вор в законе? Я и дня в своей жизни не работал! Нужна мне твоя сраная Америка!

Спортсмен оказался проворным малым, несмотря на то, что казался неуклюжим. Он, рванувшись всем телом вверх, высвободился из щупалец босса и ударил его лысой головой в стариковскую, маломощную грудь. Лось не удержался на ногах и отлетел обратно к креслу, но немного промахнулся и приземлился на пол, зацепив при этом стол со всем его содержимым.

– Я тебе не предлагаю работать, Жора! – крикнул Потапов. – Работать буду я, а ты – получать свои дивиденды!..

Больше ему ничего не удалось сказать. В кабинет вбежали охранники и заломили Спортсмену руки за спину.

Разохавшаяся официантка, покачивая кокошником, принялась собирать с пола осколки, не обращая внимания на босса, который все еще прохлаждался на полу.

Потапов понял, что зря погорячился, что это может стоить ему жизни и что при любом исходе он проиграл, но Лось, отряхнувшись и усевшись в кресло с таким видом, будто инцидент заключался в том, что он занимался зарядкой и сделал неудачное приседание, приказал своим людям и официантке:

– Подите вон! Вас никто не звал! Мы недоговорили.

Когда они удалились. Спортсмен произнес дрожащим голосом:

– Прошу прощения… Но вы сами виноваты…

– А теперь сделай так, чтобы не попадаться мне больше на глаза, – приказал Георгий Михайлович.

– Я остановился в гостинице «Астория». Еще два дня пробуду в городе.

Моя новая фамилия – Клейнер…

– Вон отсюда! – рявкнул босс.

И господин Клейнер, бросив на прощание:

– Всего доброго! – исчез.

Лось еще долго сидел в кресле перед поверженным столом, запрокинув голову. Мысли путались. В голове шумело.

А за дверями кабинета пьяные нувориши, закончив разговоры о благотворительности, проорав множество тостов за возрожденное купечество и за процветание матушки-Расеи, затянули опять плачущими голосами:

– Ямщик, не гони лошадей. Мне некуда больше спешить…

Балуев отпустил машину возле Ботанического сада. Он сам решил проверить, ведется еще или нет наблюдение за домом Светланы, но не заметил ничего подозрительного.

Его обуревали противоречивые чувства. С одной стороны, лед тронулся, Светлана дала понять, что он ей небезразличен, и ему не терпелось увидеть ее поскорей, а с другой – он боялся, что упустит ночную похитительницу изумрудов, а с ней и возможность узнать что-нибудь о судьбе Федора. Самым разумным было бы поставить возле дома на проспекте Мира наблюдателей, но Мишкольц не держал в своем королевстве шпиков. Балуев знал также, что его розыскной деятельности шеф не одобрит, поэтому не рискнул взять в наблюдатели людей со стороны. К тому же этим людям надо было что-то объяснять. Единственным человеком, к которому он мог обратиться с подобной просьбой, был его личный шофер. Его-то и послал Геннадий Сергеевич к дому на проспекте Мира, когда высадился у Ботанического.

Гарантия того, что оболтус справится с заданием, равнялась нулю, но ничего лучшего в сложившейся ситуации Балуев придумать не мог. Вернее, не хотел, потому что пришлось бы отказаться от вечера у Светланы, а значит, вновь отдалить ее от себя.

– А вот и наш гость дорогой! – встретила его восторженным восклицанием Светлана Васильевна, взяла за руку и потащила в комнату знакомить с мамой.

Татьяна Витальевна сильно смущалась и не ведала, с какого конца ей влиться в разговор. Балуев пытался острить, выходило неуклюже. Зато Светлана болтала без умолку, и всякий, даже несведущий человек мог бы поклясться, что видит перед собой счастливую женщину.

Она и сама не отдавала себе отчета в том, что с ней происходит.

Получить такой заряд бодрости от одного поцелуя? Почему нет? У нее было много мужчин, но каждый раз выходит по-новому. «Только утро любви хорошо», – написал модный в прошлом веке Надсон. Да, начинается всегда славно: с цветов, с песен, со стихов… Потом все обращается в пошлую, банальную обыденность. Вот и приходится ловить момент. Что остается делать после стольких осечек?

Геннадий блеснул перед чилийской мамой Сикейросами и Риверами. Уж в чем-чем, а в живописи он знает толк. Татьяна Витальевна была окончательно покорена, когда Балуев заговорил по-испански и прочитал из Хименеса:

Я бреду по дороге –

Мертвый, в сонном свете, но наяву;

И мечтаю, мертвец, о жизни,

Безнадежно немой, зову

Тех, кто сделал меня безгласным…

Пусть искусаны до крови

Мои губы, но снова красной

Стала кровь моя от любви.

Перевод С. Гончаренко.

– Ничего себе! – захлопала в ладоши Светлана. – Мама, тебе надо было приехать оттуда, чтобы я получше узнала этого человека!

Потом последовали обычные в таких случаях вопросы: «А где вы учились?», «Откуда знаете язык?», «А почему не занимаетесь любимым делом?».

Если бы знала Татьяна Витальевна, сколько страданий она доставляет Балуеву своими вопросами! Ведь она тоже родилась не для того, чтобы махать пульверизатором из стороны в сторону и ругаться матом на малярских баб.

– Ма, ну что ты привязалась к Гене? – пришла на помощь Света. – Он, между прочим, объездил пол-России в поисках картин для своего шефа. Я тебе рассказывала про Володю Мишкольца, помнишь? Это один из самых крупных коллекционеров в нашей стране. – Она подчеркнула слово «нашей».

Балуев насторожился. Всегда, едва речь заходила о шефе, он становился предельно натянут в разговоре.

– А где он хранит свои картины? – поинтересовалась Татьяна Витальевна.

– В такой криминальной атмосфере это, наверно, очень сложно?

– Ма, ну что за вопросы ты задаешь? Ты хочешь, чтобы Гена назвал тебе адрес?

Мамина наивность ее забавляла.

– Картины хранятся в трехэтажном особняке, который Володя арендует у городских властей, – неожиданно выдал Геннадий Сергеевич. – Особняк находится в центре города, но мало кто догадывается, для чего он предназначен, хотя, кому приспичит, тот, конечно, рано или поздно узнает. Там новейшая система сигнализации и надежная охрана. Короче, предприняты все меры безопасности.

– А зачем это все? – не понимала Татьяна Витальевна. – Ведь художник для того и пишет картины, чтобы их видели, а не держали за семью печатями!

– Мама хочет сказать, что искусство должно принадлежать народу! Тебя, мамуля, воспитали в духе совкового романтизма! Картины чаще всего пишутся ради хлеба насущного, а кто на них будет глазеть – Володя Мишкольц или пролетарий Тяпкин, – это художнику безразлично. Даже первый вариант предпочтительней, потому что Мишкольц знает толк в живописи и на дешевку не позарится.

– Надо же, какие мы аристократы! – еще больше возмутилась Татьяна Витальевна. – А я разве не была пролетарием Тяпкиным? Откуда вдруг такое пренебрежение?

– Что-то новенькое, мамочка! Ты раньше никогда не кичилась своим пролетарским периодом жизни. Видно, заграничная жизнь настолько скучна, что даже завод вспоминаешь с любовью?

– Завод нас кормил и одевал – это во-первых, а во-вторых, люди, которые там работают, куда проще и добрей ваших нуворишей.

– Вот только этого не надо, ма! Люди везде всякие попадаются. Не идеализируй, пожалуйста, то время. Тут и без тебя достаточно восхвалителей.

– Я не восхваляю, – вздохнула мать, – но и не терплю, когда возводят напраслину. А насчет совкового романтизма хочу напомнить, что Третьяковская галерея появилась задолго до революции.

– Здорово она нас кроет. Гена? – подмигнула Светлана Балуеву, хотя тот не принимал участия в споре. – Ма, такие, как Третьяков, рождаются раз в сто лет!

– Не правда. Я тебе могу еще с десяток имен назвать. И все прошлого столетия, а вот нынешних – ни одного! Отчего бы вашему хваленому Мишкольцу не создать свою галерею, как некогда сделал Третьяков? Цены бы ей не было здесь, в провинции. Ведь у нас все лучшее только в столицах!

Светлана хмыкнула, а Геннадий вдруг поддержал:

– Замечательная идея, Татьяна Витальевна. Я об этом уже думал, да только не решаюсь предложить Володе. И потом, неизвестно, как к этому отнесутся власти, ведь Третьяковка сейчас не частный музей. И насчет пролетариев я тоже с вами согласен. Не выношу, когда людей сортируют по какому-либо признаку.

– Ну, вот! Получается, вы оба хорошие, одна я плохая! – по-детски надула губы Светлана. – Как знаете, а я с детства ненавижу пролетариев, так называемую рабочую косточку. От них несет тухлятиной!..

Он ушел уже ближе к полуночи. Несколько раз порывался, но Светлана его не отпускала. «Я соскучилась», – шептала на ухо Геннадию и сильно сжимала кисть его руки под столом. Он только не понимал, почему она раньше не скучала, до приезда мамы. Или семейное благополучие матери так подстегнуло ее, призвало действовать?

Он боялся, что выглядит в глазах Татьяны Витальевны докучливым, засидевшимся гостем, однако на прощание она протянула ему свою белую, холеную – будто не было двадцати лет малярки! – руку для поцелуя.

– Приезжайте к нам зимой со Светланочкой. У нас будет лето. Луис очень обрадуется, он любит гостей.

Когда за ним закрылись двери, она сказала дочери:

– Я тебя понимаю. Такие на дороге не валяются. Но, Святая дева Мария, у него трое детей!

– Мама, прекрати, и без тебя тошно!..

Высвеченные фонарями островки деревьев поражали ядовито-зеленым оттенком. Ветер усиливался. По асфальту метались, как щупальца кальмара, тени от ветвей.

Геннадий прибавил шаг, чтобы поскорей пересечь этот зачумленный двор, выйти к Ботаническому саду и поймать там какую-нибудь машину, чтобы вернуться на проспект Мира, к заждавшемуся оболтусу, который наверняка уже видит не первый сон.

У ворот Ботанического сада стояла белая «Волга», а рядом, в тени деревьев, курил человек высокого роста. Балуев решил обойти машину по другой стороне улицы, белые «Волги» с недавних пор стали для него плохой приметой. Не успел он сделать и пяти шагов, как из подворотни вынырнул «мерседес» и перекрыл ему путь.

– Ай-ай-ай, Геннадий Сергеевич, что у вас за привычка пренебрегать личным транспортом? – услышал он у себя за спиной.

Обернулся. Долговязый, что дымил на воротах Ботанического сада, был в трех шагах от него. Хлопнули дверцы «мерседеса». Двое здоровенных амбалов вышли на тротуар. Один, скрестив руки на груди, подпер своей шварценеггерской спиной стену ближайшего дома, другой в развязной позе уселся на бампер автомобиля.

Балуев заметил на голове у долговязого марлевую повязку и усмехнулся:

– Мне кажется, вы не долечились…

Третью ночь Светлана спала в гостиной на диванчике. Место, едва ли приспособленное для приятных сновидений, сегодня было просто невыносимо. Душила непонятная тревога. Пугал утренний разговор с Криворотым. С подобными типами нельзя откровенничать. И тысячу раз прав Геннадий, что не идет с ним на сближение. Добром это никогда не кончится.

Она встала, прошлась несколько раз по комнате. Решила подняться в спальню к матери. Там горел ночник.

Мама читала Хименеса. Гость оставил неизгладимое впечатление. Маме тоже не спится.

– Ма, я побуду с тобой?

Прямо как в детстве, когда ждала ее со второй смены и не ложилась спать, пока не наговорится.

Татьяна Витальевна отложила книгу и внимательно посмотрела на дочь.

– Может, расскажешь мне что-нибудь из своей жизни? Я ведь вижу, много скрываешь от меня.

Светлана присела на край кровати, виновато понурив голову, и пролепетала:

– Мне есть у кого учиться по этой части. По-моему, я уже вполне взрослая, ма, чтобы отвечать за свои поступки, не прибегая к чьим-то советам.

– Конечно-конечно, – вздохнула мать, – ты всегда была самостоятельной девочкой.

– Настолько самостоятельной, что твой отъезд вышиб у меня почву из-под ног и я наделала много глупостей. Твое счастье вскружило мне голову, и я любой ценой хотела быть счастлива. Нельзя сказать, что я не преуспела на этом пути. У меня появились деньги, я купила квартиру, машину. Ты об этом и мечтать не могла в своей малярке. Я же добилась всего очень быстро, за два-три года. Не могу сказать, что моя работа мне не доставляет радости. Доставляет, и я не капризничаю, как Балуев, которому все опостылело. Я не очень верю ему. Это поза. Наконец, я жила с любимым человеком и при этом была свободна. Что еще нужно женщине для полного счастья? Но я даже не попробовала его на вкус!

Света крепко сжала кулаки – признак сдерживания слез.

Мать обняла ее за плечи. Прижала к груди. Слезы хлынули сами собой, так естественно и так нелепо.

– А Дима Стародубцев, наверно, был связан с мафией? – предположила Татьяна Витальевна.

– Наверно, – с долей сомнения в голосе произнесла Света и уткнулась лицом в материнские колени…

Долговязый протянул свое удостоверение.

– Следователь Беспалый, – признался он.

– Мне наплевать, кто вы, – презрительно бросил Геннадий, даже не взглянув на документ.

– Дело ваше, – пожал плечами тот, – но вам все равно придется поехать с нами.

– И не подумаю, – хмыкнул Балуев, несмотря на то, что амбалы начали потихоньку приближаться к не-му.

– Не советую вам упрямиться, Геннадий Сергеевич. Я знаю, что вы располагаете ценными сведениями по интересующему меня делу, и хочу только, чтобы вы поделились ими со мной. – Пал Палыч доброжелательно улыбался, но Геннадий испытывал огромное желание плюнуть ему в лицо.

Амбалы между тем приблизились вплотную.

– По-моему, вы злоупотребляете своими ничтожными полномочиями, – бросил Балуев следователю и полез во внутренний карман пиджака за сигаретами.

В ту же секунду амбалы набросились на него, скрутили ему руки и обшарили с ног до головы.

– Это вам дорого будет стоить, ребята, – спокойным голосом заметил Геннадий. – Вы плохо себе представляете последствия, – обратился он к Беспалому. – У вас возникнут серьезные проблемы.

– У него ничего нет, – констатировал один из парней, надевая на Балуева наручники.

– На чем предпочитаете ехать, Геннадий Сергеевич? – расшаркался перед ним заметно заволновавшийся следователь. – На «Волге» или «мерседесе»?

– На автобусе. За вашим катафалком. Амбалы прыснули, и вовсе не к месту, какпоказалось Беспалому…

Татьяна Витальевна долго не отходила от окна. Ее не привлекали звезды на прояснившемся небе и фонари с ядовитыми островками высвеченной зелени. Она должна была собраться с мыслями, и поэтому перед ней стоял лишь черный квадрат в белой раме. Светлана пересела в кресло и занялась маникюром. Это занятие успокаивало нервы.

– Как ты могла в это влипнуть? – застонала мать. – Ведь там кругом уголовники!

– Мам, давай без истерик… Это такое же обычное дело, как твой завод.

Ты ведь противница кастовости. Лелеешь своих пролетариев, а я – уголовников. В чем разница?

– Во всем! Пролетарии – честные трудяги, а у этих – жизнь задарма!

Неужели и это тебе надо объяснять?

– Сейчас любая жизнь – задарма! И пролетарии твои не ангелы небесные!

Суть только в том, кто больше грешит.

– Святые угодники! У тебя же – мозги набекрень!

– Пока ты грелась на чилийском солнышке, у нас тут все вывернулось наизнанку. – Светлана Васильевна без дрожи в руках водила кисточкой с бесцветным лаком по закругленным ноготкам. – И потом, чем я лучше этих несчастных? Мой папаша тоже где-нибудь среди них отирается!

– Дура! – закричала мать и затряслась всем телом. Светлана уже и сама поняла, что хватила через край. Это был удар ниже пояса, и Татьяна Витальевна, схватившись обеими руками за живот, будто у нее начались схватки, повалилась на кровать с громкими рыданиями.

– Мамочка, прости! Прости, ради Бога! Что я наделала, дура! – Света сгребла мать в охапку и покрыла поцелуями ее мокрое от слез лицо. – Я – дура, дура, набитая дура…

…Всю дорогу ему не давала покоя одна-единственная мысль. Он так и не позвонил Мишкольцу, и если этот спектакль с наручниками затянется, то Володя попадет в тяжелое положение и еще не получит важной информации. К тому же Балуев плохо себе представлял, что на этот раз задумал Пит, почему действует так нагло и решительно. Ему бы нацепить наручники на Поликарпа! Неужели значок «Андромахи» не сработал? Может, Анхелика выдала его? Ее мужу наверняка сообщили про их тайное свидание. Тогда все пропало. Пит всегда сговорится с Поликарпом, и в этом случае невозможно будет доказать свою непричастность к убийству в магазине «Игрушки».

В здании с колоннами, несмотря на поздний час, горели все окна. «Меня тут явно ждут!» – подумал Геннадий, когда один из амбалов чуть ли не на руках вынес его из машины.

Долговязый молчал, пока весь эскорт поднимался по лестнице, но перед дверью в кабинет Пита шепнул на ухо Геннадию:

– Не осложняйте ситуацию, и я помогу вам выбраться.

У Балуева не было времени достойно ответить ему, потому что следователь открыл дверь и подтолкнул его в спину.

– Что это значит? – подпрыгнул в своем кресле хозяин, выпучив то, что не рекомендовалось выпучивать, – свои водянистые глазки. – Что ты придумал, мусор поганый?! Ты бы еще в кандалы заковал моего гостя!

– Не очень-то он стремился к вам в гости! – снимая наручники, проворчал Беспалый.

– Пшел вон, ментовское отродье!

Выходя из кабинета. Пал Палыч подмигнул Балуеву, как бы напоминая: «Мы договорились», – но пленник отвернулся, что означало: «Я не нуждаюсь в помощи».

– Присаживайся, Гена, – указал ему на кресло Пит, когда они остались вдвоем. Балуев сел и похлопал в ладоши.

– Браво, Петя! Поликарп не зря старался, ты перенял у него лучшее. Он поставил бы тебе сегодня «отлично» за актерское мастерство. Впрочем, он, наверно, спрятался у тебя в шкафу, следит за нами и оценивает.

– Прекрати, – нахмурился Криворотый, – не надо так со мной разговаривать. Насчет наручников не было никакого уговора, а поговорить нам с тобой необходимо, и как можно скорей. Что касается Поликарпа, то он у меня вот где сидит! – Он провел ребром ладони по горлу.

– Все, что я хотел сказать, тебе уже передали. А то, чего я говорить не хочу, ты меня сказать не заставишь, даже если снова оденешь наручники.

– Дались тебе эти наручники! – в сердцах воскликнул Криворотый. – В данном случае наши интересы совпадают. Ты не можешь этого не признать. Поликарп охотится за твоим человеком, но ему мешает некая девица. Кроме всего прочего, она похищает твоего человека. Мне нужна эта девица. Тебе необходимо до конца недели вернуть своего человека, чтобы он уплатил Поликарпу долг. Как видишь, мы можем соединить наши усилия.

Речь Пита повергла Балуева в смятение. Об исчезновении Федора не знала даже Светлана.

– Но в первую очередь я хотел бы узнать, – продолжал Криворотый, – как у тебя в руках оказался график с Рабкоровской?

– Нет, погоди, – сделал отрицательный жест Балуев, – сначала ты скажи, откуда тебе известно о похищении моего человека.

– Федора? – усмехнулся Пит. – Видишь, я даже знаю, как его зовут. Нет ничего проще. Гена. Мои ребята хорошо поговорили с твоим шофером.

– Где они его отыскали?

– На проспекте Мира.

– Конечно, случайно наткнулись, – с иронией в голосе добавил Геннадий.

– Ну, зачем так? Они пасли твою машину весь день. И то, как ты маневрировал вокруг собственного магазина, меня просто привело в восторг! – Криворотый закурил и спросил еще более настойчивым тоном:

–Теперь я могу рассчитывать на какую-нибудь информацию?

Геннадий Сергеевич провел ладонью по лицу. Ему необходимо было переварить полученное сообщение, прежде чем обронить хоть слово. И тут ему пришел на помощь телефон.

– Я занят! закричал в трубку Пит, но тут же осекся и переспросил более вкрадчивым голосом:

– Кто? – Выслушав ответ, приказал секретарше:

– Не вешайте трубку! Я переговорю из приемной.

Геннадий чувствовал, что в этот момент происходит что-то очень важное, но показывать врагу свой интерес – последнее дело.

– Придется мне тебя покинуть на минутку, – сообщил тот, ц Балуев заметил, каким озабоченным стало его лицо.

Криворотый действительно вернулся через минуту, не вернулся, а вбежал в кабинет.

– Мне надо срочно уехать! – бросил он на ходу. – Чувствуй себя как дома. Глупостей делать не советую. Тебе отсюда не выйти. Захочешь поесть, обратись к секретарше. Она тут, за дверью. Можешь заказать себе роскошный ужин из ресторана. Все за наш счет. Ты – гость! Запомни это! Можешь поспать на моем диване. Можешь, наконец, трахнуть секретаршу, разрешаю. Она хоть баба и не первой свежести, но порезвиться с ней можно! Все. Пока. – Он хлопнул дверью.

Геннадий тут же бросился к окну. Пит дал последние наставления охране и отправился в неведомый путь на белой «Волге». Еще несколько минут ушло у Геннадия Сергеевича на изучение рыбок в аквариуме, а потом в голове созрел дерзкий план. А не позвонить ли Миш-кольцу прямо из кабинета Криворотого? Он ведь гость, в конце концов. На этом так настаивал Пит. Значит, и международный звонок будет за его счет.

– Кофе не желаете? – промяукал за спиной чей-то голос. Геннадий вздрогнул от неожиданности. Он не слышал, как она подкралась сзади. Обычно секретарши стучат каблуками, а эта ненормальная расхаживает в кроссовках. Да еще нацепила бриджи на свой толстый зад! Как Петя только терпит ее?

– Заварите покрепче и с лимоном, – распорядился Балуев.

Ему же предложили быть как дома. Правда, у себя в офисе он всегда говорит Ниночке «пожалуйста». Эта толстая мымра в бриджах и кроссовках обойдется!

Она одарила его живописной улыбкой из-под очков и удалилась, подчеркнуто виляя задом.

«Если я позвоню Мишкольцу, – подумал Гена, – она обязательно подслушает».

Они сидели на кухне и глушили стаканами водку. Во всем Санином доме только кухня с тяжелым запахом спиртного и дешевого табака (Серафимыч принципиально курил «Беломор») была ярко освещена.

Но никто из них – ни Шаталин, ни Серафимыч – никак не мог опьянеть. То ли закуски оказалось предостаточно, то ли нервы не давали расслабиться.

Сначала пили молча, но оба понимали, за кого пьют. Потом Саня по-глупому выставился, видно, чтобы начать разговор:

– Как поживает Зоя Степановна?

– Не поживает, Санек. Уже не поживает. Опять замолчали. Выпили.

– Ты, я вижу, здорово обустроился, – начал, в свою очередь, Иван Серафимыч. – Часовенка, что напротив, на твои деньги возводится?

– Как вы догадались?

– Я всегда, Саня, догадливым был. Всегда был. О таком соображение имел, о чем никто и не ведал.

– Я, Иван Серафимыч, ее давно задумал. Решил, как жильем себя обеспечу, так рядом часовенку выстрою. До этого все по общежитиям мытарился да комнаты снимал. Я ведь сам из деревенских.

– Помню, Саня. Все помню. Как ты в первый раз к нам с Людмилой пришел – помню. Застенчивый такой был, скромный… Мне ты, кстати, сразу не понравился, не обессудь. А вот Зое Степановне приглянулся. Баба – ДУра! Что она понимает? На что в первую очередь внимание обращает? Мужик здоровый – это еще не значит, что в поле пахать будет. Вон их сколько, здоровых дармоедов, у тебя под окном! Заставь-ка их пахать – они тебя на смех подымут! А лицом мужик вышел так на что ему эта смазливость? Он же не девица. Правда, сейчас и таких развелось сколько угодно. Что еще в тебе она приметила? Тихий, скромный ты был.

Так в тихом омуте, известно, кто водится…

Саня только кивал в ответ, как бы соглашаясь сразу и с мнением Зои Степановны и с осуждениями Ивана Серафимыча.

– А на что смотреть надо было? – поинтересовался Шаталин, когда тот замолчал.

– Вот здесь должно быть! – Серафимыч ударил себя кулаком в грудь. – Понял? И еще здесь, – постучал он себя по лбу. Его бас то ли от выпитой водки, то ли от нервного напряжения превратился в хрип.

– Но туда ведь не заглянешь, – возразил Саня.

– Правильно мыслишь, Санек. Правильно. Отсюда и беда.

– А может, не только отсюда? – снова возразил ХОЗЯИН.

– На что намекаешь? – Серафимыч поднял тяжелую голову и уставился мутным взором в Санин подбородок. – На Людочку, на кровинушку мою намекаешь? А какие ты на нее права имел? Никаких! Она тебе женой не была ни перед людьми, ни перед Богом! Она имела полное право влюбиться, а влюбившись, выйти замуж без твоего на то согласия! Я отец, а не ты! Понял? Ты – дерьмо собачье! И все! Вот так мы и порешили на своем семейном кругу.

– Что я – дерьмо собачье, порешили?

– Цыц! Не передергивай! – Серафимыч тяжело вздохнул, и в горле у него что-то забулькало.

– Ладно вам! Давайте еще по стакану хряпнем, и вы мне расскажете, что у вас там случилось, – предложил Шаталин, – а то мы так никогда до главного не доберемся.

– Доберемся, Санек, доберемся. Мы с тобой сегодня до всего доберемся.

Последняя фраза насторожила Шаталина. Он подумал о том, что проклятая девка оставила его без оружия, а звать на помощь он не привык.

– Нет, Санек, пить я больше не буду, – прохрипел Серафимыч, вовремя вспомнив о своей миссии.

– Бросьте, Иван Серафимыч, я вас все равно в таком виде не отпущу.

Заночуете у меня. Я постелю вам в гостиной.

– Мне постелят, где надо. Не волнуйся. – И вдруг ошарашил:

– Если хочешь знать, она тебя, дурака, любила, а этого хмыря нет!

– Зачем же замуж пошла?

– Мы с Зойкой так хотели. Понравился нам этот хмырь. Обеспеченный всем. Папа-шишка, начальник санэпидемстанции. – Последнее слово он выговорил с трудом. – А Людмила привыкла слушаться нас с матерью, вот и пошла за него. Со слезами, но пошла. Три года терпела, бедняжка, а потом развелась. А с другой стороны если посмотреть, не за тебя же ее было отдавать, Саня. Ведь у тебя тогда ни фига не было! Сам говоришь, по общагам мытарился.

– Верно все рассчитали, Иван Серафимыч, и быстро сварганили Людкино замужество, пока я в Афгане прохлаждался! Всем, короче, счастливую жизнь устроили!

Александр старался говорить спокойно, но уже понимал, к чему сворачивается их полупьяная беседа. «Что он может знать о гибели дочери? – соображал он. – Только то, что во время акции в доме Овчинникова находился я. В принципе, и этого достаточно, чтобы по-свойски разобраться со мной. Здесь явно не обошлось без дочери Овчинникова. Но откуда он может знать, как распорядился нами жребий? Этого и дочь Овчинникова не знала, раз подарила мне пупсика».

– Нет, Санек, ты подойди к этому с отцовской позиции, – настаивал на своем старикан. – Отдал бы ты свою дочь, свою кровинушку за голодранца? А ведь ты был голодранцем. Вспомни.

– Мы с вами разные люди, Иван Серафимыч, и нам друг друга трудно понять.

– Мы – разные люди. Это верно. Но почему ты не захотел сам во всем разобраться? Пришел бы к нам домой, выпили бы с тобой, как сейчас, и прояснили, глядишь, ситуацию. Гордость не позволила? Почему после армии ты к нам ни разу не пришел? Ведь не чужие мы тебе были…

– Я любил ее, – пробормотал Саня, – и у меня вот здесь кое-что разорвалось. – Он постучал себя кулаком в грудь. – Вы несете околесицу, Иван Серафи-мыч. Люда вышла замуж за полгода до окончания моей службы. Последние ее письма не отличались нежностью. Неужели я должен был выяснять, по любви она вышла замуж или нет? Мне это было безразлично. Я потерял ее навсегда.

– После развода она сохла по тебе. Так и знай. Но гордость не позволила ей найти тебя. Не позволила гордость. Вот как.

– Не смешите меня. Вы со своим запоздавшим на десять лет комментарием все превращаете в анекдот, в «мыльную оперу». Вы хотите свалить все на меня, чтобы очистить совесть. Не надо этого делать, Иван Серафимыч. Каждому – свое.

– Ах ты Боже мой! Послушать тебя – так прямо ангел! А часовенку-то строишь для чего? Есть, значит, грех на душе? Тяжкий грех! Ведь это ты, гаденыш, Лю-дочку убил! Ты-ы-ы! – взревел Серафимыч раненым зверем. – Из-за тебя вся жизнь моя пошла наперекосяк! Зоенька даже на похороны не смогла пойти, паралич ее скрутил, как узнала! Сколько она мучилась, бедная! Все из-за тебя, гаденыша, все из-за тебя! – Он расстегнул на груди клетчатую рубаху – тяжко давался этот разговор. Потом сунул руку под мышку и вытянул оттуда пистолет на резинке – излюбленный фокус героев гангстерских фильмов. Нельзя сказать, что при этом он продемонстрировал чудо ловкости. – Вот, значит, Санек, часовенкой не отделаешься! Я тебе Людочки и жизни моей искалеченной не прощу! Так и знай.

Вот. – Он явно медлил. Чего-то ему не хватало для полной картины. – Может, покаешься напоследок?

– Ас чего вы решили, что это я? Любопытство пересилило страх. Этот вопрос мучил Шаталина с самого начала.

– А что тебе до того? Я тебя предупреждал о своей находчивости.

– А все-таки?

– Полгода назад один человек…

– Дочь Овчинникова? Не юлите, Иван Серафимыч, мне ведь все равно на тот свет отправляться. Зачем же скрывать?

– Ну, предположим, она.

– Она видела меня там и запомнила?

– Запомнила, – подтвердил старикан.

– Но ведь это еще ничего не значит. Нас было пятеро.

– А Людочку убил ты! Об этом я узнал только позавчера.

– От нее же? – Серафимыч кивнул. – Она что, ясновидящая? С чего она это взяла?

– Ладно, хватит базарить! Будешь каяться?

– Буду, но не перед вами! – заявил Александр. – А если хотите меня прикончить, то не советую этого делать в доме. Выстрел услышит охрана, и вы отправитесь вслед за мной.

– Ты думаешь, гаденыш, мне охота жить, после того как ты все испоганил?

– И все же есть более разумный выход. Мы садимся в мой автомобиль, уходим от опеки, выбираем укромное местечко, и вы мне стреляете в затылок.

Идет?

– Да пошел ты!.. – прохрипел Серафимыч, но снова медлил.

Шаталин видел, как тяжело дается ему роль палача. До последней минуты он не верил, что Серафимыч способен выстрелить, пока тот не взвел курок.

В этот миг широко распахнулась входная дверь, и это бы только ускорило развязку, если бы женский голос не окликнул рокового гостя:

– Серафимыч! Это – я!

В темноте гостиной не очерчивался даже силуэт вошедшего.

Старикан улыбнулся, вздохнул и начал возродившимся басом:

– Ну вот, теперь…

Ему помешали договорить два оглушительных выстрела. На лице Серафимыча изобразилось крайнее удивление, когда он повалился на пол – без стона, без крика, как трухлявый, подгнивший буфет, в котором давно не держали посуды, а выбросить на помойку было жаль.

Напуганная до смерти охрана внесла на кухню обезоруженную девушку, заломив ей руки за спину. Она отчаянно вырывалась, а Шаталин остолбенел – он не ожидал столь дорогого подарка.

– Отпустите ее! – распорядился он. – Она спасла мне жизнь.

Девушка вырвалась из медвежьих лап оторопевших охранников. Один из парней протянул Александру изъятый у нее пистолет.

– Зря вы не дали нам его обыскать, – указал другой на труп старикана.

Третий поинтересовался:

– Где у вас телефон? Надо сообщить о случившемся боссу.

– Ну, ты даешь! – воскликнул четвертый. – Телефон у тебя в штанах! Или ты со страху так обложился, что он вышел из строя?

Парни громко заржали над растерявшимся охранником, и тот поспешил удалиться.

Отсмеявшись, они засыпали Шаталина вопросами:

– Что будем делать с трупом?

– Милицию вызывать?

– Может, нам взять на себя убийство? Последнее благородное предложение преследовало единственную цель – обелить охрану в глазах босса.

Саня, казалось, ничего не слышал. Ее глаза – глаза затравленного зверька – молили о пощаде. Она отвернулась к стене.

– С девушкой могут возникнуть проблемы, – продолжал развивать тему тот, что хотел взять убийство на себя. – Есть ли у нее разрешение на оружие?

Она опустила голову. Саня видел, как дрожит ее тень на стене, как она заламывает пальцы.

– А девушка неплохо стреляет, – заметил другой, опустившись на корточки перед трупом.

– В такую тушу трудно не попасть! – засмеялся первый.

– Но дважды в яблочко угодить – надо иметь меткую руку! Пули вошли одна в другую, это и дураку понятно!

При этих словах она резко повернула голову и бросила на него уже кричащий взгляд. Саня не мог двинуться с места и растерял слова. Видно, алкоголь только сейчас дал себя знать.

Из темноты гостиной вынырнул третий охранник, смущенный смехом товарищей.

– Босс только что уехал от «Сэма». Телефон в машине не отвечает, а домой ему я не стану звонить.

Остальные одобрительно закивали – Лось не любил, когда его беспокоили в домашней обстановке.

– Оставьте нас! – наконец решился Шаталин. – Я сам решу, что делать, кого вызывать!

– Добро, начальник! – отозвался предложивший взять на себя убийство. – Но над моим предложением стоит подумать.

Они один за другим вышли из гостиной. Саня подошел к девушке неровной походкой. Голова кружилась – то ли от водки, то ли от нервов, то ли от счастья, что она снова рядом. Положил руки ей на плечи. Тень на стене разжала пальцы. На девушке оказался плащ из тонкой ткани, отливавшей фиолетово-розовым. Плащ намок – она бежала сюда по дождю. Ей не хотелось отделяться от стены, но она сделала над собой усилие. Он обхватил ладонями ее лицо с мутными от пудры бороздами на щеках, с неудачно замазанным синяком под глазом и принялся нежно его целовать, как целовал только одну женщину в мире.

– Людочка, любимая…

– Не называй меня больше этим именем, – всхлипнув, попросила она.

– А как тебя звать?

– Никак. Уведи меня куда-нибудь отсюда! – закричала вдруг безымянная гостья. – Неужели ты не понимаешь?

Он подхватил ее на руки и пронес через темную гостиную наверх, в спальню. На лестнице она обронила туфлю, и та стукнулась об пол где-то внизу.

– Сейчас сбегаю за ней!

– Не надо, – попросила она. Он положил ее прямо в одежде на кровать, включил свет.

– Может, хочешь выпить? Там осталось немного водки… Ах да!.. – Он притронулся пальцами ко лбу. Она снова заплакала, не пряча лица. – Послушай, – обратился к ней Шаталин, – тебе надо рассказать все по порядку.

– Не сейчас.

– Я, честно говоря, ничего не понимаю… Ты собиралась меня убить? – Она замотала головой. – Ты – дочь Овчинникова?

– Нет. Я же сказала – не сейчас.

– Но я должен хоть что-то знать, когда придут менты.

– Тебе мало того, что ты уже знаешь?

– Ты вернулась, чтобы спасти меня? – догадался Александр.

Она отвернулась, подтянув колени к животу. Вторая туфля упала на пол.

По телу девушки прошла судорога, и громкие рыдания наконец выплеснулись наружу.

Шаталин окончательно растерялся. Он не знал, что в таких случаях делают. С минуту стоял неподвижно, а потом опустился рядом с ней на кровать.

Погладил ее осторожными пальцами по щиколотке.

– Ты успокойся, Лю… – Слова как-то не склеивались одно с другим, и пугала ее безымянность. – Пойми, Серафимыч – камикадзе. Он до завтрашнего дня все равно бы не дожил. Я предлагал ему сесть со мной в машину, уйти от охраны и там… Короче, он не согласился. Пришел сюда, чтобы умереть.

Она вдруг успокоилась. Снова перевернулась на спину, вытирая ладонями глаза. Разбитый глаз еще больше заплыл, превратился в щелочку, да и здоровый теперь мало отличался от него. Девушка была бы похожа на светловолосую, сероокую китаянку, если бы такие существовали. Саня поймал себя на том, что любуется ею даже в эти минуты.

– Ты предложил это Серафимычу? – переспросила она. Саня кивнул, и в тот же миг голова его дернулась от сокрушительной пощечины. – Дурак! Я бы тогда не смогла тебе помочь! Ведь я тебя обезоружила!

– У меня есть охрана, – пробурчал Шаталин, сразу забыв о пощечине.

– Многого стоит твоя охрана!

– А я бы не стал стрелять в Серафимыча, даже если бы ты меня не обезоружила, – выдал он вдруг себя. – Это старая история. Ты зря торопилась. – И уже смелее погладил ее по голой щиколотке.

– Саша, тебе не кажется… – Она впервые обратилась к нему по имени.

– Кажется, – ответил он.

– Что это?

Он пожал плечами.

– Когда ты исчезла, мне стало все равно. Понимаешь? Вообще все. Ведь раньше я как-то жил без тебя?

– Я тебя ненавидела, – призналась девушка, – потому что мне все про тебя известно. Или почти все. И вдруг… Мне было так плохо, будто отняли ребенка! Я знала, в котором часу он придет, чтобы отомстить за дочь. За Люду…

Не называй меня так больше никогда! Слышишь? Никогда! Я не могла этого вынести!

Рыдания снова вырвались из ее груди. Он накрыл ее своим телом, просунул руки ей под спину и стал баюкать, как дитя.

«А Серафимыч все еще на кухне, в луже крови!» – свербило в мозгу. В какой-то миг Шаталину показалось, что дверь у него за спиной открывается и в спальню неторопливой походкой входит старикан. Он встрепенулся. Отстранился от нее.

– Что случилось?

– Надо звонить.

– Подожди…

– Ты боишься?

Она помотала головой.

– Ты хочешь уйти?

– Нет. Только не это. Знаешь… – Она задумалась. – Ты не хочешь меня трахнуть?

– Ты серьезно?

Она помычала в ответ.

– Что, прямо сейчас? Прямо здесь?

– Ну не на кухне же! – Она захохотала надрывно, через силу. Потом, захлебнувшись смехом, еле слышно пролепетала:

– Мне это нужно…

Саня хотел выключить свет, но не успел. Девушка притянула его к себе и впилась большим горячим ртом в его губы. Поцелуй отчаянной, смертельной страсти длился так долго, что ему показалась тесной эта пятидесятиметровая спальня, в которой при желании можно было устроить баскетбольный матч. Она только разрешила снять с себя трусики, оставшись в юбке, блузке и даже в плаще. Он боялся, что при сложившихся обстоятельствах будет не на высоте, но, почуяв запах ее кожи – запах коры какого-то тропического дерева, которого, может, и в природе не существует, – Саня испытал сладкую истому, будто поддел арбузный мякиш на острие ножа и отправил в рот чудесную влагу во время изнурительного похода по знойной пустыне.

Ее голова металась по подушке. Густые длинные волосы то закрывали лицо, то рассыпались вдруг густой волной от какого-то непонятного внутреннего взрыва. Она извивалась всем телом в искрометном танце, задавая ритм партнеру.

«А Серафимыч все еще на кухне!» – продолжало свербить в мозгу. Это и будоражило, и отвлекало. Шаталин машинально оглядывался на дверь и этим портил танец, сбивался. Но вот она сжала свои тонкие губы так, что они побелели, и прорвался крик, перешедший в шепот:

– Миленький мой! Родной мой! Еще, пожалуйста! Ну, еще! Ах, какой ты!

Какой ты!..

Новый крик длился так долго, что она охрипла. Она просила еще, она умоляла продлить забытье, и он работал исправно, как паровой двигатель, как турбогенератор, как бензопила «Дружба». Дверь не давала покоя. Усталости он не чувствовал и вообще ничего не чувствовал. Ниже пояса все онемело.

– Ты не устала? – спросил Саня после очередного крика. Он насчитал их восемь, а потом сбился со счета.

– У тебя не получается? – забеспокоилась вдруг она. – Может, поменяемся местами?

Он не стал спорить. Она скинула плащ – взмокла, он стянул с нее блузку. Она расстегнула лифчик. Он избавился от рубахи. Юбка – последний штрих – взметнулась над головой.

Он взял ее под мышки, расплющив ладонями грудь, и тихо коснулся губами шеи, слизнув языком капельку пота. Почувствовал, как в ладонь уткнулся набухший сосок.

– Ложись и ничего не делай! – властно приказала она.

Саня опрокинулся на спину.

Безымянная гостья, подарок судьбы, та, которую больше нельзя было называть Людой, довела его сначала до кондиции, хорошенько помассировала языком и пожевала губами угасшую плоть, а потом запросто уселась на заново действующий вулкан и даже целиком втянула его в промежность. Дверь потонула в тумане.

Девушка взлетала, как на качелях, и опускалась вниз, и Шаталина в конце концов пробрало. Он крепко сжал ей бедра, когда она в очередной раз приземлилась, и тут их крики слились и горячая лава обожгла ее изнутри.

Выжатая до последней капли, она повалилась на кровать. Саня сквозь наглухо зашторенные окна пытался разглядеть время на часах. С момента гибели Сера-фимыча прошло уже больше двух часов.

– А теперь звони куда хочешь, – выдохнули ее припухшие губы. – Я буду спать…

Пит Криворотый в сопровождении долговязого следователя Беспалого вошел в дом Шаталина через двадцать минут после его звонка.

– Ты не будешь против, если мы тут у тебя немного похозяйничаем? – обратился Пит к хозяину дома и, не дождавшись ответа, свистнул из открытого окна гостиной своих ребят.

– Что вы собираетесь делать? – не понял следователь.

– Надеюсь, мы обойдемся без эксперта, ведь ситуация предельно ясна.

Убийца известен. Что еще надо?

Криворотый не церемонился с Пал Палычем и прихватил его с собой лишь ради формальности: пусть оформит, как это у них полагается, а возиться с экспертом времени нет. Время не ждет. Дочь Овчинникова с каждым часом становится все опасней. Пусть лучше возьмет след девицы, а не задает глупых вопросов. Ищейки не задают вопросов, они берут след.

Трое парней из команды босса выстроились в гостиной в ожидании приказа.

– Уберите эту падаль с кухни! – распорядился Пит. – А вы, Пал Палыч, вместо того чтобы крутиться под ногами, вызовите машину из морга! И допросите хорошенько охранника, который стрелял в старика! Почему они, черт возьми, не обыскали его?! У меня на этот счет строго… Ты, Саня, не переживай и успокой Лося: парню ничего не грозит, он вел себя как надо. Просто, раз уж мы занимаемся этим делом… – Он развел руками и не потрудился докончить фразу.

– Ты уж прости, Пит, угостить тебя нечем. Не ждал сегодня гостей.

Они сели за овальный стол в гостиной.

– Да брось ты! У меня – полная машина напитков. Пей – не хочу! Мне, Саня, сегодня нужно быть трезвым. Знаешь, почему? Сегодня я охочусь на крупную дичь. На очень крупную. Ты меня, между прочим, отвлек, а в капкан-то кое-кто угодил. Сидит сейчас в кабинете, дожидается моего возвращения. Как ты думаешь, кто?

– Ну да, мне самое время загадки разгадывать, – пробурчал Шаталин.

– Никогда не догадаешься!

Что-то ребяческое проснулось в Пите, чего раньше Саня в нем не замечал. Видно, мафиозные интриги всколыхнули в памяти детские игры в «казаков-разбойников», в «Штирлица и Мюллера».

– Наверно, папу римского заарканил? – усмехнулся Александр.

– На кой он мне?! – фыркнул Криворотый. – А вот господин Балуев – в самый раз!

– Балуев! Помощник Мишкольца? Ты спятил?

– Ни в коем случае. Он кое-что пронюхал об этой девке, дочери Овчинникова, и не хочет делиться. Вот гад! Пусть посидит у меня в кабинете, подумает!

– Он знает, что она – дочь Овчинникова?

– Не исключено, хотя вряд ли.

– Ты понимаешь, чем это может нам грозить? – встрепенулся Шаталин.

– Думаешь, ты один такой умный? Эта девка появилась не вовремя. Она плохо себе представляет масштабы катастрофы, которая может произойти благодаря ее воскресению. И уж больше ей точно никогда не воскреснуть! Она умудрилась задеть интересы сразу четырех организаций, правда, Поликарп пока еще в неведении, это меня здорово потешает. Карпиди – и вдруг в неведении! Анекдот!

Из этого может что-нибудь получиться! А главное, девица способна подмочить репутацию нынешнего мэра. Соображаешь? Он-то пришел к власти после того, как было покончено с ее папашей! Вот почему я так усердствую, вот почему иду на самые крайние меры, вот почему пленил господина Балуева.

– Мишкольцу-то чем она насолила?

– Темная история, Шурик. Давай лучше поговорим о другом. Этого мужика… Как его там? Серафимыча… Ты его хорошо знал? Почему охрана бездействовала? Почему не обыскали?

– Он – отец горничной, – коротко пояснил Саня.

– Оба-на! – хлопнул в ладоши Пит. – Это какая-то уже банда мстителей получается!

– Согласись, что их тоже можно понять, – опустил голову Шаталин.

– Еще чего не хватало! Да ты никак ударился в религию? В покаяние?

Рановато, брат, рановато. Еще не все дела сделаны!

Слова Пита болью отозвались где-то в позвоночнике. Потом боль перекинулась вверх, и ему показалось, что голова затрещала, как спелый арбуз.

Но почему, не мог понять Саня. Ведь месяц назад, неделю назад, позавчера и даже вчера он говорил себе те же слова! Почему такая боль? Что изменилось за это время?

– Не вздумай только нашему дорогому менту рассказывать о горничной! – предупредил Криворотый. – Да, кстати, взгляни-ка сюда. – Он протянул Шаталину свернутый вдвое листок. – Это фоторобот нашей красавицы, дочери Овчинникова.

Саня только бросил беглый взгляд на портрет девушки и с облегчением вздохнул. Фоторобот не имел ничего общего с его «подарком».

– Зря игнорируешь, взгляни получше, – посоветовал Пит. – Она может попасться тебе на глаза.

– Уже… – прошептал Шаталин, когда внимательней вгляделся в лицо девицы.

– Где?! – закричал Криворотый с таким азартом, будто на кон была поставлена его жизнь.

– Вчера в клубе, – припоминал Саня, – она кокетничала с моим заместителем.

– Уму непостижимо! Ты только прикинь, какая тварь! У вас ведь закрытый клуб! Как она пробралась?

– У нас бывают дни открытых дверей, – объяснил тот. – Может, вчера как раз и был такой день. Я не интересовался.

– Ты можешь позвонить своему заму?

– Да, да, – в задумчивости согласился Саня. Он вспомнил, что хотел с утра расспросить Мишу об этой незнакомой девке в клубе, за которой тот так страстно, но тщетно ухаживал. Однако было не до того.

– О чем думаешь? Звони скорей! – торопил его Криворотый.

– Знаешь… – Саня посмотрел прямо в глаза старому приятелю. – Если бы эта девчонка пришла меня убивать, я бы, наверно, не сопротивлялся.

– С такой охраной, как у тебя, можно и не сопротивляться! – не понял его Пит и приказным тоном распорядился:

– Хватит рассуждать! Звони заму!

Бородатый Миша неохотно шел на разговор, неудача в его флирте была налицо, а мужчины не любят признаваться в этом. Он делал вид, что вообще не понимает, о ком идет речь, пока Шаталин не пригрозил ему увольнением. Конечно, бородатый, как и следовало ожидать, все перевернул с ног на голову. Это девица весь вечер липла к нему, а он только и делал, что отбивался. Голос Миши при этом почему-то дрожал, и до Александра наконец дошло: он совершил непоправимую ошибку, позвонив заместителю домой. Рядом наверняка стоит, уперев руки в боки, дотошная супруга и с жадностью крокодилицы, присущей всем ревнивым женам, ловит каждое слово мужа.

– Этот бородатый козел сегодня не доится! – с досадой сообщил Шаталин.

– Козлы и в природе не доятся, – заметил Пит.

– Я узнал от него только, что вчера на самом деле был день открытых дверей и что девушка представилась ему Алисой. Кто она и как оказалась в клубе, он не знает.

Пока Саня пересказывал изнурительную беседу с замом, в гостиную вернулся Беспалый и чуть ли не на цыпочках прокрался к свободному креслу. Саня снова вгляделся в портрет преступницы и вдруг засомневался.

– А может, я ошибся? Та, в клубе, была светловолосой и носила чудную прическу, а здесь, – ткнул он пальцем в фоторобот, – ей вроде не хватает волос.

– Это она, можете не сомневаться, – подал голос следователь. – Во-первых, девка могла воспользоваться париком, а во-вторых, ту, которую мы ищем, тоже зовут Алисой.

– Алисой?! – удивился Шаталин и посмотрел на Криворотого так, что тот сразу понял: это касается только их двоих.

– Машина из морга пришла? – спросил босс.

– Сейчас придет.

Пал Палыч тоже не лишен был проницательности и давно заметил, что двух старых приятелей и преступницу связывает какая-то тайна, которую тщательно скрывают от него. Он приблизительно догадывался, что это может быть, потому что сохранил магнитофонную запись с голосом Серафимыча, ныне покойного. Месть – вот что заставило молоденькую девушку и старикана взяться за оружие! Для его же безопасности лучше, чтобы он никогда не узнал, в чем тут дело, но, с другой стороны, как же будет развиваться следствие, если от него прячут важную информацию и, возможно, даже ключевую.

– Пойду прослежу за погрузкой, – недовольно пробубнил он и вышел.

– Ну, что там у тебя? – сразу набросился на Шаталина Пит. – Ты так явно таращишь глаза, что наш многоуважаемый мент скоро составит на нас полное досье!

Саня пропустил последнее замечание Криворотого мимо ушей и загадочно произнес:

– Дочь Овчинникова звали не так.

– Откуда ты знаешь?

– Мне это сказал Витяй, перед тем как покончить с собой. Он следил несколько дней за домом Овчинникова по заданию Поликарпа и перехватил какое-то письмо, адресованное дочери председателя. Ее звали Настя. Это я хорошо запомнил… Так звать мою маму, – добавил он почти шепотом.

– Значит, Настя, – задумался Пит, что было ему несвойственно. – Витяй бы нам сейчас пригодился, – погоревал он. – Кому, на хрен, нужно было, чтобы он лез в петлю?

– Ему, Петя, нужно было. Ему. Кому же еще?

– На кой? Не понимаю…

– Я тоже не понимал… – многозначительно признался Шаталин. – Он мне в последнем нашем разговоре сказал: «Иначе не выжить». Это здорово врезалось мне в память.

– Что он имел в виду?

– Тогда я подумал, на Витяя подействовала гибель Макса, и он просто решил распрощаться с Поликарпом, тем более все чаще вспоминал завод, на котором мы с ним до армии проходили практику после ПТУ. А теперь мне кажется, он имел в виду совсем другое… – Александр неожиданно умолк.

– Договаривай!

– Ты опять будешь смеяться. Пит. Витяй считал, что нам не выжить после того, что мы натворили тогда в доме Овчинникова и до того.

– А кое-кто еще и после! – захохотал Криворотый. – И, как видишь, живем, брат! Живем! И не жалуемся! Тебе ли жаловаться, Санек, с твоим-то капиталом? Иначе не выжить, говоришь? Выжить! Еще как выжить! Всему миру на зависть! Брось сопли распускать! Витяй слишком много философствовал – и где он теперь? Сам посуди, что за ерунда получается! Говорит: «Иначе не выжить», – и лезет в петлю?

Саня ничего не ответил. Нечем было крыть. Он действительно многого в жизни достиг, и никто его не покарал – ни Бог, ни люди. А за окном ревел мотор ма-, шины: это увозили в морг мертвого Серафимыча. Одного из тех, кто хотел покарать. И что из этого вышло? Нет, не прав был Витяй, и правильно делает Пит, что смеется над философией жизни. Надо жить, а не философствовать. Он отстроит часовенку и замолит в ней все свои грехи.

– А тебе мальчик не снится по ночам?

– Что еще за мальчик? – ухмыльнулся Пит.

– Сын Овчинникова.

– Мне девочка снится по ночам, Саня, девочка, которую я проворонил тогда! И по моей вине теперь не стало Сереги! Кто бы мог подумать, что эта сучка вырастет и накормит всех дерьмом! Вот Поликарп-то не знает! А то бы сейчас рвал и метал! И мне бы все выговаривал, свинья! Уж это он любит-поучить жизни, почитать нотации. К старости становится совсем невыносим!.. Так вот, смотри, что получается: этой сучке было тогда всего двенадцать лет, а сейчас – семнадцать…

– Выглядит она постарше…

– Не важно. Скоро она никак не будет выглядеть! Меня удивляет другое.

Как она запомнила наши физиономии? Если она пряталась в сортире, то и разглядеть нас толком не разглядела. Там сортир был на порядочном расстоянии от дома. Из-за этого я и не побежал туда проверять, ведь у нас на руках был убитый Макс, который вряд ли ускорил бы наш отход. Ладно, былого не воротишь, – как всегда, глубокомысленно заметил Пит и вернулся к теме:

– Вот как она запомнила?

Уму непостижимо! Папаша ее, кстати, не отличался зрительной памятью. У меня был дружок-спортсмен, вхожий в дом Овчинникова. Так вот, когда мой дружок явился в кабинет к Овчинникову с какой-то своей спортивной просьбой, представляешь, тот не узнал его!..

– А где теперь этот дружок? – ни с того ни с сего поинтересовался Шаталин.

– Да Бог его знает! – неуверенно произнес Криворотый. – Сто лет не виделись!

– Говоришь, был вхож в дом?

– Ну да. А что здесь такого?

– Дураки мы с тобой, Петя!

На Саню вдруг нашло озарение. Пока он просто сидел в своем кресле и слушал разглагольствования Пита, опять припомнив последний разговор с Витяем, он вдруг почувствовал, как неожиданно в голове просветлело, будто одна за другой начали открываться потайные двери. Озарение было настолько велико, настолько прояснило все вокруг, что Саня чуть не захлебнулся от нахлынувшей волны очевидного и невероятного.

– Остолопы мы, Петя, остолопы! – Он не собирался делиться с товарищем всем своим озарением, а только малой частью его, избранным. – Какого черта мы ломаем голову? Мы знаем ее фамилию, имя, отчество. Скажу больше, мы знаем адрес. Вернее, твой друг, который был вхож в дом Овчинникова. Квартира ведь принадлежит девчонке. Никто не смог бы ее отобрать. Она еще несовершеннолетняя, а значит, распорядиться квартирой по своему разумению пока не могла!

– Гениально, Саня! Ведь это так просто, черт возьми! Ну, ты и удружил!

Ладушки-ладушки, где были? У бабушки! Теперь она у меня в руках! Давай-ка позовем многоуважаемого, а то он простынет на свежем воздухе, головку продует!

Беспалый сразу догадался по их возбужденным лицам, что приятели о чем-то договорились. Босс, прямо как старик Хоттабыч, выдал ему имя, отчество и фамилию преступницы и примерные координаты для поиска – номенклатурные дома проспекта Мира, после чего собрался сделать дяде ручкой и откланяться.

– Погодите! – задержал его уже в дверях следователь. – Я хотел бы задать Александру Емельяновичу несколько вопросов.

– Что ж, задавай. Твое право, – усмехнулся Пит и подмигнул Шаталину.

Пал Палыч без приглашения уселся в кресло, которое только что занимал Криворотый, и приступил к допросу:

– Вы знали убитого раньше?

– Да.

– При каких обстоятельствах вы познакомились?

– Иван Серафимович – отец девушки, с которой я когда-то дружил, – честно признался Александр.

Эта новость настолько ошеломила Пита, что он окончательно отказался от своего намерения подышать свежим воздухом и остался стоять в дверях. Но еще больше обоих друзей изумил следователь, когда спросил Шаталина:

– А вы знали, что его дочь, Людмила Ивановна, погибла пять лет назад в загородном доме председателя райисполкома Овчинникова, где служила горничной?

Старые друзья по оружию многозначительно переглянулись.

– Об этом я узнал сегодня. От отца Люды, – как ни в чем не бывало парировал Саня.

– Расскажите поподробней о вашей встрече, – настаивал Беспалый.

– Он предупредил меня по телефону о своем визите, – начал Саня, – намекнул, что ему требуется моя помощь. Я, честно говоря, был удивлен. Мы не виделись больше десяти лет, да и раньше Иван Серафимович не проявлял ко мне особого интереса. Он приехал примерно через час после звонка. Мы с ним выпили.

Он рассказал о своей жизни, о том, что несчастья сыплются на него одно за другим. Сначала потерял дочь, полгода назад жену. Потом он сильно опьянел, вытащил пистолет и стал мне угрожать. Кричал: «Убью, если не дашь мне денег!» Я его пытался утихомирить, но он только больше распалялся от этого. И дождался наконец. Охранник прибежал на его крик и, увидев пистолет, направленный на меня, выстрелил два раза. Вот, собственно, и все. Потом я позвонил вам.

Во время рассказа Шаталина следователь интенсивно перемалывал во рту жвачку и внимательно рассматривал стены, потолок и мебель в гостиной, так что казалось, он витает где-то в эмпиреях, то бишь между люстрой с хрустальными подвесками и лестницей, ведущей, по всей видимости, в спальню. Однако, едва Саня закончил, Пал Палыч с коварным прищуром взглянул на него и уточнил:

– В доме вас было двое? И больше никого?

– Никого, – подтвердил Шаталин. – Почему вы об этом спрашиваете?

– Так. На всякий случай, – улыбнулся Беспалый. – Еще два вопроса, Александр Емельянович, и я вас больше не задержу.

Пит с негодованием посмотрел на следователя, но промолчал.

– Вы сказали, что сразу позвонили нам. Я в этом очень сильно сомневаюсь. Труп уже достаточно успел остыть, это можно определить и без эксперта. – Последнее слово он выделил, давая понять Криворотому, что далеко не все предельно ясно.

– Вы должны понять, что я не мог обратиться к вам без согласия на то своего босса. Мои охранники тщетно вызванивали целый час Лося. И потом, потребовалось время, чтобы принять наконец решение, взять всю меру ответственности на себя.

«Опять заговорил, как старый бюрократ в пробуравленном задницей кресле!» досадовал йа себя Шаталин.

– Правильно он говорит, – поддержал товарища Пит, любой из нас поступил бы на его месте так же. И не придирайся к пустякам! – выговаривал он следователю.

– Хорошо, – со вздохом согласился тот, – тогда поговорим не о пустяках. Ваш охранник, Александр Емельянович, показал мне оружие, из которого стрелял. Я попросил у него документы, дающие право на ношение оружия. И вот что оказалось. По документам у охранника должен быть наш отечественный «Макаров», а стрелял он из американской игрушки тридцать восьмого калибра. Что на это скажете?

– До всего докопается проклятый коп! – произнес босс с нескрываемым уважением к следователю.

– Это моя игрушка тридцать восьмого калибра, – признался Саня. – Как вы, наверно, заметили, пистолет совсем новый. Я дал его на днях охраннику, чтобы он мне его пристрелял.

– И надо сказать, охранник отлично справился с заданием! – захохотал Пит.

– Странно, – быстрей заработал челюстями Пал Палыч. – Что же он тогда так растерялся? Мог бы сразу сказать.

– Эти ребята часто робеют перед милицией, – развел руками Шаталин.

– Что-то не замечал, – возразил Беспалый.

– У тебя все? – торопил Пит. – Время не ждет. Слишком серьезная птичка сидит у меня в кабинете!

– Пожалуй, все, – неуверенно пробормотал следователь, напоследок еще раз окинул взглядом гостиную, мысленно поднявшись вверх по лестнице.

Многое бы он отдал, чтобы порыться в спальне хозяина дома, но, увы, столь щекотливая процедура не для этого места. Он вздохнул, мысленно спустился по лестнице обратно, и вдруг его взгляд зацепился за странный предмет. Под лестницей валялась женская туфля. «А нога у дамочки немалого размера, – отметил следователь и ухмыльнулся. – Я так и думал, что не обошлось без бабы! Когда вошел, сразу учуял запах духов!» Но медлить дольше было бы верхом неприличия, и он поспешил выйти вслед за боссом…

Саня дождался, когда их машины скроются за поворотом, и лишь тогда вернулся в спальню. Девушка во сне постанывала. Он удивился ее спокойствию.

Присел на край кровати. Обхватил руками голову. Озарение, нахлынувшее вдруг во время беседы с Криворотым, сейчас казалось просто невероятным. Он встал.

Пр