/ / Language: Русский / Genre:sci_history

Галерея римских императоров. Принципат

Александр Кравчук

Книга Александра Кравчука, крупнейшего польского ученого-историка, знатока Античности и известного писателя-популяризатора, представляет собой собрание очерков-портретов римских цезарей-принцепсов, как хорошо нам известных, так и тех, о которых мы можем найти лишь краткое упоминание в других исторических источниках. Как происходило становление величайшей римской империи? Что способствовало расцвету Рима? Что стало причиной его упадка?

Очерки Александра Кравчука — тот редкий случай, когда глубочайшее знание исторического материала счастливо сочетается с увлекательной формой интереснейшего чтения, рассчитанного на самый широкий круг читателей.


ПРЕДИСЛОВИЕ

Римская империя — важнейшая эпоха в истории Древнего Рима, когда он достиг наибольшего расцвета во всех сферах. Формально Римская империя насчитывает почти пятнадцать столетий: с 27 года до н. э. до 1453 года н. э. Столь длительное время существования одного государственного строя — хотя его единство с некоторых пор стало почти символическим — можно разделить на три отдельных периода. Первый из них, называемый принципатом, насчитывает 250 лет: его начало связано с императором Августом, основателем империи, и заканчивается временем правления Александра Севера.

Второй период означен несколькими десятилетиями глубокого кризиса — политического, экономического и военного, — сменившимися затем двумя веками новой формы государственного и политического строя, получившего название доминат. Этот период закончился со свержением в 476 году последнего из западных императоров Ромула Августула.

Ну и, наконец, третий период, самый длительный, но наименее римский. Это история Восточной Римской империи, — вскоре превратившейся в самостоятельное государство, Византию, — и заканчивается она захватом в 1433 году Константинополя турками.

Известны попытки воссоздания империи в Западной Европе в период Средневековья, но этих правителей трудно принять за законных наследников Августа и его преемников; это были, скорее, политические фикции, однако нельзя не упомянуть о них, ибо они обращались к великой традиции в истории человечества.

За упомянутые пятнадцать столетий империей правили более двухсот цезарей. Точное их число трудно установить по причинам и формальным, и фактическим. Появлялись и узурпаторы, и самозванцы, и порой бывало нелегко определить, кто же является законным государем. Сравнительно немного таких сомнений вызывает период принципата, насчитывающий двадцать восемь императоров. Принципат — это исторически самый важный период в жизни Римской империи, так сказать, классическая эпоха империи. В этот период Римская империя была самой большой территориально и самой сильной державой мира в милитаристском отношении. Кроме того, превосходя остальной мир развитием цивилизации, Римская империя распространяла эти материальные и духовные завоевания цивилизации по всем странам вокруг Средиземного моря. Наследием этих веков являются великолепные произведения науки и литературы, шедевры изобразительного искусства и архитектуры, оказавшие ни с чем не сравнимое влияние на все последующие поколения европейцев. Римская империя, Imperium Romanum, в определенном смысле стала их общей родиной. Правящие в период принципата цезари (они же императоры) достаточно хорошо известны культурному человечеству благодаря многим ценным источникам той поры.

В римском государстве правили четыре великие династии: Юлиев-Клавдиев, Флавиев, Антонинов и, наконец, Северов (сирийская). Почти все представители этих династий — выдающиеся личности, не обязательно положительные, но оставившие в истории Рима важный след. Некоторые из них запомнились прямо-таки зловещим обликом, прославились жестокостью и даже каким-то изуверским безумием. Речь идет о таких персонажах римской истории, как Тиберий и Калигула, Нерон и Домициан, Каракалла и Гелиогабал. В благодарной памяти потомков остались выдающиеся правители, умные, справедливые, много сделавшие для блага страны и в хозяйственном, и в культурном отношении, а также укрепившие военную мощь империи. К самым выдающимся, по мнению историков древности и последующих времен, относятся императоры Август, Веспасиан, Тит, Траян, Адриан, Антонин Пий, Марк Аврелий.

Античность всегда вызывала неподдельный интерес, о Древнем Риме написано немало книг — и ученых трудов, и художественных произведений. Мне представляется целесообразным издать в популярной форме краткие очерки о каждом властителе всех трех периодов Римской империи. Таким образом, читатель получит возможность представить непрерывное, длительное существование одной из интереснейших формаций в истории человечества на примере их правителей. В моем повествовании самым естественным образом исторические факты, вопросы большой политики будут переплетаться с подробностями быта и интересными событиями, имевшими место в годы правления того или иного цезаря в жизни его семьи, города. Такие подробности способны приблизить к нам те далекие времена и сделать их понятными нам. Разумеется, читатель не сможет не заметить, насколько актуальны и сегодня многие проблемы, волновавшие человечество в ушедшие века; насколько все повторяется — и в мире большой политики, и в жизни обычных граждан. Так, ознакомившись с историей Римской империи, может быть, кто-то проведет следующую аналогию: вот теперь, в наши дни, создан Евросоюз — не возвращение ли это в каком-то виде Империум Романум?

ЦЕЗАРЬ

Gajus Julius Caesar

12 или 13 июля 100 или 102 г. до н. э. — 15 марта 44 г. до н. э.

Пятикратный консул в 59, 48, 46, 45 и 44 гг. до н. э.

Четырехкратный диктатор в 49–44 гг. до н. э.

С 44 г. до н. э. пожизненный диктатор.

В 42 г. до н. э. постановлением сената и волей народа причислен к сонму богов под именем Divus Julius

Гай Юлий Цезарь не был цезарем, то есть не носил титула императора. Однако мы начинаем нашу галерею именно с его имени — по какому праву? Разумеется, не потому только, что он был выдающимся военачальником: покорил Галлию, разгромил германцев, победил своих противников на трех континентах в гражданской войне. История Рима знает и других славных полководцев, не уступающих Цезарю ни воинскими доблестями, ни славными победами, ни талантом военачальника. И не потому включили мы его в нашу галерею, что он был умным политиком и отличным писателем. Нет, существует другое основание, по которому именно с Гая Юлия Цезаря мы начинаем нашу галерею римских цезарей, и причина эта весьма проста. Наименование титула римских императоров — «цезарь» — происходит от фамилии Гая Юлия Цезаря; или, иначе, фамилия Цезарь постепенно стала обозначать высшее лицо в государстве. Как это произошло, станет ясно по мере знакомства с биографиями цезарей.

Однако есть и другая, не менее важная причина, по которой галерею портретов римских императоров следует начать с Цезаря. Именно Цезарь низверг Республику, именно Цезарь в течение нескольких лет был фактическим и единственным хозяином Рима, хотя и демонстрировал всячески свое уважение к прежним, республиканским, формам правления. Впрочем, не так ли поступали многие другие правители в последующие века?

Ну и, наконец, Цезарь первым удостоился чести посмертной консекрации[1] — обожествления, был причислен к сонму богов, ему стали воздавать божеские почести.

Возможно, какой-нибудь дотошный историк, несмотря на приведенные выше доводы, поставит под сомнение право Цезаря открывать галерею римских цезарей, — в этом случае сошлемся на могущественный и неопровержимый авторитет: знаменитый историк древности Светоний свою книгу «Жизнь двенадцати цезарей» начинает биографией Гая Юлия Цезаря. Вот так!

Поскольку очерк о Цезаре — первый в нашей галерее, здесь придется остановиться на некоторых общих вопросах и понятиях изучаемой эпохи, которые невозможно обойти, говоря о римских правителях. Прежде всего, следует сказать о римских именах и фамилиях.

Итак, Гай Юлий Цезарь. Не стоит поддаваться традиции и первому впечатлению и полагать, что Юлий — имя, а Цезарь — фамилия. Это теперь Юлий мыслится нами в качестве имени, во времена самого Цезаря это было родовое имя, то есть фамилия в нашем понимании. Цезарь — родовое прозвище. В Древнем Риме имя человека состояло из трех частей: собственное (личное) имя, родовое имя, или фамилия, в нашем понимании, и семейное прозвище или фамильное имя, присоединявшееся к родовому имени.

Что касается личных имен, у римлян выбор был небольшим. Самые популярные из них: Децим (Decimus), Гай (Gajus), Гней (Gnaeus), Маний (Manius), Марк Публий (Marcus Publius), Квинт (Quintus), Секст (Sextus), Луций (Lucius), Тит (Titus), Авл (Aulus).

В некоторых родах из поколения в поколение использовались одни и те же имена. Так, например, и отец, и дед, и прадед Цезаря носили имя Гай, в других родах отдавали предпочтение Сексту или Луцию. Насколько свободней обстоит дело с именами в наши дни — какой громадный выбор, какой простор для фантазии родителей! И какое поле деятельности для лингвистов, с интересом наблюдающих за сменой моды на имена. Но в античном Риме дело обстояло совсем по-другому — скромно, даже скупо, традиционно. Никаких модных веяний. Впрочем, не стоит так категорично отрицать влияние моды. Играла она свою роль и в те стародавние времена, хотя не так сильно, как в наши дни.

Вторая часть — родовое имя, или, как мы бы сказали, фамилия. Для Цезаря это Юлий (Julius). Известные римские династии носили имена, оканчивающиеся на — ius или — eius: Aemilius, Antonius, Aurelius, Claudius, Cornelius, Fabius, Flavins, Horatius, Livius, Marius, Octavius, Pompeius, Tullius, Valerius.

Многие из этих фамилий дожили до наших дней, но стали именами: Антон (Антонина), Эмиль (Эмилия), Корнелий (Корнелия), Юлий (Юлия), Клавдий (Клавдия), Валерий (Валерия), Марий (Мария).

Обратим, кроме прочего, внимание на тот факт, что римлянки вообще не имели имен, девочки носили родовое имя отца. Если в семье было две дочери, к имени старшей добавлялось Major — старшая, к имени младшей — Minor, младшая.

Так, дочь Гая Юлия Цезаря звалась Юлией, Марка Туллия Цицерона — Туллией, Марка Антония — Антонией. Зато, как бы в возмещение такой несправедливости, выходя замуж, девушки не меняли фамилии. Клавдия навсегда оставалась Клавдией, Корнелия — Корнелией, Ливия — Ливией, Агриппина — Агриппиной, хотя иногда, во избежание ошибок, обозначали, чьей супругой она является, «кому принадлежит». Говорили, например, Livia Augusti — Ливия, жена Августа. В эту классическую древнеримскую систему, однако, уже в I веке н. э. стали вноситься некоторые изменения, и буквально с каждым поколением они стали все сильнее ощущаться.

Третья часть имени римлянина — фамильное имя, или прозвище, — была необязательна, хотя встречалась часто. Антонии, например, никогда его не имели. Поначалу это были прозвища, сходные с теми, которыми мы наделяем друг друга сейчас, подмечая характерные черты, слабости или недостатки. Римские прозвища тоже зачастую высмеивали какую-либо черту характера или внешности конкретного лица. Впоследствии прозвища стали наследовать. Они переходили от отца к сыну — явление, широко распространенное среди сельского населения, и не только в древности. Так, оказывается, Марк Туллий Цицерон — просто Грохотун (cicer — горох), Овидий Назон — Носач, Катон — Ловкач и т. д.

Что же в таком случае означало прозвище Цезарь? Этого точно не знали сами римляне, и уже в то время выдвигались разные версии. Не вызывает сомнения лишь одно — у людей, говорящих на латыни, слово «цезарь» ассоциировалось со словом caesaries, обозначавшим пышную шевелюру, длинные волосы. Правда, самому Цезарю прозвище не очень подходило, ибо своей «цезарии» он лишился довольно рано. Известно, что волосы этого великого человека не отличались густотой, напротив, он безуспешно пытался прикрыть лысину довольно жалкими прядями. Позже, став диктатором, Цезарь чаще всего появлялся публично в лавровом венке на голове. Эту привилегию ему даровал сенат специальным указом.

Однако, Цезари — это лишь одна из ветвей древнейшего рода Юлиев. Начало ему, по мифам, положил сам Эней. Этот сын богини Афродиты, называемой римлянами Венерой, прославился как один из самых отважных, наряду с Гектором, защитником Трои. После падения Трои Эней бежал за море вместе с сыном Юлом и горсткой соратников. Много невзгод пришлось вынести скитальцам, пока не высадились они наконец в Италии, в устье Тибра. Потомки Энея основали Рим, а Юл стал родоначальником рода Юлиев. Чрезвычайно гордясь своим божественно-троянским происхождением, представители рода Юлиев всячески поддерживали эту легенду. В торжественной речи на погребении своей тетки Юлии сам Цезарь небрежно бросил: «…мы, состоящие в родстве с богами». Боевым лозунгом своих легионов Цезарь сделал имя своей божественной прародительницы Венеры — с этим именем солдаты под началом Цезаря сражались во всех битвах. Он же поклялся, что построит в Риме ее храм. Став правителем, Цезарь всегда проявлял заботу о Трое, считая ее своей прародиной. Вот так миф, рожденный честолюбием и случайным совпадением имен, принес вполне реальные плоды.

Из всего рода Юлиев лишь семейству Цезарей суждены были великие деяния и слава в веках. Долгoe время это семейство ничем особенным не отличалось — обычное состоятельное семейство патрициев, по значению, например, далеко уступавшее Сципионам, Клавдиям или Порциям, хотя представители рода Цезарей из поколения в поколение занимали высокие должности. Так, отец Цезаря был даже претором (второй после консула сановник, осуществлявший высшую судебную власть). Он рано умер, детей — шестнадцатилетнего сына Гая Юлия и двух дочерей Юлий — воспитывала мать, Аврелия, пережившая мужа на тридцать лет. Аврелия очень заботилась о воспитании детей, и особенно о воспитании сына.

Гаю Юлию было всего 17 лет, когда он женился на дочери Корнелия Цинны, тогдашнего главы партии популяров[2]. От этого брака родилась девочка, разумеется, названная Юлией, — единственный законнорожденный ребенок Гая Юлия Цезаря.

Упомянутая партия популяров ставила своей целью проведение ряда реформ. Их противники, оптиматы[3], наоборот, стояли на страже существующего порядка вещей. Семейство Цезарей с давних пор было связано с популярами. В гражданской войне, однако, победили оптиматы. Их глава, диктатор Сулла, в 82 году до н. э. потребовал, чтобы Цезарь развелся с Корнелией, а когда тот отказался, конфисковал его имущество и лишил всех прав. Молодому человеку пришлось скрываться как беглому преступнику. Только настойчивые просьбы влиятельных лиц заставили Суллу прекратить преследование Цезаря. Корнелия, которую Цезарь действительно любил, умерла в 68 году до н. э. Овдовевший Цезарь женился на Помпее, внучке умершего к тому времени Суллы, но быстро развелся и в 59 году до н. э. взял в жены Кальпурнию. Оба брака были бездетными.

Славное происхождение и собственное честолюбие побуждали Цезаря стремиться сделать политическую карьеру. Формально все римские граждане обладали равными правами, но на деле занимать высшие должности в Римской республике могли лишь люди, принадлежащие к известным старинным родам и обладающие большим состоянием, ведь избирательная кампания требовала больших денежных трат: нужно было устраивать для народа игры и зрелища, а зачастую приходилось просто покупать голоса избирателей. Но зато и государственные должности, особенно высшие — формально неоплачиваемые, но почетные, — предоставляли возможности быстрого обогащения путем участия в доходных предприятиях или попросту через злоупотребления и вымогательства в провинциях. Таким образом, подкуп и мошенничество расцветали пышным цветом, ибо в борьбе за власть и материальные выгоды все средства были хороши.

В этом циничном и жестоком мире интриг и обмана Цезарь, по всей видимости, нашел свое место, хотя и испытывал постоянно материальные трудности. В этом нет ничего удивительного: денег требовала и политическая карьера, и жизнь на широкую ногу, и женщины (впрочем, не только женщины). То и дело Цезарь впутывался в какие-то аферы, но, тем не менее, в 63 году до н. э. он был избран верховным жрецом. В этом же году он принял тайное участие в знаменитом заговоре Катилины. Катилина ставил своей целью осуществить государственный переворот, убить обоих консулов и захватить власть, а все для того, чтобы избавиться от долгов, — которых и Цезарь имел предостаточно. Заговор раскрыл консул Марк Туллий Цицерон, и с тех пор над Цезарем тяготело подозрение в соучастии в преступном замысле.

Когда в 61 году до н. э. Цезарь, назначенный наместником так называемой дальней Испании, то есть западных ее областей (ему даровали эту должность как бывшему претору), собирался направиться к месту службы, он с трудом смог выехать из Рима, ибо кредиторы не хотели его выпускать. Через год он вернулся богачом, захватив трофеи в победных кампаниях против племен Лузитании и Галеции. Теперь Цезарь был намерен претендовать на высшую должность в Риме — должность консула. Этому решительно воспротивились сенаторы. Они делали все возможное, чтобы тот не мог предпринять никаких шагов по началу избирательной кампании.

И тогда Цезарю пришла в голову гениальная идея, которую он тут же осуществил: по его инициативе был создан тайный союз трех политических деятелей, знаменитый первый триумвират, заключенный в 60 году до н. э. Он объединял прославленного полководца Гнея Помпея, самого богатого человека в Риме Марка Красса и Цезаря. «Отныне в Республике, — говорилось в соглашении, — не произойдет ничего, что было бы неугодно одному из трех». Чтобы еще больше укрепить союз, Цезарь отдал в жены Помпею свою единственную дочь Юлию.

Благодаря объединенным усилиям триумвиров Цезарь без труда получил консульство в 59 году до н. э. Используя служебное положение, Цезарь провел ряд указов в интересах своих коллег. Затем он стал наместником двух провинций: Галлии Цизальпийской, теперь это Северная Италия, и Галлии Нарбонской, на территории сегодняшней южной Франции. Отсюда он в 58 году до н. э. начал войну за завоевание всей Галлии, расположенной между Рейном и Атлантическим океаном, заселенной десятками враждующих друг с другом галльских племен, которых с востока уже начали теснить воинственные германские племена. Сейчас, глядя на события той поры с исторической перспективы, можно сказать, что тогда решался вопрос, быть ли Галлии римской или германской. Разумеется, для Цезаря такой проблемы не существовало, он руководствовался совсем другими соображениями. Галльские войны давали ему возможность сравнительно легко приобрести богатство и славу, а также — что очень важно — расположить к себе солдат. Все это Цезарь получил, проведя несколько удачных кампаний. Германцев Цезарь вытеснил за пределы Галлии, а затем переправился за Рейн, чтобы предпринять поход на Германию, дважды высаживался в Британии. Легионы Цезаря, теперь военачальника, встретили ожесточенное сопротивление аборигенов, пришлось вернуться ни с чем. Однако волнения галльских племен были усмирены. Галльские завоевания Цезаря положили начало романизации Галлии, а самому Цезарю снискали большую популярность и признание его блестящих полководческих заслуг даже таких противников Цезаря, как Цицерон и Катулл.

А тем временем триумвират фактически прекратил свое существование, хотя формально он был подтвержден на съезде в Луке, городе в северной Этрурии. Юлия, бывшая связующим звеном между Цезарем и Помпеем, умерла в 54 году до н. э., вскоре после родов. В следующем году в битве с парфянами в Сирии погиб Красс. Остались в живых лишь два участника триумвирата, а для двоих мир всегда тесен. Помпей сблизился с сенатом, изначально враждебным Цезарю. Покорителю Галлии грозил суд за самовольное начало военных действий в этой провинции. Да и во всех других начинаниях перед Цезарем возникали всяческие препятствия — делалось все, чтобы не допустить его второй раз к должности консула.

Доведенный до крайности, Цезарь принял решение. В январе 49 года до н. э. он со своими войсками перешел Рубикон, речку, впадающую в Адриатическое море вблизи Аримина (современный Римини), по которой проходила административная граница Италии. Это было равносильно началу гражданской войны с Римом. Оправдывая свои действия защитой прав народных трибунов, которые якобы грубо нарушались властями, на деле Цезарь преследовал лишь собственные интересы. Жребий был брошен, началась рискованная игра.

Италию и Рим Цезарь покорил почти без боев. Помпей, запечатав казну, вместе с сенатом отправился за Адриатическое море. В Фарсальской битве на полях северной Греции летом 48 года до н. э. Помпей, несмотря на превосходство сил, был разбит, его войско почти целиком сдалось, а он сам бежал в Египет. Там его предательски убили советники молодого египетского царя Птолемея.

Птолемей в это время вел междоусобную войну за власть со своей сестрой и соправительницей Клеопатрой. Убийством Помпея его советники надеялись завоевать благосклонность Цезаря, но просчитались. Прибыв в Александрию вскоре после гибели Помпея, Цезарь горячо оплакал своего великого противника, бывшего соратника и зятя, буквально омыв слезами доставленную ему голову Помпея, а в междоусобной египетской войне сразу и бесповоротно принял сторону Клеопатры — как только увидел ее. Рискуя жизнью, Клеопатра, обманув стражу брата, ночью проникла в покои Цезаря, пребывающего в царском дворце (якобы в ковре, свернутом в трубку), и без труда склонила его на свою сторону.

Цезарь пережил вместе с Клеопатрой много тревожных дней, оказавшись в осаде. Несколько месяцев царский дворец осаждали армии Птолемея и жители Александрии, пока их не освободили войска, прибывшие на выручку Цезарю весной 47 года до н. э. Одним из тех, кто поспешил Цезарю на помощь, был иудейский вельможа Антипатр, отец Ирода, впоследствии царя Иудеи.

Необычайно трудную войну пришлось вести Цезарю в Египте: зимой, без припасов, без всякой предварительной подготовки, в столице врага. Победив, он не решился сделать Египет римской провинцией, а оставил его Клеопатре и ее брату. Поздней весной 47 года до н. э. Цезарь покинул Египет, а в июне Клеопатра родила сына, которого все называли Цезарионом (Цезарьком).

Военные победы Цезаря не закончились в Египте. Оттуда он отправился в Малую Азию, сначала в Сирию, а потом в Понт, где вблизи города Зела разбил войско понтийского царя Фарнака, сына Митридата Великого. Рассчитывая на ослабление Рима в войнах, Фарнак решил воспользоваться случаем и сумел одержать несколько побед над римскими войсками. Цезарь с ходу разгромил его в одном-единственном непродолжительном бою, а о победе коротко известил сенат: veni, vidi, vici — пришел, увидел, победил. В 46 году до н. э. в Северной Африке, на землях нынешнего Туниса, он разгромил армии Сципиона и Юбы, у которых искали прибежища остатки неприятелей, а в марте 45 года до н. э. — сыновей Помпея в Испании, в битве под Мундой. Ни одного поражения не потерпел Цезарь в гражданской войне.

В перерывах между войнами Цезарь удостаивал своим посещением столицу, фактическим хозяином которой стал с 49 года до н. э. Здесь один за другим с неслыханной доселе пышностью он отпраздновал пять триумфов: первый, и самый блистательный, — галльский, затем александрийский, понтийский, африканский и напоследок испанский. Цезарь щедро вознаградил своих верных солдат, выдав им из трофейной добычи по двадцать четыре тысячи сестерциев и выделив землю для поселения. Не были забыты и римляне, вдоволь получавшие от щедрого победителя и хлеб (зерно, масло, яства во время роскошных пиров) и зрелища (битвы гладиаторов, состязания атлетов, скачки, бои зверей, театральные представления).

Кончились войны, и теперь Цезарю предстояло решить важную и чрезвычайно сложную проблему: найти законные основания для своей власти, объяснить народу, по какому праву он осуществляет верховное правление. Четыре раза, не считая 59 года до н. э., Цезарь вынуждал избирать себя консулом, трижды — назначать диктатором. Хотя в соответствии с римскими законами власть диктатора была почти неограниченной, она автоматически упразднялась по истечении шести месяцев. Цезарь подумывал о том, чтобы объявить себя царем, однако уже само слово rех (царь) вызывало ненависть римлян, гордившихся своими республиканскими свободами. Со всей очевидностью это подтвердилось еще раз, когда во время игр Цезарь сделал попытку короновать себя: Марк Антоний приблизился к Цезарю с царской диадемой, намереваясь возложить ее на голову правителя, народ же отреагировал глухим настороженным молчанием и разразился бурными аплодисментами в ответ на отказ Цезаря принять этот символ власти. Больше Цезарь к монархической идее не возвращался. Тем не менее выход был найден: в феврале 44 года до н. э. Цезарь вновь провозглашен диктатором, в четвертый раз, но теперь уже пожизненно. Правда, жить диктатору оставалось совсем недолго. Пятнадцатого марта того же года Цезарь был заколот кинжалом в зале заседаний сената. Заговорщиками оказались и его самые близкие друзья, в том числе легендарный Брут, возглавлявший их[4].

Природная мягкость Цезаря, его доброта и милосердие были удивительны. Долго пришлось бы говорить о его добром отношении к врагам и заботе о друзьях. Лишь мятежников он никогда не прощал и всегда жестоко карал, не шел ни на какие уступки, даже если ему это было выгодно. Одержав победу в гражданской войне, Цезарь проявил милосердие по отношению к своим противникам, но все равно не привлек их на свою сторону, друзья же обиделись на него, ибо он не разрешил им ни воспользоваться имуществом побежденных, ни расправиться с ними.

Хотя Цезарь демонстрировал уважение к республиканским институтам, никто не верил в его искренность, благородные же идеалисты видели в нем просто тирана. Оставалось опасение, что он все же объявит себя царем, а столицей империи сделает какой-нибудь город на Востоке — Трою или Александрию — и будет оттуда править своей империей вместе с Клеопатрой, которая прибыла в Рим. Цезарь и в самом деле готовился к новым великим походам — сначала против даков, живших в низовьях Дуная, а потом за Евфрат, против парфян, по следам Александра Великого.

Как же оценить Цезаря? Он вел победоносные войны в разных странах и с разными народами, сражался с иберийцами, галлами, германцами, египтянами, нумидами. Но сражался и с регулярными римскими армиями, и тоже всегда одерживал победы, хотя, как правило, располагал меньшими силами, чем неприятель. В военных кампаниях Цезарь проявлял мудрость, смелость и осторожность. Его личная храбрость вызывала уважение даже противников, его же солдаты верили ему безгранично и отлично знали, что их вождь храбр и гениален, вынослив и неприхотлив в воинских походах, скромен в своих привычках и благороден, отлично управляется с конем и блестяще владеет оружием.

Наряду со способностями полководца, став во главе государства, Цезарь проявил и великолепные организаторские способности, и таланты политика. Им проведено много умных, дальновидных реформ, способствующих процветанию Рима. И даже тот факт, что он ввел так называемый юлианский календарь по египетскому образцу (с 1 января 45 года до н. э.), достаточен, чтобы признать за Цезарем почетное место в истории европейской культуры. Как известно, с юлианским календарем установлен год в 365 дней, а вместо дополнительного месяца, как было раньше, был введен один дополнительный день через каждые четыре года.

Если говорить о заслугах Цезаря в области культуры, следует вспомнить его замечательные литературные произведения, и в первую очередь «Записки о галльской войне» в семи книгах и «Записки о гражданской войне», написанные великолепной латынью — четким, ясным, образным стилем. И если эти произведения можно упрекнуть в предвзятости в выражении оценок, то литературная форма их безупречна. На протяжении двадцати веков многие поколения европейцев изучали латынь по этим книгам, учились у Цезаря кратким и четким формулировкам — должны учиться и впредь.

Делать свою великую карьеру Цезарь начал довольно поздно, когда ему было уже за сорок. Умри он раньше, вряд ли кто-нибудь впоследствии знал это имя, разве что историки упомянули бы о Цезаре как об одном из типичных политических деятелей Рима I века до н. э., и то не слишком достойном подражания: огромные долги, сомнительные махинации, бессчетные любовные похождения вряд ли способствуют изображению благородного мужа. Темпераментность, неиссякаемая энергия, невероятная трудоспособность, предприимчивость — эти черты Цезарь сохранял всю жизнь. Его хватало на все. Он вел войны и напропалую флиртовал; писал книги и реформировал календарь; собирал произведения искусства и основывал города и колонии; осушал болота и возводил грандиозные постройки; занимался экономическими проблемами и вопросами грамматики. Активностью, талантами, многосторонностью интересов Цезарь намного превосходил Наполеона, который пытался ему подражать и как император в некотором отношении был его преемником. Гай Юлий Цезарь был выше французского императора во всех отношениях. Не только буквально — Цезарь был высок ростом, не только происхождением — римский диктатор происходил из древнего аристократического рода, — но, что гораздо важнее, своими достоинствами незаурядной личности, способной привлекать к себе сердца людей. Цезаря отличали величие и простота, эрудиция и просто хорошее воспитание.

Великий римский император не оставил потомков. Его единственная дочь Юлия умерла рано и бездетной; Цезарион не был законным сыном[5]. Вот почему в завещании, публично оглашенном на погребальных торжествах, главным наследником всего имущества Цезарь объявлял внука своей младшей сестры, именно его он сделал приемным сыном и законным носителем своего родового имени. Таким образом, девятнадцатилетний Гай Октавиан стал Гаем Юлием Цезарем, а фамилия Цезарь вскоре стала и титулом.

АВГУСТ

Gains Octavius

29 сентября 63 г. до н. э. — 19 августа 14 г. н. э.

С 44 г. до н. э. носил имя Gaius Julius Caesar (Octavianus).

Правил с 16 января 27 г. до н. э. до смерти под именем Imperator Caesar Augustus.

После смерти был причислен к сонму богов под именем Divus Augustus

Гай Октавий вступил в права наследства в 44 году до н. э., после убийства заговорщиками его дяди, диктатора Цезаря. И вот во главе Римской империи встал новый Гай Юлий Цезарь, ибо вместе с правами наследства Цезарь передал приемному сыну и свое полное имя. Чтобы отличить от первого цезаря, нового императора впоследствии стали звать просто Октавианом.

Гай Октавиан, худощавый светловолосый юноша невысокого роста, оказался в самом центре циклона — ожесточенной борьбы за политическое наследие Цезаря. И заговорщики, убившие диктатора, и сенат желали возврата к прежним республиканским формам правления. Их противники, цезариане, сторонники погибшего диктатора, стремились сохранить установленный им порядок вещей, некоторые из них, такие как Марк Антоний и Марк Эмилий Лепид, втайне мечтали занять место погибшего Цезаря.

В этих политических играх юношу-наследника не принимали всерьез, он же начал действовать умно и расчетливо. Октавиан выплатил народу все легаты, завещанные Цезарем, хотя для этого ему и пришлось залезть в долги. Из ветеранов-легионеров Цезаря Октавиан образовал свою личную армию.

Демонстрируя лояльность по отношению к сенату, он сначала выступил с этой армией против Антония и разбил его в битве на реке Пад, после чего заставил тот же сенат назначить себя, Гая Октавиана, консулом.

Осенью 43 года до н. э. Октавиан вдруг круто изменил свои политические взгляды и заключил союз с прежними врагами, Антонием и Лепидом. Оказавшись меж двух огней, сенат был вынужден официально утвердить их триумвират как новый особый орган для управления всеми делами Республики, наделив его практически неограниченными полномочиями.

Первым делом триумвиры расправились со своими политическими противниками, приговорив к смертной казни убийц Цезаря и других участников заговора, среди которых было много влиятельных государственных и политических деятелей, в том числе и Цицерон. Имущество осужденных было, разумеется, конфисковано.

Тем временем двое из убийц Цезаря, Марк Брут и Гай Кассий, завладели восточными провинциями. Антоний и Октавиан разбили их войска осенью 42 года до н. э. в битве при Филиппах, в Македонии. Победители разделили между собой сферы влияния. Антоний взялся наводить порядок в восточных провинциях Римской республики, Лепиду досталась Африка (за исключением Египта), Октавиану — Испания и Галлия. В Италии Октавиану пришлось согнать с земель тысячи крестьян, чтобы их наделы передать своим ветеранам-легионерам. Это вызвало вооруженное восстание бывших владельцев земель, которое было им жестоко подавлено в войне, названной перузийской — от наименования области Перузии, современной Перуджии.

Антоний, правитель восточных провинций, на долгие годы связал свою судьбу с царицей Египта Клеопатрой, хотя и был женат на красивой и благородной Октавиане, сестре Октавиана. Детям, рожденным ему Клеопатрой, он щедро раздавал страны на Востоке, как какой-нибудь восточный владыка. Повезло Антонию в любви, но не везло в делах — его войны с армянами и парфянами были неудачны.

Укрепив свои позиции в Италии, Октавиан двинулся за ее пределы. В 36 году до н. э. он занял Сицилию, где Секст Помпей, сын разгромленного некогда Цезарем Помпея Великого, создал нечто вроде своего пиратского государства. Одновременно с этим Октавиан отобрал у Лепида африканские провинции. Так перестал существовать триумвират, ибо остались практически лишь двое из его членов — Октавиан на Западе, Антоний на Востоке. Для двух же мир всегда тесен. Конфликт между ними разрастался, все попытки разрешить его мирным путем — переговоры и посреднические миссии — ни к чему не привели.

Антоний был нелегким противником для Октавиана. Он пользовался поддержкой многих сенаторов, а главное, широкой популярностью в народе. В то же время его поведение, а особенно роман с Клеопатрой, дали замечательный пропагандистский материал команде Октавиана, которая представляла Антония рабом Клеопатры, пожелавшей стать владычицей Рима. Пропагандистская кампания — взаимные претензии, обвинения, угрозы — переросла в открытую гражданскую войну. Разгромив Антония в морской битве у мыса Акций в сентябре 31 года до н. э., Октавиан в августе следующего года вступил в Александрию. Антоний с конным отрядом отразил первую атаку. Однако после поражения пехоты и измены конницы и египетского флота он отказался от борьбы и заперся в городе. Получив ложное известие о том, что Клеопатра покончила жизнь самоубийством, Антоний бросился на свой меч. Спустя несколько дней и Клеопатра покончила жизнь самоубийством (скорее всего от укуса ядовитой змеи, положив ее себе на грудь). Египет стал римской провинцией.

Неопытным юношей вступил Октавиан в политическую жизнь Рима несколько лет назад. Чем он мог тогда импонировать римлянам? Не было у него еще никаких личных заслуг, не было славы удачливого военачальника, не было огромных богатств. И даже внешность его не вызывала уважения, а внешности политика в Древнем Риме придавалось очень большое значение. Однако этот юноша в короткий срок блистательно справился со всеми трудностями, преодолел все опасности, выдержал все испытания, ловко расправился с врагами и соперниками и стал единовластным хозяином всего Средиземноморья. Чем же объяснить такие невероятные свершения?

Видимо, этот молодой человек обладал особым характером и недюжинными способностями политика и военачальника. Бросаются в глаза прежде всего последовательность и упорство в достижении цели, умение трезво взвесить все обстоятельства и отважно идти на риск. Кроме того, Октавиан сумел понять и оценить огромное значение политической пропаганды — и умело пользовался ею в своих целях. И наконец, он умел выжидать, не бросался сломя голову в авантюры. Его жизненным кредо было festina lente, «торопись медленно». Октавиана не назовешь ни блистательным полководцем, ни смелым новатором — он был гением последовательной, упорной политики, стремясь к достижению своих целей.

В 29 году до н. э. Октавиан вернулся в Италию. Одержанные им победы и великолепие триумфального въезда в Рим не снимали серьезной проблемы, вставшей перед новым владыкой Рима. Причем проблема в значительной степени была обусловлена именно этими победами. До сих пор свои действия и полномочия Октавиан оправдывал правами триумвира и необходимостью защищать Рим от внешней угрозы. Но вот наступил мир, Риму уже не угрожали ни внешние, ни внутренние враги, так что не существовало никаких оправданий для чрезвычайных полномочий Октавиана, он встал перед необходимостью: либо вернуть прежние республиканские свободы, либо найти новую форму и обоснование для единоличного правления.

Был еще один выход: бросить все, устраниться с политической арены, предоставив противоборствующим силам свободу уничтожать друг друга. Однако это означало бы новый всплеск гражданской войны. Сколько новых Цезарей, Антониев, Октавианов принесла бы с собой кровавая волна! Объявить себя царем? Но даже мысль о монархии и слово «царь» ненавистны свободолюбивым римлянам. Принять титул диктатора? Именно это сделал Цезарь — и погиб.

Октавиан медлил. Да и не было необходимости особенно торопиться, ведь в его распоряжении находились 28 легионов. Надежным подспорьем были и ветераны, которых он расселил в Италии и по провинциям. Землю они получили только благодаря ему, и в случае падения Октавиана лишились бы ее.

Итак, пока все оставалось по-старому. Заседал сенат, на нем избирались высшие чиновники — разумеется, всегда в соответствии с волей Октавиана, который с 31 года до н. э. занимал должность одного из консулов, а в 28 году до н. э. получил звание princeps senatus — глава сената.

ПРИНЦЕПС

Наконец Октавиан принял решение — гениальное. Возможно, еще в конце 28 года до н. э. и уж наверняка в январе 27 года до н. э. Октавиан отказался от всех своих должностей и привилегий. Тем самым республика была восстановлена формально и официально, Октавий устранился от политической деятельности, укрывшись в четырех стенах и предоставив действовать на политической арене кому угодно. Когда весть об этом распространилась в народе, последний присоединил свои мольбы к просьбам сенаторов, чтобы Октавиан в своем милосердии и несказанной доброте не оставлял государства осиротелым, ибо Рим не может обойтись без его мудрого руководства, богатого опыта и глубочайшего знания всех проблем огромного государства. С большой неохотой Октавиан наконец уступил настойчивым просьбам, согласился взять под свою опеку те провинции, которым угрожала опасность извне и где было размещено большинство римских легионов. Сенат же через своих наместников должен был управлять внутренними провинциями.

Сенат, обрадовавшись, в знак благодарности указом от 16 января присвоил Октавиану титул Августа (Augustus). В представлении римлян это непереводимое слово сочетало в себе понятия величия, всемогущества, святости. С этих пор полный титул главы Римского государства звучал так: Imperator Caesar Augustus — Император Цезарь Август, а день 16 января 27 года до н. э. считается началом новой формы римской государственности — империи.

Вряд ли есть необходимость отмечать, что отказ Октавиана от власти, просьбы сената и народа к нему стать опять во главе государства, неохотная уступка и возвращение к власти с большим нежеланием и против воли, спонтанное выражение всенародной радости после принятия им такого решения — все это было хорошо продумано, тщательно подготовлено и старательно исполнено.

На склоне лет Август — ибо так теперь следует называть Октавиана — с гордостью говорит о том, что, превосходя других авторитетом, он не пользовался большей властью, чем его коллеги по правлению. Это так и не так. Что такое император в нашем представлении? Торжественно коронованный и возведенный на престол помазанник Божий, в короне и горностаевой мантии со скипетром в одной руке и державой в другой. Но ни Август, ни его преемники на протяжении трех веков не имели никаких внешних символов власти (разве что порфиру — длинную пурпурную мантию, надеваемую монархом), ни короны, ни державы и скипетра. Не было и коронации как таковой, а государство, которым управлял император, как и прежде, называлось res publica. Сохранялись и все прежние республиканские учреждения: сенат, иерархия ежегодно сменяющихся чиновников, а в первое время и институты избирателей.

Однако все это было фикцией. Или почти фикцией. Август осознал — открытие поистине гениальное! — и использовал в своей политике очень важную вещь: мысли и представления большинства людей определяет не сама реальность, а лишь ее воплощение в словах; люди находятся под воздействием лозунгов, названий, внешней стороны явлений. И тот, кто пользуется ими умело и последовательно, может внушить людям все, что хочет. Фикция становится реальной политической силой, такой же, как армия и деньги. Август понял еще одну вещь: истинная власть — это не громкий титул и внешний блеск, а возможность держать в руках все рычаги правления. Очень важно также, учитывая настроения и чаяния людей, время от времени проводить угодные им мероприятия, принимать пользующиеся популярностью законы.

Власть римских императоров зиждилась на двух основах: 1) imperium (слово означает и верховную власть, и высшее командование), то есть руководство всеми вооруженными силами страны, ну и само государство; 2) звание народного трибуна, которое давало большие права и привилегии, а также личную неприкосновенность. Лицо, соединявшее в себе и то и другое, становилось воплощением воли, интересов и величия народа.

Кроме того, начиная с 12 года до н. э. Август стал и верховным жрецом, впоследствии его преемники последовали этому примеру. Вдобавок ко всем должностям и власти, которой они наделяли, Август время от времени возлагал на себя — на короткие сроки — некоторые дополнительные обязанности, например, становился консулом. Во 2 году до н. э. ему было присвоено звание pater patriae, «Отец отечества». Август и его преемники использовали его в официальном титуловании.

Данный государственный строй принято называть принципатом — от латинского слова princeps, что означает глава, руководитель, властелин, первый человек в государстве. Так стали называть цезаря, но в обращении использовали всегда фамилию Цезарь и всегда во втором лице: «Ты, Цезарь…» Август категорически запретил использовать слово dominus (господин) по отношению к своей особе.

Август умел выбирать способных и верных помощников — характерный признак действительно выдающегося руководителя. Он не боялся приблизить к себе талантливых людей. Первым из соратников Августа следует назвать Марка Агриппу, его ровесника, друга детства, впоследствии зятя. Многие годы Агриппа был фактически соправителем Августа. Вторым назовем Гая Мецената. Этот был прекрасным дипломатом и чем-то вроде неофициального министра культуры. Его имя со временем стало нарицательным для обозначения покровителя талантов.

Главный лозунг царствования Августа — pax, мир. Его зримым символом стал прекрасней Алтарь мира, воздвигнутый на Марсовом поле (сохранился до наших дней). Алтарь украшали великолепные барельефы, некоторые из них представляли членов августейшего семейства.

Соблюдался ли на деле провозглашенный лозунг? Если говорить о внутренней политике, то да, соблюдался. После государственных переворотов и гражданских войн в империи воцарилось спокойствие. Стабилизировалась социальная обстановка, укрепилась экономика. К своим бывшим врагам Август относился снисходительно, не допуская их преследования. Казни, расправы, репрессии — этого при Августе не было. Он проявлял уважение к народным традициям и обычаям, что не могло не импонировать средним слоям народных масс Италии. Да и население провинций с радостью и облегчением восприняло наведение порядка на их землях, а особенно установление жесткого контроля над администрацией, ведь во времена республики римские наместники и предприниматели позволяли себе чудовищные злоупотребления в провинциях.

Если же говорить о внешней политике цезаря Августа, то здесь прекрасный светлый лозунг «мир» звучит просто насмешкой, ведь его автор завоевал для Рима больше земель, чем кто-либо до него и после него! Август захватил Египет, закончил покорение Испании, аннексировал Галацию (в центре современной Турции). В ходе бесконечных военных кампаний его военачальники покорили многочисленные придунайские и альпийские народы. На территории современных Болгарии, Румынии, Венгрии, других балканских стран, Швейцарии, южной части Германии были образованы римские провинции: Мезия, Паннония, Норик, Реция. Целью всех этих тщательно продуманных и организованных походов было желание Августа опереть границы империи в Европе на барьер великой реки.

Кроме того, Август считал необходимым передвинуть границу с Рейна на Эльбу; это удалось сделать после нескольких лет ожесточенных боев с германскими племенами, но затем в 9 году н. э. из-за неумелых действий командующего Квинтилия Вара римская армия потерпела жесточайшее поражение в Тевтобургском лесу. Можно было пережить потерю трех легионов, можно было вновь начать покорение германских земель, но Август, которому к тому времени было уже больше семидесяти, не хотел рисковать. Пришлось вернуть границу обратно к Рейну. Широкую полосу земли на левом, римском берегу реки, назвали Германией, пытаясь сделать вид, что ничего особенного не произошло.

Отступление от Эльбы было одним из самых переломных моментов в истории Европы. Насколько по-другому развивались бы дальнейшие события на европейском континенте, да и во всем мире, если бы германские племена были романизированы.

На Востоке Август не одерживал особенно внушительных побед, но и там позиции Рима укрепились. Август гордился тем, что парфяне беспрекословно по его требованию вернули Риму Армению и орлов (знамена), отбитые у римских легионов Марка Красса и Марка Антония еще во времена республики.

Выдающийся военачальник, Август, тем не менее, никогда не вел войну ради нее самой, никогда не захватывал земель только ради захвата, никогда не стремился к воинской славе ради самой славы, как это делали Александры и Наполеоны разных эпох и разных стран. «Никакому народу он не объявлял войны без причин законных и важных», — писал Светоний. Октавиан Август отказался от планов покорений Британии, считая, что овчинка не стоит выделки. Он удовлетворился компромиссом на Востоке. В своем политическом завещании он призывал и в будущем сохранять империю в пределах существующих границ. Вот почему, оценивая правление Августа, потомки отмечают в первую очередь не его территориальные приобретения, а плоды мира: стабилизацию положения в стране, благосостояние народа, расцвет культуры.

Действительно, можно говорить о поистине выдающихся достижениях в области культуры во времена правления Октавиана Августа. Прославляя личность и деяния последнего, создавали замечательные произведения знаменитые римские поэты: Вергилий, автор идиллии «Георгики» и прославленной национальной эпопеи «Энеида»; Гораций, с его неповторимыми «Песнями», «Сатирами», «Искусством поэзии»; Овидий, воспевающий любовь, героев римской мифологии и создатель «Скорбных элегий», в которых оплакивает свою горькую жизнь на чужбине после его изгнания на берега Черного моря. Вспомним также элегических поэтов Тибулла и Проперция, а также баснописца Федра. Трудно переоценить их роль в создании общеевропейской культуры. На протяжении многих веков представители различных народов обращались к их творениям и обращаются до сих пор. То же следует сказать и об историке Тите Ливии, горячем поклоннике республики и одновременно человеке, близком к цезарю, авторе фундаментального труда по истории Рима, начиная «со дня основания города». В это же время был создан посвященный Августу трактат Витрувия об архитектуре, единственное такого рода дошедшее до нас произведение Античности, поистине бесценная сокровищница сведений об античной архитектуре, который на протяжении многих веков служил учебником во всех европейских странах. Просто поразительно, насколько сильное влияние оказали искусство и наука этих нескольких «августовских» десятилетий на историю, формирование и саму суть европейской культуры всех последующих веков.

Велики заслуги Октавиана Августа и в деле строительства и благоустройства империи, особенно это касается собственно Рима, который был разделен на 14 округов. Октавиан создал пожарную службу и ввел ночную стражу vigiles. Провел новые акведуки. Построил два театра и один амфитеатр. Воздвиг новые и реставрировал старые храмы — всего числом более восьмидесяти. Создал новый Форум (главную площадь столицы), названный в его честь Августовым. В его правление построены первые большие общественные бани и первая публичная библиотека. На Марсовом поле у Тибра был воздвигнут огромный мавзолей в форме ротонды — фамильная гробница цезаря и его семейства. Среди возведенных при нем монументальных построек одна сохранилась до наших дней, причем почти в своем первоначальном виде, хотя и часто реставрировалась. Это Пантеон, храм всех богов, увенчанный великолепным куполом. Фронтон храма до сих пор гордо украшает имя Агриппы, на средства которого он был построен. Правду говорят, что Октавиан Август «принял Рим кирпичным, а оставил мраморным».

Сам же цезарь жил очень скромно. На Палатинском холме[6] был у него дом — не дворец! — без мраморной отделки и мозаичных украшений. Все сорок лет правления и зимой и летом, когда пребывал в столице, Август занимал одну и ту же небольшую комнату. Август был противником роскоши — великолепных дворцов, роскошных вилл, богатых сельских поместий. Современники и потомки не переставали удивляться скромности его домашнего обихода. Август обходился очень простой, чтобы не сказать убогой, мебелью. Одежду носил лишь из тканей, собственноручно сотканных женщинами его семьи. Ел немного, очень простую пищу: хлеб, мелкую рыбу, творог, свежий инжир, салат. Вина пил совсем немного. И вместе с тем любил принимать гостей, что делал охотно и часто, а для гостей приказывал подавать более разнообразные, хотя тоже не роскошные блюда.

Август был образованным человеком с явно выраженными гуманитарными наклонностями. Он живо интересовался литературой и сам писал. Известны его «Поощрение к философии» и мемуары «О своей жизни» в трех книгах. Писал Август и стихи, и даже создал трагедию. Любопытно, что в своих литературных трудах Август позволял себе не соблюдать правил орфографии. Но, в конце концов, может же себе такое позволить цезарь? До наших дней его произведения сохранились лишь в небольших отрывках. Зато прекрасно сохранился большой официальный перечень его деяний, копия которого высечена на мраморных стенах храма в Турции, в Анкаре. Это так называемый Monumentum Аnсуrаnun — отчет, составленный Октавианом Августом о своей деятельности с начала политической карьеры. Начинается он так: «Когда мне было 19 лет, я по собственной инициативе и за собственный счет создал армию. Благодаря этому я освободил Республику из-под гнета правящей клики».

Работал Октавиан Август много, без устали — и в столице, и во время походов и путешествий. Особым здоровьем он никогда не отличался, часто прихварывал, но сильная воля и выносливость помогали ему преодолевать недуги. Способствовал этому весьма скромный образ жизни, благодаря которому цезарь до последних минут своей жизни сохранил ясность ума и физическую работоспособность.

Цезарь Октавиан умер так, как всегда мечтал — «доброй смертью», то есть быстро и без телесных страданий. Произошло это в местечке Нола, в Кампании, где он остановился в старом доме своего отца. До самого конца Август находился в сознании. Сначала он долго беседовал один на один со своим преемником Тиберием, которого срочно вызвали к умирающему цезарю. Потом простился с друзьями и спросил, хорошо ли, по их мнению, он сыграл комедию жизни. Эту беседу он закончил греческим стихом, которым обычно актер завершал свое выступление на сцене: «А коль мы прекрасно сыграли, овацией нас наградите и проводите с весельем». Затем спросил о здоровье своей внучки, дочери Друза, которая была больна. И вот при нем осталась только жена. Собрав последние силы, он сказал со слезами целовавшей его жене: «Ливия, живи и помни, как жили мы вместе. Здоровья тебе… прощай». Он жил с ней в браке долго — более пятидесяти лет. Почти столько же, сколько правил Римом — сначала как триумвир, потом как цезарь.

ЛИВИЯ

Первый раз будущий император женился в возрасте 23 лет в 40 году до н. э., когда был триумвиром, на Скрибонии, успевшей к тому времени уже дважды развестись. Брак заключен был главным образом из политических соображений. Через год родилась их дочь Юлия, и Октавиан развелся со Скрибонией, заявив, что более не в силах терпеть коварство своей жены. Вскоре, однако, он и сам проявил коварство, женившись при весьма необычных обстоятельствах в январе 39 года до н. э. на красавице Ливии, которую любил всей душой.

Отец Ливии, Марк Ливий Друз, смертельный враг триумвиров, сражался против Антония и Октавиана в битве при Филиппах (42 год до н. э.), и когда армия противников Цезаря потерпела поражение, покончил с собой. К тому времени Ливия уже год была замужем (ее выдали в 16 лет, по тогдашним понятиям обычное дело). Муж Ливии, сенатор Тиберий Клавдий Нерон, несколько лет назад командовал флотом Цезаря, когда тот вместе с Клеопатрой оказался в Александрии в осаде. Когда же в 44 году до н. э. диктатор был убит, тот же самый Тиберий обратился к сенату с предложением вознаградить убийц Цезаря как спасителей и освободителей Республики. Шестнадцатого ноября 42 года до н. э., сразу же после Филиппинской битвы, Ливия родила сына, унаследовавшего полное имя отца.

Муж Ливии стал заклятым врагом Октавиана. В 41–42 годах до н. э. Тиберий Клавдий Нерон активно участвовал в восстании, вспыхнувшем в Италии, когда Октавиан стал сгонять крестьян с их наделов, чтобы передать землю своим ветеранам. Пала Перузия, последний оплот повстанцев, и Тиберий Клавдий Нерон с семьей бежал в Неаполь; он пытался и там поднять народ на борьбу с Октавианом, призывая даже рабов взяться за оружие. Солдаты Октавиана выследили Нерона и чуть было не схватили, но тому удалось незаметно, под покровом ночной темноты, добраться до ожидавшего у берега корабля и скрыться. Дважды их едва не выдал плач маленького Тиберия. Ливия была буквально на волосок от смерти — еще немного, и она погибла бы от руки солдат ее будущего мужа!

Через Сицилию беглецы добрались до Греции, с трудом избежали новой опасности, едва не погибнув в лесном пожаре под Спартой — от огня уже вспыхнуло платье на Ливии. Но вот Октавиан и Антоний в 39 году до н. э. заключили союз, и Тиберий Клавдий Нерон с женой и детьми смог вернуться в Рим. Именно тогда Октавиан увидел Ливию, полюбил ее, добился развода и женился на ней, хотя Ливия в то время была на шестом месяце беременности. На свадебных торжествах отца невесты, которого уже не было в живых, заменял ее бывший муж и отец ребенка, которого она носила в чреве. Через три месяца родился мальчик, получивший имя Друз. И Друза, и его старшего брата Тиберия в течение шести лет воспитывал родной отец, до своей смерти в 31 году до н. э. Девятилетний Тиберий произнес надгробную речь, восхваляя дела и добродетели умершего отца. Если бы можно было предвидеть, что скрывается в будущем!

Октавиан — с 27 года до н. э. Август — счастливо жил с Ливией до конца дней своих, сохраняя любовь и уважение к ней всю жизнь. Это не мешало ему иметь многочисленные любовные увлечения, что признавали даже его друзья. Ливия же считалась идеальной женой, воплощением всех женских добродетелей. Она была верной, послушной, снисходительной, скромной, ласковой, кроткой, хорошей хозяйкой. Ее отличало доброжелательное, спокойное отношение к людям, благородство характера, культура. Впрочем, о Ливии сохранились и другие мнения — оно и понятно, у императрицы не могло не быть недоброжелателей. Одни называли ее прехитрым Одиссеем в женских одеждах, другие утверждали, что жена цезаря была суровой матерью государства, дурной мачехой для семьи цезаря.

До наших дней сохранилось много изображений Ливии — скульптуры, барельефы, монеты. Судя по ним, Ливия была красавицей с правильными тонкими чертами лица. Вот неизвестно только, блондинка или брюнетка.

Столь идеальная супружеская пара оказалась, увы, бездетной. Августу пришлось с этим примириться, и поэтому все его надежды были связаны с единственной дочерью от первого брака и ее потомством.

ЮЛИЯ И ТИБЕРИЙ

Юлия была красивой, умной, образованной девушкой, но излишне темпераментной. Возможно, последнее явилось своего рода реакцией на чрезмерно суровое воспитание. В полную силу темперамент Юлии проявился не сразу. Многие годы Август, не зная или не желая знать всего, ограничивался лишь жалобами: «Две у меня дочери, и обе доставляют множество забот — Республика и Юлия».

В том, что касается замужества, Юлия целиком подчинилась воле отца, впрочем, такова была тогда судьба дочерей: ни одной бы и в голову не пришло подвергать сомнению существующий порядок вещей. Август же в этом деле руководствовался исключительно интересами государства. Когда Юлия еще лежала в колыбели, он уже обручил ее с Антиллом, сыном Марка Антония. В 25 году до н. э., когда Юлии было 15 лет, Октавиан велел ей выйти замуж за своего племянника Марка Марцелла, с которым связывал большие надежды. Но Марцелл через два года умер, и вскоре Юлии пришлось стать женой Марка Агриппы, самого близкого друга Августа, почти соправителя. В этом браке родилось пятеро детей: Гай и Луций Цезари, две дочери — Юлия и Агриппина и третий сын, Агриппа, родившийся через несколько месяцев после смерти отца и получивший прозвище Postumus, Посмертный.

После смерти Агриппы Юлии снова было велено выходить замуж, в третий раз, теперь за Тиберия, сына Ливии от первого брака. При этом не посчитались и с желанием самого Тиберия, который уже несколько лет пребывал в счастливом браке с Випсанией, дочерью Агриппы от первого брака, и у них уже был сын Друз. Однако воля Августа и Ливии превыше всего — и Тиберий с болью в сердце вынужден был развестись.

Говорят, когда, спустя довольно много времени после развода, Тиберий случайно увидел Випсанию на улице, он, как очарованный, не мог отвести от нее взгляда, полного слез, что, разумеется, не могло остаться незамеченным. Были приняты меры, чтобы впредь исключить такие случайные встречи[7].

Поначалу семейная жизнь Тиберия и Юлии складывалась неплохо, хотя Тиберию наверняка были известны кружившие по всему Риму сплетни о любовных похождениях Юлии. Более того, Тиберий не мог не знать, что в этих сплетнях много правды, так как в свое время Юлия пыталась обольстить и его самого — Тиберий был видным мужчиной. Вскоре отношения между супругами начали портиться. Способствовали этому и младенческая смерть их единственного сына, и тот факт, что Тиберию несколько лет подряд приходилось оставлять жену одну, так как он вел войны за пределами Италии.

Солдатом Тиберий был хорошим. И к военной и к политической карьере его готовили смолоду. В возрасте 16 лет он уже принимал участие в испанской кампании под присмотром самого Цезаря. Спустя некоторое время командовал корпусом в Армении. В 16 году до н. э. вместе с Августом воевал в Галлии, а через год — вместе со своим братом Друзом в верховьях Дуная. В 13 году до н. э. Тиберий впервые исполнял обязанности консула, а после этого три года подряд занимался усмирением непокорных народов Далмации и Паннонии (на землях современных Югославии и частично Венгрии).

Тем временем Друз, младший брат Тиберия, покорял германские племена между Рейном и Эльбой. Возвращаясь с армией из последнего похода в августе 9 года до н. э., он упал с лошади и сломал ногу, но не разрешил прервать марш, что роковым образом сказалось на его здоровье. Находившийся в Северной Италии Тиберий, узнав о тяжелом состоянии брата, поспешил к нему. Проскакав безостановочно на коне по землям еще непокоренных германцев, он успел застать Друза в живых в лагере на реке Зале. Друз умер 14 сентября 9 года до н. э., оставив вдовой жену Антонию Младшую, дочь триумвира Марка Антония и Октавии Младшей, и сиротами трех малолетних детей: шестилетнего Нерона Клавдия Друза Германика, трехлетнюю Ливиллу, или Ливию Юлию, и годовалого Тиберия Клавдия Друза Германика, будущего императора.

Тело военачальника поначалу было доставлено в Могунтиак на Рейне (современный Майнц), город, только что им заложенный, а потом, по приказу императора, в Рим. Август и Ливия встретили похоронную процессию в Павии, городе в Северной Италии. В Риме траурную речь на Форуме сначала произнес Тиберий, а потом, в цирке Фламиния, сам Август, закончив ее мольбой к всемогущим богам: «Даруйте моим внукам, Гаю и Луцию, такую же жизнь, какую прожил Друз! А мне пошлите такую же, как ему, смерть солдата!» Ни первой, ни второй мольбе не суждено было сбыться.

Скорбь, вызванная смертью Друза, была всеобщей и искренней. Этот еще нестарый человек пользовался заслуженной славой талантливого полководца, покорителя многих европейских народов, и вместе с тем он покорял сердца соотечественников скромностью и добротой, а также восхвалением — неизвестно, искренним ли? — прежних форм государственности и всесильного сената.

Тиберий, угрюмый и молчаливый по своей природе, никогда не пользовался такой популярностью и любовью всех слоев народа. Но именно ему, поскольку не стало в живых Друза и Марцелла, а Гай и Луций Цезари были еще малолетними, пришлось взять на себя трудную задачу, и в 8 и 7 годах до н. э. возглавить рейнские армии. В ходе победоносных кампаний Тиберий вывел их к берегам Эльбы.

В признание выдающихся заслуг Тиберия перед Римом в июне 6 года до н. э. ему была дана власть народного трибуна сроком на пять лет, что почти уравнивало его с императором. Сверх того, Август собирался передать в ведение Тиберия восточные провинции и официально заявил об этом. Но через несколько дней после этого заявления произошла совершенно неожиданная вещь: Тиберий попросил освободить его от всех государственных должностей. Он, по его словам, намерен уйти с политической арены и отныне будет жить как частное лицо, посвятит свои дни изучению риторики.

Чем объясняется столь неожиданное решение? Скорее всего, двумя причинами. Во-первых, как это ни парадоксально звучит, взыграло честолюбие, и Тиберий предпочел уйти с политической арены теперь, когда он находился на вершине успеха и славы, и избежать таким образом унижения, грозящего ему в недалеком будущем, когда цезарь все равно устранил бы его, с тем чтобы передать дела подрастающим внукам, Гаю и Луцию. Второй причиной наверняка было бесстыдное поведение жены, — ни обвинить ее, ни отвергнуть, ни даже пожаловаться Августу Тиберий не мог; терпеть же дальше поведение Юлии означало подвергать себя насмешкам. Тиберий решил покинуть столицу.

Мать умоляла его остаться, отчим долго не давал согласия и жаловался на Тиберия сенату. Тиберий оставался непоколебимым в своем решении, а видя, что его не хотят отпустить, прибегнул к последнему средству — голодовке. Это заставило императора сдаться, и под конец 6 года до н. э. Тиберий смог наконец отплыть на остров Родос, где намеревался жить как простой гражданин. Этот остров привлекал Тиберия еще с тех времен, когда он останавливался здесь, возвращаясь после успешного похода в Армению.

На Родосе Тиберий и в самом деле вел жизнь простого патриция, часто приглашал гостей и сам бывал в гостях, принимал участие в спортивных играх, присутствовал на выступлениях поэтов и риторов. Проявляя интерес к латинской и греческой литературе, Тиберий и сам не чужд был писательских амбиций, пробуя силы в создании произведений на обоих языках. Писал и стихи. Родным языком Тиберий владел превосходно, особенно удачными были его неподготовленные выступления. Тиберий выступал за чистоту языка: пользуясь латынью как на письме, так и устно, он избегал греческих слов и выражений.

Тем временем, как он и предвидел, из Рима одна за другой приходили вести о все новых привилегиях, дарованных цезарем его малолетним внукам. Однако во 2 году до н. э. на Родос пришло известие другого характера — мать Гая и Луция, Юлия, жена Тиберия, была осуждена Августом, своим отцом, и сослана на безлюдный остров Пандатерию, у берегов Кампании, где ей отныне предстояло жить под стражей. За что Август столь жестоко обошелся со своей единственной дочерью? По всей вероятности, после отъезда Тиберия Юлия пустилась во все тяжкие и уже не знала удержу в разврате. По выражению Светония, «запятнанная всеми пороками», она участвовала в самых изощренных оргиях. По всей вероятности, участники этих оргий были замешаны и в политическом заговоре, ставящем целью государственный переворот.

Гнев цезаря усугубляло то обстоятельство, что дочь выставила на посмешище именно нравственные и гражданские идеалы, которые он провозглашал и которым всегда призывал следовать. Когда одна из рабынь Юлии в страхе перед допросами покончила с собой, Август публично высказал пожелание, чтобы его дочь поступила так же. Никакие просьбы, в том числе и Тиберия, не могли заставить Августа изменить решение. Юлия была вынуждена оставить Рим. В изгнание ее сопровождала мать, Скрибония. Лишь через пять лет изгнанница получила позволение переехать в небольшое местечко Регий (современный Реджо, у Мессинского пролива) на юге Италии, но в своем завещании император особым пунктом запретил ей когда-либо возвращаться в Рим даже и после смерти, ибо ее прах запрещалось хоронить в фамильной гробнице[8].

Прошло пять лет «родосского отдыха», и Тиберий решил вернуться в Рим «для устройства домашних дел», но не тут-то было. В ответ на его просьбу Август написал, что не стоит беспокоиться о тех, кого он так легко оставил. Получалось, Тиберий теперь оказался узником на своем благословенном острове. Что же явилось причиной такой немилости императора? Наверняка их было несколько, но самыми очевидными представляются следующие: Тиберий больше не был нужен императору, ведь его внуки уже подросли. Для Тиберия настали тяжелые времена. Ему оказывалось явное недоверие, даже пренебрежение, его стали подозревать в заговорах. Отныне он жил в постоянном страхе за свою жизнь, боясь сказать лишнее слово, свел к минимуму общение с людьми. Единственной его надеждой было заступничество Ливии. Эти годы одиночества и неуверенности в завтрашнем дне роковым образом отразились на характере Тиберия, сделали его болезненно подозрительным, угрюмым и замкнутым, не доверявшим никому, даже самым близким.

Лишь одного человека Тиберий приблизил к себе в эти тяжкие для него дни — астролога Фрасилла. Невзирая ни на что, тот предсказывал Тиберию счастливое будущее и постоянно заверял, что вот-вот придет из Рима разрешение вернуться. И оно пришло — во время совместной прогулки Тиберия с астрологом, буквально за секунду до того, как Тиберий, разуверившись в предсказаниях Фрасилла, собирался столкнуть астролога со скалы. Увидев корабль в море, тот вскричал, что судно везет хорошие вести. Так оно и случилось.

Во 2 году н. э. Тиберий смог наконец вернуться в Рим после семилетнего изгнания, сначала добровольного, а потом вынужденного. Своим возвращением он был обязан старшему внуку Августа — Гаю Цезарю, который был так уверен в прочности своего положения, что снизошел к просьбам Ливии. Вернуться Тиберию цезарь разрешил с условием — не принимать никакого участия в политической жизни страны. Не прошло, однако, и двух лет, как сам Август обратился к Тиберию с просьбой разделить с ним бремя правления в качестве военачальника и соправителя.

Причиной этого стала двойная трагедия в императорской семье: во 2 году во время морского путешествия в Марсель умер Луций Цезарь, а в 4-м скончался Гай Цезарь — от неопасной на вид раны, предательски нанесенной ему в Армении. Так, из всех наследников императора в живых остался лишь один Тиберий.

Двадцать шестого июня 4 года цезарь официально усыновил Тиберия, приняв его в свой род. Отныне он звался Тиберий Юлий Цезарь и считался законным наследником императора. Император усыновил и единственного оставшегося в живых внука, Агриппу Постума, а Тиберий — своего племянника Германика, сына Друза. Тем самым император позаботился о судьбе династии, преемственности императорского рода.

Не только Гай и Луций Цезари, но все потомки Августа умирали один за другим в молодом возрасте. Вот уже почти две тысячи лет исследователи римской истории так и не могут найти ответ на вопрос, была ли в этом какая-то роковая предопределенность судьбы, поразительное стечение трагических обстоятельств, или этим мрачным хороводом смертей дирижировала чья-то преступная, целенаправленная воля. Уже в древности высказывалось предположение, что этот «мор» был делом рук Ливии, которая пролагала таким образом путь к власти своему сыну. Обвинение непроверенное, ибо ни в одном случае из этих нескольких скоропостижных смертей не велось даже расследование. Наибольшее подозрение вызывают описанные выше кончины Гая и Луция Цезарей, но именно в этих случаях известные историкам обстоятельства смерти делают очень сомнительной возможность преступления.

Впрочем, не вызывает сомнения другое: когда стало ясно, что Тиберий может стать наследником Цезаря, Ливия принялась всячески способствовать этому. Какая мать вела бы себя иначе? Известью, что именно она содействовала отстранению в 7 году последнего из внуков Августа, ибо, по словам Тацита, «так подчинила себе престарелого Августа, что тот выслал на остров Планазия единственного своего внука, Агриппу Постума, молодого человека, сильного физически, буйного и неотесанного, однако не уличенного ни в каком преступлении». Возможно, Ливия приложила руку и к изгнанию Юлии Младшей, внучки Августа. Как и ее мать, девушка оказалась замешанной в эротических и политических скандалах и в 8 году была сослана на один из островков у Адриатического побережья Италии.

Та же Юлия стала причиной жизненной катастрофы поэта Овидия, вызвавшего неудовольствие цезаря и изгнанного из Рима. Вынужденный жить в жуткой дыре — местечке Томы на побережье современной Румынии, — он слезно жаловался на морозы и окружающую дикость.

Тиберий тем временем одерживал победу за победой. Сначала он подавил грозное восстание в Паннонии, затем, после поражения Вара в Тевтобургском лесу в 9 году, весьма умно и расчетливо сражался с германцами, совершил три тяжелых похода вглубь их земель и укрепил границу на Рейне. В походах Тиберий вел тот же образ жизни, что и его солдаты: обходился без шатра, ел и спал на голой земле. В одном из писем к нему, по свидетельству Светония, Август писал:

Я очень хвалю твои действия в летнем походе, мой Тиберий. Я считаю, что среди стольких трудностей и при таком падении духа солдат никто другой не смог бы в летней кампании действовать разумнее тебя… Пусть накажут меня боги, если я не содрогаюсь от тревоги, когда слышу или читаю о том, как ты ослабел от бесконечных трудов. Береги себя, умоляю! Если мы с твоей матерью узнаем, что ты болен, это нас убьет. И тогда окажется под угрозой все могущество римского народа.

Три года Тиберий вел тяжелые изнурительные бои в Далмации, и, хотя его призывали в Рим, упорно продолжал войну, желая довести ее до конца, пока не привел к покорности «весь Иллирик, что простирается от Италии и Норика до Фракии и Македонии и от реки Данубий до Адриатического моря» (Светоний).

В августе 14 года Тиберий с войском спешно направлялся в Далмацию, когда его нагнало письмо матери, призывающей немедленно вернуться в Нолу, к ложу умирающего императора. О чем говорил с ним Август перед смертью? И говорил ли вообще? Светоний утверждает: «Августа он застал уже без сил, но еще живого, и целый день говорил с ним наедине». Тацит же придерживается другого мнения: «Неизвестно, застал ли он еще Августа живым, или тот уже испустил дух. Ибо Ливия, выставив вокруг дома и на дорогах к нему сильную стражу, время от времени, пока принимались меры в соответствии с обстоятельствами, распространяла добрые вести о состоянии принцепса, как вдруг молва сообщила одновременно и о кончине Августа, и о том, что Тиберий принял на себя управление государством».

В этом же месяце на заседании сената было публично оглашено завещание Августа, доставленное весталками. Завещание начиналось словами: «Так как жестокая судьба отняла у меня моих сыновей, Гая и Луция, пусть наследником моим в размере двух третей будет Тиберий Юлий Цезарь».

Ливии досталась третья часть наследства, она была адоптирована родом Юлиев и получила звание Августы.

ТИБЕРИЙ

Tiberius Claudius Nero

16 ноября 42 г. до н. э. — 16 марта 37 г. н. э.

Правиле 14 г. н. э. до смерти под именем Tiberius Caesar Augustus.

После смерти не был причислен к сонму богов

Ему было 55 лет, когда он стал императором. Это был высокий мужчина крепкого телосложения, с правильными, резкими, типично римскими чертами лица; лицо это, впрочем, иногда портили прыщи. Густые длинные волосы спадали до плеч, закрывая шею. Тиберий отличался большой физической силой и превосходным здоровьем; за время правления он ни разу не обращался к врачам, — может быть, еще и потому, что презирал их. Сдержанный, высокомерный и замкнутый, он неохотно вступал в общение даже с близкими людьми. В то же время его выступления в сенате были блистательны, ибо образование он получил хорошее и живо интересовался литературой. Скрытность характера и недоверие к людям, заложенные природой, еще более усугубились за время пребывания Тиберия в императорском окружении — жизнь преподносила жестокие уроки один за другим.

Большой опыт политика и военачальника приобрел Тиберий благодаря Августу и его советникам, а к своим обязанностям всегда относился серьезно.

Таким был человек, признанный Августом сыном и объявленный наследником и преемником власти. Еще при жизни Августа Тиберию было отдано руководство армией и присвоено звание народного трибуна. К тому же именно Тиберию оставил цезарь большую часть своего личного состояния.

Однако формальная сторона дела представлялась не столь очевидной. Римское государство вроде бы оставалось республикой. Не существовало, да и не могло существовать никаких правовых обоснований выдвижения главы государства, еще не успели появиться традиции передачи власти. Да и обязательно ли ее передавать? Почему бы не вернуться к прежней форме государственного строя, когда правил сенат и избираемые им на каждый год два консула, а власть на местах осуществляли коллективные органы свободных граждан?

Август скончался 19 августа, Тиберий же до 17 сентября медлил с формальным принятием титула императора. В ответ на просьбы сенаторов и друзей он отделывался уклончивыми восклицаниями: «Да представляете ли вы себе, что за бестия эта власть?» А когда, наконец, счел нужным уступить уговорам и мольбам, заявил: «Злое и тяжкое ярмо возлагаете вы на меня. Оставляю за собой надежду, что смогу его сбросить, когда вы сочтете нужным дать покой старости».

Историки древности с их недоброжелательным отношением к Тиберию называют подобные высказывания чистой воды лицедейством. Однако, заявляя это, они уже знают о трагедии на закате мрачного Тибериевого правления. А в тот момент слова Тиберия вполне могли быть искренними, идущими от сердца. Человек неглупый и наблюдательный, Тиберий не мог не понимать, какие опасности таит в себе неограниченная власть, как легко поддаться ее сладкой отраве.

Справедливости ради следует признать, что начало правления Тиберия было спокойным и даже в чем-то образцовым. Правда, сразу же после смерти Августа был убит Агриппа Постум, единственный оставшийся в живых внук покойного императора, многие годы пребывавший в заточении на небольшом отдаленном острове. По чьему приказу лишили жизни молодого человека? Точно не знали, но соглашались: сделано это в интересах государства… Через несколько месяцев умерла Юлия, мать Агриппы. Говорили — с голоду. Ее держали в заточении в местечке Регий. Ходили слухи, что Тиберий лишил ее всяких средств к существованию — ее, единственную дочь Августа, свою бывшую жену! Он ненавидел эту женщину, возможно, не без причины. Впрочем, все это — дела семейные.

Для государства значительно более важные последствия мог иметь бунт легионов на Рейне и в Паннонии. Солдаты требовали выплаты жалованья, однако главная цель восставших — сделать императором своего обожаемого вождя Германика, талантливого военачальника, у которого были все права претендовать на императорскую власть, так как Тиберий официально признал его своим приемным сыном. К счастью, благоразумие самого Германика и умелые действия Друза, родного сына Тиберия, помогли довольно быстро этот бунт погасить. Германик остался во главе армии и три года подряд выводил свои легионы за Рейн, чтобы нагнать страху на германские племена. В 17 году по приказу Тиберия Германик покинул северные пределы империи. В Риме ему был устроен триумф, а затем его отправили на Восток. Талантливый вождь, Германик и здесь действовал успешно: укрепил позиции Рима в Армении и присоединил к империи две области Малой Азии — Каппадокию и Коммагену на берегах Евфрата.

Этим, собственно, и ограничилось завоевание новых земель в правление Тиберия. Он твердо придерживался советов Августа не увеличивать более империю и ограничился тем, что укрепил границы по Рейну и Евфрату, подавил восстания в Галлии и Африке, расширил римское влияние во Фракии (современной Болгарии).

Сам Тиберий поначалу ни на шаг не удалялся из Рима, и вообще, после того как стал императором, не выезжал за пределы Италии. Во многом он был верным продолжателем дела Августа и даже, пожалуй, превзошел его в скромности, точнее, в соблюдении ее видимости. Он никогда не именовал себя «императором», не принял звания pater patriae, что значит «Отец отечества», не согласился на переименование месяца сентября в Tiberius. Не жаловал подхалимов, снисходительно относился к шуточкам в свой адрес, не уставая повторять, что в свободной стране должны быть свободны и языки, и мысли.

По отношению к сенату Тиберий проявлял удивительную лояльность, позволяя на заседаниях высказывать мнения, противоречащие императорским, и даже голосовать против его собственных предложений. Объявив, что хороший государь — слуга всех граждан, Тиберий и впрямь столь же терпимо, как к патрициям, относился и к простым гражданам империи, и даже к жителям провинций. Цезарь не согласился на повышение налога в провинциях. «Хороший пастух стрижет овец, но он никогда не станет сдирать с них шкуры», — так рассуждал Тиберий. При нем проведен был целый ряд реформ, направленных на укрепление экономики страны. Он даже решился уменьшить расходы на игры и народные забавы, что, безусловно, сильно подорвало его популярность среди жителей города. Народ не оценил и того, что одновременно Тиберием были установлены твердые максимальные цены на продовольствие.

Тиберий демонстративно выступал против роскоши, провозглашая себя сторонником простой, скромной жизни, и подавал личный пример, отказавшись от обычая дарить и получать подарки на Новый год, — а они были не малым источником дохода «администрации».

Следуя традициям, Тиберий продолжал гонения на чуждые Риму религиозные культы. Четыре тысячи юношей-иудеев, призванные в армию в Риме, были направлены на Сардинию якобы для борьбы с разбойниками. Большинство юношей погибло, не вынеся суровых условий жизни на диком острове.

К астрологам цезарь относился терпимо, хотя поначалу и их пытался изгнать из Рима. Заботясь о безопасности граждан, император навел строгий порядок в столице, Италии и провинциях. Памятником этому поныне служат гигантские казармы Castra Praetoria, громадный каменный четырехугольник, в которых цезарь разместил до тех пор рассеянные по городу отряды преторианцев, императорской гвардии, созданной еще Августом. Главным инициатором постройки упомянутых казарм был Сеян, бессменный префект преторианской гвардии, назначенный на эту должность Тиберием с приходом к власти. В целом же при Тиберии строительные работы не отличались особым размахом — главным образом из соображений экономии, хотя много сооружений реставрировалось.

В 19 году в сирийском городе Антиохии умер Германик, по-прежнему чрезвычайно популярный в народе, но впавший в немилость императора из-за самовольного посещения Египта. Поскольку же наместник Сирии Пизон очень не любил Германика, возникло подозрение, что это он (возможно, по тайному повелению Тиберия) отравил молодого удачливого военачальника. Вдова Германика, Агриппина Старшая, осталась одна с шестью детьми (три сына и три дочери), среди которых были Гай, будущий император Калигула, и дочь Агриппина Младшая, в будущем жена императора Клавдия и мать императора Нерона.

Друз, родной сын Тиберия, тоже талантливый вождь, пользующийся большой популярностью средь столичного люда (несмотря на склонность к распутству и некоторое проявление жестокости), скоропостижно скончался в 23 году. Говорили, что его отравила жена Ливилла (сестра Германика) по наущению своего любовника Сеяна.

Эти две смерти и поднятая ими волна мрачных подозрений больно ударили по Тиберию, хотя он и старался не показать этого. Пизону сенат предъявил формальное обвинение, и тот вынужден был покончить жизнь самоубийством, Сеян же продолжал пользоваться полным доверием цезаря.

Все хуже складывались отношения Тиберия с матерью Ливией. С первых же дней воцарения он дал ей почувствовать свою неприязнь, отказав в звании «Мать отечества» и отстранив от участия в публичных торжествах. Она не осталась в долгу и всем желающим давала читать письма покойного мужа, цезаря Августа, содержащие критику плохого характера Тиберия. Может быть, это окончательно побудило императора, и без того исполненного мрачной подозрительности, покинуть опостылевший свет. В 26 году он навсегда оставил Рим и поселился на острове Капрея (теперешний Капри) в Неаполитанском заливе. Там он и прожил почти безвыездно до самой смерти, свыше десяти лет. В его дворец на высоком скалистом обрыве свозились со всего света самые изысканные произведения искусства, преимущественно эротического характера. Сюда же по приказу цезаря привозили самых красивых юношей и девушек для развлечения императора. Специальные агенты выискивали их по всей Италии и похищали. Если верить древним, на Капри, в этом райском уголке, процветали адский садизм и жестокость, устраивались самые разнузданные оргии, какие только видел мир, в угоду больному воображению распутного старика, не знавшего преград своим прихотям.

Император жил в убеждении, что на высокой скале, где над пустынным островом возвышался его дворец, он отрезан от всего мира и что мир ни о чем не узнает. Тиберий ошибался, как многие до него и после него. Нет такого уединения, нет такой стражи, нет таких стен, которые сохранили бы в тайне личные забавы высокопоставленных лиц.

Возможно, слухи о распутстве Тиберия приукрашивали и преувеличивали его враги. Теперь это трудно установить. Бесспорным, однако, является факт, что императора мало интересовали государственные дела. Их он полностью передал в ведение Сеяна. Власть префекта была практически неограниченной, его амбиции непомерно разрастались. Запуганный сенат раболепствовал перед ним, бессильная оппозиция жалась к Агриппине Старшей, вдове Германика.

Сеян беззастенчиво устранял неугодных ему сенаторов, лишая их состояния и жизни с помощью надуманных обвинений, устраивая с этой целью показательные процессы для придания видимости законности репрессиям. Именно так в 29 году он расправился со своим главным врагом — Агриппиной. Ее саму и ее старшего сына Нерона лишили прав и имущества и сослали на два разных отдаленных островка. Сначала, в 30 году, умер Нерон, а через три года — Агриппина. По отношению к ней выказывали особую жестокость: секли розгами, лишали пищи. В том же 33 году в Риме в тюрьме на Палатине[9] умер и второй сын Агриппины — Друз. И тоже голодной смертью.

Однако самому Сеяну не суждено было дождаться смерти своих жертв. Он был убит в 31 году по приказу Тиберия. До слуха отшельника все-таки дошли вести о злоупотреблениях Сеяна, видимо, главным образом благодаря усилиям чрезвычайно уважаемой всеми Антонии, вдовы брата Тиберия, умершего сорок лет назад. Цезарь понял всю опасность действий префекта, направленную в конечном итоге против него самого. И хотя даже в этот критический момент он не покинул свой остров, умело организовал свержение опасного всемогущего сановника. Не такое это простое было дело, ведь в распоряжении Сеяна находились отряды преторианской гвардии, с помощью которых он мог овладеть городом и провозгласить себя императором. Приходилось поэтому действовать осторожно, используя момент внезапности. Все произошло как в пьесе, поставленной хорошим режиссером.

Восемнадцатого октября могущественный префект в приподнятом настроении отправился на заседание сената. Он не сомневался, что прибывший этой ночью Макрон, специальный посланец императора, представит почтенным сенаторам указ о признании его, Сеяна, народным трибуном, то есть фактически соправителем. Макрон успел намекнуть об этом, а не верить ему нет оснований, ведь Тиберий уже выразил согласие на обручение Сеяна со своей внучкой Юлией.

И вот уже в храме Аполлона на Палатине, где должна была состояться церемония, толпа сенаторов-льстецов окружает префекта, стоящего с миной триумфатора. В торжественной обстановке Макрон приступил к чтению послания. Начиналось оно с обязательных общих фраз. За ними последовали какие-то многозначительные угрозы, неизвестно кому адресованные. И наконец, пали резкие, четко сформулированные обвинения, направленные без обиняков в адрес префекта. Наверное, интересно было наблюдать, как менялось поведение присутствующих по мере того, как прояснялся замысел цезаря: услужливая, готовая на все покорность — неверие собственным ушам — ужас и полная растерянность — и бешеный взрыв ненависти по отношению к человеку, стопы которого они готовы были лизать всего минуту назад. Разумеется, яростней всего в обвинениях, исполненных благородного негодования, были самые близкие друзья Сеяна, без устали поддерживавшие все репрессии временщика.

Сеян стоял онемев и остолбенев. Не давая ему опомниться, его тут же взяли под стражу, в тот же день судили, вынесли приговор и казнили. Преторианцы восприняли это спокойно — новый префект Макрон обещал повысить им жалованье. Три дня римская чернь таскала по улицам труп Сеяна и, надругавшись над ним, бросила в Тибр. Смерть постигла также детей Сеяна. Дочь, уже обрученную с Клавдием, палач перед казнью изнасиловал, ибо негоже предавать смерти девицу.

Народ надеялся, что с падением Сеяна придет лучшая жизнь. Этого не произошло. Произвол господствовал по-прежнему, изменилось лишь направление преследований. Сначала жертвами стали все, так или иначе связанные с бывшим префектом. Было доказано, что Сеян замышлял переворот — достаточное основание для оправдания террора и репрессий. Тиберий отдался власти своего от природы свирепого нрава. «Дня не проходило без казни, — пишет Светоний, — будь то праздник или заповедный день». Смерть казалась Тиберию слишком легким наказанием, ей предшествовали обычно самые жестокие пытки. Тиберий не посчитал нужным освободить Агриппину и Друза, несмотря на то, что их заточил Сеян.

Справедливости ради следует отметить, что, по крайней мере, равную с Тиберием ответственность за бесчисленные политические процессы несли сенаторы, которые с помощью самых подлых интриг, доносов и оговоров воспользовались возможностью расправиться со своими противниками, в основном тоже сенаторами.

Юридическим основанием для многочисленных процессов являлся закон о преступлении crimen laesae maiestatis, оскорблении величества. Закон, принятый еще во времена Республики, призван был защищать достоинство и интересы римского народа. Теперь воплощением этого величества стал цезарь, ведь он исполнял должность народного трибуна. Сами понятия величества и его оскорбления, никогда четко не формулировавшиеся, были столь широки и расплывчаты, что любой жест, любое непродуманное слово или шутка могли послужить поводом для обвинения. Так и происходило. Во времена Тиберия в сенате рассматривалось около сотни таких дел, и почти все они заканчивались конфискацией имущества и смертным приговором или принудительным самоубийством обвиняемых.

Террор свирепствовал, процессов велось множество. Ужас обуял столицу. Потрясает мрачная картина той поры, дошедшая до нас, мастерски изображенная Тацитом. Так-то оно так, но следует помнить и о том, что драматические события коснулись лишь горстки самых обеспеченных жителей Рима. Реальная опасность угрожала только нескольким сотням патрицианских семей. Миллионы же граждан империи жили и трудились спокойно, в условиях, как бы мы сейчас сказали, законности и правопорядка. Администрация действовала исправно, указы Тиберия — и это признавали даже его враги — были разумны и полезны. Упрекали, правда, императора в том, что он слишком долго держит в провинциях, наместников, но у Тиберия был свой резон. Он говорил: «Каждый чиновник подобен слепню. Напившийся крови сосет жертв уже меньше, а вот новый — опаснее. Надо же и пожалеть подданных!» В таком случае нас не удивляет, что отличавшийся особой жестокостью, насадивший лес крестов, на которых распяли преступников, прокуратор Иудеи Понтий Пилат оставался на своей должности целых десять лет (26–36 гг.).

В начале 37 года император неожиданно покинул свой прекрасный остров и направился в Рим. В столицу он, правда, не вошел, лишь издали посмотрел на нее. По какой-то неизвестной нам причине (не исключено, что испуганный каким-нибудь вещим знамением) он повернул обратно, добрался до берегов Неаполитанского залива и остановился в небольшом городке Мизене, в старом дворце, некогда принадлежавшем Лукуллу. Здесь Тиберий и умер 16 марта 37 года. Ему было 78 лет. У власти он находился 23 года.

Обстоятельства смерти Тиберия неясны. Дело, видимо, было так: больному Тиберию стало плохо, он потерял сознание. Все принялись поздравлять наследника императора, Калигулу, как вдруг явился кто-то из слуг с известием: «Цезарь проснулся и пожелал откушать». Все замерли от ужаса, не растерялся лишь один Макрон. Бросившись в императорскую спальню, он заявил, что цезарь мерзнет, и задушил его, забросав ворохом одежды. Может быть, ему помогал и Калигула.

КАЛИГУЛА

Gains Julius Caesar

31 сентября 12 г. — 24 января 41 г.

Правил с 18 марта 37 г. под именем Gaius Julius Caesar Augustus Germanicus.

После смерти не был причислен к сонму богов

Его отец Германик был внуком Ливии, а мать, Агриппина Старшая, — дочерью Юлии, так что в его жилах текла кровь Августа. Родился он в Анции под Римом, но вскоре вместе с родителями оказался на Рейне, где его отец стоял во главе армий. Солдаты часто видели сына своего обожаемого вождя. Мальчик рос среди воинов, его и одевали, как воина, и даже на ногах его были маленькие сапожки наподобие армейских калиг, прикрывавшие стопу и пальцы, с подошвой, подбитой гвоздями. К ноге сапоги привязывались с помощью ремней. От названия этих сапожек (caligula — уменьшительное от caliga) и произошло шутливое прозвище мальчика. Оно осталось навсегда, хотя, разумеется, не было официальным.

В 17 году военная судьба забросила семью Германика на Восток. Через два года Германик умер в сирийском городе Антиохии, не дожив до 35 лет. Знаменитый полководец, двукратный консул был отравлен ненавидящим его наместником Сирии Пизоном, как полагали, по тайному приказу Тиберия. Вдова с шестью детьми вернулась в Рим, где малолетний Гай стал бессильным, хотя наверняка неравнодушным свидетелем всех последующих бед, cвалившихся на семью. В 29 году могущественный временщик Сеян добился высылки Агриппины на отдаленный островок Пандатерию, где она, не вынеся лишений, по всей вероятности, умерла от голода в 33 году. Нерона, старшего брата Гая, сослали на остров Понтию, там он и умер в 31 году. Среднего брата, Друза, с 30 года держали узником в подземельях Палатинского дворца в самом Риме. Друз умер голодной смертью три года спустя. В последние месяцы он пытался есть солому из своей подстилки.

Гай, будучи самым младшим из братьев, спасся лишь благодаря своему малолетству. Кроме него из всей семьи в живых остались лишь три его сестры, к которым он всегда относился с горячей — однако утверждали, что отнюдь не с братской, — любовью. Старшая из сестер, Агриппина Младшая, вскоре вышла замуж за Гнея Домиция. Их сын впоследствии стал императором, правящим под именем Нерона. Средняя сестра, Друзилла, любимица Гая, дважды выходила замуж и умерла молодой — о ней речь еще впереди. Наконец, младшая, Юлия Ливилла, стала женой Марка Виниция, чье имя Сенкевич дал одному из героев своего романа «Камо грядеши» (ориг. «Quo vadis»)[10].

Когда Гай остался без матери, его сначала взяла к себе прабабка Ливия, но она умерла в том же 29 году, и юношу приютила в своем доме бабка Антония. Она была вдовой Друза, брата Тиберия, и дочерью триумвира Антония и Октавии, сестры Августа. Почтенная матрона повсеместно пользовалась уважением, даже со стороны подозрительного, мрачного императора Тиберия, к тому времени уже постоянно поселившегося на острове Капри в Неаполитанском заливе.

Там, в императорском дворце, оказался в 31 году и Гай. Император спохватился, что в живых остались только два возможных наследника престола: его внук, 12-летний мальчик Тиберий Гемелл, и Гай, которому к тому времени исполнилось 19 лет. Обоих император пожелал иметь при себе — на всякий случай. При дворе Тиберия, среди невиданной роскоши и неслыханного разврата, они оказались пленниками. Их обоих, особенно совершеннолетнего Гая, постоянно окружали доносчики, ловившие каждое его слово. Гай избрал единственную правильную в его положении тактику: притворился, будто его ничего не интересует, кроме развлечений, и совершенно не волнует судьба матери и братьев. Когда же у него с помощью разных хитрых уверток пытались выведать, что он думает о трагедии своих родных, Гай упорно молчал. Он предавался развлечениям, особенно охотно танцевал и пел. Говорят, с наслаждением наблюдал за пытками — впрочем, в его окружении подобные склонности приветствовались. Даже очень уравновешенный и опытный взрослый человек в атмосфере Тибериева двора вряд ли мог сохранить здоровую психику. Гай провел на Капри целых шесть лет.

В 33 году, когда умерла голодной смертью его мать (так и не установлено, было ли это самоубийство, или ее уморили голодом), Гай женился первый раз. Его жена, Юния, умерла во время родов вместе с ребенком около 36 года. К тому времени Гай заключил тайный союз с Макроном, префектом преторианцев. Союз был нужен обоим: Гай надеялся овладеть властью с помощью Макрона, Макрон же — сохранить свое положение при новом цезаре. Связующим звеном между ними и одновременно своеобразной гарантией верности союза была жена Макрона, Энния, которая с ведома мужа стала любовницей Гая, — разумеется, брак с Юнией никоим образом не препятствовал этому. И когда 16 марта 37 года престарелому императору стало плохо — он пребывал в это время во дворце Лукулла в Мезене, — видимо, оба, и Гай и Макрон, помогли ему умереть. Каков был конкретный вклад каждого из них, об этом и в те времена не было единого мнения.

После кошмара последних лет Тибериева правления Калигула был желанным цезарем и для империи, и для войска, где многие помнили его еще младенцем, и для римской толпы, которая с радостью приветствовала молодого императора, сына столь любимого народом Германика и несчастной Агриппины. Видимо, боги решили вознаградить их семью за пережитую страшную трагедию. Въезд Калигулы в Рим обернулся триумфом, хотя это была, по сути дела, погребальная процессия, сопровождавшая тело Тиберия. Ликующие толпы народа встречали Калигулу на всем пути следования, приветствуя нового императора добрыми пожеланиями. И хотя покойный император распорядился в своем завещании, чтобы Гай и Тиберий Гемелл правили вдвоем, сенат, по совету Макрона, поспешил отменить его волю, передав все должности и почести одному Гаю: власть императора и народного трибуна, должность верховного жреца, титул Августа. Сделано это было сенатом на заседании 18 марта, то есть еще до прибытия в столицу нового цезаря.

Всю весну и лето 37 года Рим жил в состоянии эйфории. Калигула, казалось, и в самом деле оправдал все ожидания. Сначала он щедро одарил преторианцев, городскую стражу и легионеров. Затем, как и полагалось, почтил предшественника торжественной похвальной речью и тут же отправился на островки Пандатерию и Понтию (отплыл, не пережидая бури на море, чтобы продемонстрировать свою сыновнюю и братскую любовь). Благоговейно, собственными руками сложил в урны останки матери и брата и с превеликой пышностью доставил их в Рим, чтобы вместе с прахом Друза поместить в мавзолее цезарей. (Саркофаг Агриппины, служивший в Средневековье мерой зерна, сохранился до наших дней.) Желая почтить память отца, Калигула добился у сената переименования месяца сентября в «германик» (Germanicus). Свою бабку Антонию он с согласия сената осыпал всеми возможными почестями, а двоюродного брата, Тиберия Гемелла, в день его совершеннолетия торжественно усыновил, тем самым официально признав своим наследником, и назначил на почетную должность главы юношества.

Особой любовью и почетом окружил Калигула своих сестер. Как и Антонии, всем трем пожаловал привилегии весталок, за ними были закреплены почетные места на играх. Цезарь повелел в официальных присягах вслед за своим называть их имена, а ко всякой клятве добавлять слова: «И пусть не люблю я себя и детей своих больше, чем Гая и его сестер».

В государственных делах молодой цезарь проявил далеко идущий либерализм. В погоне за любовью народа он помиловал сосланных и осужденных по политическим причинам, а начатые процессы приказал закрыть. Калигула публично сжег дела по процессам матери и братьев, чтобы никто но боялся быть привлеченным к ответу за данные в свое время показания. Он не принимал доносов. По его повелению были разысканы и опубликованы произведения историков, запрещенные и сжигаемые во времена Тиберия за крамольные мысли. Потомки должны представлять себе полную картину исторических событий — заявил Калигула.

Он вновь велел публиковать «отчеты о состоянии державы» — данные о государственных расходах, — как это происходило при Августе, но было отменено Тиберием. Калигулой были введены большие послабления по части налогов. Он изгнал из Рима лиц, известных половыми извращениями, и с трудом дал себя уговорить не топить их в море. Из сословия эквитов[11] приказал исключить людей, запятнавших себя какими-либо проступками. Зато Калигула щедро вознаградил вольноотпущенницу, которую самые жестокие пытки Тибериевых палачей не могли заставить оклеветать своего патрона. Послам греческих городов, заявивших о намерении поставить ему множество памятников, Калигула возразил, что с него довольно и четырех — правда, в самых знаменитых городах, например в Олимпии.

Народ не мог нахвалиться пышностью устраиваемых им зрелищ — всевозможных игр, сражений гладиаторов, пиров и гуляний. Особенно впечатляющими были те, которыми ознаменовалось в августе 39-го открытие храма Августа на Палатинском холме в Риме.

Одна лишь Антония, бабка императора, не разделяла всеобщего ликования, хотя среди присвоенных ей цезарем почестей был и титул Августы. Наблюдавшая Калигулу с младенчества и хорошо знавшая его с тех пор, когда он был еще мальчиком, Антония с тревогой отмечала зловещие признаки вырождения в его характере. Пожилая матрона — ей было 73 года — скончалась 1 мая 37 года при крайне загадочных обстоятельствах: то ли от огорчения, что внук крайне неуважительно обошелся с ней, когда она по старой памяти сделала ему замечание; то ли причиной стало отравление по приказанию императора; то ли по его же приказанию покончила с собой. Калигула не принял участия в похоронах бабки и, пируя, спокойно наблюдал из окна дворца за далеким дымом ее погребального костра.

В октябре 37 года молодой император тяжко занемог. Рим, Италия, провинции были объяты ужасом. В жертву богам за здравие императора приносились тысячи животных. Толпы римлян ночи напролет у подножия Палатинского холма с тревогой ловили каждую весточку из дворца. Многие клялись отдать свою жизнь, лишь бы выздоровел молодой цезарь.

И Калигула выздоровел — на погибель Риму. Теперь это был уже совсем другой человек. Первым делом он направил своих офицеров к Тиберию Гемеллу, повелев тому покончить с собой, ибо, говорилось в приказе, он желал смерти цезарю, связывая с нею личные надежды, — что, вероятно, соответствует истине.

Затем Калигула потребовал, чтобы все, поклявшиеся отдать за него свою жизнь, — отдали ее, в противном случае это будет клятвопреступление и оскорбление богов. Он заставил покончить с собой отца своей первой жены, к тому времени уже умершей. Под конец года, присутствуя на свадьбе Пизона и Орестиллы, он прельстился невестой и тут же отнял ее у жениха, женился на ней, а вскоре столь же внезапно удалил ее.

Пышными празднествами начался 38 год, но вдруг умерла Друзилла, любимая сестра цезаря. Калигула незадолго до того отнял ее у мужа, держал как законную жену, а во время своей болезни назначил наследницей власти и всего состояния. По случаю ее смерти был повсеместно объявлен такой траур, что смеяться или просто оживленно беседовать, даже дома, считалось смертным преступлением. Эту смерть Калигула воспринял чрезвычайно болезненно и был не в силах участвовать в погребальных церемониях. Друзиллу официально объявили божеством, а одному из сенаторов, уверявшему, что собственными глазами видел, как она возносилась на небо, выдали награду в 250 тысяч сестерциев. Впрочем, следует отметить, что из современных Гаю писателей и историков ни один не упоминал о его кровосмесительной связи с сестрой; о ней стали широко писать лишь в позднейшее время, а значит, не исключено, что это позднейший вымысел.

Через несколько месяцев после смерти сестры император женился на прекрасной Лоллии Паулине, до этого бывшей женой Публия Меммия Регула, наместника Македонии. Прослышав о красоте Лоллии, он вызвал ее из провинции, развел с мужем, женился и вскоре удалил ее от себя, запретив ей впредь выходить замуж. Приблизительно в это же время он заставил покончить с собой Макрона, которому был многим обязан, и его жену Эннию, свою бывшую любовницу.

Свирепость нрава цезаря и чудовищность его поступков проявились прежде всего в многочисленных политических процессах. Одним из наиболее распространенных обвинений были обвинения в плохом отношении в прежние времена к Агриппине Старшей, Нерону, Друзу или в излишне сдержанной скорби после смерти Друзиллы. Тут-то и обнаружилось, что судебные дела Агриппины и ее сыновей вовсе не были сожжены в начале правления Калигулы — для видимости тогда сожгли какие-то старые бумаги.

Уже начиная с 39 года в империи все больше давало о себе знать сложное экономическое положение, императору докучало безденежье — молодой цезарь за несколько месяцев своего правления легкомысленно растранжирил немалые накопления, оставленные хозяйственным Тиберием. Лучшим способом пополнить императорскую казну, не отказываясь от разгульной жизни, была, разумеется, конфискация крупных состояний римских граждан; для чего изыскивались всевозможные предлоги. Прибегали к самым замысловатым юридическим ухищрениям. Императору доставляло наслаждение самому присутствовать на казнях осужденных. С изощренной жестокостью он заставлял отцов наблюдать за предсмертными муками сыновей. Возобновились осужденные всего год назад страшные Тибериевы процессы по обвинению в оскорблении величества. Об их возобновлении возвестил сам цезарь в своей программной речи в сенате, и услужливый сенат тут же принял постановление: учредить ежегодный праздник в честь столь знаменательной для государственных интересов речи.

В том же 39 году (а не сразу после смерти Друзиллы, как утверждает Светоний) Калигула совершил путешествие в Сиракузы на Сицилии. Сделав остановку на берегах Неаполитанского залива, он повелел возвести мост между городами Байи и Путеолы. Поставили в два ряда грузовые суда, на них насыпали и утрамбовали землю. По этой дороге цезарь проезжал верхом и на колеснице, а за ним строй преторианской гвардии и свита в повозках. По-разному объясняют историки эту прихоть императора. Может, ему хотелось затмить славу персидского царя Ксеркса, который в свое время прославился тем, что связал мостом противоположные берега Геллеспонта.

Все более безумные проекты приходили в голову императора, и он осуществлял их, не считаясь ни с чем. Так, в жажде воинской славы он задумал поход против германцев и в середине сентября поспешил на Рейн. Грандиозные замыслы, однако, не удалось осуществить, ибо внезапно был раскрыт заговор, организованный некоторыми сенаторами. Цезарь предал смерти главарей заговора, а замешанных в нем своих сестер, Агриппину Младшую и Юлию Ливиллу, сослал на отдаленные острова. Поход против германцев не состоялся, император лишь коснулся стопой германского берега Рейна, но и это придворными льстецами тут же было объявлено величайшей победой. В то время как наместник Гальба (ставший впоследствии императором) вел настоящие упорные — и успешные — бои с германцами, Калигула купался в роскоши и распутничал на зимних квартирах в Лугдуне (современный Лион).

Расставшись с Лоллией Паулиной, Калигула взял в жены Милонию Цезонию, не отличавшуюся ни особой красотой, ни молодостью и имевшую уже троих детей. Императору нравилось ее сладострастие и полное отсутствие стыда. Уже через месяц после свадьбы она родила дочь, которую Калигула признал своей.

Вернувшись в Рим, Калигула велел казнить своего гостя, мавританского царя Птолемея (сына Юбы II и Клеопатры Селены — дочери египетской царицы Клеопатры VII от триумвира Марка Антония), а его владения присоединить к римским — можно сказать, расширил империю малой кровью.

Весной 41 года Калигула вновь повел легионы — на сей раз к северным берегам Галлии, как бы намереваясь переправиться в Британию. В Британии он, естественно, не высадился, но поскольку в его лагере случайно оказался бежавший с острова сын британского царя Кинобеллина, изгнанный отцом, поход императора был объявлен победным. Вполне удовлетворенный достигнутым, Калигула вернулся в Рим, где был встречен овацией[12].

Превосходя в роскоши самых безудержных расточителей, Калигула постоянно нуждался в средствах. Для их изыскания он устанавливал все новые, небывалые до сих пор налоги, облагая ими все возможное и невозможное, придумывая самые несуразные и прибегая к прямому грабежу. Велись бесконечные все новые политические процессы с конфискацией имущества. Огромные состояния, и среди них все наследство императора Тиберия — два миллиарда семьсот миллионов сестерциев (по Светонию), — он промотал меньше чем за год. Светоний пишет:

Сооружая виллы и загородные дома, он забывал про всякий здравый смысл, стараясь лишь о том, чтобы построить то, что казалось невозможным. И оттого поднимались плотины в глубоком и бурном море, в кремневых утесах прорубались проходы, долины насыпями возвышались до гор, и горы, перекопанные, сравнивались с землей — и все это с невероятной быстротой, потому что за промедление расплачивались жизнью.

Свирепость, злоба, изощренная жестокость и непомерная самоуверенность уживались в Калигуле с мелочной мстительностью и отчаянным страхом за свою жизнь.

С возвращением императора в столицу террор еще более усилился. Как это обычно бывает, террор, в свою очередь, разжигал оппозиционные настроения, особенно среди тех, кому грозила наибольшая опасность, то есть среди верхних слоев общества. Организовывались все новые и новые заговоры, их раскрывали, и это вело к новым политическим репрессиям. Возникал порочный круг, вернее, спираль зла — зримое отражение возраставшего безумия императора.

Вскоре в числе неугодных оказался и знаменитый философ-стоик и оратор Сенека. Спасся он лишь благодаря тому обстоятельству, что его сочли больным чахоткой, так что цезарь помиловал человека, и без того приговоренного к скорой смерти. Сенека же пережил гонителя и оставил сохранившийся в веках портрет императора, исполненный ненависти:

Уже одна омерзительная бледность лица служила верным доказательством его безумия, а к тому же и дикое выражение глубоко запавших глаз; а как отвратительна его лысеющая голова, как смешны тощие ноги на чудовищных стопах!

Образование Калигула получил, в общем-то, поверхностное, но говорить умел и даже, случалось, с юмором. Так, например, ему принадлежит меткая характеристика изящного и мягкого стиля Сенеки: песок без извести. Вкусы у него были плебейские. Он обожал скабрезные театральные пьесы, похабные песенки и непристойные танцы. Он страстно увлекался гонками на колесницах, очень любил лошадей и по целым дням просиживал в конюшне. Для своего любимого коня не только построил мраморную конюшню и дворец с прислугой, где от его имени принимал гостей, но даже собирался сделать его консулом и ввести в сенат. Что касается последнего, это намерение можно рассматривать и как насмешку над сенаторами, роль которых сводилась лишь к послушному одобрению самых глупых, преступных и даже просто безумных решений цезаря, а в таком случае не все ли равно, кто заседает в сенате — конь, осел или человек?

Себя же Калигула считал богом, отождествляя с разными небожителями, чаще всего с Юпитером. Со статуей последнего он беседовал как равный с равным и порой, случалось, гневался на небесного собрата и даже угрожал ему. Сенат не замедлил присвоить императору звание Юпитера Латинского, а сам цезарь повелел воздвигнуть себе храм изваянием в полный рост своей фигуры и назначил жрецов для совершения обрядов изысканнейших жертвоприношений. Одним из жрецов он сделал своего дядю Клавдия, которого презирал за то, что тот интересовался лишь книгами и историей. За оказанную ему принудительную честь Клавдий был вынужден уплатить восемь миллионов сестерциев, что намного превосходило его возможности, а потому стал бедняком и должником казны.

В довершение всех своих безумств цезарь принялся издеваться над офицерами гвардии. Двое из них, трибун преторианской когорты Кассий Херея и трибун Корнелий Сабин, поклялись отомстить. Подходящий момент наступил 24 января 41 года, когда на Палатине устраивались игры в память Августа. Калигула с утра смотрел представления и в полдень вышел из театра, чтобы отдохнуть и перекусить. Впереди него шел Клавдий с двумя сенаторами. Они пересекли двор и направились прямо во дворец, император же в сопровождении еще одного сенатора свернул к крытой галерее, где стояли готовые к выступлению мальчики из знатных семей, привезенные из Азии. Цезарь остановился и заговорил с ними, и в этот момент Херея сзади нанес ему удар мечом. Острие скользнуло по ключице, Калигула вскрикнул и пробежал несколько шагов, но ему преградил путь Сабин, вонзив меч прямо в грудь императора. Уже на лежащего императора набросились остальные заговорщики, нанеся ему около тридцати ран. Минутой позже убили Цезонию, рыдавшую над окровавленным трупом, а один из офицеров размозжил о стену голову их малолетней дочери.

КЛАВДИЙ

Tiberius Claudius Nero Drusus

1 августа 10 г. до н. э. — 13 октября 54 г. н. э.

Правил с 25 января 41 г. до 13 октября 54 г. н. э. под именем Tiberius Claudius Caesar Augustus Germanicus.

После смерти был причислен к сонму богов под именем Divus Claudius

СЛУЧАЙНОСТЬ И ИСТОРИЯ

Если бы не чистая случайность — всего несколько шагов, — совсем по-другому сложились бы судьбы и самого Клавдия, и Рима. В тот роковой январский день он шел из Палатинского театра во дворец в нескольких шагах впереди Калигулы и не заметил, как цезарь неожиданно свернул к крытой галерее, где его ожидала группа мальчиков, приехавших из Азии, — и смерть. Клавдий и два сопровождавших его сенатора шли не оглядываясь. Если бы они увидели, что цезарь свернул в сторону и остановился, они наверняка пошли бы за ним или просто подождали, как велит учтивость. И тогда Клавдий наверняка разделил бы судьбу императора, ибо заговорщики решили не оставлять в живых никого из августейшей фамилии. А тем временем трое спокойно пересекли двор и уже вошли во дворец, когда тишину разорвал отчаянный крик тревоги. Поднялись шум и суматоха.

Палатин, а за ним и всю столицу, охватили ужас и паника. У заговорщиков не было никакого определенного плана действий, заговор сводился лишь к убийству императора и его семьи. Некоторые заговорщики были тут же, на месте, убиты прибежавшими на шум германцами-телохранителями императора, которые в ярости готовы были убивать всех, кто подвернется под руку. Помимо заговорщиков погибло несколько ни в чем не повинных сенаторов и много людей простого звания, случайно оказавшихся поблизости от места преступления.

В храме Юпитера на Капитолии немедленно собрался сенат. Многие сенаторы требовали восстановления республики. Самый удобный момент, тем более что в живых не осталось ни одного представителя правящей династии. Пора кончать с единовластием, репрессиями и террором безумцев из рода Юлиев и Клавдиев. И когда ближе к вечеру убийца императора Кассий Херея отважился, в конце концов, предстать перед сенатом, он не услышал слов осуждения. Напротив, ему, как трибуну преторианцев, паролем для городских когорт на предстоящую ночь было названо слово libertas — свобода.

Чрезвычайное заседание сената затянулось до глубокой ночи. Хотя большинство ораторов декларировало в своих речах возврат к республике, очень многие в глубине души склонялись к сохранению единовластия, причем будущим цезарем каждый видел себя. Было решено наконец перенести дебаты на следующий день. Однако уже этой ночью положение резко изменилось.

Нашелся уцелевший представитель правящей династии. Сенат совершенно о нем забыл — и ничего удивительного, ведь его не воспринимали всерьез даже в собственной семье. Его мать, Антония, называла сына монстром, которого природа начала делать, но не закончила. Желая подчеркнуть чью-то глупость, она имела обыкновение добавлять: «Он даже глупее моего сына Клавдия». Ливия, бабка Клавдия, женщина умная и проницательная, тоже относилась к внуку с презрением. Август избегал появляться публично в обществе Клавдия, хотя и отмечал благородство его души и умение хорошо формулировать свои мысли. Однако Клавдий страдал дефектом речи, поэтому все, что он говорил, звучало комично. К тому же у него тряслась голова, и при ходьбе он волочил ногу. Видимо, все это было следствием перенесенной в детстве болезни, но современников это обстоятельство отнюдь не смягчало. Они были глубоко убеждены, что человеку с такими дефектами нельзя претендовать на какое-либо участие в политической жизни и ждать, что окружающие вообще станут принимать всерьез такого шута горохового.

Таким образом, пятьдесят лет своей жизни Клавдий оставался в тени: ни государственных, ни военных ответственных должностей ему не поручали. Он считался непрактичным и безобидным чудаком, которого интересовала лишь история. Клавдий и сам писал ученые трактаты, которые впоследствии опубликовал. До тех пор он вел тихую незаметную жизнь, любил играть в кости и хорошо поесть. Почетные должности, дарованные Калигулой, принесли ему лишь унижение и разорение. Да, сенаторы были совершенно правы, исключив его особу из своих политических калькуляций.

Об этом нерасторопном чудаке поначалу не вспомнили и солдаты, лишившись своего военачальника. Но вот какой-то солдат преторианской гвардии, пробегая вечером по опустевшим покоям императорского дворца, заметил чьи-то ноги, видневшиеся из-под портьеры на веранде. Он раздвинул портьеру и, увидев перетрусившего Клавдия, воскликнул: Ave Caesar! — Да здравствует император!

Для преторианцев это был поистине дар богов. Им обязательно нужен был господин, все равно какой, лишь бы они по-прежнему могли пользоваться своими привилегиями, вести беспечную жизнь, к которой привыкли. Преторианцы на руках принесли Клавдия в казармы и тут же провозгласили его императором. В столице им никто не посмел противиться. Так Клавдий, историк и чудак, стал императором.

Впрочем, пока не официально. Он все еще дрожал от страха, не зная, на что решиться. Меж тем по столице разнеслась весть, что Клавдия утащили в преторианские казармы, но неизвестно, с какой целью. Ходили слухи — чтобы покончить с ним. Потом стало известно о решении преторианцев.

Сенат той же ночью начал с Клавдием переговоры, пытаясь убедить его устраниться от власти. Самого Клавдия, может быть, и удалось бы уговорить, если бы — снова случайность — в эти решающие ночные часы рядом с ним не оказался его ровесник, давний добрый друг, умный советчик, иудейский царь Ирод Агриппа. Он был внуком Ирода Великого, известного нам по библейской истории «избиения младенцев». Ирод Агриппа прибыл в Рим для переговоров с Калигулой и угодил в самую гущу событий. Он решил принять сторону Клавдия, рассудив, что это будет выгодно и для него самого, и для народа Иудеи. Будущее показало, что Ирод не ошибся.

Наконец днем 25 января произошло решающее событие: городские когорты, до сих пор поддерживавшие сенат, присоединились к преторианцам. Сенат вынужден был уступить и признал Клавдия императором.

Итак, Клавдию помогла цепь случайностей: медлительность заговорщиков и нерешительность сенаторов, а также то обстоятельство, что полвека его никто не замечал при дворе, благодаря чему Клавдий смог пережить бури, заговоры, злодеяния, в которых один за другим погибли все представители его рода.

ЦЕЗАРЬ-ИСТОРИК. ИСТОРИЯ И ЦЕЗАРЬ

Клавдий стал правителем, и все равно римская аристократия не могла простить ему два огромных недостатка, или даже порока. Первый — несолидную внешность Клавдия. Да что там несолидная, просто смешная внешность! Второй порок заключался в том, что Клавдий остался в живых и, более того, осмелился появиться на политической арене в самый неподходящий момент, когда вполне реальными стали шансы на возрождение республиканского строя. Не удивительно поэтому, что в произведениях писателей той поры — а все они, так или иначе, были близки к сенату — чувствуется негативное и предвзятое отношение к Клавдию. А уж о таком выдающемся мастере художественного слова, как Сенека, имевшем личные поводы ненавидеть Клавдия, и говорить нечего. Поскольку же в веках сохраняются именно литературные произведения, и именно по ним потомки составляют свое мнение о делах минувших дней, ибо все прочие исторические документы сохранились лишь в отрывках и известны лишь ограниченному кругу специалистов-историков, в сознании европейцев утвердился малопривлекательный образ этого императора.

Правда, уже появились труды специалистов, в которых делалась попытка создать более объективный портрет Клавдия, что повлияло и на произведения художественной литературы (как пример можно привести известные романы английского писателя Роберта Грейвса «Я, Клавдий», «Клавдий и Мессалина»). Тем не менее и сейчас еще далеко до всеобъемлющей и объективной оценки личности Клавдия и его деяний. Да и сомневаюсь я, что такая оценка вообще возможна, коль скоро главные источники информации — труды писателей-историков — заражены предвзятостью, а все другие документы той эпохи дошли до нас лишь в отрывках. Теперь очень важно не впасть из духа противоречия в другую крайность — апологетику, удержаться от стремления создать в одних лишь светлых тонах портрет цезаря Клавдия, который и в самом деле обладал многими недостатками — не только относящимися к смешным сторонам его внешнего облика, но и весьма серьезными отрицательными качествами характера.

К слову сказать, случай с Клавдием ярко иллюстрирует одну простую мысль: как сильна над людьми власть однажды созданного стереотипа, относится ли это к человеку или целой эпохе. А уж если этот образ создавался такими мастерами, как Тацит или Сенека… Кто из писателей последующих веков посмел бы соперничать с ними в покоряющей силе художественной выразительности, кто еще обладает таким утвердившимся в веках авторитетом историка и писателя? Отсюда следует простой вывод, который должны хорошо усвоить все правители, все сильные мира сего всех времен и народов: потомки судят политических деятелей не по их делам, а по тому, что и как напишут о них современные им писатели. Значит, главная заповедь всякого правителя — жить в согласии с творческой интеллигенцией, и тогда о тебе останется добрая память на века. Разумеется, если ты в состоянии отличить заурядного льстеца и прихлебателя от действительно талантливого мастера, если ты в состоянии сносить все странности, причуды и даже злонамеренные выходки, столь часто присущие Аполлоновой братии.

Вернемся к Клавдию и попытаемся все-таки, хотя это и очень трудно сделать в нескольких словах, дать объективный образ этой, несомненно, противоречивой личности, по возможности справедливо представить читателю ее достоинства и недостатки. Начнем с констатации наиболее важных конкретных фактов с первых дней правления Клавдия — фактов бесспорных, подтвержденных свидетельствами, — а затем попытаемся сделать анализ основных направлений его деятельности, уже отступив от хронологического принципа.

Убийцы Калигулы были приговорены к смертной казни, иначе Клавдий не мог поступить. Правда, племянника своего он ненавидел, но другого решения император не имел права принять, ибо предание человека смерти без суда и следствия всегда остается убийством и должно быть наказано во избежание опасного прецедента. Но одновременно с этим новый цезарь издал указ, освобождающий от ответственности всех, кто 24 и 25 января позволил себе антиправительственные высказывания или действия. Указы же прежнего императора были тщательнейшим образом пересмотрены и многие из них, главным образом о налогах, отменены. Также были пересмотрены все политические процессы за время царствования Калигулы, изучены списки осужденных. Освобождены были все, за исключением настоящих уголовных преступников. Зато одновременно были привлечены к ответственности те рабы и вольноотпущенники, которые писали доносы на своих хозяев. Вернули из изгнания лиц, сосланных Калигулой, в том числе и двух его сестер, Юлию и Агриппину. Конфискованные Тиберием и Калигулой состояния были возвращены прежним владельцам или их наследникам. И наконец, был издан указ, запрещающий возбуждать дела по обвинению в оскорблении величества. Мне могут возразить — дело обыкновенное, каждый новый правитель обычно начинает с правильных мероприятий и красивых жестов, которые со временем сводятся на нет, и все возвращается к прежнему порядку вещей. Ведь так было и в начале царствования Калигулы. Это правда, но в данном случае принципы законности и правопорядка соблюдались во все время правления Клавдия, хотя не обошлось без ошибок, осечек, злоупотреблений и просто нарушений закона. И даже если Клавдию и приходилось ломать им же установленные правила, в нарушениях не всегда был виноват он лично. Так, например, и ему пришлось устроить политический процесс и сурово наказать виновных. Случилось это на второй год правления, в 42 году, когда поднял мятеж наместник Далмации Камилл Скрибониан, объявив о свержении Клавдия и восстановлении республики. Его тут же поддержали многие сенаторы, по-прежнему презиравшие Клавдия. Однако легионы не пошли за наместником, солдат вполне устраивал существующий строй, а от республики еще неизвестно чего можно ожидать. Мятеж был подавлен, его зачинщики сурово наказаны.

Новый цезарь серьезно относился к своим обязанностям. Да и вообще это был человек исключительной работоспособности. Став главой огромной империи, он находил время и для своих любимых занятий историей, не перестал писать, в результате чего им были созданы солидные труды: «Автобиография» в 8 книгах, «История гражданских войн» в 40 книгах, «История этрусков» в 20 книгах, «История Карфагена» в 8 книгах и др. В исторических трудах цезаря сказывается влияние его учителя, великого историка Тита Ливия.

Клавдий был также большим знатоком греческой литературы и греческого языка. Правда, его научные изыскания в области языка отличались некоторыми странностями. Так, например, он счел нужным ввести три новые буквы. Тем не менее из уважения к ученым трудам цезаря его коллеги-лингвисты основали при знаменитом Александрийском музее так называемый Клаудианум (мы бы назвали его научно-исследовательским институтом), задачей которого было изучение и ежегодное прочтение от начала и до конца «Истории этрусков» и «Истории Карфагена». Из трудов Клавдия почти ничего не сохранилось, лишь жалкие фрагменты. Следует полагать, труды эти были слабы и по форме и по содержанию, коль скоро потомки не позаботились об их сохранности. И в самом деле, судя по дошедшим до нас отрывкам, стиль изложения ученого императора поражает своей причудливостью: так, например, стройный ряд доказательств часто прерывается совершенно не к месту случайными замечаниями. И все же, судя по тем же сохранившимся отрывкам, можно утверждать, что Клавдием был собран ценный исторический материал.

Теперь о Клавдии-правителе. Сложное и нелегкое дело — заниматься множеством проблем огромной империи, особенно для человека, не имеющего опыта политической деятельности. Клавдий исключительно серьезно и добросовестно относился к своим обязанностям, старался вникать как можно глубже в суть больших и малых дел. Стиль его речей, указов, постановлений неопровержимо свидетельствует о том, что он сам их редактировал.

С той же добросовестностью и даже увлечением относился Клавдий к своим судейским обязанностям: «Суд он правил с величайшим усердием», — пишет Светоний. Но порой Клавдия упрекали в том, что процессы не всегда проходили открыто, а его приговор — не всегда был логически обоснован. Клавдий действительно отличался неуравновешенным характером, но сам это понимал и часто приносил извинения людям, незаслуженно им оскорбленным в порыве гнева. Недоброжелатели-писатели упрекали его и за первое и за второе — дескать, такое поведение цезаря подрывает авторитет власти. Я нахожу этот тезис спорным.

Поскольку цезарь не мог всем руководить в одиночку, а сенаторам Клавдий не доверял, возникла необходимость поисков новых методов администрирования. Клавдий стал передавать отдельные отрасли хозяйства в ведение своим вольноотпущенникам, создавая тем самым что-то вроде теперешних министерств. Таким образом, наряду с традиционной системой управления была создана новая ветвь, подчиняющаяся непосредственно цезарю и только ему. И хотя порой вольноотпущенники получали слишком большую власть, и хотя они, случалось, злоупотребляли ею, сам принцип нового управления империей, развиваясь и совершенствуясь, со временем стал намного эффективнее старого, который, впрочем, все же продолжал действовать, но во все более ограниченном масштабе.

Была ли эта реформа продуманным нововведением Клавдия, или ее вызвало к жизни лишь недоверие императора к сенаторам? Вряд ли можно дать точный ответ на этот вопрос, но зато достоверно известно о другой реформе, когда по собственной инициативе последовательно и твердо Клавдий стал щедро наделять жителей провинций правами римских граждан. Ничего подобного прежние императоры не делали. Такое политическое изменение в общественной жизни имело огромное историческое значение. Империя, по мнению Клавдия, должна была стать общей родиной разных народов.

Наряду с этим Клавдий, как ни один из цезарей после Августа, увеличил территорию империи. Он покорил Британию — Август об этом только мечтал, а Калигула предпринимал неудачные попытки. Клавдий лично принял участие в походе и добрался до самого Камулодуна (современный Колчестер[13]). Было это в 43 году, а в следующем его военачальники покорили в Африке Мавританию. Там были созданы две новые провинции, и, наконец, в 46 году стала римской провинцией Фракия на Балканах, нынешняя Болгария.

Нужно отметить еще одну сторону деятельности Клавдия — строительство. По словам известного историка древности, строил Клавдий немного, но зато это были сооружения гигантские и полезные. Для Клавдия предметом величайшей заботы всегда было благоустройство столицы и ее снабжение. При нем возведены были два новых акведука, по которым в столицу шла вода. И в наши дни вызывают изумление сохранившиеся развалины одного из них, Аква Клавдия (Aqua Claudia). В Остии был построен большой порт, через который в Рим поступало продовольствие. В центральной Италии было осушено Фуцинское озеро. Тридцать тысяч землекопов в течение нескольких лет рыли подземный туннель через горный массив.

Уже перечисленных выше деяний Клавдия хватило бы с избытком для того, чтобы оставить по себе добрую память в веках. Но ведь это еще далеко не все! И тем не менее, как уже говорилось, до сих пор существуют самые противоречивые мнения о Клавдии как о человеке и как о правителе. Некоторые причины этого уже были названы, но следует назвать и еще одну, весьма существенную и по-человечески очень понятную. Точнее, эту причину следует разделить на две части, озаглавив каждую именем одной из двух жен Клавдия, — Мессалина и Агриппина.

ЖЕНЫ КЛАВДИЯ

Клавдию с женщинами не везло, хотя с юношеских лет он легко поддавался их чарам. Может быть, именно потому и не везло? Клавдию не было и двадцати, когда он обручился в первый раз, но до свадьбы дело не дошло из-за отказа Клавдия, ибо родители невесты чем-то провинились перед императором Августом. Клавдий выбрал себе новую невесту, но она умерла в день свадьбы. Через несколько лет, уже во времена Тиберия, Клавдий женится на Плавтии Ургуланилле. Вряд ли это был брак по любви, ибо мать невесты была подругой Ливии, вдовы Августа, по-прежнему очень влиятельной матроны. От брака с Ургуланиллой у Клавдия было двое детей, сын Друз и дочь Клавдия. Мальчик, обрученный с дочерью Сеяна, могущественного префекта преторианской гвардии, погиб трагической смертью на отцовской вилле в Помпеях: он забавлялся тем, что подбрасывал маленькую грушу и старался поймать ее ртом. Груша попала в дыхательное горло, и ребенок задохнулся. Вскоре Клавдий пришел к мысли, что жена ему изменяет, а малютка Клавдия на самом деле дочь некоего вольноотпущенника. Клавдий развелся с Ургуланиллой, а девочку приказал положить голой — как она появилась на свет — у порога дома бывшей жены. О дальнейшей судьбе девочки история умалчивает.

Со следующей женой, Элией Петиной, Клавдий развелся из-за ее скверного характера, но остался плод этого брака — дочь Антония. Жизнь ее сложилась трагично. Подростком Антонию выдали замуж за сенатора Гнея Помпея, но скоро она овдовела — ее муж был казнен по приказу Клавдия, ставшего к тому времени императором, за участие в заговоре. Второго мужа Антонии, Луция Силана, казнил Нерон, который сам пожелал жениться на Антонии, а когда Антония от этой чести отказалась, казнил ее, обвинив в подготовке переворота.

Третьей женой Клавдия стала Валерия Мессалина. У них была общая родственница — Октавия, сестра цезаря Августа, которая приходилась Клавдию бабкой, а Мессалине прабабкой. Их свадьба состоялась в 39 году. Жениху в ту пору было 48 лет, невесте — 15. Даже для тех времен, когда девушки выходили замуж, как правило, очень рано, причем за мужчин, старше их намного, разница в возрасте была огромной. В браке с Клавдием Мессалина сначала родила дочь Октавию, в будущем жену и жертву Нерона. В 41 году, когда Клавдий уже стал цезарем, родился сын Германик, которого затем, в 43 году, в честь покорения Британии, переименовали в Британика. И ему в будущем была уготована смерть по велению Нерона.

О Мессалине, о ее темпераменте и ненасытной похоти ходили легенды. Исторически доказанным фактом являются полчища любовников из высших сфер римской аристократии. Если на это еще можно было закрыть глаза, то хуже обстояло дело с шумными дворцовыми оргиями. И это еще не все. По ночам императрица часто покидала покои во дворце на Палатинском холме и регулярно посещала публичный дом, где под именем Ликиски добросовестно «вкалывала». Рассказывали, что как-то она устроила там соревнования «на выносливость» с самой опытной профессионалкой и победила.

Сказанного выше достаточно, чтобы представить себе «моральный облик» императрицы, если в данном случае можно вообще говорить о какой-либо морали. Для судеб окружающих Мессалину людей и судеб империи гораздо худшими последствиями обернулись другие стороны характера императрицы — ее жестокость, безграничная алчность, не знающее пределов стремление уничтожить любого неугодного Мессалине, лютая свирепость по отношению к врагам, особенно к женщинам. Уже в 41 году она добилась изгнания своих недругов — племянницы Клавдия Юлии и молодого тогда Сенеки, якобы за их прелюбодеяния.

Когда же позднее был раскрыт заговор наместника Далмации, перед Мессалиной открылось широкое поле деятельности. Вместе со своим союзником Нарциссом, влиятельным вольноотпущенником Клавдия, она воспользовалась этим удобным случаем для того, чтобы избавиться от многих неугодных ей людей. Особенно жестокими преступлениями Мессалины отмечен 47 год. Именно тогда расправилась она с Валерием Азиатиком, известным политическим деятелем, двукратным консулом. Императрица невзлюбила его за то, что он предпочел ей ее главную соперницу — Поппею Сабину, считавшуюся самой красивой женщиной Рима, да к тому же осмелившуюся обольщать актера Мнестра, на которого имела виды сама императрица! А еще у Валерия Азиатика были в Риме такие великолепные сады…

Несчастного схватили в его вилле на берегу Неаполитанского залива и доставили в Рим. Допросы вел лично Клавдий, соответственно настроенный женой. Приговоренному к смертной казни за участие в государственном заговоре, Валерию Азиатику была дарована — в виде особой милости — возможность самому выбрать, какой смертью умереть. И он до конца держался по-мужски: позанимался в своем дворце любимой гимнастикой, принял ванну, попировал, затем осмотрел погребальный костер, на котором будет сожжен его труп, и велел его перенести в другое место, чтобы огонь не повредил деревьев великолепного сада. И только потом велел врачу вскрыть себе вены.

В это же время люди Мессалины заставили покончить с собой и Сабину. Сиротой осталась ее дочь, унаследовавшая имя и красоту матери, будущая жена Нерона. Клавдий вроде бы ничего не знал об этом преступлении, что, конечно же, не оправдание. Глава государства обязан знать все, но кто из правителей знает обо всех беззакониях, творящихся в их стране?

Под конец в своем распутстве и наглости Мессалина зашла слишком уж далеко — осенью 48 года она официально вступила в брак с молодым сенатором Гаем Силием, хотя и была замужем. Это был уже политический акт, чреватый опасностью и для ее друзей вольноотпущенников, поэтому Нарцисс решился открыть глаза императору, пребывающему в это время в своей резиденции в Остии. В тот день в садах Валерия Азиатика Мессалина с гостями шумно отмечала октябрьские торжества в честь Вакха по случаю праздника сбора винограда. Один из участников празднества залез, к восторгу разгулявшихся гостей, на высокое дерево, и на вопросы, что ему оттуда видно, в тревоге вскричал: «Гроза! Гроза идет от Остии!»

И гроза грянула. Цезарь срочно прибыл в Рим и прямиком направился в казармы своих верных преторианцев. Там он и вершил суд, туда одного за другим доставляли любовников вероломной императрицы во главе с Силием и после недолгого допроса рубили им головы. Мессалина пыталась пробиться к мужу для объяснений, но бдительный Нарцисс не допустил ни ее, ни старшую весталку. К вечеру следующего дня цезарь сам спросил: «Где же несчастная? (Он употребил именно это слово — misera) Пусть завтра явится и даст объяснения». Был ли это знак слабости Клавдия? Не обязательно. До сих пор дело носило политическую окраску, были основания подозревать сторонников Мессалины в подготовке государственного переворота с целью возвести на трон нового «мужа» императрицы — Силия. Теперь же, когда заговор был раскрыт и его участники уничтожены, осталось лишь личное дело Клавдия, и он мог позволить себе проявить великодушие по отношению к матери двух своих детей.

Для Нарцисса это таило смертельную опасность. Выскочив из покоев, он дал приказ дежурному офицеру немедленно привести в исполнение смертный приговор Мессалине.

Она в это время металась в отчаянии, то рыдая, то разражаясь неудержимым гневом. В эти тяжелые минуты при ней неотступно находилась ее мать, Домиция Лепида, покинувшая дочь в последние годы, ибо не одобряла ее образа жизни. Она пришла к дочери, когда ту постигло горе и все отступились от еще недавно могущественной императрицы. Домиция трезво оценивала положение и понимала, что для дочери все потеряно, уговаривала ее хотя бы умереть достойно. Вдруг раздались громкие удары в запертые ворота. Никто из слуг не осмелился отворить. Солдаты ворвались силой. Офицер молча остановился перед обеими женщинами, зато не молчал, исторгая потоки брани, сопровождавший его слуга Нарцисса. Мессалина дрожащей рукой взяла кинжал, но у нее не хватило решимости вонзить его в себя. Потерявший терпение офицер помог ей сильным толчком.

Внешне Клавдий спокойно воспринял смерть жены, но кто знал, что он чувствовал в глубине сердца. И не было ли это наружное спокойствие, в чем его потом столько раз упрекали, единственной правильной реакцией мужчины и императора? А как еще ему следовало реагировать? Всенародно оплакивать распутницу? Или, наоборот, предать ее память проклятию? Но думал он о ней постоянно, и именно этим, а не какой-то странной забывчивостью, как считает Светоний, объясняется удивительный вопрос, с которым цезарь как-то утром обратился к слугам, накрывавшим на стол: «А почему не приходит госпожа?»

Пережив семейную драму, Клавдий торжественно поклялся преторианцам в том, что отныне пребудет в безбрачии, коль скоро все его браки оказались неудачными. А если не устоит и нарушит свою клятву, пусть они, преторианцы, заколют его собственными руками.

Клятве своей он изменил очень скоро, выразив желание опять связать себя узами брака, и на Палатине принялись гадать, которой из дам высшего общества суждено стать новой императрицей. Лучше всех были информированы, разумеется, вольноотпущенники, ведь они пользовались безграничным доверием Клавдия. Но случилось так, что у каждого из этих могущественных сановников была своя кандидатура.

Нарцисс, главный виновник гибели Мессалины, советовал Клавдию жениться на своей прежней жене Петине, которую тот в свое время прогнал. Доводы Нарцисса: Клавдий хорошо знает эту женщину, недостатки ее известны, значит, неожиданности исключены, зато уж она наверняка будет хорошо заботиться не только о своей дочери, Антонии, но также и о Британике с Октавией. Концепция хоть и оригинальная, да уж больно чудная, так что, пожалуй, реальные шансы имели скорее кандидатуры двух других приближенных вольноотпущенников, Каллиста и Палласа. Первый советовал прекрасную и сказочно богатую Лоллию Паулину, которой несколько лет назад пришлось на короткое время стать женой Калигулы. Сохранилось свидетельство современника: на один из скромных приемов Лоллия явилась в платье из изумрудов и жемчугов стоимостью как минимум в 40 миллионов сестерциев. Однако цезаря трудно было прельстить богатством, замужество же Лоллии с Калигулой, хоть и вынужденное, отталкивало. Вот так победил Паллас, поддерживавший Агриппину.

Агриппине Младшей было тогда 32 года. Правнучка императора Августа, родная сестра Калигулы, она приходилась Клавдию племянницей. Очень близкое родство? Но и тут находились доводы «за»: зачем цезарю связываться с другими родами, привлекать в императорскую семью чужих людей, разжигать амбиции новой родни? Не был препятствием и сын Агриппины, Луций Домиций, родившийся в 37 году от брака с Гнеем Помпеем: Гнея уже несколько лет нет в живых, а мальчик может оказаться очень полезным династии, достаточно вспомнить, как в свое время пригодились Августу Тиберий и Друз, сыновья Ливии от первого брака. Ну и, наконец, пора бы уж как-то вознаградить бедную Агриппину за те страдания, которые пришлось ей вытерпеть от безумца Калигулы, сославшего несчастную на отдаленный безлюдный остров!

И вот в начале 49 года по предложению бывшего цензора Вителлия сенат принял решение: умолять Клавдия жениться на Агриппине. Только она, происходящая из столь славного рода, с ее незапятнанной репутацией и известной всем твердостью характера, прекрасная мать и хозяйка, способна стать достойной владычицей императорского дворца, снимет бремя семейных забот с плеч цезаря, и тот сможет отдавать все свои силы государственным делам. Этого же потребовал и народ — разумеется, в едином спонтанном порыве. Как же было цезарю устоять? Руководствуясь высшими государственными интересами, он женился на Агриппине через два дня после трогательной, тщательно подготовленной демонстрации народного волеизъявления.

Во время свадебных торжеств внезапно разошлась весть о том, что Юний Силан, жених Октавии, дочери Клавдия, покончил жизнь самоубийством. Это была первая жертва Агриппины. Силан мешал ей, ибо она хотела сделать мужем Октавии своего собственного сына. Подступом и интригами она еще раньше добилась того, что Силана вывели из состава сената и за четыре дня до январских календ заставили сложить с себя преторский сан. Молодой человек, перед которым открывалось блестящее будущее, был просто-напросто затравлен до смерти.

Для Сенеки же, напротив, возвышение Агриппины открыло путь к карьере. Его вернули из изгнания, наградили званием претора и сделали воспитателем сына императрицы Луция Домиция. Впрочем, не прошло и года, как мальчик получил другое имя, — в феврале 50 года он был объявлен Клавдием приемным сыном и назывался теперь Нерон Клавдий Друз Германик Цезарь. В историю он вошел просто как император Нерон. Сама Агриппина получила титул Августы. В том же году в Оппид Убиор на Рейне, где она родилась более тридцати лет назад, были направлены поселенцы-ветераны, поселение получило статус колонии и переименовано — Колония Клавдия Алтаря Агриппины (Colonia Claudia Ara Agrippinensis). Позже город стали именовать просто Колония Агриппины. Сейчас это Кёльн.

Влияние императрицы, которая действовала в тесном сотрудничестве с Палласом, все возрастало, и использовала она его преимущественно в преступных целях. Так, она добилась изгнания ненавистной ей прекрасной и богатой Лоллии Паулины. Лишенная имущества и гражданских прав, бывшая соперница императрицы вскоре была казнена. Агриппина велела принести себе отрубленную голову несчастной, чтобы собственными глазами убедиться в смерти этой женщины.

Единственным противником Агриппины при дворе оставался Нарцисс. Он оказался в очень сложном, да что там — крайне опасном положении. Нарцисс знал, что императрица его ненавидит, но знал также и то, что ничего хорошего ему не сулит приход к власти наследника Клавдия — Британика, так как именно он, Нарцисс, стал виновником гибели Мессалины, матери Британика. Вот почему могущественный сановник проявлял неустанную заботу о здоровье и безопасности Клавдия и вместе с тем прилагал все усилия, чтобы завоевать расположение мальчика.

ДИНАСТИЯ ЮЛИЕВ — КЛАВДИЕВ

При всяком удобном случае он демонстрировал свою любовь к нему и громогласно молил богов помочь Британику поскорее возмужать и даровать ему силы для отмщения убийцам матери и недругам отца. Под последними подразумевались в первую очередь Агриппина и Паллас.

Под влиянием Нарцисса сам Клавдий стал сердечнее относиться к родному сыну, которого незаслуженно обидел, адоптируя пасынка — Нерона. Цезарь даже хотел уже разрешить Британику надеть мужскую тогу, что означало бы достижение им совершеннолетия. Тем самым создавалась непосредственная угроза планам Агриппины посадить на трон своего сына Нерона.

Осенью 54 года страдающий подагрой Нарцисс отправился на лечение теплыми водами в городок Синуэсса, расположенный на расстоянии одного дня пути к югу от Рима. Четырнадцатого октября до него дошло известие о смерти цезаря, и в тот же день за ним явились солдаты, чтобы его арестовать.

Что стало причиной смерти Клавдия? Считают, что он был отравлен накануне за ужином. Вероятнее всего, яд находился в его любимом блюде, белых грибах. Одни утверждают, что сделала это сама Агриппина, своими руками поднеся любимое лакомство цезарю, другие придерживаются иной версии: когда после съеденного у императора началась рвота, придворный врач якобы для ее облегчения, вложил в горло Клавдию перо, обмакнув его в сильный яд. Достоверно известно лишь, что мучился цезарь всю ночь и скончался только к утру, 14 октября.

В течение еще нескольких часов Агриппина держала смерть супруга в тайне, более того, велела оповестить всех, что императору стало лучше. За эти часы было сделано все, чтобы подготовить переход власти к ее обожаемому сыну Нерону.

НЕРОН

Lucius Domitius Ahenobarbus

15 декабря 37 г. — 9 июня 63 г.

С 1 марта 50 г. — Nero Claudius Drusus Germanicus.

Правил с 13 октября 54 г. до смерти под именем Nero Claudius Caesar Augustus Germanicus.

После смерти не был причислен к сонму богов

НЕРОН АПОЛЛОН

Вот какими словами в 54 году воспевал Сенека вступление на престол своего воспитанника и одновременно прощался с ненавистным Клавдием:

Я желаю предать памяти то, что происходило в небесах в достопамятный день 13 октября сего года, открывшего век новый, благословенный. Руководствуюсь я при этом только правдой, а не чувством благодарности, не чувством неприязни. Всё правда!

Итак, был тринадцатый день октября. Точного времени не назову, ибо легче философам прийти к единому мнению, чем часам. Происходило это приблизительно между часом шестым и седьмым. Клавдий начал испускать дух, и никак не мог его испустить, тогда бог Меркурий, всегда высоко ценивший обширные умственные способности Клавдия, отвел в сторону одну из трех богинь судьбы и так сказал ей:

— Что ж ты, жестокая, позволяешь бедняге так мучиться и не положишь конец его жестоким страданиям? Ведь вот уже шестьдесят лет и четыре года бьется он со своей душой! Откуда такая неприязнь и к нему и к государству? Позволь астрологам хоть раз сказать правду. Ведь с тех пор, как Клавдий вступил на трон, они каждый год и каждый месяц пророчат ему смерть и все никак не угадают. Впрочем, их ошибки понятны — как можно вычислить час его смерти, если никто никогда не мог предположить, что он и в самом деле родится!

Снизойдя к просьбе Меркурия, Клото пресекла нить жизни цезаря. Тем временем сестра ее Лахесис, увенчав свою голову лаврами, взяла руно, чистотой своей белому снегу подобное, и рукой судьбоносной нить потянула, она же, вытягиваясь, цветом иным исполнилась. Смотрят изумленные сестры на пряху и видят, что обычная шерсть в драгоценное золото преобразилась, а вместе с нею восходят новые века, которым несть конца. Благословенна та пряжа! Вертится веретено, волнами сплывают мягкие нити. Вот они уже длиной своей уподобились годам Титона, вот они уже превзошли Несторов век. Видит то бог Феб Аполлон, песней помогает, радуется грядущему. То в струны весело ударяет, то новую пряжу подает. Его игра отвлекла внимание богинь. Завороженные пеньем и игрой брата, выпряли они нить длинней обычной, превосходящую меру судьбы человеческой. Но Аполлон так им приказывает:

— Ничего не убавляйте, пусть он превзойдет время, положенное смертному, он, подобный мне внешним обликом и обаянием и не уступающий мне ни в искусстве пения, ни в чарующей силе голоса. Он даст века счастья уставшим, вернет силу законам. Подобно утренней заре, что гасит свет бледнеющих звезд, подобно вечерней заре, что вновь зажигает звезды, подобно розовоперстому рассвету, что побеждает тьму ночную и провозглашает день, явится новый Цезарь. Таким Рим увидит Нерона. Светозарный лик его излучает кротость, а волосы буйной волной ниспадают на дивную шею.

Прекрасный портрет молодого правителя, восторженный гимн его воцарению! И насколько же этот портрет отличается от известного нам из истории образа Нерона! Мне могут возразить — ничего удивительного, ведь испокон веку с приходом новой власти люди привыкли связывать надежды на лучшее. И Сенека своим панегириком лишь еще раз подтверждает извечную наивную надежду людей на лучшее будущее.

Согласитесь, однако, что в данном случае действительно имело место явление необычное — власть взял в руки юнец, едва достигший семнадцати лет. Все его предшественники занимали этот пост в более зрелом возрасте. Даже Калигула, самый младший из них, стал цезарем в двадцать пять.

Уже сама молодость Нерона привлекала к нему симпатии и пробуждала надежды в людях на то, что с его приходом непременно и в Риме и во всей империи воцарятся радость и беззаботное веселье. Надо признать, для таких надежд были основания. Стоустная молва разнесла далеко окрест — а кого не интересуют сплетни о жизни сильных мира сего? — вести о том, что Нерон получил хорошее воспитание под руководством того же Сенеки, что он веселого беззаботного нрава, что он обожает все, связанное с греческой культурой, а также развлечения и песни, как и многие в его возрасте. Со страстью предавался он, так же как всякий настоящий римлянин, гонкам колесниц, мог часами со знанием дела спорить о них с другими знатоками, как в наши дни спорят болельщики о шансах на выигрыш и забитых голах их любимых футбольных команд.

В те времена в Риме при цирке существовали четыре партии — спортивные клубы, как бы мы их сейчас назвали, — выставлявшие для участия в состязаниях на стадионе коней, колесницы и возничих: Зеленые, Голубые, Красные и Белые — так они назывались. Были знаменитости среди возничих, которые имели за спиной десятки побед, слава о которых разносилась далеко — совсем как о современных звездах футбола. Римские спортивные партии представляли собой настоящие крупные предприятия, располагающие многочисленным административным и техническим персоналом. Их целью было оказывать услуги лицам, которые пожелали организовать для народа зрелища, — главным образом высшим сановникам и самим императорам.

В ту эпоху зрелища являлись совершенно необходимой составной частью общественной жизни, будучи тесно увязаны со всеми политическими событиями в стране; в них находили разрядку естественные инстинкты борьбы и азарта, присущие психике каждого настоящего мужчины, независимо от эпохи, в какую ему выпало жить. Как и Калигула, Нерон был горячим болельщиком Зеленых.

Несомненно, имело значение и то, что в молодости Нерон мог нравиться своим обликом. Вспомним, в Античности всегда придавалось большое значение внешности. Нерон был довольно высокого роста, с правильными чертами лица. Густые светлые волосы спадали на плечи, прикрывая (пожалуй, немного толстоватую) шею, светлые зеленоватые глаза часто были прищурены — следствие близорукости. С годами, правда, проявилась склонность к полноте, а поскольку ноги Нерона оставались очень тощими, фигура его особой пропорциональностью не отличалась. Этот дефект, однако, в значительной степени позволяли скрывать длинные одежды, в которых тогда появлялись по торжественным случаям.

Симпатичный, нормальный юноша — таким видели римляне Нерона в тот знаменательный день 13 октября 54 года, когда разнеслась весть о смерти Клавдия и был провозглашен цезарем его преемник, приемный сын. А как же родной сын почившего императора, Британик? Ему было в ту пору всего 13 лет, и все согласились, что в таком возрасте нельзя претендовать на власть, и не нарушили никаких законов, обойдя мальчика. В конце концов, ничего плохого Британику не учинили, у юноши было все впереди, опасность ему никакая не грозила, недаром же Нерон взял себе в жены его родную сестру, четырнадцатилетнюю Октавию.

В полдень этого же дня когорты императорской гвардии провозгласили Нерона цезарем. Нерон явился в казармы преторианцев и произнес речь (написанную, по всей вероятности, Сенекой), в которой доводил до сведения присутствующих горестную весть о кончине Клавдия, заверял, что во всем будет следовать его делам, и обещал одноразовую прибавку к жалованью.

Затем цезарь отправился в сенат, где тоже произнес речь (также написанную Сенекой), после чего сенаторы, захлебываясь от угодливости и подобострастия, наперебой кинулись славословить новоиспеченного императора. Нерон тут же получил титул Августа и все возможные и невозможные звания и привилегии, которыми пользовались его предшественники. Каждое очередное верноподданническое предложение сенаторы встречали бурными аплодисментами, переходящими в овацию, и принимали единогласно. Молодой цезарь с присущей ему скромностью послушно согласился на все, лишь в одном случае позволил себе возразить: он не принял титула «Отец отечества», рассудительно заметив, что вряд ли ему в его возрасте пристало так себя называть. На этом же заседании сенаторы, стремясь смягчить сыновнее горе Нерона, причислили Клавдия, к сонму богов.

Лишь поздним вечером новый император вернулся во дворец на Палатинском холме. Дежурный офицер ночной городской стражи, как водится, обратился к нему за паролем на предстоящую ночь. Молодой цезарь сходу назвал его — optima mater, лучшая мать.

НЕРОН И АГРИППИНА

Всем своим поведением новый цезарь стремился доказать, что эти слова выражают его действительные чувства к матери. Он всегда подчеркнуто демонстрировал свое уважение к ней. Агриппина, однако, не собиралась довольствоваться лишь внешними знаками почитания, ей нужна была реальная власть. Всеми силами честолюбивая женщина добивалась ее и многого достигла. Она обрекала на смерть неугодных ей людей, добиваясь для них смертного приговора; через доверенных лиц осуществляла контроль над финансами империи. Зримым подтверждением влияния Агриппины в государственных делах явились серии монет, выпущенных Нероном в начале его правления. На некоторых из них на одной стороне был выбит профиль Нерона, а на другой — его матери, на некоторых же — оба профиля рядом, как равноправных властителей.

Правда, Агриппина не могла участвовать в заседаниях сената, ибо женщинам вход туда был запрещен, но, укрывшись за занавесом библиотечного зала, она слышала все происходящее в сенате. Это не было ни для кого тайной, и ораторы взвешивали каждое свое слово. Властная женщина сделала попытку изменить давний обычай и однажды, когда принимали послов из Армении, вошла в сенат и села рядом с сыном. Тот растерялся и не знал, что делать. Мудрый Сенека шепнул ему пару слов, цезарь поспешил встать, нежно приветствовал мать и заговорил с ней. Прием зарубежных гостей был прерван и перенесен на другое время. Тем самым удалось избежать скандала в международных отношениях.

В действительности же в первые годы правления молодого императора главные роли в государстве играли Сенека и Бурр. Между ними и Агриппиной скрыто велась постоянная упорная борьба. Воспитатель Нерона и префект его преторианцев всеми силами старались отстранить Агриппину, ограничить ее влияние. Захвати она действительную власть, вернутся мрачные времена Тиберия и Калигулы, — считали они, — ибо жестокий нрав, болезненная подозрительность, абсолютное отсутствие всяких моральных принципов и непомерные амбиции этой женщины уже были всем известны.

Стараясь укрепить свои позиции, обе враждующие стороны всеми средствами добивались благосклонности молодого императора, потакая ему во всем, выдумывая все новые развлечения. Раз нравится, пусть занимается сочинением и исполнением песен, пусть пропадает на состязаниях певцов и возничих, только бы не вмешивался в государственные дела. Он еще не дорос до них, так что самое лучшее — не мешать своим опекунам. Это был, пожалуй, единственный пункт, по которому сходились мнения обеих противоборствующих сторон. Цезарю оставались только чисто представительские функции. Даже тексты для выступлений ему сочинял Сенека — первый раз в истории Рима глава государства читал чужой текст. Поскольку же Нерон был неглуп и обладал определенным актерским даром — необходимым качеством каждого политика, он неплохо справлялся с этими своими обязанностями.

По общему мнению, начало правления Нерона было прекрасным. Он на деле выполнил обещания, которые давал в своей программной речи на похоронах Клавдия. В ней он заявил о своем стремлении править империей, руководствуясь, по примеру Августа, мудростью сената и волей армии. Нерон заявил, что ни к кому не питает ненависти и не горит желанием кому-либо мстить, и пусть трон его не будет запятнан кровью и насилием, ибо без крови и насилия он ему достался. В его дворце не найдется места доносчикам и карьеристам, а личные дела его семейства будут целиком отделены от государственных.

Ободренный такой декларацией, сенат осмелился вскоре отменить принятое еще во времена Клавдия постановление о гонорарах адвокатов и об устройстве зрелищ квесторами. Действуя через своих сторонников, Агриппина попыталась воспротивиться отмене этих постановлений. Здесь она действовала из принципа, ибо, как вдова, не могла позволить нарушить волю покойного мужа, хотя обе проблемы ее нисколько не волновали. Тем самым Агриппина совершила очередную тактическую ошибку: восстановила против себя и сенат, который ненавидел Клавдия, и Нерона, в связи с чем, разумеется, ничего не добилась, зато истинные масштабы ее влияния, вполне ничтожные, стали ясны всем.

Вскоре разразился скандал в императорском дворце. Агриппине стало известно, что у ее сына появилась любовница, вольноотпущенница Акте, к которой он сильно привязан и которую тайком посещает. Агриппина пришла в ярость — как смеет Нерон питать любовь к кому-либо еще, кроме матери! (Брак с Октавией не в счет, это типичная политическая сделка, в которой чувства не замешаны.)

Всеми правдами и неправдами Агриппина пыталась настроить сына против Акте, высмеивая его увлечение «ничтожной служанкой», и добилась лишь того, что окончательно восстановила против себя сына-цезаря.

Главный союзник Агриппины, Паллас, бывший доселе фактически министром финансов империи, был отстранен от должности. Это привело Агриппину в бешенство, и тут она, потеряв голову, совершила уже непростительную ошибку, заявив публично, что, коль скоро это она дала сыну власть, она же ее может отнять и передать законному наследнику — Британику. Тем самым Агриппина подписала смертный приговор и Британику и себе.

Британик был отравлен во время пира во дворце, на глазах у всех. Агриппину выдворили из императорского дворца, с этих пор она считалась частным лицом и проживала в своих поместьях. Общественность с огорчением восприняла известие о смерти мальчика, но оно не вызвало особого возмущения, ибо было ясно — со временем Британик превратился бы в постоянную политическую угрозу цезарю, а кому нравится жить в эпоху конфликтов и войн? Что же касается опалы Агриппины, то ее встретили с удовлетворением. Эта болезненно честолюбивая женщина, виновница гибели многих людей, симпатией не пользовалась.

Впрочем, эти происшествия в императорском дворце вскоре были забыты, их заслонили гораздо более существенные для Рима события международной жизни. А эти радовали. В Армении, в битвах с парфянами, одерживал победы талантливый военачальник Корбулон. На Рейне позиции римлян тоже были укреплены. Во всех провинциях царило спокойствие. В Риме же бесконечной чередой шли всевозможные празднества и увеселения. Поговаривали, правда, что Нерон с группой ровесников нашел себе особое развлечение — бесчинствует по ночам, нападая на прохожих, избивая и даже убивая их, но и этому находили оправдание — молодость, молодому вину надо перебродить, и лучше уж эти юношеские забавы, чем политические процессы и террор его предшественников.

А Нерон тем временем нашел себе новую подругу, Поппею Сабину. Вот что писал о ней Тацит:

Ничего не пожалела для нее природа, разве что честную душу. Благородство и красоту, а также достаток, пристойный ее высокому положению, унаследовала она от матери… Благовоспитанная и остроумная в разговоре, скромностью искусно умела прикрыть сладострастие. Ее не останавливало, отрок ли пред нею или зрелый мужчина. Непостоянная в своих привязанностях, не считалась с ними у других, сердце же ее лишь холодному расчету подчинялось.

Красоту Поппея унаследовала от своей несчастной матери — светлые, золотистые волосы, большая редкость в Риме, поразительно нежная кожа составляли предмет ее постоянной заботы. Поппея не только принимала ванны из молока ослиц, но и пользовалась кремами, которые еще много лет спустя высоко ценились римлянками. Поппея не раз признавалась, что хотела бы умереть до того, как начнет увядать.

Второй муж Поппеи, Марк Сальвий Оттон (в будущем император) был другом Нерона и излишне много хвастался перед ним красавицей-женой, чем и привлек к ней внимание цезаря. Сначала Нерон отлучил Оттона от ложа его собственной жены, а затем и вовсе услал из Рима подальше — своим наместником в Лузитанию, современную Португалию. Позже стали утверждать, что именно по вине Поппеи Нерон совершил два ужасных преступления — убил мать и жену, так как Поппея мечтала стать официальной супругой цезаря, а этому мешали Агриппина и Октавия.

Так ли это? Думается, не только по настоянию подруги решился Нерон на убийство матери. Зная свою мать лучше, чем кто бы то ни было, он жил в постоянном страхе. Эта женщина, с ее непомерными амбициями и невероятной жестокостью, способна была организовать государственный переворот, подобный тому, когда она дала сыну власть, и отобрать у него трон. В окружении Нерона было немало и других людей кроме Поппеи, которые разделяли опасения цезаря по отношению к матери и всячески разжигали его подозрительность, например Бурр и Сенека, первые советники императора. Так что, пожалуй, в этом преступлении роль Поппеи можно сравнить разве что с крупинкой, перевесившей окончательно чашу весов.

Убийство подготавливалось тщательно. Мартовским днем 59 года Нерон неожиданно пригласил мать прибыть к нему на виллу в Байях, на берегу Неаполитанского залива, чтобы вместе отпраздновать Квинкватрии — веселый народный праздник в честь богини Минервы. Мать он встретил ласково и сердечно, после полудня в ее честь был дан роскошный пир, а вечером цезарь с почестями проводил мать на корабль, на котором ей предстояло вернуться к себе на роскошную виллу.

Ночь была тихая, море спокойное, небо усеяно звездами. Весла гребцов медленно ударяли о воду, и корабль стремительно несся по зеркальной глади залива. Агриппина прилегла на ложе, установленном на палубе, рядом на низеньком стульчике присела ее служанка Ацеррония. Высокие стены ложа, выполняя роль ширмы, заслоняли женщин от посторонних взглядов. Вдруг раздался страшный треск и рухнул навес над палубой. Корабль покачнулся и начал быстро погружаться в воду — казалось, его борта расступились. Крепкие стенки ложа спасли женщинам жизнь. На корабле началась паника, раздались крики, ругань, люди метались, обезумев от страха. Шум пронзил отчаянный женский крик: «Ко мне! Спасите меня! Я Агриппина! Я мать цезаря!» На крик бросились гребцы, женщина захрипела и смолкла.

Весть о катастрофе корабля и опасности, угрожавшей матери императора, распространилась молниеносно. Все побережье от Мизен до Путеол пришло в волнение. На берегах собралось множество людей с факелами, многие на лодках вышли в море. Люди не понимали, как в такую спокойную погоду мог потерпеть катастрофу императорский корабль, ведь в этих местах нет опасных скал. Кружили разные слухи.

Агриппина спаслась чудом — пользуясь общей суматохой, она незаметно скользнула в воду и поплыла к берегу, а вскоре ее подобрала чья-то лодка. На корабле гребцы веслами забили Ацерронию, которая в момент катастрофы стала громко кричать, что это она — мать императора, надеясь, что тогда ее спасут.

Узнав о чудесном спасении Агриппины, люди слали поздравления ей и сыну. А тот был вне себя: покушение на Агриппину провалилось, и не оставалось сомнений, что Агриппина все поняла и не поверит в случайность катастрофы, ибо смерть Ацерронии раскрыла намерение цезаря. Что она предпримет теперь? Соберет и вооружит своих рабов, поднимет преторианцев или помчится в Рим и там обратится к народу и сенату, обвиняя сына в самом ужасном из всех злодеяний — в покушении на жизнь матери?

Нерон созвал ближайших советников. Молча сидели они, не зная, на что решиться. Наконец Сенека отважился и задал Бурру прямой вопрос: «Твои солдаты выполнят этот приказ?» Бурр ответил отрицательно — преторианцы преданы всему императорскому дому, да и жива еще память о благородном Германике, отце Агриппины.

Вдруг доложили, что прибыл посланец от Агриппины, ее вольноотпущенник Агерин с добрыми вестями: благодаря милости богов его госпожа счастливо спаслась и просит сына не беспокоиться за ее здоровье, теперь она нуждается лишь в отдыхе после пережитого. А что еще оставалось Агриппине? Только сделать вид, что она ни о чем не догадывается. Прежде чем посланец закончил сообщение, послышался стук металла о пол, и у ног Агерина упал кинжал. Ворвалась стража, ничего не понимающего Агерина схватили, как подосланного Агриппиной убийцу. Кинжал подбросил сам Нерон.

Решено было, что дело должен довести до конца Аникет, командующий миценским флотом, который так бездарно организовал покушение на корабле — пусть теперь исправляет свою ошибку. Он и его люди застали Агриппину лежащей в постели в спальне своей виллы. Когда три офицера ворвались в комнату, Агриппина приподнялась на ложе и спокойно произнесла: «Если вы пришли узнать, как я себя чувствую, скажите цезарю, что уже лучше. Если же вы пришли за другим, то я не верю, что это приказ моего сына. Он не может быть убийцей матери!»

Оказалось, может. Агриппине нанесли несколько смертельных ран, а труп ее слуги сожгли еще той же ночью.

До утра цезарь не сомкнул глаз. Он метался, обуреваемый страхом, — что будет, когда народ, сенат, армия узнают о свершенном злодеянии? От него все отвернутся, он умрет отверженный и всеми осуждаемый.

Но вот, наконец, пришел рассвет, а с ним и первые отклики на свершившееся — поздравления! Сначала от офицеров и солдат. Потом от жителей близлежащих городков и местечек. А вскоре и из Рима прибыли официальные делегации от сената и сановников. Все радовались, что обожаемый цезарь счастливо избежал опасности, и покушение, задуманное преступной матерью, не удалось. Ибо такова была официальная версия происшествия, в которую, разумеется, никто не верил, но все делали вид, что верят. По всей стране приносились благодарственные жертвы богам, а возвращение в Рим чудом спасшегося императора стало чуть ли не его триумфом — так восторженно встречал его весь город.

Безграничная трусость подданных позволила Нерону уяснить простую истину — власть вознесла его высоко над добром и злом.

Таким образом, соучастниками страшного злодеяния стали все подданные императора, и над всеми нависла угроза возмездия. Им стал сам Нерон.

ЗАБАВЫ И КРОВЬ

Поначалу Нерон еще не был уверен в том, как его встретит Рим, и медлил с возвращением, странствуя по городам Кампании. Когда же он отважился, наконец, вернуться в столицу, весь город вышел ему навстречу — сенаторы и патриции в торжественных одеждах, празднично принаряженные горожане. Отдельными рядами выстроились женщины и дети. Чудом избежавший смерти император принимал поздравления благосклонно, но лицо его выражало глубочайшую скорбь; императору причинила страдание и смерть матери, и ее козни.

Первым делом цезарь направился на Капитолий, где в храме Юпитера принес благодарственную жертву за чудесное спасение. А ведь все, начиная с сенаторов и кончая последним поденщиком, знали, что приветствуют преступника, совершившего особенно гнусное преступление. Об этом, не скрываясь, говорили в народе и не боялись доносчиков, ибо никто не осмелился бы дать ход делу, которое грозило гибелью не только подсудимому, но и обвинителям, и самим судьям. Воздавая почести преступнику и принимая участие в массовом разыгрывании комедии, римляне тем самым расписывались как в своей беспредельной трусости, так и в собственной недальновидности. Впрочем, не они первые, не они последние. Сколько в истории человечества было случаев, когда и мелкие людишки, и крупные личности, и маленькие народности, и крупные нации возносили хвалу убийцам и умиленно целовали окровавленные лапы палачей!

Вся страна радостно принимала участие в многочисленных празднествах и увеселениях, устраиваемых, опять же, по случаю чудесного спасения обожаемого императора. Народ набросился на бесплатное угощение и вино, в толпу швыряли деньги, подарки и лотерейные билеты, знатные римляне выступали в играх в качестве возничих, атлетов, актеров.

И хотя Рим и Италия еще долгое время находились под впечатлением страшных событий той мартовской ночи (население провинций восприняло их с гораздо меньшим интересом, а многие и вовсе не знали о них), дела в империи шли своим чередом. Механизм государственной власти стал функционировать, пожалуй, еще более слаженно, ибо руководившие им Бурр и Сенека могли теперь действовать более спокойно и целесообразно, без оглядки на Агриппину и интриги ее сторонников.

Сам же цезарь теперь занимался политикой еще меньше, чем раньше. Наконец-то он мог дать полную волю своим артистическим склонностям, которые раньше ему приходилось скрывать от матери! Теперь уже никто не мешал ему публично демонстрировать свои таланты: играть на лютне, петь, управлять колесницей. Правда, Рим не Греция, где герои и цари сражались на колесницах и состязались в пении и игре на лютне, здесь такие занятия считались неприличными для политических деятелей, но с Нероном было трудно спорить, и опекуны уступили. Единственное ограничение заключалось в том, что выступать он мог в своем личном цирке (ранее это был цирк Калигулы), выстроенном на Ватиканских болотах, за Тибром, там, где теперь возвышается собор Святого Петра. По приказу Калигулы в свое время сюда был доставлен из Египта обелиск, который и в наши дни высится посреди соборной площади, окруженной колоннадой.

Осенью 59 года Нерон впервые сбрил юношескую бородку. Означало это, что он становится juvenis и вступает в ряды молодых мужчин. «Сбрасывание бороды» отмечалось в Риме как веселый семейный праздник. В ознаменование сбрасывания императорской бороды Нерон учредил Ювеналии — праздник молодости: выступления артистов, бои гладиаторов, состязания спортсменов и проч. В своем цирке за Тибром он сам выступал в роли певца, скромно соблюдая все требования, обязательные для профессиональных певцов. Публика была в восторге от пения Нерона и в упоении скандировала: «Цезарь великолепен! Цезарь — Аполлон!» Впоследствии Ювеналии повторялись еще несколько раз, да и другие императоры, случалось, возрождали их. В наше время Ювеналии стали праздником студентов, но кто сейчас помнит, кем были они учреждены?

И вот прошли первые пять лет правления Нерона. Для Рима и провинций они были в общем благоприятными. Экономика развивалась успешно, административная машина действовала четко, законность была в почете. На пороге второго пятилетия своего царствования, в 60 году, Нерон устроил новые игры, наподобие Олимпийских, и назвал их Нерониями. Они должны были повторяться каждые пять лет и во многом напоминали прославленные Олимпиады, которые Нерон старался во всей полноте пересадить из любимой Греции на римскую почву. Неронии тоже заключались в состязаниях по трем дисциплинам — музыке, атлетике, гонкам на колесницах, однако в Нерониях упор делался на состязания певцов, музыкантов и ораторов.

Отмечались Неронии пышно, продолжались подряд несколько дней и ночей при обильной иллюминации, в их честь отчеканили специальные монеты, для народа устраивались богатые угощения. А народ был недоволен — что это за игры без сражений гладиаторов, без боя диких зверей, когда рекою льется кровь людей и животных? Как жаль, что, по слухам, цезарь не выносит вида крови… А какие раньше были зрелища! И раненых гладиаторов позволялось добивать…

Не одобрялись также состязания по атлетике: чрезмерное профессиональное увлечение этим видом спорта, по примеру греков, римлянам представлялось недостойным культурного человека.

На Нерониях в Риме впервые были введены публичные музыкальные и литературные конкурсы с награждением авторов и исполнителей. В Греции такие конкурсы издавна были составной частью многих игр, для римлян же казалось диким столь высоко оценивать поэзию, песню, декламацию, ораторское искусство — ведь все они плод отдохновения, бездельного досуга, недостойного истинного гражданина Рима. Понадобился авторитет власти императора и его личное участие, чтобы поднять престиж этих дисциплин. И хотя Неронии повторились лишь один раз, в 65 году, они положили начало подхваченной в будущем хорошей традиции — награждать официальными премиями за успехи в области художественного творчества.

Всеобщее беспокойство вызвала появившаяся в это время на небе комета. Шесть месяцев простояла в небе «хвостатая звезда», предрекая грядущие беды. Но какие? Может быть, смерть императора? Ведь та же комета появлялась шесть лет назад, и тогда умер Клавдий. Нерон и в самом деле сильно занемог, искупавшись в горной речке; а едва выздоровел, пришло сообщение о катастрофических бурях и землетрясениях в восточных провинциях.

В 61 году в Британии вспыхнуло восстание под предводительством королевы Боудикки[14]. Война британских племен за свою независимость была долгой и упорной, в ней погибло восемьдесят тысяч римлян и было разрушено несколько городов. Какое-то время казалось, что Британия будет навсегда потеряна для империи. Только несколько месяцев спустя наместнику Британии Светонию Паулину удалось подавить восстание. В решающей битве погибло несколько десятков тысяч британских воинов, их королева покончила с собой.

Но не Британия и Армения, где позиции Рима были тоже сильно подорваны, вызывали наибольшее беспокойство у дальновидных политиков. Их взволновали два события во внутренних делах Рима, имевших место в начале 62 года. Во-первых, после двадцатилетнего перерыва, на седьмом году царствования Нерона впервые при нем были возбуждены пресловутые процессы об оскорблении величества, то есть политические. Правда, вина обвиняемых не была выдумана, а приговоры вынесены не слишком строгие, но тем не менее… Во-вторых, умер (видимо, от рака горла) префект преторианцев Бурр, многолетний заслуженный и честный государственный деятель. На его место цезарь назначил двух человек. Один из них, Фений Руф, пользовался репутацией человека безупречной честности, второй, Софоний Тигеллин, был личностью крайне сомнительной, заслужившей благосклонность Нерона тем, что помогал в осуществлении его самых низменных желаний.

Смерть Бурра явилась ударом прежде всего для Сенеки, потерявшего надежного друга и соратника. Она заставила Сенеку удалиться от дел, ибо без Бурра он бы уже не смог управлять империей. Поскольку официально Сенека не занимал ни одной государственной должности, он обратился к цезарю с покорнейшей просьбой разрешить ему отстраниться от государственных забот и где-нибудь в тиши целиком предаться трудам «по воспитанию духа». Сенека просил Нерона оказать ему честь и принять в дар все свои колоссальные владения. Дара Нерон, разумеется, не принял, но дал понять, что не будет препятствовать планам утомленного жизнью старца (Сенеке к тому времени перевалило за шестьдесят) удалиться от государственных трудов. Учитель и ученик расстались сердечно — лобызания, объятия, слезы.

Новое правительство свою деятельность начало с уничтожения двух именитых сенаторов, находящихся, правда, в изгнании, но являющихся потенциальными претендентами на престол, так как они состояли в родстве с правящей династией. В Массилии[15]был убит Сулла, в Малой Азии — Рубелий Плавт. В «официальном коммюнике» цезаря сообщалось, что сделано это было «ради блага государства». Сенат единогласно принял постановление: исключить обоих из состава сената, а в ознаменование очередной победы цезаря над своими врагами принести благодарственные жертвоприношения и устроить молебны.

В это же время Нерон, наконец, развелся с Октавией, на чем уже давно настаивала Поппея, и сослал бывшую жену в уединенное поместье в Кампании. Нелегко было это сделать, ибо народ любил и уважал Октавию. Как-то Бурр в ответ на слова Нерона о желании развестись с Октавией, сказал ему: «Что ж, разводись, но тебе придется вернуть приданое». Приданым же была империя.

Официальным поводом для развода было названо бесплодие Октавии. Этого показалось недостаточным, и вскоре был выдуман другой — прелюбодеяние. Поскольку Октавия пользовалась безмерным уважением, то не нашлось никого, кто бы даже под пыткой согласился свидетельствовать против честной женщины. Наконец удалось подкупить какого-то человека низкого звания, и Поппея могла торжествовать победу.

Римляне остались верны своей симпатии. Когда по городу разнесся неизвестно кем пущенный слух о том, что император прогнал Поппею и в Рим возвращается Октавия, на Форуме и Капитолийском холме собрались огромные ликующие толпы народа, которые сбросили с пьедесталов статуи Поппеи. Этим был подписан смертный приговор Октавии. Тот самый Аникет, который три года назад убил Агриппину, дал публичные показания, что Октавия с ним изменила императору. За эту «услугу» его приговорили к ссылке на Сардинию, где он в спокойствии и достатке прожил до самой смерти.

Октавию же сослали на остров Пандатерию. Но предоставим слово Тациту:

Там в окружении центурионов и воинов томилась еще не достигшая двадцатилетнего возраста молодая женщина, уже, как предвещали ее несчастья, исторгнутая из жизни, но еще не нашедшая даруемого смертью успокоения. Прошло немного дней, и ей объявляют, что она должна умереть… Ее связывают и вскрывают ей вены на руках и ногах; но так как стесненная страхом кровь вытекала из надрезанных мест слишком медленно, смерть ускоряют паром в жарко натопленной бане. К этому злодеянию была добавлена еще более отвратительная свирепость: отрезанную и доставленную в Рим голову Октавии показали Поппее.

Упоминать ли нам, что по этому случаю сенат определил дары и жертвоприношения храмам?..

В начале 63 года Поппея родила дочь. Матереубийца оказался нежнейшим родителем. Сияя от отцовской гордости, он даровал Поппее и малютке Клавдии титул Августы. Разделяя радость цезаря, народ приносил благодарственные жертвы богам. Умершая в трехмесячном возрасте Божественная Клавдия Августа (Diva Claudia Augusta) получила свой храм и жреца в нем.

Весной 64 года цезарь выступил публично в качестве певца в Неаполе, почти греческом городе. Представления в театре продолжались несколько дней, зрители валили толпами, а отряды солдат и профессиональных клакеров обеспечили императору потрясающий успех. Это вдохновило его на дальнейшие выступления. Длящиеся многие часы, они стали для зрителей мукой, ибо под страхом смертной казни им запрещалось покидать места, пока не кончатся выступления цезаря. А тот мечтал даже о заграничных турне в Грецию и Египет, но от этих планов пришлось отказаться, чему народ был только рад — уедет император, и меньше будет хлеба и зрелищ.

В июле этого же года, спасаясь от жары, Нерон выехал в приморский городок Анций. Там и застала его весть о пожаре в столице. Огонь вспыхнул в районе Большого Цирка, где находились склады, заполненные легковоспламеняющимися материалами.

Сильный ветер моментально раздул пламя. Римские улицы были тогда узкими и крутыми, и пожар распространился со страшной быстротой. Пожарные, vigiles, оказались бессильны перед бушующей стихией огня и порывистого ветра. Только на шестой день, после того как на больших площадях разрушили все постройки, удалось справиться с огнем. Да и после этого он еще долго вспыхивал то в одном месте, то в другом. Из 44 районов тогдашнего Рима уцелели лишь два. И до этого Рим не раз становился жертвой огня, но бедствие такого масштаба пережил впервые.

Когда Нерон примчался в столицу, огонь уже охватил часть его дворца. Цезарь энергично взялся за борьбу с пожаром и его последствиями, оказывая помощь людям, лишившимся крова. Он открыл для них свои сады, чтобы было где разместиться, снизил цену на хлеб, организовал доставку продовольствия в город. Цезарь часто поднимался на башню в бывших Садах Мецената на Эсквилинском холме, наблюдая за спасательными работами. Его враги немедленно распустили слухи, что оттуда, обозревая море огня, он наслаждался видом бушующей стихии и в упоении декламировал свою поэму «Крушение Трои». Более того, уверяли, что это он сам велел поджечь Рим. Читаем у Светония:

…И к народу, и к самим стенам отечества он не ведал жалости. Когда кто-то сказал в разговоре:

— Когда умру, пускай земля огнем горит!

— Нет, — прервал его Нерон, — Пока живу!

И этого он достиг. Словно ему претили безобразные старые дома и узкие кривые переулки, он поджег Рим настолько открыто, что многие консуляры ловили у себя во дворах его слуг с факелами и паклей, но не осмеливались их трогать.

После пожара Нерон приступил к восстановлению города. И опять поползли слухи — он, дескать, специально уничтожил старый Рим, чтобы выстроить новый, по своему вкусу.

При дворе узнали об этих опасных слухах и встревожились. Надо было срочно найти виновников пожара, козлов отпущения, которых можно было бросить на растерзание толпе. И конечно, их нашли. Виновными в чудовищном пожаре решено было сделать христиан. Тациту мы обязаны сведениями о самом первом в истории христианском преследовании. На его краткой записи, сделанной полвека спустя после событий, основывались все последующие описания в античной литературе:

И вот Нерон, чтобы побороть слухи, приискал виноватых и предал изощреннейшим казням тех, кто своими мерзостями навлек на себя всеобщую ненависть и кого толпа называла христианами. Христа, от имени которого происходит это название, казнил при Тиберии прокуратор Понтий Пилат; подавленное на время это зловредное суеверие стало вновь прорываться наружу, и не только в Иудее, откуда пошла эта пагуба, но и в Риме, куда отовсюду стекается все наиболее гнусное и постыдное и где оно находит приверженцев.

Итак, сначала были схвачены те, кто открыто признавал себя принадлежащими к этой секте, а затем по их указаниям и великое множество прочих, изобличенных не столько в злодейском поджоге, сколько в ненависти к роду людскому. Их умерщвление сопровождалось издевательствами, ибо их облачали в шкуры диких зверей, дабы они были растерзаны насмерть собаками, распинали на крестах или, обреченных на смерть в огне, поджигали с наступлением темноты ради ночного освещения… И хотя на христианах лежала вина и они заслуживали суровой кары, — все же эти жестокости пробуждали сострадание к ним, ибо казалось, что их истребляют не в видах общественной пользы, а вследствие кровожадности одного Нерона.

Поражает решительная неприязнь, с которой великий историк пишет о последователях Христа. Гуманист, в принципе отвергающий жестокость и насилие, он осуждает страшные пытки, но, тем не менее, считает, что христиане заслуживают сурового наказания, и не только за поджог Рима, в чем он не сомневается. Аристократ и истинный римлянин, Тацит решительно осуждал чужие культы и верования, о христианах же тогда мало знали и во многом превратно трактовали суть их учения.

А Светоний в своей книге «Жизнь двенадцати цезарей», написанной через полтора десятка лет после Тацита, и вовсе преследование христиан перечисляет в одном ряду с прочими заслугам Нерона!

Многие строгости и ограничения были при нем восстановлены, многие введены впервые: ограничена роскошь; всенародные угощения заменены раздачей закусок, в харчевнях запрещено продавать вареную пищу, кроме овощей и зелени, — а раньше там торговали любыми кушаньями; наказаны христиане, приверженцы нового и зловредного суеверия; запрещены забавы колесничих, возниц, которым давний обычай позволял бродить повсюду, для потехи обманывая и грабя прохожих…

Откуда появилась сама мысль представить христиан виновными в поджоге Рима? Новая религия имела еще слишком мало сторонников, и вряд ли кто при дворе знал вообще о ее существовании. Предполагают, что идею представить христиан в качестве козлов отпущения подала Нерону Поппея. Разумеется, она тоже ничего толком не знала о новом веянии, но была известна как прозелитка, симпатизировала и покровительствовала иудейству, была тесно связана с кругами, близкими к иерусалимскому первосвященнику, и возможно, именно они настроили Поппею против неведомой, но опасной религии, которая находит себе все новых сторонников в столице.

Однако никто — ни из инициаторов, ни из преследователей, ни из свидетелей расправы с христианами — не мог предположить, что наблюдает один из переломных моментов в истории Рима и вообще нашей цивилизации. Разверзлась пропасть между Римской империей и молодой нарождающейся религией, а кровь ее жертв дала обильные всходы.

Согласно старохристианской и, по всей видимости, достоверной традиции, несколько позже во времена Нерона в Риме погибли тоже мученической смертью два апостола, Петр и Павел. Первый из них был похоронен на Ватиканском холме при виа Корнелия (via Cornelia), недалеко от цирка Нерона. На этом месте император Константин в IV веке построит базилику, а во времена Возрождения вознесется великолепный собор, что стоит там и поныне. Раскопки последних лет не подтвердили со всей очевидностью, что именно здесь был похоронен апостол Петр, но и не опровергли этого факта. Была обнаружена могила с останками, относящимися ко II веку. И даже если величественный купол собора Святого Петра возвышается не над телом галилейского рыбака, несомненно то, что храм в честь святого апостола стоит неподалеку от того места, где двадцать столетий назад его единоверцы пылали, как настоящие факелы.

Для римлян гонения на христиан были лишь эпизодом, о котором они вскоре забыли, увлеченные грандиозными работами по восстановлению Рима. Велись эти работы с величайшим размахом, по единому генеральному плану, как бы мы сейчас сказали. Внимание всех привлекало строительство гигантского комплекса императорских дворцов, так называемого Domus Аurеа, Золотого Дома. Генеральным планом предусматривалось также прорыть канал от Путеол до Остии. Для изыскания средств на все эти грандиозные стройки была проведена денежная реформа: уменьшили вес золотых и серебряных монет. Реформа принесла государственной казне огромные средства.

В конце 64 года на небе опять появилась «хвостатая звезда», и опять вызвала панику. Какое несчастье сулила она на сей раз: войну, эпидемии, смерть императора? Напуганный Нерон искал совета у астрологов, и те сказали: беду можно отвести от себя, если предать смерти других. Это было сделано в апреле 65 года, когда раскрыли широко разветвленный заговор Пизона. В число заговорщиков входили сенаторы, преторианцы, многие недовольные императором сановники. Заговорщики пытались привлечь и Сенеку, действуя через его племянника поэта Лукана, и Фения Руфа, который приобрел широкую популярность в народе благодаря своим умелым реформам и этим же вызвал неудовольствие Нерона. Заговор был жестоко разгромлен. От рук палачей наряду с действительными его участниками погибли сотни ни в чем не повинных людей. Покончить с собой были вынуждены Фений Руф, Сенека и самый популярный поэт того времени Лукан, но до наших дней дошли создания их ума — эссе, трагедии и философские письма Сенеки, а также и историческая поэма Лукана «Фарсалия».

С увеличением числа жертв росла и «радость народная» по случаю избавления цезаря от новой грозной опасности и происков врагов. Возносились благодарственные молебны, месяц апрель переименовали в «нероний» для увековечивания столь знаменательного события.

Летом 65 года второй раз состоялись Неронии, и император придал им блеск личным участием в качестве певца. Принимали его восторженно, овациям не было конца. У аплодировавших деревенели руки, но они, косясь друг на друга, боялись прекратить, так как это тут же отмечалось доносчиками. А уж уйти во время выступления императора — этого нельзя было и подумать, пусть даже и по самой уважительной причине.

Вскоре по окончании игр Рим погрузился в траур — умерла императрица Поппея; пьяный Нерон, раздосадованный упреками жены за позднее возвращение, ударил ногой в живот беременную супругу. Быстро и жестоко наказала судьба эту женщину, если она действительно была повинна в приписываемых ей злодеяниях: гонениях на христиан, убийстве Агриппины и Октавии и многих других.

Нерон, по всей видимости, по-своему любил Поппею и бурно предавался отчаянию. Чтобы облегчить его горе, сенат поспешил причислить Поппею к сонму богов. Безутешный вдовец, однако, очень скоро женился на Статилии Мессалине, женщине красивой, умной и чрезвычайно богатой. Правда, до этого она уже успела сменить четырех мужей, причем четвертого императору пришлось казнить — разумеется, по политическим причинам.

Смерть Пизона и других заговорщиков, Сенеки, Лукана, Поппеи была только началом и влекла за собой хоровод новых смертей, конца которому не было видно. Самые выдающиеся представители римской знати, цвет ее культуры, один за другим становились жертвами императора. Проводилась сознательная политика уничтожения самых влиятельных и ярких личностей. Нерон стремился избавиться от потенциальных соперников в борьбе за власть.

Вынужден был покончить с собой Гай Петроний, человек высокой культуры, талантливый остроумный сатирик, один из ближайших друзей цезаря. Его не торопили, и он устроил себе прекрасную смерть: во время роскошного пира, в кругу друзей, среди шуток, острот, смеха. Цезарю в качестве подарка он послал подробный перечень его преступлений и разнузданных оргий. До наших дней дошли фрагменты блестящего сатирического романа Петрония из жизни современного ему Рима.

Страх объял всех богатых и знатных в империи, но обычных римлян их судьба мало беспокоила, ибо им ничто не угрожало, а император продолжал заботиться об организации все новых зрелищ. Прекрасным поводом для новых торжеств явился приезд в Рим армянского царя Тиридата, что стало убедительным подтверждением мощи и славы Рима. По случаю прибытия высокого гостя, которого сопровождала пышная свита в количестве нескольких тысяч человек, в столице были устроены такие роскошные празднества, игры, зрелища, такая ослепительная иллюминация, каких римлянам еще не доводилось видеть. Нерон, разумеется, не упустил случая и блеснул своим искусством — и как певец, и как возничий в цветах партии Зеленых. Однако для артистических амбиций Нерона этого было уже недостаточно.

Осенью 66 года Нерон отправился в путешествие на свою духовную родину — в Грецию, колыбель всех искусств. Только там способны в полной мере оценить талант большого артиста! На Истмийских играх в Коринфе он всемилостивейше вернул свободу всем маленьким государствам Ахайи и Пелопоннеса, освободив при этом их жителей от податей. Эллины восприняли этот акт милости с понятным энтузиазмом, в честь великодушного императора повсеместно сооружались алтари и статуи с надписью «Зевсу Нерону Освободителю». Чтобы отблагодарить благодетеля и дать ему возможность продемонстрировать свое искусство, в следующем, 67 году в Греции были проведены все существующие игры: в Олимпии — Олимпийские, в Дельфах — Пифийские, в Коринфе — Истмийские, в Немее — Немейские, независимо от того, приходятся они на этот год или нет. Цезарь не только почтил все своим присутствием, но и лично участвовал во всех как возничий, певец и актер, собрав целую коллекцию наград.

Тогда же были начаты работы по рытью канала, который должен был рассечь перешеек под Коринфом и сократить путь судов между Ионическим и Эгейским морями. На торжественном открытии строительства Нерон первым воткнул лопату в землю, за ним — важнейшие сановники, преторианцы, прочие высокие гости, ну а копали канал, как водится, уголовники и политические заключенные.

К сожалению, государственные дела не позволяли цезарю целиком отдаться песням, играм и театральной сцене. Был раскрыт новый политический заговор, опять посыпались смертные приговоры. На сей раз заговор организовал Анний Винициан, зять Корбулона. Император ласковым письмом срочно вызвал к себе в Грецию прославленного полководца, якобы для неотложного обсуждения важных политических проблем. Едва корабль прибыл в порт под Коринфом, Корбулону был вручен императорский приказ немедленно покончить жизнь самоубийством. Корбулон ни минуты не медлил. Воскликнул: «Я виноват!» — и сильным ударом всадил меч себе в грудь. Виноват же он был в том, что дал себя обмануть, что попался на удочку, что прибыл в Грецию без своих солдат.

С 66 года тянулась кровавая Иудейская война, в Иудею пришлось направить три легиона под водительством Веспасиана. Оставленный в столице фактическим правителем вольноотпущенник Гелий усиленно призывал цезаря поскорее вернуться, чувствуя, что в государстве творится неладное. Наконец он сам отправился в Грецию за императором.

Тот медлил — уж очень хорошо ему было в Греции. Поскольку Статилия к этому времени успела ему наскучить, в Греции Нерон «сочетался браком» с юношей Спором, своей давней любовью, которого приказал кастрировать и всячески старался сделать из него женщину.

В Италии возвратившегося после долгого отсутствия цезаря встречали как триумфатора, а уж въезд в столицу происходил с невиданной пышностью: необозримые толпы людей, курящиеся фимиамы, богатая иллюминация, и в торжественной процессии рядом с новой «императрицей» ехал цезарь в золотистой тоге, с оливковым венком на голове и лавровым в руках. За ним рядами шествовали сановники и сенаторы, преторианцы и воины. Беспрестанно звучали громоподобные возгласы: «Да здравствует Геракл нашего времени! Да здравствует Нерон — наш Аполлон! Да здравствует величайший атлет всех времен! О божественный голос!»

Казалось, Нерон находился на вершине популярности, славы, успеха. Но уже близился конец царствованию шута и тирана. Падение его произошло в считанные месяцы — уж слишком велико было несоответствие между видимостью благополучия и мрачной действительностью.

Сначала вспыхнуло восстание в Галлии. Мятеж поднял наместник Гай Юлий Виндекс, объявив, что выходит из повиновения цезарю, который ограбил империю и уничтожил цвет ее нации, убил собственную мать и ведет себя недостойно. Мятеж Виндекса носил локальный характер и был довольно легко подавлен легионами с Рейна. Но он послужил толчком к беспорядкам в других провинциях. Римские войска в Ближней Испании и ее граждане провозгласили цезарем наместника Гальбу при молчаливом одобрении влиятельных лиц из Рима.

Однако последний удар правлению Нерона был нанесен в самом Риме. Нимфидий Сабин, сменивший Фения Руфа на посту префекта преторианской гвардии, взвесив все обстоятельства, пришел к выводу, что вряд ли удастся удержать у власти этого императора, ставшего всеобщим посмешищем и восстановившего против себя и сенаторов и армию. Со знанием дела и в большой тайне Нимфидий перетянул на сторону Гальбы когорты преторианской гвардии.

Так случилось, что в одну ночь — с 8 на 9 июня — всего за несколько часов от Нерона отступились все: стража, слуги, друзья. Цезарь, который до последней минуты не осознавал всей серьезности своего положения, сумел с несколькими сопровождающими скрыться на пригородной вилле своего вольноотпущенника Фаона. Приближенные уговаривали императора прервать муки ожидания и добровольно расстаться с жизнью. Уже копали ему могилу и собирали дрова для погребального костра, а Нерон никак не мог решиться. Он пробовал острие нескольких кинжалов и отбрасывал их, со стоном повторяя: «Какой артист погибает!» Попросив Спора, чтобы тот уже начал его оплакивать, он обратился с просьбой к присутствующим, призывая их покончить с собой, чтобы подать ему пример, и при этом «…бранил себя за нерешительность» такими словами: «Живу я гнусно, позорно — не к лицу Нерону, не к лицу — нужно быть разумным в такое время — ну же, мужайся!»

Услышав топот коней преследователей, он процитировал по-гречески стих Гомера: «Коней стремительно скачущих топот мне слух поражает» и вонзил себе в горло стилет, не без посторонней помощи. Когда в помещение вбежал центурион, император испустил последний вздох. Верная Акте похоронила прах Нерона в саркофаге из порфира, который поместили в гробнице рода Домициев.

Нерон был последним императором из рода Юлиев и Клавдиев (правда, будучи приемным сыном), первой императорской династии Древнего Рима. Умер он в возрасте 31 года.

Но действительно ли он тогда умер? Многие не верили в смерть Нерона, и действительно, не все обстоятельства его смерти ясны. Свидетелей смерти Нерона было очень мало, причем это все были люди простого звания, очень ему преданные, и они могли просто инсценировать смерть цезаря, а на погребальном костре сжечь труп кого-нибудь другого.

Неудивительно поэтому, что вскоре один за другим в разных странах стали появляться самозванцы, выдававшие себя за Нерона, и они всегда находили сторонников, особенно на Востоке, ибо, каким это ни покажется нам парадоксальным и невероятным, среди людей простого звания Нерон пользовался большой популярностью.

В памяти же потомков Нерон навсегда остался воплощением зла, жестокости и беззаконий, которые в истории человечества повторялись еще не раз.

ГАЛЬБА

Servius Sulpicius Galba

25 декабря ок. 3 г. до н. э. — 15 января 69 г. н. э.

Правил с 9 июня 68 г. по 15 января 69 г. под именем Servius Galba Imperator Caesar Augustus.

He причислен к сонму богов

По происхождению Гальба выходец из высокого аристократического рода, прославившегося во времена республики. В молодости пользовался благосклонностью Ливии, вдовы Августа. В завещании она оставила ему огромную сумму в пятьдесят миллионов сестерциев. Однако, поскольку сумма была написана не словами, а цифрами, император Тиберий принял ее за пятьсот тысяч сестерциев, хотя и эта сумма не должна была достаться наследнику, ибо Тиберий сразу же аннулировал завещание матери из нелюбви к ней. Впрочем, Гальба и без того не был бедным. Хотя следует отметить, что в целом Тиберий всегда относился к Гальбе благосклонно. Еще совсем молодому Гальбе он разрешил начать государственную службу ранее предусмотренного законом возраста. Став претором, Гальба сразу же отличился — организовал такие игрища для народа, о которых потом еще долго говорили, ведь на них народ впервые увидел слонов-канатоходцев.

Гальба быстро делал карьеру. Был наместником в Аквитании (современная Франция), а в 35 году стал консулом. В царствование Калигулы ему поручили наместничество Верхней Германии на Рейне. Во время проведения Калигулой инспекции римских войск в этой провинции Гальба вызвал одобрение императора отличной солдатской выправкой и редкой выносливостью: во время многочасовой муштры он ни разу не упускал из рук тяжелый щит, а потом много миль без отдыха бежал перед колесницей властителя.

Ценил Гальбу и император Клавдий — и как умелого администратора, и как опытного военачальника. В его правление Гальба был наместником провинции Африка (современный Тунис), где покорил кочевников пустыни и усмирил оседлое население. В награду ему был устроен триумф — пышный, торжественный въезд с отборными легионами в стольный город империи Рим, а также его удостоили высоких должностей при главном храме Юпитера. И все эти почетные должности ему пришлось бросить и удалиться от общественной жизни, когда Клавдий взял себе в жены Агриппину. Были у Гальбы причины опасаться этой женщины. Много лет назад после смерти своего первого мужа, Домиция, Агриппина именно Гальбу пожелала сделать своим вторым мужем, хотя он был давно женат и имел двух сыновей. Решительный отпор свекрови Гальбы разрушил планы честолюбивой матроны, хотя, вполне возможно, сам Гальба уступил бы Агриппине, как любой мужчина пасует перед энергичной женщиной, к тому же благодаря ей он сблизился бы с императорским семейством. Так что теперь у Гальбы были все шансы бояться мести этой могущественной женщины. Вот он и удалился в свои отдаленные деревенские поместья, где в одиночестве коротал оставшиеся ему дни жизни, ведь не было уже на свете ни его жены, ни детей, а в новый брак он не вступил.

Когда к власти пришел Нерон, Гальба стал опасаться его советника Сенеку, который ненавидел Клавдия, столь благосклонного к Гальбе. Стареющий сенатор жил в постоянном страхе, каждую минуту ожидая изгнания, так что теперь, куда бы он ни направлялся, за ним всегда следовала повозка, наполненная деньгами.

Опасения оказались напрасными. Напротив, ему оказали высокую честь и в 60 году назначили наместником Тарраконской (восточной) Испании. Управлял он ею 8 лет, как всегда умело, но поначалу был слишком строг. Так, Гальба велел отрубить руки банкиру, обманывающему своих клиентов, и распять на кресте опекуна, отравившего сироту, чтобы овладеть его имуществом. Извиваясь на кресте, несчастный вопил, что, будучи свободным гражданином, он имеет право апеллировать к императору. И тогда наместник в виде особой милости велел его снять с этого креста и распять на другом — более представительном и побеленном. Однако с течением лет суровость и вообще активность Гальбы ослабели. Наблюдая за тем, что происходит в столице, как безумствует и бесчинствует Нерон, он пришел к выводу, что в столь шаткой и неясной политически ситуации лучше ничего не делать, цинично заявляя: «Ведь никого не наказали за то, чего тот не сделал». Прошло девятнадцать веков, и крылатое выражение Гальбы — «За бездействие не наказывают!» — в наши дни в далекой северной стране сделало «потрясающую карьеру», хотя там вряд ли кому известно имя Гальбы.

И все-таки Гальбу заставили заняться делом, к тому же очень рискованным. В начале 68 года против Нерона выступил Юлий Виндекс, наместник Лугдунской Галлии (с центром в городе, где теперь находится Лион). Он и его сторонники поклялись в верности сенату и римскому народу. Их поддержали широкие слои еще не романизированного народа Галлии. Виндекс предложил Гальбе возглавить восставших, но тот колебался и медлил. Ему уже было больше семидесяти — не самый подходящий возраст для того, чтобы браться за столь большое и опасное дело. Возможно, Гальба, кроме всего прочего, не слишком доверял Виндексу, так как не был в курсе всех его целей и намерений.

Свои сомнения Гальба высказал самым близким друзьям и офицерам, но глава его личной стражи решительно перебил речь наместника, заявив, что уже сама постановка вопроса — оставаться ли верным императору — означает отказ от верности. Так оно и было. Уже за меньшие провинности многие сенаторы поплатились головой, а Гальба знал об отношении к нему Нерона и даже перехватил тайный приказ императора о своей казни, разосланный цезарем прокураторам. Всё в Гальбе вызывало у Нерона подозрения: и его высокое происхождение, и солидная репутация, и богатство. Так, может быть, действительно не следует медлить, а первым нанести удар? К тому же вдохновляли и внушали оптимизм благоприятные знамения, в которые Гальба твердо верил. Он собрал большой митинг в Новом Карфагене. Вокруг трибуны были расставлены изображения множества людей, ни за что казненных Нероном, а сам Гальба вышел на трибуну, ведя за руку мальчика знатного рода, сосланного в изгнание, родители которого были зверски убиты императором. При появлении Гальбы собравшиеся приветствовали его криками: Salve Imperator! Salve Caesar!

Наместник, а точнее, уже император Гальба произнес горькую речь, перечисляя преступления Нерона, его зверства и безумства, и закончил словами: «Раз родина оказалась в такой опасности, я не вправе остаться в стороне и отдам ей на службу весь свой жизненный опыт, хотя буду считать себя не императором, а лишь легатом сената и народа».

Когда Нерону сообщили о событиях в Испании, тот в ярости велел конфисковать все поместья Гальбы и выставить их на продажу с аукциона. Однако желающих приобрести их было немного, зато испанские поместья Нерона, в свою очередь конфискованные Гальбой, раскупались нарасхват. Деловые люди знали, во что следует вкладывать капитал!

Сторонники Гальбы действовали в разных провинциях и в самом Риме. Они распускали сплетни о близком конце Нерона, сеяли панические слухи о том, что якобы цезарь намерен во второй раз поджечь Рим, а на его жителей выпустит диких зверей. Спасение же придет из Испании. Все это создавало в обществе соответствующие настроения.

А тем временем Виндекс потерпел поражение от наместника Верхней Германии Вергиния Руфа. Гальба впал в панику, не зная, каких взглядов придерживается победитель, может, он верен Нерону, а может, сам стремится к власти. На всякий случай он укрылся с небольшой армией в маленькой деревушке, ожидая дальнейшего развития событий. Страх перешел в ужас, когда под вечер 16 июня кто-то стал колотить в ворота двора, требуя немедленно впустить его. Это оказался Ицел, вольноотпущенник Гальбы. Он спешил из самого Рима, после смерти Нерона, когда уже не вызывало сомнений, что преторианцы, императорская придворная гвардия и сенат признали Гальбу цезарем.

Новый хозяин Рима не спешил осчастливить столицу своим присутствием. В Риме он появился лишь в сентябре. Двигался в столицу не спеша. По пути ему то и дело доносили о волнениях и мятежах, вспыхивающих в разных провинциях. Да и в самом Риме попытался разжечь бунт преторианцев их префект Нимфидий Сабин, истинный виновник падения Нерона. Гальба не знал о его роли в устранении императора — не оценил, велел снять его с должности. Нимфидий не снес такой несправедливости и попытался настроить своих бывших подчиненных против нового императора. Думал — императором станет он сам. Не получилось — в суматохе Нимфидий погиб от руки какого-то солдата.

Новый император медленно приближался к Риму, по пути расправляясь с противниками. Молва о скупости и жестокости нового цезаря распространялась по всей Римской империи. Тысячи моряков приветствовали его с судов, стоящих в гавани Мизена, недалеко от Рима. Несколько месяцев назад некоторых из гребцов Нерон сделал полноправными гражданами. Теперь и остальные требовали того же от нового правителя и даже добивались, чтобы для них был сформирован особый легион. Гальба такое требование счел бунтом и велел вернуть гребцам их прежний статус, лишив звания свободных граждан; недовольных же моряков приказал убить, говорили — больше семи тысяч, а из остальных — каждого десятого. Страх охватил весь Рим.

Преторианцы ожидали денежного вознаграждения и повышения жалованья, Гальба же, считавший себя воплощением древних римских добродетелей, заносчиво отозвался в ответ на такое требование: «Я привык вербовать солдат, а не покупать их». И даже уволил нескольких офицеров, что преторианцы сочли началом чистки в их рядах. Не удивительно, что тем самым Гальба с самого начала настроил гвардию против себя.

Заносчивый и жестокий старик не вызвал симпатии и у жителей Рима. Они все чаще вспоминали с тоской прежнего цезаря, игры и развлечения, которые так часто устраивал для них молодой правитель, любивший весело пожить. О жестокостях и безумствах Нерона, напротив, вспоминали все реже, тем более что Нероновы бесчинства больше коснулись представителей высшей знати. Гальба настроил против себя и эти влиятельные слои населения. Он создал комиссию, целью которой было вернуть в государственную казну все награды, дары, недвижимость и просто крупные суммы, с такой безоглядной щедростью разбазаренные Нероном. Задача перед комиссией была поставлена чрезвычайно сложная. Установить, что было заслуженной наградой, а что — нет, и кто сейчас владеет данным предметом или поместьем было почти невозможно, вызывало множество претензий и обид, а юридическая законность сделок, как правило, казалась сомнительной.

Вот так, за несколько месяцев правления 68 года Гальба настроил против себя чуть ли не всю общественность столицы. При этом он слепо верил своим любимцам, которые — как это всегда бывает в подобных случаях, — надеясь на безнаказанность, распоясались сверх всякой меры. Имел значение и тот факт, что новый цезарь был очень старым, больным человеком, непривлекательным внешне. Он даже не мог удержать в руках свиток папируса — так были искривлены артритом руки Гальбы. Таким образом, в немалой степени получив любовь и уважение до того, как стал императором, с обретением власти Гальба утратил их, хотя многие его поступки свидетельствовали о том, что он был отличным правителем.

При всех своих недостатках цезарь отдавал себе отчет в том, что он стар, одинок, а потому необходимо как можно быстрее найти преемника и представить его народу, чтобы оградить государство от потрясений новой борьбы за власть. Кого же выбрать? Кандидатов было двое. Первый — Марк Сальвий Отон, бывший муж Сабины Поппеи, бывший приятель Нерона, бывший наместник Лузитании. С самого начала он горячо поддерживал Гальбу. В отличие от него, это был мужчина в полном расцвете сил, неплохой администратор и очень популярный как в народе, так и в преторианской гвардии. Второй — Луций Пизон. Молодой, тридцатилетний, он лишь недавно вернулся из изгнания, еще мальчиком сосланный Клавдием. Его отец и старшие братья, подозреваемые в заговоре против императора, были вынуждены покончить жизнь самоубийством. Луций Пизон не занимал никаких государственных постов, не служил в армии, в столице у него не было друзей. И вот именно его выбрал себе наследником Гальба! Злые люди утверждали, что главную роль в выборе Гальбы сыграло постоянно серьезное, даже угрюмое выражение лица Пизона. Вспоминали, как некогда Сенека охарактеризовал его отца: «Он так глуп, что мог бы даже править». На самом же деле, скорее всего, выбор Гальбы объяснялся желанием иметь своим наследником потомка старинного знатного рода, не связанного ни с одной из соперничающих группировок.

Решение цезаря наверняка ускорила весть о волнениях среди легионов на Рейне. Неужели снова гражданская война? Десятого января 69 года Гальба призвал Пизона на Палатин и отправился с ним в казармы преторианцев, хотя только что отгремела гроза с громом и молниями, и все еще лил дождь. Перед строем воинов цезарь коротко заявил, что сделал выбор и адоптировал сына, указав на стоящего рядом Пизона. Выбор императора лишь немногие из преторианцев приветствовали криками одобрения, большинство хранило мрачное молчание. Но зато в сенате речь цезаря — а как же иначе? — была встречена бурными аплодисментами.

Утром 15 января Гальба приносил жертвы в храме на Палатинском холме. Жрец осмотрел внутренности жертвенных животных. Увы, по его словам, обстоятельства складываются для цезаря крайне неблагополучно, его ждет измена и новые бунты, так что правителю лучше не покидать свой дворец. При церемонии присутствовал и Марк Отон. Внезапно его отозвали — якобы пришел назначенный архитектор. Отон торопился на Форум, где его уже ожидала кучка вооруженных людей. Вместе с ними он поспешил в казармы. Сначала его несли в лектике[16], потом он в нетерпении выскочил из нее и побежал.

На Палатин, где все еще резали и потрошили жертвенных животных, стали вдруг поступать странные вести: то якобы на Форуме похищен какой-то сенатор, то непонятно куда подевался Отон, то в казармах неспокойно… Срочно разослали офицеров во все концы, спешно созвали совещание. А тем временем на холме и на площади собрались огромные толпы народа, ожидающие дальнейшего развития события — точно как в театре. Люди залезали на крыши домов, карабкались на колонны и памятники. Пизон поспешил к преторианцам, чтобы их успокоить, а тут пришла еще одна весть: Отон убит. Толпа снесла ворота дворца и ввалилась во двор, приветствуя цезаря громкими криками. Тот поспешил обрядиться в самые роскошные воинские доспехи, сел в лектику и велел снести себя с холма в напирающей толпе. Он был уже на Форуме, когда к нему пробился перепуганный Пизон и, задыхаясь, сообщил, что до казарм преторианцев он даже не добрался, издали услышав их громогласные возгласы в честь Отона. Значит, весть о его смерти оказалась ложью, а может быть, нарочно была пущена в народ, чтобы дезинформировать.

Опять задумались, что же делать: вернуться, оставаться на месте, окружить Капитолий?

Послышался конский топот — это приближались speculatores, отборные части преторианцев, так называемые разведчики. В этот момент все зависело от того, как поведет себя личная охрана императора. Если бы люди из охраны, дружно окружив цезаря, приготовились храбро защищать его, speculatores, пожалуй, не осмелились бы напасть… Но вот глава когорты, стоявший рядом с лектикой императора, театральным жестом сорвал с груди медальон с портретом Гальбы и швырнул его на землю.

Толпа мгновенно отшатнулась, люди кинулись врассыпную. Императорские носильщики бросили лектику и тоже поспешили сбежать. Лектику швырнули так, что немощный император вывалился на мостовую и не смог подняться. Он попытался было, однако его придавила тяжесть парадных доспехов. Гальба пополз, но тут какой-то солдат вонзил ему меч в горло. Тогда и другие принялись наносить императору удары, изощряясь в надругательстве над мертвым телом. Труп пролежал на Форуме до темноты. Тогда кто-то из солдат отсек голову Гальбы и в полах своего плаща принес ее Отону. Там, в солдатском лагере, тот отдал ее обозникам, они насадили голову на шест и принялись с хохотом и издевательскими выкриками носиться с ней по всему лагерю. Наконец за сто золотых монет ее выкупил бывший слуга Патробия и воткнул шест с головой Гальбы перед гробницей своего бывшего хозяина — Патробия, казненного по приказу Гальбы вместе с другими, самыми ненавистными цезарю его врагами. Так слуга отомстил за смерть своего патрона. Труп Гальбы сожгли в саду его личного дома, а потом похоронили и найденную голову.

В тот же день, 15 января, и тоже на Форуме, погиб Пизон, спрятавшийся в сторожке прислужника при храме Весты. Был убит и советник Гальбы — Тит Виний. Головы погибших, насаженные на шесты, носили по всему городу, а потом продали родным.

Тацит так охарактеризовал Гальбу и его недолгое правление:

Во времена правления других он был счастливее, чем в свое собственное. Происходил из старинного и славного рода, силен богатством, но не умом, не назовешь его добродетельным, хотя проступков не совершал. Тяготел к славе, но не чрезмерной. На чужое не зарился, а своим распоряжался экономно. Приятелей и слуг верных не предавал.

…Он казался выше обычного человека, будучи обычным. И все считали его достойным скипетра, пока оного у него не было.

То, как Тацит заканчивает свой рассказ о Гальбе, вряд ли может нас удивить. О многих людях можно сказать то же самое!

ОТОН

Marcus Salvius Otho

28 апреля 32 г. — 16 апреля 69 г.

Правил с 15 января 69 г. до 16 апреля 69 г. под именем Imperator Marcus Otho Caesar Augustus.

К сонму богов не причислен

Марк Сальвий Отон происходил из очень знатного и древнего рода, истоки которого следовало бы разыскивать еще во времена этрусков. Однако высоких должностей его представители не занимали. Только дед Отона смог стать сенатором, и то лишь благодаря поддержке Ливии, в доме которой он воспитывался, видимо, приходясь ей каким-то дальним родственником. Отец Марка отличался поразительным сходством с императором Тиберием и очень любил его, за что и пользовался благосклонностью цезаря. Поговаривали, что он сын Тиберия. Он сделал неплохую карьеру, был консулом, потом наместником Африки и затем командующим войсками на землях будущей Югославии. И цезарю Клавдию он тоже служил верой и правдой.

А вот Марк ничем не напоминал ни деда, ни отца, похоже, в нем не было ни малейших задатков хорошего администратора или военачальника. Бездельник, гуляка и мот, Марк Отон с самых ранних лет мечтал лишь о развлечениях, так что не удивительно — стал любимым товарищем и собутыльником молодого императора Нерона, будучи лишь на пару лет старше его. Да и внешне они были похожи. И — странное дело — на судьбы их обоих оказала пагубное влияние одна и та же женщина — Сабина Поппея.

По всей вероятности, Отон женился на ней в 58 году, когда та развелась со своим первым мужем. А уж потом чего только не говорили! Будто ее брак с Отоном был фиктивным — так повелел Нерон, чтобы самому свободнее общаться с красавицей. А Отон возьми да влюбись в императорскую возлюбленную, порученную ему, и отказался тайно впускать императора в свой дом. Наверняка эту пикантную историю сочинили уже позже, скорее всего, Нерон познакомился с Поппеей, когда та уже была женой Отона, и сам же Отон привлек к ней внимание цезаря, излишне красочно расписывая прелести жены. Вот и поплатился за свою болтливость — в 59 году ему пришлось покинуть столицу и удалиться в почетное изгнание. Нерон выслал его наместником в Лузитанию (приблизительно территория теперешней Португалии). Сначала цезарь намеревался обойтись с другом так, как привык расправляться со всеми неугодными ему лицами, но за Отона вступился Сенека. А возможно, Нерон не хотел более строгим наказанием способствовать широкому обсуждению этой некрасивой истории. Однако она, конечно же, не осталась незамеченной. Народ все видит. И по столице пошел гулять стишок: «Как объяснить столь почетную ссылку Отона? Он со своею женой сам захотел переспать».

Обычно наместником провинции делали человека, послужившего консулом или претором, да и то через несколько лет после окончания службы. А ведь молодой Отон мог похвастаться лишь небольшим стажем квестуры — работы на самой низшей должности для знатного человека. Этот распутник и бездельник, человек без чести и совести, попиравший все моральные принципы, не имевший опыта ни в администрировании, ни в военном деле, безвольный и нерешительный, вдруг проявил себя отличным главой провинции, которой десять лет управлял с редким благоразумием, энергично и честно. Видно, в этом далеком краю он смог проявить свои истинные таланты, наличия которых в нем никто и не мог подозревать.

Когда же представился случай отомстить Нерону, Отон не упустил его и был одним из первых, вставших весной 68 года на сторону Гальбы, наместника соседней провинции — Тарраконской Испании. И отважно поддерживал его, хотя исход противостояния Гальбы и Нерона был еще неизвестен. Самоубийство Нерона в июне того же года обеспечило Гальбе победу без кровопролития. Отон прибыл в Рим осенью вместе с новым императором уже в качестве его ближайшего союзника.

С давних пор, со времен совместных бесчинств с Нероном, у Отона был свой астролог и советник Птолемей Селевк, которому Отон во всем доверял. Когда Отон уехал в Лузитанию, Селевк остался в доме Поппеи и благодаря ей пользовался в Риме большим влиянием. Его беззаботная жизнь закончилась в 65 году со смертью Поппеи. Цезарь, хотя сам же и стал убийцей своей супруги и неродившегося ребенка, оплакивал Поппею. Распорядился забальзамировать тело погибшей и официально объявил ее божеством. Однако это не помешало Нерону вскоре задуматься о новой жене. Тогда Селевк немедля прямо из Рима поспешил к своему давнему опекуну Отону. Тот же, как все знатные люди в столь тяжкие времена, каждую минуту ожидал смерти, не ведая, с какой стороны она нагрянет. Любое письмо из Рима могло содержать роковую весть, любой вновь прибывший к нему офицер мог оказаться убийцей, подосланным цезарем. Однако астролог еще раз повторил своему хозяину то, что твердил много лет: приговор звезд прежний — Отон переживет Нерона.

Десятого января 69 года Марку Отону пришлось принять болезненный удар: Гальба усыновил и назначил своим наследником Луция Пизона, хотя до сих пор все указывало на то, что у Отона больше шансов стать преемником престарелого цезаря. Ведь он так преданно помогал ему с самого начала бунта против Нерона! Да и консул Тит Виний, ближайший советник Гальбы, поддерживал его кандидатуру и даже обещал дать Отону в жены свою дочь! Правда, у наместника Лузитании не было недостатка и в недругах, как это всегда бывает в династических распрях, и они не упускали случая напомнить о тесной дружбе в дни молодости Нерона и Отона и их совместных разгулах и бесчинствах. Не для того они теперь свергают Нерона, чтобы посадить на трон его собутыльника. И вместе с тем именно давнишняя дружба с Нероном и их разгульный образ жизни теперь привлекали на сторону Отона мощную силу — преторианцев и римскую чернь. Они с тоской вспоминали о непрекращающейся череде игрищ и веселых гуляний во времена Нерона и надеялись, что с воцарением Отона все это возобновится, а преторианцев цезарь станет осыпать золотом. Райская жизнь — не то что теперь, при суровом и скупом старике.

С помощью верных людей Отон умело поддерживал эти настроения, а прежде всего делал все, чтобы подкупить преторианцев, и в первую очередь — их офицеров и отборные отряды конницы.

Сохранились свидетельства, что, если бы не Птолемей, Отон совершил бы государственный переворот уже 10 января, то есть в день, когда усыновление Гальбой Пизона положило конец его чаяниям. Астролог, однако, категорически заявил — звезды не благоприятствуют начинаниям, принятым в этот день. Да и здравый смысл не одобрял поспешности, к столь рискованному акту следовало основательно подготовиться.

Пятнадцатого января, когда Гальба на Палатине приносил жертвы богам, Отон потихоньку удалился якобы для совещания с заранее вызванным зодчим, чтобы осмотреть постройки в своей сельской резиденции. Потом прямо с Форума он с группой преторианских офицеров поспешил в расположение гвардии. Возможно, преторианцы и сохранили бы верность императору, но их увлекла беззаветная храбрость и решительность сторонников Отона. К смельчакам присоединялось все больше их собратьев, и вот Отон уже стоит на трибуне, украшенной боевыми орлами и знаменами, в окружении все увеличивающейся толпы преторианцев, приветствующих его как императора. Отон тоже не скупится на приветствия, протягивает руки к собравшимся, заверяя их в своей благодарности, рассылает поцелуи. Чтобы крепче привязать к себе преторианцев, этих отборных воинов, он с трибуны поклялся взять себе столько власти, сколько они, преторианцы, ему позволят. Дальнейшие события показали, что Отон мог рассчитывать на преданность гвардейцев.

Никто не отдавал себе отчета в том, что к данному моменту в Римской империи оказалось четыре цезаря. Трое находились в Риме: Гальба с Пизоном на Палатинском холме, Отон среди преторианцев. Четвертый же появился далеко от Рима — на Рейне. Им был Авл Вителлий, которому присягнули германские легионы и еще 2 января объявили его императором. Всего за два часа число императоров сократилось до двух. Остались лишь Отон и Вителлий. Законные же правители, Гальба и его наследник Пизон, погибли, покинутые своими сторонниками.

Вечером 15 января преторианцы и жители города радостной толпой сопровождали Отона на Палатин. Шли через Форум, где еще лежали окровавленные трупы. Среди приветственных выкриков сначала робко, а потом все громче зазвучали подобострастные и лестные выкрики черни в честь нового императора, и вот уже все собравшиеся скандируют: Salve Otho Nero! Imperator Otho Nero! To же происходило и в последующие дни, а Отон притворялся, что не слышит этих криков. Тацит предположил, что он просто боялся запретить так его именовать, не решался и выказать свое неудовольствие. В первых своих посланиях наместникам в провинциях он подписывался просто: «Отон Нерон». А меж тем в домах римлян появились вновь изображения Нерона, которые пришлось убрать всего несколько месяцев назад. Подобострастный сенат распорядился восстановить статуи Поппеи, ибо божественной следует воздавать божественные почести. Вернули прежние звания и должности вольноотпущенникам и служителям Нерона, а один из его чиновников теперь писал речи для Отона.

Каковы же причины такого поведения нового императора? Разумеется, не симпатия к бывшему приятелю, а желание показать римлянам, что новый властитель решительно порывает с политикой Гальбы. Однако боязно было и переборщить, ибо у Нерона было много врагов среди самых влиятельных лиц империи, самых знатных и богатых, более всего пострадавших от Неронова беспредела. Новый цезарь очень нуждался в поддержке именно этих слоев общества, учитывая, что его положение было не таким уж прочным. Стало известно, что германские легионы присягнули Вителлию, и тот уже с Рейна двинулся на Рим, хотя Отон поначалу и попытался договориться с ним миром. Вот почему Отон всячески стремился дать понять, что, хотя он себя и называет Нероном, вовсе не намерен следовать этому императору ни в преследованиях знати, ни в жестоких расправах с неугодными, ни тем более во всех его чудачествах и глупостях. Теперь Отон уже понимал, что Нерону выступления певцом на сцене или с декламацией повредили не меньше, чем безжалостные расправы с неугодными. Деспот может быть жестоким, но не смешным.

Поэтому Отон приказал умереть Тигеллину, одному из самых ненавистных для знати людей из приближенных Нерона. И оставил в живых Кальвию Криспиниллу, советницу Нерона в делах любовных. Он даже взял к себе в дом пресловутого Спора, которому Нерон велел стать девушкой и официально женился на нем. Во всем этом была какая-то двойственность, неизбежная при желании угодить всем, да еще при этом удовлетворять и свои тайные желания и слабости.

А их у Отона было немало. И хотя эти слабости в принципе были невинными, они давали недоброжелателям повод для насмешек. Особенно придирались к заботам цезаря о собственной внешности. Не прошел незамеченным тот факт, что император сильно лысеет и, чтобы это скрыть, всегда носит прекрасный парик. Замечено было также, что он ежедневно бреется и делает косметические маски для лица, чтобы придать свежесть коже. И наконец, особые насмешки вызывала привычка цезаря натирать стопы ног благовонными маслами, в чем ему некогда подражал сам Нерон.

Несмотря на бунт германских легионов, Отон все же располагал немалыми силами, за ним стояли две трети провинций и армия империи. Ему поклялись в верности легионы восточные и придунайские, в то время как за Вителлия высказались лишь западные. Все зависело от того, удастся ли вовремя стянуть в Италию войска с Дуная, чтобы преградить дорогу отрядам Вителлия. Это было самым главным, ибо в самой Италии у Отона войск было немного, а Цецина, полководец Вителлия, уже перешел Альпы, несмотря на зиму.

Подготовка к войне, недостаток продовольствия, дороговизна — все это вызывало беспокойство. Первый раз в римской истории война так близко подходила к столице. Она представлялась народу довольно абсурдной, ведь в принципе ему было все равно, кто станет править — Отон или Вителлий. При Нероне войн не было или, по крайней мере, они велись где-то далеко, не угрожая Риму, — ворчали недовольные. А тут еще, как назло, случилось небывалое наводнение — разлился всегда спокойный Тибр. Наводнение было таким неожиданным и ужасным, что многие римляне утонули в своих домах или в харчевнях, да и после наводнения, когда вода спала, в столице стали рушиться дома, бывшие не слишком крепкими, и отсырело зерно на государственных складах.

Все это усиливало недовольство императором и в низах и в верхах. И вот тут Отон смог убедиться, как же верны ему преторианцы. Они давно уже знали о недовольстве сенаторов и многих представителей высшей аристократии и в один прекрасный вечер едва не перебили все высшее сословие. По распоряжению императора моряки должны были подвезти оружие из их лагеря. Увидев, что происходит, преторианцы заподозрили измену, подняли тревогу и по собственному почину, не ожидая приказа, кинулись на Палатин, желая перебить всех изменников-сенаторов и освободить императора, которого те наверняка захватили. Трибуны попытались их задержать, но встретили сопротивление и некоторые были убиты. Преторианцы же, допытываясь, где император, прорвались, как были, окровавленные, к самой обеденной палате и успокоились, лишь увидев там Отона, живого и невредимого.

Четырнадцатого марта цезарь распрощался с сенатом, поручив ему заботу о государстве, и произнес речь перед народом. На следующий день он покинул Рим. Это было время мартовских ид. Толпы народа на улицах столицы дружески прощались с ним, не скупясь на пожелания успеха и превознося мужество цезаря. Но таковы уж были римляне, привыкшие с давних пор, по словам Тацита, льстить всем императорам. И сейчас они кричали охотно и громко, хотя не испытывали к цезарю особой любви, но не испытывали и страха, кричали из любви к искусству, просто потому, что им доставляло удовольствие так выказывать свою преданность правителю. Справедливо было бы заметить, что не только древние римляне находили странное наслаждение, подлизываясь и льстя вышестоящим.

Поначалу стычки с войсками Вителлия происходили в районе среднего Пада (река По), и в этих апрельских боях отряды Отона сражались успешно, хотя их могла поддержать лишь небольшая часть придунайских легионов. Основные силы оттуда только подтягивались. Решительное сражение произошло 14 апреля под Бедриаком, уже за Падом, недалеко от Кремоны. Когорты цезаря понесли большие потери, но не были разбиты, не поддались панике, выражали готовность снова идти в бой, а придунайский корпус быстро приближался.

Командный пункт Отона располагался по другой, правой стороне реки. Узнав о страшных потерях, окружающие поклялись Отону в своей верности и желании продолжить сражаться, ибо они уверены в конечной победе. Один из гонцов, желая наглядно продемонстрировать верность солдат вождю и неизменную волю к победе, у ног цезаря вонзил меч себе в сердце, воскликнув перед смертью: «И каждый из нас ради тебя сделает то же!»

Наверное, именно тогда Отон и решил положить конец этой братоубийственной войне. А сделать это можно было лишь самоустранившись. Напрасно и современники и историки искали причины решения Отона в создавшейся тогда ситуации. При нем оставались еще нетронутые, не обескровленные легионы, к нему спешила помощь из Далмации, Паннонии и Мезии, и даже раненные в боях воины оставались верны цезарю, готовые сами, безо всякой помощи, постоять за него. Так был ли это нервный срыв, и он сам изменил своим преданным солдатам? Испугался или, напротив, поступил по-мужски?

Всё объясняют его слова: «Мы воюем не против Ганнибала. Мы, римляне, сражаемся с римлянами, нанося раны нашей общей родине. И какое имеет значение, кто победит в этой войне? То, что принесет радость победителю, может обернуться несчастьем для народа. Не хочу, чтобы продолжали гибнуть лучшие мужи империи, такие отличные солдаты, вот как этот. Лучше мне умереть!»

Отон простился с ближайшими соратниками. Позаботился, как мог, о каждом. Даже распорядился о том, чтобы всем, желающим уехать, были выделены средства и транспорт. Потом заперся у себя и занялся бумагами, просматривая их и сжигая все, которые могли бы кого-нибудь скомпрометировать, если попадут в руки Вителлия. Написал два письма: одно — сестре, второе — бывшей жене Нерона, Статилии Мессалине, на которой собирался жениться, и просил их позаботиться о его, Отона, прахе и памяти. Все наличные деньги раздал своим близким и слугам, разделив их по справедливости. Поговорил с малолетним племянником, которому был хорошим опекуном, и теперь старался его успокоить и дать наставление, как жить дальше. С гордостью повторил, что он первый, не считая Гальбы, придал императорский блеск их древнему роду.

Наверное, Отон покончил бы с собой уже 15 апреля, но ему помешали шум и беспорядки в лагере, это его верные преторианцы силой удерживали тех, кто собрался уехать, пользуясь разрешением цезаря, обзывая их трусами и предателями. Тяжело вздохнул — придется прожить еще и эту ночь, и вышел, чтобы навести порядок. Для этого потребовалось много времени, весь день, к тому же он принимал всех, кто пожелал увидеть его. Наконец Отон выпил кубок холодной воды, взял два стилета, попробовал, остры ли их лезвия, и заперся в спальне. Заснул — оставшиеся слышали его ровное и спокойное дыхание. Проснувшись утром, поинтересовался, как обстоят дела, все ли спокойно, смогли ли уехать те, кто пожелал. Отослал из спальни прислуживавшего ему вольноотпущенника, чтобы на того не пало подозрение. А когда дверь за ним захлопнулась, Отон закрепил стилет острием вверх и навалился на него всей тяжестью тела, рассчитав, чтобы острие вошло прямо в сердце. Когда в комнату ворвались слуги и охрана, он был еще жив и пытался как-то заслонить смертельную рану. Или указывал на нее?

В последних разговорах с друзьями Отон просил их похоронить его тело как можно быстрее, чтобы не дать врагам надругаться над ним, как три месяца назад с его молчаливого позволения надругались над телом и головой Гальбы. Преторианцы целовали руки мертвому императору, затем положили его тело на носилки и на своих плечах отнесли к погребальному костру, а когда языки пламени поднялись вверх, многие тут же, у погребального костра, умирали той же смертью, которую выбрал себе их император. Такие сцены повторялись и в других преторианских когортах. Был ли это массовый психоз? Слишком мало — всего девяносто пять дней — правил Отон и ничего особенного не совершил, чтобы завоевать такую любовь и преданность, и вряд ли они так уж опасались мести Вителлия. Даже ненавидевшие Отона при жизни стали превозносить цезаря после его смерти, твердя, что даже Гальбу он убил лишь для того, чтобы установить в империи мир и справедливость.

Побывавший в тех местах через несколько лет Плутарх пишет, что видел собственными глазами скромную гробницу с надписью: «Тень Марка Отона».

Большинство современников восприняли добровольную смерть Отона с уважением и пониманием. Им восхищались, считали — он поступил как настоящий римлянин. И даже Тацит, всегда суровый по отношению к правителям, вынужден был признать: этот цезарь заслужил себе в веках столько же плохой, сколько и хорошей славы.

АВЛ ВИТЕЛЛИЙ

Aulus Vitellius

7 или 25 сентября 15 г. — 21 декабря 69 г.

Правил с 3 января до 21 декабря 69 г. под именем Aulus Vitellius Augustus Imperator Germanicus.

После смерти не был причислен к сонму богов

Отец Авла, Луций, был человеком выдающимся, но со странностями. В царствование Тиберия он проявил себя хорошим военачальником и отличным администратором, будучи наместником Сирии. Здесь ему удалось покорить парфянского царя Артабана и заставить его воздать почет орлам римских легионов. В ведении Луция была и Палестина. Когда римский префект Иудеи Понтий Пилат устроил безжалостную резню самаритян, наместник велел ему лично ехать оправдываться перед цезарем.

Луций дружественно относился к иудеям, что и доказал в деле с облачением их верховного жреца. Священные одежды верховного иудейского жреца хранились в часовне при храме римской крепости и выдавались евреям только во время самых торжественных богослужений, которые совершал их первосвященник, а после литургии они возвращались римлянам обратно. Этим способом римляне пытались держать в узде воинственный, но и очень набожный народ. Без священного облачения верховный жрец не мог приносить жертвы своему богу. Луций Вителлий отменил это унизительное ограничение, отдав драгоценные одежды самим иудеям.

Находясь в Иерусалиме, Луций узнал о смерти Тиберия и приходе к власти Гая Калигулы. Новый император внезапно отозвал своего сирийского наместника, и тот отправился в Рим, будучи уверенным, что ему придется проститься с жизнью. И все же захватил с собой саженцы лучших сортов фиников и фисташек. Они прекрасно принялись в Италии и распространились по всей стране.

Оказавшись в Риме, полновластный наместник и бесстрашный военачальник тут же превратился в жалкого льстеца и подхалима. Наверное, полагал, что при безжалостном и умственно неполноценном правителе только угодливостью можно сохранить себе жизнь. Болезненно подозрительный, бесчеловечно жестокий, не знающий меры своим чудачествам император был опасен любому мало-мальски видному гражданину Римской империи. При нем все как бы ходили по узкой тропинке над страшной пропастью, боясь оступиться, сделать лишнее движение, сказать лишнее слово. Каждый неосторожный шаг грозил гибелью. Спасала лишь находчивость. И когда Калигула как-то раз неожиданно спросил Луция Вителлия, хорошо ли тот видит богиню, с которой он, Калигула, как раз беседует, Луций набожно склонил голову и дрожащим голосом произнес: «Это только вы, боги, можете видеть друг друга».

При Клавдии настали лучшие времена, этот император ценил хороших администраторов и пользовался добрыми советами Вителлия. Но тут Луцию грозила опасность со стороны распутной и подозрительной Мессалины. Пришлось прибегнуть к испытанному средству — подольститься к власть имущим. Неглупый сенатор Вителлий так и сделал. Он упросил императрицу даровать ему свою сандалию, которую стал постоянно носить в складках тоги, время от времени демонстративно доставая ее и трепетно целуя. Нарцисса и Палласа, влиятельных вольноотпущенников цезаря, он подкупил тем, что их золотые изображения поместил в часовне своего дома, чтя их наравне с домашними ларами. Когда же оргии Мессалины перешли все границы, Луций вмиг перестроился и, зная у кого больше шансов стать новой императрицей, энергично поддержал Агриппину во время дебатов в сенате.

Авл был достойным сыном своего отца, только делал все в обратном порядке. Сначала в нем проявились незаурядные качества придворного лизоблюда, готового на все услуги, не исключая и сексуальных. Не было ему равных и в восхвалениях. И лишь с возрастом он проявил себя хорошим организатором и военачальником. При Тиберии, свидетельствуют современники, то есть еще совсем мальчиком, Авл Вителлий выделялся во время разнузданных оргий, устраиваемых Тиберием на острове Капри.

Поговаривали, что смазливому сыну, любимцу Тиберия, и сам Луций был обязан милостивым отношением к нему императора. Правда ли это? Нельзя забывать, что подобные обвинения чаще всего фабриковались врагами, а в них у Вителлия никогда не было недостатка. Людям нравилось — да и сейчас нравится — выслушивать пакости о сильных мира сего. Но ведь можно предположить и такое: Тиберий, Калигула и Клавдий ценили Луция Вителлия за его действительные таланты хорошего управленца и администратора, а его сына, скажем, за таланты игрока в кости и прекрасного знатока состязаний на колесницах.

Авл Вителлий удивил многих и тем, когда два года — в 60-м и 61-м — умело управлял провинцией Африка, назначенный туда наместником. До этого, правда, он успел хорошо нажиться, осуществляя надзор над общественными зданиями в самом Риме. Пользуясь своим служебным положением, он присвоил находящиеся в римских храмах драгоценности и произведения искусства, подменив их жалкими копиями. Что ж, такие вещи происходили и позже, и не только в римской империи. В веках осталась латинская пословица: Nihil novi sub sole — ничто не ново под солнцем. И все же, когда император Гальба в конце 69 года отправил Вителлия наместником в нижнюю Германию, область на нижнем Рейне, у того не было денег на дорогу. Кредиторы обступили его и не выпускали, пока будущий наместник не рассчитается с долгами. Всем было известно, что жил он в большой нужде, жену и детей поселил в жалкой хибаре, сдав дом внаем. Такие финансовые трудности приписывались невероятному, но просто болезненному обжорству Вителлия. Не он один этим славился, и будь Вителлий богатым человеком, прожорливость не разорила бы его, тем более что он не стремился к изысканной пище, а ел все подряд, лишь бы набить утробу.

Явившись в Германию, Вителлий с самого начала проявлял к вверенным ему легионерам неслыханную милость, чем и покорил сердца солдат и офицеров. В то же время они были настроены очень враждебно против правящего цезаря Гальбы, хотя вовсе его не знали. Достаточно и того, что императором тот стал без участия их, сильнейших воинских формирований во всей Римской империи (по их мнению), а лишь благодаря поддержке жалких испанских легионеров и римской черни. Неприязнь к Гальбе проявилась особенно явственно 1 января 69 года, когда воинские когорты во всей обширной империи приносили присягу верности новому цезарю. Здесь, на нижнем Рейне, в некоторых легионах солдаты лишь молча выслушивали текст присяги и расходились в тишине. В некоторых — командование прибегло к хитрости, не называя имени властителя и требуя присягнуть лишь на верность сенату и великому Риму. Но было и так, что статуи Гальбы забрасывали камнями или и вовсе разбивали. И такое происходило в обеих германских провинциях, и в верхней и в нижней. Наместник и высшее командование сохраняло нейтралитет, не вмешиваясь в события. А солдат явно подзуживали недруги Гальбы, ненавидевшие нового императора по личным мотивам. Среди них выделялись Фабий Валенс и Цецина Алиен. Во время пребывания Вителлия в Кёльне, 2 и 3 января, войска рейнской армии, одно за другим в разных лагерях, провозгласили императором Вителлия. До них дошла весть, что Гальба убит в Риме преторианцами по наущению Отона, ставшего новым цезарем.

И вот тогда Авл Вителлий стал заложником не столько собственных амбиций, сколько собственных солдат и создавшейся ситуации. Отступить он не мог. Отон одно за другим слал ему послания, суля золотые горы, высокие должности, личную неприкосновенность и возможность самому выбрать место, где поселиться, если тот сложит оружие и откажется от незаконно присвоенного ему титула. В ответ Вителлий отправлял ему такие же послания. Оба они считали себя вполне законно избранными императорами и не жалели обещаний сопернику, лишь бы тот добровольно сложил с себя титул императора. Вскоре послания изменили тон, стали более требовательными и жесткими, а потом дело и вовсе дошло до ругательств и взаимных оскорблений. Тут уж припомнилось все самое дурное и постыдное, что только можно было приписать сопернику.

Далее пошли в ход и более действенные средства, к сопернику принялись подсылать убийц, но и это не помогло. Посланцев Отона в германских лагерях сразу опознавали как незнакомых людей, появившихся в солдатских лагерях; сторонники Вителлия, хотя им легче было затеряться в Риме, все-таки ничего не сумели сделать.

А тем временем германские легионы уже двинулись через Галлию на юг. По дороге Цецина прошелся огнем и мечом по земле гельветов (современной Швейцарии), приказав солдатам не щадить ни старых ни малых, и только за то, что в Гельвеции были задержаны его гонцы, отправленные к придунайским легионам, поддерживавшим Отона, чтобы и их склонить к бунту.

В апреле 69 года произошли решающие бои на реке Пад. В это время Вителлий находился в Лугдуне (Лион). Гонец принес весть, что после кровавой битвы под Бедриаком Отон покончил жизнь самоубийством. В доказательство ему даже вручили стилет, которым поразил себя Отон. Вителлий повелел отправить его в Кёльн и там поместить в храм Марса. К Бедриаку он вышел лишь через сорок дней после битвы, в конце мая, но и тогда еще все поле было покрыто мертвыми телами Отоновых воинов, оставленных на съедение диким псам и хищникам-падальщикам. Даже закаленные в битвах солдаты из рейнских легионов с трудом выносили ужасное зрелище и страшный смрад разлагающихся трупов, Вителлий же, высокий, рыхлый, с огромным от постоянного обжорства животом и красной от вечного пьянства физиономией, с видимым удовольствием обозревал страшную панораму. А затем произнес мерзкие слова, которые запомнили и много веков спустя повторяли с ужасом: «Убитый враг всегда хорошо пахнет, но еще лучше — убитый гражданин».

Однако и Вителлия стало мутить, пришлось выпить двойную порцию вина. А сказал он то, что думал, ведь решилась мучившая его проблема: что делать с оставшимися в живых воинами противника. Охотнее всего он уничтожил бы всех или изгнал на край света, но боялся, как бы те, не видя другого выхода, не схватились за оружие. Следовало проявить осторожность.

Преторианцев он уволил с действительной службы распустив без промедления все преторианские когорты.

Велел выдать им так называемое почетное выходное пособие, но оружие приказал сдать. Их разослали поодиночке на поселение в разные уголки громадной империи. Преторианцы восприняли это как жизненную катастрофу. Элитные подразделения армии, мужчины в самом расцвете сил — и уже ветераны! К тому же стали распространяться слухи, что бывших гвардейцев потихоньку разыскивают и арестовывают. Правда, арестована была небольшая группа из ста двадцати гвардейцев, но тревога охватила всех бывших преторианцев. Дело в том, что несколько месяцев назад эти сто двадцать человек вручили Отону письменную просьбу наградить их за особые заслуги в свержении императора Гальбы. Просьбу обнаружили в архиве. Вителлий правильно рассудил, что преторианец, воин из личной охраны императора, поднявший руку на цезаря, в любом случае бунтовщик и изменник, заслуживающий смертной казни. Так с ними и поступили.

А вот что было делать с придунайскими легионами, дружно выступившими на стороне Отона и частично принимавшими участие в битвах с силами Вителлия? Их никак нельзя было распустить — опасно оголять границы. Пришлось ограничиться полумерами: казнить только некоторых центурионов и перебазировать отдельные легионы. Так, один легион отправили в Испанию, другой — аж в Британию. Оказавшийся в Турине, легион устроил настоящую битву с отрядами батавов[17] из Рейнской армии, так что весь город был сожжен, и от него камня на камне не осталось.

Меж тем сам Вителлий потихоньку двигался к Риму. Со всех сторон к нему стекались люди, некогда близкие к Нерону, полагая, что и Вителлий примет их с радостью: актеры, певцы, погонщики колесниц, ведь новый император никогда не скрывал симпатий к Нерону, с которым был близок в молодые годы. Вот и теперь он доказал это, публично почтив память бывшего приятеля и принеся жертвы его тени с помощью самых важных жрецов.

С Вителлием в столицу шло шестьдесят тысяч солдат из разных армий и бесчисленные прислужники, и в это шествие, постоянно, как ручейки в могучую реку, вливались когорты сенаторов, спешивших доказать свою преданность новому цезарю. Разумеется, из них самыми усердными оказывались те, кому было чего бояться при новом правителе. Города, через которые они проходили, тоже старались перещеголять один другой в гостеприимстве, не жалея средств на гирлянды, алтари, пиры и развлечения. Все помнили, что Вителлий — настоящий любитель бегов на колесницах и боев на арене.

Стоял июнь, созревала пшеница, ветви деревьев сгибались под тяжестью плодов, но в этом году их собирали не хозяева, а прожорливая солдатня. Многие из них явились в благословенную Италию прямиком из суровых северных стран и никогда не видели такой благодати — земель таких плодородных и так заботливо обработанных. И при полном попустительстве цезаря эти солдаты вели себя, как привыкли при завоевании земель: грабили, уничтожали, жгли хозяйства, насиловали женщин. В ордах Вителлия о дисциплине никто не думал. И хотя между отдельными легионами этой разнокалиберной армии то и дело вспыхивали стычки, в борьбе с местным населением воинство выступало на редкость дружно.

Возможно, цезарь и проявил бы некоторую твердость и навел дисциплину в войсках, зная, что с ними ему придется выступать против противника. Получив, однако, радостную весть, он махнул рукой — пусть солдаты потешатся. Весть же утвердила его в безопасности: войска в Сирии, в Иудее и в Египте принесли ему клятву верности. Все это время Вителлий не мог спать спокойно, не зная, как поведут себя легионы в этих провинциях. Теперь он стал единственным бесспорным и всеми признанным хозяином огромной империи.

В свое недолгое правление Вителлий больше всего прославился совершенно чудовищным обжорством и жестокостью, находя и в том и в другом самое большое наслаждение. Эти черты во всей полноте проявились уже во время его неспешного следования в Рим. Судьба не послала ему мудрых советников. Самыми близкими ему людьми стали разнузданные актеришки и много возомнившие о себе погонщики колесниц. Трон Вителлию завоевали легионеры, он же не только ничего полезного не сделал для государства, но и трона не смог удержать.

В середине июля Вителлий остановился в семи милях от Рима, там, где Фламинийская дорога проходит по мосту над Тибром. Из Рима повалили толпы любопытных, прослышавших о никогда доселе не виданных солдатах из северных регионов. Да и вообще уже давно не видели здесь такой огромной армии, наполовину состоящей из совершенно диких варваров, служивших в основном во вспомогательных когортах. Некоторые из них были одеты в звериные шкуры, а вооружены длинными копьями — такого в Риме не знали. Римская чернь, несдержанная на язык и привыкшая давать себе волю, принялась высмеивать этих галлийских и германских простаков, а те легко выходили из себя и по привычке хватались за оружие. Такие же сцены можно было наблюдать и в самом Риме, куда солдаты, наслышанные о великолепии столицы мира, отправлялись в самоволку еще до официального въезда в столицу императора. Главной целью таких экскурсий была центральная площадь — Форум, ведь именно здесь семь месяцев назад погиб Гальба, убитый преторианцами Отона, которых они недавно разбили в боях. Священные для римлян храмы, статуи и памятники старины на Форуме ни о чем не говорили этим варварам и полуварварам. Они считали, как бывает в каждой эпохе, что истинно важные события — те, которые происходят с их участием в данный момент, а прошлое никому не нужно. Тем не менее опыт учит, — и через это прошли бесчисленные поколения последующих веков, — ничто не устаревает так быстро, как современность и то, что в ней представляется самым важным.

Наступил день торжественного въезда в Рим. Сначала Вителлий обрядился в воинский плащ и опоясался мечом, но окружающие возмутились: по давней традиции в таком виде в город имел право вступить вождь, победивший внешнего врага, которого сенат наградил правом триумфа — торжественного въезда в столицу. Уже на ходу цезарь сорвал с себя триумфальное убранство и обрядился в сенаторскую тогу.

Возможно, свидетелем великолепного въезда в столицу Вителлия был Тацит, тогда четырнадцатилетний мальчик, будущий знаменитый историк. Во всяком случае его описание не оставляет равнодушным, наверняка оно сделано человеком, видевшим своими глазами столь впечатляющее воплощение могущества Римской империи.

Первыми шли знаменосцы с орлами четырех легионов, сопровождающих цезаря. Это были: легион XXI Rарах из Виндониссы, (современный Виндиш) в Швейцарии; далее легион I Italica Лугдунума; затем V Alauda из Ветера на Рейне (в современной Вестфалии); наконец XXII Primigenia на Рейне. Перед орлами выстроились префекты лагерей, трибуны и высшие центурионы, все в белоснежных плащах. По обе стороны этих шеренг шли знаменосцы со значками — но без орлов! — тех четырех легионов рейнской армии, которым пришлось остаться на своих постах в далекой провинции. Поочередно прошествовали конные эскадроны со своими значками-символами, за ними четко печатали шаг плотные колонны легионеров. Перед каждой центурией шагали ее офицеры, в полном вооружении, как и солдаты, в блестящих парадных панцирях и великолепных шлемах, при медалях и драгоценных цепочках — наградах за доблесть. Замыкали шествие когорты из воинов пограничных территорий, со своим необычным оружием.

До сих пор Риму никогда не приходилось видеть одновременно столько прославленных когорт, в том числе из очень далеких стран. Слава империи проявилась в полном блеске. Шеренга за шеренгой, четким мерным шагом, бренча оружием, шла воинская мощь империи, окруженная с обеих сторон плотной стеной зрителей. И хотя Вителлий был уже третьим за один год последователем Нерона, теперь встречающие его были уверены — власть его непоколебима.

Однако ошибались те, кто так думал. Уже появился новый претендент на престол, хотя весть об этом до Рима еще не дошла. Первого июля два легиона в египетской Александрии провозгласили цезарем бывшего легата и командующего римскими войсками в Александрии — Тита Флавия Веспасиана.

ВЕСПАСИАН

Titus Flavius Vespasianus

17 декабря 9 г. — 24 июня 79 г.

Правил с 1 июля 69 г. до 24 июня 79 г. под именем Imperator Caezar Vespasianus Augustus.

После смерти был причислен к сонму богов под именем Divus Vespasianus

ИЗ ПАЛЕСТИНЫ В ИТАЛИЮ

Первого июля 69 года префект Египта Тиберий Юлий Александр велел построиться двум своим легионам в их лагере под Александрией и перед строем солдат объявил, что с этой минуты у них будет новый цезарь, Флавий Веспасиан, тот, что командовал войсками, подавившими восстание евреев в Иудее. Лeгионеры громкими криками одобрили это сообщение и тут же присягнули на верность новому императору. Через два часа столь же охотно приветствовали цезаря Веспасиана и жители Александрии, собравшиеся на огромном городском стадионе.

На заре 3 июля в главной квартире войск Веспасиана в Приморской Цезарее, у побережья Палестины, как каждое утро, пробуждения Веспасиана ожидали офицеры его штаба, личная охрана и легионеры в обычном боевом построении. Появившегося Веспасиана приветствовал дружный клич: Salve Imperator! И вскоре уже во всем лагере гремели приветственные возгласы: Imperator Caezar Vespasianus Augustus! Все легионы на землях Палестины — один в Цезарее, второй в Эмаусе, третий в Иерихоне — поклялись в верности своему вождю, уже назначенному ими властителем империи.

Наместник Сирии Луциний Мусиан, получив известие о событиях в Александрии и Палестине, привел к присяге Веспасиану легион, расквартированный под Антиохией, а собравшимся в театре гражданам пояснил, что новый властитель избран ради блага империи и всего человечества. Охотно и без колебаний перешли на сторону Веспасиана также два легиона, стоящие на Евфрате. Вот так еще до 15 июля все восемь восточных легионов признали нового цезаря. Их примеру последовали вожди и царьки дружественных римлянам соседних племен, власти остальных провинций в Малой Азии и, наконец, вся придунайская армия. Учитывая трудности сообщения той эпохи, все происходило с невероятной быстротой. Вителлий же только к 15 июля подготовил торжественное вступление в Рим в полной уверенности, что вся Римская империя, от Британии до Сирии, покорно лежит у его ног.

Не вызывает сомнения, что столь сложной операцией, охватывающей и отдаленные друг от друга провинции, и множество городов, и большинство восточных воинских лагерей, умело руководило несколько человек, сам же Вителлий бессознательно им помог. Благоприятной для Веспасиана была и сложившаяся к тому времени обстановка. Со смерти Нерона не прошло и года, а легионерам пришлось присягать одному за другим трем императорам — Гальбе, затем Отону и, наконец, Вителлию, причем все трое были солдатам абсолютно неизвестны. Зато стало известно, что каждый из этих трех цезарей приходил к власти, убив предшественника, и ни у одного из них не было для царствования законного права. Первого выдвинули в императоры легионеры Испании, второго посадили на престол римские преторианцы, третьего наделила императорской властью армия на Рейне. Неужели восточная армия ничего не значит? Неужели ее удел — с покорностью принимать тех, кого назначат другие? Распространялись какие-то неясные слухи о предсмертном письме Отона, в котором он якобы заклинал Веспасиана отомстить за него и взять в свои крепкие руки управление империей. И наконец, в июне, как гром с ясного неба, грянула весть о решении Вителлия переместить легионы: сирийские направят на Рейн, а их место займут германские легионы. Угроза потрясла не только армейские части, но и местное население.

Тут следует учитывать разницу в климате отдельных регионов, а также опыт ведения легионерами войны именно с таким противником и именно в таких условиях. Прослужив в Сирии целые годы, легионеры сроднились с ней, считая ее чуть ли не своей родиной. Так что же — теперь они должны покинуть этот благодатный теплый край и отправиться на край света, где придется начинать все сначала в суровом климате, среди лесов и топей, сражаясь с угрюмыми, но воинственными германскими племенами? В ужасе были и сирийцы, наслушавшиеся страшных историй о кровожадных полудиких вояках с Рейна, мечтавших обогатиться за счет местного населения, с трудом говоривших на латыни, а греческого языка и вовсе не знавших. К тому же они не имеют понятия о вине, вместо которого пьют отвратительную жидкость из прокисшего ячменя!

Многие военачальники и высокопоставленные лица из администрации были недовольны Вителлием, они не раз обращались к Веспасиану с лестным предложением, но тот долго отказывался. Во время тайной встречи, состоявшейся на горе Кармель в конце мая — начале июня, Веспасиан ссылался на свой возраст. Ведь ему уже 60 лет, какие уж тут могут быть амбиции? К тому же у него два сына, Тит и Домициан, а в случае провала задуманного им грозит лютая смерть, тем более что Домициан находится в Риме и будет как бы заложником в руках Вителлия. Веспасиан привел последний веский аргумент: нельзя недооценивать силы противника. Однако остальные участники совещания во главе с Луцинием Муцианом один за другим разбивали все возражения Веспасиана. Наконец он сдался. Возможно, повлияли благоприятные для него предзнаменования. Оглядев внутренности принесенного в жертву животного, жрец воскликнул: «Все, что бы ты ни задумал сейчас, — дом построить или расширить свои владения — все будет исполнено, боги к тебе милостивы». А Веспасиан всегда считался с предсказаниями и советами астрологов, хотя в принципе был человеком разумным, рассудительным и уравновешенным, возможно, слишком рассудительным и даже расчетливым, как и положено потомку славного рода предпринимателей.

Его предки жили далеко от Рима, за рекой Пад. Прадед занимался посредничеством в найме сезонных сельхозрабочих, разбогател и поселился поближе к Риму, в Реате, в краю Сабинов. Дед Веспасиана во время гражданской войны между Цезарем и Помпеем сражался в войсках Помпея в чине центуриона или даже старшего центуриона, затем уволился из рядов армии по нездоровью и занялся банковским делом. Отец Веспасиана умножил семейное богатство, став сборщиком налогов на острове Родос, в провинции Азия. Потом еще долго можно было встретить в городах возведенные в его честь статуи с надписью «Справедливому сборщику». И только старший брат Веспасиана, Флавий по прозвищу Сабин, занялся политической карьерой, благодаря чему, занимая высшие должности, получил возможность стать сенатором. Сам же Веспасиан не гнался за богатством, не мечтал о политической карьере, предпочитая всему тихую сельскую жизнь. Он воспитывался у своей бабки по отцу Тертуллы в поместье под городом Коса в Этрурии, очень полюбил эти места и всю жизнь часто туда возвращался. И позже он не разрешил ничего изменить в доме, в котором вырос, и с которым были связаны воспоминания детства. Бабушку всегда вспоминал с любовью.

Честолюбивая мать настояла, чтобы Веспасиан пошел по стопам старшего брата. Пришлось начинать делать карьеру. Энергичный и трудолюбивый, он быстро поднимался по служебной лестнице. Сначала офицер в армии, затем квестор, эдил, претор. Разумеется, вошел в состав сената. Все это было в правление Клавдия, затем Калигулы.

Меж тем Веспасиан познакомился с девушкой по имени Ценида, вольноотпущенницей Антонии. Как известно, Антония, солидная дама, была бабкой Калигулы и матерью Клавдия. Веспасиан сблизился с Ценидой и через нее установил полезные контакты с вольноотпущенниками Антонии и Клавдия, а главное, с Нарциссом. Поначалу это не имело особого значения, ведь Клавдий был всеобщим посмешищем, но в будущем пригодилось. Роман с Ценидой пришлось прервать на какое-то время, так как Веспасиан женился на Флавии Домицилле. В 39 году у супругов родился сын Тит. Как только Клавдий облачился в пурпурные императорские одежды, чрезвычайно влиятельный Нарцисс тут же выхлопотал высокое воинское назначение для друга: Веспасиана назначили командующим легионом II Augusta в Аргенторате на Рейне, то есть в теперешнем Страсбурге. И когда в 43 году было решено захватить Британию, этот легион с тремя другими включили в состав наступающей армии. В боях Веспасиан прославился не только талантом военачальника, но и личной храбростью в многочисленных битвах, в том числе и при захвате острова Вектис (современный Уайт). За свои заслуги Веспасиан получил щедрые награды: триумфальные украшения, два высоких жреческих сана, а в 51 году стал консулом, правда, только на два последних месяца года. И в этом же году у него родился второй сын, Домициан.

Однако, как только Клавдий взял в жены Агриппину, Веспасиан поспешил расстаться с политической карьерой. Он боялся этой сильной и всемогущей женщины, знал, что она его ненавидит за то, что он был другом Нарцисса, ее лютого врага. Да и от Нерона Веспасиан ничего хорошего не ожидал, но когда тот поссорился с матерью и разрешил убить Агриппину, перед Веспасианом открылись новые перспективы. В 59 или 60 году его назначили наместником Африки. Будучи опытным военачальником и хорошим администратором, Веспасиан отлично справился со своими обязанностями. После двух лет управления богатейшей провинцией он, ко всеобщему удивлению, вернулся в Рим еще беднее, чем был раньше, что свидетельствовало о поразительной и чрезвычайно редкой в те времена честности. (Можно подумать, что в наше время честность среди чиновников торжествует повсюду!) Из-за финансовых затруднений он попал в такое тяжелое финансовое положение, что был вынужден заложить брату часть своих поместий, а на жизнь стал зарабатывать — разумеется, через посредников — торговлей мулами, за что и получил в народе прозвище Mulio, погонщик мулов.

И в 66 году он сопровождал Нерона в его артистическом турне по Греции. Однако поскольку Веспасиан плохо разбирался в искусстве, а точнее, оно было ему совершенно чуждо, зато не давали покоя финансовые и прочие передряги, его голова подозрительно опускалась на грудь, и глаза закрывались, что давало повод недоброжелателям утверждать, что он в простоте своей пользуется случаем поспать во время выступления гениального певца и актера. Большего оскорбления Нерону нельзя было нанести! Сенатора изгнали и из сената и из числа придворных, а когда тот принялся каяться и просил допустить его к императору, услышал из-за двери гневное нероновское «Пошел ко всем чертям!»

Веспасиану запретили не только приближаться к императору, но даже издали приветствовать его, и он поспешил удалиться как можно дальше от гневного цезаря. Поселился в небольшом греческом городке и жил там, всеми позабытый, в вечном страхе за свою жизнь, не зная, когда жестокий император пришлет гонца с приказом и в самом деле отправить его к чертям в ад, то есть на тот свет.

А гонцы из Рима и в самом деле явились, и можно себе представить, как билось сердце Веспасиана, когда он их впустил! Но принесли они не смертный приговор, а неожиданное назначение на высокую должность верховного главнокомандующего армией, которую Рим направлял на подавление восстания в Иудее. О великой иудейской войне написано много трудов, начиная с произведения ее современника Иосифа Флавия «Иудейская война», да и из моих научно-популярных произведений одна книга посвящена именно ей, так что сейчас мы эту тему обойдем молчанием. Но вернемся к Веспасиану.

Почему выбрали именно Веспасиана? Причин было несколько. Для того чтобы разгромить повстанцев, требовалась большая сильная армия и опытный полководец. Хорошим военачальником он уже не раз проявлял себя и в Германии и в Британии. Будучи наместником в Африке, зарекомендовал себя умным, осмотрительным и честным распорядителем. Усердие его ни у кого не вызывало сомнения, и в то же время он не был никому опасным в качестве претендента на верховную власть по причине скромности своего происхождения. Ну и, наконец: раз не сумел оценить истинное искусство, то место его среди солдат!

Так, получив к имеющимся в Иудее трем легионам еще два, восемь отрядов конницы, десять когорт и взяв с собой старшего сына легатом, Веспасиан поспешил к месту назначения. Его сын Тит помчался в Александрию, откуда забрал еще один легион. Отец встретился с сыном в городе Птолемее и в июне римляне вступили в Палестину. Веспасиан быстро навел порядок в подчиненных ему войсках, а во всех сражениях участвовал лично, подавая подчиненным пример отваги. Еще в том же году они с Титом целиком завладели Галилеей, захватывая города силой или другими средствами заставляя их капитулировать. В одном из них среди пленников римлян оказался некий Иосиф, предводитель галилейских повстанцев. Его извлекли из полного трупов подземного убежища. Спрятавшиеся там иудеи погибли добровольно, убивая один другого по жребию. В живых остался лишь их предводитель, он должен был погибнуть последним, покончив с собой. Представ перед Веспасианом и Титом, Иосиф бесстрашно заявил, что послан Богом в этот мир сообщить людям о грядущих событиях, в которых ему наказано принять участие. Раз он не погиб, значит, такова воля Всевышнего. И нет никакой необходимости отсылать его к императору Нерону, ибо вскоре цезарем станет сам Веспасиан.

Неужели пленник действительно осмелился так говорить в присутствии могущественных римских военачальников? Сомнительно, да что поделаешь, если мы располагаем единственными доказательствами — словами самого пленника. Доказан лишь факт, что к Нерону его не отправили, оставили в Иудее, хотя в оковах и под стражей. Постепенно Иосиф пользовался все большим доверием Веспасиана и Тита, о чем писал так: «Я получил одежду и ценные предметы и даже, еще будучи пленником, смог жениться на избранной мною девушке, пойманной римлянами под Цезареей». Впоследствии Иосиф, уже став свободным гражданином, принял фамилию Флавий и посвятил жизнь описанию истории своего народа на греческом языке, причем всей истории, начиная с библейских времен и заканчивая последней войной, будучи не только ее участником, но и одним из героев, правда, не слишком отважных.

В 68 году военные действия велись преимущественно в Иудее и за Иорданом. Весной следующего года в руках восставших остались лишь Иерусалим и три крепости. Тем временем и сюда доходили вести о кровавых государственных переворотах в Италии и разразившейся там гражданской войне. Убит Гальба, Отон убил себя сам. В Италию вступили войска Вителлия. В создавшейся ситуации ни полководец, ни его подчиненные не проявляли особого энтузиазма в борьбе с восставшими. И теперь уже все — и офицеры и солдаты — все чаще подумывали о том, чтобы императором сделать своего человека. Веспасиана! В конце июля — начале августа 69 года в городе Верит (современный Бейрут) собрался военный совет. Руководил им только что объявленный цезарем Веспасиан, а участниками совета были все высшие военачальники и верхушка администрации восточных провинций. Нового правителя поздравили представители всех крупных городов и сложили к его ногам дары в виде золотых венцов. На совете разработали и план действий. Веспасиан решил отправиться в Египет, большую и богатую провинцию, к тому же, в случае необходимости, ее легко защищать. Его сыну Титу поручили руководить войной против иудеев, Муциан же должен был вести войска в Италию через Малую Азию и Балканы.

А в Риме тем временем правил Вителлий. И правил намного лучше и увереннее, чем от него ожидали. Он не свирепствовал, не мстил, сохраняя видимость справедливости и всячески давая понять, что желает сотрудничать с сенатом, участвовать в его заседаниях, причем не станет препятствовать критике. Часто появлялся на Форуме вместе с кандидатами на высшие государственные должности и лично рекомендовал их перед выборами. Разумеется, выборы были пустой формальностью, реликтом времен республики, теперь же все решалось в императорском дворце, а выборы превращались в демонстрацию лояльности цезарю. Каждый сенатор стремился показать, какой он верноподданный. Радовало уже и то, что Вителлий публично проявляет уважение к годами устоявшимся обычаям, принятым в политической жизни, пусть это даже просто фикция.

Симпатии же простого народа Вителлий завоевал тем, что часто посещал и театры и цирк. Это он-то, начисто лишенный любви к искусству! Объявил себя, как мы сказали бы теперь, болельщиком Голубых, активно строил для них конюшни, поставлял гладиаторов и экзотических хищников. А главное — вечно пировал. Потом подсчитали, что всего за несколько месяцев его правления им было израсходовано на все это около девятисот миллионов сестерциев.

Однако главной проблемой для Рима и вообще империи оказались солдатские массы, нахлынувшие из-за Рейна. Их надо было прокормить, занять чем-то привычным, наконец, просто навести дисциплину в их легионах. Непривыкшие ни к здешнему климату, ни к другим условиям жизни, варвары массами гибли от болезней, перестали подчиняться командованию, занялись грабежом и разбоями. Ко всему прочему добавилось отсутствие единства взглядов в ближайшем окружении цезаря.

Когда в августе с Востока и с Дуная донеслись опасные слухи, сначала им не поверили, а убедившись, что дело плохо, принялись готовиться к отражению возможного нападения, но все делалось непродуманно и спустя рукава. Лишь в конце сентября отправили первые легионы на север Италии, им первыми предстояло столкнуться с путчистами. Вряд ли можно было назвать отважными воинами солдат этих легионов — деморализованных долгим пребыванием в большом городе, позабывших о воинской дисциплине, истощенных жарой и болезнями. Совсем другими вступали они в Рим в июле. Сам цезарь остался в столице.

События развивались быстро, все закончилось за три месяца. Антоний Прим, командовавший XV легионом из Паннонии, не дожидаясь прибытия армии Муциана, вторгся в северную Италию через Аквилею. В войсках Вителлия распространялась измена. Цезарь лишился военного флота в Равенне, вождь Цецина был готов сдаться, лишь только солдаты сохраняли верность императору. В конце октября разыгралась неслыханно кровавая битва под Бедриаком, недалеко от Кремоны, там, где в апреле сражались с Отоном. На этот раз вителлианцы потерпели поражение. Западные провинции тут же перешли на сторону Веспасиана, то же сделал флот в Мизене.

Пребывая в растерянности, Вителлий 18 декабря публично заявил, что готов отказаться от власти, но солдаты заставили его изменить решение. На следующий день брат Веспасиана штурмом взял Капитолий, в котором засел со своими сторонниками Флавий Сабин. Все погибли от меча или в пожаре вспыхнувшего храма Юпитера Капитолийского. А цезарь Вителлий, пируя на Палатине, спокойно наблюдал за происходящим, хотя позже попытался свалить вину на других. Двадцатого декабря отряды Ритония Прима с боями вступили в столицу. Сторонники Вителлия отчаянно сопротивлялись, бились на улицах, в храмах, просто в домах, римская же чернь по очереди рукоплескала то одним, то другим, как она привыкла делать это в театре. Сам Вителлий спрятался в покинутом всеми дворце, забрался под кровать в каморке швейцара. Его вытащили оттуда на следующий день, связали руки на спине и, ухватив голову за волосы, приставили к горлу острие меча. Так шел он полураздетый по улицам Рима, по Форуму, под улюлюканье толпы, швырявшей в него грязь и обливавшей нечистотами, пока не забили насмерть. Тело бросили в Тибр. «Чернь измывалась над мертвым столь же постыдно, как и льстила ему живому». Так писал Тацит.

РАЗУМНОСТЬ, ЛИБЕРАЛЬНОСТЬ, ХОЗЯЙСТВЕННОСТЬ

Сенат собрался на следующий день после смерти Вителлия, 22 декабря 69 года, хотя на римских улицах еще продолжались стычки между сторонниками Вителлия и победителями, отрядами Веспасиана. Сенаторам, однако, все было ясно: у них новый повелитель. И они незамедлительно приняли указ, дающий Веспасиану все права, привилегии и должности, которыми располагали его предшественники, а также одобряя все, совершенное им начиная с 1 июля, когда легионы в Александрии объявили его цезарем. Затем этот указ был утвержден народным собранием. Указ был искусно вырезан на бронзовой таблице, часть которой обнаружили в Риме в 1350 году. Позже, уже в XVI веке, таблицу перенесли в Капитолий, где она и находится в музее в настоящее время — вещественное свидетельство римского правосудия и тех бурных дней.

Младший сын цезаря, Домициан, чудом спасся от смерти. Еще вчера вителлианцы преследовали его как загнанного зверя, а сегодня, как сын законного императора, он получил должность претора, хотя ему было всего 18 лет. Все наперебой пытались добиться его благосклонности, и он наверняка стал бы главой Рима, если бы не Муциан, советник отца и вождь его армии. Он не замедлил добиться своего, решительно пресекая попытки молокососа стать правителем Рима. И почти целых полгода оба они да еще несколько высших офицеров Веспасиана (среди них, разумеется, Антоний Прим) решали все дела Италии и западных римских провинций. Веспасиан то ли не мог, то ли не очень стремился поскорее добраться до столицы.

С декабря 69 года новый император пребывал в Александрии, народ его встречал с особым восторгом — это был первый цезарь, провозглашенный здесь и остановившийся в Александрии надолго. Он провел здесь зимние месяцы и начало весны, действительно неблагоприятные для морских путешествий. И понемногу привыкал к своему высокому положению. Поначалу ему еще не хватало опыта правления и уверенности в себе, он даже отказывался возлагать руки на немощных, просящих о чудотворном исцелении, но когда его уговорили это сделать, и он вернул зрение слепому и исцелил ногу хромому, слух о творимых им чудесах облетел всю Римскую империю. Скорее всего, это работала императорская пропаганда, она же распространяла слухи и о вещих знаках, сулящих ему счастливое царствование. Однако сам Веспасиан охотнее всего занимался тем, что считал самым главным и что умел делать, — оздоровлением государственной экономики, сильно пострадавшей в междоусобных войнах последних лет.

Гражданские войны разорили государство и вконец разрушили его экономику. Еще находясь в Египте, император энергично взялся за дело — пополнял государственную казну разумной продажей привилегий и земель, повышая налоги, что, естественно, вызывало недовольство населения, хотя делалось это продуманно и было необходимо. И еще по одной причине задержался цезарь в Египте — по причине Иудейской войны. Возможно, он ожидал, что вот-вот придет победная реляция от Тита о взятии Иерусалима. Поскольку же осада города затягивалась и его героические защитники не думали сдаваться, а как раз наступил период благоприятных ветров, цезарь (видимо, в июле 70 года) двинулся в путь обычным маршрутом: сначала на остров Родос, а уже оттуда на борту военного корабля отправился через Эгейское море в Грецию.

Все города на пути Веспасиана торжественно встречали его. В Италии он высадился в порту Брундизий (современный Бриндизи), где его уже ожидал Муциан; с Домицианом же Веспасиан встретился немного дальше, в Беневенте. Не очень сердечной была встреча отца с сыном — цезаря конечно же проинформировали обо всех выходках молодого человека. Не понравилось цезарю и то, что Домициан без особой надобности отправился с войском в Галлию — молодому человеку не давали покоя военные лавры отца и старшего брата. В Галлии Домициан собирался подавить опасное восстание на нижнем Рейне и в северной Галлии под предводительством Цивилиса[18], но добрался лишь до Лундунума, поскольку восстание было уже подавлено опытным военачальником Квинтом Петилием Цериалом[19].

Как принимала императора столица? Об этом написал Иосиф Флавий, который наверняка пользовался рассказами очевидцев. Вот фрагмент его отчета:

Высокопоставленные сановники выехали навстречу императору далеко за Рим. Но и простым людям не терпелось увидеть цезаря, и они ринулись ему навстречу такими огромными толпами, что город буквально опустел. Когда же дали знать, что он уже приближается, не выдержали и оставшиеся, и с детьми, женами, стариками высыпали на дорогу за городом. Императора встречали громкими приветственными криками, называя его благодетелем, избавителем, действительно достойным Рима властителем. Город был украшен цветами и весь окутан благовонным кадильным дымом, тем самым уподобляясь огромному храму. С трудом удалось властителю протиснуться сквозь толпы к своему дворцу, в котором он немедленно принес дары домашним ларам. А народ принялся праздновать, и за пиршественными столами проливали вино, моля богов позволить Веспасиану долгие годы крепко держать свой скипетр на благо римского народа.

Такие сцены радости, восторга, обожания, наилучших пожеланий повторялись в Риме многократно при каждой смене власти и стали уже своего рода образом жизни (лат. adventus, и это выражение сохранилось до наших дней в языке литургии). А разве и в наше время не так встречают во всех странах прибытие в какой-нибудь город даже не главы государства, а просто новых высокопоставленных чиновников, связывая с ними свои надежды на лучшую жизнь и следуя давнему обычаю? Это так, но в те древние времена в приветствиях народа было больше искренности, в данном же случае римляне были измучены кошмаром длительных гражданских войн и искренне надеялись, что новый император наведет, наконец, порядок и восстановит разрушенное. Всем хотелось мира и стабильности. И люди не ошиблись в своих ожиданиях.

Веспасиан оказался замечательным императором, одним из лучших римских цезарей за всю историю империи. Его голова не закружилась от благовонных воскурений, их дым не помутил остроту его зрения, лесть и низкопоклонничество не испортили нрав цезаря, он остался таким, каким был, верно служа отечеству. Веспасиан не пытался изображать из себя ни великого полководца-завоевателя, ни гениального реформатора. Он никогда не обещал больше, чем мог дать, не уверял сограждан, что с его воцарением настанет эра всеобщего благоденствия. И всю жизнь, буквально до последней минуты, Веспасиана не покидало чувство юмора, которое есть лучшее противоядие от гибельного действия абсолютной власти, способной нарушить психическое равновесие и помутить разум даже самых выдающихся личностей.

Поначалу главной своей задачей Веспасиан считал продолжение того, что начал в Александрии, то есть оздоровление финансовой системы суровым режимом экономии. Это вынуждало прибегать к непопулярным, но необходимым мерам. К чему только он не прибегал, чтобы раздобыть средства для возрождения разрушенной экономики страны! Ему приписывается выражение Pecunia non olet — деньги не пахнут, — и в данном случае оно очень точно характеризует политику Веспасиана. Крепкое словечко «сделало карьеру» и дошло до наших дней. Его повторяют люди, не знавшие латыни и не имевшие представления, кто такой Веспасиан, хотя на самом деле не он придумал его. Но сам Веспасиан или его сын высказали что-то в таком духе, когда в соответствии с новым указом поступили первые деньги за продажу мочи, которую стали добавлять в красители.

Веспасиан не был скрягой, и даже скупым его не назовешь. Он не жалел денег, когда считал нужным, а что касается строительства и культуры, то в этих областях он просто транжирил деньги. Это он начал масштабные строительные работы по восстановлению столицы после страшных разрушений последних лет. И сам лично начал работы по реконструкции храма Юпитера на Капитолии, на собственных плечах вынося в корзине камни и щебень. Веспасиан лично позаботился о восстановлении копий трех тысяч бронзовых таблиц с историческими записями, пострадавших в пламени пожаров. Прекрасное свидетельство уважения к прошлому, ведь в любую эпоху это главное мерило культуры человека.

В конце лета 70 года сын императора Тит овладел, наконец, Иерусалимским храмом. В ходе боев храм сгорел, о чем будет подробнее рассказано в следующей биографии. Победитель вернулся в Италию в 71 году, в июне состоялся его триумфальный въезд в Рим вместе с отцом. Подробному описанию этого эпизода мы снова обязаны Иосифу Флавию.

Накануне ночью оба императора (старший сын цезаря и его наследник тоже именовался императором) с первыми лучами солнца, по традиции, в торжественных пурпурных одеждах и лавровых венках направились в портик Октавии. Там их уже ожидал сенат в полном составе и другие высшие сановники империи. Цезари заняли места на трибуне в креслах из слоновой кости, и в этот момент прозвучал оглушительный клич собравшихся всех родов войск. На сей раз воины были без оружия, но в шелковых одеждах и тоже в лавровых венках. По мановению руки цезаря все замолчали, после чего сначала Веспасиан, а затем его сын и наследник Тит, прикрыв головы одеянием, сотворили молитвы. После короткой речи цезаря все принялись за угощение.

Лишь после этого торжественное шествие направилось в столицу, не торопясь, величественно, чтобы римляне могли как следует наглядеться на редкое зрелище во всем его великолепии. Вряд ли в этот день хоть один человек остался дома, все высыпали на улицы. По улицам медленно текла людская река и вторая река из самых ценных предметов — произведений искусства из золота и слоновой кости, великолепных тканей, украшенных драгоценными камнями и расшитых золотыми и серебряными нитями, картин и статуэток. Вели редких зверей — никогда не виданных чужеземных животных, гнали толпы пленников. Вот один за другим проплыли большие деревянные многоэтажные помосты, на которых разыгрывались отдельные эпизоды Иудейской войны. Среди военных трофеев обращали на себя внимание культовые предметы из иерусалимского храма: золотой жертвенный стол, золотое семисвечное паникадило, золотой ящик для священных книг. Вслед за этим несли статуи богини Победы, и только за ними ехали на конях Веспасиан с сыновьями Титом и Домицианом. Шествие остановилось у храма Юпитера на Капитолийском холме, и все стояли там до тех пор, пока не пришло известие, что на Форуме состоялась казнь вождя восстания — Симона, сына Гиоры. Только после этого вознесли молитвы и принесли жертвы богам.

Так описал это событие Иосиф Флавий. В честь победы был построен уже упомянутый храм Победы, а столь знаменитая в наше время Триумфальная арка Тита была построена немного позже. Символически заперли ворота храма Януса, что означало — в стране воцарился мир. Однако дело обстояло не совсем так, в Иудее война не закончилась, горстка храбрецов отчаянно защищала последнюю крепость. Крепость была взята только в апреле 73 года; все те, кто ее оборонял, покончили с собой. Но там уже больше никогда не вели больших войн. Отдельные пограничные стычки и даже небольшие военные кампании происходили в Британии, на верхнем Дунае и по Евфрату, где к римской Сирии присоединили Коммагену. Однако почти для всей империи это были годы мира и спокойствия.

И еще одному нововведению очень радовались жители многих провинций Римской империи, особенно те, что были состоятельными. Веспасиан щедро раздавал римское гражданство, так называемое «латинское право», продолжая тем самым политику Клавдия. Наверняка это не приводило в восторг родовитых римских граждан, особенно сенаторов, но и они вынуждены были признать справедливость введения такого закона. В принципе цезарь старался сотрудничать с сенатом, вообще был доступным, охотно общался с людьми и даже отменил обычай обыскивать допускаемых к нему посетителей, что всегда делалось раньше из боязни покушений на императора. В стране забыли о государственном терроре и политических процессах. К этому периоду в истории Древнего Рима можно полностью отнести слова Тацита: «Редко выпадает счастливое время, когда можно думать, что хочешь, и говорить, что думаешь». Существовала, разумеется, и оппозиция, были люди, недовольные цезарем по разным причинам, были целые аристократические династии, обиженные тем, что к власти пришли не их представители, а Флавии, которые еще так недавно были простыми предпринимателями. А также действовали идейные противники императорской власти, сторонники республики. Эти держались особенно вызывающе, за что их предводитель Гельвидий Приск и заплатил головой.

Как жаль, что у нас нет дневников Веспасиана! А ведь он вел их, в древности о них знали. Возможно, тогда бы удалось выяснить, почему он изгнал из Рима философов, почему разогнал астрологов? Вряд ли упомянутая оппозиция была единственной причиной. Тем более что цезарь, как уже говорилось, был очень терпимым и незлобивым. Так, он не помнил обид и никогда не мстил, причем не только за мелочные обиды, но и за причиненный ему лично вред.

А как выглядела его личная жизнь, его занятия, привычки, встречи с людьми? Крепкий, хорошего телосложения, Веспасиан до конца дней своих отличался отменным здоровьем, возможно, и потому, что вел правильный образ жизни. Ежедневные прогулки, здоровая пища, игра в мяч, массажи и один день в месяц без пищи. Просыпался Веспасиан рано, часто еще до рассвета, решал неотложные дела, ему читали важные и требующие скорого ответа письма и сообщали о важных происшествиях. Он слушал и одевался, потом выходил на обязательную прогулку. После прогулки отдыхал. После омовения и завтрака принимался за важные государственные дела. Иногда устраивал приемы.

Когда умерла жена Веспасиана, он приблизил к себе вольноотпущенницу Цениду, а после смерти последней обходился какой-нибудь наложницей.

В июне 79 года, когда Веспасиан находился в Кампании, приступ легкой лихорадки заставил его вернуться в столицу. Однако, поскольку он привык проводить лето под Реате, сразу же уехал туда. Чувствовал себя плохо, к тому же начал досаждать понос, цезарь очень ослаб, но не сдавался и продолжал выполнять свои обязанности. Однако чувствовал, что конец его близок, о чем и сказал, по своему обыкновению, с иронией: «Сдается мне, я начинаю становиться богом». И когда настала его последняя минута, велел его поднять, говоря: «Цезарь римлян умирает стоя».

Это произошло 24 июня 79 года.

ТИТ

Titus Flavius Vespasianus

30 декабря 39 г. — 13 сентября 81 г.

Правил с 24 июня 79 г. до 13 сентября 81 г. под именем lmperator Caezar Vespasianus Augustus.

Был причислен к сонму богов

Тит Флавий Веспасиан прожил всего сорок два года, правил же страной только два года и три месяца, не завоевал никаких новых земель, не провел никаких смелых реформ, не поразил своих подданных ужасными преступлениями, но и не восхитил их каким-то особенным великодушием или благородством. И тем не менее он считается одним из самых выдающихся римских императоров. Возникает естественный вопрос — почему? Каковы причины столь великой славы этого императора, славы, не меркнущей в веках? Дело в том, что с именем императора Тита и его коротким царствованием еще и в наши дни в сознании каждого образованного человека связаны очень важные события и явления древнего мира. Это он еще до того, как стать императором, покорил Иерусалим. Это его Триумфальная арка до сего дня возвышается на римском Форуме. Это при нем был достроен и начал свою многовековую деятельность Флавийский амфитеатр, то есть Колизей. И наконец, в самом начале его правления произошло знаменитое извержение Везувия, и была засыпана пеплом Помпея. Даже ранняя кончина цезаря невольно способствовала увеличению доброй славы Тита. Считалось, что лишь скоропостижная смерть помешала проявиться во всем блеске и полноте его будущим свершениям.

Итак, недолгое правление Тита оказалось очень насыщенным важнейшими событиями, происходившими в самых разных странах. Еще будучи мальчиком он удостоился высокой чести — воспитывался вместе с Британиком, сыном императора Клавдия и его жены Мессалины. Причиной этого были добрые отношения, установившиеся между его отцом, сенатором Веспасианом, и Нарциссом, очень влиятельным вольноотпущенником цезаря. История сохранила нам интересный факт: рассказывали, что Нарцисс, желая узнать, что ожидает в жизни Британика, пригласил ко двору знаменитого в те годы предсказателя, безошибочно определяющего судьбу человека по его лицу. Нарцисс ввел знаменитость в комнату, где занимались оба мальчика. Едва войдя, предсказатель сразу же успокоил заказчика, заявив: «Не беспокойся, он будет править», причем указал на Тита. Нарцисс возмутился: «Ошибаешься, это только товарищ императорского сына, наследник Британик — вот этот!» Однако физиономист-предсказатель стоял на своем: «Ничто не говорит о том, что Британик когда-нибудь будет властвовать, а вот насчет его товарища у меня ни малейших сомнений».

Возможно, всё это придумали позже, когда Тит занял трон. Ведь никто из представителей рода Флавиев — ни Веспасиан, ни Тит, ни Домициан — не имел никаких оснований претендовать на титул императора, вот их сторонники и старались задним числом выискать эти основания, а в те времена вера в вещие предзнаменования была очень сильна.

Тит явился участником того пира, на котором отравили Британика. Оба мальчика возлежали на своих ложах за отдельным пиршественным столом. Все блюда, подаваемые членам императорской семьи, сначала пробовал особый раб, называемый praegustator (слуга, пробовавший блюда перед подачей их на стол).

Одно из кушаний Британик отодвинул — слишком горячее. В блюдо немедленно вылили кубок холодной воды, а раб не успел попробовать воду. Мальчик взял ложку кушанья в рот и тут же упал без чувств. Все это видел лежавший рядом Тит и едва успел отдернуть ложку, которую уже подносил ко рту. По другой версии, он все же прикоснулся ложкой с кушаньем к губам, за что и расплачивался потом долгой и тяжкой болезнью. Он никогда не забывал несчастного Британика. Много лет прошло, и Веспасиан, уже император, повелел воздвигнуть Британику позолоченный памятник, а статуэтку — Британик на коне — по его приказанию всегда проносили вокруг стадиона впереди процессии, по обычаю, открывавшей состязания на колесницах.

После этого трагического события Тит покинул императорский двор и занялся только учебой. Он хорошо изучил и римскую, и греческую литературу, и на этих двух языках не только составлял и произносил речи, но и сочинял стихи. Интересовался музыкой, неплохо пел и играл на кифаре. Он даже овладел стенографией, причем настолько хорошо, что позже шутки ради соревновался в этом искусстве со своими секретарями.

Не забывал Тит и физических упражнений. Он был прекрасно сложен — не очень высокий, но ловкий и сильный. Словом, превзошел все науки, которые полагалось тогда пройти молодому аристократу. Пришло время начинать взрослую жизнь. Для восемнадцатилетнего юноши из хорошей семьи принято было начинать ее с воинской службы, и в 57 году Тит вступил в один из прирейнских легионов, благодаря высокому происхождению — сразу в звании трибуна. Естественно, всей жизнью в солдатских лагерях руководили профессиональные офицеры, центурионы разных степеней, но и для представителей так называемой золотой молодежи жизнь среди солдат и участие в самых настоящих боях были отнюдь не забавой. Это была отличная школа воспитания характера. При желании молодые трибуны могли не только научиться всему, что относилось к жизни армии, но и больше узнать о провинции, куда судьба забросила их легион. Тит не терял времени даром. Солдатом он был хорошим — и тогда, и позже.

Служил он и в Британии, а это означало, что добровольно повторил свой воинский стаж уже в другой провинции, в других условиях. Интересно, почему он выбрал именно Британию? Может, потому, что несколько лет назад там сражался его отец в качестве командующего II легионом Августа?

В 59 году Тит опять оказался в Риме. Теперь, по окончании службы, молодому человеку его рода положено было заняться изучением права, соединяя теорию с практикой. Он посещал лекции знаменитых юристов, пользовался их советами, следовал их указаниям и одновременно лично выступал в судах, чаще всего как защитник. В эти же годы он успел дважды жениться. Первая его жена умерла вскоре после свадьбы, со второй он сам развелся, хотя она и родила ему дочь. Причем развелся по не очень-то благородной причине, а именно из карьеристских соображений. Дело в том, что ее дядя Соран в 66 году оказался запутанным в политическом процессе и приговорен к смертной казни по указанию Нерона. А Тит как раз уже был квестором, и перед ним открывались блестящие перспективы.

Вскоре его отцу Веспасиану поручили руководство армией, направленной на подавление восстания в Иудее. Тит возглавил один из его легионов. Было ему тогда 27 лет. Весь 67 год он мужественно сражался в Галилее, захватил там город Иотапату. Именно там в плен к римлянам попал Иосиф, написавший впоследствии историю Иудейской войны. Заслугой Тита в этой войне был и захват города Тарихеи на Генисаретском озере. Велись жестокие бои, кровь лилась потоками, погибали не только воины, но и женщины и дети. Счет погибших шел на десятки тысяч, еще больше людей захватывалось в рабство. Если верить Иосифу Флавию, Тит всегда старался сдерживать своих солдат, даже наказывал их за провинности.

Военная кампания 68 года охватывала в основном собственно Иудею, а также долину реки Иордан и побережье Мертвого моря. Сжималось кольцо вокруг Иерусалима, бои становились все яростнее, но внезапно римлянам пришлось прекратить боевые действия. Из Рима пришла весть о смерти Нерона и переходе власти к новому императору — Гальбе. В декабре того же года Тит отправился морским путем в Италию, чтобы передать новому императору поздравления отца и его легионов, заверить его в их верности, доложить военную обстановку в Иудее. В пути его сопровождал царь Агриппа, потомок Ирода Великого, властитель части Палестины. До Коринфа Тит с Агриппой доплыли уже после 20 января 69 года и тут узнали, что Гальба убит в Риме преторианцами, провозгласившими цезарем Отона. Что было делать? Продолжить путь и принести поздравления Отону или возвращаться и ожидать, как развернутся события? Они разделились. Агриппа продолжил путь в Рим, а Тит вернулся, и, очень возможно, не только из политических соображений. Тацит пишет:

Были такие, которые уверяли — вернулся он из-за тоски по царице. И действительно, его молодое сердце пылало страстью к Беренике.

Об их романе знали все. Он начался в 67 году, когда Тит прибыл в Палестину, и длился еще долго. Кто же такая эта царица или, вернее, царевна? Сестра царя Агриппы, значит, как и он, иудейка, правнучка царя Ирода, столь хорошо запомнившегося всем по легендарному избиению младенцев. Береника, как и все их семейство, находилась под сильным влиянием греческой культуры, о чем, впрочем, говорит и ее имя, но осталась верна религии предков. Она делала все, что в ее силах, чтобы не разразилось восстание против римлян, но когда оно все равно вспыхнуло, приняла сторону римлян, как и небольшая часть ее сородичей.

Почему же Тит полюбил ее так страстно и явно? Это удивляло еще современников, ведь Береника была старше него, как минимум, на 10 лет, и выходит, когда они познакомились, она уже приближалась к сорока годам или даже перешагнула эту границу, а для древних римлян женщина в таком возрасте уже чуть ли не старуха. Ее первый муж умер, со вторым она развелась, и уже несколько лет жила в доме своего родного брата Агриппы, что давало пищу предполагать, будто их связывает не только родственная любовь, но сильная страсть. Что же мы можем сказать о царевне? Не сохранилось никаких ее изображений, даже нет описаний ее внешности и характера. Однако она наверняка была незаурядной женщиной, умной, интеллигентной и исполненной очарования, раз Тит столько лет любил ее и расстался с ней лишь под давлением непреодолимых политических обстоятельств. На обратном пути из Коринфа в Палестину молодой вождь задержался на Кипре, чтобы посетить знаменитый храм Афродиты и принести драгоценные жертвы богине любви. Рассказывали, что в тайной беседе жрец храма поведал ему о его дальнейшей судьбе. Однако тогда Тита интересовала не политика, а только любовь, и он счел храм богини любви самым подходящим местом для того, чтобы вознести молитвы этой богине за благоприятную судьбу их нетипичной любви — римлянина и иудейки, сенатора и принцессы, вождя победоносных легионов и дочери сражающегося против римлян народа.

Когда он вернулся в Палестину, выяснилось, что все благоприятствует их любви, причем настолько, что уже можно было не стесняться присутствием Агриппы, а военные действия почти приостановились. Однако политика не позволяла забыть о себе. С появлением планов сделать цезарем Веспасиана Титу пришлось все силы посвятить воплощению в жизнь этой идеи. Кстати, Береника оказалась очень хорошей помощницей в этом деле, искусной и надежной. Лишь ее посредничеством объясняется тот факт, что 1 июля 69 года префект Египта Тиберий Юлий Александр первым провозгласил Веспасиана императором перед строем своих легионеров. Этот префект был не только евреем по национальности, но и родственником Береники. Когда Веспасиан уже в качестве императора осенью 70 года двинулся в Италию, его сын остался в Палестине, чтобы довести войну до конца. О том, что творилось в осажденном городе и как шли бои, мы знаем от Иосифа Флавия, некогда руководящего восстанием в Галилее, теперь же ставшего римским пленником и усердным сторонником и восхвалителем Тита. Иосиф был живым свидетелем всего, что происходило у стен города, а беглецы из осажденного города и пленники рассказывали о ситуации внутри Иерусалима.

Трагедия столицы Иудеи памятного 70 года по накалу боев и количеству жертв превосходила все, что происходило когда-либо раньше, и вместе с тем стала как бы прообразом подобных ужасающих трагедий будущих эпох. И мы, еще помнящие потери, муки и страдания, пережитые человечеством в последней мировой войне, несравнимые по своим масштабам с утратами былых войн, не можем без волнения читать записи Иосифа Флавия в его «Иудейской войне».

Вернемся, однако, к захвату Иерусалима. Несомненным успехом римлян было взятие огромного по размерам главного иудейского храма. Руководство римскими войсками раздумывало, сжечь ли этот символ власти иудеев, или оставить. Одни утверждали, что нельзя оставить даже развалин, ибо иудеи никогда не успокоятся, и восстание будет тлеть до бесконечности, пока хоть что-то останется от их культового храма. Другие склонялись к тому, чтобы храм сохранить, если его защитники согласятся добровольно его покинуть, если же будут упорно сопротивляться, поджечь здание, приписав ответственность за это защитникам храма. А раз те поступили безбожно, значит, сами вынудили римлян пойти на крайнюю меру. Сам Тит не соглашался уничтожать такую великолепную постройку, во всяком случае, так утверждает Иосиф Флавий. Другой историк, правда, более позднего периода — но, может, он располагал и более полными сведениями? — утверждает обратное: именно Тит стремился стереть храм с лица земли, будучи уверен, что только этим можно окончательно сломить дух сопротивления иудеев.

Считается, что спор разрешил случай. Во время боев во внутреннем дворе храма кто-то из легионеров швырнул горящий факел в одно из окон храма. Факел упал на сразу воспламенившийся огромный занавес. Ввысь взвились высокие языки огня. Тит отдыхал в шатре, когда ему доложили о пожаре. Он сразу же бросился к месту пожара, якобы пытаясь спасти здание от огня. Напрасно. Уже римляне заполонили весь внутренний двор, в ярости сея смерть направо и налево. Здесь собрались в основном женщины и дети, считая этот двор самым безопасным местом. Множество женщин и детей были безжалостно убиты. Солдаты ворвались в храм, и здесь уже горы трупов громоздились вокруг главного алтаря, а кровь рекой лилась по ступеням наружу. В храме люди пытались укрыться еще и потому, что какой-то пророк-самозванец на улицах Иерусалима призывал его жителей укрыться именно в храме, ибо там Господь спасет их чудесным способом.

Римские солдаты не знали жалости, они думали лишь о сказочных сокровищах, — которые евреи, по слухам, веками укрывали в храме, — и торопились их разыскать, пока их же собственные офицеры не успели обнаружить драгоценности. Они даже поддерживали и раздували огонь в храме, чтобы незаметно присвоить себе больше трофеев. Кто-то из солдат подложил факелы у входа, от чего загорелся грандиозный занавес, свисающий огромными складками тут же, за торжественными вратами.

Так сгорел храм, но это не означало еще конца боев. Повстанцы отчаянно сражались в Верхнем городе, который удалось захватить лишь через несколько дней. И опять предоставим слово человеку, видевшему происходящее собственными глазами. Иосиф Флавий пишет:

Римляне захватили стены города, водрузили на них свои значки и знамена и под грохот аплодисментов и радостных возгласов оглушительно запели песнь победы. Потом, соскочив со стен и обнажив мечи, ринулись по улицам, убивая всех встречных. Врывались в дома и, разгромив их, тоже поджигали, заперев в них жителей. Грабили и рушили все вокруг, но случалось, ворвавшись в дом, обнаруживали его обитателей умершими от голода.

И все же убивать старались главным образом старцев и младенцев, уводя в плен тех, кто молод и силен.

К тому же надо было набрать достаточное количество наиболее представительных с виду пленников, которые могли бы украсить триумфальное шествие в Риме победителей; отобрать и таких, которые пойдут на расправу диким зверям и смогут сражаться с гладиаторами. Но когда стали подсчитывать и распределять пленников, выяснилось, что одиннадцать тысяч из них скончались от голода. Флавий поясняет:

Отчасти потому, что стража из ненависти не кормила их, а частью оттого, что они сами отказывались от пищи. В действительности и в самом деле не хватало пропитания для такой массы людей, ибо в этой войне было взято в плен 97 тысяч человек.

Через несколько месяцев Тит вернулся в Италию и в июне 71 года вместе с отцом совершил триумфальный въезд в Рим. Это торжественное событие уже было описано в нашей книге. Памятью же о взятии Иерусалима на долгие века осталась знаменитая Триумфальная арка Тита, которая и в наши дни возвышается на Форуме. Это — самые старые из сохранившихся в Риме триумфальных императорских ворот. Воздвиг их брат Тита, Домициан, уже после кончины Тита, в 81 году. Надпись на арке гласит: «Сенат и римляне Божественному Титу, сыну Божественного Веспасиана, Веспасиану Августу». На барельефах монумента все еще движется торжественное шествие, и победоносные легионеры гордо возносят огромные мраморные и бронзовые канделябры из семи светильников из иерусалимского храма.

Вот так имя Тита навсегда слилось с одним из самых трагических событий в истории еврейского народа. Однако, размышляя о тех прискорбных фактах, столь отдаленных от нас по времени и столь близких по последствиям, внимательно рассматривая арку с ее гордыми барельефами, трудно удержаться от такого соображения: огромная империя, возведенная трудом рабов бесчисленных народов, охраняемая могучими армиями легионеров, кичащаяся пышными памятниками своих побед, рухнула и превратилась в пыль, встретила политическое небытие, а маленький народ, побежденный ею и обреченный на гибель, все еще живет. И такое часто повторялось в истории человечества. Где сегодня могущественные ассирийцы? Куда подевались фараоны, властители мира? Где персидские цари царей? Похоже, история учит нас: то, что велико и могуче, рухнет и рассыплется в пыль, а скромное же и презираемое таит в себе невероятную стойкость, но при одном условии — если сохранит память о своем прошлом.

ОБОЖАЕМЫЙ ГОСУДАРЬ

Веспасиан не скрывал, напротив, всячески давал понять, что своим наследником считает Тита. Последний и был объявлен императором. Никто этому не удивлялся. Еще при жизни отца покоритель Иерусалима получил звание народного трибуна, неоднократно вместе с отцом исполнял должность консула и даже был объявлен префектом преторианцев. Он имел право отвечать на письма от имени отца, произносить речи в сенате, составлять и рассылать указы. Словом, был вторым человеком в государстве. Неудивительно поэтому, что следили за каждым его шагом и поступком, старались выявить его взгляды, предугадать желания. И нельзя сказать, что выводы всегда делались положительные. Наоборот, в Тите обнаруживалось множество недостатков. Он был подозрительным, несдержанным, излишне суровым, любил доносчиков, не задумываясь проливал человеческую кровь, если требовалось, скажем, в зародыше уничтожить политический заговор. Он любил роскошь, ночные пиры и оргии, был корыстолюбив.

К тому же еще в 75 году в Рим прибыла Береника с любимым братом Агриппой. Их приняли со всеми возможными почестями. Агриппе постановлением сената вручили символы должности претора, а в распоряжение Береники были отданы покои во дворце на Палатине, благодаря чему она могла без помех встречаться с Титом, тем более что Веспасиан большую часть времени проводил в Саллюстианских садах, на склонах Пинциева холма. Благодаря этому после четырех лет разлуки Тит и Береника могли вновь предаться страсти, вспыхнувшей в кровавые дни войны в Палестине. Поговаривали, что они ведут себя как законные супруги, и Тит уже сделал предложение, во всяком случае, Береника держала себя как законная супруга императора — гордо и достойно. По крайней мере, так считала она, а вот римляне, ее будущие подданные, наоборот, были недовольны поведением Береники, называя его высокомерным и дерзким.

Тут уже говорилось, что нам неизвестно, как выглядела Береника, какого цвета были ее глаза и волосы. История сохранила лишь один факт, относящийся к этой женщине: она носила перстень с чудесным алмазом, дар Агриппы. Этот драгоценный камень вызывал зависть многих знатных римлянок. О нем помнил даже представитель последующего поколения, поэт и сатирик Ювенал. Он так описывал подарки, которые делал любящий муж капризной жене:

Приносят ей громадные хрустальные вазы. Потом сосуды для воскурений, тоже огромные. Наконец знаменитый алмаз, цены необыкновенной, поскольку его носила на пальце сама Береника. Царь Агриппа даровал некогда его ей, своей бесстыжей сестре, а было это там, где короли позволяют себе босиком отмечать субботы, а снисходительность исстари дозволяет свиньям доживать до преклонного возраста.

Так что этот алмаз — единственный конкретный предмет, за который может зацепиться наше воображение. Точнее — сверкание его граней под лучами заходящего солнца на пальце царицы, когда она, стоя под высоким темно-зеленым кипарисом в Палатинском саду, любуется Римом, простирающимся у ее ног.

И все-таки ей пришлось покинуть город. Возможно, это произошло под воздействием общественного мнения, а скорее всего, по повелению самого Веспасиана. Однако когда 24 июня 79 года император скончался и власть перешла к Титу, она с торжеством вернулась. И тут ее ожидало горькое разочарование. Новый цезарь приказал ей покинуть Рим. Сделал он это, как утверждали древние, неохотно, вопреки ее и своему желанию. По латыни это звучало коротко и четко: invitus invitam. Что же заставило его так поступить? Можно, разумеется, бестактно напомнить об уже упоминавшемся ее немолодом возрасте: Беренике уже за пятьдесят, а Тит значительно моложе. Но скорее всего, дело серьезнее и причина не столь оскорбительная для Тита. Просто, став императором, он стал другим человеком. Теперь, будучи цезарем, он уже не имел права выдвигать на первое место собственные желания, не смел удовлетворять свои личные стремления, не мог поступать, как ему вздумается. Приходилось считаться с интересами государства и общественным мнением. Возможно, эти слова звучат как надоевшее клише, но в данном случае так оно, скорее всего, и было. Удивив и даже поразив современников, цезарь теперь вел себя образцово как в общественной, так и в личной жизни.

За все время его правления не было ни одного политического процесса, ни разу он ни у кого не конфисковал имущество, не подписал ни одного смертного приговора. Он сразу же объявил об отмене указа об оскорблении величества, заявив: «Меня оскорбить нельзя, ибо я не совершаю ничего предосудительного, а лживые обвинения презираю. Что же касается моих императорских предшественников, так они отомстят за себя сами, если и в самом деле являются богами или только полубогами».

Он подтвердил все привилегии, присвоенные римлянам по сю пору. И всякий явившийся к нему с жалобой мог быть уверен, что она будет рассмотрена внимательно и доброжелательно, в соответствии с девизом Тита: «После беседы с императором никто не уйдет разочарованным». Остались в истории его слова, произнесенные в волнении однажды вечером, когда он вдруг вспомнил, что за весь день никому ничего хорошего не сделал: Amici, diem perdidi! — Друзья, понапрасну пропал день! Прекрасные слова, и стоит о них помнить, даже если вы не римский император. А простые римляне хвалили игры и зрелища, устраиваемые для них цезарем, — красочные и завлекательные, именно такие, какие они любили.

Оставшееся в веках положительное мнение о времени правления Тита тем более ценно, что именно в эти годы произошло немало страшных природных катаклизмов. Будь это в дни правления непопулярного, жестокого или бездарного правителя, их наверняка приписали бы божьему промыслу, гневу богов в наказание за поведение императора. А тут — странное дело, в эпоху, насыщенную суевериями, не раздалось ни одного голоса против цезаря.

Первый катаклизм, навсегда оставшийся в памяти человечества, к которому и сегодня не уменьшился интерес, — это извержение Везувия, погубившее Помпею и ряд других городков у подножия вулкана. Произошло оно всего через два месяца после прихода к власти Тита, 24 августа 79 года.

Мы, наблюдавшие происходящее издалека, из Мизена, сначала не могли понять, какая именно гора дымится тучею. Только позже поняли — Везувий. А туча эта своей формой напоминала дерево, точнее сосну-пинию, потому что вонзилась в небо, будто ее ствол прямой и высокий, а там уже, наверху, распустила ветви. Полагаю, что вознес ее мощный взрыв, постепенно ослабевавший, ибо она изгибалась от своей тяжести. То она казалась белой, то опять темно-серой и пестрой, видимо, в зависимости от того, несла ли она пепел или землю. Было около семи часов дня. Первой ее заметила моя мать и показала дяде, говоря, что на небе появилась какая-то необычная туча. Дядя к этому времени уже успел принять солнечные ванны, потом холодные ванны, успел перекусить и теперь лежал, что-то читая. Он велел быстро подать ему сандалии и поспешил подняться на такое место, с которого лучше всего было наблюдать за необычным явлением. Будучи человеком ученым, он понял, что его следует как можно лучше изучить, и повелел подогнать легкое либурнийское судно. Предложил и мне отправиться с ним, но я ответил, что должен работать, ведь он сам велел мне срочно что-то переписать.

Когда он выходил из дому, ему подали письмо госпожи Ректины. Будучи в великом страхе от происходящего, ибо ее вилла находилась у самого подножия вулкана и не было никакой возможности спастись от опасности, разве что уплыть на корабле, она умоляла дядю оказать ей помощь. Он тут же изменил свой план. Собирался отправиться на корабле в научных целях, описывая увиденное вблизи, но, конечно же, благородно решил поспешить на помощь гибнувшим людям. Спешно приказал выйти в море всем имеющимся на плаву судам и сам поднялся на палубу одного из них, чтобы оказать помощь не одной Ректине — все побережье было густо застроено домами и виллами. И поспешил туда, откуда все бежали. Было ему тогда 56 лет.

Ты наверняка хотел бы знать, что пережил я, оставшись в Мизене, что тут происходило? После отплытия дяди я продолжил работу, ведь для того и остался. Затем купанье, ужин, беспокойный и короткий сон. Уже в предыдущие дни чувствовалось, как дрожит земля, но страшно не было, ведь такое в Кампании часто случается. Но в ту ночь земля тряслась с огромной силой, казалось, все вокруг дрожит и вот-вот рухнет. В мою спальню вбежала мать, я как раз вставал, чтобы ее разбудить, если она спит. Мы вышли из дома и уселись на пустом пространстве между домами и морем. Не знаю, назвать ли это силой духа или легкомыслием молодости (мне было тогда 18 лет), но я потребовал принести мне книги Тита Ливия и стал читать, словно ничего не случилось, и даже, представь, делал из них выписки!

Это отрывки из писем, которые лет сорок спустя писал известному историку Тациту его приятель Плиний Младший, очевидец извержения Везувия. Дядя, о котором он пишет в письме, — комендант флота в Мизене, Плиний, названный Старшим; а уж о нем обязан знать любой мало-мальски образованный европеец. Плиний Старший — автор многих ученых трудов: о германских племенах, о произношении и стилистике, об истории Рима начиная с правления Клавдия, о коннице того времени. И ничего из этого не сохранилось, зато до наших дней дошла его огромная, состоящая из 37 книг, энциклопедия, которую он озаглавил Historia naturalis, исследования естествоиспытателя. Это единственная известная нам энциклопедия древности. Составлена она не в алфавитном порядке, а по разделам. Поистине это сокровищница информации во всех областях жизни, известной человеку того времени! По свидетельству самого Плиния, он воспользовался почти двумя тысячами книг по разным областям знаний, перемежая полученную информацию собственными исследованиями. Начинается энциклопедия с физики и астрономии, затем идут география и этнография, животный и растительный мир, минералы, медицина, литература и искусство, а также многое другое. Уже одного этого произведения хватило бы, чтобы обеспечить его автору бессмертие в веках в качестве награды за невероятное трудолюбие и широту его интересов. Вся его жизнь была отдана науке. Ученый, военный и гражданин, он до конца остался верен себе — изучал, наблюдал, помогал. И без преувеличения можно сказать, что и погиб он на посту, который сам же себе выбрал.

О последних минутах его жизни мы знаем тоже со слов его племянника, Плиния Младшего. Он рассказал, что дядя велел рулевым взять курс через залив, к месту извержения Везувия, хотя уже и здесь сыпались на суда зола, пемза и камни. Дядя спокойно наблюдал за происходившим и диктовал писцам свои наблюдения. Высадились они в Стабиях, у дома знакомого, где дядя уже одним своим видом способствовал прекращению паники. Вымывшись, он занял место за столом, а потом спокойно спал до тех пор, пока его не разбудили и не вывели из спальни, ибо все вокруг уже густо было засыпано пеплом. Что можно было сделать? Море так бурлило, что исключало всякую возможность погрузиться на корабли. Дома раскачивались с такой силой, что каждую минуту грозили рухнуть, — приходилось спешно выбегать на улицы, прикрываясь подушками от валившихся с неба камней и привязывая подушки на спины. Ночь была совершенно черная от густой тучи горячего пепла и раскаленных камней. Люди бежали к морю, тщетно надеясь на спасение.

Лежа на простынях, Плиний не переставая просил пить. А тем временем усиливающийся запах серы свидетельствовал, что огонь приближается. Плиний попытался встать с помощью слуг, но тут же свалился на землю и скончался, видимо, задохнувшись. Через три дня его тело было обнаружено на том же месте нетронутым.

В эти страшные дни оба Плиния показали пример того, как должны вести себя ученые и просто честные люди в минуту опасности. Каждый день, несмотря ни на что, обязательная систематическая работа. Выполнение своего долга даже в условиях, когда, казалось бы, это не имеет никакого смысла, ведь в извержении все погибнет. Но так ведут себя в условиях самой страшной опасности настоящие римляне и настоящие мужчины.

Тучи пепла долетали и до Рима, на несколько дней закрыв солнце и сея панику. Потом пришла весть о гибели трех городов Кампании — Помпеи, Геркуланума и Стадий, — а также о вреде, нанесенном многим другим городам и населенным пунктам. Цезарь немедленно предпринял решительные меры по оказанию помощи пострадавшим от извержения вулкана. Потерпевшим была оказана крупная материальная помощь, а некоторым переданы владения семей, целиком погибших в катастрофе и не имевших наследников. Как всегда бывало и теперь бывает в подобных случаях, не замедлили появиться и мародеры, наживавшиеся на человеческом горе. Правда, в данном конкретном случае они немногим могли поживиться, проникая в засыпанные пеплом дома. Лава и грязь плотно заполнили все уголки домов. Настоящие, систематические раскопки начались лишь в XVIII веке.

В следующем, 80 году в Риме свирепствовала эпидемия. Тогда наивно считали, что ее причиной стали вулканические осадки. Кажется, весной того же года, когда Тит инспектировал ведшиеся в Кампании спасательные работы, в столице вспыхнул грандиозный пожар, по масштабу сравнимый разве что с еще памятным многим пожаром при Нероне, бушевавшим шестнадцать лет назад. Сгорело много чудесных храмов, в том числе и знаменитый храм Юпитера на Капитолии, а также термы Агриппы. И опять цезарь организовал масштабные работы по оказанию помощи пострадавшим, обеспечивая погорельцам приют, пропитание и крышу над головой и немедленно организуя работы по восстановлению уцелевших и по стройке совсем сгоревших зданий. При этом цезарь не считался и с собственными тратами, пожертвовав все свое имущество, в том числе и отдав все ценные произведения искусства из императорского дворца, чтобы приукрасить обгоревшие храмы.

Чем еще можно помочь людям, перенесшим столько несчастий? Разумеется, играми и развлечениями. А тут как раз подоспел и подходящий случай — закончилось строительство огромного овального каменного амфитеатра в центре столицы. Работы по его строительству начались еще при Веспасиане, и теперь здание высилось во всей красе, вот только внутренняя отделка еще не закончилась. Но цезарь не стал ждать ее окончания. Целых сто дней он развлекал народ великолепными представлениями. Такого размаха, такой роскоши жителям столицы еще не приходилось видеть. На арене погибло несколько тысяч диких и прирученных зверей, сражались целые армии гладиаторов, состоялся даже настоящий морской бой двух флотов, для чего наполнили водой специально приспособленную для этого арену. А среди зрителей разбрасывали деревянные шарики с особыми символами внутри, в соответствии с которыми ухвативший шарик получал или продовольствие, или домашнее животное, или ценный кубок, или даже рабов. Так начал свою деятельность один из самых знаменитых, как бы мы назвали это сегодня, развлекательных центров, он сохранился и собирает паломников в Риме до наших дней. Его официальное название Amphitheatrum Flavium, но обычно его называют Колизеем. Не потому, что, как считают некоторые, он просто колоссальных размеров, хотя он и в самом деле велик и мог бы вместить 50 000 сидящих зрителей, но в Риме были здания и побольше, хотя бы тот же Circus Maximus. Просто к Амфитеатру Флавиев прочно прилепилось название колоссального, находящегося рядом бронзового памятника Нерону, коротко называемого колоссом.

Вместе с амфитеатром Тит открыл также находящиеся поблизости термы, то есть общественные бани, целый комплекс из залов для купания, игр, развлечений, а также для прогулок и диспутов. Все это разместилось на перестроенной части бывшего дворца Нерона. До наших дней немногое дошло из этих терм Тита, а ведь они заняли особое место в развитии искусства. Во-первых, именно там поначалу была установлена знаменитая монументальная скульптурная группа из мрамора, представляющая Лаокоона с сыновьями в борьбе со змеями, о чем писал еще Плиний Старший. Сейчас эта скульптурная группа находится в Ватиканском музее. Во-вторых, в эпоху Возрождения художники, любуясь сохранившимися фрагментами терм, называемыми по-гречески гротами, перерисовывали их поразительно живые и изящные настенные росписи. С тех пор этот легкий, изысканный жанр живописи стал называться гротеском.

До сих пор Тит без ограничения пользовался обширными запасами императорской казны, оставленной ему предусмотрительным Веспасианом. Хватало и на зрелища, и на щедрые пожертвования для пострадавших от разных бедствий граждан, и на масштабное строительство. Неизвестно, как надолго бы еще хватило отцовских запасов, если бы сын по-прежнему без ограничения пользовался ими. Опустошить казну он не успел. Помешала смерть.

В начале сентября 81 года цезарь, совершенно здоровый, но чем-то очень огорченный, присутствовал на одном из веселых представлений. Неожиданно приближенные с изумлением увидели слезы в его глазах. Было непонятно, что могло их вызвать. По окончании представления цезарь отправился в храм и принес жертву богам, но животное, которое собирались принести в жертву, каким-то образом умудрилось сбежать прямо с жертвенного алтаря, что всегда считалось плохой приметой — значит, боги не желают принять жертву цезаря, значит, не помогут. Тит покинул столицу и отправился в Сабинские горы, откуда происходил род Флавиев, и где у Тита были личные поместья. Уже в первом из них императору пришлось выдержать сильный приступ лихорадки. Дальнейший путь Тит проделал в лектике, которую несли рабы. Рассказывали, что однажды, раздвинув занавеси и глядя в небо, цезарь, словно жалуясь кому-то, печально произнес: «У меня отнимают жизнь, хотя я ни в чем не провинился. Мне не в чем себя упрекнуть. Разве что в одном…» Он не договорил, а поскольку больше никогда не возвращался к своей жалобе, люди так и не узнали, что он имел в виду.

Скончался император Тит 13 сентября на той же вилле, где два года назад умер и его отец. Говорили, что непосредственной причиной смерти было лечение, назначенное цезарю его братом Домицианом: больного, горевшего от внутреннего огня, всего обкладывали снегом.

ДОМИЦИАН

Titus Flavius Domitianus

24 октября 51 г. — 18 сентября 96 г.

Правил под именем Imperator Caezar Domitianus Augustus с 14 сентября 81 г. до 18 сентября 96 г.

К сонму богов не причислен

ЦЕЗАРЬ И ПОЭТЫ

Когда Домициан, младший брат Тита, пришел к власти, ему было 30 лет. Это был видный, интересный мужчина, исполненный достоинства. Гордясь своей внешностью, он не раз говаривал сенаторам: «Ни в моей внешности, ни в моем интеллекте вам не найти ничего, что можно было бы раскритиковать». Он много занимался спортом и достигал отличных результатов в стрельбе из лука, плаванье и верховой езде; занимался и фехтованием, но уже без особого успеха. Изобрел и собственный вид спорта, который назвал klinopale, от греческих слов kline — кровать и pale- состязание, единоборство, то есть борьба в кровати; тут партнершами «спортсменов» обычно бывали женщины легкого поведения. Домициан очень переживал, когда с возрастом стал лысеть. Образование получил хорошее, но ограниченное; как тогда было принято, изучал литературу и риторику. В молодости увлекался и поэзией. Став правителем, уже не мог заниматься такими пустяками, не хватало времени, даже речи ему сочиняли секретари, но книгами и писателями интересовался по-прежнему.

Таким образом, дошедшие до нас сведения позволяют утверждать, что Домициан и в интеллектуальном и в физическом отношении был человеком нормальным, не Аполлон, но и не урод. Иначе обстояло дело с его психикой. Домициан с юности имел немало комплексов, но с течением времени они превратились в навязчивые, болезненные идеи, переродились в мании, и разразилась катастрофа. Переломным стал, видимо, 70 год. Домициану было всего 19 лет. Случилось так, что по причине отсутствия в стране отца и старшего брата он на несколько месяцев стал настоящим хозяином Рима и познал вкус неограниченной власти. В тот год Домициан совершил несколько вполне невинных глупостей, скажем, таких: за один день умудрился раздать двадцать наивысших должностей в государстве, а сам в жажде славы безо всякой необходимости собрал войска и во главе их двинулся в Галлию усмирять вспыхнувший там мятеж легионеров, которым к этому времени уже занялись другие военачальники. Эти промахи можно было объяснить юношеской отчаянностью Домициана, чрезмерными амбициями и отсутствием у него всякого опыта правления. За что он и пострадал, ибо отец без зазрения совести публично отчитал его и на долгие годы лишил всякой возможности принимать важные государственные решения, фактически отстранив младшего сына от всякой реальной власти, так что тот лишь формально числился на высоких должностях.

То же продолжалось и в период короткого правления Тита, хотя к Домициану и относились с почтением, как к возможному наследнику престола. Не удивительно, что он болезненно переживал такое отношение к своей особе, считал его незаслуженным и часто жаловался на преследование со стороны власть имущих. Домициан даже осмелился распространять лживые слухи о том, что по завещанию отца императором должен был стать он, а не старший брат Тит, хотя это было явной ложью. Современники еще тогда отмечали в его психике все больше отклонений от нормы, но не придавали им большого значения, даже находили их отчасти забавными, хотя это были явные симптомы нарастающего психического помешательства. Домициан стал чаще запираться в своих покоях, проводил целые дни в одиночестве — занимался охотой на мух, пронзая их острой гравировальной иглой, служащей для писания, давая таким образом разрядку бушевавшим в нем скрытым страстям и обидам, и размышлял о человеческой подлости. Кстати, став императором, он не оставил этого развлечения.

Брат наверняка обратил внимание на отклонения в психике младшего брата, нельзя было не заметить его скрытности, амбициозности и болезненной впечатлительности. Если вспомнить последнюю перед смертью незаконченную фразу императора Тита, то можно предположить, что единственной вещью, о которой тот жалел, была передача власти брату? Может, он жалел, что не нашел другого наследника?

Впрочем, историками доказано: слухи о том, что Домициан якобы ускорил смерть брата, были несправедливы. Домициан сам произнес замечательную надгробную речь (многие прокомментировали ее так: «Глядите, какой прекрасный актер этот лжец, даже слезы на глазах»), лично занялся процессом консекрации Тита, возвел триумфальную арку своему предшественнику. Позже, однако, Домициан стал позволять себе высказывать критические замечания о некоторых деяниях и самой особе брата и даже отменил состязание колесниц, намечавшееся на день рождения Тита. И все же некоторые из его критических замечаний объяснялись вполне разумными причинами и были уместны, хотя противники нового императора называли их порочащими память Тита. Впрочем, при смене власти такое, как показывает история, бывало часто и продолжается также и в наше время, зачастую вопреки здравому смыслу.

По традиции историки зачисляют Домициана в разряд так называемых плохих цезарей, то есть жестоких, нарушающих законы, враждебных сенату, а то и просто сеявших террор и ужас по всей стране. Следует заметить, что это только часть правды, и отнести ее можно лишь ко второй фазе правления Домициана, то есть периоду после 88 года. Но и тогда жертвой террора становились лишь единицы, преимущественно из разряда высших слоев общества, а ведь именно они и создавали общественное мнение и имели возможность передать его в века. Вот и до наших дней дошел малопривлекательный образ этого императора. Следовало бы, однако, учесть, что в основе взаимной неприязни императора и сената лежали не только патологические черты характера властителя, и даже не столько они, сколько новая концепция правления, им установленная.

До него, в течение почти ста лет, все правящие цезари продолжали — или, по крайней мере, делали вид, что продолжают, — следовать модели, установленной еще Августом: Цезарь — принцепс, лишь первый среди свободных граждан страны, главный среди ее служащих, правда, забравший в свои руки все высокие должности и функции, но разделяющий с сенатом ответственность за судьбу государства, а прежде всего он — воплощение прав и величия римского народа. Домициан осмелился нарушить эту фикцию. И по своему убеждению, и по своей внутренней природе он представлял собой законченный тип автократа, самодержца. На каждом шагу и всеми возможными способами он подчеркивал, что он — господин, стоящий высоко над всеми гражданами и учреждениями, не исключая и сената. Проявлялось это и в том, как Домициан велел себя титуловать, и в постоянной демонстрации атрибутов власти, и в его образе жизни, и в форме, с которой он отдавал распоряжения. Называть себя он повелел, правда, полуофициально, господином и богом, по латыни dominies et deus.

Начиная с 85 года Домициан первым в истории Рима был пожизненным цензором, что давало ему полный контроль над сенатом, — именно цензор обладал правом лишать звания членов этого высокого собрания и назначать новых; до сих пор сенат пополнялся лишь путем кооптации[20] На заседания сената Домициан всегда являлся в императорском пурпурном одеянии в сопровождении двадцати четырех ликторов[21]. Он приказал поместить в храмах свои золотые и серебряные статуи. Октябрь, месяц своего рождения, переименовал в Domitianus, а сентябрь — в Germanicus, так как именно в сентябре покорил германское племя геттов.

Все это вызывало недовольство, особенно у сенаторов и вообще аристократов. Первый заговор против Домициана созрел в 87 году, затем против императора взбунтовался командующий рейнской армией Антоний Сатурнин. Бунт был быстро подавлен, главным образом по той причине, что поддерживавшие Антония германские племена на верхнем Рейне не могли перейти реку из-за внезапного, необычайно рано начавшегося ледохода. А цезарь лишь укрепился в своем недоверии к высоким сановникам. Вот так и начал раскручиваться порочный круг страха и репрессий, порождая новые заговоры и новые репрессии.

Жители столицы, впрочем, не жаловались. Доброе отношение и даже любовь широких народных масс цезарь снискал давно известным, испытанным способом, не скупясь на предоставление им хлеба и зрелищ — раnет et circenses. В данном случае слово «хлеб» надо трактовать шире. Речь идет о денежных выплатах, о продовольствии разного вида и даже о фонтанах, извергающих струи вина. Зрелища устраивались при каждом удобном случае. Кроме уже существующих обществ цирковых болельщиков, объединяющих в основном любителей состязаний на колесницах, по инициативе цезаря были созданы два новых, цветами которых стали золотой и пурпурный; век их, в общем-то, оказался недолог. Было открыто четыре новые школы гладиаторов, что свидетельствует об огромном спросе среди публики на кровавые выступления этих рыцарей арены. В специально сконструированных на Тибре бассейнах разыгрывались роскошные морские бои, к вящему удовольствию граждан. О том, что без конца происходили представления с показом диких животных и охотой на них, и говорить излишне.

Восторг столичного люда вызывали и постоянно возводимые роскошные здания, в том числе и храмы. Был восстановлен храм Юпитера на Капитолийском холме, сгоревший в пожаре 80 года. На Форуме вознесся храм Веспасиана и Тита, а на Квиринале (место, где родился Домициан) — храм рода Флавиев. Заложили новую площадь, впоследствии названную именем императора Нервы. На Марсовом поле появился новый стадион, форму которого в наши дни повторяет самая красивая площадь современного Рима — Piazza Navona. Велись работы по внутреннему убранству Колизея. На Палатинском холме вырос огромный, роскошный дворец, поистине достойное императора здание. Пригородная же резиденция Домициана находилась у подножья Альбанских гор.

В 86 году цезарь лично открыл состязания в честь Юпитера Капитолийского. По замыслу римлян, они приравнивались к греческим олимпиадам и должны были устраиваться каждые четыре года, но в отличие от настоящих олимпиад главное внимание здесь уделялось поэтическим и музыкальным выступлениям. Возглавлял их сам Домициан, облаченный в греческие одежды. А вот соревнования в честь богини Минервы устраивались ежегодно, и не в Риме, а на альбанской вилле императора. Разумеется, программой были предусмотрены тоже выступления поэтов и музыкантов, а также ораторов.

Правда, сам Домициан практически ничего не читал, за исключением книг по новейшей истории, и то далеко не все, а только полезные ему в многотрудных и хлопотных императорских заботах. Так, он часто заглядывал в дневники Тиберия, наверняка в поисках советов, как расправляться с оппозицией. Он понимал, что пишущая братия не только труслива, но и весьма обидчивая и впечатлительная, а также очень высоко ценит похвалы и награды. Правитель, учитывающий такие особенности людей пера и умело ими манипулирующий, может смело рассчитывать на покорность творческих работников и даже пользоваться доброй славой как опекун культуры. Такая же мысль приходила в голову еще Нерону, но его погубили собственные непомерные амбиции, он желал и писать, и петь, и выступать на сцене актером под бури аплодисментов. А такая художественная деятельность неизбежно подрывает авторитет власти и вызывает зависть, более того — даже ненависть других творческих личностей, которые никак не могли состязаться с императором на равных.

А вот что действительно было достойно похвалы и приносило конкретную и неоценимую помощь культуре, так это искренняя забота Домициана о библиотеках. Римские библиотеки понесли большие потери в пожарах, да и в предыдущие годы им не уделялось должного внимания. Требовалась срочная помощь. Цезарь данной ему властью стал всеми способами пополнять библиотеки, собирая ценные книги по всем странам мира. И даже направил писцов в знаменитую александрийскую библиотеку, чтобы они переписали там книги, которых уже нигде не найти, а также сравнили бы и поправили произведения некоторых имеющихся авторов. Что же касается современных ему авторов, то Домициан вознамерился сам судить о достоинствах их произведений, милостиво отмечая те, авторы которых сумели в должной мере оценить величие современности, и сурово обходясь с теми, кто слишком мелочно воспринимал понятие «свободы». А если кто-то осмеливался молвить похвальное слово о деятелях оппозиции, пусть тех давно и на свете нет, мог лишиться не только своей книги, но и головы, и благодарить богов, если дело сводилось лишь к изгнанию из страны. Тацит, молодость которого пришлась на годы правления Домициана, позже писал:

Прежние века могли видеть даже самую вершину свободы, мы же находимся на дне неволи, поскольку у нас отняли даже возможность общаться друг с другом. Мы бы могли и память потерять, если бы от нас зависело умение забывать, как зависит умение молчать.

Для того чтобы обеспечить себе благополучную жизнь, достаточно было совсем немного — заметить и описать благотворное воздействие нынешней власти.

Многие поняли это. Так, Квинтилиан, знаменитый профессор произношения, знаток литературы, теоретик культуры и воспитания (а также учитель внуков сестры Домициана), разбирая творчество римских поэтов, умудрился исполнить при этом такой гимн обожания:

Я разбирал творчество только этих авторов, ибо Германика Августа (то есть Домициана) от уже начатых творческих произведений отвлекла необходимость заботиться о благополучии всего мира. Боги не пожелали, чтобы он стал одним из величайших поэтов. И все же разве найдется что-нибудь возвышеннее, утонченнее и во всех отношениях совершеннее того, что он создавал, будучи совсем молодым, уступив на время другим власть над империей? Будущие века больше моего поведают об этом, поскольку в настоящее время славу его литературных способностей затмевают своим блеском другие добродетели властителя.

Но все это ничто в сравнении с той безграничной лестью, которую позволяли себе сами поэты. Пожалуй, среди подхалимов первое место прочно занял Марк Валерий Марциал, родом из Испании, автор тысяч отличных, остроумных и одновременно язвительных, а порой и просто непристойных стихов и эпиграмм.

В сумме они создают грандиозную, хотя и несколько искаженную картину обыденной жизни той эпохи. Одной из главных целей этих куплетов было завоевать благосклонность богатенького адресата и выпросить у него вознаграждение. Среди адресатов фигурировал и сам император. Вот начало эпиграфа к книге VIII поэта, изданной в 93 году:

Цезарю Домициану Августу, укротителю германцев и даков, — Валерий Марциал с пожеланиями здоровья. И хотя все мои книжонки, которые Тебе, о Господин, обязаны славой, то есть самой жизнью, покорнейшее почтение Тебе воспевали и этим, как я думаю, и объясняется их успех, однако вот эта, восьмая, особенно часто пользуется возможностью Дать мне излить свои сердечные чувства.

В таком стиле выдержана вся книга. А вот часть эпиграммы из книги V:

О цезарь великий, дозволь тебе правду сказать,
Что века, счастливее нашего, уж никому не видать.
И более пышных триумфов слава доселе не знала,
И милость богов палатинских над нами незримо сияла.
Нет, не был бессмертный наш Рим никогда столь
любезен народу!
И мог ли другой император столь возвеличить свободу?[22]

Другой поэт, Стаций, почти все свое творчество посвятил воспеванию цезаря. В ход шли все, даже самые незначительные события, связанные с именем великого человека. Вот темы некоторых творений подхалима: открытие конного памятника цезарю, описание пира, устроенного им для простого народа в день 1 января, выражение сочувствия цезарю в его горе (дикие бестии загрызли любимого льва Домициана), панегирик по случаю получения цезарем должности консула (в семнадцатый раз), благодарность за приглашение на пир и т. п.

Хотелось бы упомянуть одно действительно интересное произведение Стация. Двенадцать лет он работал над эпопеей, воспевающей мифический подвиг семерых героев, выступивших в поход против города Фивы. Успех эпопеи был потрясающим. Ее сравнивали с «Энеидой» Вергилия, ею восторгались и в древности, и в Средние века, на ней воспитывались целые поколения читателей, черпая сведения о древнегреческой мифологии и восхищаясь совершенством поэтической формы. Впоследствии родилась легенда о том, что Стаций стал христианином, поэтому Вергилий и встречает его в четвертом круге своего «Чистилища». А сегодня вряд ли кто-то из любителей древности слышал о «Фиваиде». Да, меняются читательские вкусы, проходит слава знаменитых некогда творцов. И об этом всегда должны помнить и историки литературы, и литературные критики.

Домициан же не скрывал от поэта, что предпочел бы, чтобы тот занимался не судьбами каких-то мифических героев, а воспел бы деяния великого вождя современности, то есть именно его, Домициана. Какие же это были деяния, какие войны и какие победы?

ВОЙНЫ, РЕФОРМЫ, КИНЖАЛЫ

Во время правления Домициана, то есть в период с 81 по 96 год, римские легионы сражались в основном у трех границ империи: в Британии, между Рейном и Дунаем и на нижнем Дунае. И как правило, эти кампании заканчивались победами римлян.

Войсками в Британии правил Юлий Агрикола, тесть знаменитого историка Тацита, который позже воздвиг ему «памятник нерукотворный» в виде биографии, сохранившейся до наших дней. Ценится она преимущественно из-за подробной информации о населяющих остров народностях и об этапах их покорения Римом. И тут, извините, я не в силах сдержать сожаления, что в свое время ни одному из римских вождей не пришло в голову завоевать наши, польские земли, то есть я хотел сказать — попытаться завоевать. Разумеется, его бы в пух и прах разгромили наши бравые предки, но зато у римлян появилась бы возможность подробно описать наши земли, и мы бы теперь располагали достоверными данными о племенах, заселявших земли между Вислой и Вартой, об их обычаях, городищах, их истории. Англичане, французы, немцы хвастаются полными сведениями о своей древней истории, сохранившимися в книгах Цезаря и Тацита, мы же, если говорить о нашей истории той поры, вынуждены довольствоваться редкими памятниками старины и случайно сохранившимися упоминаниями в некоторых источниках письменности.

Но вернемся к Агриколе. Его жизнь и деятельность Тацит описал отнюдь не как беспристрастный свидетель. В своей книге он подчеркивал огромные заслуги Агриколы перед римским народом и ясно давал понять, что тот мог бы совершить еще больше, если бы не зависть Домициана. Император именно из чувства зависти отозвал вождя как раз в тот момент, когда он начал покорение северной области, называемой Каледонией, то есть современной Шотландии, после чего намеревался переправиться в Ибернию, то есть в Ирландию.

Сегодня историки ломают голову над проблемой: можно ли во всем верить Тациту? Был ли Агрикола и в самом деле талантливым и предусмотрительным военачальником, а Домициан — всего лишь трусливым завистником? Исследователи не пришли к одному мнению. Они не отрицают того, что не одна кампания под водительством Агриколы увенчалась победами в разных частях острова. Сам факт, что римские легионы перешли линию между заливами Ферт-оф-Клайд[23] и Ферт-оф-Форт[24] (для римлян Clota и Bodotria), ставит его в один ряд с самыми выдающимися полководцами истории. Однако некоторые историки считают, что эти боевые операции были слишком дорогостоящими и не очень-то нужными империи, а сам полководец Агрикола руководствовался не благом страны, а жаждой славы. Император же, отвечающий за судьбы всей империи, лучше его понимал, что такие победы слишком дорого обходятся казне, и в них нет насущной необходимости, поскольку регионы не представляют особой угрозы для Рима. И тем не менее Агриколу, которого в Британию отправил еще Веспасиан, нынешний император оставил в должности наместника на очень долгий срок — до 84 года, — хотя обычно деятелей столь высокого ранга сменял гораздо чаще. Видимо, понимал и ценил его заслуги. Еще следует добавить, что к заслугам Агриколы относится и факт окончательного выяснения, что Британия — остров, для чего наместник снарядил в экспедицию специальный флот. А ведь это обстоятельство до тех пор еще так и не выяснили.

Случай с Агриколой очень наглядно говорит о трудностях в оценке событий и исторических деятелей давно минувших дней, если в распоряжении историков имеются лишь односторонние оценки, либо восхваляющие, либо осуждающие. Пожалуй, не меньше трудностей возникает, когда о каком-нибудь событии или историческом лице сохранилось слишком много сведений и документальных записей. Так обстоит дело, например, с новейшей историей.

Итак, мы собирались рассказать о походах самого Домициана. В Британии он не был, зато несколько раз воевал на берегах Рейна и Дуная. Первую из этих рек он форсировал в 83 году и покорил земли германских племен геттов. Но, пожалуй, важнее этого похода была последовательность, с которой он продолжил начатое отцом дело по выпрямлению границы и укреплению ее. Надо было ликвидировать угол, образовавшийся между верхним Рейном и Дунаем. Новые оборонительные рубежи теперь проходили немного южнее сегодняшнего Бонна через германские земли до Регенсбурга на Дунае. Больших усилий потребовало от римлян создание там системы фортов, валов, рвов с водой, заграждений. И все это протянулось сплошной линией на сотни километров по изрезанной местности. После него другие императоры достроили и укрепили эту систему. Была создана так называемая limes Germanicus, германский пограничный рубеж, веками защищающий империю он наездов варваров. Его остатки в некоторых местах сохранились до наших времен и тщательно исследуются.

Ну и наконец, нижний Дунай. Тут создалось сложное положение, поскольку по другую сторону великой реки возникло сильное государство даков, приблизительно соответствующее территории теперешней Румынии. Энергичные и воинственные вожди даков не боялись нападать даже на римлян. Зимой 85/86 годов даки, перейдя по замерзшему Дунаю, неожиданно напали на римские военные лагеря и уничтожили их, убив также и наместника Мезии.

Весной 86 года цезарь был уже там, организовывая поход против воинственного народа, королем которого к этому времени стал Децебал. Римский историк так отзывается об этом правителе:

Он прекрасно знал военное дело и так же отлично действовал на практике. Нападал продуманно и вовремя отступал, устраивал искусные засады, храбро сражался. Максимально использовал плоды победы и ловко вел переговоры после поражения. Вот почему он так долго был достойным противником римлян.

Уже в следующем году римская армия переправилась через Дунай, но угодила в засаду и потерпела полный разгром. Погиб командующий армией, врагу достались знамена и воинские знаки, многие римляне попали в плен. Однако в 88 году все изменилось. Римляне учли печальный опыт прошлых лет и стали действовать осторожнее, а располагая большими силами профессиональных воинов, сумели разгромить нескладное воинство Децебала у Железных Ворот. Тем временем сам Домициан сражался на среднем Дунае с племенами маркоманов[25] и других народов, однако потерпел жестокое поражение на противоположном правом берегу реки. В создавшейся ситуации и римский император, и царь даков решили заключить перемирие, хотя наверняка и те и другие хотели только выиграть время. Кончилось тем, что дакский правитель признал себя вассалом и союзником римской империи, а его доверенный посланник принял из рук римского императора диадему, символ короны. На дакской территории по ту сторону Дуная римляне получили в свое распоряжение несколько участков для размещения своих военных баз, выражаясь современным языком, а Децебал взамен — денежные субсидии и помощь римских специалистов.

И в то время, и позже в Риме считали позорным это соглашение. Подобное мнение наверняка вызвано неприязнью сенаторов к цезарю. Можно предположить, что и среди даков было много противников мира с римлянами. Наверняка Децебалу тоже пришлось наслушаться упреков за излишнюю уступчивость римлянам. Еще и в наше время некоторые румынские историки (а румыны считают себя потомками даков) считают, что соглашение было выгодно только римлянам. Но те же историки замалчивают такой факт: коварный Децебал не соблюдал всех условий соглашения, например, не освободил пленных римлян, не вернул все захваченные знамена и другие воинские символы, а деньги римлян и их военных специалистов использовал для того, чтобы перестроить и более разумно организовать воинские силы даков. Однако, как мы скоро убедимся, ему не удалось осуществить эти планы.

В столицу Домициан вернулся осенью 89 года и был вознагражден двойным триумфом за победы над геттами и даками. Триумфы, как водится, сопровождались многочисленными пышными зрелищами и играми.

Этими деяниями не ограничились заботы Домициана о границах империи. Нельзя не упомянуть о том, что в 89 году, еще до похода против маркоманов, он привел легионы на Рейн для подавления бунта наместника Сатурнина, а в 92 году возглавил на Дунае карательную экспедицию против сарматов. Об этом нельзя забывать, иначе представленная историками картина правления Домициана будет неполной и несправедливой для этого цезаря. Если же читатель не поленится полистать данную книгу и прочесть описания правления других римских цезарей, ему придется согласиться с выводом, что ни один из предшественников Домициана не проявил столько энергии для защиты и укрепления границ империи, ни один не совершил столько длинных и опасных походов, даже император Август, который тоже много путешествовал, но для путешествий выбирал более спокойные и теплые страны, а на Рейне и Дунае никогда не был. Тиберий же, будучи императором, никогда не покидал пределов Италии, точнее — пребывал лишь в Риме и на Капри. Калигулу занесло лишь в Галлию, а Клавдия в Британию. Нерон посещал только Грецию. Веспасиана выбрали императором на Востоке, после чего он до конца дней своих осел в Италии. Разумеется, в этом отношении деятельность Домициана предстает весьма достойно. Он не щадил ни времени, ни сил, не страшился опасностей и выносил все неудобства, связанные с дальними переездами. Выдающимся вождем его не назовешь, но к своим обязанностям руководителя империи он относился очень серьезно и в наиболее ответственных из них предпочитал принимать личное участие, не перепоручая их наместникам. И очень хорошо понимал, где именно в данный конкретный момент кроется главная опасность для страны. И надо сказать, своей активностью и личным участием в решении проблем империи он подал хороший пример будущим правителям. Почти все последующие цезари станут, подобно ему, часто появляться в пограничных лагерях римской империи и совершать в случае необходимости длительные и опасные поездки по стране.

На протяжении веков Домициана часто сравнивали с Тиберием, находя много общего между ними, а меж тем к таким сравнениям следует подходить с осторожностью. Да, Домициан часто заглядывал в дневники угрюмого каприйского отшельника, выискивая в них советы и указания, но он представлял собой совсем другой тип властителя. Он постоянно выступал публично, а в решении государственных проблем, как уже говорилось, предпочитал принимать личное участие. Тиберий годами держал высоких чиновников на одних и тех же постах, Домициан часто их менял. Тиберий считал их всех одинаково плохими и негодящими, в лучшем случае — подозрительными. С таким мнением Домициан соглашался, однако полагал: умнее будет не позволять государственным мужам задерживаться на высоких постах — тогда они не успеют обрасти приспешниками, расширяя свое влияние. Обе школы персональной политики всегда имели и имеют своих сторонников и противников. А вот что гораздо важнее — как Тиберий, так и Домициан помощников (соратников) себе выбирали с умом и сурово их контролировали, так что даже враги обоих императоров вынуждены были признать: в их правление в стране царил порядок.

Особое внимание Домициан уделял правоохранительным органам, а также боролся со злоупотреблениями властей, их необъективностью и взяточничеством. Наказывал также за нарушение принятых норм поведения, а если их нарушали весталки, то повелевал этих женщин хоронить заживо, следуя давним обычаям, которые вполне одобряли и его современники. Цезарь вникал и в мелкие вопросы, например, приказывал сносить деревянные ларьки и лотки, препятствующие уличному движению. Некоторые его распоряжения нам показались бы по меньшей мере спорными, если не вредными для народного хозяйства. Так, он запретил разбивать виноградные плантации на пахотных полях и даже велел уничтожать уже существующие. Разумеется, в данном случае император руководствовался соображениями большего блага для страны и ее жителей: вино в данном случае было скорее роскошью, но не необходимостью. Жизнь, однако, постепенно сама исправляла эти наивности в сельскохозяйственной политике, подобно другим запретам, вроде бы вызванным благородными, но не реальными побуждениями.

Однако сенат видел в цезаре лишь жестокого тирана. И тоже был по-своему прав. Со времени бунта Сатурнина император становился все подозрительнее, что вызывало усиление репрессий по отношению к высшим слоям общества, а это, в свою очередь, усиливало оппозиционные настроения в стране. Одни за другими сыпались обвинения в оскорблении императорского величества, процессы, заканчивающиеся смертными приговорами или, в лучшем случае, изгнанием виновных за пределы Римской империи, нарастали преследования философов, евреев и христиан. Все это напоминало времена Тиберия и Нерона. Что касается преследований по религиозным мотивам, то они были связаны с постоянными волнениями в Палестине, римские же власти не делали различия между двумя религиями.

Вместе с тем цезарь умел поиздеваться над своими настоящими или вымышленными врагами и бескровным образом, хотя и не менее жестоким. Однажды он пригласил на пир высших государственных чиновников. Зал для роскошного пира, куда гостей впустили одних, без их охранников и личной прислуги, был весь черный — пол, потолок и стены. Возлежать за трапезой (по римскому обычаю за едой возлежали, а не сидели) гостям предстояло на погребальных носилках; у носилок находилась таблица с указанием конкретного сановника, выполненная с соблюдением всех правил оформления кладбищенских надгробий. Когда ошеломленные гости с трепетом улеглись на указанных местах, снова распахнулись двери и под звуки похоронной музыки в зал бесшумно вошли одетые в черное юноши и каждый, грустный и бестелесный, как загробная тень, занял свое место в ногах приглашенных. Воцарилась полная тишина, люди боялись даже пошевелиться или перевести дыхание. Принесли угощение, такое, какое по римскому обычаю полагается усопшему. Тут тишину нарушил цезарь, начавший потусторонним голосом повествовать о загробной жизни и о предстоявших там муках. Приглашенные окончательно распростились с жизнью, но им разрешили спокойно удалиться. Правда, за дверями пиршественного зала сановников ожидали не собственные слуги, которых господа там оставили. Каждого гостя до его дома сопровождал некто незнакомый, словно собирался именно там по приказу цезаря совершить экзекуцию. Однако никакой экзекуции не было — гости цезаря входили к себе в дом и, казалось, наконец могли вздохнуть с облегчением. Но это было еще не все. Едва несчастный мог почувствовать себя в безопасности, как раздавался громкий, повелительный стук в дверь. Неужели все-таки палач от цезаря с приговором? От цезаря — но не с приговором, а с дарами. Один принес ту самую надгробную таблицу, что стояла у его ложа на званом пиру. Оказалось — она из чистого серебра. Другой принес не тронутое гостем угощение, оказавшееся в очень ценном сервизе. И вот наконец появился тот юноша, который сидел в ногах приглашенного, подобный загробной тени, — теперь он, стройный и оживленный, весело приветствовал хозяина дома. Да, шуточка жуткая и дорогостоящая. Вряд ли хоть один из участников кошмарного пира смог забыть чувство давящего страха и искренне простить человека, заставившего его такое испытать.

Политическая ситуация в стране осложнялась еще и тем, что у Домициана не было детей, так что любой из представителей высшей аристократии мог подозреваться в злом умысле с целью захватить власть. Император был женат на Домиции Лонгине, дочери Корбулона, знаменитого вождя нероновских времен, отобрав ее у первого мужа в 70 году, когда в отсутствие Веспасиана Домициан был хозяином страны и столицы в течение нескольких лет. Она родила ему сына, получив при этом звание Августы. Мальчик однако скоро умер и был причислен к сонму богов. Больше детей у Домициана не было. Позже Домиция изменила мужу, уже императору, сойдясь со знаменитым танцором Парисом, который за этот роман заплатил жизнью… Домицию отправили в изгнание, из которого она, впрочем, очень скоро вернулась. Похоже, Домициан и в самом деле ее любил. А вот она не забыла и не простила испытанных унижений, тем более что муж ее без стеснения заводил бесчисленных любовниц, среди которых была даже его собственная племянница Юлия, дочь брата Тита. Ее супруга Домициан велел убить. Кровосмесительная связь закончилась трагично. Юлия забеременела, цезарь велел ей избавиться от будущего ребенка, в результате чего молодая женщина умерла. Ее дядя, любовник и убийца в одном лице, очень переживал и велел зачислить ее в число богов.

В 95 году Домициан заподозрил в покушении на свою жизнь и свой трон Флавия Клеменса, двоюродного брата, которого и приговорил к смертной казни, а его жену, Домициллу, сослал на крохотный безлюдный островок. Их он обвинил в безбожии, то есть в отступлении от культа домашних богов. Поговаривали, что они сочувствовали евреям, а многие считали их христианами. Если это правда, тогда мы имеем дело с самым древним случаем проявления новой религии в столь высоких кругах.

Дело Клеменса и Домициллы, маленькие сыновья которых даже самим цезарем не раз назывались его наследниками, стало для приближенных императора сигналом, что опасность угрожает всем. Возник заговор, причем в число заговорщиков входили императрица, оба префекта преторианцев, комнатный служитель императора Парфений и Стефан, управляющий владениями Домициллы. Стефан, по слухам, вошел в число заговорщиков не столько из желания отомстить за свою хозяйку, сколько из опасения, как бы не вскрылись его собственные злоупотребления. Именно он, если опять же верить слухам той поры, сыграл главную роль в покушении на императора.

ДИНАСТИЯ ФЛАВИЕВ

Заговор решено было осуществить 18 сентября 96 года. Операция подготавливалась тщательно, были продуманы все мелочи, вплоть до острого ножа, который цезарь всегда держал в спальне под подушкой и который Стефан сумел украдкой убрать. Стефана допустили к правителю по неотложному делу — якобы с информацией о готовящемся покушении на императора. Сиеста — святое до сих пор для всех итальянцев время послеобеденного отдыха. Цезарь, как всегда, удалился в покои отдохнуть. Всех, допускаемых к императору, всегда тщательно обыскивали. Стефан спрятал кинжал в складках бинта — уже несколько дней он предусмотрительно появлялся при дворе с перевязанным левым плечом и всем рассказывал о своей ране. Оставшись с императором наедине, Стефан не медля нанес ему мощный удар ножом в пах, а мужчиной он был сильным. Раненый Домициан сунул руку под подушку ложа, у которого сидел, но вместо ножа вытащил только рукоятку, тогда он всем телом навалился на заговорщика и повалил его на пол. Завязалась борьба. На шум вбежали в спальню остальные заговорщики — Парфений, какие-то завербованные вольноотпущенники и гладиаторы. Цезарь был заколот их кинжалами, но в суматохе погиб и Стефан.

Так ушел из жизни последний представитель рода Флавиев, одной из самых прославленных династий в истории империи. Кто придет к власти следующим, кто станет господином великого Рима?

НЕРВА

Marcus Cocceius Nerva

8 ноября 30 г. — 25 января 98 г.

Правил под именем Imperator Nerva Caezar Augustus с 18 сентября 96 г. до 25 января 98 г.

Был причислен к сонму богов

Дошло до нас, что незадолго до смерти Домициану привиделся сон, будто у него на спине растет золотой горб. По его мнению, такой сон сулил в будущем процветание империи. Так оно и случилось. Со времени правления его преемника в Римской империи начинается период, прозванный историками «золотым веком». Он длился почти столетие и включает в себя времена правления императоров Нервы, Траяна, Адриана, Антонина Пия, Марка Аврелия, а возможно, и Коммода.

Почему же именно этот век, а не предыдущий получил столь лестную оценку? Ведь они во многом похожи. Не произошло никаких изменений в политическом строе. В золотом веке Рим стал, выражаясь нашим языком, сверхдержавой, но таковым он был и в прошедшем столетии. Правда, в этом новом к нему прибавили несколько вновь завоеванных территорий, но не очень больших. Разрастались и расцветали города, по всей империи распространялись завоевания цивилизации, но разве не то же происходило и в правление представителей династий Юлиев, Клавдиев и Флавиев? И все же золотым век назван неслучайно — от предшественника он отличался одним существенным качеством: на протяжении всего этого периода империей правили люди ответственные, честно исполнявшие свои обязанности, уважавшие закон и порядок, сотрудничавшие с сенатом, умело подбиравшие себе помощников. Ни один из них не запятнал себя преступлениями, злодейством, безумными выходками и сумасбродствами, подобно Тиберию, Калигуле, Нерону и Домициану. Разумеется, у каждого из правителей были свои странности, ни один из них не был гением, но в психическом, нравственном и интеллектуальном отношениях все они оказались на высоте, и потомки с полным правом столь высоко оценивают их роль в создании золотого века империи. А отсюда вывод: обычные, рядовые граждане непременно должны быть убеждены в том, что ими правят люди честные, ответственные, разумные, не обязательно гениальные, но такие, которые заслуживают уважения. Увы, в истории нашей цивилизации очень редки эпохи, когда люди поколение за поколением могут жить под опекой такой власти.

Портретную галерею «хороших цезарей» открывает пожилой и не очень здоровый человек, который на троне оказался волей случая, вовсе к этому не стремился, а царствовал недолго и ничем особенным ни в какой области себя не проявил. Однако именно с него начинается золотой век, ибо этот правитель обладал очень ценными качествами, которые у него переняли его преемники. Вот эти качества: скромность и умеренность, тактичность душевная и политическая, юридическая культура, умение подбирать помощников.

Марк Кокцей Нерва происходил из старинного аристократического рода. И дед его, и отец, да и он сам прославились как знатоки всех тонкостей юриспруденции и законности. Все они в свое время побывали консулами, то есть достигали высшей государственной должности, и пользовались уважением очередных правителей. Сам Нерва в молодости даже числился в друзьях Нерона, вероятно за хорошие стихи. Как юрист, он оказал Нерону неоценимую услугу в раскрытии заговора Пизона, — причем это был настоящий, а не вымышленный заговор, — за что был щедро награжден, получив так называемые знаки триумфатора. Затем Нерва приобрел благосклонность Веспасиана, в 71 году стал консулом, а при Домициане во второй раз получил это звание и должность. Вряд ли Нерва обладал каким-то особенным государственным мужеством, но умел найти подход к людям с самыми разными характерами и взглядами. И все равно, если верить некоторым историческим источникам, под конец правления Домициана опасность грозила и этому спокойному и ловкому человеку. Речь о гороскопе. Мы уже не раз замечали, что римляне во все времена очень верили предсказателям и звездочетам, а те вдруг открыли, что звезды сулят Нерве в будущем правление империей. Астрологи сообщили Домициану о таких перспективах скромного юриста; у Домициана же давно был разработан план — уничтожать или высылать из страны как можно дальше всех, у кого в гороскопе просматривается такая возможность. Не избежать бы и Нерве подобной участи, да спас его солидный возраст — ему уже было далеко за шестьдесят, к тому же Нерва страдал гастритом, и его изводили частые рвоты. На эти обстоятельства и сослался один из дружески настроенных к Нерве астрологов, убедив императора, что такой болезненный старец ему не страшен и не стоит увеличивать число недругов цезаря. Нерва узнал, какая опасность нависла над ним, узнали и другие, и вероятно, именно поэтому заговорщики, готовившие убийство Домициана, обратились к Нерве с просьбой в случае успеха занять освободившуюся должность.

Дело в том, что вопрос о наследнике Домициана оставался открытым. У него не было детей, да и вообще никого не осталось из рода Флавиев, имеющих определенный вес, жизненный опыт и опыт политической деятельности, авторитет, наконец, подходящий возраст для того, чтобы занять трон. Впрочем, годы правления Домициана так запятнали память о заслугах Флавиев — Веспасиана и Тита, что людям поневоле хотелось совсем порвать с традициями этого рода. О восстановлении республики никто всерьез не помышлял — народы империи привыкли за прошедшие десятилетия к монархическому типу правления. К тому же влиятельные слои римского общества отдавали себе отчет в том, что преторианская гвардия, тесно связанная с особой императора, не согласится на восстановление прежнего государственного строя.

Сенат собрался на чрезвычайное заседание уже в день гибели Домициана, то есть вечером 18 сентября 96 года. Спешить заставляла необходимость — нужно было поставить преторианцев перед свершившимся фактом.

Почему избрали именно Нерву? Принималось во внимание несколько соображений: древность и аристократичность его рода, почтенный возраст, опыт работы на высоких государственных должностях, авторитет серьезного юриста и черты характера, среди которых не последнее место занимали благожелательный, спокойный нрав и умение ладить с людьми. Разумеется, выбирая кандидата на столь высокую должность, сенат не забыл позаботиться и о себе — потребовал клятвы от будущего императора, что тот не станет приговаривать к смертной казни никого из своих прежних коллег. Нерва дал такую клятву и сдержал ее.

Свержение и смерть Домициана, свободный выбор нового цезаря признали поворотным моментом в жизни страны, возвращением свободы ее гражданам. Уничтожили памятники «тирана», а те из них, что были из золота и серебра, отправили в переплавку, выбили монеты с изображением богини свободы и надписью Libertas publica — Свободу всем! Имя Домициана предали забвению, уничтожая отовсюду и даже соскребывая со служебных табличек или свитков папируса, а все выданные Домицианом распоряжения признали недействительными, чего, впрочем, никак нельзя было соблюсти полностью.

Приговор о предании забвению кого-либо по латыни звучит как damnatio memoriae. Эта интересная идея неожиданно возродилась в наши времена, причем осуществить ее попытались люди, которых трудно заподозрить в знании древней истории. Но как в древности, так и в наше время подобная идея оказалась неосуществимой. Никто не забыт и ничто не забыто, невозможно стереть из памяти людской никаких деяний — ни добрых, ни злых, никаких преступлений, никаких несправедливостей, равно как и имен тиранов или просто неудобных героев.

Нерва вернул приговоренных к изгнанию людей, приостановил процессы по статье «оскорбление величества», зато жестоко обошелся с профессиональными доносчиками, казнив многих из них. Это были легкие, ничего не стоившие, но зато популярные решения, вызвавшие всеобщее одобрение. Труднее было привести в порядок бюджет, пошатнувшийся от многочисленных войн, щедрости и великих строек Домициана. Необходимо было на какое-то время прервать политику хлеба и зрелищ, прекратив раздачу зерна римской черни и беднякам огромной империи и устройства им на потребу дорогостоящих представлений. Нерва даже решился продать золотые и серебряные изделия из обстановки императорских дворцов, а к тому же и некоторые дворцы вместе с императорскими угодьями. Для собственных потребностей он оставил только самое необходимое. Население Италии Нерва избавил от обязанности содержать государственную почту, то есть поставлять для ее перевозки лошадей и возы. Эта подать была особенно тяжела для деревенских жителей империи. Отменил он и налог, который обязаны были платить евреи. И все-таки зрелища пришлось спешно восстановить и, конечно же, снова ввести бесплатную раздачу зерна беднякам и римскому плебсу. Кстати, все эти постановления императора были запечатлены на выбитых в его правление монетах.

Императора особенно беспокоило постоянное уменьшение площадей пахотной земли в пользу пастбищ, что означало растущую зависимость страны от импорта зерна. В связи с этим Нерва вернулся к давней, еще республиканской идее колонизации, то есть выкупа земли у крупных владельцев и раздачи ее мелкими участками безземельным, что должно было уменьшить количество плебеев в столице, находящихся на содержании государства.

Положение бедноты по всей территории Италии было настолько тяжелым, что требовалось принимать немедленные меры. Возможно, уже в правление Нервы был образован так называемый алиментарный фонд, контролируемый государством, во всяком случае, при его преемнике он уже функционировал. Это была довольно сложная система, но имеет смысл хотя бы в упрощенной форме ознакомиться с ней, чтобы понять, насколько высоким был уровень тогдашних юридических и экономических структур, почти не отличающихся от существующих в наше время в самых передовых государствах. Римская казна выплачивала разным городам Италии определенные суммы, часть которых составляли приватные дары состоятельных людей, а города в свою очередь выдавали ипотечные кредиты будущим владельцам небольших земельных участков под залог их земли. Ежегодные проценты от кредитов позволяли выплачивать денежные вспомоществования, мы бы сказали — пособия, детям из самых бедных семей конкретного города. Делали это городские чиновники, но их контролировал сенатор, называемый praefectus alimentorum, и находящиеся в его подчинении прокураторы. Сохранившиеся письменные записи II века подтверждают наличие алиментарной системы в 46 итальянских городах. Так, например, в городе Белей во времена Траяна годовые поступления составляли сумму свыше 55 000 сестерциев, которые раздавались 263 мальчикам и 12 девочкам. Разумеется, нельзя путать римскую алиментарную систему с нашими алиментами, ее суть и масштабы совсем другие, да и выполнялась она четко и действовала без сбоев, но вот неизвестно, насколько она способствовала повышению рождаемости среди беднейших слоев населения, а это было одной из ее главных целей.

Строительство в годы правления Нервы не могло быть масштабным, учитывая краткий срок правления этого цезаря. Он завершил закладку форума, начатого Домицианом и названного впоследствии Форумом Нервы. Много сделал для возведения акведуков, римского водопровода, контроль над ними поручив Юлию Фронтину — весьма интересной личности, явно недооцененной историками. Его карьера особенно наглядно позволяет ознакомиться с системой обязанностей и контроля, которые ставились перед высшими чиновниками огромной империи.

Секст Юлий Фронтин, почти ровесник Нервы, прошел все ступени высшей должностной лестницы Римской империи, включая и консульство в 73 году. До этого, в 70 году, руководил боевыми действиями легиона на Рейне, а по окончании обязанностей консула, тоже в 73 году, стал на несколько лет наместником Британии. Фронтин оставил по себе добрую память, оказавшись хорошим администратором. Итак, воин, администратор и еще строитель, ибо именно он проложил существующую до сих пор отличную дорогу via Julia в теперешнем английском графстве Монмут. Фронтину довелось управлять еще одной провинцией империи — Азией, расположенной на западе Малой Азии. Под конец царствования Домициана, когда в стране бушевал террор, Фронтин отошел от политики и занялся писательской деятельностью, в которой первое место посвятил самым интересным для него занятиям — военному и инженерному делу. Его работы об инженерном искусстве не сохранились, зато время пощадило его исследование, посвященное разным военным хитростям. В 97 году, когда Нерва назначил его ответственным за водопроводы Рима, Фронтин занимался историческими и техническими исследованиями проблемы снабжения водой столицы. Результатом исследований стала работа «Об акведуках города Рима», посвященная Нерве, но опубликованная уже в правление Траяна. Это поистине бесценный источник сведений по истории и функционированию водопроводной системы столицы империи. В своем завещании Фронтин написал: «Зачем возводить мне памятник? Память о нас и так сохранится, если мы заслужили ее при жизни». Прекрасные слова, а главное, дела этого римлянина. Его труд «Об акведуках…» переведен на многие языки мира. Кроме подробнейших расчетов по распределению воды и доставке ее потребителю, что само по себе очень ценно, современный читатель изумляется, наткнувшись на разделы, говорящие о поистине гражданской позиции этого древнего аристократа:

…Будучи убежден, что главной обязанностью моего ведомства является честность, я подсчитал соотношение используемой акведуками воды и количества воды с ее доставкой. Выявлены излишки воды по сравнению с ее доставкой в количестве 1263 единиц. Я был удивлен такому открытию и решил расследовать, каким же образом ухитрились потратить воды больше, чем ее было, так сказать, в наличии. Произведя измерения источников, снабжавших акведуки, я обнаружил значительно больше воды, чем числилось в реестрах.

Такое положение вещей сохранялось во все время до прихода к власти цезаря Нервы. Теперь же, благодаря предусмотрительности умного и хозяйственного главы государства, все, что раскрадывалось водопроводчиками или по халатности и попустительству ими растрачивалось, пошло в дело, так что могло быть приравнено к открытию и запуску новых источников воды. И те районы, которые до сих пор обслуживались одним акведуком, оказалось возможным снабдить еще несколькими.

Так, ежедневно ощущает заботу императора Нервы, столь любящего свой народ правителя, Рим, столица государства — королева и госпожа всего мира, возвышающаяся, подобно божеству, над всеми странами, величественная и не имеющая себе равных. Теперь же еще более укрепится здоровье Вечного Города благодаря увеличению разделительных водохранилищ, монументальных фонтанов и общественных цистерн с чистейшей водой. Не меньшую выгоду ощутит на себе и возросшее количество императорских концессий, те же, что до сих пор с трепетом тайно и бесправно отводили себе воду, могут теперь пользоваться ею без опасений по праву концессии.

Вот и подумает, прочтя эту книгу или хотя бы приведенный из нее фрагмент, какой-нибудь из жителей современного Кракова (как и любого другого города, испытывающего недостаток воды), привыкший к вечному дефициту воды, хотя вблизи города нет недостатка в горных реках, — подумает, вздохнув: когда же и у нас появится мудрый правитель, похожий на доброго императора Нерву, а также честный, ответственный и энергичный человек, подобный древнеримскому куратору водопроводов Фронтину?

Раз уж речь зашла о водопроводах, сработанных еще рабами Рима, нельзя умолчать некоторые отрицательные их (водопроводов) стороны. Как известно, в то время трубы изготавливались из свинца. Римляне не знали, что с питьевой водой поглощают вредные для здоровья частицы этого металла, в частности, вызывающие бесплодие. Римляне так любили чистую воду горных рек, столько сил и внимания посвящали доставке ее в города и села, не подозревая, что по трубам акведуков к ним течет смерть…

Но вернемся к Нерве. Здраво оценивая свои заслуги, он справедливо и без ложной скромности заявил: «Я не совершил ничего такого, что бы помешало мне в любую минуту отказаться от должности и жить как частное лицо». Но и ему не удалось избежать сложностей, связанных с жизнью политического деятеля, с ее жестокостью, ненавистью, интригами, амбициями отдельных людей и эмоциями толпы. Подстрекаемые своим префектом, преторианцы потребовали у императора предать смерти двух участников покушения на Домициана. Нерва попытался спасти их, но вынужден был уступить давлению. А потом среди его сенаторов возник заговор, об этом немедленно донесли императору. Нерва поступил по-мужски: сидя в театре рядом с главой заговора, он незаметно передал ему стилет, попросив проверить, достаточно ли тот острый…

Эти и другие подобные факты заставили Нерву осознать, что он уже очень старый и больной человек, а главное — слишком снисходительный, чтобы продолжать управлять страной одному. И что произойдет, если он скончается внезапно? Неизбежна новая гражданская война — непременно появятся несколько претендентов на престол, и каждая армия захочет видеть своего военачальника цезарем, как это было после смерти Нерона.

Решение о том, кому быть соправителем и будущим наследником императора, было принято в октябре 97 года.

ТРАЯН

Marcus Ulpius Traianus

18 сентября 53 г. — 8 августа 111 г.

Правил с 27 января 98 г. под именем Imperator Caezar Nerva Traianus Augustus.

Причислен к сонму богов.

Девиз его правления:

«Хочу быть таким цезарем для граждан, какого цезаря, будучи гражданином, сам хотел бы иметь»

КОЛОННА ТРАЯНА

Когда в октябре 97 года цезарь Нерва изрек на Капитолии традиционную фразу: «Да станет это благом, счастьем, процветанием и будет успешным для сената и народа римского, объявляю Марка Ульпия Траяна моим сыном!» — и затем на заседании сената нарек его Траяном и императором, то есть своим соправителем и наследником, он тем самым удивил не только римлян в столице и в империи, но и все население провинций. Понимали, разумеется, что цезарь, будучи бездетным и уже немолодым человеком, позаботился о законной передаче власти, но почему он выбрал наследником именно Траяна? Ведь еще живы многочисленные родичи Нервы. И даже если уж он решил выбирать среди чужих, мог бы найти людей из лучшего рода, чем у Траяна, сановников с большим политическим и административным опытом работы. Ведь род Траяна отнюдь не старинный, только отец Траяна добрался до высшей должности в государстве — консулата, а главное, это семейство давно осело в Испании, и именно Испания, а не Италия была его родиной.

Таким образом, впервые в истории Римской империи высшая власть в стране должна была перейти к человеку, происхождение которого связано не с исконной территорией Рима — Италией, а с провинцией. Это удивило и даже шокировало многих гордых римлян. Они еще помнили о том, как всего за два поколения до этого всех возмутило решение императора Клавдия ввести в сенат людей родом из Галлии. И вот теперь возведение на трон «испанца» явилось лучшим доказательством полной романизации Испании и постепенного превращения Римской империи в содружество всех ее граждан.

Уже не одно поколение рода Траянов проживало в городе Италика, недалеко от Севильи, где им принадлежали немалые земельные угодья. Отец будущего императора служил в армии и дослужился до командования легионом, который участвовал в подавлении восстания иудеев в Палестине. Там Траяна-старшего узнал и оценил Веспасиан и, став императором, сделал его консулом, а затем Траян поочередно был наместником Сирии и Азии, таким образом, облегчив своему сыну Марку жизненную карьеру — и военную и гражданскую. Уже в Сирии Марк находился вместе с отцом, а в царствование Домициана сам командовал легионом, привел его из Испании на берега Рейна. В 91 году Марк стал консулом, а затем наместником Верхней Германии. Туда и дошла до него весть об усыновлении его цезарем Нервой. Император Нерва скончался в конце января 98 года.

Траян находился в Колонии (Кёльне), куда и привез весть о кончине императора молодой офицер Адриан — родственник и подопечный Траяна. Марк Ульпий не помчался в Рим сломя голову, еще несколько месяцев он продолжал заниматься укреплением оборонной линии между верховьями Рейна и Дунаем, тем самым продолжая дело, начатое Флавиями. Он же основал и обустроил два города, Ulpia Noviomagus (теперешний Неймеген, в восточной части Нидерландов) и Ulpia Traiana (Ксанти, в областях Восточная Македония и Фракия). Теперь уже можно было не беспокоиться за границу на Рейне и сократить расположенные там воинские подразделения.

В начале 90 года Траян совершил триумфальный въезд в Рим. И наверняка сограждане, с энтузиазмом встречавшие его, задавали все тот же вопрос — почему именно Траян? Возможно, наряду с заслугами самого Траяна тут сыграл свою роль ровесник и земляк Траяна Луций Лициний Сура, пользовавшийся полным доверием Нервы. Если это так, то следует признать, он сумел по достоинству оценить и дела, и таланты своего земляка, Траян наградил его своим постоянным дружеским отношением.

Траян прежде всего — воин, и по воспитанию, и по жизненному опыту, и по служебной практике, но прежде всего он воин по своей человеческой сути с ее менталитетом, пристрастиями и настроем. Речь идет, разумеется, не о солдатской сущности и слепом подчинении воинской дисциплине, не о любви к мундиру, парадам, наградам, к изданию приказов или к подчинению им, а о самых ценных качествах прирожденного военачальника. Умение трезво оценивать создавшуюся ситуацию и быстро принимать решения, действовать энергично, а приказы формулировать кратко и понятно, избегая двоякого их толкования, он проявил с юношеских лет. Как и недюжинную храбрость, здравый смысл и организаторские таланты. Траян любил воевать, битвы были его стихией. Потому он и остался в римской истории величайшим после Августа завоевателем новых земель, расширив за их счет границы империи, — при нем Римская империя достигла своей наибольшей площади. Однако история сохранила и крупные мирные реформы Траяна.

Вот как характеризует его сенатор и историк Кассий Дион через почти сто лет после правления императора. Написанный им портрет правителя немного простодушный, но достоин внимания, и прежде всего потому, что именно таким видели своего цезаря сами древние римляне:

Для Траяна было характерно чувство справедливости, мужество и простота в обращении. Физически он был очень силен, ведь стал правителем в сорок лет от роду, так что мог работать наравне с остальными мужчинами. Духовных сил тоже имел достаточно, поскольку не был порывистым, как юноша, и беспомощным, как старец. Он никому не завидовал, никого не убил и очень ценил людей честных. Будучи сдержанным и недоверчивым к оговорам и клевете, не отличался вспыльчивостью. С пониманием относясь к чувствам и страстям других людей, не торопился выдавать смертные приговоры. Много средств израсходовал на войны, но много тратил и на мирные цели. И хотя построил очень немало — дорог, портов, зданий общественного назначения, — никогда не запятнал рук кровью соотечественников. Доступный для простых людей, по отношению к сенату он держался с достоинством. Его любили все, и никто не боялся, — разумеется, кроме неприятеля. Траян охотно принимал участие в охотах, пирах, приемах и развлечениях. Часто четвертым садился в повозку, часто запросто входил в частные дома и без церемоний присоединялся к пиршествам. В одном лишь чувствовался недостаток образования: ему не хватало познаний и навыков в ораторском искусстве, но он всегда безошибочно схватывал суть любого дела и находил оптимальное решение проблемы. Короче, Траян не был лишен ни одного из положительных качеств, и всеми ими обладал в высокой степени. Разумеется, мне известно и то, что он любил мальчиков и вино. Порицать за это его можно бы было лишь в том случае, если бы в результате таких пристрастий появлялось что-нибудь плохое или неправильное, он же, хотя и пил вволю, оставался трезвым, а в своем пристрастии к мальчикам никогда никого не обидел.

Самое время добавить, что Траян был женат. Его жена, Плотина, женщина благородная и скромная, снискала всеобщее уважение с первых минут своего воцарения. Поднимаясь по ступеням ко входу в императорский дворец, она вдруг остановилась, обернулась и изрекла следующее: «Какой я сюда вхожу, такой хотела бы и выйти». Так оно и получилось. Звание первой дамы империи никогда не ударило ей в голову, она не изменила своих привычек и отношения к людям, а такое, увы, очень часто происходит с женщинами, и не только императрицами. Но брак Траяна и Плотины остался бездетным.

Приведенная выше характеристика Траяна требует и еще некоторых дополнений и пояснений, как минимум в двух случаях. Что касается недостатка в образовании императора, то тут сказалась профессия его биографа Диона, писателя и ритора, для которого по понятиям того времени самым главным в жизни было умение красиво высказаться, умело построить свою речь по законам античной риторики. Мы же не столь привержены к изощрению в словесных баталиях и не очень любим излишнюю риторику. Опять же, зная многие из дошедших до наших дней высказываний Траяна, должно согласиться, что не только по существу, но и по форме они вполне отвечают нашим требованиям. А суть, это не лишне и повторить, свидетельствует о глубоком умственном потенциале и проницательности Траяна.

Второе замечание касается не упомянутой в характеристике слабости этого императора — некоторого тщеславия, склонности к красивым и пышным титулам, похвалам и даже панегирикам. Он милостиво принял присвоенный ему уже в самом начале правления титул «Отец отечества», pater patriae. Первым из цезарей Траян стал прибавлять к своему имени прозвище Наилучший, Optimus. Свое же имя обожал присваивать городам, строениям, даже легионам. Звание Августы присвоил не только своей жене, но и сестре, и даже племяннице. Таких доказательств тщеславия Траяна можно приводить много. И все же тщеславие, хотя несколько умаляет величие действительно великого исторического деятеля, вызывает лишь улыбку, — это не самое плохое в характере властителя.

И вот именно к Траяну, так жаждущему признания и стремящемуся увековечить свое имя, судьба оказалась жестокой и немилостивой. Нам в наследство остался на редкость убогий материал, на основании которого мы смогли бы восстановить его деяния и заслуги перед историей. Не сохранилось ни одного полного описания периода его времени. «Жизнь двенадцати цезарей» Светония, к которой мы неоднократно прибегали, кончается на Домициане. Второй значительный сборник биографий императоров Древнего Рима, Scriptores Historiae Augustae, начинается только с наследника Траяна, императора Адриана. Между этими известными сборниками биографий цезарей образуется пробел правления двух императоров, Нервы и Траяна. Не сохранилось также ни одного исторического труда, греческого или римского, в котором бы эти царствования были подробно описаны. Действительно, парадокс истории, ведь именно во времена правления Траяна жил и творил один из величайших историков Античности — Тацит! К сожалению, он интересовался более ранним периодом истории Древнего Рима. Сам Траян вел дневники своих войн, подражая, ясное дело, знаменитым дневникам Цезаря, но из всех дневников Траяна до нас дошло лишь одно предложение из нескольких слов. Чем же мы располагаем? Короткими, отрывочными упоминаниями и фрагментами в трудах историков, несколькими письмами цезаря, надписями, монетами и памятниками.

Зато один из этих памятников теперь приобрел всемирную известность. Конечно, я говорю о знаменитой колонне Траяна в Риме. Она высится там, где некогда простирался великолепный комплекс, сооруженный Траяном: форум, названный его именем, храм, торговые ряды и библиотеки. Творцом этого архитектурного шедевра был архитектор Аполлодор из Дамаска. По всей вероятности, он же был автором проекта и возведения мраморной колонны, состоявшей из цоколя, основания, ствола и капители, общей высотой около 40 метров. На вершине колонны, куда некогда вела винтовая лестница в стволе колонны, стояла статуя цезаря. Статую позже сбросили христиане, водрузив на ее место другую — святого Петра. В нише цоколя погребли прах Траяна. Таким образом, в свое время эта колонна являлась одновременно и гробницей, и основанием памятника, возносящегося над городом. Колонна выполняла и еще одну функцию: она увековечила память Траяна и зрительно представила его победоносные войны, благодаря изображающим их барельефам на ленте, закручивающейся спиралью. На этой ленте длиной в двести метров и шириной в один метр предстают в хронологическом порядке более ста сцен отдельных этапов и эпизодов военных действий, изображенных реалистично и в то же время композиционно выверенных с безошибочным художественным вкусом. На этих сценах представлено более 2500 фигур воинов двух враждующих сторон, а сам император появляется десятки раз, всегда немного возвышаясь над окружающими. Перед нами словно бы кинолента, предположительно служащая иллюстрацией к дневникам Траяна. Вот эти барельефы и стали бесценным источником в познании разных аспектов древнеримского воинского искусства, в частности видов вооружения, военных машин, воинских знаков и изображений на щитах. Все это можно было в подробностях разглядывать с террас библиотек, некогда возведенных рядом с колонной.

На барельефах нет подписей, но неопровержимо доказано, что на них представлены эпизоды двух войн с даками на землях современной Румынии. Император счел опасным для Римской империи наличие на ее границах такого сильного соседа, каким стала Дакия в правление Децебала.

Первый поход состоялся весной 101 года. Войско римлян состояло из 11 легионов и множества самостоятельных когорт, так что насчитывало около ста тысяч воинов. Уже давно Рим не собирал такой армии. Двадцать пятого марта столица торжественно проводила в поход своего цезаря. Римлянам пришлось вести тяжелые бои; агрессор столкнулся с достойным противником, который не только стойко сопротивлялся, но и отважно контратаковал на римской стороне Дуная. Однако в 102 году Децебал запросил мира. Он обязался не уничтожать свои крепости, выдать римлянам дезертиров и освободить часть территории по своему берегу Дуная. Траян победителем вернулся в Рим, где ему был устроен великолепный триумф. К его почетным званиям добавился Dacicus, Дакский.

В июне 105 года он снова оказался в тех краях. Даки нарушили условия мирного договора, по крайней мере, такие сведения дошли до нас. В 106 году римские легионы перешли Дунай по мосту, построенному Аполлодором. Мост этот был величайшим достижением инженерной техники своего времени. Перейдя по нему в страну даков, римляне преодолели горы и захватили столицу страны Сармизегетузу, в Южной Трансильвании. Децебал покончил с собой, а его страна стала новой провинцией римской империи — Дакией. В нее входила часть земель современной нам Румынии — Банат, Ольтения, Трансильвания, а Добруджа вошла в состав другой Римской провинции, Нижней Мезии. Недалеко от Сармизегетузы заложили новую столицу Дакии — Colonia Ulpia Traiana Augusta Dacica. На вновь завоеванные земли хлынули переселенцы из империи, преимущественно из ее балканских и вообще восточных окраин. Вместе с ними на новых землях воцарились новые религиозные культы, обычаи и язык. Переселенцев привлекали богатства прекрасного края и прежде всего золото, обнаруженное в горах. Часть даков переселили на юг.

Те из туристов, которые посетят Румынию, найдут там еще один из знаменитых памятников Траяна. В 60 километрах к югу от Констанцы, в местечке Адамклисси, возвышается на семиступенчатой платформе, на круглом цоколе шестигранный столп. Он возносит ввысь фигурную композицию, представляющую пленников и трофеи римлян, в основном оружие побежденных. Этот памятник старины впечатляет своими размерами. Один цоколь чего стоит — огромный, 40 метров в диаметре и приблизительно такой же высоты. Минувшие века разрушили памятник, трудно сейчас представить его первоначальный вид. Из надписи узнаем, что памятник символизирует окончательную победу над даками и посвящен Марсу-Мстителю. Построили его в 109 году, и тогда же он дал имя римскому городу, возникшему неподалеку, в долине, Trораеum Traiani, Траянов Трофей.

Триумф цезаря состоялся в 107 году и был грандиозным. Игрища продолжались 123 дня, на них выступили более 19 000 гладиаторов. Дакские трофеи составили пять миллионов фунтов золота и десять миллионов фунтов серебра (римский фунт = 327 г), а с захваченных территорий привезено около полумиллиона пленников (по некоторым данным).

Торжественности празднеству придали почетные гости — они прибыли даже из Индии. Именно к этому времени Рим распахнул перед собой окно на Красное море, откуда морским путем можно было добраться в эту сказочную страну. Когда Траян был занят покорением даков, его полководец Корнелий Пальма покорил и присоединил к империи в качестве новой провинции Набатию на полуострове Синай и часть земель теперешней Иордании. Столица Петра и сейчас поражает и очаровывает наших современников своим необычным расположением, архитектурой храмов и гробниц, в которых гармонично сочетаются мотивы восточные, греческие и римские. Новая провинция стала называться Аравией. Из Дамаска был проложен важный торгово-стратегический путь к городку в заливе Акаба, где размещалась эскадра военного флота римлян. В городе Востра (современная Басра, Босра) находился легион римлян, он защищал земли новой провинции и ее граждан от набегов кочевников пустыни. А непосредственную связь с Красным морем осуществлял восстановленный старый канал, соединяющий море с Нилом. Канал с этих пор стали называть рвом Траяна, fossa Traiana.

Трудно назвать какую-нибудь из римских провинций, которая не была бы хоть чем-то обязана Траяну. Из построенного им и дошедшего до наших времен можно назвать по-прежнему впечатляющий каменный мост на реке Таг[26] в Испании, близ теперешней Алькантары, что на арабском языке означает «мост». Он соединяет два крутых берега, его высота от водной поверхности более 70 метров. Аркады моста сложены из гранитных блоков. Архитектор, Юлий Лацер, воздвиг рядом с мостом небольшое сооружение — мы бы сказали часовенку, — в которой велел вырезать на камне поэму, увы, откровенно слабую в поэтическом отношении, но важную в историческом. В поэме архитектор с гордостью извещает, что вот он, Лацер, прославившийся божественным искусством архитектуры, по велению Траяна сконструировал мост, который будет стоять века. Так оно и произошло — мост поныне стоит. Не чета некоторым современным.

Долго было бы перечислять деяния Траяна-императора. Ограничимся теми, которые он совершил в самой Италии. Начал осушение понтийских болот. Расширил порт в Остии, а в столице построил новый. Реставрировал несколько старых дорог, а на юге Апеннинского полуострова вместо старой via Appia от Беневента до Брундизия провел новую, названную via Traiana. Напомним — римские дороги назывались в честь тех, кто их проводил.

А в самом Беневенте, откуда шла новая дорога, возвели триумфальную арку в честь императора, украсили ее барельефами, прославляющими деяния властителя. Эта арка еще не была закончена, когда мимо нее в 113 году проезжал сам Траян, отправляясь на Восток, чтобы вести на Евфрате и Тигре новую войну, теперь с парфянами.

ЦЕЗАРЬ И ЕГО НАМЕСТНИК

Прежде чем отправиться с Траяном на войну с парфянами, давайте остановимся и познакомимся с показаниями свидетеля, современника цезаря, описавшего его деяния и вообще те времена. Это уже известный нам Плиний Младший. Именно он был тем восемнадцатилетним юношей, который в августе 79 года с террасы виллы своего дяди Плиния Старшего наблюдал извержение Везувия и гибель Помпеи. Его дядя, командующий эскадрой военного флота римлян, поспешил на помощь людям, гибнущим по ту сторону залива, что стоило ему жизни. Знаменитый древнеримский историк погиб, выполняя свой долг гражданина и ученого, желая изучить вблизи опасный природный катаклизм. Плиний Младший выжил, потому что остался дома, наблюдая опасный катаклизм в некотором отдалении. Он сохранил присутствие духа (или притворился, что сохранил), читал труды Ливия и делал из них выписки. Следует признать, что интерес к научной работе юноша сохранил на всю жизнь. Для нас самым ценным из оставленного им научного наследия являются девять томов писем своим приятелям и одна книга переписки с цезарем Траяном. Правда, письма приятелям уже писались для последующей публикации, так что они довольно монотонны и излишне приглажены. И тем не менее нам интересно уже и разнообразие их тематики: письма рекомендательные, поздравительные, соболезнования, описание всевозможных событий, просто городские и великосветские сплетни, воспоминания об умерших и даже небольшие литературные очерки и эссе. Короче, они создают красочную картину современного автору Рима, написанную богатым аристократом — талантливым, образованным и высококультурным.

В давно вышедшей, но не утратившей своего значения «Истории римской литературы» Казимир Моравский так высказывается об упомянутых письмах и их авторе:

Перед нами предстает человек мягкий, честный, почтенный, лишенный вопиющих пороков, пунктуальный и добропорядочный в своих благородстве и добродетелях, словом, всячески достойный. Горизонты его ограничены кругом семьи, знакомых, приятелей, дома и литературных изысканий. Так будем же ему благодарны за сведения о его эпохе и за ясную форму, в коей нам ее представил.

Каждый прочитавший эти слова невольно задумается: а кто станет Плинием Младшим наших дней, с каких позиций их опишет? Наверняка сделает это не в письмах и дневниковых записях, сейчас это не принято. Что же достанется нашим далеким потомкам? Плинии всегда нужны, даже если они и не гениальные писатели и ученые, они важны для потомков просто как свидетели своей эпохи, ее беспристрастные описатели.

Вернемся к Плинию Младшему. Известно, что его жизнь складывалась так же, как и жизнь всех представителей высшей элиты Древнего Рима. Он начал с воинской службы, служил офицером в Сирии. При Домициане прошел низшие ступени служебной лестницы, это открыло ему путь в сенат. При Траяне сначала получил важную должность управляющего Тибром и городской канализацией Рима, высшую же должность консула — получил в 100 году. В благодарность цезарю он с сенатской трибуны произнес панегирик в честь императора, смесь раболепия, восхваления и риторики. Моравский так оценивает произведение и его эффект:

Траян наверняка вздохнул с облегчением, когда иссяк поток слов неутомимого оратора. Клубы фимиама и ладана развеялись, не замутив здоровой, крепкой головы цезаря, а когда чад рассеялся, пред ним предстали скучные лица утомленных слушателей и сияющее от осознания чудесной силы своих слов обличив оратора.

Не правда ли, самовлюбленные прихлебатели властей и в наше время находят достойных продолжателей, хотя тем даже не приходилось слышать о каком-то Плинии Младшем?

В 110 или 111 году Плиний стал наместником Понта и Битинии, провинций на южном побережье современной Турции. Литератор-книжник, выдающийся оратор, оттачивающий, шлифующий каждую фразу, каждое слово, столкнулся с проблемами администрирования и судопроизводства. Ему пришлось самому принимать нелегкие решения и бороться с трудностями прекрасного края, в ту пору заселенного преимущественно греками. Регион оказался сложным. Небогатый, если говорить о природных ресурсах, зато изобилующий бесчисленными конфликтами всякого рода. Растерявшийся наместник принялся бомбардировать цезаря отчаянными письмами, очень красочно и наглядно представляя в них как проблемы, так и собственное бессилие и сомнения. Император отвечал коротко и по существу. Одно только сопоставление длинных литературно отточенных манускриптов и по-мужски кратких и четких ответов великолепно характеризует наместника и императора. Для нас же это бесценный источник сведений о том, чем занималась и как функционировала римская администрация в провинциях.

Из переписки становится понятным, насколько важной была в то время проблема проведения водопроводов, даже в очень небольших местечках. И вместе с тем постоянно проявляется забота о том, чтобы локальные амбиции не заставили налогоплательщиков выкладываться на возведение не самых главных и нужных объектов. То есть, по существу, очень знакомая и близкая нам проблема — оптимальное вложение инвестиций, поиски приоритетов в каждой конкретном случае, срочность самого необходимого и умение отложить не столь насущное. К чести римлян следует отметить, что строительство общественных терм (бань) всегда оставалось приоритетом, а это отнюдь не всегда сохранялось во многих странах и в более позднее время. Еще одна проблема, тоже очень нам близкая и понятная, заключалась в том, как ограничить расходы на служебные цели, командировочные, которые представители местных властей назначали себе сами, если выезжали к римским чиновникам, якобы в народных интересах. Или, скажем, такое: наместник предлагает создать в Никомедии союз (collegium) ремесленников в целях пожарной безопасности. Император отказывает и так мотивирует свой отказ: «Как ни называй тех, что объединятся, их организация будет политической». Траян был правителем умным и проницательным.

Из переписки с императором два документа привлекают особое внимание, их часто цитируют, подчеркивая их историческое значение. Речь в письме Плиния и ответе на него Траяна идет о христианах. Плиний впервые столкнулся с христианами именно здесь, став наместником восточных окраин империи. Новая религия в этих землях была наиболее распространена. Всесторонне образованный человек, представитель высших слоев общества, Плиний Младший до сих пор не считал нужным заинтересоваться новым религиозным течением, которое такие, как он, считали просто странным иудейским предрассудком, выдуманным на потребу простакам, жителям восточных окраин. Римские власти традиционно относились с недоверием к новому и непонятному, христианство не внушало им доверия, хотя в принципе властители империи были толерантны к религиозным верованиям населявших империю народов. Такое отношение, в свою очередь, заставляло христиан уйти в подполье, а это опять же усиливало недоверие и подозрительность властей.

Тайная организация — значит, наверняка враждебная. Замкнутый круг непонимания и возникающих конфликтов! Из него никто не сумел вырваться, даже такой образованный и честный человек, каким был Плиний.

Приступив к своим обязанностям наместника, Плиний обнаружил, что «зараза» — именно так он выразился — охватила города и веси. Даже если бы он постарался не реагировать на это явление и закрыл глаза, его бы заставили отреагировать доносчики. Дело в том, что в Риме не было органов общественного обвинения, не было прокуроров, о преступлениях властей извещали граждане, частные лица, делая это зачастую из соображений личной выгоды. Плиний жалуется императору в своем письме:

До сих пор мне никогда не доводилось принимать участия в судебном разбирательстве против христиан, так что я не знаю, что именно и как нужно осуждать. Сомнения вызывает у меня и возраст обвиненных, надобно ли его принимать во внимание или не делать различия между людьми совсем юными и взрослыми; а также не знаю, могу ли признать невиновным того, кто раскаялся, или отречение от христианства не имеет значения?

В конце концов, как пишет сам Плиний, он применил такой способ: обвиняемым он задавал вопрос, действительно ли они христиане. Если они признавались, он еще два раза задавал им тот же самый вопрос, угрожая смертной казнью. Тех, кто выказывал упорство, осуждал на смерть, считая наказуемым уже само упорство и дерзость обвиняемых. Это если перед судом представали местные жители. А что касается римских граждан, то их наместник отсылал на суд в Рим, чтобы там разобрались. Многих обвиняли в анонимных доносах, а в присутствии наместника эти люди не только возмущенно отвергали обвинения в принадлежности к христианам, но и подтверждали свою лояльность по отношению к государственным верованиям, принося жертвы богам и перед изображениями цезаря. С этих людей снимали обвинение, как и с тех, кто был христианином, но впоследствии отрекся и вернулся к культу прежних богов.

Плиния также заинтересовали этичная сторона христианства и их культ. Бывшие христиане рассказали ему, что в назначенные дни они собирались еще до рассвета и клялись не красть, не убивать, не прелюбодействовать, не обманывать. А еще были такие дни, когда они потребляли лишь самую простую пищу. Так объясняли они Плинию суть новой религии, вернее, именно так он ее понял. Ему показалось это подозрительным, ведь доходили слухи, что на сборищах христиан творятся страшные, преступные вещи. И тогда наместник решил во что бы то ни стало добиться от подозреваемых правды, пусть даже ценой пыток. И пишет он об этом спокойно, как о деле обычном. Он, изысканный гуманист, человек мягкий и доброжелательный! Так, Плиний приказал пытать двух девушек, прислуживающих при богослужениях, их называли дьякониссами. И вроде бы пришел к выводу, что имеет дело всего лишь с каким-то изощренным суеверием. Тогда он приостановил расследование и обратился за разъяснениями к императору — что же ему теперь делать? Получается, что придется предать трибуналу множество людей. И при этом с гордостью сообщал цезарю, что предпринятые им меры уже привели к положительным результатам: ожили покинутые было нехристианские храмы, опять приносят на алтарь жертвенных животных, специально приобретаемых для этого. По мнению Плиния, отсюда следует вывод о том, что многих людей удалось бы спасти, если бы им позволили раскаяться.

Как всегда, ответ цезаря был коротким и понятным. Наместник поступает правильно. Следует карать лишь тех христиан, вина которых доказана, и прощать тех, которые принесут дары богам. «И никогда не считаться с анонимными доносами, ибо сие недостойно нашего века и служит плохим примером».

За всю историю человечества вряд ли еще какой-нибудь властитель позволил себе такое высказывание. Правящие не смогли бы удержаться у власти без анонимных доносов. Уже одни эти слова Траяна позволяют причислить его к самым справедливым повелителям. Можно его упрекнуть в нарушении некоторых норм морали, если относиться к ним с позиций людей нашего времени; можно поставить в вину завоевательные войны и преследование адептов одной из религий, хотя он не знал и даже не потрудился узнать основ их вероисповедания. Впрочем, точно так же поступил и его просвещенный наместник. И все же если не оправдать, то объяснить их можно. И даки за Дунаем, и парфяне за Евфратом представляли реальную угрозу для Римской империи, а в своем отношении к христианам цезарь руководствовался общими для римлян той эпохи недоверием и подозрительностью к незнакомым религиозным культам и организациям, действующим без разрешения. А поскольку христиан преследовали и предшественники Траяна, делался вывод — значит, христиане враждебны властям. Ни он сам, ни другой цезарь до него и после него не был в состоянии понять простую и очевидную для нас социологическую истину: то, что преследуется, лишь крепнет, закаляется и возрастает. Для христиан было бы хуже, если бы римские власти ничего не предпринимали против них.

Однако не станем осуждать древних, ведь новейшая история убеждает нас на каждом шагу: никто из власть имущих не знает этого закона. Может быть, потому, что у политиков нет времени знакомиться с историей человечества?

Борьбу с новым религиозным учением чрезвычайно осложняло то обстоятельство, что сами христиане просто стремились стать мучениками. Доказательства? Да хотя бы письма святого Игнатия, епископа Антиохии. Во времена Траяна его арестовали и под конвоем отправили в столицу империи, как следовало поступать с гражданами Рима. По пути епископ писал и отправлял послания в разные христианские приходы. И вот в одном из них, а именно адресованном жителям города Рима, он просил своих единоверцев не вступаться за него перед властями, ведь тогда они лишили бы его возможности пострадать за веру.

Святой Игнатий — единственный известный нам мученик времен Траяна. А вот со святым Клементом, третьим епископом города Рима после святого Петра, не все ясно. В своем замечательном труде «Имя Твое» ксендз Хенрик Фрос так писал о нем: «Нам даже точно не известно, какой смертью он умер, поскольку ранние источники не упоминают о ней, а версия мученической смерти появилась лишь в IV столетии. Позволительно предположить, что мученичество его следует понимать в широком значении этого слова той поры, а именно — скончался в изгнании».

Так что не станем осуждать Траяна, как не осуждали его христиане Средневековья. Данте встретил его душу в шестом круге рая. Как мог оказаться там еретик и преследователь христиан? А этот факт, в свою очередь, проясняет легенда: папа Григорий Великий, восхищавшийся деяниями Траяна, умолил Создателя вернуть ненадолго душу скончавшегося Траяна в его тело, а когда его просьба была услышана, воскресшего окрестили.

ВОЙНА НА ВОСТОКЕ

Итак, как мы уже знаем, цезарь покинул Италию в 113 году. Местом главных квартир он выбрал сирийскую Антиохию. Весной следующего года он начал военные действия в Армении, которая с давних пор была причиной раздора двух держав древнего мира — Римской империи и Парфянского царства. Он быстро занял Армению и сделал ее новой римской провинцией. Зиму 114/115 годов Траян опять провел в Антиохии и чудом избежал гибели в чудовищном по силе землетрясении, поглотившем тысячи жертв и превратившем в развалины один из величайших городов древнего мира.

В 115 году Траян покорил северную и западную Месопотамию, теперь на ее территории разместились Сирия, Турция и Ирак. В следующем году он двинулся на юг по плодородной, урожайной равнине. В те времена теперешние полупустыни были цветущим краем благодаря великолепной системе оросительных каналов, созданной тысячелетия назад руками шумеров. Народы, пришедшие им на смену, расширили и усовершенствовали эту систему. Лишь в Средневековье ее по разным причинам забросили, из-за чего обширные территории превратились почти в пустыни.

Римляне овладели столицей парфян — городом Ктезифонтом на Тигре. Траян воссел на золотой трон царя царей, а страну по обе стороны этой реки включил в состав Римской империи под названием провинции Ассирии. И продолжил поход на юг. Император спустился по Тигру. Вот, наконец, он ступил на берег персидского залива, первым из римских военачальников. Есть основания полагать, что Траян подумывал о продолжении похода на Восток подобно Александру Великому, — победили, однако, здравый ум и трезвый расчет: нереальные и непосильные планы были отброшены. И все же, если верить тогдашним историкам, Траян счел нужным оправдать нежелание отправиться в столь амбициозный поход своим возрастом, ведь ему уже было за пятьдесят. Якобы он произнес: «Будь я помоложе, поплыл бы отсюда до Индии».

Траян и не мог двигаться дальше — он еще не обустроил вновь завоеванные земли Месопотамии, а воинственные парфяне то и дело досаждали ему с востока. И все же осознать полностью опасность он смог лишь тогда, когда вернулся в Вавилон. Вспыхнул мятеж в одной из только что завоеванных земель, и парфяне с востока поспешили на помощь бунтовщикам. С тяжкими боями римляне отстояли свои завоевания, а в Ктезифонте Траян возвел на трон своего ставленника, марионеточного парфянского царя. Тот обещал верой и правдой служить Риму, но поддержки в своем народе не нашел.

В те же годы, когда римские легионы сражались на древних землях Ассирии и Вавилона, опять вспыхнуло восстание иудеев, причем сразу в нескольких римских провинциях: в Ливии, Египте, Сирии и на Кипре. Могли ли парфяне как-то инициировать это восстание? Впрочем, оно могло разразиться и само по себе, ведь римляне ведут тяжкие бои на дальних окраинах империи, так что у восставших есть шансы надеяться на успех. Тут, кстати, появился и мессия. Из дошедшей до нас отрывочной информации известно, что восстание вспыхнуло внезапно, было стремительным и кровавым, перерастая в настоящую войну евреев с местным населением и римлянами. Человеческие жертвы исчислялись многими тысячами, было разрушено множество городов, в том числе великолепная Александрия. Увы, история этой войны до сих пор нам неизвестна, хотя по своим размерам и драматизму она вполне может быть приравнена к знаменитой иудейской войне времен Нерона. До нас не дошел ни один исторический труд, ни одно достоверное описание на эту тему. Закончилась война полным разгромом повстанцев, невзирая на их потрясающие успехи в самом начале. Наместники императора подавили восстание с неслыханной жестокостью.

Во время осады крепости Хатра в Месопотамии Траян заболел. Подозревали отравление. Сняв осаду, император летом 117 года вернулся в Антиохию. Руководство армией и наместничество в Сирии он передал своему родственнику Адриану. У того уже был опыт военачальника, и его кандидатуру поддерживала императрица Плотина. По всей вероятности, в Антиохии Траян был частично парализован в результате апоплексического удара. И все же он велел везти себя в столицу. Скончался Траян 9 августа в городе Селине на побережье Целиции.

Его прах привезли в Рим, где со всеми почестями замуровали золотую урну в цоколе колонны. Память о добром цезаре долго жила в народе. Даже три столетия спустя сенат, желая очень почтить какого-нибудь императора, говорил ему: Felicior Augusto, melior Traiano — быть счастливее Августа, лучше Траяна!

АДРИАН

Publius Aelius Hadrianus

24 января 76 г. — 10 июля 138 г.

Правил под именем Imperator Caesar Traianus Hadrianus Augustus с 11 августа 117 г. до 10 июля 138 г.

Причислен к сонму богов

СОЛДАТ И ПОЭТ

Смерть, последовавшая за частичным параличом, так внезапно настигла Траяна, что он не успел официально назначить себе преемника. Он мог бы сделать это, присвоив своему избраннику титул цезаря и передав ему власть народного трибуна, как поступил Нерва по отношению к нему самому. И все же никто не сомневался относительно того, кому следует быть наследником. Публий Элий Адриан был связан с Траяном двойным семейным узлом, будучи внуком тетки императора и мужем Сабины, внучки сестры цезаря. К тому же они с Траяном были земляками: Адриан родился в испанском городке Италика, что неподалеку от теперешней Севильи. Там уже давно проживали потомки двух семейств. Когда Адриан десятилетним мальчиком лишился отца, именно Траян стал его опекуном, назначенным судом, наряду с Аттианом, тоже уроженцем Италики.

Еще не зная, что станет цезарем, хотя и занимал важные государственные и военные должности, Траян, тем не менее, искренне заботился о своем подопечном. Помог молодому человеку в самом начале его жизненной карьеры, а когда тому пришло время служить в армии, позаботился и об этом, устроив на службу в самой Испании, затем в рейнских легионах. Символичным был и следующий факт в биографии Адриана: именно он первым сообщил своему опекуну, находящемуся тогда в Кёльне, о смерти императора Нервы. Собственно, с этого момента Траян, уже официально усыновленный Нервой ранее, стал правителем империи, карьера же Адриана сделалась еще более стремительной. Он принял участие в походе на Дакию, причем дважды награждался за отвагу; стал занимать высшие государственные должности, в том числе был избран в сенат. Во время второго похода на даков сражался с задунайскими сарматами. В 108 году стал консулом. Через несколько лет воевал в Армении и Месопотамии. Когда цезарь в 117 году решил вернуться в Рим, Адриан получил ключевую в то время должность наместника Сирии и командование армиями на Евфрате. Так кто же стал бы сомневаться, что именно в нем Траян видел своего наследника?

Впрочем, некоторые утверждали, что на смертном одре Траян формально усыновил Адриана. Другие возражали, заявляя, что это выдумка двух человек, покровительствующих Адриану: Аттиана, бывшего опекуна Адриана, впоследствии префекта преторианцев, и императрицы Плотины. Историк Кассий Дион, ссылаясь на своего отца, якобы досконально изучившего все обстоятельства, пишет следующее: «Смерть Траяна несколько дней скрывали для того, чтобы предварительно иметь возможность сообщить об усыновлении Адриана императором. Письмо в сенат, извещающее об этом, подписано, однако, не Траяном, а Плотиной, а такого никогда прежде не случалось». Находились и такие, кто рассказывал, будто все происходило следующим образом: когда цезарь уже скончался, некто у его ложа, укрывавшийся за занавесом, в присутствии свидетелей голосом слабым, но очень похожим на голос Траяна совершил церемонию усыновления.

Впрочем, все эти слухи и предположения, естественно возникшие при подобных обстоятельствах, не имели никакого значения. Переход власти прошел спокойно, без потрясений. О кончине Траяна в цилицийском городе Селине пребывавший в Антиохии Адриан узнал 11 сентября 117 года. Тамошние легионеры тут же провозгласили его императором, и он немедленно выехал в Селин, находящийся от Антиохии в нескольких днях пути. Тело императора было отправлено в Рим, сопровождали его вдова — императрица Плотина, префект Аттиан и племянница покойного Матильда, она же теща Адриана. Самому Адриану пришлось остаться в Сирии — того требовала создавшаяся там непростая ситуация. Уже получив звание императора, Адриан отправил послание в сенат с просьбой причислить покойного к сонму богов и признать волеизъявление армии, объявившей наследником его, Адриана. К этому он приложил письменную присягу, где клялся полученную власть употребить исключительно на благо государства и не приговаривать к смертной казни ни одного сенатора, а также заранее отказывался ото всех присваиваемых ему особых званий и почестей. Сенат и в самом деле со всем согласился. Кажется, возникли некоторые сложности лишь с обожествлением Траяна, впрочем, это следует признать вполне естественной реакцией живых по отношению к умершему.

Что же представлял собой новый император? Он получил власть в 41 год. Это был мужчина высокий, видный, в полном расцвете сил, неутомимый пехотинец и отличный всадник, неустрашимый и ловкий охотник, сразивший копьем не одного крупного зверя и даже льва. Изображения Адриана на монетах и статуях говорят о правильных, мужественных чертах лица, густых, ухоженных волосах и бородке. Упомянутая бородка стала потрясением для современников, ведь он первым из императоров отрастил ее. Все предыдущие цезари старательно брились в полном соответствии с древнеримской модой, а после Адриана, наоборот, на протяжении целых двух столетий, включая и Диоклетиана, государи Рима носили бороды, разумеется, разной длины и всевозможных видов, в зависимости от моды и собственных вкусов. Почему же именно Адриан столь решительно нарушил традицию? Ведь в его время бородатыми были лишь интеллектуалы, как бы мы выразились теперь, то есть профессора, философы, писатели, а также служители разных культов. В том-то и дело, ведь, отпуская бороду, Адриан стремился показать всем, что он прежде всего интеллектуал. И он действительно был таковым, хотя прослужил в армии не один год, с самых юных лет, и, будучи офицером, всегда отлично справлялся со своими обязанностями, что отличало его и впоследствии в любой должности военного.

Адриан не просто увлекался поэзией, но и любил ее, а также искусство в целом, философию, риторику, мистику, все таинственное и древнее, а больше всего древнегреческую культуру. Он сам писал стихи, составлял речи, писал прозаические произведения, в том числе написал и автобиографию, к сожалению, не дошедшую до нас. А также рисовал, создавал скульптуры, набрасывал эскизы построек. Во всем этом проявлялись в довольно большой степени дилетантизм, чрезмерные амбиции и чуть ли не болезненное нетерпение активной, динамичной натуры. Император желал быть первым и оригинальным чуть ли не во всех областях культуры и искусства. Он позволял себе критиковать самых прославленных деятелей прошлого — Гомера, Вергилия, Цицерона. Что же касается его современников, то он, с одной стороны, старался привлечь к себе самых заметных из них, осыпая милостями и благодеяниями, а с другой — чуть ли не преследовал их, поскольку завидовал им и не терпел соперников. Тут больше всего пострадал известный архитектор той поры Аполлодор из Дамаска, во времена Траяна прославившийся, в числе прочих достижений, и как создатель знаменитой колонны Траяна. Уже в те времена Аполлодор восстановил против себя молодого Адриана, презрительно отозвавшись на одно из замечаний последнего, касавшееся архитектуры: «Занимайся своими делами и не мешайся в то, чего не понимаешь». И теперь, когда Аполлодор позволил себе опять раскритиковать какие-то замечания императора в области архитектуры, он немедленно оказался в опале, затем изгнан и вроде бы приговорен к смертной казни. Впрочем, желание быть справедливым обязывает меня заметить, что, по другим сведениям, все эти неприятности архитектора были вызваны его же финансовыми злоупотреблениями, допущенными им в ходе капитальных строительных работ. И тем не менее, его пример — другим наука, во всяком случае собратья Аполлодора архитекторы уже остерегались задевать самолюбие императора, а может быть, просто были более осторожными и предусмотрительными и всегда спешили признать, что цезарь прав. Впрочем, не только архитекторы. Так, риторик Фаворин с покорностью воспринял поучение Адриана, хотя прав был как раз он сам. И когда впоследствии Фаворина упрекали за то, что он так легко поддался давлению властителя, тот заявил: «Так ведь цезарь умнее меня, раз у него под началом тридцать легионов». Не правда ли, это позволяет нам понять и сейчас логику поведения многих и многих писателей и ученых?

До наших дней дошли лишь небольшие фрагменты отдельных литературных произведений Адриана. Это цитаты из двух его речей, высеченных в камне на вечную о нем память, и несколько стихотворений. Из последних самое известное и цитируемое — обращение цезаря к своей душе, созданное им на склоне лет. Вот оно:

Animula vagula, blandula,
Hospes comesque corporis,
Quae nunc abibis in loca
Pallidula, rigida, nudula,
Nec ut soles dabis iocos…

Душа, скиталица нежная,
Телу гостья и спутница,
Уходишь ты ныне в края
Блеклые, мрачные, голые,
Где радость дарить будет некому…[27]

Однако сильно ошибется тот, кто, ознакомившись с этим стихом и вышеприведенной характеристикой Адриана, сочтет его не очень значительным и серьезным политиком, примет за самовлюбленного эстета и сноба, напоминающего в чем-то Нерона, который, кстати, тоже очень любил культуру Древней Греции. В Адриане как бы свободно уживались два очень разных человека, и они совсем не мешали друг другу. Один — представленный только что служитель муз, мелочный, тщеславный и неуравновешенный, хотя и не слишком талантливый. Второй — настоящий государь, твердый, умный и дальновидный правитель, требовательный к себе и к людям, по-мужски решительный, невероятно трудоспособный, верный служитель интересам империи, вникающий абсолютно во все дела огромного государства, — словом, один из лучших цезарей в истории Древнего Рима.

Судите сами. Скончался прежний император, а Адриан не поспешил в Рим принять власть, он остался на Востоке, ибо этого требовали, по его мнению, государственные интересы, как бы ни торопил Адриана живущий в нем второй человек — капризный и слишком себялюбивый. Нет, Адриан — государственный деятель понимал, насколько важно в данный момент продолжить дело Траяна и в военном, и в финансовом отношениях. У него хватило мужества — и он не раз подтверждал это в жарких битвах, — сделать исторический шаг: вывести римские войска из Месопотамии и Армении, тем самым укрепить восточную границу империи. Он возвратил недавно созданные там римские провинции парфянам и заключил с ними перемирие. Разумеется, на него посыпались обвинения, что тем самым он обесценил завоевания своего предшественника, но Адриан сознательно и смело пошел на риск, глубже других понимая выгоды и опасности для отечества этого предприятия. Уже одно это ставит его в один ряд с самыми выдающимися и очень немногочисленными государственными деятелями в истории человечества. Увы, историки чаще предпочитают воспевать кровавых властителей, обуреваемых жаждой завоевания новых земель и постоянного расширения границ доставшегося им государства, и редко кто способен оценить подлинное величие государей, способных сдержать первые порывы и даже отступиться, если того требует благо отчизны.

Решив все проблемы на Востоке, цезарь осенью 117 года покинул Антиохию. Но направился не в Рим, а двинул войска в низовья Дуная, где требовалось обуздать притязания воинственных роксолан, нарушающих границы Дакии. Сюда прибыли гонцы из столицы с сообщением, что в Италии раскрыт и разгромлен опасный государственный заговор. Его якобы возглавляли четыре бывших консула, ближайшие друзья и соратники Траяна, подготавливавшие государственный переворот и свержение Адриана. Гонцы сообщили, что все четверо главарей были схвачены и по приговору сената немедленно казнены. Теперь трудно установить, что же произошло на самом деле. Существовал ли реальный заговор, вызванный возмущением по причине пренебрежения к завоеваниям Траяна, или сам Адриан, опасаясь врагов, непонимания и возмущения государственных мужей, под вымышленным предлогом решил избавиться от врагов, свалив вину на сенат. Впоследствии он сам клялся, что все произошло без его ведома и вопреки его воле, заговорщиков решил уничтожить его давний опекун Аттиан, а он сам не стал бы лишать жизни даже врагов. Сенаторы и римские чиновники переусердствовали, известив его о случившемся уже постфактум. И все же остались неясности. Были они у современников Адриана, остались и теперь у историков.

ВЕЛИКИЕ ПУТЕШЕСТВИЯ

Цезарь появился в столице лишь летом 118 года. Разумеется, его встретили с большой помпой. Кроме традиционных великолепных зрелищ устроили и посмертный триумфальный въезд Траяну, чья статуя возвышалась на колеснице. Адриан ни в коем случае не собирался лишать покойного императора его заслуженных побед.

В Риме Адриан провел три года, после чего впервые отправился в путешествие. Великие путешествия императора в разные отдаленные провинции империи со 121 года стали традиционными. Адриан правил империей 21 год, и половину этого срока провел в путешествиях. Ни один из его предшественников не мог в этом с ним сравниться. И в прежние времена цезарям, хотя бы тому же Домициану, не раз приходилось отправляться в дальние края, но делалось это всегда вынужденно и главным образом для ведения войн. Адриан первым из императоров понял, насколько важно государю собственными глазами увидеть, чем живут провинции, как бы далеко они ни были от столицы империи. Вот он и стал последовательно знакомиться с жизнью провинций, лично проводя инспекции, причем делал это обстоятельно, глубоко и всесторонне, посещая не только города, но и военные лагеря. Возможно, его беспокойная натура сама толкала его в путь, но эта «охота к перемене мест», несомненно, очень полезна умному и дальновидному правителю. Полученные сведения всегда применялись с толком и на благо государству. Трудности путешествий не отпугивали Адриана, он испытывал удовольствие, познавая новые страны, и с интересом знакомился с тем, что было до сих пор ему неизвестно. У него всегда находилось время и силы познавать новое, то, что он считал достойным внимания, будь то чудеса природы или невиданные произведения искусства и архитектуры. И что интересно, Адриановы инспекции повсеместно оставили след в истории, сохранившей нам свидетельства пребывания императора в самых разных местах Римской империи в виде построек, статуй, надписей и монет, которые чеканили отдельные города в память пребывания у них высокого гостя.

Итак, в 121 году Адриан совершил свое первое путешествие — в Галлию и в провинции по верхнему Рейну и Дунаю. В треугольнике между этими реками цезарь укрепил систему фортификаций, возведенную еще при Домициане и обновленную при Траяне. На следующий год он отправился в Британию, и там приступили к масштабным работам по возведению так называемого «Вала Адриана», протянувшегося от залива Солвей до устья реки Тайн на 80 римских миль, то есть почти на 120 км. Вал пересекал полуостров в самом узком месте и защищал от нападений диких горцев с территории теперешней Шотландии. Вопреки названию это был не только земляной вал, его отдельные части возводились из камней и кирпича. По валу возвышались башни и форты, с тыла к нему проводились дороги, а перед ним были выкопаны рвы. Это внушительное сооружение военно-инженерного искусства было создано всего за несколько лет. Кто же выполнял огромный объем работ? В основном римские солдаты, ведь их всегда в мирное время привлекали к общественным работам. Солдаты Древнего Рима строили дороги, мосты, акведуки и водопроводы по всей территории огромной империи.

Еще в том же 122 году цезарь вернулся в Галлию. На юге, в Немаусе (современный Ним), он воздвиг храм в честь Плотины, недавно скончавшейся вдовы Траяна. Он наверняка искренне оплакивал ее, свою опекуншу и верного друга, девять дней носил траурную одежду и сочинил поэму, прославляющую эту достойную женщину. Так же он еще в 119 году почтил память и своей тещи, Матидии, племянницы Траяна, которую Адриан очень уважал за ее заботу о покойном императоре. Обе женщины, императрица Плотина и племянница Траяна Матидия, трогательно и неусыпно ухаживали за императором до его смертного часа и обе же сделали все, зависящее от них, чтобы помочь Адриану стать императором. В 119 году на похоронах Матидии цезарь произнес надгробную речь, которая частично сохранилась, высеченная на каменных плитах, и построил храм Матидии — сенат причислил покойную к сонму богов. И в самом деле, пожалуй, впервые в истории зять настолько обожествлял тещу, что даже воздвиг храм в ее честь.

Но супружеская жизнь императора с Сабиной, дочерью Матидии, не складывалась. Если судить по сохранившимся изображениям, та была очень красивой женщиной, но Адриан жаловался на ее характер. Серьезный супружеский конфликт разразился в 122 году. Цезарь обвинил жену в слишком близких отношениях с двумя государственными деятелями, Септицием Кларом, бывшим префектом преторианцев, и Гаем Светонием, секретарем императора. Тем самым Светонием, которого и сейчас у нас многие знают как автора знаменитой книги «Жизнь двенадцати цезарей», биографий первых римских императоров, начиная с Цезаря и кончая Домицианом. Нельзя назвать это произведение великим, но оно ценно тем, что автор приводит в нем множество интересных исторических фактов и, что еще более интересно, уснащает текст забавными происшествиями, наблюдениями и сценками из жизни людей своего времени. Живо и доступно написанная книга пережила века и стала для нас бесценным источником познаний о том времени, ведь автор некоторых императоров знал лично, а о других была еще жива память. К тому же автор, будучи секретарем правящего цезаря, имел свободный доступ к государственным архивам. Тем не менее оба вельможи подверглись опале и вынуждены были покинуть столицу. Дальнейшая их судьба нам неизвестна. Что же касается Сабины, то она легко отделалась. Император заявил, что охотно бы развелся с ней, будь он простым гражданином, однако, будучи императором, не хочет подавать дурной пример своим подданным. Их брак не распался, хотя и оставался бездетным. Сабина даже сопровождала мужа в некоторых его путешествиях, но теплых чувств друг к другу они не питали, даже ощущалась некоторая враждебность.

Зиму 122/123 годов цезарь провел в Испании, откуда переправился на африканский берег, в Мавританию. (Так называлась тогда римская провинция, включавшая в себя современное государство Марокко и часть республики Алжир, то есть не следует путать эти области с Мавританией наших дней.) Находясь там, император узнал о грозившей Риму войне с парфянами и поспешил явиться к месту событий. На берега Евфрата он прибыл кратчайшим путем через Крит и страны Малой Азии. Императору удалось разрядить обстановку путем переговоров, но на Востоке он пробыл до 124 года. Он посетил Антиохию на севере Сирии и знаменитую своими постройками жемчужину востока — Пальмиру, город в сирийской пустыне, сохранившийся и в наши дни уникальный памятник культуры. В Битинии ему встретился мальчик необыкновенной красоты по имени Антиной. Император взял его с собой и не расставался со своим любимцем.

В 124 году Адриан объездил балканские провинции Рима. Может быть, именно тогда был заложен город Адрианополь, современный Эдирне в европейской части Турции. Доподлинно известный факт: именно в 124 году цезарь наделил правами города поселение Аквинкум на Дунае — это римский предшественник сегодняшнего Будапешта. Там до сих пор сохранились развалины древнеримского города и лагеря легионеров. Адриан переправился через Дунай, в Дакию, посетил места, где несколько лет назад воевал под командованием Траяна. Тогда Траян был опекуном молодого офицера, но это не означало, что цезарь относился к нему снисходительно, напротив, спрашивал с него больше, чем с других, не допускал никаких поблажек, что только пошло на пользу будущему императору.

Зиму 124/125 годов Адриан решил провести в столь любимых им Афинах. Он опять торопился покинуть Рим. Все предшественники Адриана на посту императора чаще всего уезжали из Рима лишь на войну, для Адриана же вне стен Вечного города (хотя именно он так назвал Рим) зарождались все его великие замыслы, вся его мирная деятельность, это была его полноценная жизнь! В Греции цезарь задержался до весны 126 года, объездил всю страну, в том числе побывал и на греческих островах. Однако лучше всего он чувствовал себя в Афинах в окружении прекрасных произведений искусства и замечательных памятников старины, чья родословная уходила в далекое, легендарное прошлое Античности. Тут жили Сократ и Перикл, Платон и Аристотель, Софокл и Демосфен. Греческим языком Адриан овладел еще в детстве, он был пленен культурой Древней Греции, прекрасно знал историю страны, ее литературу, был подлинным ценителем культурных ценностей этой колыбели европейской цивилизации.

Еще при жизни Траяна афиняне присвоили Адриану почетное звание архонта (верховный чин в древнегреческих полисах), что давало ему право считаться почетным гражданином Афин, и император всегда щедро осыпал город своими милостями. Среди возведенных им здесь монументальных построек обязательно следует особо отметить великолепный храм Зевса Олимпийского. Впрочем, постройку этого храма начал еще тиран Писистрат в VI веке до н. э., то есть почти за семьсот лет до Адриана, но тогда строительство пришлось сразу же прервать. Строительство продолжил правитель Сирии Антиох IV во II веке до н. э., изменив план постройки, однако со смертью правителя работы были прекращены. И вот теперь римский цезарь смог осуществить то, что не удалось сделать самим грекам. Работы были возобновлены в 126 году в таком темпе, что уже в следующий свой приезд в Афины, через несколько лет, Адриан смог освятить готовый храм, по праву считавшийся одним из самых великолепных в эллинском мире. До наших дней от него сохранились лишь 16 колонн (а их было 104), каждая высотой более 17 метров. В храме возвышалась гигантская статуя Зевса — одно из семи чудес древнего мира — из золота и слоновой кости, а также размещались многочисленные статуи императора. В том же 126 году у императора нашлось время принять обряд посвящения в Элевсинские мистерии[28] и возглавить дионисийские празднества, отмечавшиеся в соответствии с древней традицией.

В Италию Адриан возвратился через Сицилию, где он совершил восхождение на вершину вулкана Этны, чтобы оттуда насладиться зрелищем восхода солнца. В Риме император пробыл до лета 128 года, а потом отправился в Африку. В Нумидии, африканской провинции римской империи, располагавшейся на территории современного Алжира, он проинспектировал военный лагерь и наблюдал за учениями легионеров и конницы. По завершении маневров, 1 июля, Адриан обратился к солдатам с речью, похвалив их за старание, дисциплину и воинское мастерство, причем сделал это с большим знанием дела, ведь, почитай, с детских лет служил в армии. Эта речь частично дошла до нас, поскольку ее текст был высечен на камне.

Затем цезарь посетил свои любимые Афины, а оттуда через Малую Азию направился в Сирию. Пребывая в Антиохии, он поднялся на вершину горы Кассий, чтобы и здесь встретить восход солнца. В 130 году цезарь отправился в Иерусалим. Город лежал в развалинах с тех пор, как его разрушил император Тит. Адриан принял решение: восстановить город как принадлежащий Риму и назвать его Aelia Capitolina, от родовой фамилии цезаря Элий, а Капитолин по той причине, что на месте бывшего иудейского храма будет возведен храм в честь Юпитера Капитолийского.

Путь из Иерусалима в Александрию пролегал через Газу и Петру. Из Александрии император с супругой направился вверх по Нилу, желая обозреть самые древние и самые знаменитые памятники этой страны — пирамиды, храмы в Фивах, статуи богов и фараонов. Когда цезарь уже находился в Срединном Царстве Египта, ему пришлось пережить величайшую трагедию его жизни — в Ниле утонул его любимец Антиной. Что стало причиной трагедии? Случайность, убийство, самоубийство? Адриан выбрал третий вариант. Он сам верил в это и велел объявить всем: Антиной добровольно принес в жертву богам свою молодую жизнь ради спасения господина, ибо Адриану пророчица предсказала великое несчастье, вот юноша и решил ценой собственной жизни предотвратить беду. По всей империи принялись возводить храмы в честь Антиноя и устанавливать его статуи, поскольку его самого теперь стали чтить как бога. Чеканили монеты с его изображением. Утверждали, что на небе появилась новая звезда — это Антиной вознесся на небо и стал звездой. По велению Адриана на месте гибели юноши на берегу Нила был заложен город, носящий его имя. Руины этого города можно было увидеть еще в XIX веке, потом их разобрали и использовали как стройматериал для постройки сахарного завода.

И все же император не прервал путешествия. Утром 21 ноября он с супругой в окружении придворных появился у подножия колоссального памятника, называемого греками Мемноном, на западной окраине древних Фив. В действительности же эта статуя, как и стоявшая рядом вторая, представляла фараона Аменофиса III. Утверждали, что он пением приветствует восход солнца, и многие действительно слышали это пение, о чем и греки и римляне оставляли письменные «показания», высеченные на каменных плитах. Теперь считается, что звуки, принимаемые древними за пение колоссов, производились воздушными потоками в расщелинах каменных блоков, когда после ночной прохлады солнце нагревало камни и они быстро расширялись. Среди придворных дам императрицы Сабины находилась поэтесса Юлия Бальбилла, аристократка из очень древнего патрицианского рода. (Увы, талант ее был не столь высок.) Эта поэтесса сочинила панегирик и приказала вырезать его на левой ноге гигантской статуи. В нем с пафосом сообщалось, что Мемнон приветствовал пением императора и императрицу. Разумеется, мы всячески осуждаем нехороший обычай туристов портить каракулями бесценные памятники старины, но сейчас придется сознаться, что в данном случае этому нехорошему обычаю мы обязаны фактом установления точной даты данного исторического события. Видите, как через две тысячи лет и каракули могут пригодиться, разумеется, если они вырезаны в камне!

Обратный путь цезаря пролегал через Сирию и Малую Азию. Зиму 131/132 годов Адриан провел в Афинах, потом задержался в балканских провинциях и уже собирался возвращаться в Италию, но тут пришла весть, заставившая его изменить планы: в римской провинции Палестине вспыхнуло восстание иудеев.

ВЕЛИКОЕ ВОССТАНИЕ

Какие причины вызвали этот акт отчаяния? Две из них очевидны, они и подтолкнули к восстанию: решение римского сената возвести на месте бывшего иерусалимского храма святыню языческого бога и эдикт, запрещающий обрезание еврейских мальчиков на всей территории Римской империи. Оба этих решения воспринимались иудеями как величайшее оскорбление их убеждений и религиозных традиций. Однако прежде всего всенародное возмущение объяснялось желанием добиться независимости и сохранить национальное самосознание. Со времени покорения Римом Палестины каждое поколение ее еврейского населения готово было отдать свою кровь и жизнь борьбе за святое дело. Так обстояло дело и в 30-х годах I века, во времена римского прокуратора Иудеи Понтия Пилата, затем во времена великой Иудейской войны 66-70-х годов и, наконец, во время царствования Траяна. И вот уже четвертое поколение евреев взялось за оружие. Невзирая на все неудачи, поражения, неисчислимые потери восставших и мирных жителей, каждое восстание становилось для еврейского народа важной исторической вехой, сохраняя и укрепляя самое важное — чувство национальной гордости и достоинства.

Восстание 132 года охватило Палестину и, вероятно, часть Сирии. По своим масштабам, ожесточенности, бесчисленным жертвам и страшным разрушениям оно может быть приравнено и к восстанию во времена Траяна, и к войне в нероновские времена. К сожалению, как события времен Траяна, так и эти остались для нас практически неизвестны: до наших дней не дошло ни одно свидетельство эпохи. Увы, не оказалось в те годы историка, каким во времена Нерона был знаменитый античный историк Иосиф Флавий, оставивший свою великолепную «Иудейскую войну» (законченную в 79 году н. э.), сохранившуюся в целости на протяжении двух тысячелетий благодаря христианской традиции. О восстании при Адриане до нас дошли лишь короткие упоминания разных писателей и историков Античности, а также монеты, которые чеканили повстанцы. И лишь во время второй мировой войны на нашей памяти были обнаружены бесценные исторические источники восстания. Речь идет о переписке руководителя повстанцев Симона с главами палестинских округов. Обнаружили эти материалы в тайных пещерах пустыни, написаны они на арамейском языке и пока еще изучаются.

Симона его сторонники называли Сыном Звезды — Бар Кохба, а враги — Сыном Лжи. Он сам объявил себя правителем Израиля, а многие считали его мессией, посланцем Бога, что, в свою очередь, оттолкнуло от него сторонников ранних христиан. И тем не менее восстание расширялось стремительно, как пожар, охватывая всё новые территории. Поскольку в открытых битвах восставшие не смогли устоять перед сильным римским войском, они прибегли к тактике партизанской войны. Скрываясь в горных крепостях и пещерах, в тайных убежищах пустыни, они оттуда совершали вылазки, нападая и на отряды римских войск, и на своих соотечественников, которые не пожелали примкнуть к восставшим. На какое-то время им удалось овладеть Иерусалимом, и, по некоторым данным, они приступили к восстановлению своего великого храма. В период самых горячих боев с восставшими Адриан лично руководил войсками Рима, а затем поручил руководство над римскими легионами опытному военачальнику Юлию Северу, вызванному из Британии, где тот был наместником. Он же был назначен наместником Палестины после подавления восстания. Бар Кохба погиб в 135 году в боях за свою последнюю крепость, неподалеку от Иерусалима. Новая провинция была названа Палестинской Сирией, она включала в себя земли Иудеи и прилегающие области.

Римлянам досталась провинция развалин. В результате многолетних боев Иудея была полностью разрушена. По дошедшим до нас сведениям, полностью разрушенными оказались 50 крепостей и 985 населенных пунктов, погибли сотни тысяч местных жителей — в битвах, во время военных действий, а также умерли от болезней и голода, а сколько захвачено римлянами в плен и превращено в рабов — неизвестно. Их было так много, что за израильского раба платили столько же, сколько стоила лошадь. Многих погнали в Египет, но по пути большинство из них погибло от истощения. Однако потери римлян тоже были немалыми. Император своеобразно отметил этот факт. В своем послании сенату о полном подавлении восстания он не прибавил обязательную фразу «Я и армия чувствуем себя хорошо».

Впоследствии был выполнен намеченный план Aelia Capitolina и возведен храм Юпитера. Были построены культовые святилища и другим богам, в том числе в местах, чтимых христианами, — Распятия и Гроба Господня. Евреям было запрещено селиться в Иерусалиме и даже входить в город. Еще в IV веке им разрешалось входить в Иерусалим только раз в году — в день 9Аb, то есть в годовщину разрушения храма, чтобы оплакать национальную трагедию. Однако за эту привилегию им приходилось дорого платить римским солдатам. И все же прав один из историков: «Слезы отчаяния скрывали надежду, а она никогда не умирает».

В силе оставался запрет обрезания, но уже наследнику Адриана пришлось отменить его под угрозой очередного иудейского восстания этого воинственного и очень религиозного народа.

ВЕЛИКИЕ СВЕРШЕНИЯ

Пришло время объяснить, почему же Адриана считают одним из величайших государственных деятелей в истории не только Римской империи, но и человечества. Прославился он не великими завоеваниями, покорением новых земель и присоединением их к империи, но прежде всего как мудрый и дальновидный правитель, многое сделавший для укрепления отечества. А для этого приходилось очень много строить. Ну, и как бы мы теперь выразились — много рабочих мест. Это способствовало укреплению экономики страны и благосостоянию ее граждан.

Адриан — великий строитель. Никто из римских цезарей не сравнится с ним по количеству построенных зданий, крепостей, акведуков, мостов, водопроводов и различных ирригационных сооружений, а также проведенных дорог. Доказательством его разносторонней строительной деятельности являются в наши дни лишь внушительные руины, сохранившиеся в разных уголках на территории бывшей огромной Римской империи, в разных ее провинциях. Разумеется, больше всего их можно видеть в самом Риме. Из наиболее заметных архитектурных шедевров Вечного города, возведенных по велению Адриана, назовем самые главные.

Одно из самых монументальных и знаменитых сооружений Рима — это огромная родовая гробница Адриана. Ее построили у Тибра в виде круглого бастиона, она прославлена в веках под именем замка святого Ангела. От нее протянулся через реку прекрасный каменный мост, тоже творение Адриана, знаменитый старинный Pons Aelius — три его средних арки сохранились со времен Античности, позднее мост был украшен скульптурными изображениями ангелов. Далее следует пантеон, увенчанный великолепным куполом. Правда, первоначальный пантеон был построен еще во времена цезаря Августа на средства Марка Агриппы, но Адриан его полностью перестроил, придав ему тот вид, которым мы можем наслаждаться сейчас. Адриан же бережно сохранил и надпись основателя на фасаде. Надо отметить, что Адриан всегда помнил о тех, кто строил до него, а вот свое имя из скромности не увековечивал, хотя полностью перестраивал сооружение. Еще один из замечательных памятников Адриановой архитектуры — это храм богинь Венеры и Ромы (повелительницы Рима) на Форум Романум со стороны Колизея. Для того чтобы построить этот храм, пришлось передвинуть на несколько сот метров Колосса, гигантскую бронзовую статую Нерона, которую переименовали в изображение бога Солнца. Для перетаскивания статуи на другое место использовали 24 слона.

В Риме было много и других заметных построек, не сохранившихся до наших дней или уже очень разрушенных. Стоит, однако, подчеркнуть, что император не ограничивался возведением лишь общественных или сакральных построек. По прямому указанию Адриана и часто на его личные средства в Риме строилось множество других зданий, в том числе и обычных жилых домов. Историки могут это со всей достоверностью определить благодаря указу того же Адриана от 123 года, по которому требовалось на кирпичах построенного дома вырезать штамп с именами и фамилиями консулов, в чье правление возводился дом.

В окрестностях Рима, недалеко от Тибура (современный Тиволи), в обширном парке вырос целый комплекс дворцовых построек и храмов. Это знаменитая вилла Адриана — местопребывание императора, уставшего от постоянных поездок и государственных забот. Впрочем, Адриану стоило немалых трудов и средств обустройство этого райского уголка по своему вкусу. В основу положена воистину императорская идея. Здесь на территории огромного парка были представлены в миниатюре восхищавшие императора во время его поездок самые привлекательные уголки разных стран мира и архитектурные сооружения, а также привезенные со всего света бесценные произведения искусства. Полнее всего была представлена природа и культура Греции и Египта. Насколько это все было достойно восхищения, трудно сказать, ведь до нас дошли лишь фрагменты былой роскоши. Из множества прекрасных статуй большинство было вывезено вскоре после смерти Адриана, а в IV веке император Константин Великий перенес их часть в свою резиденцию в Константинополь. Но тем не менее начиная с XV века на бывшей вилле Адриана в развалинах императорского дворца обнаружено около трехсот прекрасных статуй, которые сейчас украшают лучшие музеи мира. Мало что осталось и от уголков природы, представлявших в миниатюре красоты разных стран.

Итак, мы уже имеем представление о том, каковы же сохранившиеся материальные доказательства великих свершений Адриана. И все же самым важным из них были его достижения в области политики, государственного управления и военного дела. Своей главной целью Адриан считал сохранение мира. Этого приоритета своей внешней и внутренней политики, как бы мы сейчас сказали, он придерживался во все годы своего правления. Началось с уже известного нам мирного договора с парфянами и вывода римских войск с восточных территорий, завоеванных Траяном. Затем Адрианом была создана система небольших, зависимых от Рима государств за Евфратом, Дунаем, Рейном. Вслед за этим произведена перестройка и расширение приграничных укрепленных поясов в Британии, между Рейном и Дунаем, в Дакии, а также в Нумидии. В Нумидии на границе с пустыней фортификационные сооружения протянулись на 800 километров, ограждая римские владения от набегов кочевников пустыни. Грандиозность этих сооружений во всей полноте была выявлена лишь в нашу эпоху, когда появилась возможность сфотографировать их с самолета.

Понятно, что никакие укрепления не помогут, если их не защищают хорошие солдаты. Адриан сам был военным, всю молодость провел в армии, причем последние годы непосредственно под руководством талантливого полководца Траяна, так что военную реформу провел со знанием дела и с огромной пользой для государства. Он начал с того, что сократил число римских легионов, вместо 30-ти теперь было 28, но зато создал новые части, так называемые numeri. Это были отряды пехоты или конницы, в которых служили преимущественно солдаты из провинций, не римские граждане. Все годы император неустанно лично заботился об армии, вникая во все мелочи армейского быта, уделяя особое внимание проблемам обучения военнослужащих.

Перейдем к вопросам внутренней политики. И в этой области вызывает восхищение размах его деятельности. Обладая бесценным для государя умением подбирать себе толковых помощников, император смог осуществить умные и продуманные реформы. Он создал нечто вроде совета при своей особе, называемого consilium, своего рода правительство империи. Высших чиновников император классифицировал по категориям, каждой из которых уже законодательно соответствовали звания и зарплата. Пересмотрена была и сама законодательная система с целью ее кодификации. Особое внимание уделялось социальным вопросам. Законами предусматривалась материальная помощь многодетным семьям и другие государственные вспомоществования. Забота о развитии сельского хозяйства проявилась, в частности, в издании ряда особых указов, например, указа о разрешении занимать пустующие земли и указа о созданий так называемого колоната, то есть такой системы земельного держания, когда крупные землевладельцы сдавали в аренду участки своей земли поселенцам — колонистам. И это лишь часть реформ, направивших древнеримскую государственность по новому пути развития.

Теперь следует отметить и другие несомненные заслуги Адриана. Благодаря его личному пристрастию к греческой культуре, в том числе науке и искусству, Рим пережил эпоху возрождения эллинистической культуры, пришедшей к этому времени в упадок. Благодаря безграничному преклонению императора перед великой культурой греков, его энтузиазму и возможностям эллины почувствовали себя полноправными гражданами империи. Символом равноправия двух культур и языков стало основание в Риме так называемого Афинеума[29] с кафедрами греческой грамматики и риторики. И тут опять не обошлось без помощников императора, из которых, пожалуй, самым известным был Флавий Арриан. Уроженец Малой Азии, он основательно потрудился на службе Риму, занимая высокие государственные и военные должности, но память о нем в истории сохранилась прежде всего благодаря его литературным заслугам в области греческой культуры и науки. Литературные труды Арриана предоставляют нам возможность ознакомиться с учением его современника — греческого мудреца стоика Эпиктета, бывшего раба. Вот уже почти два тысячелетия мудрые слова этого ученого до сих пор служат утешением страждущим, вселяют в них бодрость и надежду. Эпиктету мы обязаны еще и кратким, одновременно точным и исчерпывающим описанием жизни и деятельности Александра Македонского на основе затерявшихся во мгле веков более древних достоверных источников. Это лучший труд на данную тему изо всех, дошедших до нас из древнего мира.

Итак, императором Адрианом сделано немало, на склоне лет у него были все основания испытывать удовлетворение правителя, осуществившего многое из задуманного. Но случилось так, что последние годы жизни он прожил в тоске и печали. Начиная со 134 года Адриан уже не отправлялся в свои путешествия, безвыездно находясь в Италии. Император жестоко страдал от тяжелой хронической болезни: кровотечения, опухоли, боли. Он так мучился, что не раз помышлял о самоубийстве, просил своих ближних дать ему яд или окончить его муки ударом кинжала. Однако никто не решался. Сабина скончалась в 135 году. В прощальной речи цезарь позволил себе двусмысленное высказывание: «Она многого от меня требовала, а я никогда ей ни в чем не отказывал». Не отказал и после ее смерти: повелел сенату причислить ее к сонму богов. Ходили слухи — и дошли до нас, — что Адриан все-таки очень нехорошо обращался с женой, прямо как с рабыней, и вроде бы заставил ее принять яд. Скорее всего, это были лишь слухи, порочащие доброе имя императора и распускаемые его врагами, тем не менее они свидетельствуют о том, что в последние годы жизни цезаря отношение к нему изменилось. Да и факты говорят о том, что характер Адриана с годами испортился. Он стал подозрительным и жестоким, чего раньше за ним не замечалось. Слабый, больной старик приказал благородному и достойному сенатору Сервиану покончить жизнь самоубийством, причем вместе с его восемнадцатилетним внуком, что они и вынуждены были сделать. Причиной оказалось недовольство сенатора решением императора назначить своим преемником Цейония Коммода. Выбор и в самом деле был неудачным. Болезненный старец, назначенный наследником императора, скончался 1 января 138 года. Адриан, сам стоящий на пороге смерти, оказался вынужденным продолжить поиски преемника и остановился тоже на немолодом, пятидесятилетнем сенаторе Арии Антонине. В соответствии с традицией, он усыновил Антонина, и тому в свою очередь тоже пришлось срочно назначать себе преемников, по настоянию цезаря. Таким образом, цезарь позаботился о преемственности власти, что имело огромное государственное значение, ибо служило гарантией от случайных узурпаторов. В этом проявился прежний Адриан, дальновидный политик, заботящийся о благе отчизны, хотя он и отказался в свое время от почетного титула «Отец отечества», — очень уж не любил Адриан всякие почетные титулы, награды, триумфы…

Скончался император Адриан в городе Байи в Неаполитанском заливе 10 июля 138 года на 63-м году жизни.

АНТОНИН ПИЙ

Titus Aurelius Fulvus Boionius Arrius Antoninus

19 сентября 86 г. — 7 марта 161 г.

После усыновления Адрианом 25 февраля 138 г. Imperator Aelius Caezar Antoninus.

Правил с 10 июля 138 г. как Imperator Titus Aelius Caezar Antoninus Augustus, потом до 7 марта 161 г. как Imperator Titus Aelius Caezar Adrianus Antoninus Augustus Pius.

Причислен к сонму богов

Более двадцати лет империей правил честный, культурный, очень способный государь. Он наверняка не был гением, зато оказался — а это, пожалуй, даже важнее для государства — просто разумным и порядочным руководителем. Во время его правления не было ни великих походов, ни опасных конфликтов, не случалось даже никаких потрясающих афер или скандалов. Жизнь всей огромной империи — столицы, Италии, провинций — протекала спокойно, разумеется, не без споров и небольших столкновений, но без особых потрясений и кровопролития. Почему-то авторы учебников по истории и биографий отдельных государей, как ни странно, очень не любят такие времена и таких правителей. Они, эти авторы, походя отделываются несколькими общими словами о спокойных временах, и спешат пуститься в описания войн, завоеваний, страшных эпидемий, всяческих конфликтов, а то и просто преступлений и безумств императоров, королей и царей. Впрочем, их можно понять. Такие времена и таких правителей и описывать легче, и читают о них люди охотнее. Однако, если следовать этой нехорошей привычке, легко нарушить пропорции в объективном описании исторических событий и в их оценке. К тому же совершенная сотни лет назад ошибка с веками становится весомей. И получается: все черное, понурое, мощное и громогласное застилает и глушит в сознании потомков годы спокойствия, тишины, отдохновения и даже процветания, то есть целые годы просто обычной человеческой жизни. По большому счету, в иерархии ценностей должны преобладать именно времена относительной стабильности, только в эти времена люди получают возможность жить по-человечески. Ведь все потрясающие завоевания, войны и реформы предпринимаются не ради них самих, а для того, чтобы народы выплыли на спокойные воды и добрались до тихой пристани нормальной человеческой жизни. Когда же мы, наконец, избавимся в своем понимании и представлении истории от страшного заклятия, в результате которого человечество продолжает знакомиться с нескончаемой чередой фанатиков, маньяков, безумцев, тиранов и извергов? Когда начнем с таким же усердием прославлять тех правителей, которые просто заботились о своем народе, на самом деле любили мир?

Именно таким цезарем — добросовестным и скромным — оказался преемник Адриана. Ну как не похвалить при этом проницательность самого Адриана, выбравшего в преемники именно этого государственного деятеля? Произошло это в самом начале 138 года, за несколько месяцев до кончины императора. Адриан, уже больной и ослабевший от душевных и телесных мук, так представил сенаторам на утверждение Антонина, своего приемного сына и преемника на троне:

Он из знатного рода. Прост и благороден в обращении.

Не настолько молод, чтобы действовать импульсивно, и не так стар, чтобы не справиться со своими обязанностями. Воспитан в подчинении законности. Традиционно занимал высокие должности. Значит, не понаслышке знаком с принципами правления империей. Способен свои принципы умело воплощать в жизнь. Правда, я знаю, что он более других далек от политики, но мне известно и то, что ему чуждо властолюбие. Не думаю, однако, что он способен пренебречь моим и вашим мнением, то есть отказаться властвовать. Согласится, даже вопреки своей воле.

Будущее показало, что столь положительное мнение умирающего цезаря о своем преемнике, причем даже не родственнике, оказалось совершенно справедливым. Да и то сказать, у Адриана было много возможностей хорошо узнать Антонина по многолетней совместной работе, ведь он много лет входил в состав императорского совета. Нельзя было не заметить его, даже внешне Антонин выделялся: высокий, интересный, с правильными чертами лица, он был прекрасным оратором, что в древнем мире ценилось чрезвычайно высоко. Однако тонкий наблюдатель заметил бы и другое, а именно то, что Антонин не был очень сильной личностью, вернее, вовсе не был тем, кто желал, чтобы его считали сильной личностью, стремящейся сделать политическую карьеру. Этот человек был слишком культурным, слишком доброжелательным по своей натуре, слишком любящим маленькие радости жизни. Он с удовольствием занимался рыбной ловлей, с наслаждением вел домашнее хозяйство, охотно принимал участие в сборе винограда, очень любил задушевные беседы с умными, культурными людьми, с которыми беседовал и спорил во время долгих прогулок. Часто посещал театральные представления. Но не имел склонности к путешествиям, в противоположность Адриану. Став императором, Антонин ни разу не покидал пределов Италии, насколько нам известно.

Его предки некогда поселились в Заальпийской Галлии, в районе Немауса (теперь город Ним в южной Франции), затем переехали в Италию, где им принадлежали крупные поместья в Этрурии и по реке Пад. Дед и отец будущего императора (оба они носили одинаковые имена — Аврелий Фульв) достигли высших государственных должностей, побывав консулами. И его дед по материнской линии, Арий Антонин, тоже исполнял должность консула, причем двукратно. От своих предков по обеим линиям император Антонин унаследовал не только значительные состояния, но и очень длинные собственные имена — Aurelius Fulvus от отца и деда, Boionius по бабке с материнской стороны, a Arrius Antoninus — от ее супруга. Такое долгое перечисление фамилий не было в ту эпоху чем-то исключительным, наоборот, представители знатных родов стремились почтить память предков, нося их имена.

Сам Антонин прошел по всем ступеням государственной лестницы, которые полагалось пройти отпрыску представителей сенаторского звания, тоже достиг высшей должности в древнем Риме — звания консула, что случилось уже во время правления Адриана. Затем он побывал наместником провинции Азии и вошел в состав императорского совета. Был женат на Анне Галерии Фаустине, получившей в истории имя Фаустина Старшая. У них было двое сыновей и две дочери, но оба мальчика и одна девочка умерли в раннем возрасте, скорее всего еще до 138 года. После того как Антонин стал цезарем, их прах перенесли в мавзолей Адриана, до наших дней дошли копии их кратких эпитафий. Оставшаяся в живых дочь императора Фаустина Младшая сыграла свою роль в династической политике.

Вспомним, что, адоптируя Антонина, Адриан рекомендовал тому в свою очередь тоже адоптировать двух сыновей. Одним из них стал Луций Элий Коммод, которому в ту пору было 8 лет, а вторым — Марк Анний Вер, 17-летний родственник Антонина, известный впоследствии как Марк Аврелий. По какой причине именно они были усыновлены? Да по очень простой: у Антонина не было собственных наследников, хотя ему уже исполнилось 52 года, Адриан же заботился о непрерывности наследования трона на будущие годы, чтобы избежать превратностей судьбы и возможных государственных неприятностей. Отсюда и желание представить гражданам Рима даже двух наследников — на всякий случай. Ведь если бы через несколько лет Антонин умер или даже просто сильно занемог, мальчики уже смогли бы подхватить власть, ускользающую из рук ослабевшего отца. А чтобы еще укрепить связи в этой искусственной семье, решено было обручить Фаустину Младшую с 8-летним Луцием Коммодом. Однако впоследствии девушку выдали замуж за старшего из наследников, Марка Анния, будущего императора. Марк Аврелий в 145 году сочетался браком с Фаустиной, дочерью Антонина Пия. Хотя они оба благодаря формальному усыновлению императором считались ее братьями.

После смерти Адриана переход власти произошел безо всяких потрясений, хотя новому цезарю сразу же пришлось столкнуться с весьма неприятной проблемой. Сенат не пожелал утвердить предложение императора о консекрации, то есть причислить к сонму богов его предшественника и приемного отца. Причиной стало то, что в последние годы царствования больной и озлобленный цезарь раздражал сенаторов своим отношением к ним; случалось, он приговаривал некоторых из них даже к смертной казни. Новый император настаивал на своем решении, даже слезно умолял сенаторов воздать Адриану божественные почести. Отчаявшись, он даже пригрозил и вовсе отказаться от императорского звания, логично заявив, что, поскольку сенаторы так ненавидят Адриана, то сенат, несомненно, отменит решение Адриана о назначении своим преемником его, Антонина. И только тогда Адриана причислили к сонму богов, а Антонину официально присвоили почетное имя Пий, что значит набожный, благочестивый. Так называли не тех, кто рьяно предавался служению богам, а тех, кто горячо чтил родителей, вообще предков и традиционные культы. Впрочем, выдвигались и другие причины присвоения новому императору такого заслуженного прозвища. К тому же некоторые современники уверяли, что именно Антонин не позволил своему приемному отцу, престарелому и очень страдающему от болезней, покончить жизнь самоубийством, другие же подчеркивали тот факт, что Антонин побуждал императора посещать заседания сенаторов, помогая старику встать и добраться до сената, подставив свое плечо для опоры.

Те почести, которые Антонин воздавал Адриану после кончины последнего, возводя в его честь статуи и храмы, были не просто красивым жестом или пустым исполнением обязательного ритуала. Новый цезарь действительно преклонялся перед гением Адриана, что доказал и на деле, продолжая его политику во всех ее проявлениях, и прежде всего стремясь к сохранению мира и спокойствия как во внешней, так и во внутренней политике. И хотя император отказался от завоеваний новых территорий, совсем не вести войн он не мог. Интересы государства требовали защиты его рубежей, которые приходилось оберегать от набегов разных племен. Уже в первые годы правления Антонина начались бои в Британии, у вала Адриана. Было принято решение продвинуться к северу на расстояние 120 км между заливами Ферт-оф-Форт и Ферт-оф-Клайд, в самом узком месте острова. Там была возведена новая укрепленная полоса длиной около 60 километров. Ее назвали валом Антонина, она была намного слабее вала Адриана, и уже при преемнике Антонина Пия римским войскам пришлось ее покинуть и отступить на прежние оборонительные рубежи.

Часть населения из северной Британии переселили на германские земли в междуречье верхнего Рейна и Дуная, где переместили на восток укрепленную границу. Получилось, что с тех пор и в Британии, и в Германии существовали старая и новая большие укрепленные полосы, защищающие территорию империи от варваров. Строили новые укрепления также в Мавритании, Тракии, Дакии.

Что же произошло, действительно ли так возросла опасность набегов новых врагов? А может быть, римляне, которые всего за одно поколение до этого, во времена Траяна, смело вторгались в чужеземные пределы со своими орлами, заставляя другие народы признавать их превосходство, просто выдохлись, потеряли силы и из народа воинов превратились в народ селян, мещан и купцов? Неужели правы те, кто утверждают, что политика защиты границ не живой стеной легионов, а кирпичными стенами и земляными валами скрывала в себе бациллы гибели империи?

Во время правления Антонина Пия случались и внутренние конфликты. Такое произошло в Иудее. Видимо, поэтому цезарь снял запрет обрезания, введенный Адрианом. Еще хуже обстояло дело в Египте, где вспыхнуло крестьянское восстание. Мы располагаем очень неполными сведениями об этих национальных волнениях, и главным образом потому, что с точки зрения столицы и внутренних провинций, более богатых и более культурных, эти волнения не были достойны особого внимания, но были малозначительны, периферийны. На всей остальной территории огромной империи царили спокойствие и благоденствие, ее население проживало в мире и безопасности, и это, несомненно, во многом было заслугой императора. Уже в первые годы своего правления он провел ряд прогрессивных и весьма популярных реформ, намного облегчил налоговое бремя римских граждан. До него существовал такой негласный обычай: когда к власти приходил новый государь, крупные города и отдельные регионы приносили ему якобы добровольные дары в виде венков из золота или их эквивалент в звонкой монете. Антонин же (и в этом следуя примеру Адриана) объявил, что не примет таких даров от городов самой Италии, а от провинций, так и быть, примет, но лишь половину того, что некогда подносилось его предшественникам. И вообще, щедрость нового правителя не знала предела. Столичные жители неоднократно получали от него вспомоществование. Когда в 141 году скончалась императрица Фаустина, сенат немедленно причислил ее к сонму богов, и по всей империи принялись, как обычно в таких случаях, возводить в ее честь храмы и устраивать для народа зрелища и игрища. А сам Антонин сделал нечто до тех пор неслыханное — основал фонд имени покойной жены для оказания помощи неимущим девушкам. Как видим, столь популярное в последующие века обыкновение богатых людей основывать фонды помощи неимущим слоям населения имеет очень древнюю, еще антонинскую традицию. Антонин же не ограничился только одним этим благородным поступком, он из личных средств помогал нуждающимся и в дальнейшем, благо в поводах не было недостатка: землетрясение в Малой Азии и на острове Родос, пожары в Риме, Антиохии, Карфагене, наводнения и другие стихийные бедствия. Государь восстанавливал разрушенное и строил новое, по всей стране велись широкие строительные работы.

Наиболее известным архитектурным сооружением того времени является возведенный на римском Форуме храм в честь обожаемой супруги цезаря, а после смерти Антонина он стал памятником и ему. Надпись на фронтоне храма гласила, что он возведен в честь Божественного Антонина и Божественной Фаустины. Храм неплохо сохранился, поскольку впоследствии был преобразован в церковь Сан-Лоренцо (San Lorenzo in Miranda). На высоком подиуме, к которому ведут ступени из кирпича, у фасада храма возвышаются шесть мраморных колонн, каждая высотой в 17 метров, а еще по две с двух сторон храма. Они поддерживают богато орнаментированный фриз.

Не забыл Антонин Пий и о своем предшественнике и названном отце. В его честь он возвел храм на Марсовом поле, от которого сохранились лишь 11 мраморных колонн, украшающие теперь современное здание биржи на площади святого Петра (Piazza di San Pietro). Скульптуры, представляющие персонифицированные изображения римских провинций, сейчас находятся во дворце реставраторов на римском Капитолии и в Национальном музее города Неаполя. И наконец, именно Антонин Пий завершил работы по строительству мавзолея Адриана, то есть, как уже говорилось, теперешнего замка святого Ангела, и реставрации Пантеона.

Как известно, из всех памятников минувших эпох лучше всех сохраняются выдающиеся литературные произведения, они же и пользуются наибольшей известностью. И в описываемую эпоху были созданы такие, ибо в правление Антонина Пия начинали свою литературную деятельность два знаменитых автора, чьи произведения в последующие века читались и перечитывались.

Первый из них — Лукиан, грек из сирийской Самосаты. Особым успехом пользовались его «Разговоры в царстве мертвых». Идея этого цикла сатирических эссе очень простая: на том свете встречаются и беседуют люди, бывшие на земле ярыми противниками или вообще жившие в разные эпохи. Это всё знаменитые, известные личности. Современникам писателя очень интересно было узнать, что теперь эти люди могут сказать о своих прошлых подвигах и достижениях, как оценивают минувшее, глядя на него с высот прошедших десятилетий и веков, и что думают о настоящем. Чтение очень поучительное, идея Лукиана не раз использовалась в истории человечества, когда писатели «предоставляли слово» знаменитостям разных столетий.

Второй писатель, достойный упоминания, тоже прозаик, но писавший по-латыни. Это Апулей, уроженец Северной Африки. Он прославился замечательным романом «Золотой осел». В нем повествуется о судьбе молодого человека Луция, который, путешествуя по Греции, был случайно превращен в осла и в таком виде пережил множество разных приключений, пока, в конце концов, не обрел вновь человеческий облик благодаря богине Изиде. Поначалу фривольное и даже откровенно эротическое произведение к концу приобретает и религиозный пафос и даже склоняется к мистицизму. Это, пожалуй, одно из лучших литературных произведений, оставленных нам древними. Некоторые из отдельных глав романа, как, например, глава об Амуре и Психее, достойны называться жемчужинами мировой литературы. Дошла до нас и подлинная историческая деталь, относящаяся к судьбе самого автора. Он женился на очень богатой вдове, намного старше его, и был формально признан виновным в том, что добился ее расположения колдовством.

А как обстояло дело с наукой? В этом отношении время правления Антонина Пия отмечено выдающимся достижением. Именно тогда были опубликованы труды великого греческого ученого Клавдия Птолемея, жившего в Александрии математика, астронома, астролога и географа. Он суммировал веками накопленные к тому времени познания человечества в этих областях. По его имени названа модель описанного им космоса, в котором Земля является центром Вселенной, и эта модель удержалась многие века, вплоть до открытия Коперника уже в эпоху Возрождения, а на практике и еще дольше. Очень ценными для нас являются и географические изыскания Птолемея, в них есть упоминание о польских и соседних с ними землях.

С годами Антонин стал горбиться, с трудом выпрямлялся. Для него это было совершенно невыносимым — мы ведь помним, что это был человек высокого роста, стройный, видный. Римскому императору не пристало горбиться, склоняться до земли, — полагал Антонин. Чтобы избежать этого, он привязывал себе на грудь и на спину липовые досочки; пожалуй, это было единственным огорчением после более чем двадцатилетнего правления империей. Антонину не пришлось испытывать физических страданий, подобных мучениям Адриана, равно как и нравственных терзаний из-за преемственности власти. Сам Адриан указал Антонину людей, которых следовало усыновить, чтобы те стали его наследниками. К этому времени оба они, и Луций и Марк, стали взрослыми и в любую минуту были готовы перенять власть. Особенно близок императору был старший из них, Марк, которому император, как мы помним, дал в жены свою дочь Фаустину Младшую, разорвав ее обручение с Луцием.

Когда в начале марта 161 года Антонин Пий почувствовал приближение смертного часа, он официально передал Марку заботу о государстве и золотую статую Фортуны. Император скончался без особых страданий после трех дней болезни (видимо, гастрит) в своей любимой резиденции Лориум, недалеко от Рима, где некогда прошло его детство. Это произошло 7 марта.