/ / Language: Русский / Genre:det_classic / Series: Инспектр Баттл

Час Ноль

Агата Кристи

В романе «Час Ноль» расследование очередного «чисто английского убийства», совершенного самым банальным предметом традиционного английского быта — набалдашником от прута каминной решетки — ведет суперинтендент Баттл.

Agatha Christie Towards Zero 1944

Агата Кристи

ЧАС НОЛЬ

Пролог: Ноябрь, 19

Общество, собравшееся вокруг камина в этот осенний вечер, было исключительно мужским. Большую часть его составляли профессиональные юристы, а также те, кто в силу своих интересов так или иначе были связаны с Законом. Здесь можно было видеть адвоката Мартиндейла, королевского адвоката Руфуса Лорда, юного Дэниелса, громко заявившего о себе в деле Карстерсов, еще несколько человек, чьи имена были хорошо известны в юридических кругах: судью мистера Кливера, Тренча из «Льюис и Тренч» и старого мистера Тривза. Последнему было уже под восемьдесят, полновесных и многоопытных восемьдесят. Он состоял членом известной адвокатской конторы и был, без сомнения, самым знаменитым ее представителем. Поговаривали, что никто в Англии не знает о закулисной стороне дел столько, сколько знает мистер Тривз; широкую известность ему снискали и его труды по криминологии.

Люди несведущие полагали, что мистер Тривз непременно должен написать мемуары. Сам мистер Тривз полагал иначе. Он-то отлично понимал, что для этого он знал слишком много.

Хотя сам он уже перестал выступать в суде и не вел никаких дел, не было в Англии человека, мнением которого коллеги дорожили бы больше. Стоило ему среди общей беседы лишь немного возвысить свой тонкий четкий голосок, как все разговоры обрывались на полуслове и наступало почтительное молчание.

Разговор у камина шел об одном нашумевшем деле. Судебное заседание как раз в тот день закончилось в Олд Бейли. Слушалось дело об убийстве, и подсудимый был оправдан. Вся компания увлеченно разбирала ход процесса; со всех сторон сыпались критические замечания.

Обвинение, конечно же, допустило ошибку, положившись на одного из своих свидетелей. Деплич должен был предвидеть, какие возможности здесь откроются перед защитой. Молодому Артуру удалось максимально использовать показания горничной. Бентмор в заключительной речи сумел-таки представить дело в верном свете, но к этому времени непоправимое уже свершилось: суд присяжных поверил девушке. Что ни говорите, присяжные — странный народ. Никогда не угадаешь, что они проглотят, а что нет. Но уж стоит им забрать что-нибудь в голову, и никто и никогда не сможет убедить их в обратном. Они посчитали, что горничная не могла выдумать эту историю с ломом, и все тут. Медицинское заключение было для них уж слишком мудреным. Все эти длинные термины и научный жаргон… Кстати, чертовски скверные свидетели эти ребята из науки: только и слышно от них, что «гм» да «видите ли», и на самый простой вопрос не могут ответить однозначно: «да» или «нет», непременно — «при определенных обстоятельствах это могло бы иметь место», и так всю дорогу в том же духе, чем дальше, тем больше…

Понемногу все выговорились, и по мере того как замечания становились все более редкими и отвлеченными, росло общее чувство какой-то недосказанности. И тогда присутствующие один за другим стали поворачиваться в направлении мистера Тривза, поскольку мистер Тривз до сих пор еще не принял участия в общей беседе. Собравшиеся ожидали услышать заключительное слово своего самого уважаемого коллеги.

Мистер Тривз, откинувшись на спинку кресла, рассеянно протирал свои очки. Наступившая тишина заставила его поднять глаза.

— А? — произнес он. — Что? Вы как будто спросили меня о чем-то?

Ему ответил молодой Льюис:

— Мы говорили, сэр, о деле Ламорна.

— Ах, да-да, — сказал мистер Тривз. — Я как раз думал об этом.

Присутствующие оживленно зашевелились, потом, как по команде, наступила тишина.

— Боюсь лишь, — продолжал мистер Тривз, по-прежнему занимаясь очками, — что в этом случае я позволил себе немного пофантазировать. Да-да, именно пофантазировать. Следствие преклонных лет, я полагаю. Мои года уже позволяют пользоваться этой маленькой привилегией: фантазировать, когда захочется.

— Да, конечно, сэр, — произнес Льюис, озадаченно глядя при этом на старика.

— Я думал, — вновь продолжал мистер Тривз, — не столько о различных юридических нюансах этого дела — хотя они интересны, крайне интересны: если бы приговор был обратным, для апелляции имелись бы самые серьезные основания; я даже полагаю… Впрочем, оставим это пока. Так вот, я думал, повторяю, не о юридических нюансах, а о — как бы поточнее выразиться — о людях в этом деле.

Лица присутствующих удивленно вытянулись. В этом кругу профессионалов люди, проходящие по делу, представляли интерес исключительно с точки зрения достоверности или недостоверности их свидетельских показаний. Никому никогда и в голову не пришло бы размышлять о том, виновен подсудимый в действительности или невиновен, как это определил суд.

— Да-а. Так вот, — задумчиво продолжал мистер Тривз. — Люди. Самые разные. Кто-то с умом, значительное большинство — без. Собраны, знаете, чуть ли не со всех концов света: из Ланкашира, из Шотландии, владелец ресторана из Италии, учительница откуда-то со Среднего Запада. Каждого из них эта история незаметно, но цепко втянула в круг своих событий и наконец серым ноябрьским днем собрала всех вместе в Лондоне в зале суда. Каждый вносит свою маленькую частицу. И все это венчает суд по делу об убийстве.

Он замолчал, легко и вместе с тем четко побарабанил пальцами по колену.

— Я, признаться, люблю почитать хороший детективный рассказ, — сказал он. — Только все они, по-моему, не с того начинаются. Вы не прочли и нескольких страниц, а убийство уже совершилось. Но ведь убийство — это финал. А само действие начинает разворачиваться задолго до него, иногда за целые годы, — со всеми причинами и событиями, которые приводят затем определенных людей в определенное место в определенный час определенного дня. Возьмите, к примеру, показания этой горничной. Если бы кухарка не отбила у нее молодого человека, она не отказалась бы в сердцах от своего места, не отправилась бы к Ламорнам и не была бы главным свидетелем защиты. Опять же этот Джузеппе Антонелли, приехавший к брату погостить на месяц. Брат его слеп как крот. Он никогда не заметил бы того, что разглядели острые глаза Джузеппе. И если бы констебль не пролюбезничал с поварихой из номера 48, он не опоздал бы со своим обходом…

Мистер Тривз покачал головой.

— Все сходятся в определенной точке… А затем, когда приходит время — он! — Час Ноль. Да, все они движутся к нулю…

Он повторил:

— К нулю… — и вздрогнул всем телом.

— Тотчас же раздался участливый молодой голос:

— Вам холодно, сэр. Подвиньтесь ближе к огню.

— Нет-нет, спасибо, не беспокойтесь, — запротестовал мистер Тривз. — Это просто по моей могиле кто-то прошел, знаете такую примету? Н-да… Ну что, пора, пожалуй, и честь знать.

Он дружелюбно кивнул и, ступая медленно, но четко, вышел из комнаты.

Последовала минута некоторого замешательства, затем королевский адвокат Руфус Лорд заметил, что добрый старый Тривз сдает.

Сэр Уильям Кливер добавил:

— Острый ум, очень острый ум, но Anno Domini все же берут свое.

— Да и сердце у него пошаливает, — сказал Лорд. — Говорят, приступ может свалить его в любую минуту.

— Он довольно-таки тщательно следит за своим здоровьем, — возразил молодой Льюис.

В этот самый момент мистер Тривз осторожно садился в свой «даймлер», специально выбранный им из-за особо мягкого хода. Машина доставила его к дому на тихой площади. Услужливый швейцар помог снять пальто. Мистер Тривз прошел в библиотеку, где в камине полыхали угли. Спальня находилась в соседней комнате: из-за больного сердца мистер Тривз никогда не поднимался наверх.

Он расположился перед камином и пододвинул к себе дневную почту.

Голова его еще была занята мыслями, которые он высказал в клубе.

«Вот и сейчас, — размышлял он, — наверняка готовится какая-нибудь драма, какое-нибудь будущее убийство. Окажись я на месте автора этих забавных рассказов о кровавых преступлениях, я бы, пожалуй, начал с джентльмена преклонных лет, который сидит перед камином, разбирает почту и, сам того не ведая, движется — к нулю…»

Он открыл конверт и рассеянно взглянул на извлеченный оттуда лист бумаги.

Неожиданно мечтательное выражение исчезло с его лица. Действительность грубо вторглась, разрушив его романтическое настроение.

— Вот так новость, — удрученно произнес мистер Тривз. — Этого только недоставало! Вот уж есть с чего прийти в отчаяние. Надо же, после стольких лет! Это совершенно нарушит все мои планы.

«Дверь откройте: вот и люди…»

Январь, 11.

Человек на больничной койке шевельнулся и сдавленно застонал.

Дежурная сестра тут же встала из-за своего столика и торопливо подошла к нему. Она поправила подушки и помогла ему принять более удобное положение.

Вместо благодарности Ангус Макуэртер пробурчал что-то невнятное. Его переполняло чувство горечи и протеста.

К этому времени все уже давно должно было бы кончиться. Он был бы недосягаем для всего этого! Черт бы побрал это дурацкое деревце, неведомо откуда взявшееся на самой середине скалы! Черт бы побрал эту услужливую пару влюбленных, которым вздумалось поворковать у самого обрыва, несмотря на холод зимней ночи!

Не будь их (и дерева!), все бы уже кончилось — всплеск ледяной воды, короткая борьба, возможно, и — забвение, конец загубленной, бесполезной, безнадежно нищей жизни.

И где же он теперь! Жалкий шут, валяющийся на больничной кровати со сломанным плечом и перспективой полицейского расследования предпринятой им преступной попытки самоубийства.

Черт возьми, ведь это его собственная жизнь, не так ли?

А если бы попытка удалась, его бы похоронили, исполнившись жалости к бедному безумцу.

Безумцу, черта с два! Его голова никогда в жизни не была такой ясной, как в тот день. И самоубийство представлялось наиболее логичным и разумным решением, к какому только мог прийти человек в его положении. Дошедший до точки, вечно больной, оставленный женой, которая ушла от него к другому. Без работы, без привязанностей, без денег, здоровья и надежды — нет, покончить со всем этим было единственно возможным решением.

И вот он здесь в совершенно дурацком положении. Вдобавок ему еще предстоит выслушивать увещевания какого-нибудь мирового судьи-праведника, и все за то, что он поступил разумно с достоянием, которое никому, абсолютно никому, кроме него, не принадлежит — с собственной жизнью.

От этих мыслей он даже захрипел от злости.

Сестра тут же оказалась рядом.

Она была молода, рыжеволоса, с добрым, пусть и деланно-участливым выражением лица.

— Вам больно?

— Нет.

— Я дам вам успокоительное, вы уснете.

— Я не нуждаюсь в успокоительном.

— Но…

— Вы что, думаете, я без вас не смогу справиться с какой-то болью и бессонницей?

Она ответила мягкой улыбкой, снисходительно глядя на него при этом.

— Доктор сказал, что вам можно поесть.

— Мне наплевать, что сказал доктор.

Она поправила одеяло на его кровати и подвинула стакан с лимонадом чуть ближе к нему. Ему стало немного стыдно за себя, и он сказал:

— Извините, если я был груб.

— Ну что вы, ничего страшного.

Его задело, что она вот так совсем не отреагировала на его грубость. Подобные вещи, очевидно, не могли пробить профессиональной брони ее дежурного сочувствия. Для нее он был больным — не человеком.

У него вырвалось:

— Лезете все время… Все время лезете, черт вас возьми…

Она сказала с упреком:

— Ну-ну, это не очень красиво.

— Красиво? — ошеломленно переспросил он. — Красиво?! О, бог ты мой.

Сестра осталась невозмутимой.

— Утром вы почувствуете себя лучше, — сказала она.

Он сглотнул.

— Тоже мне сестры! Да в вас ничего человеческого-то нет, вот что я вам скажу.

— Не сердитесь, но мы знаем, что для вас сейчас лучше.

— Вот это-то и бесит! В вас, в больнице. Во всем мире. Вечно лезете в чужую жизнь со своим знанием, что для других лучше, что нет. Не выношу всего этого. Вот я пытался убить себя — вам, конечно, это известно…

Она кивнула.

— И никого, кроме меня, не касается, бросился я с этой чертовой скалы или нет. Я перестал цепляться за жизнь. Дошел до точки, с меня хватит!

Сестра тихонько поцокала языком, что, должно быть, означало сочувствие. Всем своим видом она показывала, что готова терпеливо слушать, дать ему возможность выпустить пар.

— Почему? Почему я не должен убивать себя, если мне этого хочется? — настаивал он.

Ее ответ прозвучал неожиданно серьезно.

— Потому что это не правильно.

— Почему же это не правильно?

Она в замешательстве посмотрела на него. Ее собственная вера не была поколеблена, но ей не хватало слов, чтобы выразить то, что она чувствовала.

— Ну, я хочу сказать, это нехорошо — убивать себя. Мы должны жить, нравится нам это или нет.

— А почему должны?

— Ну, с другими тоже нужно считаться, разве нет?

— Не в моем случае. Ни для кого на свете ничего не изменится с моим уходом.

— У вас что, и родственников нет? Ни матери, ни сестер, никого?

— Нет. Была жена, но она меня бросила — и правильно сделала! Она же видела, что я ни на что не годен.

— Ну, так друзья, наверное, есть.

— И друзей нет. Я по натуре человек не очень дружелюбный. Послушайте, сестра, я вам сейчас все расскажу. Когда-то я был счастлив и радовался жизни. У меня была хорошая работа и очаровательная жена. Случилась авария. Мой хозяин вел машину, а я был в ней. Он хотел, чтобы я показал на дознании, что в момент аварии скорость была ниже тридцати. А она была выше. Он жал почти под пятьдесят! Нет-нет, никто не пострадал, ничего такого. Просто он хотел получить страховку. Так вот, я не сказал того, что он хотел. Это была ложь. А я никогда не лгу.

Сестра уже не казалась безразличной.

— Я думаю, вы поступили правильно, — убежденно сказала она. — Абсолютно правильно.

— Вы так думаете, правда? Так вот, мое ослиное упрямство стоило мне работы. Хозяин разозлился. Он еще проследил, чтобы я не получил никакой другой. Моей жене надоело видеть, как я слоняюсь, неспособный подыскать хоть что-нибудь. Она сбежала с человеком, который был моим другом. У него дела обстояли неплохо, он уверенно шел в гору. Я же плыл по течению, опускаясь все ниже и ниже. Понемногу пристрастился к выпивке. С такой привычкой на работе удержаться трудно. Наконец я дошел до срыва — перенапрягся изнутри, доктор сказал, что я уже никогда не буду здоров как прежде. Ну и тогда жить стало совсем незачем. Самый простой и самый ясный путь был исчезнуть. Моя жизнь стала не нужна ни мне, ни кому-либо еще.

Сестра прошептала с каким-то суеверным и сильным чувством:

— Этого никогда не знаешь наверное.

Он рассмеялся. Настроение у него уже немного улучшилось. Ее наивное упорство забавляло его.

— Милочка моя, ну кому я могу быть нужен?

Она повторила, смешавшись:

— Никогда не знаешь. Может, и понадобитесь… когда-нибудь…

— Когда-нибудь? Не будет никакого «когда-нибудь». В следующий раз я буду действовать наверняка.

Она решительно замотала головой.

— Нет-нет, — сказала она, — теперь вы себя не убьете, даже и не думайте!

— Это почему же?

— Они никогда этого не делают.

Он уставился на нее — «они никогда этого не делают»… Ну конечно. Здесь он всего лишь представитель занятной, с их профессиональной точки зрения, категории несостоявшихся самоубийц. Он открыл было рот, чтобы энергично запротестовать, но свойственная ему честность остановила его.

Решился бы он в самом деле повторить свою попытку? Действительно ли он намерен сделать это снова?

Сейчас он вдруг со всей ясностью понял, что не сможет. Он не сумел бы объяснить почему. Вероятно, подлинной причиной была та, о которой сказала эта наивная сестра, вычитав ее из своих медицинских книжек. Самоубийцы никогда не повторяют своих попыток.

Тем с большей решимостью он теперь пытался заставить ее признать его моральную правоту.

— В любом случае с моей собственной жизнью я имею право поступать, как мне нравится!

— Нет, не имеете.

— Но почему же, милая моя, почему?

Она вспыхнула. Ее пальцы теребили золотой крестик, висевший у нее на шее.

— Вы не понимаете. Бог может нуждаться в вас. Его взгляд застыл от неожиданности. Он не хотел разрушать ее детской веры и потому лишь произнес с усмешкой:

— Имеется в виду, что однажды я мог бы остановить понесшую лошадь и спасти от смерти ребенка с золотыми волосами, да? Вы об этом?

Сестра покачала головой, потом заговорила проникновенно, пытаясь выразить то, что так явственно виделось ей и с таким трудом облекалось в слова.

— Может быть, вы просто будете где-то — даже не делая ничего — просто будете в каком-нибудь месте в какое-то время, — я никак не могу найти правильные слова, — ну, вы, может быть, просто… просто пройдете однажды по улице и уже одним этим совершите нечто ужасно важное, может быть, даже и не зная, что это было.

Рыжеволосая сестра родилась на западном побережье Шотландии. Про некоторых в ее семье поговаривали, будто они обладают даром предвидения.

Возможно, в этот момент она в самом деле увидела мужчину, шагающего сентябрьской ночью по темной дороге и тем самым спасающего человеческое существо от ужасной смерти…

Февраль, 14.

Одинокая фигура склонилась над письменным столом. В полной тишине было слышно лишь, как поскрипывает перо, оставляя на бумаге строчку за строчкой.

Никто не мог прочесть написанного. А если бы кто-нибудь и смог сделать это, он не поверил бы своим глазам. Ибо на бумаге возникал ясный, продуманный до мелочей план убийства.

Случается порой, что мысль вдруг начинает существовать как бы отдельно от нас; и тогда человеку ничего не остается, как покорно склониться перед этим чуждым нечто, которое отныне руководит всеми его действиями. Тело становится подобным послушному автомату.

Именно в этом состоянии и пребывает некто, кого мы видим за письменным столом. Одна мысль, холодная, безжалостная, довлеет сейчас над всем — уничтожение другого человеческого существа. Для достижения этой цели и разрабатывается на бумаге подробный план. Любая случайность, любая возможность принимаются во внимание. План этот, как все хорошие планы, не категоричен. В определенные моменты он предусматривает альтернативные действия. Более того, план разумен настолько, что оставляет какое-то место и для непредсказуемого. Но основные линии продуманы до тонкости и тщательно выверены. Время, место, метод, жертва!..

Но вот голова поднята, работа окончена. Исписанные листы собраны и внимательно перечитаны. Да, дело представлялось кристально ясным.

На серьезное лицо легла тень улыбки. В этой улыбке было что-то странное, ненормальное. Последовал глубокий вдох.

Возрадовался Творец, создав человека по образу и подобию своему, — ужасное подобие этой радости Создателя можно было видеть теперь.

Да, все предусмотрено: реакция каждого действующего лица предугадана и принята во внимание, доброе и злое в каждом из них использовано и приведено в соответствие со зловещим замыслом.

Не хватало лишь одной детали… И вот, сопровождаемая той же улыбкой, на бумаге появилась дата — …сентября.

Затем со смешком листы разорваны на клочки, клочки эти перенесены через комнаты к камину и брошены в самое сердце подрагивающего пламени. Теперь весь этот фантастический план существовал только в мозгу, его создавшем.

Март, 8.

Суперинтендент[1] Баттл сидел за кухонным столом, с которого еще не были убраны остатки завтрака. Тяжело сомкнутая челюсть его выдавала с трудом сдерживаемую злость. Он медленно и внимательно читал письмо, которое ему только что со слезами на глазах подала жена. Выражение лица суперинтендента было непроницаемо, его лицо вообще никогда не имело никакого выражения. Оно словно было вырезано из дерева — солидное, неподвижное, по-своему даже величественное. Внешность суперинтендента не предполагала особых талантов; он и в самом деле не обладал блестящим умом, но было в нем что-то трудно поддающееся определению, что сообщало всему его облику внушительность и силу.

— Я не могу поверить, — всхлипывая, бормотала миссис Баттл. — Сильвия!

Сильвия была младшей из пяти детей суперинтендента. Ей было шестнадцать лет, и она училась в школе неподалеку от Мейдстона.

Письмо пришло от мисс Эмфри, директрисы этой школы. Ясным, доброжелательным и в высшей степени тактичным слогом в нем черным по белому сообщалось, что с некоторых пор руководство школы было обеспокоено различными случаями мелких краж, что загадка эта наконец прояснилась и что Сильвия Баттл во всем созналась. Мисс Эмфри хотела бы возможно скорее увидеться с мистером и миссис Баттл, чтобы «обсудить создавшееся положение».

Суперинтендент Баттл сложил письмо, опустил его в карман и произнес, обращаясь к жене:

— Я сам этим займусь, Мэри.

Он встал, обогнул стол и потрепал жену по щеке.

— Не волнуйся, дорогая, все образуется. Суперинтендент вышел, оставив после себя, как всегда, ощущение покоя и уверенности.

В тот же день его квадратную фигуру можно было видеть расположившейся на стуле в современной, тонко подчеркивающей индивидуальность хозяйки гостиной мисс Эмфри. Суперинтендент сидел напротив директрисы, сложив свои огромные руки на коленях, похожий на полицейского гораздо больше, чем обычно.

Мисс Эмфри была преуспевающей директрисой. Залогом ее успеха стала ярко выраженная индивидуальность ее натуры. Она слыла просвещенным педагогом, шагала в ногу со временем и в своем подходе к воспитательному процессу сочетала дисциплину с современными идеями о детской самостоятельности.

Ее гостиная отражала самый дух Мидуэя. Цвета были подобраны в спокойных песочных тонах; всюду стояли большие вазы с нарциссами и чаши с гиацинтами. Одна — две хорошие древнегреческие копии, два образчика современной авангардистской скульптуры, несколько работ итальянских примитивистов на стенах. Посреди всего этого сама мисс Эмфри — в темно-синем платье, с энергичным выражением лица, напоминающим добросовестную борзую, с чистыми голубыми глазами, серьезно смотрящими сквозь толстые очки.

— Самое главное, — говорила она звучным, хорошо поставленным голосом, — отреагировать на все это правильно. Прежде всего мы должны думать о самом ребенке, мистер Баттл. О самой Сильвии! Наша главная, я бы сказала, наиглавнейшая задача — сделать все, чтобы ее дальнейшая жизнь не была навсегда испорчена. Нельзя допустить, чтобы девочку раздавило бремя ее вины — порицание должно быть очень и очень осторожным, если в нем вообще есть необходимость. Нам с вами нужно выявить причину, толкнувшую ее на эти вполне тривиальные покражи. Может быть, чувство неполноценности? Она, знаете ли, неважная спортсменка. Может быть, это лишь неосознанное желание выделиться, стремление утвердить свое Я? Мы должны быть очень осторожны. Вот почему я и хотела поговорить сначала с вами наедине-внушить вам мысль о необходимости очень и очень бережного отношения к Сильвии. Я повторяю, нам нужно выяснить, что кроется за всем этим.

— Именно для этого, мисс Эмфри, — спокойно ответил суперинтендент Баттл, — я и приехал.

Его лицо было бесстрастно, глаза оценивающе смотрели на директрису.

— Я была очень мягка с ней, — сказала мисс Эмфри.

Баттл лаконично поблагодарил ее.

— Видите ли, я по-настоящему люблю и понимаю эти юные создания, — продолжала директриса.

Баттл уклонился от прямого ответа и вместо этого заметил:

— Я бы хотел теперь же повидаться с дочерью, если вы не возражаете, мисс Эмфри.

С новым воодушевлением мисс Эмфри стала убеждать его вести себя осторожно, не спешить с упреками, не противопоставлять себя ребенку, находящемуся в таком ранимом возрасте.

Суперинтендент терпеливо выслушал ее, сохраняя все то же непроницаемое выражение лица.

Наконец директриса проводила его в свой кабинет. По дороге им попались одна — две девушки. Они, как подобает, тут же вытянулись в струнку, но глаза их были полны любопытства. Пропустив Баттла в небольшую комнату, обставленную не столь изысканно, как гостиная внизу, мисс Эмфри приготовилась удалиться, сказав суперинтенденту, что пришлет дочь к нему.

Она была уже на пороге, когда Баттл остановил ее.

— Одну минуту, мадам. Как вам удалось узнать, что именно Сильвия виновна в этих… э-э, утечках?

— Мои методы, мистер Баттл, были психологическими.

— Психологическими? Хм. А как же быть с доказательствами, мисс Эмфри?

— Да-да, я вполне вас понимаю, мистер Баттл. То, что вы это говорите, — естественно. Ваша, э-э, профессия, конечно же, дает себя знать. Но психология уже находит признание и у криминалистов. Уверяю вас, ошибка исключена, Сильвия полностью и совершенно свободно сознается в содеянном.

Баттл кивнул.

— Да, это я знаю. Я просто спрашивал, почему вы сразу остановили свое внимание именно на ней.

— Видите ли, мистер Баттл, эта история с пропажей вещей из ящиков девочек становилась по-настоящему серьезной. Я собрала всех учениц и изложила факты. Одновременно с этим я незаметно изучала их лица. Выражение лица Сильвии сразу бросилось мне в глаза. Оно было виноватым, смущенным. Я тут же поняла, кто этим занимается. Но я не хотела сразу, при всех, открыто обвинять девочку, я хотела дать ей возможность признаться самой. Я устроила ей небольшое испытание — игру в словарные ассоциации.

Баттл кивнул, показывая, что понимает, о чем речь.

— И в конце концов ребенок во всем сознался.

— Ясно, — коротко сказал отец девочки. Мисс Эмфри поколебалась мгновение и вышла.

Баттл стоял глядя в окно, когда дверь открылась снова.

Он медленно повернулся и посмотрел на вошедшую дочь.

Она остановилась у самой двери, которую осторожно закрыла за собой. Сильвия была высокого роста, темноволосая, угловатая. Лицо ее припухло, было видно, что она плакала. И голос прозвучал скорее робко, нежели вызывающе:

— Ну вот и я.

Баттл задумчиво смотрел на нее минуту-две, потом вздохнул.

— Не следовало мне посылать тебя сюда, — сказал он. — Эта женщина — дура.

От удивления Сильвия даже забыла на время о своих неприятностях.

— Мисс Эмфри? Но, папа, она же просто замечательная. Мы все так думаем.

Баттл хмыкнул.

— Ну тогда не совсем дура, если так ловко заставляет других считать ее такой, какой она сама себе представляется. В любом случае, Мидуэй не для тебя. Впрочем, это могло случиться где угодно.

Сильвия сжала ладони. Опустив глаза вниз, она произнесла едва слышно:

— Я… мне очень жаль, папа. Очень.

— Конечно, жаль, — коротко бросил Баттл. — Подойди сюда.

Медленно и неохотно девушка прошла через комнату и остановилась перед ним. Своей огромной квадратной рукой он взял ее за подбородок и внимательно посмотрел ей в лицо.

— Досталось тебе, верно? — мягко произнес он.

В ее глазах заблестели слезы.

— Видишь ли, Сильвия, — медленно продолжал Баттл, — я все время знал, что есть в тебе что-то такое. У большинства людей есть какая-нибудь слабость. Обычно все довольно просто. Сразу видно, когда ребенок жадный или капризный или любит командовать. Ты всегда была хорошей девочкой: очень спокойной, очень уравновешенной, никаких проблем ни в чем. И иногда меня охватывало беспокойство. Потому что, если есть изъян, которого ты не видишь, он может всю картину испортить, когда придет время испытания.

— Как у меня, например? — сказала Сильвия.

— Да, как у тебя. Ты испытания не выдержала, сломалась. И это получилось у тебя чертовски своеобразно. В жизни не встречал ничего подобного.

Девушка вдруг с издевкой произнесла:

— А я-то думала, ты с ворами часто встречаешься.

— Разумеется. Я все про них знаю. И именно поэтому, девочка, — не потому, что я твой отец (отцы о своих детях знают совсем немного), а потому, что я полицейский, — я точно знаю, что ты не воровала. Ты ни одной вещи в этом заведении не тронула. Воры ведь бывают двух типов: одни — это те, кто поддается внезапному и очень сильному соблазну (такие встречаются нечасто: это просто удивительно, каким соблазнам может противостоять самый обычный, в меру честный человек); и есть другой тип — это те, для которых брать чужое почти в порядке веще». Ты не относишься ни к одному из этих типов. Ты не воровка, ты просто необычный тип лгуньи.

— Но… — начала было Сильвия. Он не дал ей продолжить.

— Ты во всем созналась. Ну конечно. Это я уже слышал. Была вот однажды такая святая — ходила бедным хлеб раздавать. А мужу это не нравилось. Как-то раз он ее встречает и спрашивает: «Что это у тебя там в корзине?» Она с перепугу ему и говорит: «Розы». Он с корзины крышку сорвал, а там — о чудо! — и в самом деле розы. Так вот, будь ты на месте святой Елизаветы и будь у тебя корзина роз, ты с перепугу ответила бы не иначе как: «Хлеб».

Он замолчал, потом мягко спросил:

— Так ведь все и было, правда?

Девушка молчала. Вдруг она уронила голову, плечи ее задрожали.

— Расскажи мне, дочка. Что именно произошло? — в голосе суперинтендента зазвучала теплота, которую трудно было подозревать в этом человеке.

— Она нас всех построила. Сказала речь. И я увидела, что она смотрит на меня, и я знала, что она думает на меня! Я почувствовала, что краснею; я видела, что некоторые девочки тоже смотрят на меня. Это было ужасно. А потом и другие начали смотреть и шептаться по углам. Я же видела, что все они на меня думают. А потом Эмфа вызвала меня вместе с некоторыми другими в этот кабинет и устроила что-то вроде игры в слова — она говорит слово, а мы отвечаем.

Баттл возмущенно хмыкнул.

— Я понимала, зачем все это, и я… меня словно загипнотизировали. Я старалась не произнести не правильного слова, пыталась думать о чем-нибудь постороннем — о белках или цветах, а Эмфа уставилась на меня, а глаза, как буравчики, знаешь, так и сверлят, так и сверлят. Ну, а потом… о, потом все хуже и хуже. И тут однажды Эмфа заговорила со мной так по-доброму, так… так понимающе — и я… у меня внутри все перевернулось… и я сказала: да, это я, и, о папочка, какое облегчение!

Баттл поглаживал подбородок.

— Ясно.

— Ты понимаешь?

— Нет, Сильвия. Я не понимаю, потому что устроен по-другому. Если бы из меня кто-нибудь вытягивал признание в том, чего я не делал, я бы, пожалуй, тому человеку просто двинул в челюсть. Но я вижу, как это получилось с тобой; и этой твоей Эмфе с глазами-буравчиками случай сунул под нос такой пример нестандартной психологии, о каком только и может мечтать недоделанная толковательница недопонятых идей. Ну а теперь нам надо как-то разгрести весь этот мусор. Где сейчас мисс Эмфри?

Мисс Эмфри тактично прохаживалась неподалеку. Сочувственная улыбка застыла на ее лице, когда суперинтендент Баттл, чеканя слова, холодно заявил:

— Для восстановления справедливости в отношении моей дочери я должен просить вас обратиться в местное полицейское управление по этому делу.

— Но, мистер Баттл, Сильвия сама…

— Сильвия не тронула ни одной чужой вещи в этом заведении.

— Я вполне понимаю, что как отец вы…

— Я говорю сейчас не как отец, а как полицейский. Пригласите полицию помочь вам разобраться во всем. Они не станут поднимать шума. Я полагаю, вы найдете вещи спрятанными где-нибудь и с нужными отпечатками пальцев на них. Мелкие воришки обычно не заботятся насчет перчаток. Свою дочь я сейчас же забираю с собой. Если полиция получит доказательства — настоящие доказательства — ее причастности к кражам, я готов к тому, что ее будут судить и она понесет соответствующее наказание Но я этого не боюсь.

Когда пять минут спустя Баттл вместе с Сильвией, сидящей рядом, выезжал из ворог школы, он спросил:

— Что это за девушка со светлыми курчавыми волосами, очень розовыми щеками, пятном на подбородке и широко поставленными глазами? Она попалась мне в коридоре.

— Похоже на Оливию Парсонз.

— Я бы не удивился, узнав, что это ее рук дано.

— Она что, выглядела испуганной?

— Нет, смотрит победительницей. Спокойный самоуверенный взгляд. Сотни раз видел таких в суде. Готов поспорить на круглую сумму, что она и есть воровка. Только эта уж не признается, не ждите.

Сильвия глубоко вздохнула.

— Я как будто очнулась от страшного сна. Ох, папочка, прости меня! Пожалуйста, прости! Как я могла быть такой дурой, такой полной идиоткой? Мне так стыдно.

— Ну ладно, ладно, — суперинтендент Баттл, убрав ладонь с руля, похлопал дочь по руке.

Затем он произнес одну из тех фраз, что были заготовлены у него на случай, когда надо кого-нибудь утешить:

— Не переживай. Такие вещи посылаются свыше, чтобы испытать нас. Да, такие вещи посылаются, чтобы испытать нас. По крайней мере я так думаю. Не вижу, зачем бы еще они нам посылались…

Апрель, 19.

Солнце заливало щедрым светом дом Невила Стрэнджа в Хайндхеде.

Выдался тот апрельский денек, который обязательно хоть раз бывает в этом месяце, — жарче любого июньского.

Невил Стрэндж, одетый в белый фланелевый костюм, спускался по лестнице. Под мышкой он держал две пары теннисных ракеток.

Если бы среди англичан решили найти абсолютно счастливого человека, которому уже нечего больше желать, конкурсная комиссия вероятнее всего остановила бы свой выбор на Невиле Стрэндже. Этот человек был хорошо известен британской публике как первоклассный теннисист и вообще разносторонний спортсмен. В финале Уимблдона он, правда, ни разу не играл, но уверенно держался несколько отборочных туров, а в смешанных парах даже становился полуфиналистом. Его спортивные увлечения были, пожалуй, слишком разнообразными, чтобы он мог стать чемпионом именно по теннису. Он превосходно играл в гольф, великолепно плавал и совершил несколько серьезных восхождений в Альпах. В свои тридцать три года он обладал завидным здоровьем, приятной внешностью, большими деньгами, совершенно исключительной красоты женой, с которой недавно обвенчался, и, по всей видимости, не знал в жизни волнений и забот.

Тем не менее, спускаясь вниз этим погожим утром, Невил Стрэндж выглядел мрачно. Тень лежала на его лице, тень, которую человек посторонний, наверное, даже не заметил бы. Однако Невила несомненно угнетали какие-то неприятные мысли. Об этом можно было судить по морщинкам на лбу, которые придавали лицу выражение озабоченности и нерешительности.

Он прошел через холл, расправил плечи, словно сбрасывая невидимый груз, пересек гостиную и вышел на застекленную веранду, где его жена Кэй, свернувшись калачиком на куче подушек, потягивала апельсиновый сок.

Кэй Стрэндж было двадцать три года, и она была необычайно красива. У нее было стройное тело, в изящных округлых формах которого самый взыскательный ценитель не обнаружил бы ни малейшего намека на полноту, волосы густого темно-рыжего цвета и настолько идеальная кожа, что Кэй было достаточно легчайшего макияжа — не для того, чтобы скрыть недостатки, а чтобы подчеркнуть достоинства. Глаза и брови Кэй были темными, что редко встречается в сочетании с рыжими волосами, но уж если встречается, то впечатление производит совершенно неотразимое.

Муж весело приветствовал ее:

— Хэллоу, Блистательная, что у нас на завтрак?

— Уж-ж-жасно противные почки для вас, сэр, грибы и ветчина.

— Звучит неплохо.

Невил принялся за еду и налил себе чашку кофе. Несколько минут длилось дружелюбное молчание.

— Уф, — выдохнула Кэй, лениво пошевеливая пальчиками ног с накрашенными ноготками. — Какое милое солнышко! Англия, в конце концов, не такая уж плохая страна.

Супруги только что вернулись с юга Франции.

Невил, бегло просмотрев газетные заголовки, уже раскрыл спортивную страницу и потому проговорил в ответ только невразумительное «угу».

Затем, перейдя к тостам и мармеладу, он отложил газету и занялся письмами.

Последних было много, но большинство из них он, небрежно разорвав пополам, не читая, отправлял в корзину: циркуляры, рекламные проспекты, печатные материалы.

— Мне не нравятся цвета в гостиной, — сказала Кэй. — Можно, я там все переделаю, Невил?

— Все, что тебе захочется, королева моя…

— Цвет павлиньего пера, — прикидывала Кэй, — и атласные подушки цвета слоновой кости.

— В такой комнате тебе не обойтись без обезьяны, — шутливо заметил Невил.

— Что ж, этой обезьяной можешь стать ты, — весело парировала Кэй.

Невил вскрыл очередное письмо.

— Да, кстати, — сказала Кэй, — Шэрти пригласила нас прокатиться на яхте в Норвегию в конце июля. Ужасно обидно, что мы не можем. — Она украдкой взглянула на мужа и добавила упрямо:

— Мне бы так хотелось!

Лицо Невила вновь помрачнело. Опять на нем появилось выражение нерешительности.

Кэй заметила это, но была уже не в силах остановиться.

— Так уж нам необходимо ехать к этой скучной старухе Камилле?

Невил нахмурился.

— Ну конечно, необходимо. Послушай, Кэй, мы же обо всем уже договорились. Сэр Мэтью был моим опекуном. Он и Камилла воспитали меня. Галлз Пойнт — мой дом, насколько вообще какое-то место может быть моим домом.

— Ну хорошо, хорошо, — вздохнула Кэй. — Если должны, значит должны. В конце концов, нам достанутся все денежки, когда она умрет, так что не грех и подлизаться немного.

— Дело вовсе не в том, чтобы подлизываться. К тому же Камилла деньгами не распоряжается. Сэр Мэтью доверил ей деньги, пока она жива, а потом завещал их мне и моей жене. Здесь дело в простой человеческой привязанности. Почему ты не можешь этого понять?

— Я в общем-то понимаю. Весь этот спектакль я устраиваю потому, что… потому что меня там только терпят. Да они же прямо ненавидят меня! Да, да, ненавидят! Леди Трессилиан смотрит на меня не иначе как задрав свою длинноносую голову, а Мэри Олдин, когда ей случается разговаривать со мной, неизменно смотрит куда-то поверх моего плеча. Тебе-то там очень хорошо. Ты даже не видишь, что происходит.

— Мне казалось, что они всегда с тобой отменно вежливы. Ты же знаешь, я бы не потерпел, если бы это было не так.

Кэй с любопытством взглянула на мужа сквозь длинные ресницы.

— Вежливы-то они вежливы. Но при этом знают, как меня побольнее уколоть. Я же для них перехватчица.

— Что ж, — произнес Невил, — в конце концов, я думаю, такое отношение к тебе не лишено оснований. Или нет?

Тон его голоса едва заметно изменился. Невил поднялся из-за стола и теперь смотрел в окно, стоя к Кэй спиной.

— Ну конечно, я не отрицаю. Оснований предостаточно. Как же, они ведь были так преданы Одри. — Ее голос задрожал. — Милая, воспитанная, уравновешенная, бесцветная Одри! Камилла не простила мне, что я заняла ее место.

Невил не обернулся. Голос его был безжизненным, ровным.

— Ведь Камилла стара. Ей уже за семьдесят. Ее поколение, как тебе известно, всегда с предубеждением относилось к разводам. В целом, я полагаю, случившееся никак не отразилось на наших с ней отношениях, хотя она действительно была очень привязана к… Одри. — Его голос на мгновение дрогнул, когда он произносил это имя.

— Они все считают, что ты плохо с ней обошелся…

— Так оно и было, — произнес Невил чуть слышно.

— Невил, не глупи, пожалуйста, — рассердилась Кэй. — Все это из-за того, что она решила так раздуть эту историю.

— Она не раздувала этой истории. Одри никогда не раздувает историй.

— Хорошо, ты же знаешь, что я хотела сказать. Это из-за того, что она, оставив тебя, заболела и ходила везде, выставляя напоказ свое разбитое сердце. Вот это я и называю раздувать историю! Одри не из тех, кто умеет проигрывать. По-моему, уж если жена не может удержать мужа, так, по крайней мере, расстаться с ним она должна без сцен! Вы же так не подходили друг другу. Она в жизни не держала в руках ракетки, Ходила бледная, намытая, как… как посудная тряпка. Одно слово — ни живая, ни мертвая! Если бы она тебя по-настоящему любила, ей следовало бы в первую очередь подумать о твоем счастье и порадоваться, что ты обретешь его с кем-то, кто тебе больше подходит.

Невил резко повернулся к ней. На губах его появилась ироническая усмешка.

— Вы только поглядите, какая спортсменочка! Вот уж кто все знает про игры в любви и браке!

Кэй рассмеялась и покраснела.

— Может быть, я и наговорила лишнего. Но это дела не меняет: уж случилось, так случилось, и ничего тут не поделаешь. Приходится принимать такие вещи.

— Одри и приняла. Она ведь дала мне развод, чтобы мы могли пожениться.

— Да, я знаю…

Кэй замолчала в нерешительности. А Невил добавил с укоризной:

— Ты никогда не понимала Одри.

— Это правда. Иногда при упоминании о ней у меня мурашки по коже начинают бегать. Даже и не знаю, что это в ней есть такое. Никогда не угадаешь, о чем она думает. Она… она меня немного пугает.

— О боже, Кэй, какая чепуха!

— А я говорю — она меня пугает. Может быть, потому, что ума ей не занимать.

— Милая моя глупышка!

Кэй рассмеялась.

— Всегда ты меня так называешь!

— Да ведь так оно и есть.

Они оба улыбнулись друг другу. Невил подошел к жене и, наклонившись к ней, поцеловал ее в шею.

— Милая, милая Кэй, — промурлыкал он.

— Очень хорошая Кэй, — сказала она ему в тон. — Отказалась от морской прогулки, чтобы ей отравляли жизнь чопорные викторианские родственники мужа.

— Знаешь, — сказал Невил, присев у стола, — я тут подумал, а почему бы нам и в самом деле не отправиться с Шэрти, если уж тебе так хочется.

Кэй даже привстала от удивления.

— А как же быть с Солткриком и Галлз Пойнтом?

Пытаясь сохранить безмятежность в голосе, Невил предложил:

— Мы могли бы поехать туда в начале сентября.

— Но, Невил, а как же… — Кэй запнулась, не решаясь назвать причину своего замешательства.

— В июле и августе мы поехать не сможем из-за турниров, — рассуждал Невил. — Но в Сейнт Лу они закончатся в последнюю неделю августа, и, по-моему, получится очень удобно, если оттуда мы проедем прямо в Солткрик.

— Да, получится хорошо… просто замечательно. Только я подумала… ведь она ездит туда в сентябре, не так ли?

— Ты имеешь в виду Одри?

— Да. Я полагаю, они, конечно, могли бы так устроить, чтобы она не приезжала, но…

— А зачем им так устраивать?

Кэй пристально посмотрела на мужа.

— Ты хочешь сказать, мы там будем вместе? Что за странная идея?

— Я не думаю, что эта идея такая уж странная, — заметил Невил с раздражением. — Теперь многие так делают. Почему бы нам не быть друзьями? Все бы стало настолько проще. Да ты же и сама на днях об этом говорила.

— Я говорила?

— Да, ты разве не помнишь? Мы говорили о чете Хау, и ты сказала: вот, мол, как разумно и современно смотрят люди на вещи и что таких подруг, как новая и старая жены Леонарда, еще поискать.

— О, да мне-то все равно. Я действительно считаю, что это разумно. Но, видишь ли, я не думаю, чтобы Одри со мной согласилась.

— Чепуха.

— Нет, не чепуха. Ты знаешь, Невил, Одри была по-настоящему без ума от тебя. Не думаю, что она выдержит это хотя бы мгновение.

— Ты ошибаешься, Кэй. Одри как раз считает, что это было бы очень славно.

— Что ты хочешь сказать этим «Одри считает»? Откуда ты знаешь, что она считает?

— Видишь ли, я встретил ее вчера, когда ездил в Лондон.

— Но ты мне об этом ничего не говорил.

— Ну вот как раз и говорю, — раздраженно ответил Невил. — Все произошло совершенно случайно. Я шел через Парк, а тут Одри идет мне навстречу. По-твоему, я что, должен был убежать от нее?

— Нет, ну, разумеется, нет, — произнесла Кэй, не сводя с него глаз. — Дальше.

— Я… мы… ну, мы остановились, конечно, потом я повернулся и пошел с ней. Видишь ли, я полагал, это самое малое, что я мог сделать.

— Дальше, — потребовала Кэй.

— Дальше мы присели и разговорились. Она была приветлива — просто очень приветлива.

— Восхитительно, — сказала Кэй.

— Мы поговорили о том о сем. Она вела себя дружелюбно и естественно и… и все такое.

— Прелестно.

— Она спросила, как ты поживаешь…

— Очень мило с ее стороны.

— Мы немного поговорили о тебе. В самом деле, Кэй, у меня такое чувство, что она действительно к тебе расположена.

— Милая Одри!

— А потом меня словно осенило. Знаешь, я вдруг подумал, как замечательно было бы, если б… если б вы смогли подружиться, если бы мы могли собраться все вместе. И мне пришло в голову, что можно было бы попробовать все это устроить уже этим летом в Галлз Пойнте. Это как раз такое место, где наша встреча могла бы произойти совершенно естественно.

— Ты подумал об этом?

— Я… то есть… ну да, конечно. Это была целиком моя идея.

— Ты мне что-то никогда раньше не говорил об этой твоей идее.

— Ну, она как раз тогда только и пришла мне в голову.

— Понятно. Во всяком случае, ты предложил, а Одри тут же решила, что это замечательная мысль.

Только теперь Невил заметил нечто необычное в поведении Кэй.

— Что-то не так, восхитительная моя?

— Нет, что ты, ничего! Совсем ничего! А тебе или Одри не пришло в голову, что мне эта мысль может показаться вовсе не такой замечательной.

Невил в искреннем недоумении уставился на жену.

— Но, Кэй, а ты-то что можешь иметь против?

Кэй закусила губу.

— Ты же сама на днях говорила, что…

— Боже, только не начинай все с начала! Я говорила о других, а не о нас.

— Но отчасти именно твои слова и натолкнули меня на эту мысль.

— Как же, рассказывай. Так я тебе и поверила.

— Но, Кэй, почему бы тебе быть против? Я хочу сказать, тебе нечего беспокоиться! Если ты… я имею в виду… может быть, ревность и все такое — для этого нет никаких оснований, решительно никаких.

Он замолчал.

Когда он заговорил вновь, голос его был уже другим.

— Видишь ли, Кэй, ты и я, мы обошлись с Одри чертовски скверно. Хотя нет, я не это хотел сказать. Ты здесь совершенно ни при чем. Я обошелся с ней скверно. И нечего оправдываться, что я ничего не мог с собой поделать. Я чувствую, что если бы сейчас все получилось, у меня с души свалился бы огромный камень. Я был бы гораздо счастливее.

— Значит, ты несчастлив, — медленно произнесла Кэй.

— Глупышка моя милая, ну о чем ты? Конечно же я счастлив, беспредельно счастлив. Но…

Кэй прервала его:

— Так значит, все-таки «но»! В этом доме всегда жило «но». Словно проклятая тень, скользящая по стенам. Тень Одри.

Невил смотрел на нее широко открытыми глазами.

— Ты хочешь сказать, что ревнуешь к Одри? — неуверенно спросил он.

— Я не ревную к ней, я боюсь ее. Невил, ты ее совершенно не знаешь.

— Не знаю женщину, с которой прожил в браке восемь лет?

— Ты совершенно не знаешь, — повторила Кэй, — какая она.

Апрель, 30.

— Бред! — сказала леди Трессилиан. Она приподнялась на подушке и возмущенным взглядом обвела комнату. — Совершенный бред! Невил сошел с ума!

— Все это и в самом деле выглядит довольно странно, — согласилась Мэри Олдин.

Леди Трессилиан была женщиной с сильным характером. Она имела запоминающийся профиль с тонким высоким носом. Взгляд, который она, вскинув голову, умела по своему желанию направлять вдоль этого носа, способен был поставить на место кого угодно. Несмотря на то, что леди Трессилиан было за семьдесят и здоровье ее было очень слабым, она нисколько не утратила природной живости ума. Бывали у нее, правда, долгие периоды отрешения от жизни и ее треволнений, когда старая леди просто лежала, полузакрыв глаза, но из этих почти коматозных состояний она выходила затем, отточив до предела свойства своего ума. Язык у нее тогда становился как бритва. Облокотясь на подушки в огромной кровати, установленной в углу ее комнаты, она держала свой двор словно какая-нибудь французская королева. Мэри Олдин, ее дальняя родственница, жила с нею как компаньонка и ухаживала за ней. Обе женщины прекрасно ладили. Мэри было тридцать шесть лет, но по ее лицу возраст определить смогли бы очень немногие. У нее была та гладкая кожа, которая почти не стареет с годами. Ей можно было с одинаковым успехом дать и тридцать и сорок пять. У нее была хорошая фигура; ее манера держаться говорила о прекрасном воспитании. Некоторое своеобразие ее облику придавала белая прядь в темных волосах. В свое время модницы специально окрашивали себе такие прядки, но белый локон у Мэри был естественным, он появился, когда она была еще совсем молоденькой девушкой.

Сейчас она задумчиво смотрела на письмо Невила Стрэнджа, протянутое ей леди Трессилиан.

— Да — согласилась она, — все это и в самом деле выглядит довольно странно.

— Только не говори мне, что Невил сам такое выдумал, — сказала леди Трессилиан. — Тут без подсказки не обошлось. Наверное, это его новая жена.

— Кэй? Вы думаете, это ее идея?

— Очень на нее похоже. Новомодная и вульгарная. Если уж мужьям и женам приходится выставлять семейные неурядицы напоказ и прибегать к разводу, так по крайней мере хоть расставались бы пристойно. Дружба старой жены с новой — я отказываюсь это понимать. По-моему, это отвратительно. Теперь ни у кого нет никаких норм приличия.

— Я полагаю, это просто современный образ жизни, — возразила Мэри.

— В моем доме я не потерплю ничего подобного, — отрезала леди Трессилиан. — Я считаю, что и так сделала больше, чем от меня можно требовать, когда приняла здесь эту особу, которая красит ногти на ногах.

— Она жена Невила.

— Вот именно. Поэтому я чувствовала, что Мэтью одобрил бы это решение. Он ведь был очень привязан к мальчику и всегда хотел, чтобы Невил считал этот дом своим родным. Поскольку отказ принять его жену означал бы разрыв отношений, я сдалась и пригласила ее сюда. Но она мне не нравится. Совершенно не пара Невилу — ни воспитания, ни корней.

— Она из довольно знатного рода, — примирительно заметила Мэри.

— Скверная порода, — ответила леди Трессилиан. — Ее отцу, как я уже рассказывала, пришлось выйти изо всех клубов после скандальной истории за карточным столом. По счастью, он вскоре умер. А ее мать была на Ривьере сущей притчей во языцех. Какое воспитание для девушки?! Ничего, кроме переездов из отеля в отель, да еще с такой матерью! Потом на теннисном корте она встретила Невила, вцепилась в него мертвой хваткой и не успокоилась до тех пор, пока не заставила его бросить жену, к которой он был так привязан, и уехать с ней. Да она одна во всем и виновата!

Мэри едва заметно улыбнулась: леди Трессилиан имела старомодную привычку во всем винить женщин и быть очень снисходительной к мужчинам.

— Я думаю, что, строго говоря, Невил виноват не меньше нее, — возразила она.

— Невил очень виноват, — согласилась леди Трессилиан. — У него была очаровательная жена, которая всегда была ему предана — возможно, даже слишком предана. Тем не менее если бы не настойчивость этой девчонки, я убеждена, он бы одумался. Но она с такой решительностью стремилась женить его на себе! Нет, мои симпатии целиком на стороне Одри. Вот уж кого я действительно люблю.

Мэри вздохнула.

— Все это было так сложно, — сказала она.

— И не говори. Даже не знаешь, как нужно поступать, очутившись в таких непростых обстоятельствах.

Мэтью любил Одри, и я ее тоже люблю, и нельзя отрицать, что она была Невилу очень хорошей женой. Хотя, наверное, она могла бы и больше делить с ним его увлечения. Но она никогда не чувствовала склонности к спорту. Вся эта история так расстраивает меня. Когда я была девушкой, подобные истории просто не происходили. То есть мужчины, конечно, имели романы на стороне, но никто не позволял им разрушать семью.

— Да, но теперь-то подобные вещи происходят, — быстро заметила Мэри.

— Именно. В тебе так много здравого смысла, дорогая. В самом деле, что толку вспоминать о прошедших днях. Ты права, подобные вещи происходят: девушки, вроде Кэй Мортимер, крадут чужих мужей, и никто из-за этого не думает о них хуже!

— Кроме таких людей, как вы, Камилла!

— Я не в счет. Этой девчонке Кэй совершенно безразлично, одобряю я ее поведение или нет. Она слишком занята тем, чтобы приятно проводить время. Невил может привозить ее с собой всякий раз, когда приезжает сюда, и я даже готова принимать ее друзей — хотя я куда как невысокого мнения об этом театрального вида молодом человеке, который постоянно вьется вокруг нее, — как, бишь, его зовут?

— Тэд Латимер.

— Именно. Он ее дружок еще с ривьерских времен, и мне положительно интересно знать, как это он ухитряется поддерживать такой роскошный образ жизни.

— Благодаря своей голове, наверное, — предположила Мэри.

— Ну это бы еще куда ни шло. Я склонна считать, что он живет больше за счет своей внешности. Отнюдь не подходящий друг для жены нашего Невила! Мне совсем не понравилось, когда прошлым летом, пока они гостили здесь, он приехал и остановился в отеле «Истерхед Бэй».

Мери выглянула в открытое окно. Дом леди Трессилиан стоял на крутой скале, нависающей над рекой Тэрн. На другом берегу раскинулся летний курорт Истерхед Бэй, состоящий из большого песчаного пляжа, скопления современных бунгало и огромного отеля на мысе, обращенного к морю. Курорт был построен совсем недавно. Сам Солткрик представлял собой живописную рыбацкую деревушку, разбросанную вдоль склона холма. Жители ее были старомодны и к Истерхед Бэю и его летним обитателям относились с глубочайшим презрением.

Отель «Истерхед Бэй» размещался почти точно напротив дома леди Трессилиан, и Мэри смотрела через узкую полоску воды, как он красуется там, кичась своей новизной.

— Я рада, — сказала леди Трессилиан, закрывая глаза, — что Мэтью никогда не видел этого вульгарного здания. В его время побережье было еще достаточно неиспорченным.

Сэр Мэтью и леди Трессилиан поселились на вилле Галлз Пойнт тридцать лет назад. Прошло девять лет с того дня, когда сэр Мэтью, страстный яхтсмен, перевернулся на своей одноместной гоночной яхте и утонул почти на глазах у жены.

Все были уверены, что леди Трессилиан продаст Галлз Пойнт и уедет из Солткрика, но она не сделала ни того ни другого. Она продолжала жить на вилле; единственное, что она сделала после смерти мужа, так это избавилась от всех лодок и снесла эллинг. Для гостей Галлз Пойнта лодок не предполагалось. Им приходилось идти пешком до парома, где они прибегали к услугам одного из тамошних лодочников.

Немного поколебавшись, Мэри спросила:

— Следует ли мне тогда ответить Невилу, что его предложение не согласуется с нашими планами?

— Я совершенно определенно не намерена препятствовать визиту Одри. Она всегда приезжала к нам в сентябре, и я не стану просить ее менять свои планы.

Мэри сказала, взглянув на письмо:

— Вы обратили внимание, что Невил пишет, будто Одри. э-э. одобряет эту идею и хочет увидеться с Кэй?

— Этому я просто не верю, — ответила леди Трессилиан. — Невил, как и все мужчины, видит только то, что хочет видеть!

Мэри настаивала:

— Он пишет, что даже говорил с ней об этом.

— Что за странная выходка! Хотя нет, возможно, в конце концов и не такая уж странная.

Мэри вопросительно взглянула на нее.

— Вспомни Генриха Восьмого, — сказала леди Трессилиан.

Видя, что Мэри продолжает смотреть на нее с недоумением, она пояснила:

— Совесть, знаешь ли! Генрих всегда пытался убедить Екатерину в том, что развод был единственным правильным решением. Невил знает, что вел себя недостойно, он хочет чувствовать себя спокойно на этот счет. Вот он и попытался добиться от Одри согласия, что она приедет, увидится с Кэй и что это ей совсем не неприятно.

— Едва ли, — медленно проговорила Мэри.

Леди Трессилиан вскинула глаза и пристально на нее посмотрела.

— Ну-ка, моя дорогая, выкладывай, что у тебя на уме.

— Мне показалось… — Мэри запнулась, потом продолжала:

— Все это, я имею в виду письмо, так непохоже на Невила! Вам не пришло в голову, что по какой-то причине сама Одри хочет этой, э-э, встречи?

— С чего бы ей вдруг хотеть? — резко возразила леди Трессилиан. — После того как Невил оставил ее, после того как она пережила ужасный нервный срыв, пока гостила у своей тетки миссис Ройд? Да она превратилась тогда в тень той Одри, которую мы знали. Совершенно очевидно, для нее это был страшный удар. Она ведь из тех тихих, замкнутых людей, которые очень глубоко все переживают.

Мэри зябко повела плечами.

— Да, в ней постоянно чувствуется какая-то напряженность. Она такая странная, не как все. Непостижимое создание.

— Она так много страдала… Потом этот развод, женитьба Невила, и вот теперь понемногу Одри начала возвращаться к жизни. Сейчас она выглядит так, будто все уже позади. Не станешь же ты меня уверять, что она хочет опять ворошить прежние воспоминания?

Мэри ответила с мягкой настойчивостью:

— Невил пишет, что хочет.

Старая леди с любопытством посмотрела на нее.

— Ты что-то необычно упорствуешь на сей раз, Мэри. Почему? Тебе хочется видеть их здесь вместе?

Мэри Олдин вспыхнула.

— Нет, конечно, нет.

— Не ты же подала Невилу эту мысль?

— Как вы могли предположить такое?

— Видишь ли, я ни секунды не верю, что это его идея. Это непохоже на Невила.

Она замолчала на минуту, потом лицо ее просветлело.

— Завтра первое мая, не так ли? Третьего числа Одри приезжает погостить у Дарлингтонов в Эсбэнке. Это всего лишь в двадцати милях отсюда. Напиши ей и пригласи пообедать с нами.

Май, 5.

— Миссис Стрэндж, миледи.

Одри Стрэндж вошла в большую спальню леди Трессилиан, подошла к огромной кровати и, наклонившись, поцеловала старую леди. Затем она присела на стул, который специально для нее поставили рядом.

— Рада видеть тебя, милочка, — сказала леди Трессилиан.

— А я рада видеть вас, — ответила Одри, приветливо глядя на нее.

В облике Одри Стрэндж с первого взгляда угадывалась глубина ее натуры. Она была среднего роста, руки и ноги очень маленькие. Пепельного цвета волосы обрамляли лицо, почти лишенное красок. С этого бледного овала смотрели чистые светло-серые широко поставленные глаза. Прямой короткий нос, черты лица некрупные и правильные. Одри можно было назвать несомненно привлекательной, но не больше. И вместе с тем в ней было нечто, что вновь и вновь притягивало взоры окружающих. Этому ее качеству трудно было найти определение, но каждый, кто хоть раз встречался с ней, неизменно чувствовал его присутствие и признавал его таинственную силу. Она немного напоминала привидение, но в то же время впечатление оставляла такое, что в привидении этом больше реальности, чем в живом человеке из плоти и крови…

Одри обладала исключительно приятным голосом, мягким и мелодичным, как звон серебряного колокольчика.

Несколько минут она и старая леди говорили об общих друзьях и текущих событиях. Потом леди Трессилиан сказала:

— Кроме удовольствия видеть тебя, дорогая, я попросила тебя приехать еще и потому, что получила от Невила довольно странное письмо.

Одри подняла глаза. Взгляд был открытый и спокойный.

— В самом деле? — невозмутимо спросила она.

— Он предлагает — по-моему, это сущий бред! — приехать сюда вместе с Кэй в сентябре. Он пишет, что хочет, чтобы ты и Кэй стали друзьями, и что ты якобы согласилась на это предложение.

Леди Трессилиан выжидательно замолчала. Молчание нарушил мягкий ровный голос Одри:

— А что, это в самом деле такой уж бред?

— Дорогая моя, неужели ты действительно хочешь, чтобы это произошло?

Одри помолчала одну-две минуты, потом сказала так же мягко:

— Я действительно думаю, Камилла, что это могло бы так… так все упростить.

— Упростить! — безнадежно повторила леди Камилла.

— Дорогая Камилла, вы всегда были так добры. Если Невил хочет, чтобы…

— Мне ровным счетом наплевать на то, чего хочет Невил! — взорвалась леди Трессилиан. — Хочешь ли этого ты — вот что мне важно.

Легкий румянец появился на щеках Одри. Он был похож на нежный отблеск перламутра внутри морской раковины.

— Да, — сказала она. — Я хочу этого.

— Ну… — только и смогла произнести леди Трессилиан. — Ну тогда…

Она замолчала, не в силах справиться с чувствами.

— Но, разумеется, — поспешила добавить Одри, — последнее слово за вами. Это ваш дом и…

Леди Трессилиан закрыла глаза.

— Я старая женщина, — наконец проговорила она. — Я окончательно перестала что-либо понимать в этом мире.

— Но я, конечно… я смогу приехать и в другое время. Мне это совсем не будет неудобно.

— Ты приедешь в сентябре, как всегда приезжала, — придя в себя, отрезала леди Трессилиан. — И Невил и Кэй тоже приедут. Я, может быть, и стара, но еще могу приспособиться не хуже любого другого к меняющимся, как у луны, фазам современной жизни. Ни слова больше, все решено.

Она снова закрыла глаза. Через несколько минут, глядя сквозь полузакрытые веки на молодую женщину, сидящую у ее кровати, она проговорила:

— Ну, получила, что хотела?

Одри вздрогнула.

— О да. Благодарю вас.

— Моя дорогая, — голос леди Трессилиан звучал глубоко и проникновенно, — ты уверена, что это не причинит тебе боли? Ты же так любила Невила. Эта встреча может разбередить старые раны.

Одри внимательно разглядывала свои маленькие руки, одетые в перчатки. Леди Трессилиан заметила, как она судорожно сжала край кровати.

Но когда Одри подняла голову, взгляд ее остался по-прежнему спокойным и открытым.

— Все это сейчас уже позади, — сказала она. — Совершенно позади.

Леди Трессилиан тяжело откинулась на подушки.

— Ну что ж, тебе виднее. Я устала — пожалуйста, оставь меня теперь, дорогая. Мэри ждет тебя внизу. Скажи, пусть пришлют ко мне Баррет.

Баррет была старая и преданная горничная леди Трессилиан. Когда она вошла, ее хозяйка лежала, закрыв глаза.

— Чем скорее я оставлю этот мир, тем лучше, Баррет, — с горечью сказала леди Трессилиан. — Я в нем уже никого и ничего не понимаю.

— Ах, не говорите так, миледи, вы просто устали.

— Да, я устала. Убери с ног это пуховое одеяло и принеси мне порцию моего тоника.

— Это все приезд миссис Стрэндж вас так расстроил. Приятная леди, но уж вот кому бы тоник не повредил, так это ей. Нездоровый у нее вид. И всегда смотрит так, будто видит то, чего другие не видят. Но уж характера ей не занимать. Все время заставляет вас чувствовать ее, если можно так выразиться.

— Очень верное замечание, Баррет, — согласилась леди Трессилиан. — Да, очень верное.

— Таких, как она, забыть нелегко, уж поверьте. Интересно, мистер Невил часто о ней вспоминает? Новая миссис Стрэндж, конечно, очень красива — тут уж ничего не скажешь, но мисс Одри, ее-то будешь помнить всегда.

Неожиданно леди Трессилиан фыркнула и сказала:

— Невил совершил большую глупость, когда захотел свести этих женщин вместе. Он же первый об этом и пожалеет!

Май, 29.

Томас Ройд, с неизменной трубкой во рту, наблюдал, как проворный малайский мальчишка ловко укладывает его вещи. Время от времени он поднимал глаза и обводил взглядом плантации. Может быть, целых полгода он не увидит этой картины, к которой так привык за последние семь лет.

Странно будет опять оказаться в Англии.

В комнату заглянул Аллен Дрейк, его партнер.

— Привет, Томас, ну как, подвигается?

— Уже все готово.

— Пойдем выпьем перед дорогой, счастливый ты черт. Меня кругом изглодала зависть.

Томас Ройд не спеша вышел из спальни и присоединился к другу. Он не заговорил, ибо был человеком чрезвычайно экономным на слова. Его друзья научились понимать его по характеру молчания.

Томас был довольно плотного сложения. Внимательные глаза задумчиво смотрели с бесхитростного неулыбчивого лица. Передвигался он немного боком, по-крабьи: когда-то во время землетрясения его прижало дверью. Отсюда и пошло его прозвище — Краб-отшельник. После того случая он не совсем свободно владел правой рукой и плечом. В сочетании с неестественной механической походкой это производило впечатление робости и неуклюжести, тогда как на самом деле он почти никогда не испытывал этих чувств.

Аллен Дрейк смешал два коктейля.

— Ну давай, — сказал он, поднимая бокал. — Удачной охоты!

Ройд произнес что-то, что прозвучало как «у-хум». Дрейк взглянул на него с любопытством.

— Невозмутим, как всегда, — заметил он. — Не понимаю, как это тебе удается. Сколько ты уже не был дома?

— Семь лет, почти восемь.

— Порядочно. Удивляюсь, как ты тут окончательно не отуземился.

— Может, и отуземился.

— А, — махнул рукой Дрейк, — слова из тебя не вытянешь. Будто не человек, а четвероногий друг какой-то из леса… Распланировал уже свой отпуск?

— Да, в общих чертах.

Бронзовое бесстрастное лицо неожиданно приобрело более глубокий оттенок того же цвета.

Аллен Дрейк воскликнул в живейшем изумлении:

— Нюхом чую, тут замешана девушка! Черт меня возьми совсем, если ты не краснеешь!

— Не будь идиотом, — ответил Ройд довольно грубо и ожесточенно запыхтел своей древней трубкой.

Затем он окончательно ошеломил приятеля, продолжив разговор по собственной инициативе.

— Наверное, — произнес он, — там многое переменилось.

Дрейк не стал скрывать своего любопытства:

— Мне всегда было интересно, почему ты в тот раз отложил поездку домой. Да еще и передумал-то в самую последнюю минуту.

Ройд пожал плечами.

— Очень заинтересовался тем приглашением поохотиться. Скверные новости из дома как раз в ту пору.

— Ну конечно. Я и забыл. Твой брат погиб тогда в автомобильной катастрофе.

Томас Ройд кивнул.

Однако Дрейк подумал, что это все равно странная причина, чтобы не ехать домой. Оставалась мать и, насколько он знал, сестра. Понятно, что в такое время… Тут он вдруг вспомнил: Томас отложил поездку раньше, чем пришло известие о гибели брата.

Аллен еще раз пристально посмотрел на друга. Темная лошадка, наш старина Томас!

Теперь, три года спустя, он мог спросить:

— Ты очень дружил с братом?

— Я с Адрианом? Не особенно. Каждый из нас шел своей дорогой. Он стал законником.

«Да, — подумал Дрейк, — совсем другая жизнь. Квартира в Лондоне, приемы; главный источник доходов — с толком работать языком».

Он представил, что Адриан Ройд, должно быть, был очень непохож на своего молчуна-брата.

— А мать твоя жива, верно?

— Родительница-то? Жива.

— И сестра у тебя есть?

Томас покачал головой.

— А я думал, есть. На том снимке…

Ройд, путаясь, пробормотал:

— Не сестра. Дальняя родственница или что-то в этом роде. Вместе росли в детстве, потому что она сирота.

Краска опять залила его бронзовую кожу. Дрейк присвистнул про себя.

— Она замужем?

— Была. За этим парнем. Невилом Стрэнджем.

— Это тот, который в теннис играет и все такое?

— Да. Она разошлась с ним.

«Вот ты и отправляешься теперь домой попытать с ней счастья», — решил про себя Дрейк.

Сжалившись, он переменил тему разговора.

— Собираешься порыбачить или поохотиться?

— Сначала домой. Потом, может быть, похожу немного под парусом в Солткрике.

— А, я знаю, где это. Приятное местечко. Там есть довольно приличный старомодный отель.

— «Бэлморал Корт». Может быть, остановлюсь там, а может, договорюсь с друзьями — они живут совсем рядом.

— Звучит неплохо.

— У-хум. Солткрик — красивое спокойное место. Никакой давки.

— Знаю, — ответил Дрейк. — Тихое такое местечко, где никогда ничего не происходит.

Май, 29.

— Все это ужасно неприятно, — сказал старый мистер Тривз. — Вот уже двадцать пять лет я ежегодно останавливаюсь в отеле «Морской» в Лихеде. А теперь, представьте себе, все здание сносят. Расширяют фасад или какая-то другая чепуха в этом роде. Почему они не могут оставить эти морские курорты в покое? Лихед всегда имел свою особую привлекательность — Регентство, чистое Регентство.

Руфус Лорд произнес успокоительно:

— Все же, я надеюсь, там еще есть где остановиться.

— Уж я теперь и не знаю, поеду ли я в Лихед вообще. В «Морском» миссис Маккэй сообразовывалась с моими требованиями идеально. Каждый год у меня была одна и та же комната, и обслуживание практически не менялось. И стол у нее был превосходный, просто превосходный.

— А почему бы вам не попробовать Солткрик? Там есть один очень милый старомодный отель — «Бэлморал Корт». Сказать вам, кто его содержит? Супружеская чета по фамилии Роджерс. Хозяйка когда-то служила поваром у лорда Маунтхеда, а у него были лучшие обеды в Лондоне. Потом вышла замуж за дворецкого, и теперь они содержат этот отель. Он мне представляется как раз тем, что вам нужно: тихо, никаких джаз-бэндов, первоклассный стол и обслуживание.

— Что ж, это идея. Это даже очень неплохая идея. А крытая терраса там есть?

— Да. Закрытая веранда, а за ней терраса. Можете по желанию выбрать солнце или тень. Я могу ввести вас также в круг соседей, если хотите. Буквально в двух шагах от отеля живет пожилая леди Трессилиан. У нее восхитительный дом, и сама она восхитительная женщина, несмотря на то, что уже несколько лет почти полный инвалид.

— Вы имеете в виду вдову судьи?

— Именно.

— Я знавал одно время Мэтью Трессилиана и, думаю, с ней тоже встречался. Очаровательная женщина — хотя, конечно, с тех пор прошло много лет. Солткрик ведь находится неподалеку от Сэйнт Лу? У меня осталось несколько друзей в тех краях. Вы знаете, мне и в самом деле кажется, что Солткрик — это прекрасная идея. Я, пожалуй, напишу и выясню детали. Я хочу отправиться туда в середине августа — с середины августа до середины сентября. Я полагаю, у них есть гараж для машины и комната для шофера?

— Разумеется. Все необходимое.

— Мне, как вы знаете, приходится быть осторожным при ходьбе, особенно на подъемах. Я бы предпочел комнату на первом этаже, хотя там, наверное, есть лифт.

— О да, конечно. И лифт, и все другие удобства.

— Похоже, — сказал мистер Тривз, — что ваше предложение чудесно решает мою проблему. И я бы с удовольствием возобновил знакомство с леди Трессилиан.

Июль, 28.

Кэй Стрэндж в шортах и канареечного цвета свитере, подавшись вперед, наблюдала за игрой на корте. Шел полуфинальный матч турнира в Сэйнт Лу, одиночный разряд у мужчин. Невил играл против юного Мэррика, о котором говорили как о восходящей звезде на теннисном небосклоне. Юноша, несомненно, играл блестяще — некоторые из его подач принять было просто невозможно, но время от времени ему изменяло хладнокровие, и тогда турнирный опыт и огромный тактический арсенал его старшего соперника брали верх.

Счет геймов в последнем сете был три-три.

Скользнув на сидение рядом с Кэй, Тэд Латимер заметил с ленивой иронией:

— Преданная жена наблюдает, как муж рвется к победе.

От неожиданности Кэй вздрогнула.

— Ты напугал меня. Я не знала, что ты здесь.

— Я всегда здесь. Пора бы тебе это заметить. Тэду Латимеру было двадцать пять лет, и он был очень красив, хотя престарелые желчные полковники непременно указывали, что он «смахивает на итальяшку». У Тэда были густые темные волосы, красивый загар, и он великолепно танцевал.

Его темные глаза были очень выразительны, а своим голосом он владел с мастерством актера. Кэй знала его с пятнадцати лет. Когда-то они растирали друг друга маслом и загорали в Хуан ле Пене, вместе танцевали и играли в теннис. Они были всегда не только друзьями, но и союзниками.

Юный Мэррик подавал с левой половины корта. Невил отыграл, не оставив сопернику никаких надежд: блестящий драйв в дальний угол.

— Слева Невил играет отлично, — заметил Тэд — Гораздо лучше, чем справа. Мэррик здесь как раз слабоват, и Невил это использует. Он знает, где его ждет победа, и накрывает именно этот угол.

Гейм закончился.

— Четыре-три, Стрэндж впереди, — объявил судья. Следующий гейм Невил взял на своей подаче. Юный Мэррик в смятении посылал мяч за мячом в аут.

— Пять три.

— Кажется, дела у Невила пошли, — признал Латимер.

Но затем юноша собрался. Его игра стала осторожной. Он начал менять длину удара.

— Голова у него на месте, — одобрил Тэд. — А ногами он работает просто первоклассно. Да, это будет игра.

Постепенно Мэррик выровнял счет до пяти-пяти. Они дошли до семи-семи, и в конце концов Мэррик выиграл матч со счетом девять-семь.

Невил, улыбаясь и сокрушенно качая головой, подошел к сетке, чтобы обменяться рукопожатием.

— Молодость берет свое, — прокомментировал Тэд Латимер. — Девятнадцать против тридцати трех. Но я, Кэй, могу раскрыть тебе подлинную причину, почему игра Невила никогда не станет чемпионской. Он слишком хорошо умеет проигрывать.

— Чепуха.

— Нет, не чепуха. Невил, черт его возьми, всегда являет собой тип совершенного спортсмена. Я ни разу не видел, чтобы он вышел из себя, проиграв матч.

— Конечно, нет, — сказала Кэй. — Никто не выходит.

— Выходят, да еще как! Видели мы этих теннисных звезд, у которых сдают нервы. Они тогда ни с чем не считаются: победа — любой ценой. Но старина Невил — о, он всегда готов принять счет с улыбкой. Пусть победит сильнейший, и вся эта чушь! Господи, как же я ненавижу этот школьный дух! Благодарение богу, я никогда не ходил в школу.

— Что, желчь разъедает?

— Одно слово — кошка!

— Мне неприятно, что ты так открыто настроен против Невила и вечно цепляешься к нему.

— А за что мне его любить? Он у меня девушку увел.

Его глаза неотрывно смотрели на Кэй.

— Я никогда не была твоей девушкой. Обстоятельства не позволяли.

— Это верно. Между нами за год и на пресловутый двухпенсовик не набегало.

— Замолчи. Я полюбила Невила и вышла за него замуж…

— А он прекрасный парень, и все мы так и говорим!

— Ты что, пытаешься вывести меня из терпения? Задавая вопрос, она повернулась к нему. Тэд открыто ей улыбнулся — и медленно, не сразу она ответила ему такой же улыбкой.

— Ну как лето, Кэй?

— Так себе. Прекрасно прокатились на яхте. Весь этот теннис мне уже несколько поднадоел.

— А сколько вам тут осталось? Еще месяц?

— Да. Потом в сентябре мы поедем в Галлз Пойнт недели на две.

— Я остановлюсь в отеле «Истерхед Бэй», — сказал Тэд. — Уже заказал комнату.

— Чудная компания соберется! — посетовала Кэй. — Невил, я, его бывшая жена да еще какой-то плантатор из Малайзии, приехавший домой в отпуск.

— Звучит в самом деле превесело!

— Ну и, конечно, эта нудная кузина. Егозит вокруг этой неприятной старухи — да только ничего за это не получит, потому что деньги-то достанутся мне и Невилу.

— Может быть, она этого не знает, — заметил Тэд.

— Вот было бы забавно, — съехидничала Кэй.

Но голова у нее при этом явно была занята чем-то другим. Она внимательно разглядывала ракетку, которую вертела в руках. Неожиданно у нее перехватило дыхание.

— О, Тэд!

— Что такое, детка?

— Не знаю, просто у меня иногда холодеют ноги! Мне становится страшно, и голова кружится.

— Это на тебя не похоже, Кэй.

— Не похоже ведь, правда? Во всяком случае, — она как-то неопределенно улыбнулась, — ты ведь будешь в «Истерхед Бэе»?

— Все, как договорились.

Когда Кэй встретила Невила у выхода из раздевалки, первое, что он сказал, было:

— Я вижу, ухажер прибыл.

— Тэд?

— Да, он. Верный пес или, пожалуй, верная ящерица — так ему больше подходит.

— Он, следовательно, тебе не нравится?

— О, он мне безразличен. Если тебе доставляет удовольствие таскать его на веревочке…

Он замолчал и пожал плечами.

— Я думаю, ты ревнуешь, — ответила на это Кэй.

— К Латимеру?

Его удивление было искренним.

— Все считают Тэда очень красивым.

— Уверен, что так оно и есть. В нем действительно есть этакий слащавый латиноамериканский шарм.

— Ты в самом деле ревнуешь.

Невил дружелюбно сжал ее локоток.

— Нет, не ревную. Можешь держать вокруг себя этих прирученных обожателей хоть целый двор, если это тебе доставляет удовольствие. Я являюсь обладателем, а обладатель перед поклонником имеет все мыслимые преимущества, с этим не поспоришь.

— Ты очень уверен в себе, — сказала Кэй, слегка надувшись.

— Конечно. Ты и я — это Судьба! Судьба устроила нашу встречу. Судьба свела нас вместе. Помнишь, мы познакомились в Каннах, и я уезжал в Эсторил; и только подумать, первым человеком, которого я там встречаю, оказывается очаровательная Кэй! Я тогда сразу понял, что это Судьба и что мне ее не избежать!

— Это была не совсем Судьба, — сказала Кэй. — По правде говоря, здесь не обошлось без моего вмешательства.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Но именно так все и было! Видишь ли, в Каннах я услышала, что ты собираешься в Эсторил. Вот я и насела на мамулю и хорошенько ее разогрела — потому-то первым человеком, которого ты увидел в Эсториле, и была Кэй.

Невил посмотрел на нее с замешательством.

— Ты мне никогда этого раньше не рассказывала, — медленно произнес он наконец.

— Не рассказывала, потому что на пользу тебе это бы не пошло. Ты бы еще возомнил о себе бог весть что. Но я-то всегда умела хорошо строить и осуществлять планы. Ведь если сидеть сложа руки, само по себе ничего не произойдет! Ты вот иногда называешь меня глупышкой, но по-своему я далеко не так уж глупа. Во всяком случае, я не упущу своего шанса. Иногда мне приходится планировать надолго вперед.

— Мыслительный процесс у тебя, должно быть, очень интенсивный.

— Смейся, сколько хочешь.

Но Невил произнес с неожиданной горечью:

— Неужели я только начинаю понимать женщину, на которой женился? Написано «Судьба» — читай «Кэй»!

Кэй спросила, встревоженная его тоном:

— Ты же не рассердился, правда, Невил?

— Нет-нет, разумеется, нет. Я просто… думал…

Август, 10.

Лорд Корнелли, богатый пэр Англии, известный своей эксцентричностью, сидел за монументальным письменным столом, который составлял его особую гордость и радость. Стол был изготовлен по специальному заказу, и вся остальная обстановка кабинета только подчеркивала эту его уникальность, обошедшуюся владельцу в совершенно фантастическую сумму. Эффект получился потрясающий; правда, впечатление несколько портило неизбежное присутствие самого лорда Корнелли — круглого, незначительного с виду человека, который выглядел совсем карликом в соседстве с этим величественным произведением мебельного искусства.

В этот уголок великолепия, столь характерного для Сити, вступила белокурая секретарша, со вкусом подобранная к роскошной обстановке.

Бесшумно скользнув по паркету, она положила лист бумаги перед великим человеком.

Лорд Корнелли прищурился.

— Макуэртер? Макуэртер… Кто он? Никогда о нем не слышал. Ему что, назначено?

Белокурая секретарша напомнила, что именно так и обстояло дело.

— Макуэртер, да? А, Макуэртер! Тот парень! Ну конечно! Пригласите его. Немедленно пригласите.

Лорд Корнелли радостно похмыкивал. Он был в превосходнейшем настроении.

Откинувшись на спинку кресла, он с удовольствием разглядывал мрачное, неулыбающееся лицо человека, которого вызвал к себе для разговора.

— Итак, Макуэртер? Ангус Макуэртер?

— Да, это мое имя.

Макуэртер буквально выдавливал из себя слова, он держался прямо и без тени улыбки на лице.

— Вы работали у Герберта Клея. Я не ошибаюсь?

— Нет, не ошибаетесь.

Похмыкивания лорда Корнелли возобновились.

— Я знаю о вас все. У Клея отобрали его водительские права, и все потому, что вы не прикрыли его на суде и не показали под присягой, что он ехал не превышая двадцати миль в час! Очень близко к сердцу он это все воспринял! — Похмыкивания усилились. — Он рассказал нам эту историю в «Савое». «Этот чертов шотландец тупоголовый!» Так и сказал! Никак не мог успокоиться. И знаете, что я подумал?

— Не имею представления.

В голосе Макуэртера стали заметны сердитые нотки. Однако лорд Корнелли не обратил на это ни малейшего внимания. Он с удовольствием вспоминал свои впечатления от рассказа Клея.

— Я подумал про себя: вот тот парень, который мог бы мне пригодиться! Человек, слово которого не купишь за деньги. У меня вам не придется лгать. Для моего бизнеса это ни к чему. Я разъезжаю по всему земному шару в поисках честных людей — и нахожу, что их чертовски мало!

При этих словах маленький пэр залился высоким смехом, от которого его хитрое обезьянье личико покрылось бесчисленными морщинками. Макуэртер стоял не двигаясь, ему не было весело.

Лорд Корнелли перестал смеяться. Лицо его сразу сделалось умным, настороженным.

— Если вам нужна работа, Макуэртер, я мог бы вам ее дать.

— Работа мне не помешала бы, — ответил Макуэртер.

— Работа важная. Работа, которая может быть поручена лишь человеку, обладающему хорошими деловыми качествами, — тут у вас все в порядке, я проверил, — и человеку, достойному доверия, абсолютного доверия.

Лорд Корнелли остановился. Макуэртер не проронил ни слова.

— Итак, молодой человек, могу я вам доверять абсолютно?

Макуэртер сухо произнес:

— Если я вам скажу, что да, конечно, можете, вы ведь все равно не узнаете этого наверняка.

Лорд Корнелли рассмеялся.

— Вы подходите. Вы — как раз тот человек, который мне нужен. Вы что-нибудь знаете о Южной Америке?

Он начал излагать детали. Полчаса спустя Макуэртер стоял на мостовой — человек, который получил интересную и в высшей степени хорошо оплачиваемую работу, работу, открывавшую дорогу в будущее.

Судьба, так долго хмурившаяся, решила наконец улыбнуться. Но Ангус Макуэртер не испытывал к ней ничего похожего на восторженную благодарность и не был склонен улыбаться в ответ. Правда, беседа с весельчаком-лордом разбудила в нем чувство юмора, уснувшее уже давно и, как ему казалось, навсегда. С угрюмой усмешкой он вспоминал теперь, как веселился лорд Корнелли, копируя возмущенного Герберта Клея; но в том, что именно диатрибы его бывшего хозяина способствовали его новому выдвижению, Ангусу виделась не ирония судьбы, а проявление высшей справедливости.

Он полагал, что ему повезло. Хотя разве в сущности ему не все равно? Несмотря ни на что, он останется верен вновь избранному пути: жить без иллюзий и треволнений, ибо любая радость только усиливает горечь разочарования. Отныне его призвание — жить методично, день за днем. Семь месяцев назад он пытался совершить самоубийство; случайность, чистая случайность спасла ему жизнь, но он не испытывал за это особой благодарности к ней. Он, правда, уже не испытывал и желания покончить с собой. Эта пора его жизни миновала безвозвратно. Он признавал, что нельзя вот так хладнокровно взять и убить себя. Должен быть хоть какой-то повод, переполняющий чашу терпения взрыв отчаяния, горя, безнадежности или страсти. Невозможно совершить самоубийство просто потому, что жизнь представляется вам бесконечной чередой скучных событий.

Вообще он был доволен, что новая работа даст ему возможность покинуть Англию. Он должен отправиться в Южную Америку в конце сентября. Следующие несколько недель будут заняты приобретением и подготовкой оборудования и ознакомлением с довольно сложными сторонами его нового бизнеса. Но перед самым отъездом у него будет неделя отдыха. Интересно, думал он, чем я займу эту неделю? Останусь в Лондоне? Уеду?

Неожиданная мысль робко шевельнулась у него в голове. Солткрик?

— Я чертовски настроен побывать там, — сказал себе Макуэртер.

Это будет, думал он, развлечение, пусть и мрачноватое.

Август, 19.

— Хлоп! только и успел сказать мой отпуск, — с отвращением произнес суперинтендент Баттл.

Миссис Баттл тоже была разочарована, но долгие годы, прожитые с мужем-полицейским, приучили ее философски смотреть на подобные огорчения.

— Ну что ж, — вздохнула она, — ничего не поделаешь! И я надеюсь все-таки, что дело по крайней мере интересное.

— Да нет, как раз ничего примечательного, — ответил суперинтендент. — В министерстве иностранных дел теперь все всполошились, как канарейки, — эти высокие худые ребята носятся повсюду как угорелые и везде, где ни появятся, прикладывают скоро и без особого труда; ну и мы, конечно, не замараем ничьей репутации. Нет, это не то дело, которое я бы включил в свои мемуары, если бы со временем достаточно поглупел, чтобы взяться за них.

— Я думаю, мы могли бы отложить нашу поездку… — неуверенно начала было миссис Баттл, но муж решительно перебил ее:

— Ни в коем случае. Ты с девочками поедешь в Бритлингтон — комнаты заказаны с марта, было бы жаль потерять их. А я вот что сделаю: когда эта круговерть закончится, съезжу-ка я к Джиму на недельку.

Джимом суперинтендент звал своего племянника, инспектора Джеймса Лича.

— Солтингтон ведь совсем недалеко от Истерхед Бэя и Солткрика, — продолжал он. — Глотну морского воздуха, окунусь разок-другой в соленой водице.

Миссис Баттл фыркнула.

— Скорей уж он тебя взнуздает помогать ему в каком-нибудь деле!

— В это время года у них не бывает никаких дел. Разве что какая-нибудь женщина стащит из «Вулворта» всякой мелочи на полшиллинга. В любом случае, с Джимом все в порядке, ему никто не нужен, чтобы учить его уму-разуму.

— Ну ладно, — согласилась миссис Баттл. — Будем надеяться, что все устроится хорошо. — Но я все равно расстроена.

— Такие вещи посылаются свыше, чтобы испытать нас, — утешил ее суперинтендент Баттл.

Белоснежка и Алая Роза

I

Выходя из вагона в Солтингтоне, Томас Ройд обнаружил на платформе ожидающую его Мэри Олдин.

Он помнил ее очень смутно и теперь, увидев вновь, немало удивился той радости от встречи с ним, которая сквозила в ее стремительных движениях и уверенной манере держаться.

Она обратилась к нему по имени:

— Как славно видеть вас вновь, Томас. После стольких лет!

— Спасибо, что нашли для меня местечко. Надеюсь, я вас не очень стесню.

— Ничуть. Даже наоборот. Мы вас ждем с особенным нетерпением. Это ваш носильщик? Скажите ему, пусть выносит вещи сюда. У меня здесь рядом машина.

Багаж погрузили в форд. Мэри села за руль, Ройд устроился рядом. Они тронулись, и Томас отметил про себя, что она прекрасно водит машину: уверенная и аккуратная на дороге, с отменным глазомером и реакцией.

От Солтингтона до Солткрика им предстояло проехать семь миль. Как только они выбрались из крошечного торгового городка на шоссе, Мэри снова заговорила о его приезде.

— В самом деле, Томас, ваш приезд в это время для нас просто дар небес. Все так запуталось, и человек посторонний — хотя бы отчасти посторонний — как раз мог бы нам помочь.

— А в чем дело?

Его слова, как всегда, прозвучали бесстрастно, почти лениво. Будто он задал вопрос больше из вежливости, нежели из желания действительно узнать что-нибудь. Именно эта его манера подействовала на Мэри успокаивающе. Ей ужасно хотелось выговориться, но она не стала бы откровенничать с человеком, который проявил бы к этому делу слишком большой интерес.

Она продолжала:

— Видите ли, мы очутились в трудном положении. Вы, наверное, знаете, что Одри сейчас у нас?

Она выжидательно замолчала. Томас Ройд кивнул.

— И Невил со своей женой тоже.

Брови Томаса поползли вверх. После минутного молчания он проговорил:

— Как-то неловко все, а?

— Именно. Это была идея Невила.

Томас Ройд ничего не ответил, но, словно ощущая недоверие, исходящее от него, Мэри с нажимом повторила:

— Это все Невил придумал.

— Зачем?

Она воздела руки, на мгновение выпустив руль.

— Ну теперь, видимо, так принято поступать в подобных ситуациях: все всё понимают, все со всеми большие друзья. Вот так. Только, знаете, мне вовсе не кажется, что все идет гладко.

— Может и не пойти, — согласился Ройд и добавил:

— А что из себя представляет новая жена?

— Кэй? Красива, конечно. Даже очень красива. И совсем еще молода.

— Невил очень ее любит?

— О да. Они всего лишь год как поженились.

Томас Ройд повернул голову и внимательно взглянул на свою спутницу. Его губы растянулись в полуулыбке. Мэри торопливо добавила:

— Я совсем не то хотела сказать…

— Полноте, Мэри. Я думаю, как раз то самое.

— Что ж, сразу бросается в глаза, что между ними мало общего. Их друзья, например, — она умолкла.

— Он ведь, кажется, познакомился с ней на Ривьере. Я об этом почти ничего не знаю. Только основные факты, о которых мне написала родительница.

— Да, впервые они встретились в Каннах. Невил увлекся, но, я полагаю, он увлекался и раньше — вполне безобидно, конечно. Я по-прежнему убеждена, что, будь он предоставлен самому себе, ничего бы и не произошло. Вы знаете, он все-таки любил Одри.

Томас кивнул.

— Я не думаю, — продолжала Мэри, — что он хотел разрушать этот брак, даже уверена, что не хотел. Но Кэй была настроена чрезвычайно решительно. Она не успокоилась, пока не вынудила его оставить жену — а что же еще остается мужчине в подобных обстоятельствах? Такое преследование, конечно, льстит его самолюбию.

— Выходит, она влюблена в него по уши.

— Думаю, что могло быть и так.

В ее голосе явственно слышалось сомнение. Снова заметив на себе его испытующий взгляд, она вспыхнула.

— Господи, ну и сплетница же я! Есть тут один молодой человек, все время крутится около Кэй. Красивый — правда, на манер жиголо — ее старый друг. И у меня из головы все не выходит, не связано ли это с тем, что Невил богат, знаменит и так далее. Насколько мне известно, у нее самой не было ни гроша.

Она замолчала с виноватым видом. Томас Ройд задумчивым голосом проговорил лишь «у-хум».

— Однако, — продолжала Мэри, — все это может оказаться чистейшей болтовней! Девушку иначе как восхитительной не назовешь. Это, наверное, будит кошачий инстинкт в старых девах.

Ройд внимательно смотрел на нее, на его неподвижном лице невозможно было прочесть, как он воспринял услышанное. После минутного молчания он спросил:

— Так в чем же именно заключается теперешняя проблема?

— Вы знаете, на поверку я не могу сказать вам ничего конкретного. Это-то и странно. Разумеется, мы прежде всего посоветовались с Одри. И было похоже, что она совсем не против встретиться с Кэй. Она так мило ко всему этому отнеслась. И все время здесь она была просто очаровательна. Трудно представить себе человека, который вел бы себя милее и доброжелательнее. Конечно. Одри во всем, что делает, являет собой образец. Ее манеры в отношении Невила и его жены безукоризненны. Она, как вы знаете, очень замкнута, и никто не может с уверенностью сказать, что у нее на уме, но, честно, я считаю, что к происходящему она действительно относится спокойно.

— А почему должно быть иначе? — сказал Ройд. Потом, словно спохватившись, он добавил:

— В конце концов, прошло уже три года.

— Разве такие люди, как Одри, забывают? Она ведь очень любила Невила.

Томас Ройд беспокойно задвигался на своем сидении.

— Ей всего тридцать два года. Перед ней вся жизнь!

— О конечно, конечно. Но для нее эта история была таким потрясением! Она ведь пережила очень сильный нервный срыв.

— Я знаю. Родительница мне писала.

— Я думаю, — сказала Мэри, — что по-своему это даже хорошо, что вашей матушке пришлось присматривать за Одри. Это отвлекло ее от собственного горя — я имею в виду смерть вашего брата. Мы все были так опечалены.

— Да. Бедняга Адриан. Всегда любил слишком быструю езду.

Наступило молчание. Мэри вытянула руку в сторону, показывая, что повернет на дорогу, которая спускалась к Солткрику.

Когда «форд» заскользил вниз по этой узкой, петляющей дороге, она возобновила разговор.

— Томас, вы хорошо знаете Одри?

— Так себе. Я нечасто видел ее последние десять лет.

— Да, но вы же знали ее с детства. Для вас с Адрианом она была как сестра.

Он кивнул.

— Была ли она… не казалась ли она вам порой какой-то странной? О, получилось совсем не то, что я хотела сказать. Видите ли, меня не оставляет чувство, что сейчас с ней что-то не так. Она как-то слишком выдержана, ее поведение безукоризненно до неестественного, и я иногда задаю себе вопрос, что же скрывается за этим фасадом. Время от времени я подмечаю в ней какие-то по-настоящему сильные эмоции. Я понятия не имею, что это может быть! Но я чувствую, что ее душевное равновесие нарушено. Что-то она скрывает! Это так беспокоит меня. С одной стороны, я понимаю, что атмосфера в доме сейчас влияет на всех. Мы все стали какие-то издерганные и чересчур нервные. Но что происходит с ней, я не знаю. И иногда, Томас, это пугает меня.

— Пугает вас? — его ровный спокойный голос заставил ее прийти в себя. Она нервно рассмеялась.

— Я понимаю, звучит абсурдно… Но именно это я имела в виду, когда говорила, что ваш приезд нам всей поможет — он отвлечет всех. Ну вот мы и приехали.

Они только что сделали последний поворот. Галлз Пойнт был построен на плоской вершине скалы, нависав шей над рекой. С двух сторон скала отвесно уходила в воду. Сады и теннисный корт размещались слева от здания. Гараж — более поздняя пристройка — находился дальше по дороге, на противоположной стороне.

— Я сейчас поставлю машину и вернусь, — сказала Мэри. — Хэрстл поможет вам.

Хэрстл, пожилой дворецкий, приветствовал Томаса с радушием старого друга.

— Очень рад видеть вас, мистер Ройд. Столько, лет прошло. И миледи тоже будет рада. Ваша комната в восточном крыле, сэр. Думаю, вы найдете всех в саду, если только не захотите сначала пройти к себе.

Томас покачал головой. Через гостиную он прошел к стеклянной двери, которая открывалась на террасу. Здесь он задержался на некоторое время и стал наблюдать, невидимый снаружи.

На террасе не было никого, кроме двух женщин. Одна сидела на углу балюстрады и смотрела куда-то за реку. Вторая смотрела на нее.

Первой женщиной была Одри; второй, как догадывался Томас, была Кэй Стрэндж. Кэй не знала, что они с Одри не одни, и поэтому не считала нужным следить за выражением своего лица. Томас Ройд, наверное, не был самым проницательным человеком, когда дело касалось женщин, но и он не мог не заметить, что Кэй Стрэндж очень сильно не любила Одри Стрэндж.

Что же касается Одри, то она смотрела за реку и, казалось, не замечала или не обращала внимания на присутствие другой.

Прошло семь лет с тех пор, как Томас видел Одри в последний раз. Теперь он очень внимательно ее рассматривал. Изменилась ли она, и если да, то в чем?

Изменилась, решил он. Она похудела, стала бледнее, весь ее облик стал как-то прозрачнее, но было еще что-то, чему он не мог найти названия. Она словно крепко держала себя в узде. Каждый прожитый миг, казалось, давался ей огромным напряжением сил, она ни на минуту не ослабляла настороженного отношения ко всему, что происходило вокруг. Она выглядит, подумал Томас, как человек, который скрывает тайну. Но какую? Он знал немного о том, что выпало на ее долю за последние несколько лет. Он был готов увидеть на ее лице следы печали и потерь, но увидел нечто иное. Она была похожа на ребенка, который, стиснув в кулачке свое сокровище, привлекает этим самым внимание всех к тому, что хочет спрятать.

Томас перевел взгляд на другую женщину — ту, которая теперь была женой Невила Стрэнджа. Прекрасна, да. Мэри Олдин была права. И, как ему показалось, опасна тоже. Он подумал, что не хотел бы видеть ее около Одри, будь у нее нож в руке…

И все же за что ей ненавидеть первую жену Невила? Ведь все уже в прошлом и забыто. Одри никакой стороной не касалась их нынешней жизни… Здесь его размышления прервал звук шагов на террасе. Из-за угла дома вышел Невил. Он выглядел оживленным, в руке он держал иллюстрированный журнал.

— Вот и «Иллюстрированное обозрение», — сказал он. — Не смог достать второго…

В следующий момент произошли две непредвиденные вещи.

Кэй сказала: «О, прекрасно, дай его мне», а Одри, не поворачивая головы, почти рассеянно, протянула руку.

Невил в замешательстве остановился между двумя женщинами. Смущенное выражение появилось на его лице. Но прежде чем он успел что-либо ответить, Кэй, повысив голос, в котором зазвучали истеричные нотки, потребовала:

— Я хочу его. Дай его мне! Дай его мне, Невил! Одри Стрэндж вздрогнула, повернула голову и тут же убрала руку, произнеся при этом с едва уловимым оттенком замешательства:

— О, простите. Я думала, ты обращался ко мне, Невил.

Томас Ройд заметил, как над воротником рубашки Невила Стрэнджа медленно проступила красная полоса. Невил сделал три быстрых шага к Одри и протянул ей журнал.

Она, должно быть, почувствовала себя еще более неловко и неуверенно начала:

— О, но…

Резким движением Кэй отодвинула стул. Она встала и, повернувшись, направилась к двери в гостиную. Ройд не успел посторониться, и она с размаху налетела на него.

Ее отбросило назад, она непонимающе, слепо смотрела на него, пока он извинялся. Тут он увидел, почему она его не заметила, — ее глаза были полны слез. Слез ярости, как ему показалось.

— Хэллоу, — сказала она. — Вы кто? А, ну конечно, человек из Малайзии.

— Да, — ответил Томас, — я человек из Малайзии.

— Господи, почему я не в Малайзии? — воскликнула Кэй. — Где угодно, но только не здесь! Я ненавижу этот мерзкий дом! Я всех в нем ненавижу!

Проявления сильных эмоций всегда выбивали Томаса из колеи. Он удрученно посмотрел на Кэй и нервно произнес:

— А-гхум.

— Если они не поберегутся, — пригрозила Кэй, — я убью кого-нибудь! Или Невила, или вон ту бледнорожую кошку.

И она гневно вышла из комнаты, хлопнув дверью.

Томас Ройд словно окаменел. Он не вполне представлял себе, что ему делать дальше, но чувствовал огромное облегчение, что миссис Стрэндж ушла. Он стоял и смотрел на дверь, которую она с такой силой захлопнула за собой. Сущая тигрица, эта новая миссис Стрэндж.

В проеме балконных дверей потемнело, когда между ними возникла фигура Невила Стрэнджа. По взволнованному дыханию и рассеянному приветствию было видно, что он тоже не в себе.

— Привет, Ройд, не знал, что вы приехали. Послушайте, вы не видели здесь мою жену?

— Она прошла с минуту назад, — отвечал Томас. Невил вышел следом за женой. Вид у него был раздраженный.

Томас медленно ступил на террасу. Бывалый охотник, он двигался совершенно бесшумно. Лишь когда он был уже в двух-трех шагах от Одри, она повернула голову.

Тогда он увидел, как распахнулись ему навстречу ее широко поставленные глаза, разомкнулись губы. Она соскользнула с перил и поспешила к нему, вытянув руки.

— О, Томас, — проговорила она. — Дорогой Томас! Как я рада, что ты приехал!

Когда он взял ее маленькие ладони в своими наклонился к ней, Мэри Олдин в свою очередь появилась в балконных дверях. Увидев их вдвоем на террасе, она остановилась, посмотрела на них несколько мгновений, медленно повернулась и вошла в дом.

II

Невил нашел Кэй наверху, в ее спальне. Единственная в доме большая спальня для двоих принадлежала леди Трессилиан. Супружеской паре всегда отводились две комнаты, сообщающиеся через дверь и имеющие общую ванную, в западной части дома. Это был как бы небольшой отдельный номер.

Невил прошел через свою комнату и потом через общую дверь вошел в спальню жены. Кэй лежала ничком на кровати. Подняв заплаканное лицо, она воскликнула со злостью:

— Пришел! Ну что ж, самое время!

— По какому поводу весь этот шум? Ты с ума сошла, Кэй?

Невил говорил спокойно, но на лице его, у крыла носа, обозначилась ямка, выдававшая в нем сдерживаемую злость.

— Почему ты отдал «Иллюстрированное обозрение» ей, а не мне?

— Кэй, ты в самом деле ребенок! Такой шум из-за какой-то несчастной газетенки с картинками.

— Ты отдал его ей, а не мне! — упрямо повторила Кэй.

— Ну и что, почему бы и нет! Какое это имеет значение?

— Для меня имеет.

— Господи, да что это на тебя нашло? Нельзя же закатывать подобные истерики, когда гостишь у кого-то в доме. Ты что, не знаешь, как вести себя в обществе?

— Почему ты отдал его Одри?

— Потому что ей захотелось посмотреть.

— Но и мне тоже хотелось, а я же твоя жена.

— Тем больше причин в таком случае отдать его женщине, которая и старше, и, строго говоря, не родственница.

— Она обыграла меня! Просто взяла и обыграла! Ты был с ней заодно!

— Ты разговариваешь, как глупый ревнивый ребенок. Ради всех святых, держи себя в руках и старайся вести себя на людях как положено.

— Как она себя ведет, я так понимаю?

Невил холодно заметил:

— Во всяком случае, Одри умеет себя вести как леди. Она не выставляет себя напоказ.

— Она настраивает тебя против меня. Она меня ненавидит и мстит теперь.

— Послушай, Кэй, может быть, ты прекратишь наконец эту мелодраматическую и совершенно идиотскую болтовню. Я сыт по горло!

— Тогда давай уедем отсюда! Давай уедем завтра же. Я ненавижу этот дом!

— Мы здесь всего четыре дня.

— Вполне достаточно! Ну, пожалуйста, Невил, давай уедем.

— Кэй, послушай, что я скажу. С меня довольно твоих капризов. Мы приехали сюда на две недели, и я не уеду отсюда ни днем раньше.

— Если не уедешь, — в голосе Кэй появились жесткие нотки, — пожалеешь. Ты и твоя Одри! Ты думаешь, она такая чудесная?

— Я не думаю, что Одри чудесная. Я думаю, что она очень милый и очень добрый человек, которому я причинил много горя и который, несмотря на это, был с нами так великодушен и снисходителен.

— Вот здесь-то ты как раз и ошибаешься, — сказала Кэй.

Она поднялась с кровати. Ее гнев улегся. Она заговорила серьезно, почти трезво.

— Одри не простила тебя, Невил. Раз или два я замечала, как она на тебя смотрит… Не знаю, что происходит у нее в голове, но что-то определенно происходит. Она не из тех людей, кто позволяет другим читать свои мысли.

— Было бы замечательно, — сказал Невил, — если бы таких людей было побольше.

— Ты меня имеешь в виду? — спросила Кэй, побледнев. В ее голосе появилась пугающая надрывность.

— Видишь ли, ты ведь пока не проявила особой терпимости. Всякий раз, когда тебя хоть что-то задевает, когда ты воображаешь, что тебе нанесена хотя бы малейшая обида, ты тут же выплескиваешь все в самых несдержанных выражениях. Ты выставляешь дурочкой себя, а заодно и дураком меня!

— Хочешь сказать еще что-нибудь?

Ее тон был холоднее льда.

Он ответил ей так же холодно:

— Мне жаль, если ты думаешь, что я несправедлив к тебе. Но это сущая правда. Ты можешь управлять своими поступками не больше, чем ребенок.

— Зато ты никогда не теряешь хладнокровия, не так ли? Всегда такой сдержанный, такой обходительный, вылитый саиб из сказки. Да у тебя и чувств-то, наверное, нет. Ты же рыба, дурацкая хладнокровная рыба! Почему ты постоянно держишь себя в узде? Почему не кричишь на меня, не ругаешься, не говоришь, чтобы я шла к черту?

Невил вздохнул и сник.

— О господи, — прошептал он и, круто повернувшись, вышел из комнаты.

III

— Ты выглядишь точно так же, как и в семнадцать лет, Томас Ройд, — сказала леди Трессилиан. — Все тот же совиный взгляд. И разговорчив не больше, чем тогда. Почему?

Томас ответил неопределенно:

— А бог его знает. Никогда не был боек на язык.

— Совсем не как Адриан. Адриан был глубоким я остроумным собеседником.

— Может быть, как раз поэтому. Всегда оставлял разговоры на его долю.

— Бедный Адриан.

Такое многообещающее начала Томас кивнул.

Леди Трессилиан переменила тему. Она давала Томасу аудиенцию. Своих гостей она предпочитала принимать по одному. Это ее не так утомляло, и она могла сконцентрировать свое внимание на каждом из них.

— Ты здесь уже сутки, — сказала она. — Что ты думаешь о нашей ситуации?

— Ситуации?

— Не старайся казаться глупым. У тебя это очень неестественно получается. Ты меня прекрасно понял: извечный треугольник, который образовался под моей крышей.

Томас осторожно произнес:

— Похоже, не все гладко.

Улыбка леди Трессилиан была прямо-таки демонической.

— Я признаюсь тебе, Томас, что я испытываю немалое удовлетворение. Все это произошло помимо моей воли — я сделала все, что могла, чтобы не допустить этого. Но Невил был так упрям. Он просто настаивал на том, чтобы эти две женщины встретились. Вот теперь он и пожинает плоды своих трудов!

Томас Ройд едва заметно шевельнулся на стуле.

— Непонятно как-то, — сказал он.

— Поясни, — потребовала леди Трессилиан.

— Никогда бы не подумал, что Стрэндж такой человек.

— Удивительно, что ты так говоришь. Потому что я чувствовала то же самое. Это совсем не похоже на Невила. Невил, как и большинство мужчин, стремится избегать неловких или чреватых неприятностями ситуаций. Я с самого начала подозревала, что это не его идея, но тогда я теряюсь в догадках, чья же она.

Леди Трессилиан помолчала, потом с интонацией, которая лишь чуть заметно отличает вопрос от утверждения, произнесла:

— Это не Одри?

— Нет, — сразу же ответил Томас. — Не Одри.

— И я едва ли могу поверить, что идея принадлежала этой несчастной юной женщине Кэй. Разве что она действительно выдающаяся актриса. Ты знаешь, последнее время мне ее почти жаль.

— Вы ведь ее не любите? Или я ошибаюсь?

— Нет, не люблю. Она мне представляется пустышкой, которая совершенно не умеет держать себя. Но, как я сказала, я начинаю жалеть ее. Она тычется повсюду, как долгоножка при свете лампы. И абсолютно не представляет, каким оружием ей воспользоваться. Капризы, дурные манеры, детская грубость — все это производит как раз обратный эффект на таких мужчин, как Невил.

Томас спокойно заметил:

— А я считаю, что в трудном положении находится Одри.

Леди Трессилиан пристально на него посмотрела.

— Ты всегда был влюблен в Одри, не правда ли, Томас?

Ответ прозвучал совершенно невозмутимо:

— Предположим, что так.

— Практически с того времени, когда вы вместе играли детьми?

Томас молча кивнул.

— А потом появился Невил и увел ее прямо у тебя из-под носа.

— Ну вообще-то я всегда знал, что шансов у меня никаких.

— Пораженец, — с укором выговорила леди Трессилиан.

— Со мной всегда бывает скучно.

— Старая кляча!

— «Добрый старый Томас» — вот что Одри думает обо мне.

— Верный Томас, — поправила его старая леди. — Ведь именно так она звала тебя раньше.

Он улыбнулся. Эти слова напомнили ему дни детства.

— Забавно! Я этого уже много лет не слышал.

— Теперь это может серьезно укрепить твои позиции, — заметила леди Трессилиан. Она прямо и выразительно посмотрела ему в глаза. — Верность, — сказала она, — как раз то качество, которое люди, прошедшие через все, что выпало на долю Одри, учатся ценить. Слепая преданность, которой хватает на всю жизнь, Томас, иногда бывает вознаграждена.

Томас опустил глаза. Его пальцы вертели трубку.

— В надежде на это я и приехал, — признался он.

IV

Хэрстл, престаревший дворецкий, отер платком лоб. Когда он появился в кухне, кухарка, миссис Спайсер, едва взглянув на него, спросила, что это с ним случилось.

— Выносить все это и оставаться спокойным я не в силах, и это сущая правда, — сказал Хэрстл. — Смею заметить, у меня такое чувство, что все, что говорится и делается в этом доме в последнее время, на самом деле означает совсем не то, что кажется на первый взгляд, если вы понимаете, что я имею в виду.

Миссис Спайсер, видимо, не понимала, что он имеет в виду, поэтому Хэрстл продолжал:

— Мисс Олдин вот сейчас, когда они сели за стол, сказала: «Вот мы все и собрались наконец», — и от этих слов у меня все похолодело внутри! Будто дрессировщик собрал диких животных в клетке, и дверца — клац! — захлопнулась. Вдруг ни с того ни с сего мне почудилось, что мы все оказались в ловушке.

— Скажете тоже, мистер Хэрстл, — отмахнулась от его слов миссис Спайсер. — Вы, наверное, просто съели чего-нибудь.

— Пищеварение тут ни при чем. А вот то, что все как на иголках, — при чем. Входная дверь стукнула, так миссис Стрэндж — наша миссис Стрэндж, мисс Одри, — вздрогнула так, словно ее подстрелили. Опять же эти молчания. Что-то в них есть не то. Будто все вдруг ни с того ни с сего боятся слово вымолвить. А потом всех словно прорвет — разом начинают говорить первое, что придет в голову.

— Да, так ведь и есть отчего смутиться.

— Две миссис Стрэндж в доме. Это неприлично, вот что я вам скажу!

Тем временем в столовой установилось то самое молчание, о котором только что говорил кухарке Хэрстл.

С видимым усилием над собой Мэри Олдин повернулась к Кэй и сказала:

— Я пригласила вашего друга, мистера Латимера, пообедать с нами завтра вечером.

— О, спасибо, — ответила Кэй. Невил переспросил:

— Латимер? Он разве здесь?

— Он остановился в отеле «Истерхед Бэй», — сказала ему Кэй.

— Мы могли бы все вместе съездить туда как-нибудь на днях и пообедать, — предложил Невил. — До которого часа ходит паром?

— До половины второго, — ответила Мэри.

— Я полагаю, по вечерам там танцы?

— Большинству отдыхающих уже лет по сто.

— Не очень-то весело твоему приятелю, — заметил Невил, обращаясь к Кэй.

Мэри поспешила вмешаться:

— Мы могли бы как-нибудь выбраться в Истерхед Бэй купаться. Вода еще совсем теплая, и там чудесный песчаный пляж.

Томас, наклонившись к Одри, вполголоса предложил ей:

— Я собирался завтра прокатиться на яхте. Хочешь поехать со мной?

— Да, с удовольствием.

— А почему бы нам не поехать всем вместе? — сказал на это услышавший их разговор Невил.

— Если не ошибаюсь, ты говорил, что собираешься играть в гольф, — заметила Кэй.

— Я и правда подумывал выйти на поле. Третьего дня игра у меня совсем расклеилась.

— Какая трагедия! — съязвила Кэй. Невил ответил добродушно:

— Что ж, гольф — игра трагическая. Мэри спросила Кэй, играет ли она в гольф.

— Да, теперь все играют.

Невил добавил:

— У Кэй дело бы пошло просто замечательно, приложи она хоть каплю старания. Задатки у нее превосходные.

Кэй повернулась к Одри:

— А вы спортом не увлекаетесь, не так ли?

— Практически нет. Разве что немного играю в теннис, но я такая трусиха.

— Ты по-прежнему играешь на фортепиано, Одри? — спросил Томас.

Она отрицательно покачала головой.

— Нет, последнее время нет.

— У тебя раньше неплохо получалось, — похвалил ее Невил.

— Я всегда думала, что ты не любишь музыки, Невил, — заметила Кэй.

— Просто я в ней совсем не разбираюсь, — небрежно ответил он. — Меня всегда удивляло, как Одри могла взять октаву: у нее такие маленькие руки.

Он как раз смотрел на них, когда она клала на стол свой десертный ножичек и вилку.

Одри слегка покраснела и быстро проговорила:

— У меня очень длинный мизинец. Наверное, поэтому.

— Значит, вы самолюбивая, — сказала Кэй. — У тех, кто больше думает о других, мизинец всегда короткий.

— В самом деле? — спросила Мэри Олдин. — Тогда я не самолюбивая. Посмотрите, мизинцы у меня совсем короткие.

— Я уверен, вы очень много думаете о ближних, — сказал Томас Ройд, смотря на нее долгим внимательным взглядом.

Мэри покраснела, потом торопливо продолжила:

— Ну-ка, кто из нас самый несамолюбивый? Давайте все сравним мизинцы. Мои короче, чем у вас, Кэй, но с Томасом, я вижу, мне не тягаться.

— Вам обоим далеко до меня, — поддержал игру Невил. — Посмотрите-ка.

Он вытянул руку.

— Это только на одной руке, — отметила Кэй. — Левый мизинец у тебя короткий, зато правый — гораздо длиннее. Левая рука означает то, что вам дано от рождения, а правая — то, что вы сами делаете со своей жизнью. Вот и получается, что родился ты несамолюбивым, но со временем стал эгоистом.

— Вы умеете гадать, Кэй? — заинтересовалась Мэри Олдин. Она протянула свою руку ладонью вверх. — Гадалка однажды предсказала мне, что у меня будет два мужа и трое детей. Придется мне поторопиться! Кэй пояснила:

— Эти маленькие перекрестья — не дети, а путешествия. Это значит, что вам предстоят три путешествия по воде.

— Тоже маловероятно, — заметила Мэри Олдин.

Томас Ройд спросил ее:

— А вы много путешествовали?

— Нет. Можно сказать, совсем не путешествовала.

— А вам бы хотелось?

— Больше всего на свете.

С присущей ему несуетливой обстоятельностью Томас представил себе ее жизнь. Все время у постели старой женщины. Спокойная, тактичная, прекрасная хозяйка. Он с любопытством спросил:

— Давно вы живете с леди Трессилиан?

— Почти пятнадцать лет. Я переехала сюда, когда умер мой отец. Несколько лет перед смертью он был совсем беспомощным инвалидом.

Затем, догадавшись, что именно хотел бы знать Томас, она добавила:

— Мне тридцать шесть лет. Вам ведь об этом хотелось спросить, не так ли?

— Верно, об этом я и думал, — признался он. — Видите ли, вам можно дать сколько угодно лет.

— Весьма двусмысленное замечание!

— Пожалуй, да. Но я не хотел вас обидеть.

Его задумчивый взгляд опять задержался на лице мисс Олдин. Она нимало не смутилась: этот взгляд был лишен какой-либо нарочитости — он выражал подлинный глубокий интерес. Заметив, что глаза Томаса разглядывают ее волосы, она коснулась рукой седого локона.

— Это у меня с самой молодости, — просто сказала она.

— Мне нравится, — сказал Томас Ройд так же просто.

Он продолжал смотреть на нее. Наконец она спросила с несколько деланной веселостью:

— Ну и каков же вердикт?

— О, простите, с моей стороны, наверное, было бестактно так смотреть. Я размышлял о вас — какая вы на самом деле.

— Ради бога, оставим это, — она поспешно поднялась из-за стола. Взяв под руку Одри и направляясь в гостиную, сообщила на ходу:

— Старый мистер Тривз тоже придет завтра обедать.

— Кто он? — спросил Невил.

— Он привез рекомендательное письмо от Руфуса Лорда. Чрезвычайно почтенный джентльмен. Он остановился в «Бэлморал Корте». У него больное сердце, и на вид он очень слаб, но голова у него совершенно светлая. Кроме того, среди его знакомых есть множество интересных людей. Он был адвокатом или барристером — уже не помню точно кем.

— Все здесь такие ужасно старые, — пожаловалась Кэй.

Она стояла прямо под торшером. Томас взглянул в том направлении и с тем же неторопливым, заинтересованным вниманием, которое уделял всему, что попадало в поле его зрения, принялся рассматривать ее.

Он неожиданно был поражен ее пронзительной, чувственной красотой. Красотой живых красок, брызжущего через край торжествующего жизнелюбия. Он перевел взгляд с нее на Одри — бледную, похожую на ночную бабочку в своем серебристо-сером платье.

Томас улыбнулся про себя и пробормотал:

— Белоснежка и Алая Роза.

— Что? — У его локтя появилась Мэри Олдин. Он повторил свои слова.

— Как в старой сказке, помните?

Мэри кивнула:

— Очень удачно вы это подметили…

V

Мистер Тривз с удовлетворением потягивал портвейн из своего бокала. Превосходное винцо. И обед приготовлен и подан безукоризненно. Совершенно очевидно, что у леди Трессилиан никаких трений со слугами не возникает.

Да и дом содержится превосходно, несмотря на то, что хозяйка прикована к постели.

Разве что вот дамы остались за столом, когда подали портвейн. Он предпочитал старомодные порядки. Но эта молодежь все делает по-своему.

Его глаза задумчиво рассматривали яркую, необыкновенно красивую женщину, которая была супругой Невила Стрэнджа.

Сегодняшний вечер был вечером Кэй. Ее жизнерадостная красота светилась и сияла, затмевая мягкое пламя свечей, которыми освещалась комната. Рядом, склонив к ней гладкую темноволосую голову, расположился Тэд Латимер. Он подыгрывал ей. Кэй чувствовала себя победительницей и смотрела вокруг с торжеством во взоре.

Один только вид этого сияющего жизнелюбия согревал старые кости мистера Тривза.

Молодость — решительно ничто на свете не сравнится с молодостью! Не удивительно, что ее муж потерял голову и оставил ради нее свою первую жену. Одри сидела рядом со стариком. Очаровательное создание и настоящая леди, но опыт говорил мистеру Тривзу, что именно таких женщин мужья неизменно бросают. Он искоса взглянул на нее. Голова опущена, взгляд застыл на тарелке. Что-то в полной неподвижности ее позы поразило мистера Тривза. Он взглянул на нее более пристально. Интересно, о чем она думает. Просто очаровательно, как у нее пробиваются волоски из маленького, похожего на раковину ушка.

Чуть заметно шевельнувшись, мистер Тривз вернулся от своих мыслей к действительности: все вставали из-за стола. Он тоже поспешил подняться.

В гостиной Кэй Стрэндж направилась прямо к граммофону и поставила пластинку с танцевальной музыкой.

Мэри Олдин извиняющимся тоном обратилась к мистеру Тривзу:

— Я уверена, что вы не выносите джаза.

— Что вы, совсем нет, — из вежливости неискренно ответил ей мистер Тривз.

— Может быть, позже мы сыграем партию в бридж? — предложила Мэри. — Сейчас начинать роббер нет смысла, мне известно, что леди Трессилиан сгорает от нетерпения поболтать с вами.

— О, я предвкушаю большое удовольствие от этой беседы. Леди Трессилиан никогда не спускается вниз обедать вместе со всеми?

— Нет. Когда-то спускалась в инвалидном кресле. Для этого у нас здесь и был устроен лифт. Но в последнее время она предпочитает не покидать своей комнаты. Там она может поговорить с кем пожелает, вызывая собеседника своего рода Королевским Приказом.

— Очень удачное сравнение, мисс Олдин. Я всегда подмечал нечто величественное в манерах леди Трессилиан.

Через середину комнаты медленной танцующей походкой двигалась Кэй.

— Убери-ка столик, Невил, он будет мешать, — не повернув головы, обронила она.

Невил послушно отодвинул столик. Затем он шагнул к ней, но она нарочито повернулась к Тэду Латимеру.

Ее голос звучал глубоко и властно, глаза сияли, чувственный рот приоткрывался в улыбке.

— Пойдем, Тэд, потанцуем.

Рука Тэда мгновенно скользнула вокруг ее талии. Они закружились в танце, раскачиваясь, склоняясь, их шаг совпадал идеально. Это было восхитительное зрелище.

Мистер Тривз пробормотал:

— М-да, вполне профессионально.

Мэри Олдин слегка поморщилась при этом слове, но мистер Тривз, конечно, просто выразил свое восхищение.

Она пристально взглянула в его умное лицо щелкунчика. Выражение этого лица показалось ей несколько рассеянным, словно адвокат следил за ходом каких-то своих мыслей.

Невил мгновение раздумывал в нерешительности, потом направился к окну, где стояла Одри.

— Ты танцуешь, Одри?

Его голос прозвучал почти холодно. Можно было подумать, что приглашение сделано из простой вежливости. Одри Стрэндж колебалась минуту, потом кивнула и шагнула навстречу.

Мэри Олдин, поддерживая светскую беседу, произнесла несколько ничего не значащих фраз о погоде, но мистер Тривз, обычно столь вежливый и внимательный к своей собеседнице, на этот раз молчал с отрешенным видом. До сих пор ничто не указывало на слабость его слуха, и Мэри приписала это проявление невнимания к ней его увлеченности собственными мыслями. Взгляд мистера Тривза был обращен в сторону танцующих, но Мэри не могла сказать с определенностью, кто так заинтересовал его: они или Томас Ройд, одиноко стоявший в противоположном конце комнаты:

— Извините меня, моя дорогая, вы что-то сказали? — проговорил он наконец, несколько смешавшись.

— Нет, ничего особенного. Просто сентябрь в этом году выдался удивительно ясный.

— Да, действительно. Здесь теперь все очень ждут дождя, как мне сказали в отеле.

— Я надеюсь, вам там вполне удобно?

— О да. Хотя, должен признаться, по приезде мне было неприятно узнать, что…

Мистер Тривз не договорил.

Одри отстранилась от Невила. Смущенно улыбаясь, она сказала извиняющимся тоном:

— Здесь очень жарко. Невозможно танцевать.

Она прошла к отрытой балконной двери и вышла на террасу.

— Ну, иди же за ней, глупец, — невольно вырвалось у Мэри.

Эти слова не предназначались для постороннего слуха, но они прозвучали достаточно громко, чтобы мистер Тривз повернулся и с удивлением посмотрел на нее.

Она покраснела и попыталась за смешком скрыть свое смущение.

— Я уже начинаю думать вслух, — удрученно произнесла она. — Но это меня в самом деле раздражает. Он всегда так медлителен.

— Мистер Стрэндж?

— Да нет же, Томас Ройд.

Томас Ройд, словно в ответ на ее слова, подался было вперед, но в это мгновение Невил, после минутной паузы, последовал за Одри на террасу, опередив его.

На какое-то мгновение заинтересованный и задумчивый взгляд мистера Тривза остановился на балконной двери, затем его внимание опять сосредоточилось на танцующих.

— Прекрасный танцор, этот юный мистер… э-э, Латимер, вы сказали, я не ослышался?

— Да. Эдуард Латимер.

— Ах да, конечно, Эдуард Латимер. Он, я так понимаю, старый приятель миссис Стрэндж?

— Да.

— А чем же этот очень, э-э, декоративный молодой джентльмен занимается?

— О, я даже точно и не знаю.

— Во-о-от как, — протянул мистер Тривз, сумев вложить в два безобидных слова очень много смысла.

Мэри продолжала:

— Он остановился в отеле «Истерхед Бэй».

— Очень приятная ситуация, — заметил мистер Тривз и, помолчав, задумчиво добавил:

— Довольно интересная форма головы — любопытный угол от макушки к шее. Несколько менее заметный из-за стрижки, которую он выбрал, но определенно необычный.

Помолчав еще немного, он продолжал так же задумчиво:

— Последний на моей памяти человек с головой, подобной той, которую мы видим, получил десять лет тюрьмы за зверское убийство старого ювелира.

— Господи! — воскликнула Мэри. — Неужели вы хотите сказать, что…

— Нет-нет, что вы, — запротестовал мистер Тривз. — Вы меня совершенно неверно поняли. Мои слова не содержат никакой хулы в адрес вашего гостя. Я просто хотел указать, что жестокий безжалостный преступник может иметь внешность самого очаровательного и любезного молодого человека. Невероятно, но это так.

Он мягко улыбнулся Мэри, а она призналась в некотором замешательстве:

— Вы знаете, мистер Тривз, кажется, я начинаю вас немного бояться.

— Какая чепуха, моя дорогая.

— Нет, в самом деле. Вы… вы все так подмечаете.

— О да, — не без гордости проговорил мистер Тривз, — мои глаза и сейчас видят не хуже, чем раньше.

Он помолчал, потом добавил:

— Вот только не могу в данный момент с уверенностью сказать, к счастью это или нет.

— Как же это может быть к несчастью?

Мистер Тривз с сомнением покачал головой:

— Порой возникает такая ситуация, когда ответственность за все, что происходит или может произойти, ложится целиком на плечи того человека, который знает или видит больше, чем другие. И тогда ему самому приходится решать, как поступить. Ошибаться нельзя, а правильное решение далеко не всегда очевидно.

Вошел Хэрстл, неся на подносе чашечки с кофе.

Предложив напиток сначала Мэри и старому адвокату, он затем направился через комнату к Томасу Ройду. Потом, следуя указаниям Мэри, поставил поднос на низкий столик и удалился.

Кэй отозвалась из-за плеча Тэда:

— Мы подождем, пока кончится мелодия.

Мэри поднялась, чтобы отнести Одри ее кофе, мистер Тривз сопровождал ее. У балконной двери Мэри остановилась, и мистер Тривз выглянул из-за ее плеча на террасу.

Одри сидела на парапете. В ярком свете луны ее красота ожила — это была красота, рожденная не кистью художника, а резцом скульптора. Ее профиль поражал чистотой линий: нежные очертания подбородка и губ, маленький прямой нос, благородные линии лба, надбровий, скул. Эта красота должна была остаться у Одри Стрэндж до конца дней, ибо красива была сама основа. Платье с блестками, которое Одри надела в этот вечер, только усиливало эффект лунного света. Она сидела совершенно неподвижно; Невил Стрэндж молча стоял и смотрел на нее.

Но вот он сделал шаг вперед.

— Одри, — сказал он, — ты…

Она шевельнулась, легким движением соскочила с парапета и вдруг быстро поднесла руку к уху.

— О! Моя сережка… Я ее, наверное, уронила.

— Куда? Дай я посмотрю.

Оба наклонились, неловкие и смущенные, и, наклоняясь, столкнулись. Одри отшатнулась, а Невил воскликнул:

— Стой, секунду… моя запонка… она запуталась в твоих волосах. Стой смирно.

Она стояла не шелохнувшись, пока он освобождал запонку.

— Ой, ты их с корнем выдергиваешь… какой ты неловкий, Невил. Ну, пожалуйста, нельзя ли побыстрее?

— Прости, руки совсем как чужие.

Лунный свет был достаточно ярок для двух свидетелей этой сцены, чтобы видеть то, чего не могла видеть Одри, а именно: дрожащие руки Невила, когда он торопливо пытался высвободить запонку из гущи серебристых волос.

Но Одри и саму бил озноб — словно ей вдруг стало холодно.

Мэри Олдин от неожиданности вздрогнула, когда за спиной у нее раздался спокойный голос Томаса Ройда:

— Извините…

Томас протиснулся между ней и мистером Тривзом и вышел на террасу.

— Может быть, мне попробовать, Стрэндж? — спросил он.

При его появлении Невил выпрямился, они с Одри торопливо отодвинулись друг от друга.

— Все в порядке. Готово.

Его лицо было совсем бледным.

— Ты замерзла, — Томас взял Одри под руку. — Пойдем в дом, там ты выпьешь кофе.

Они направились к двери в гостиную, а Невил, отвернувшись, стал смотреть в сторону моря.

— Я как раз несла тебе твою чашку, — встретила ее Мэри Олдин, — но, наверное, тебе лучше выпить кофе в гостиной.

— Да, — согласилась Одри, — наверное, лучше в гостиной.

Все вернулись в комнату. Тэд и Кэй уже не танцевали. Часы пробили четверть десятого. Дверь открылась, и в гостиную вошла высокая сухопарая женщина в черном.

— Наилучшие пожелания миледи всем присутствующим, — почтительно произнесла она. — Миледи будет рада видеть мистера Тривза у себя в комнате.

VI

Леди Трессилиан приняла мистера Тривза с видимым удовольствием. Наконец-то она могла поговорить с человеком, который не только принадлежал к ее кругу, но и разделял во многом ее взгляды.

Вскоре их уже уносил поток приятных воспоминаний о минувших днях, об общих друзьях. Оживленная беседа длилась около получаса.

— Ах, — сказала наконец леди Трессилиан с глубоким вздохом удовлетворения, — вы доставили мне огромное удовольствие! Что может быть лучше, чем обменяться сплетнями и припомнить старые скандальные истории.

— Чуть-чуть злословия, — согласился мистер Тривз, — действительно придает жизни пикантную остроту.

— Кстати, — сказала леди Трессилиан, — мне было бы интересно узнать, что вы думаете о нашем случае извечного треугольника.

На лице мистера Тривза отразилось вежливое недоумение.

— Простите, какой треугольник?

— О, только не говорите мне, что вы ничего не заметили! Невил и его жены.

— Ах, это! Нынешняя миссис Стрэндж исключительно привлекательная молодая женщина.

— Как и Одри, — добавила леди Трессилиан.

— В ней тоже есть шарм — это несомненно, — согласился мистер Тривз.

— Уж не хотите ли вы мне сказать, что понимаете мужчину, который оставляет Одри — человека редких душевных качеств — ради… ради такой женщины, как Кэй! — воскликнула леди Трессилиан.

Мистер Тривз на это ответил очень спокойно:

— Прекрасно понимаю. Подобные вещи случаются часто.

— Отвратительно. Будь я мужчиной, Кэй очень скоро бы мне наскучила, и я бы пожалела, что выставила себя таким дураком!

— И такое тоже часто бывает. Эти внезапные страстные увлечения редко длятся долго.

— И что же происходит тогда? — заинтересовалась леди Трессилиан.

— Обычно, — ответил мистер Тривз, — стороны приспосабливаются друг к другу. Весьма часто имеет место второй развод. В этом случае мужчина подыскивает третью партию — кого-нибудь, кто сочувственно к нему относится.

— Ерунда! Невил все-таки не какой-то мормон, как некоторые из ваших клиентов!

— Иногда происходит восстановление первого союза.

Леди Трессилиан решительно покачала головой.

— Это исключено! У Одри слишком много гордости.

— Вы так думаете?

— Я в этом уверена. И, пожалуйста, не качайте головой!

— Мой опыт свидетельствует, — веско заговорил мистер Тривз, — что там, где речь идет о любви, женщины мало думают о гордости, если вообще о ней думают. Гордость — это нечто, что не сходит у них с языка, но никогда не проявляется в делах и поступках.

— Вы не понимаете Одри. Она истово любила Невила. Пожалуй, даже слишком истово. Когда он оставил ее ради этой девчонки — хотя я не виню одного его, — эта особа преследовала его повсюду, а вы знаете мужскую натуру! — Одри больше никогда не хотела его видеть.

Мистер Тривз легонько кашлянул.

— И все же, — заметил он, — она здесь!

— Ну, знаете, — раздраженно возразила леди Трессилиан, — я и не претендую на то, чтобы понять все эти современные представления о жизни. Мое мнение, что Одри здесь лишь затем, чтобы показать, насколько ей все безразлично.

— Очень возможно, — сказал мирно мистер Тривз. — Сама она, без сомнения, примерно так и считает.

— Вы хотите сказать, — спросила леди Трессилиан, — что, по вашему мнению, Одри все еще сохнет по нему и что… Ну нет! в это я никогда не поверю!

— Но это и не исключено, — ответил мистер Тривз со спокойной уверенностью.

— Я не позволю, — заявила леди Трессилиан. — Я не допущу такого в моем доме.

— Однако вы встревожены, не так ли? — проницательно заметил старый адвокат. — Уже есть напряженность. Я почувствовал ее в воздухе.

— Значит, вам тоже это показалось? — быстро спросила леди Трессилиан.

— Да. И я теряюсь в догадках, должен сознаться. Подлинные чувства сторон остаются туманными, но, по моему мнению, пороху кругом понасыпано предостаточно. И взрыв может произойти в любую минуту.

— Вы разглагольствуете, словно Гай Фокс. Довольно. Лучше посоветуйте, что мне делать, — попросила леди Трессилиан.

Мистер Тривз воздел руки.

— Право, даже и не знаю, что тут можно посоветовать. Во всем этом — интуиция меня не обманывает — есть свой центр, свой фокус. Если бы нам удалось его найти… но, увы, слишком много неясностей.

— Во всяком случае, я ни за что не стану просить Одри уехать, — упорствовала леди Трессилиан. — По моим наблюдениям, в этой трудной ситуации она ведет себя безупречно: она держится неизменно вежливо, но не более того. Я считаю ее поведение безукоризненным.

— О, вполне, вполне. Но тем не менее, это производит на молодого Стрэнджа совершенно очевидный эффект.

— Невил, — строгим голосом сказала леди Трессилиан, — ведет себя плохо. Я поговорю с ним об этом. Но и ему я ни в коем случае не могу отказать от дома. Мэтью практически считал его своим приемным сыном.

— Я знаю.

Леди Трессилиан вздохнула и, понизив голос, спросила:

— Вы знаете, что Мэтью утонул здесь?

— Да.

— Многие тогда удивлялись, почему я осталась в этом доме. Как глупо с их стороны! Здесь я всегда чувствую Мэтью рядом с собой. Им наполнен весь дом. В любом другом месте я чувствовала бы себя покинутой и чужой.

Она замолчала, потом через некоторое время продолжила:

— Поначалу я надеялась, что до нашей встречи вряд ли осталось много времени. Особенно когда здоровье стало оставлять меня. Но, похоже, я — словно старые ворота — из тех инвалидов, которые скрипят, да держатся.

Она в сердцах ткнула подушку.

— Могу вас заверить, что эта отсрочка не доставляет мне удовольствия! Я всегда надеялась, что мой час придет и я встречу смерть лицом к лицу, а не буду ждать, пока она крадется позади меня, заглядывая через плечо и заставляя меня, беспомощного инвалида, опускаться от одного унижения к другому. Чем слабее я становлюсь, тем больше моя зависимость от других людей!

— Но очень преданных людей, я уверен. У вас преданная горничная?

— Баррет? Та, что проводила вас наверх? Покой моей жизни! Угрюмая старая алебарда, преданная абсолютно. Я уж и не помню, с каких пор она со мной.

— И должен заметить, вам повезло, что у вас есть мисс Олдин.

— Вы правы. Мне действительно повезло, что у меня есть Мэри.

— Она ваша родственница?

— Очень дальняя. Она — одно из тех самоотверженных созданий, которые постоянно приносят свою жизнь в жертву другим людям. Она ухаживала за своим отцом — умным, но очень строгим человеком. После его смерти я попросила ее поселиться со мной, и я благословила тот день, когда она переступила порог этого дома. Вы представить себе не можете, что за ужас большинство компаньонок. Никчемные, нудные создания. Их бестолковость способна свести с ума. Они и компаньонками-то становятся просто потому, что ни на что другое не годны. Иметь подле себя Мэри — начитанную, интеллигентную женщину — чудесно. У нее в самом деле превосходная голова, совершенно мужской склад ума. Она много и вдумчиво читала, с ней можно говорить на любую тему. Представьте, и в быту она так же умна, как и в общении. Она прекрасно управляет домом, все слуги при ней довольны — теперь среди них нет ссор и зависти, уж не знаю, как ей удалось этого добиться, врожденный такт, я полагаю.

— Давно она живет у вас?

— Двенадцать лет — нет, больше. Тринадцать-четырнадцать, примерно так. С нею мне стало намного легче.

Мистер Тривз кивнул.

Леди Трессилиан, внимательно наблюдавшая за ним, вдруг спросила:

— Я заметила, вас что-то беспокоит?

— Пустяк, — ответил мистер Тривз. — Сущий пустяк. Но у вас острый глаз, должен вам сказать.

— Мне нравится изучать людей, — призналась польщенная леди Трессилиан. — Я сразу всегда определяла, если Мэтью чем-нибудь встревожен.

Она вздохнула и бессильно откинулась на подушки.

— Сейчас я должна попрощаться с вами, — сказала она без лишних церемоний.

Это означало окончание аудиенции у Королевы, обидеться или оскорбиться этим было немыслимо.

— Я очень устала. Но я получила огромное, просто огромное удовольствие. Приходите вскоре навестить меня еще.

— Можете не сомневаться, что я воспользуюсь вашим любезным приглашением. Я только надеюсь, что не слишком долго утомлял вас своими разговорами.

— Нет-нет, что вы. Усталость всегда наваливается на меня неожиданно… Если вас не затруднит, прежде чем уйти, позвоните за меня, пожалуйста.

Мистер Тривз осторожно потянул толстый старинный шнур звонка, который заканчивался огромной кистью.

— Это пережило века, — заметил он.

— Мой звонок? О да. Новомодные электрические звонки определенно не для меня. По меньшей мере половину времени они не работают, как вы ни жмите на эти кнопки! Этот же никогда не подводит. Он звонит в комнате Баррет наверху — колокольчик висит прямо над ее кроватью. Поэтому никогда нет никакой задержки. А если вдруг и есть, так я ей живо позвоню еще разок.

Когда мистер Тривз был уже за дверью, он услышал настойчивое звяканье колокольчика где-то над головой и улыбнулся про себя: Баррет явно утратила былую расторопность. Он поднял глаза и увидел провода, которые тянулись по потолку, Баррет уже торопливо отмеряла вниз один пролет ступеней, направляясь в комнату своей хозяйки. На мистера Тривза она не обратила ни малейшего внимания.

Он же, задумавшись о своем, не торопясь спустился по лестнице, решив, что вниз сумеет добраться и без помощи лифта, имевшегося в доме. У него был вид человека, который не знает, на что решиться.

Он застал всю компанию в сборе в гостиной, и Мэри тут же предложила бридж, но мистер Тривз вежливо отказался, сославшись на то, что ему скоро пора собираться домой.

— Мой отель, — сказал он, — старомоден. Хозяева рассчитывают, что все жильцы будут на месте до полуночи.

— Но до полуночи еще далеко — сейчас всего половина одиннадцатого, — возразил Невил. — Я надеюсь, входная дверь не запирается?

— Вы знаете, нет. Сомневаюсь, чтобы она запиралась даже на ночь. Ее закрывают в девять, но нужно лишь повернуть ручку, чтобы беспрепятственно войти. Люди здесь очень неосторожны, но, надеюсь, их доверие к местным жителям вполне оправданно.

— Я могу поручиться, что днем здесь дверей вообще никто не запирает, — заверила его Мэри. — Наша, например, весь день открыта настежь, хотя на ночь мы все-таки закрываем ее на ключ.

— А что из себя представляет этот «Бэлморал Корт»? — спросил Тэд Латимер. — С виду — высокое архитектурное недоразумение в викторианском стиле.

— Здание вполне оправдывает свое имя, — сказал мистер Тривз. — В нем чувствуется основательный викторианский комфорт. Хорошие кровати, хорошая кухня, вместительные викторианские гардеробы. Огромные ванны, мебель красного дерева.

— Постойте, вы, кажется, говорили, что поначалу вам что-то не понравилось? — спросила Мэри.

— Ах да. Прежде чем приехать, я предусмотрительно заказал письмом две комнаты на первом этаже. У меня слабое сердце, знаете ли, и лестницы мне противопоказаны. Но уже приехав, я с разочарованием узнал, что комнаты предоставлены быть не могут. Вместо них мне предложили две комнаты (правда, очень приятные, должен сознаться) на верхнем этаже. Я пытался протестовать, но старый жилец, который собирался уехать в Шотландию в этом Месяце, совсем слег и освободить заказанные комнаты был решительно не в состоянии.

— Это, наверное, мистер Лукан, — сказала Мэри.

— Да, похоже, именно так его и зовут. В этих обстоятельствах пришлось удовлетвориться тем, что было предложено. По счастью, в отеле прекрасный автоматический лифт, так что в сущности я не испытываю никаких неудобств.

— Тэд, — заговорила Кэй, — а почему бы и тебе не перебраться в «Бэлморал Корт»? Так до тебя было бы гораздо легче добираться.

— Не думаю, чтобы этот отель мне пришелся по вкусу.

— Вы совершено правы, мистер Латимер, — поддержал его мистер Тривз. — Он вряд ли вяжется с вашим представлением о курорте.

Тэд Латимер отчего-то смутился при этих словах.

— Не знаю, что вы хотите этим сказать, — произнес он.

Мэри Олдин, уловив натянутость в его голосе, поспешила перевести разговор на газетную сенсацию последних дней.

— Я слышала, они задержали человека, причастного к истории с сундуком в том Кентском городишке.

— Да, и это уже второй подозреваемый, — сказал Невил. — Надеюсь, на этот раз это тот, кто им нужен.

— Им вряд ли удастся надолго задержать его, даже если это и он, — спокойным голосом заметил мистер Тривз.

— Недостаток улик? — спросил Ройд.

— Именно.

— Все-таки, я полагаю, в конце концов доказательства всегда отыщутся, — уверенно высказалась Кэй.

— Не всегда, миссис Стрэндж, — мягко возразил ей мистер Тривз. — Вы бы удивились, узнав, сколько преступников разгуливают сейчас по стране совершенно свободно, и никто их не тревожит.

— Потому что никто не знает, что они преступники, вы это хотите сказать?

— Не только поэтому. Есть, например, человек… — адвокат упомянул известный судебный процесс двухлетней давности. — Полиция знает, что именно он убил тех несчастных детей, знает доподлинно и точно, но она бессильна. Алиби этого человека подтверждено двумя другими людьми. И хотя алиби фальшивое, доказать это невозможно. Следовательно, убийца выходит на свободу.

— Какой ужас! — воскликнула Мэри.

Томас Ройд выбил трубку и спокойным задумчивым голосом произнес:

— Этот рассказ укрепляет мою уверенность в том, что бывают случаи, когда нет иного пути, кроме как взять правосудие в свои руки.

— Что вы хотите этим сказать, мистер Ройд?

Томас Ройд все так же невозмутимо начал набивать трубку. Он, казалось, был целиком поглощен этим занятием и говорил отрывистыми, короткими фразами:

— Предположим, вы узнали… о каком-нибудь грязном деле… Вы знаете, что человек, совершивший его… по существующим законам неуязвим для наказания… Тогда, по-моему… справедливо будет самому… привести приговор в исполнение.

— Совершенно убийственная доктрина, мистер Ройд! — заговорил мистер Тривз с теплотой в голосе. — Подобному действию не было бы оправдания!

— Не вижу, почему. Я, как вы понимаете, исхожу из того, что факты налицо — просто закон бессилен!

— И все же действию частного лица нет прощения. Томас улыбнулся — улыбка вышла очень мягкая.

— Я не согласен, — сказал он. — Если человек заслуживает, чтобы ему свернули шею, я взял бы на себя ответственность ему ее свернуть.

— И в свою очередь стали бы уязвимы для карающей руки правосудия.

— Конечно, мне пришлось бы быть осторожным, — ответил Томас, по-прежнему улыбаясь. — Наверное, тут даже не обойтись без уловок или какого-нибудь низкого обмана…

Одри своим чистым голосом прервала его:

— Тебя бы все равно нашли, Томас.

— Ну уж раз речь зашла обо мне, — сказал Томас, — то я уверен, что нет.

— Помню был один случай, — начал мистер Тривз, но тут же спохватился и умолк: подобная невыдержанность была недопустима для человека его возраста и положения. Впрочем, садясь на любимого конька, он частенько забывал о приличиях. Извиняющимся тоном он добавил:

— Криминология для меня своего рода хобби, знаете ли…

— О, продолжайте, пожалуйста, — попросила Кэй.

— У меня довольно большой опыт по части уголовных дел, — просто сказал мистер Тривз. — Лишь немногие из них представляют настоящий интерес. Большинство убийц оказываются людьми плачевно недалекими и неинтересными. Однако я мог бы рассказать вам об одном действительно любопытном случае.

— О, пожалуйста, — взмолилась Кэй. — Я просто обожаю убийства.

Мистер Тривз свой рассказ начал медленно, подбирая слова с видимым тщанием и осторожностью.

— В деле фигурировал ребенок. Я не стану называть его возраст или пол. Факты следующие: двое детей играли с луком и стрелами, один ребенок послал стрелу, поразившую другого в жизненно важный центр, наступила смерть. Было назначено расследование, уцелевший ребенок пребывал в совершенном шоке, последовали соболезнования по поводу несчастного случая, виновнику содеянного все сочувствовали.

Он замолчал.

— И это все? — спросил Тэд Латимер.

— Все. Прискорбная случайность. Но у этой истории есть и другая сторона. Некий фермер за какое-то время до происшествия случайно проходил по одной неторной тропинке в близлежащем лесу. И там, на маленькой поляне, он заметил ребенка, упражнявшегося в стрельбе из лука.

Он опять умолк, давая слушателям возможность вникнуть в суть сказанного.

— Вы хотите сказать, — недоверчиво произнесла Мэри Олдин, — что это был не несчастный случай, что это было сделано нарочно?

— Не знаю, — ответил мистер Тривз. — Мы никогда не узнаем этого. Но в следственном акте было записано, что дети раньше ни разу не стреляли из лука и поэтому стрельба велась наугад и неумело.

— А это было не так?

— Это — по крайней мере в отношении одного из детей — совершенно точно было не так.

— И что же сделал фермер? — спросила Одри, затаив дыхание.

— Он ничего не сделал. Правильно он поступил или нет, судить не берусь. Речь шла о будущем ребенка. Он, видимо, посчитал, что если убийца — ребенок, то нельзя сразу, без сомнений приписать ему злой умысел.

— Но у вас лично нет сомнений относительно того, что произошло на самом деле? — настаивала Одри.

— Лично я придерживаюсь мнения, что это было в высшей степени хитроумное убийство, совершенное ребенком и спланированное им заранее до мельчайших деталей, — мрачно ответил мистер Тривз.

— А был повод? — поинтересовался Тэд Латимер.

— Да, конечно, мотив был. Детские поддразнивания, прозвища — этого вполне достаточно, чтобы вызвать ненависть. Дети легко начинают ненавидеть…

Мэри воскликнула:

— Но все эти приготовления!

— Да, именно эти приготовления — вот что скверно. Ребенок с убийственным намерением в душе день за днем тайно ото всех набивает руку, потом дожидается удобного момента — неловкий выстрел, катастрофа, притворное горе, отчаяние. Все это звучит невероятно — настолько невероятно, что в суде об этом, скорее всего, и слушать бы не стали.

— А что было дальше с… ребенком? — с любопытством спросила Кэй.

— Имя ребенка, видимо, изменили, — ответил мистер Тривз, — после того как была опубликована та часть дела, которую сочли необходимой. Ребенок стал теперь взрослым человеком — живет себе где-то в нашем огромном мире. Вопрос только в том, по-прежнему ли у него сердце убийцы?

Он помолчал, потом задумчиво добавил:

— Давно это было, но того маленького убийцу я и сейчас всюду узнал бы.

— Полноте, это невозможно, — запротестовал Ройд.

— Узнал бы, не сомневайтесь. Есть одна физическая особенность, которая… ну да ладно, довольно об этом. Предмет разговора не из приятных. Да и домой уже давно пора.

Он поднялся.

— Может быть, вы еще выпьете чего-нибудь перед уходом? — спросила Мэри.

Бутылки стояли на столике в другом конце комнаты. Томас, который находился рядом, шагнул вперед и вынул пробку из графина.

— Виски с содовой, мистер Тривз? Латимер, что вы будете?

В это время Невил, понизив голос, обратился к Одри:

— Прекрасный вечер. Выйдем ненадолго.

Она стояла у балконной двери, глядя на залитую лунным светом террасу. Невил прошел мимо и остановился в ожидании ее снаружи. Одри отвернулась, быстро покачав головой.

— Нет, я устала. Я… я, наверное, пойду лягу.

С этими словами она направилась к двери и вышла из комнаты. Кэй во весь рот зевнула.

— Я тоже хочу спать. А вы, Мэри?

— Да, пожалуй. Спокойной ночи, мистер Тривз. Позаботьтесь о мистере Тривзе, Томас.

— Спокойной ночи, мисс Олдин. Спокойной ночи, миссис Стрэндж.

— Мы придем завтра пообедать, Тэд, — напомнила Кэй.

— Можно будет и выкупаться, если погода не изменится.

— Хорошо. Я буду ждать вас. Спокойной ночи, мисс Олдин.

Мужчины остались одни.

Тэд Латимер дружелюбно обратился к мистеру Тривзу:

— Нам по дороге, сэр. Я иду к парому и, значит, мимо вашего отеля.

— Благодарю вас, мистер Латимер. С радостью воспользуюсь вашей любезностью.

Мистер Тривз, хотя и говорил о своем намерении откланяться, по всей видимости, не очень спешил. С довольным видом он неторопливо потягивал предложенное виски с содовой и с интересом, подробно расспрашивал Томаса Ройда об условиях жизни в Малайзии.

Ройд отвечал односложно и так скупо, будто речь шла не о самых обычных, повседневных вещах, а о сведениях, по меньшей мере, государственной важности, которые он поклялся сохранить в тайне. Он явно был занят какими-то своими мыслями и с заметным усилием заставлял себя поддерживать разговор с любознательным собеседником.

Тэд Латимер тоже начал проявлять признаки нетерпения. Ему было скучно и уже давно хотелось уйти.

Вдруг, прервав их разговор, он воскликнул:

— Чуть не забыл. Я же принес Кэй граммофонные пластинки, которые она просила. Они в холле, я сейчас схожу за ними. Вы ей напомните о них завтра, Ройд?

Томас ответил ему кивком, и Тэд вышел.

— Беспокойная натура у этого молодого человека, — пробормотал мистер Тривз.

Ройд только хмыкнул что-то в ответ.

— Приятель миссис Стрэндж, я полагаю? — не унимался старый адвокат.

— Кэй Стрэндж, — уточнил Томас. Мистер Тривз понимающе улыбнулся.

— Да, — сказал он. — Я о ней и говорил. Едва ли он годится в друзья первой миссис Стрэндж.

Ройд подчеркнуто произнес:

— Нет, не годится, — но, перехватив испытующий взгляд мистера Тривза, добавил, слегка покраснев:

— Я хочу сказать, что…

— О, я вас вполне хорошо понял, мистер Ройд. Вы сами — друг миссис Одри Стрэндж, не так ли?

Томас Ройд не спеша достал свою трубку.

— М-м-да. Мы выросли вместе.

— Она, наверное, была очаровательной девушкой?

В ответ Томас произнес свое обычное «у-хум».

— Неловко как-то получается: две миссис Стрэндж в одном доме, вы не находите?

— Э… да, весьма.

— Трудное положение для первой миссис Стрэндж.

Лицо Томаса вспыхнуло.

— Неимоверно трудное.

Мистер Тривз подался вперед. Его следующий вопрос прозвучал, как выстрел:

— Почему она приехала, мистер Ройд?

— Ну, я полагаю, — слов было почти не разобрать, — она… не любит отказывать.

— Отказывать — кому?

Ройд замялся с ответом.

— Вообще-то, насколько мне известно, она всегда сюда приезжает в это время — в начале сентября.

— И леди Трессилиан как раз на это время вдруг пригласила Невила Стрэнджа и его новую жену? — В голосе старого джентльмена слышались нотки недоверия.

— Что касается этого, я думаю, Невил сам напросился.

— Так он очень желал этого… воссоединения?

Ройд опять недовольно задвигался, глядя в сторону.

— Видимо, — пробормотал он, не зная, как отделаться от назойливого старика.

— Любопытно, — так же лаконично ответил мистер Тривз, не сводя с него глаз. Опытный адвокат, он не оставлял собеседнику никаких шансов уйти от разговора.

— Невил сделал глупость, — сказал Томас, вынужденный продолжать тяготившую его болтовню.

— Со стороны это может показаться несколько неприличным, — настаивал старый джентльмен.

— Да, но… теперь многие так делают, — заметил Ройд.

— Интересно, а могла эта идея принадлежать кому-либо еще?

Ройд уставился на мистера Тривза в недоумении.

— Кому же еще, кроме него?

Мистер Тривз вздохнул и загадочно покачал головой.

— Мир полон добрых друзей, всегда готовых устроить жизнь ближнего своего. Они способны предложить такое, что нормальному человеку и…

Он не договорил. Через балконную дверь в комнату вошел Невил Стрэндж. В этот же момент Тэд Латимер появился в двери со стороны холла.

— Эй, Тэд, что у тебя там? — спросил Невил.

— Граммофонные пластинки для Кэй. Она меня просила принести их с собой.

— В самом деле? Она мне ничего не говорила об этом. Несколько мгновений оба мужчины неприязненно смотрели друг на друга, затем Невил подошел к столику с напитками и налил себе виски с содовой.

Его лицо было тревожно и одновременно печально. Он тяжело дышал.

Мистер Тривз вспомнил, как кто-то сказал о Невиле «этот счастливчик Стрэндж — в этом мире у него есть все, о чем только можно мечтать». И тем не менее сейчас Невил не производил впечатления такого человека.

С появлением Стрэнджа Томас Ройд счел свои обязанности хозяина исчерпанными. Он покинул комнату, даже не удосужившись пожелать всем спокойной ночи, и его походка была более торопливой, чем обычно. Это напоминало побег.

— Восхитительный вечер, — вежливо сказал мистер Тривз, ставя свой бокал на столик. — Очень, э-э, поучительный.

— Поучительный? — Невил вскинул брови.

— Информация относительно Малайзии… — предположил Тэд, широко улыбаясь. — Да, нелегкое это дело — вытягивать ответы из молчаливого Томаса.

— Необычный парень, этот Ройд, — добавил Невил. — И, по-моему, ничуть не меняется с годами. Вечно курит эту свою ужасную старую трубку, много слушает и время от времени роняет только «угу» и «гм»; с виду — мудрый, как сова.

— Может быть, в голове у него больше, чем на языке, — предположил мистер Тривз. — Ну а теперь мне и в самом деле пора.

— Непременно приходите проведать леди Трессилиан, — любезно пригласил его Невил, провожая в холл. — Она в таком восторге от общения с вами. У нее теперь так мало контактов с внешним миром. Она удивительная, не правда ли?

— О, несомненно. В высшей степени интересная собеседница.

Мистер Тривз не спеша, аккуратно надел пальто и кашне и, после нового обмена прощальными фразами, вышел вместе с Тэдом Латимером на улицу.

«Бэлморал Корт» стоял в каких-нибудь ста ярдах за поворотом дороги. Суровый и мрачный, он маячил в темноте — аванпост кривой сельской улочки. До парома, куда направлялся Тэд Латимер, нужно было пройти еще две-три сотни шагов; там река была уже всего.

Мистер Тривз остановился перед дверью отеля и протянул руку.

— Спокойной ночи, мистер Латимер. Вы еще надолго задержитесь в этих краях?

Тэд улыбнулся, в темноте блеснули его ровные белые зубы.

— Трудно сказать, мистер Тривз. Мне здесь еще не успело надоесть — пока…

— Конечно, нет. Я так и подумал. Я полагаю, как и большинство молодых людей в наши дни, вы больше всего на свете боитесь скуки. Хотя, смею вас уверить, есть вещи похуже.

— Например?

Тон голоса Тэда Латимера оставался мягким и любезным, но теперь в нем появилось нечто новое, чему было трудно подыскать название.

— О, я предоставляю поиск ответа вашему воображению, мистер Латимер. Я не взял бы на себя смелость давать вам советы. Советы таких старых чудаков, как я, неизменно вызывают у молодых раздражение. Может быть, и справедливое, кто знает? Но мы, старые хрычи, привыкли верить, что опыт нас кое-чему научил. Многое, знаете ли, пришлось на своем веку повидать.

Набежавшее облако скрыло диск луны. Улица погрузилась во мрак. Снизу из темноты к ним поднималась мужская фигура.

Это был Томас Ройд.

— Прогулялся до парома, размял ноги, — произнес он, не вынимая трубки изо рта, отчего слова прозвучали по обыкновению невнятно.

— Так вы здесь живете? — спросил он мистера Тривза. — А дверь-то, похоже, заперта.

— О, нет, — отозвался мистер Тривз, — не думаю. Он повернул массивную бронзовую ручку, и дверь поддалась.

— Мы вас проводим внутрь, — сказал Ройд. Втроем они вошли в холл. Он был тускло освещен всего одной электрической лампой. В холле не было ни души; в нос им ударили запахи недавнего ужина, пыльного бархата и добротной мебельной полировки.

Вдруг мистер Тривз издал восклицание досады.

На двери лифта, прямо перед ними висела табличка:

ЛИФТ НЕ РАБОТАЕТ

— Боже мой, — сказал мистер Тривз с отчаянием в голосе. — Придется мне теперь пешком подниматься наверх.

— Да, скверно, — посочувствовал ему Ройд. — А нет здесь служебного лифта, какого-нибудь грузового или в этом роде?

— Боюсь, что нет. Этот используется для всех целей. Ну что ж, буду подниматься не спеша, только и всего. Спокойной ночи вам обоим.

И мистер Тривз начал медленно одолевать первые ступени широкой лестницы.

Ройд и Латимер, попрощавшись с ним, вышли на темную улицу.

Здесь, после минутного молчания, Ройд первым коротко попрощался с Тэдом Латимером. Тэд ответил таким же лаконичным «до завтра» и легкой походкой направился вниз к парому. Томас Ройд какое-то время еще неподвижно стоял, глядя ему вслед, потом повернулся и пошел в противоположную сторону, к Галлз Пойнту.

Луна вышла из-за облака и вновь залила Солткрик серебристым светом.

VII

— Совсем как летом, — тихо произнесла Мэри Олдин.

Она и Одри загорали на пляже прямо напротив высящегося над ними отеля «Истерхед Бэй». В белом купальнике Одри казалась еще более изящной и была похожа на фигурку из слоновой кости. Мэри не купалась. Неподалеку от них лицом вниз лежала Кэй, подставив солнцу свои загорелые руки, спину и ноги.

Услышав слова Мэри, Кэй со вздохом поднялась и села.

— Вода ужасно холодная, — сказала она с упреком.

— Что поделаешь, все-таки сентябрь, — напомнила Мери.

— В Англии всегда холодно, — недовольно продолжала Кэй. — Как жаль, что мы не на юге Франции. Вот уж где жарко так жарко.

Тэд Латимер поддержал ее, добавив вполголоса из-за ее спины:

— Здешнее солнце словно и не солнце вовсе.

— Вы что же, совсем не будете купаться, мистер Латимер? — спросила Мэри.

Кэй рассмеялась.

— Тэд никогда не заходит в воду. Только загорает, словно ящерица.

Она кокетливо вытянула длинную, стройную ногу и ткнула его большим пальцем. Тэд ловко вскочил и зябко поежился.

— Пойдем прогуляемся, Кэй. Я замерз.

Они не спеша направились вдоль пляжа.

— Словно ящерица? Довольно неудачное сравнение, по-моему, — сказала Мэри Олдин, глядя им вслед.

— Ты его не таким себе представляешь? — спросила Одри.

Мэри задумалась.

— Нет, не совсем. Ящерица для меня означает нечто вполне ручное. А он, по-моему, отнюдь не ручной.

— Да, — подумав, согласилась Одри, — мне кажется, ты права.

— Как чудесно они смотрятся вместе, — заметила Мэри, наблюдая удаляющуюся пару. — Они подходят друг другу, не правда ли?

— Наверное, подходят.

— Им нравятся одни и те же вещи, — продолжала Мэри. — У них одинаковые взгляды, и даже… даже говорят они одинаково. До чего же жалко, что… — Она вдруг замолчала.

Одри, не повернув головы, спросила:

— Что-что? — Тон ее сразу стал жестким, холодным.

Мэри медлила с ответом.

— Наверное, я хотела сказать, как жаль, что Невил и она вообще встретились, — решилась она наконец.

Одри поднялась и села очень прямо. На ее лице появилось выражение, которое Мэри про себя называла «замороженный взгляд Одри». Мэри добавила, совсем смешавшись:

— Извини, Одри. Не следовало мне этого говорить.

— Я бы очень не хотела касаться этой темы, если ты не возражаешь.

— Конечно, конечно. Так глупо с моей стороны. Я… я почему-то думала, что это для тебя уже неважно.

Одри медленно обернулась к ней. Ее лицо было совершенно спокойно.

— Уверяю тебя, это и не было важно. То, что ты имеешь в виду, меня нисколько не волнует. Я надеюсь, я всем сердцем надеюсь, что Невил и Кэй будут счастливы вместе.

— Что ж, это очень мило с твоей стороны, Одри.

— Это не мило. Это… это правда, — голос Одри звучал очень искренно. — К тому же я действительно считаю, что копание в прошлом никому ничего хорошего не принесет. «Ах, как жаль, что все так случилось»… и тому подобный вздор… О господи! Ведь все уже в прошлом. Зачем же его ворошить? Жизнь продолжается, нам нужно учиться жить днем сегодняшним.

— Скорее всего, — просто сказала Мэри, — люди вроде Кэй и Тэда меня так волнуют потому, что… ну они совсем не похожи на тех, кого я знала раньше. Все в них для меня так ново, так необычно.

— Да, наверное, они такие и есть — необычные.

— Даже ты, — произнесла Мэри с внезапной горечью, — жила и чувствовала так, как мне, видно, никогда не жить и не чувствовать. Я знаю, тебе было тяжело, очень тяжело, но я не магу не думать, что даже это лучше, чем… чем ничего. Пустота!

Последнее слово Мэри даже не сказала, а яростно выдохнула.

Одри с изумлением смотрела на нее.

— Мне и в голову не приходило, что тебя тревожат такие мысли.

— Не приходило? — Мэри Олдин смущенно засмеялась. — О, это всего лишь минутное настроение, дорогая. Все это совершенно несерьезно.

— Живется тебе, конечно, не очень весело, — задумчиво продолжала Одри. — Все время с Камиллой — какой бы чудесной она ни была. Читаешь ей, управляешь слугами и ни на шаг от дома.

— Меня хорошо кормят, и у меня есть крыша над головой, — ответила Мэри. — Тысячи женщин не имеют даже этого. И, знаешь, Одри, я в самом деле довольна. У меня есть, — на ее губах появилась загадочная улыбка, — свои собственные развлечения.

— Тайные пороки? — спросила Одри, улыбаясь в ответ.

— О, я строю планы, — небрежно сказала Мэри. — Знаешь, в голове. И иногда люблю поэкспериментировать — над людьми. Просто посмотреть, могу ли я заставить их реагировать на мои слова так, как мне хочется.

— Тебя послушать, Мэри, так можно заподозрить в тебе прямо садистские наклонности. Как же мало я тебя в действительности знаю!

— Ну что ты, все это вполне безобидно. Просто маленькое развлечение, совсем детское.

Одри с любопытством посмотрела на нее и спросила:

— А со мной ты экспериментировала?

— Нет. Ты — единственный человек, который для меня всегда оставался загадкой. Видишь ли, я никогда не знаю, что происходит в твоей голове.

— Возможно, — сразу помрачнев, сказала Одри, — это и к лучшему. — Ее вдруг начал бить озноб.

Мэри заметила это.

— Тебе холодно! — воскликнула она.

— Да. Пожалуй, надо пойти одеться. Все-таки сентябрь.

Оставшись одна, Мэри Олдин некоторое время рассматривала отражения в воде. Начинался отлив. Потом Мэри вытянулась во весь рост на песке и закрыла глаза…

Они основательно пообедали в отеле. Сезон шел на убыль, но отель был еще почти полон. Странная, разношерстная публика — эти отдыхающие. Ну да ладно, все-таки какая-никакая смена обстановки. Хоть что-то нарушило тягучую череду дней, монотонно сменяющих друг друга. К тому же можно было немного расслабиться, стряхнуть с себя ощущение напряженности, которая в последние дни ни на минуту не ослабевала в Галлз Пойнте и становилась невыносимой. Одри в этом, конечно, не виновата, а вот Невил…

Ее мысли были прерваны неожиданным появлением Тэда Латимера, который с размаху бросился на песок рядом с ней.

— А что вы сделали с Кэй? — спросила Мэри, приподнявшись с удивлением.

— Востребована законным владельцем, — коротко ответил Тэд.

Что-то в его голосе заставило Мэри Олдин сесть. Она посмотрела на полосу сверкающего золотого песка, туда где Невил и Кэй шли рядом вдоль самой кромки воды. Потом быстро перевела взгляд на Тэда, лежащего рядом. До этого момента она считала его невозмутимым, непредсказуемым, даже опасным. Теперь в первый раз она увидела в нем совсем молодого глубоко страдающего человека. «Он любил Кэй, по-настоящему любил, — изумилась Мэри своему открытию, — а потом появился Невил и увел ее!»

— Я надеюсь, вам здесь нравится, — мягко заговорила она с Тэдом.

Это была тривиальная фраза. Мэри Олдин вообще редко употребляла какие-нибудь иные фразы, кроме тривиальных, — это был ее язык. Но сейчас в ее тоне — в первый раз — содержалось предложение дружбы. И Тэд Латимер почувствовал это, но откликнуться на него не спешил.

— Настолько, вероятно, насколько мне бы понравилось в любом другом месте.

— Извините, — расстроилась Мэри.

— А, бросьте, — взорвался Тэд. — Вам же совершенно все равно, что я, не вижу! Я — чужак, а какое значение могут иметь чувства и мысли чужака?

Она повернула голову, чтобы взглянуть в его красивое, разгневанное лицо. В ответ он с вызовом посмотрел на нее.

— Понятно. Вы нас не любите, — сказала Мэри с видом человека, который делает неожиданное для себя открытие.

Он издал короткий смешок.

— А вы ожидали чего-то другого?

— Видите ли, как раз другого я, наверное, и ожидала. Люди, конечно, слишком много воображают на свой счет. Человеку приличествует больше смирение. Мне бы вот, например, и в голову не пришло, что мы можем вам не понравиться. Мы делали все, чтобы вы почувствовали наше расположение к вам как к другу Кэй.

— Да — как к другу Кэй! — ядовито вставил Тэд. Мэри ответила с обезоруживающей откровенностью:

— Мне бы очень хотелось знать — мне действительно этого хотелось бы, — за что вы нас не любите? Что мы сделали? Что в нас не так?

Все чувства Тэда Латимера выплеснулись в одном слове:

— Самодовольство!

— Самодовольство? — переспросила Мэри, пытаясь непредвзято оценить выдвинутое обвинение.

— Да, — подумав, признала она, — мы и в самом деле можем показаться такими.

— Вы такие и есть. Все стоящее в этой жизни вы забираете себе как принадлежащее вам по праву. Вы счастливы и ходите задрав нос в своем маленьком загоне, отгороженном от остального стада. На меня и подобных мне вы смотрите как на животных, которые ворвались к вам снаружи и тоже претендуют на исключительность, не имея на это никакого права.

— Мне очень жаль, — сказала Мэри.

— Ведь я прав, не так ли?

— Нет, не совсем. Мы, может быть, ограничены и лишены воображения, но не злобны. Я сама ужасно тривиальна и на поверхности, пожалуй, самодовольна, как вы выразились. Но на самом деле, поверьте, и в моей душе есть место вполне человеческим чувствам. Вот сейчас, например, мне больно, что вы так несчастливы, и я бы очень хотела сделать что-нибудь для вас.

— Ну… если это так, то… то это очень мило с вашей стороны.

Они оба замолчали, потом Мэри мягко спросила:

— Вы всегда были влюблены в Кэй?

— Да, пожалуй.

— А она?

— Я думал, да — пока Стрэндж не появился.

— И вы все еще ее любите? — так же мягко продолжала Мэри.

— Мне казалось, что это очевидно.

После недолгого молчания она спокойно сказала:

— А не лучше ли будет, если вы уедете?

— Почему же я должен уезжать?

— Потому что пребывание здесь доставляет вам все большие и большие страдания.

Он с интересом взглянул на нее и рассмеялся.

— Вы очень милое создание, — сказал он. — Но вы так мало знает о нас, животных, бродящих вокруг вашего загончика. Столько всяких вещей может случиться в любую минуту…

— Каких вещей? — встревожено спросила Мэри. Он со смехом ответил:

— Поживем — увидим.

VIII

Одевшись, Одри направилась вдоль пляжа и, дойдя до конца, поднялась и прошла вдоль скалистого мыса, выступающего в реку. Здесь она увидела Томаса, который сидел над самой водой с трубкой во рту. Мыс находился как раз напротив Галлз Пойнта; тот высился на другом берегу, белый и безмятежный.

При появлении Одри Томас повернул голову, но сам с места не двинулся. Не говоря ни слова, она опустилась рядом. Некоторое время они сидели молча. Это было молчание двух людей, которые хорошо знают и доверяют друг другу, и они не спешили его нарушать.

— Отсюда кажется, что он совсем близко, — сказала наконец Одри.

Томас поднял глаза и посмотрел на Галлз Пойнт.

— Да, мы могли бы добраться туда вплавь.

— Только не при таком отливе. Помнится, у Камиллы была горничная — страстная купальщица. Она переплывала реку туда и обратно всякий раз, когда прилив позволял. Высоко стоит вода или низко — значения не имеет, но если она отходит, то сносит тебя к самому устью реки. Так с ней однажды и случилось, только она, по счастью, не растерялась и выбралась на берег у Истер Пойнта цела и невредима — правда, совсем обессиленная.

— Странно. С виду тут вполне безопасно.

— Это не здесь. Течение там, на другой стороне. Знаешь, под утесами ведь очень глубоко. В прошлом году один человек пытался там покончить с собой: бросился вниз с Лысой Головы — но его задержало дерево, растущее прямо из середины скалы, и береговая охрана быстро до него добралась.

— Бедняга, — сказал Томас. — Бьюсь об заклад, он не был им благодарен. Мерзкое, должно быть, состояние, когда решишься покончить со всем этим, а тебя вдруг спасают. Чувствуешь себя полным идиотом.

— Возможно, теперь он и рад, — с задумчивым видом предположила Одри. Она на минуту попыталась себе представить, где сейчас может быть этот человек и что он может делать…

Томас попыхивал трубкой. Повернув чуть-чуть голову, он мог наблюдать за Одри, и он отметил про себя печальное выражение ее лица, когда она смотрела на другой берег. Он любовался ее длинными темными ресницами на чистой линии щеки, маленьким похожим на раковинку ушком.

Тут он вспомнил о ее вчерашней пропаже. Он порылся в кармане.

— Кстати, я нашел твою сережку — ту, что ты потеряла вчера вечером. Вот, держи.

— О, чудесно. А где ты ее нашел? На террасе?

— Нет. Она была рядом с лестницей. Ты, должно быть, обронила ее, когда спускалась к обеду. Я обратил внимание, что за столом ее у тебя не было.

— Я рада, что она нашлась.

Одри взяла украшение. Томас подумал, что серьга слишком велика для такого нежного ушка. Те, что надела сегодня, тоже были большие.

— Ты носишь серьги, даже когда купаешься, — заметил он. — Не боишься потерять их?

— Эти? Нет. Эти очень дешевые. А вообще, я не люблю ходить без серег из-за этого. — Она коснулась левого уха, и Томас вспомнил, что еще в детстве ее укусил старый пес Баунсер.

Они молчали, заново переживая памятную обоим картину далекого детства. Одри Стэндиш (так ее тогда звали), высокая тонконогая девочка, наклонилась к Баунсеру, который раскровавил себе лапу. А он вдруг жестоко укусил ее за ухо. Пришлось даже шов наложить. Хотя сейчас следов почти не осталось — только крохотный шрам.

— Моя дорогая девочка, — с нежностью заговорил Томас, — отметину едва можно разглядеть. Почему ты не забудешь о ней?

Одри задумалась, подыскивая нужное слово, потом сказала с совершенной серьезностью:

— Потому… потому, что я не выношу пятен.

Томас понимающе кивнул. То, что Одри сейчас сказала, совпадало с его собственным представлением о ней, ее врожденном стремлении к совершенству. Она являла собой законченное произведение, выполненное без малейшего изъяна.

Он вдруг сказал, не удержавшись:

— Ты гораздо, красивее, чем Кэй.

Одри быстро повернулась к нему.

— О, Томас, ради бога. Кэй… Кэй совершенно восхитительна.

— Снаружи. Не внутри.

— Так ты имеешь в виду, — сказала Одри с усмешкой, — красоту моей души?

— Нет, — сказал Томас и выколотил пепел из трубки. — Я имею в виду основу. Твои кости, надо полагать.

Одри рассмеялась. А Томас опять набил трубку и стал курить, глядя на воду. После этого они довольно долго сидели молча. Время от времени Томас осторожно поднимал голову и поглядывал на Одри: погруженная в свои мысли, она ничего не замечала. Наконец он тихо спросил ее:

— Что же тебя мучает, Одри?

— Мучает? Что ты хочешь этим сказать?

— Что-то мучает тебя. Я вижу. Есть что-то.

— Да нет, ничего нет. Совсем ничего.

— И все-таки есть. Я же вижу.

Она покачала головой.

— Ты мне не скажешь?

— Мне нечего говорить.

— Я, наверное, веду себя, как бесчувственный чурбан, но я должен это сказать… — Он остановился. — Одри, неужели ты не можешь забыть все это? Не можешь выбросить все это из головы?

Ее тонкие пальцы судорожно сжали холодную поверхность скалы.

— Ты не понимаешь… ты не можешь начать понимать.

— Но, Одри, дорогая, я как раз понимаю. Понимаю, потому что… я знаю.

Она повернула к нему недоверчивое лицо.

— Я все знаю о том, что ты пережила. И… и чего это тебе стоило.

Теперь Одри сидела бледная как мел, побелели даже губы.

— Ясно, — сказала она. — Я не думала, что кто-то… знает.

— Что ж, я знаю. И… я не собираюсь говорить об этом. Единственное, в чем я хочу тебя убедить, так это в том, что все кончилось — прошло навсегда.

Она сказала чуть слышно:

— Есть вещи, которые не проходят.

— Послушай, Одри, от этих раздумий и воспоминаний добра не жди. Понятно, что ты прошла через ад. Но нельзя же все время думать об одном и том же. Смотри вперед, не назад. Ты еще молода. Тебе нужно жизнь прожить, и большая ее часть сейчас лежит перед тобой. Думай о завтрашнем дне, а не о вчерашнем.

Она пристально посмотрела на него своими широко поставленными глазами. Именно этот ее взгляд ставил в тупик всех, кто пытался отгадать ее мысли.

— А если предположить, — сказала она, — что я так не могу.

— Но ты должна.

— Я думала, ты не понимаешь, — мягко проговорила Одри. — Я… я, видимо, не вполне нормальная в отношении… некоторых вещей.

Томас грубо перебил ее.

— Ерунда. Ты… — Он замолчал.

— Что — я?

— Я думал о тебе, какой ты была еще до того, как вышла замуж за Невила. Почему ты вышла замуж за Невила?

Одри улыбнулась.

— Потому что влюбилась в него.

— Да, да, это я знаю. Но почему ты влюбилась в него? Что тебя в нем так привлекло?

Она прищурилась, словно пытаясь взглянуть на все глазами той девочки, которой уже давно не была.

— Я думаю, — сказала она, — это произошло потому, что он был очень «положительный». В нем всегда было так много того, чего не было во мне. Я всегда чувствовала себя какой-то нереальной тенью, Невил же как раз очень реален. Такой счастливый, и уверенный в себе, и… все, чем я не была. — Она добавила с улыбкой:

— И очень красивый.

— Да, образец англичанина, — сказал Томас Ройд с горечью, — прекрасный спортсмен, скромный, красивый, всегда настоящий саиб, хозяин — всю дорогу получал, что хотел.

Одри выпрямилась и пристально посмотрела в глаза Томасу.

— Ты ненавидишь его, — медленно проговорила она. — Ты очень сильно ненавидишь его, так?

Прячась от ее глаз, он отвернулся и прикрыл ладонью спичку, от которой прикуривал погасшую трубку.

— А если бы и так, что в этом удивительного, — пробормотал он. — У него есть все, чего нет у меня. Он может заниматься спортом, плавать, танцевать, поддерживать разговор. А я — косноязычный дуб, с покалеченной рукой. Он всегда ярок и удачлив, а я всю жизнь останусь темной лошадкой. И он женился на единственной девушке, которую я когда-либо любил.

Одри издала едва слышный звук. Он продолжал, уже не в силах сдержаться:

— Ты ведь всегда это знала, разве не так? Ты знала, что я люблю тебя с тех пор, как тебе минуло пятнадцать. Ты знаешь, что я и теперь еще…

Она оборвала его:

— Нет. Не сейчас.

— Что ты хочешь сказать этим «не сейчас»?

Одри поднялась. Спокойным голосом она сказала:

— Потому что… сейчас… я другая.

Он тоже встал и теперь, растерянный, убитый, стоял перед ней.

Одри произнесла быстро, почти беззвучно:

— Я не смогу тебе этого объяснить… Я и сама не всегда уверена. Я знаю лишь…

Она не договорила и, резко повернувшись, быстро зашагала по камням к отелю.

Обойдя утес, она наткнулась на Невила. Он лежал, растянувшись на камне и устремив взгляд в углубление в скале. Он поднял глаза и улыбнулся.

— Привет, Одри.

— Привет, Невил.

— Я наблюдаю за крабом. Ужасно деятельный парень. Посмотри-ка, вон он.

Она опустилась на колени и заглянула туда, куда он показывал.

— Видишь его?

— Да.

— Хочешь сигарету?

Она взяла, и Невил поднес спичку. Они сидели молча, Одри упорно не поднимала глаз. Наконец Невил произнес:

— Послушай, Одри…

— Да.

— Все в порядке, правда? Я имею в виду — между нами.

— Да. Конечно.

— Я хочу сказать, мы друзья и все такое.

— Ну да, да, разумеется.

— Я так хочу, чтобы мы были друзьями.

Он взволнованно посмотрел на нее. Одри ответила натянутой улыбкой.

— Веселый денек провели, правда? — уже обычным тоном продолжал Невил. — Погода прекрасная и вообще…

— О да…

— Действительно очень жарко для сентября.

Одри не отвечала.

— Одри…

Она встала с колен.

— Твоя жена зовет тебя. Она тебе машет.

— Кто?.. А, Кэй.

— Я сказала, твоя жена.

Он поднялся на ноги и стоял, не сводя с нее глаз. Потом произнес чуть слышно:

— Ты моя жена, Одри…

Она отвернулась. Невил бегом спустился на пляж, к Кэй.

IX

Когда все вернулись в Галлз Пойнт, Хэрстл вышел в холл и обратился к Мэри:

— Пожалуйста, немедленно пройдите к миледи, мисс. Она очень расстроена и хотела видеть вас сразу же, как только вы появитесь.

Мэри заторопилась наверх. Она нашла леди Трессилиан бледной и совершенно потрясенной.

— Мэри, дорогая, как я рада, что ты наконец вернулась. Я чувствую себя такой несчастной. Бедный мистер Тривз умер.

— Умер?

— Да, разве это не ужасно? Так неожиданно. Он, видимо, даже не успел раздеться вчера вечером. Все говорит о том, что приступ настиг его прямо на пороге комнаты.

— Боже мой, какой ужас.

— Совершенно невероятная история. Хотя, конечно, всем известно, что здоровье у него было слабое. Больное сердце. Я надеюсь, вчера во время его визита не случилось ничего такого, что могло бы его разволновать? К столу ничего несъедобного не подавали? Я слышала, он был очень требователен на этот счет.

— Нет, не думаю — да нет, уверена, что нет. Он выглядел абсолютно здоровым и ушел в хорошем настроении.

— Я так расстроена. Я бы попросила тебя, Мэри, сходить в «Бэлморал Корт» и переговорить с миссис Роджерс. Спроси ее, не можем ли мы быть чем-нибудь полезны. И потом, похороны. Ради Мэтью я хотела бы сделать все возможное. Все эти вещи проходят в отелях так неуклюже.

Мэри уже успела взять себя в руки.

— Дорогая Камилла, — твердо сказала она, — вы не должны слишком тревожиться обо всем. Для вас это и так большой удар.

— О да, просто страшный.

— Я немедленно отправлюсь в «Бэлморал Корт», а потом вернусь и подробно расскажу вам, как обстоят дела.

— Спасибо, Мэри, дорогая, ты всегда такая внимательная и практичная.

— Пожалуйста, постарайтесь, теперь отдохнуть. Потрясения такого рода очень вредны для вас.

Мэри Олдин вышла из комнаты и спустилась вниз. Войдя в гостиную, она объявила:

— Старый мистер Тривз умер. Он скончался прошедшей ночью, когда вернулся домой.

— Бедный старикан! — воскликнул Невил. — А что с ним случилось?

— Видимо, сердце. Он упал, едва войдя к себе в комнату.

— Интересно, уж не лестница ли его доконала, — задумчиво произнес Томас Ройд.

— Лестница? — Мэри вопросительно взглянула на него.

— Да. Когда мы с Латимером расстались с ним, он как раз поднимался на первую ступеньку. Мы еще посоветовали ему не очень торопиться.

— Но это же просто глупо с его стороны не воспользоваться лифтом! — воскликнула Мэри.

— Лифт не работал.

— Господи, какая нелепая случайность. Бедный старик… Я сейчас как раз иду туда. Камилла хочет знать, можем ли мы чем-нибудь помочь.

— Я пойду с вами, — вызвался Томас.

Они вместе отправились по дороге, обогнули холм и вышли к «Бэлморал Корт». Весь недолгий путь они проделали молча. Каждый думал о своем.

Уже почти у самого отеля расстроенная Мэри спросила:

— Интересно, есть ли у него кто-нибудь из родственников, кого следует известить.

— Он никого не упоминал.

— Действительно, хотя люди говорят о таких вещах довольно часто. Нет-нет да обронят «моя племянница» или «мой двоюродный брат».

— Он был женат?

— По-моему, нет.

Они уже входили в открытую дверь «Бэлморал Корта».

Хозяйка, миссис Роджерс, разговаривала с высоким, средних лет мужчиной, который, заметив Мэри, приветственно поднял руку:

— Добрый день, мисс Олдин.

— Добрый день, доктор Лазенби. Это мистер Ройд. Мы пришли с поручением от леди Трессилиан: она хочет знать, не можем ли мы быть чем-нибудь полезны.

— Спасибо вам за вашу заботу, мисс Олдин, — растрогалась хозяйка отеля. — Прошу вас, пройдемте в мою комнату.

Все четверо прошли в небольшую уютную гостиную, и доктор Лазенби первым делом поинтересовался о вчерашнем вечере.

— Мистер Тривз ужинал у вас, не так ли?

— Да.

— Как он выглядел? Вы не заметили каких-нибудь признаков озабоченности, волнения?

— Нет, он был совершенно здоров и в прекрасном расположении духа.

Доктор кивнул.

— Да, это самое скверное для всех страдающих болезнями сердца. Конец почти всегда наступает внезапно. Я посмотрел рецепты, которые нашел наверху, нет сомнения, что здоровье у него находилось в угрожающем состоянии. Разумеется, я снесусь с его врачом в Лондоне.

— Он всегда так следил за своим здоровьем, — сказала миссис Роджерс, — и у нас ему для этого были предоставлены все условия.

— Не сомневаюсь в этом, миссис Роджерс, — вежливо согласился доктор. — Бесспорно, виной всему какая-то небольшая дополнительная нагрузка.

— Как, например, подъем по лестнице, — неуверенно предположила Мэри.

— Да, этого вполне могло бы хватить. То есть хватило бы наверняка — конечно, если бы он попробовал преодолеть эти три пролета, но он, разумеется, ничего подобного не делал?

— Нет-нет, что вы, — поспешила заверить доктора миссис Роджерс. — Он всегда пользовался лифтом. Всегда. Тут он не делал исключений.

— Я хочу сказать, — пояснила Мэри, — что, поскольку вчера ночью лифт не работал…

Миссис Роджерс с удивлением воззрилась на нее.

— Но лифт вчера был в полном порядке, мисс Олдин. Томас Ройд прокашлялся, решив, что настала его очередь вступить в разговор.

— Извините, — сказал он. — Вчера я провожал мистера Тривза до дома. На лифте висела табличка, и на ней было написано, что лифт не работает.

Миссис Роджерс смотрела на них в полном недоумении.

— Да, все это очень странно. Я могу хоть под присягой заявить, что лифт был в порядке, я просто уверена, что он был в порядке. Мне бы тут же сообщили о любой неисправности, уж поверьте. У нас с этим лифтом ничего не случалось, — она постучала по дереву, — уже… господи, да уже целых полтора года! Очень надежный лифт.

— Может быть, — предположил доктор, — кто-нибудь из носильщиков или мальчишек-рассыльных повесил эту табличку, когда закончился рабочий день?

— Это же автоматический лифт, доктор, его не нужно обслуживать.

— Ах да, верно. Я совсем забыл.

— Я переговорю с Джо, — сказала миссис Роджерс. Она решительно направилась из комнаты, взывая на ходу: «Джо… Джо…».

Доктор Лазенби с интересом взглянул на Томаса.

— Простите меня, вы вполне уверены, мистер… э…

— Ройд, — подсказала Мэри.

— Вполне уверен, — ответил Томас.

Миссис Роджерс вернулась с носильщиком. Джо категорически утверждал, что прошлой ночью лифт был в полном порядке. Табличка, похожая на ту, что описал Томас, имелась, но ею уже больше года не пользовались, и она так и лежит, засунутая под конторку.

Переглянувшись, все согласились, что история эта выглядит весьма и весьма загадочно. Доктор предположил, что кто-то из постояльцев отеля, видимо, решил сыграть шутку. За неимением других объяснений, на том и остановились.

Что касалось поручения Мэри, то доктор Лазенби сообщил ей, что шофер мистера Тривза дал ему адрес адвокатов покойного, что он уже связался с ними и в ближайшее время сам заедет к леди Трессилиан, чтобы обговорить с ней все, что нужно сделать для похорон.

Затем чрезвычайно занятой и деятельный доктор заторопился по делам, а Мэри и Томас отправились назад в Галлз Пойнт.

По дороге Мэри, которой все никак не давала покоя эта история с лифтом, спросила:

— Вы действительно уверены, что видели эту табличку, Томас?

— Ее видели и я, и Латимер.

— Как все это странно! — воскликнула Мэри.

X

Наступило двенадцатое сентября.

— Господи, осталось всего два дня, — сказала Мэри Олдин. И тут же вспыхнула и закусила губу.

Томас Ройд внимательно посмотрел на нее.

— Так вот, значит, как вы к этому относитесь.

— Даже не знаю, что это на меня нашло, — призналась она. — В жизни своей я никогда с таким нетерпением не ждала, когда уедут гости. А ведь обычно мы так чудесно проводим время, когда Невил приезжает. Или Одри.

Томас кивнул.

— Но в этот раз, — продолжала Мэри, — такое чувство, что мы все сидим на динамите. Взрыв может произойти в любую минуту. Вот почему первое, что я сказала себе сегодня утром: «Господи, осталось всего два дня». Одри уезжает в среду, а Невил и Кэй — в четверг.

— Ну а я поеду в пятницу, — сказал Томас.

— О, вас я не имею в виду. Вы были мне главной поддержкой все это время. Даже и не знаю, что бы я без вас делала.

На лице Томаса появилось довольное, хотя и несколько смущенное выражение.

— И что это всех нас так взбудоражило? — задумчиво произнесла Мэри. — В конце концов, даже если бы дело дошло до… до открытой ссоры — ну было бы, конечно, неловко и стыдно, но не более того.

— А вы предчувствуете нечто большее, чем ссора?

— Да, именно. Совершенно определенное предчувствие какого-то несчастья. Даже слуги ощущают это. Сегодня утром помощница на кухне вдруг разрыдалась и попросила расчет — так, ни с того ни с сего. Кухарка нервничает, Хэрстл — как на иголках, даже Баррет, которая всегда спокойна, как… как какой-нибудь броненосец, заметно не в себе. И все потому, что Невилу пришла в голову эта нелепая идея: подружить свою нынешнюю жену с бывшей и тем самым успокоить свою совесть.

— В осуществлении каковой хитроумной идеи он и потерпел сокрушительное поражение, — заметил Томас с несвойственной для него велеречивостью.

— Вы правы, Кэй стала сама не своя. И знаете, Томас, теперь я не могу не испытывать к ней жалости. — Она замолчала. — Вы обратили внимание, как Невил смотрел вслед Одри, когда она вчера вечером отправилась к себе? Он все еще любит ее, Томас. Вся эта история с разводом и женитьбой была трагической ошибкой.

Томас принялся за свою трубку.

— Ему следовало подумать об этом раньше, — твердым голосом сказал он.

— Это понятно. Так всегда говорят. Но это не меняет того, что вся эта история — трагична. И как бы там ни было, мне жаль Невила.

— Такие люди, как Невил… — начал было Томас, но остановился.

— Да?

— Такие люди, как Невил, полагают, что все и всегда будет так, как им хочется, и у них будет все, чего им хочется. Не думаю, что у Невила за всю жизнь хоть в чем-нибудь были неудачи, пока не произошла эта история с Одри. Теперь у него есть одна. Одри он не получит. Она недосягаема для него. Все его ухаживания, загляды-вание в глаза — пустая трата времени. Ему просто придется проглотить эту пилюлю.

— Наверное, вы правы. Но как жестоко вы все это говорите. Одри так любила Невила, когда выходила за него замуж, и они так чудесно ладили.

— Что ж, теперь она его разлюбила.

— А разлюбила ли? — чуть слышно произнесла Мэри. Томас не обратил на ее слова никакого внимания.

— И я вам еще вот что скажу. Невил пусть лучше поостережется Кэй. Она опасная женщина, действительно опасная. Если на нее найдет, она ни перед чем не остановится.

— О боже, — вздохнула Мэри и, возвращаясь к началу разговора, повторила с надеждой:

— Ну ладно, осталось всего два дня.

За последние четыре-пять дней жизнь в Галлз Пойнте заметно усложнилась. Смерть мистера Тривза вызвала у леди Трессилиан шок, и это сказалось на ее здоровье. Похороны проходили в Лондоне, за что Мэри благодарила небо, поскольку это могло помочь старой леди скорее отвлечься от печального события, чем если бы похороны состоялись в Солткрике. Прислуга в доме нервничала. Это прибавило Мэри забот, и этим утром она чувствовала себя по-настоящему уставшей и расстроенной.

— Отчасти виной всему погода, — сказала она вслух. — Такая необычная.

Погода для сентября стояла действительно на удивление жаркая и сухая. Вот уже несколько дней термометр показывал 70°F[2] в тени.

Из дома вышел Невил и присоединился к ним как раз, чтобы услышать сетования Мэри.

— Поругиваете погоду? — спросил он, взглянув на небо. — Совершенно невероятно. Сегодня еще жарче, чем вчера. И ни ветерка. По-своему это действует на нервы. Я все же думаю, что дождя осталось ждать недолго. Сегодня жара уже совсем тропическая, не может же она продолжаться вечно.

Томас Ройд незаметно ретировался с появлением Невила и к концу фразы успел исчезнуть за углом дома.

— Угрюмый Томас отбыл, — прокомментировал Невил. — Никто не возьмется утверждать, что ему приятно мое общество.

— Ну, он такой славный, — сказала Мэри.

— Не согласен. Недалекий, исполненный предрассудков парень.

— Он с детства надеялся жениться на Одри, как мне кажется. А потом появился ты, и он остался бобылем.

— Ему бы понадобилось лет семь, чтобы решиться сделать ей предложение. Он что, рассчитывал, что бедняжка будет столько ждать, пока он соберется с духом?

— Зато, может быть, теперь, — со значением сказала Мэри, — у него все получится.

Невил посмотрел на нее и с искренним изумлением вскинул бровь.

— Верная любовь вознаграждена? Одри выйдет замуж за эту рыбину? Она слишком хороша для него. Нет, я не могу представить себе Одри выходящей замуж за угрюмого Томаса.

— По-моему, она к нему очень привязана, Невил.

— До чего же вы, женщины, любите устраивать чужие браки! Неужели нельзя дать Одри возможность хоть чуть-чуть насладиться своей свободой?

— Ну если она наслаждается ею, то почему бы и нет.

— Ты думаешь, она несчастлива? — загоревшись, спросил Невил.

— Совершенно ничего не могу сказать на этот счет.

— Вот и я тоже, — вздохнув, сказал Невил. — Про Одри никогда не знаешь наверняка. — Он помолчал, а потом добавил:

— Но в ней на сто процентов чувствуется порода. Одри — леди до кончиков ногтей.

Затем, обращаясь больше к себе, чем к Мэри, сказал:

— Боже, какой я был дурак!

Мэри направилась в дом слегка встревоженная. В третий раз за сегодняшний день она повторила про себя успокоительную фразу: «Осталось всего два дня».

Невил в возбуждении бродил по саду и террасам.

В самом конце сада он увидел Одри; она сидела на низкой ограде и смотрела вниз на воду. Был прилив, и вода стояла высоко.

Заметив Невила, она сразу же встала и пошла ему навстречу.

— Я как раз возвращалась домой. Уже, должно быть, время чая.

Невил молча пошел с нею рядом.

Только когда они взошли на террасу, он сказал:

— Одри, могу я с тобой поговорить?

Она ответила поспешно, отступив к самой балюстраде:

— Я думаю, лучше не стоит.

— Это означает, что ты знаешь, о чем пойдет разговор.

Она не ответила.

— Ну и как, Одри? Можем мы вернуться туда, откуда начали? Забыть обо всем, что произошло?

— Включая Кэй?

— Кэй, — сказал Невил, — будет благоразумна.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я пойду к ней и расскажу правду. Отдам себя во власть ее великодушия. Скажу ей все, как есть на самом деле: что ты — единственная женщина, которую я когда-либо любил.

— Ты любил Кэй, когда женился на ней.

— Мой брак с Кэй был самой большой ошибкой в моей жизни. Я… — Он умолк. В балконной двери гостиной стояла Кэй. Она была вне себя, и перед яростью, сверкавшей в ее глазах, даже Невил сник.

— Извините, что прерываю эту трогательную сцену, — звенящим от внутреннего напряжения голосом сказала Кэй, — но мне показалось, что самое время вмешаться.

Одри скользнула в сторону, коротко обронив:

— Я оставлю вас.

Ее лицо и голос ничего не выражали.

— Прекрасно, — сказала Кэй. — Все, что могла, ты уже сделала, не так ли? С тобой я потом разберусь. А сейчас мне не терпится выяснить отношения с этим джентльменом.

— Послушай, Кэй, Одри тут совершенно ни при чем. Это не ее вина. Ругай меня, если хочешь…

— Хочу, еще как хочу, — оборвала Невила Кэй. Она буквально испепеляла его взглядом. — Как ты думаешь, что ты за человек?

— Я… я несчастный человек, — произнес Невил с горечью.

— Ты бросаешь жену, как бык наседаешь на меня, заставляешь ее дать тебе развод. В один момент — ты сходишь по мне с ума, в другой — я тебе уже надоела! Теперь, я так понимаю, ты вознамерился вернуться к этой лилейной, двуличной, мурлыкающей кошке…

— Прекрати это, Кэй!

— Так! Чего же ты хочешь?

— Я распишусь под любым оскорблением, которое ты бросишь мне в лицо. Только это бесполезно, Кэй. Я так больше не могу. Наверное, я в самом деле продолжал любить Одри все это время. Моя любовь к тебе была… была, как умопомрачение. Но ничего не вышло, дорогая, мы чужие друг другу. Даже с годами я бы не смог сделать тебя счастливой. Поверь мне, Кэй, пора положить конец нашим потерям. Давай постараемся расстаться друзьями. Будь великодушна.

Ледяным тоном Кэй спросила:

— Что именно ты предлагаешь?

Невил не взглянул на нее. Лицо его выражало твердую решимость.

— Мы можем развестись. Ты можешь развестись со мной, обвинив меня в нарушении супружеского долга.

— Ну, не сразу. Придется тебе подождать.

— Я подожду, — сказал он.

— А потом, года через три или сколько там, ты попросишь дорогую, милую Одри снова выйти за тебя замуж?

— Если она согласится…

— Уж согласится, будь спокоен! — перебила его Кэй. — А что будет со мной?

— Ты будешь свободна и встретишь лучшего человека, чем я. Разумеется, я позабочусь, чтобы ты ни в чем не нуждалась…

— Довольно подачек! — Ее голос сорвался, она теряла контроль над собой. — Теперь послушай меня, Невил. Со мной этот номер не пройдет! Я не дам тебе развода. Я стала твоей женой, потому что полюбила тебя. Я знаю, когда ты начал отворачиваться от меня. Это случилось, когда я рассказала, что поехала за тобой в Эсторил. Тебе хотелось верить, что все это Судьба. Твое самолюбие было уязвлено, когда ты узнал, что я сама искала встречи. Ну и что, я не стыжусь того, что сделала. Ты полюбил меня и женился на мне, и я не допущу, чтобы ты вернулся к этой коварной кошке, которая опять запустила в тебя свои когти. Она подстроила все это, но у нее ничего не выйдет! Я скорее убью тебя! Слышишь! Я убью тебя! И ее тоже убью! Я покончу с вами обоими. Я…

Невил шагнул вперед и схватил ее за руку.

— Замолчи, Кэй. Ради всех святых. Ты не можешь устраивать здесь подобных сцен.

— Ах не могу? Посмотрим. Я…

На террасу вышел Хэрстл. Его лицо было невозмутимо.

— Чай подан в гостиную, — объявил он.

Кэй и Невил, медленно приходя в себя, направились к балконной двери. Хэрстл посторонился, пропуская их в дом.

XI

Дождь начался без четверти семь. Невил стоял у окна своей спальни и смотрел на дождевые струи. Он больше не разговаривал с Кэй. После чая они избегали друг Друга.

Вечером за обедом чувствовалась всеобщая натянутость. Невил сидел с отсутствующим видом. На лице Кэй было необычно много косметики. Одри напоминала застывшее привидение. Мэри Олдин всячески пыталась поддерживать за столом некое подобие разговора и была слегка раздражена тем, что Томас Ройд недостаточно хорошо ей в этом помогает. Хэрстл нервничал, и у него дрожали руки, когда он подавал овощи.

Обед подходил к концу, Невил с деланной небрежностью произнес:

— Пожалуй, схожу после обеда в Истерхед к Латимеру. Может быть, сыграем партию в бильярд.

— Возьми ключ от входной двери, — посоветовала Мэри. — На случай, если поздно вернешься.

— Хорошо.

Они перешли в гостиную, куда был подан кофе.

Включили радио. Передавали новости, и все с облегчением стали слушать.

Кэй, начавшая украдкой зевать еще за обедом, выразила желание лечь в постель. Она пожаловалась на головную боль.

— У вас есть аспирин? — спросила Мэри Олдин.

— Да, спасибо, — с этими словами Кэй вышла из комнаты.

Невил настроил приемник на музыкальную программу. Некоторое время он сидел молча, так ни разу и не взглянув на Одри. Съежившийся, он был похож на обиженного ребенка. Мэри Олдин невольно посочувствовала ему.

— Ладно, — сказал он наконец, стряхивая оцепенение. — Надо идти, если идти.

— Поедешь на машине или на пароме?

— На пароме, пожалуй. Нет смысла делать крюк в пятнадцать миль. Я с удовольствием прогуляюсь.

— Но ведь идет дождь.

— Ну и что. Надену барберри[3]. — Он направился к двери. — Спокойной ночи.

В холле к нему подошел Хэрстл.

— Сэр, вы не могли бы подняться к леди Трессилиан? Она хочет вас видеть.

Невил взглянул на часы. Было десять.

Пожав плечами, он поднялся наверх и прошел по коридору к комнате леди Трессилиан. Постучав в дверь, подождал разрешения войти. Снизу из гостиной доносились голоса. Похоже, что все собирались сегодня лечь пораньше.

— Войдите, — раздался внятный голос леди Трессилиан. Невил вошел, осторожно затворив за собой дверь.

Леди Трессилиан уже приготовилась ко сну. Все лампы, за исключением настольной возле ее кровати, были погашены. Она, по-видимому, читала, но сейчас отложила книгу и поверх очков смотрела на Невила. Взгляд был тяжелый.

— Я хочу поговорить с тобой, Невил. Невил невольно улыбнулся.

— Слушаю, учитель.

Однако леди Трессилиан не была расположена шутить.

— Есть вещи, Невил, которые непозволительны в моем доме. У меня нет желания подслушивать чьи бы то ни было разговоры, но если ты и твоя жена желаете покричать друг на друга прямо под окнами моей спальни, то я не могу этого не слышать. Я догадываюсь, ты пытаешься вынудить Кэй развестись с тобой, чтобы потом снова жениться на Одри. Об этом не может быть и речи.

Было заметно, что Невил с трудом сдерживает раздражение.

— Прошу прощения за сцену, — глухо промолвил он. — Что же касается остального, то это только мое дело!

— Не только твое. Ты выбрал мой дом для встречи с Одри — или, может быть, это сделала Одри?..

— Она не делала ничего подобного. Она…

Жестом руки леди Трессилиан остановила его.

— В любом случае, Невил, так не может продолжаться. Кэй — твоя жена. У нее есть определенные права, которых ты не имеешь права ее лишить. В этом вопросе я полностью на стороне Кэй. Дело, как говорится, сделано, и теперь ты должен исполнить свой долг перед ней. Я заявляю вполне определенно…

Невил шагнул вперед и возмущенно возразил:

— Это не ваше дело…

— Более того, — продолжала леди Трессилиан, не обращая внимания на его протест, — завтра Одри покинет этот дом.

— Вы не сделаете этого! Я не позволю…

— Не кричи на меня, Невил.

— Говорю вам, я этого не допущу…

В коридоре хлопнула дверь.

XII

Алиса Бентхэм, горничная с глазами, похожими на спелый крыжовник, обратилась к кухарке миссис Спайсер в некотором смятении.

— Миссис Спайсер, я прямо не знаю, что делать.

— Что случилось, Алиса?

— Мисс Баррет… Я приготовила ей чай еще около часа назад.. Но она так крепко спала, что не проснулась. Да я и не очень будила ее. Но вот минут пять назад я опять к ней зашла, потому что она не спустилась за чаем для ее светлости, который уже давно готов. Так вот, я вхожу — а она как спала, так и спит, я не смогла ее разбудить.

— А ты ее потрясла?

— Да, миссис Спайсер. Я ее хорошенько встряхнула. Но она все спит, и потом у нее такой ужасный цвет лица…

— Господи, да она не мертва ли?

— Нет-нет, миссис Спайсер. Она дышит, только как-то странно. Наверное, она заболела или еще что-нибудь…

— Ладно, я пойду наверх и сама посмотрю. А ты отнеси чай ее светлости. Лучше приготовь свежий. Она будет спрашивать, что случилось.

Алиса послушно принялась выполнять то, что ей сказали, а миссис Спайсер поднялась на верхний этаж.

Пройдя с подносом по коридору, Алиса постучала в дверь леди Трессилиан. Постучав второй раз и не услышав ответа, она вошла в комнату. В то же мгновение послышался звон разбитой посуды и душераздирающие крики. Алиса выскочила из комнаты и бросилась вниз по лестнице. В холле она столкнулась с Хэрстлом, который направлялся в столовую.

— Мистер Хэрстл, грабители! Ее светлость убили — у нее вот такая рана в голове и кругом кровь…

Тонкая итальянская рука

I

Суперинтендент Баттл наслаждался отпуском. У него оставалось еще три дня, когда погода изменилась и начались дожди. Впрочем, чего же еще можно было ожидать в Англии? Ему и так повезло.

Он завтракал со своим племянником, инспектором Личем, когда раздался телефонный звонок.

— Сейчас буду, сэр, — Джим положил трубку.

— Что-нибудь серьезное? — осведомился Баттл, заметив, как изменилось выражение его лица.

— Убийство. Убита леди Трессилиан, почтенная старая леди, ее хорошо здесь знают, она была серьезно больна. Помните тот дом в Солткрике, который нависает над скалой? Баттл кивнул.

— Я собираюсь встретиться со стариком (так фамильярно Лич называл главного констебля). Он был с нею дружен. Мы поедем туда вместе.

Направляясь к двери, он попросил:

— Вы поможете мне, дядя? У меня это первое серьезное происшествие.

— Конечно. Пока я здесь, можешь на меня рассчитывать. Кража со взломом?

— Пока не знаю.

II

Спустя полчаса главный констебль майор Роберт Митчел, суровым голосом сообщил дяде и племяннику:

— Еще рано делать окончательные выводы, ясно одно — нападения с улицы не было: ничего не взяли, следов взлома нет. Утренний осмотр показал, что все окна и двери были закрыты.

Он взглянул прямо на Баттла.

— Как вы полагаете, если я обращусь в Скотленд Ярд, вам разрешат участвовать в расследовании? Вы уже на месте, да и Лич ведь доводится вам родственником. Конечно, если вы не против — ведь придется прервать ваш отпуск.

— Это ничего, — ответил Баттл. — Что же касается остального, сэр, то вам нужно связаться с сэром Эдгаром Коттоном — помощником комиссара полиции. Он ведь, кажется, ваш друг?

Митчел утвердительно кивнул.

— Думаю, я смогу уладить дело с Эдгаром. Итак, решено! Я свяжусь с ним немедленно.

Он взял телефонную трубку.

— Соедините меня со Скотленд Ярдом.

— Полагаете, случай серьезный, сэр? — поинтересовался Баттл.

Майор Митчел посуровел.

— Это тот случай, когда нужно исключить возможность ошибки. Мы должны быть абсолютно уверены, кто преступник или преступница.

Баттл понимающе кивнул. Ему было ясно, что это не просто слова. «Вероятно, подозревает кого-то, — подумал он, — и эта перспектива его не прельщает. Голову даю на отсечение, что здесь замешана известная и важная персона».

III

Баттл и Лич стояли в дверях хорошо обставленной уютной спальни. Прямо перед ними на полу полицейский проверял наличие отпечатков пальцев на рукоятке клюшки для игры в гольф. Клюшка была тяжелой. Ее верхний конец был испачкан в крови. К нему прилипли один или два седых волоска.

У кровати полицейский хирург этого участка доктор Лазенби склонился над телом леди Трессилиан.

Вот он со вздохом выпрямился.

— Все ясно. Ее ударили спереди, с огромной силой. Уже первый удар, раздробивший кость, был смертельным, но убийца ударил еще раз — наверняка. Если не вдаваться в медицинские подробности, то все произошло именно так.

— Когда наступила смерть? — спросил Лич.

— Полагаю, между десятью вечера и полночью.

— А не могли бы вы сказать поточнее?

— Я бы не рискнул. Нужно принять во внимание все факторы. В наше время не принято делать выводы лишь на основании трупного окоченения. Не раньше десяти, но никак не позднее полуночи.

— Ее ударили этой клюшкой?

Доктор взглянул на нее.

— Возможно. Нам повезло, что преступник оставил ее. По ране я не смог бы сказать, что удар нанесен клюшкой для гольфа. По-видимому, острый край не касался головы, ударили крюком биты.

— Но ведь это сделать довольно трудно, — заметил Лич.

— Да, если пытаться это сделать специально, — согласился доктор. — Нам остается предположить, что при странном стечении обстоятельств случилось именно так.

Инстинктивно пытаясь воспроизвести удар, Лич замахнулся и заметил:

— Неудобно.

— Согласен, — задумчиво произнес доктор. — Все это выглядит довольно странно. Как видите, ее ударили в правый висок, но тот, кто это сделал, должен был стоять с правой стороны кровати лицом к изголовью. Слева нет места, угол от стены слишком мал.

Лич насторожился.

— Левша?

— Я бы не стал ограничиваться только этим предположением, — сказал Лазенби. — Слишком многое требует объяснения. Если хотите знать мое мнение: самое простое — предположить, что убийцей был левша, но все можно представить и по-другому. Скажем, старая леди могла слегка повернуть голову влево в момент удара. Или убийца отодвинул кровать и ударил слева, а потом поставил кровать на место.

— Последнее маловероятно.

— Возможно, но так могло быть. У меня есть некоторый опыт в таких делах и могу сказать вам, молодой человек, что исходить только из посылки, что смертельный удар был нанесен левшой, было бы неосмотрительно.

Сержант Джоунз, который осматривал на полу клюшку, сказал:

— Это самая обычная клюшка, для правой руки.

Лич кивнул.

— Однако, может быть, она принадлежит не тому, кто убил. Ведь это был мужчина, доктор?

— Совсем не обязательно. — Лазенби бросил на него заинтересованный взгляд. — Если орудием была эта тяжелая клюшка, то и женщина могла бы нанести достаточно сильный удар.

Суперинтендент Баттл спросил своим спокойным голосом:

— Но вы не беретесь утверждать, что орудием была эта клюшка, не так ли, доктор?

— Нет. Я знаю только, что она могла бы послужить орудием. Возможно, так оно и было. Я проведу анализ крови с рукоятки, чтобы выяснить, соответствует ли она группе крови потерпевшей. И волосы тоже.

— Правильно, — одобрил Баттл. — Надо все делать тщательно.

Лазенби полюбопытствовал:

— У вас тоже есть сомнения относительно орудия убийства?

Баттл отрицательно покачал головой.

— Да нет. Я человек простой. Привык верить тому, что вижу. Ее ударили чем-то тяжелым, а эта штука — тяжелая. На ней кровь и волосы. Наверное, ее кровь и волосы. Следовательно, это и есть орудие убийства.

— Она спала, когда был нанесен удар? — спросил Лич.

— Думаю, нет. На лице застыло выражение удивления. По-моему — но это только мое личное впечатление — она не ожидала того, что произошло. Нет ни намека на то, что она пыталась защищаться или пришла в ужас. Она либо только что проснулась и еще не пришла в себя, либо узнала вошедшего, но не могла предположить, что он способен совершить насилие.

— Горела только настольная лампа возле кровати, — задумчиво произнес Лич.

— Да. Она могла включить ее, когда была разбужена тем, кто вошел в комнату. Либо лампа горела все время.

Сержант Джоунз поднялся с пола, многозначительно улыбаясь.

— На этой клюшке есть хорошенькие отпечатки. Такие четкие.

Лич облегченно вздохнул.

— Это должно упростить дело.

— Услужливый малый, — сказал Лазенби. — Оставил орудие убийства и свои отпечатки на нем. Удивляюсь, как это он не оставил свою визитную карточку!

— Может, он просто потерял голову, — предположил суперинтендент Баттл. — С некоторыми это случается.

Доктор согласно кивнул:

— Очень может быть. Однако мне пора к другому пациенту.

— К какому пациенту? — неожиданно заинтересовался Баттл.

— Дворецкий вызвал меня еще до того, как узнали об убийстве. Утром горничная леди Трессилиан была в очень тяжелом состоянии.

— Что с ней случилось?

— Приняла слишком большую дозу успокоительного. Она и сейчас еще плоха, но, думаю, выкарабкается.

— Горничная? — переспросил Баттл и медленно перевел взгляд своих бычьих глаз на шнурок звонка, конец которого касался подушки возле руки мертвой леди.

Лазенби проследил его взгляд.

— Совершенно верно. Это первое, что сделала бы леди Трессилиан, если бы почувствовала неладное. Позвонила бы и вызвала горничную. Но она могла сколько угодно дергать за шнурок, горничная все равно бы не услышала.

— Это было подстроено? Вы уверены? У нее не было привычки принимать снотворное?

— Уверен, что нет. В ее комнате такого лекарства не обнаружено. Но я выяснил, как оно к ней попало. На ночь она пила настойку александрийского листа. Снотворное добавили туда.

Баттл потер подбородок.

— Хм… этот человек знаком с привычками обитателей дома. Знаете, доктор, это очень странное убийство.

— Ну это уж ваше дело, — сказал Лазенби. Славный малый, наш доктор, — заметил Лич, когда Лазенби вышел из комнаты.

Они остались вдвоем. Все уже было сфотографировано, замеры произведены и записаны. Полицейские знали все, что нужно, о месте, где было совершено убийство.

Соглашаясь с племянником, Баттл кивнул. Казалось, что какая-то мысль не дает ему покоя.

— Как ты считаешь, мог кто-нибудь взять эту клюшку в перчатках уже после того, как появились эти отпечатки?

Лич отрицательно мотнул головой.

— Не думаю. Да вы и сами знаете: нельзя взять клюшку, чтобы нанести удар, и не смазать отпечатков. А они не смазаны. Отпечатки очень четкие, вы видели.

Баттл согласился.

— Что ж, теперь вежливо попросим всех позволить снять у них отпечатки пальцев. Безо всякого принуждения, конечно. Они, разумеется, согласятся, и тогда одно из двух: либо эти отпечатки никому из обитателей дома не принадлежат, либо…

— Либо мы узнаем, кто убил?

— Или убила. Может быть, это была женщина.

Лич сделал отрицательный жест.

— Нет, только не женщина. Отпечатки на клюшке принадлежат мужчине. Для женщины они слишком велики. Да и не женское это убийство.

— Пожалуй, — согласился Баттл. — Типично мужское убийство. Жестокое, бесхитростное, требующее грубой физической силы. Ты знаешь кого-нибудь в доме, кто мог бы это сделать?

— Я еще никого из жильцов не видел. Они все собрались в столовой.

Баттл направился к двери.

— Пойдем, посмотрим на них. — Он бросил взгляд через плечо на кровать и, покачав головой, заметил:

— Не нравится мне этот шнурок от звонка.

— А что такое?

— Что-то здесь не так. — И добавил, открывая дверь. — Интересно, кому понадобилось ее убивать? Вокруг столько сварливых старух, которые заслуживают, чтобы их тюкнули по темечку. Она не из их числа. Ее вроде бы даже любили. — Он помолчал немного, затем спросил:

— Она была богата, да? Кто получит ее деньги?

Лич понял скрытый смысл его слов.

— Точно! Вот где ответ. Это надо выяснить в первую очередь.

Когда они спускались по лестнице, Баттл просматривал список, который держал в руке.

— Мисс Олдин, мистер Ройд, мистер Стрэндж, миссис Стрэндж, миссис Одри Стрэндж… Хм, не многовато ли Стрэнджей…?

— Эти две, как я понял, его жены.

— Неужто Синяя Борода? — пробормотал Баттл, удивленно подняв брови.

Члены семьи собрались за обеденным столом. Обед был подан, но всем было не до еды. Суперинтендент Баттл обвел внимательным взглядом обращенные к нему лица. Он пытался понять, кто есть кто, применяя свой старый испытанный метод. Они бы очень удивились, если бы узнали ход его мыслей. У Баттла был свой, не поддающийся постороннему влиянию способ оценивать людей. Для него не имело значения, что закон предписывает подходить к людям с позиции презумпции невиновности до тех пор, пока не доказана их вина. Суперинтендент Баттл видел в каждом человеке, связанном с убийством, потенциального убийцу.

Он скользнул взглядом с бледной Мэри Олдин, которая сидела выпрямившись во главе стола, на Томаса Ройда, набивавшего трубку, затем перевел его на Одри. Ее стул был отодвинут от стола, в правой руке она держала блюдечко с чашкой кофе, в левой — сигарету. Потом он посмотрел на Невила, потрясенного и сбитого с толку, трясущейся рукой пытавшегося закурить сигарету, и наконец на Кэй, которая сидела, опершись руками о стол. Ее бледность не могла скрыть даже косметика.

Суперинтендент Баттл размышлял.

«Предположим, это — мисс Олдин. Хладнокровная женщина и, должен заметить, умна. Такую не застанешь врасплох. Мужчина рядом с ней — темная лошадка, у него плохо двигается рука, лицо непроницаемое; наверняка страдает от чувства собственной неполноценности.

А это, вероятно, одна из двух жен, до смерти напугана — да, очень напугана. Как странно она держит чашку. Это Стрэндж, я где-то встречал его раньше. Явно волнуется, нервы взвинчены до предела. Эта рыжеволосая — прямо мегера, чертовски вспыльчива. Но не глупа».

Пока Баттл изучал собравшихся, инспектор Лич произнес небольшую официальную речь. Мэри Олдин представила присутствующих, закончив словами:

— Для нас это, конечно, тяжелый удар, но мы готовы сделать все, чтобы помочь следствию.

— Что ж, начнем, — сказал Лич. — Для начала не может ли кто-нибудь сказать, чья это клюшка?

— Какой ужас! — негромко вскрикнула Кэй. — Неужели этой…

Невил Стрэндж поднялся и вышел из-за стола. — Похоже, это одна из моих. Могу я взглянуть?

— Сейчас уже можно, — разрешил инспектор Лич. — Можете взять ее.

Это нарочитое «сейчас», казалось, не произвело никакого впечатления на присутствующих. Невил осмотрел клюшку.

— Эта клюшка из моей сумки. Через минуту-другую я смогу точно сказать. Пройдемте со мной.

Его проводили до шкафа, который находился под лестницей. Он отворил дверцу, и Баттл слегка опешил от неимоверного количества теннисных ракеток. Он сразу вспомнил, где видел Невила раньше.

— А я наблюдал вашу игру на Уимблдоне, сэр.

Полуобернувшись, Невил сказал:

— В самом деле? — Он переставил ракетки, освободив две спортивные сумки, которые были прислонены к рыболовным снастям. — Только моя жена и я играем в гольф, — пояснил он. — А это — мужская клюшка. Да, верно. Она — моя.

Он вытащил свою сумку, в которой лежало по крайней мере четырнадцать клюшек. «Серьезные ребята эти спортсмены, — подумал про себя инспектор Лич. — Не хотел бы я быть его кадди[4]».

Невил продолжал:

— Это одна из клюшек Уолтера Хадсона из Сент Эстберса.

— Благодарим, мистер Стрэндж. Один вопрос прояснился.

— Меня поражает, что ничего не пропало, — сказал Невил. — И не похоже, что кто-то проникал в дом. — В его голосе звучали недоумение и страх.

Про себя Баттл отметил: «Они все сейчас думают об этом, все до одного».

— Слуги совершенно безобидны, — продолжал Невил.

— О слугах я поговорю с мисс Олдин, — спокойным голосом сказал Лич. — Не могли бы вы мне назвать адвокатов леди Трессилиан.

— Аскуит и Трелони, — быстро ответил Невил. — Из Сент Лу.

— Спасибо, мистер Стрэндж. Нам нужно будет узнать у них все о собственности леди Трессилиан.

— Вы имеете в виду, кто наследует ее деньги? — спросил Невил.

— Да, сэр. Ее завещание и прочее.

— Я не знаю, что у нее написано в завещании. Насколько мне известно, ее собственное состояние невелико. Я могу сообщить вам, что будет с большей частью наследства.

— Слушаю, мистер Стрэндж.

— По завещанию покойного сэра Мэтью Трессилиана оно перейдет ко мне и моей жене. Леди Трессилиан имела право только на пожизненное владение.

— Вот как? — инспектор Лич взглянул на Невила заинтересованно, как человек, увидевший возможность присоединить к своей коллекции ценный экземпляр. Под этим взглядом Невил поежился. Лич продолжил как ни в чем не бывало. — И какая же сумма, мистер Стрэндж?

— Затрудняюсь так сразу ответить. Полагаю, что где-то около ста тысяч фунтов.

— Да-а… Каждому из вас?

— Нет, на двоих.

— Понятно. Приличная сумма.

Невил улыбнулся и спокойно заметил:

— Знаете, моих собственных средств хватает, чтобы не занимать у покойников.

Лич всем своим видом продемонстрировал изумление, что ему приписывают такие мысли.

Они вернулись в столовую, и Лич перешел к следующему вопросу, который касался отпечатков пальцев. Обычное дело — идентифицировать отпечатки, оставленные в спальне убитой. Для этого нужно сравнить их с отпечатками живущих в доме.

Все с готовностью согласились и были приглашены в библиотеку, где их уже поджидал сержант Джоунз со своим микророллером.

Баттл и Лич начали допрос слуг.

От них удалось узнать немного. Хэрстл объяснил, как запирается дом, и заверил, что утром ничего необычного не обнаружил. Не было никаких следов того, что кто-то пытался проникнуть в дом. Парадная дверь была заперта на замок, хотя и не закрыта на задвижку. Ее можно было открыть снаружи ключом. Дверь так закрыли, потому что мистер Невил ушел в Истерхед и собирался вернуться поздно.

— Вы знаете, когда он пришел?

— Да, сэр. Думаю, было около половины третьего. Мне показалось, что он был не один. Я слышал голоса и звук отъезжающей машины. Потом я услышал, как закрыли дверь и мистер Невил поднялся наверх.

— В каком часу вчера вечером он отправился в Истерхед Бэй?

— Двадцать минут одиннадцатого. Я слышал, как захлопнулась за ним дверь.

Лич кивнул. Спрашивать Хэрстла пока было больше не о чем. Он опросил остальных. Все они нервничали и были напуганы, но не настолько, чтобы это могло показаться подозрительным в данных обстоятельствах.

Едва закрылась дверь за истеричной судомойкой, которая была последней, Лич вопросительно взглянул на дядю.

— Позови-ка назад горничную, — сказал Баттл. — Не пучеглазую, а ту длинную худую язву. Она что-то знает.

Эмма Уэйлз была явно встревожена. Ее испугало то, что на этот раз коренастый пожилой полицейский взялся сам расспрашивать ее.

— Я хотел бы дать вам совет, миссис Уэйлз, — доброжелательно произнес Баттл. — Вы ведь знаете, что нехорошо утаивать что-либо от полиции. Это ставит вас в невыгодное положение. Вы понимаете, надеюсь, что я имею в виду…

Эмма Уэйлз возмущенно, хотя и не вполне искренне, запротестовала:

— Да я никогда…

— Ну будет, будет, — Баттл поднял большую квадратную ладонь. — Вы что-то видели или слышали. Что именно?

— Я не то чтобы слышала… то есть я просто не могла не услышать — мистер Хэрстл, он тоже слышал. Я ни секунды не сомневаюсь, что к убийству это не имеет никакого отношения…

— Кто знает… Так что же вы слышали?

— Ну, я уже собиралась ложиться, а перед этим — было чуть больше десяти — я зашла к мисс Олдин положить ей горячую грелку в постель. И летом и зимой она всегда просит грелку, поэтому мне пришлось проходить мимо двери ее светлости.

— Продолжайте, — сказал Баттл.

— Я слышала, как она и мистер Невил ссорились. У них там поднялся такой тарарам. О, это был настоящий скандал!

— И вы помните, о чем они говорили?

— Ну вы же понимаете, я не прислушивалась…

— Конечно, нет. Но вы, должно быть, все же слышали какие-то слова…

— Ее светлость говорила, что она не потерпит чего-то происходящего в доме, на что мистер Невил сказал: «Я не позволю так о ней говорить». Он был вне себя…

Не меняя выражения лица, Баттл попытался выудить еще что-нибудь, но безуспешно. Наконец он отпустил ее. Как только горничная вышла, они с Джимом переглянулись.

— Наверное, Джоунз уже может сообщить нам что-нибудь об отпечатках, — сказал Лич.

— А кто осматривает комнаты? — поинтересовался Баттл.

— Уильямc. Он хороший работник. Ничего не пропустит.

— Жильцов в комнаты не пускают?

— Нет. Пока Уильямс не закончит.

В эту минуту дверь отворилась и заглянул молодой Уильямс.

— Я хочу, чтобы вы посмотрели, что я нашел в комнате мистера Невила Стрэнджа.

Они встали и направились в западное крыло дома. Уильямс указал на груду вещей на полу: темно-синий пиджак, брюки, жилет. Лич быстро спросил:

— Где вы это нашли?

— Лежало в куче на дне платяного шкафа. Вы только взгляните сюда, сэр, — Уильямс поднял пиджак и показал края темно-синих обшлагов. — Видите эти темные пятна? Это кровь, сэр. Провалиться мне на этом месте. Смотрите, весь рукав забрызган.

— Хм… — Баттл старался избегать его горящих нетерпением глаз. — Пожалуй, плохи дела у молодого Невила. В комнате есть другие костюмы?

— Темно-серый в узкую полоску. Висит на стуле. А здесь на полу возле раковины — большая лужа.

— Похоже, что он в страшной спешке смывал с себя кровь. Н-да… Впрочем, лужа рядом с открытым окном, и сюда попадал дождь.

— Но не столько же, чтобы образовались такие лужи на полу, сэр. Они все еще не просохли.

Баттл молчал. Он представлял себе, как мужчина, руки и пиджак которого в крови, сбрасывает с себя одежду, запихивает ее в шкаф и лихорадочно льет воду на свои руки…

Он взглянул на дверь напротив. Уильямс понял смысл этого взгляда.

— Это комната миссис Стрэндж, сэр. Дверь заперта.

— Заперта? С этой стороны?

— Нет. С другой.

— Значит, с ее стороны, так?

Баттл размышлял минуту-другую. Наконец сказал:

— Давайте-ка побеседуем еще раз со старым дворецким.

Хэрстл нервничал. Суровым голосом Лич спросил:

— Почему вы не сказали нам, Хэрстл, что слышали, как ссорились мистер Стрэндж и леди Трессилиан?

— Я просто позабыл об этом, сэр, — уклончиво ответил старый слуга. — Да потом мне бы и в голову не пришло, что это можно назвать ссорой. Просто господа не сошлись во мнениях.

«Ничего себе, не сошлись во мнениях!» — едва не вырвалось у Лича. Вслух же он спросил:

— Какой костюм был на мистере Невиле вчера вечером?

Хэрстл медлил с ответом. Баттл спокойно уточнил:

— Темно-синий или серый в полоску? Я полагаю, что кто-нибудь другой сможет помочь нам, если вы забыли.

— Я вспомнил, сэр. Темно-синий, — сказал Хэрстл и после некоторого молчания добавил, стараясь не терять чувства собственного достоинства:

— В семье не было принято переодеваться к обеду в летние месяцы. После обеда они обычно выходят прогуляться — в садили вниз к набережной.

Баттл кивком отпустил дворецкого. Уже в дверях Хэрстл столкнулся с Джоунзом. Тот был явно возбужден.

— Все в порядке, сэр. Я взял у всех отпечатки. Подходят только одни. Конечно, я только прикинул, но бьюсь об заклад, это те самые.

— Чьи же? — спросил Баттл.

— Отпечатки на клюшке, сэр, принадлежат мистеру Стрэнджу.

Баттл откинулся на стуле.

— Что ж, — произнес он. — Это, кажется, решает все проблемы.

IV

Они сидели в кабинете главного констебля — три человека с озабоченными лицами.

— Итак, — сказал со вздохом майор Митчел, — полагаю, нам не остается ничего иного, как арестовать его.

— Похоже на то, сэр, — подтвердил Лич. Митчел посмотрел на суперинтендента Баттла.

— Встряхнитесь, Баттл, — мягко посоветовал он. — Вы же не на похоронах ближайшего друга.

Баттл вздохнул.

— Не нравится мне это.

— Не думаю, что кому-нибудь из нас это нравится, — сказал Митчел. — Но у нас есть веские улики. Я намерен просить ордер на его арест.

— Улик даже слишком много, — заметил Баттл.

— Но если мы не возьмем ордер на арест, то любой может спросить, какого дьявола мы медлим.

Баттл уныло кивнул.

— Итак, — сказал главный констебль. — Налицо мотив преступления: в случае смерти старой леди Стрэндж и его жена наследуют солидную сумму. Известно, что он последний, кто видел ее в живых. Обитатели дома слышали, как они ссорились. Костюм, который был на нем в тот вечер, испачкан кровью, и, конечно, самое главное — его, а не чьи-то еще отпечатки обнаружены на орудии убийства.

— И все же, сэр, — заметил Баттл, — вам все это тоже не нравится.

— Да, черт возьми!

— А что конкретно вас настораживает, сэр?

Майор Митчел потер переносицу.

— Получается, что этот парень уж слишком глуп.

— Верно, сэр. Но преступники иногда совершают глупости.

— Да, я знаю, бывает. Нам бы туго пришлось, если бы было иначе.

Баттл повернулся к Личу.

— А что тебе не нравится в этом деле, Джим?

Лич растерянно пожал плечами.

— Мне всегда нравился мистер Стрэндж. Он много лет приезжает сюда погостить. Он настоящий джентльмен, спортсмен.

— Не понимаю, почему хороший теннисист не может стать убийцей. Такое случается. — Баттл помолчал. — Что мне не нравится, так это клюшка для гольфа.

— Клюшка? — озадаченно переспросил Митчел.

— Да, сэр. Или, скорее, звонок. Звонок или клюшка, что-то одно. — Он продолжал неторопливо, взвешивая каждое свое слово:

— Что же у нас получается? Мистер Стрэндж вошел в комнату старой леди, затеял ссору, вспылил и ударил ее по голове клюшкой для гольфа. Если это так и убийство было непреднамеренным, то почему вдруг у него оказалась с собой клюшка? Такие вещи не носят с собой по вечерам.

— Он мог отрабатывать замах или что-нибудь в этом роде.

— Мог, но никто не сказал нам об этом. Никто не видел, чтобы он это делал. Последний раз его видели с клюшкой неделю назад на пляже, когда он тренировал удары на песке. Полагаю, могло быть что-то одно: либо он вышел из себя, поссорившись с леди Трессилиан… Но имейте в виду, я наблюдал его игру на кортах, а на турнирах эти спортивные звезды взвинчены, комок нервов, и если их легко вывести из себя, то это сразу видно. Я ни разу не видел, чтобы мистер Стрэндж сорвался. Он прекрасно владеет собой — лучше многих. И все же мы предполагаем, что он впадает в неистовый гнев и бьет старую больную женщину по голове.

— Но ведь есть и другая версия, Баттл, — сказал главный констебль.

— Знаю, сэр. Версия, что убийство было преднамеренным: Он-де хотел получить деньги старой леди. Что ж, тогда становится понятной история со звонком и отравлением горничной, но непонятно, причем же здесь клюшка и ссора? Если уж он решил ее прикончить, то постарался бы не ссориться с нею. Он мог усыпить горничную, пробраться в комнату госпожи ночью и проломить ей голову, потом инсценировать небольшое ограбление, стереть отпечатки с клюшки и поставить ее на место. Здесь что-то не так, сэр. Получается какая-то смесь холодного расчета и непреднамеренной жестокости, а это две вещи явно несовместимые!

— В том, что вы говорите, Баттл, действительно что-то есть. Но где же выход?

— Я вот все думаю об этой клюшке, сэр. Никто не мог воспользоваться ею и ударить старую леди, не смазав отпечатков Невила Стрэнджа, — это совершенно ясно. Но в этом случае, — продолжал Баттл, — получается, что ее ударили чем-то другим.

Майор Митчел глубоко вздохнул.

— Весьма неожиданный поворот, вам не кажется?

— Просто здравый смысл: либо Стрэндж ударил ее этой клюшкой, либо никто. Я полагаю — никто. Клюшку подбросили туда специально и специально запачкали ее кровью с волосами. Доктор Лазенби тоже не был склонен считать клюшку орудием убийства. Он согласился с этой версией лишь ввиду ее очевидности да еще потому, что не мог с уверенностью отрицать, что она могла быть использована убийцей.

Майор Митчел откинулся на стуле.

— Что ж, действуйте, Баттл. Даю вам полную свободу. — сказал он. — Какой следующий шаг?

— Исключим клюшку, — произнес Баттл. — Что же у нас останется? Первое — мотив. Были ли у Стрэнджа веские основания для убийства леди Трессилиан? Он наследует деньги, но многое, по-моему, зависит от того, нуждался ли он в этих деньгах. Сам он утверждает, что нет. Я предлагаю проверить это: выяснить состояние его финансов. Если у него есть денежные затруднения, то это усилит подозрения. Если же, напротив, он говорит правду и его финансовое положение вполне стабильно, тогда зачем же…

— Ну и что же потом?

— В этом случае следует проверить, не было ли у других обитателей дома мотивов для убийства.

— Значит, вы думаете, что улики против Невила Стрэнджа подстроены?

Суперинтендент Баттл прищурился.

— Я где-то прочел фразу, которая мне запомнилась. Что-то о тонкой итальянской руке, которая запутывает дело… Вот с этим мы, по-моему, и столкнулись. Нас хотят убедить в том, что произошло грубое, жестокое, бесхитростное убийство. Но мне кажется, за этим просматривается что-то еще… кто-то ловко путает следы.

После долгого молчания главный констебль внимательно посмотрел на Баттла.

— Возможно, вы и правы, — промолвил он. — Черт возьми, действительно в этом деле есть что-то странное. Так как, по-вашему, нам следует действовать дальше?

Баттл потер квадратный подбородок.

— Видите ли, сэр, — начал он, — я всегда за то, чтобы идти наиболее очевидным путем. Кто-то хочет, чтобы подозрение пало на мистера Невила Стрэнджа. Так давайте и будем подозревать его. Может быть, доводить дело до ареста не стоит, но намекнуть на это, допросить его. А в это время понаблюдать за остальными. Проверим его показания, проследим все его действия по минутам. Одним словом, не будем скрывать наших подозрений.

— Совсем в духе Макиавелли, — подмигнул майор Митчел. — В роли недотепы-полицейского — звезда кино Баттл.

Суперинтендент улыбнулся.

— Я всегда люблю действовать так, как от меня ожидают, сэр. Сейчас я не хочу торопиться, повременю. Мне нужно кое-что разузнать. Подозревая Стрэнджа, я имею хороший повод для того, чтобы выспросить все, что мне нужно. Сдается мне, что в этом доме происходит что-то неладное.

— Подозреваете любовный треугольник?

— Можно и так сказать.

— Делайте, как считаете нужным, Баттл. Вам и Личу вести это дело.

— Спасибо, сэр. — Баттл встал. — Ничего интересного от адвокатов?

— Нет. Я звонил им. Я хорошо знаком с Трелони. Он послал мне копию завещания сэра Мэтью и леди Трессилиан. У нее было около пяти сотен годового дохода в ценных бумагах. Она завещала наследство Баррет, небольшую сумму Хэрстлу, остальное — Мэри Олдин.

— За этими тремя нужно будет присмотреть, — заметил Баттл.

— А вы подозрительный малый, — добродушно усмехнулся Митчел.

— Не следует давать себя загипнотизировать крупной суммой, — твердо заявил Баттл. — Многие убийства совершались из-за пятидесяти фунтов и менее. Все зависит от того, насколько вам нужны деньги. Баррет получает наследство. А что, если она нарочно приняла снотворное, чтобы отвлечь от себя подозрение.

— Она же чуть не умерла. Лазенби до сих пор не разрешает ее допрашивать.

— Может быть, приняла по ошибке слишком большую дозу. Насколько можно судить, и Хэрстлу нужны были деньги. И мисс Олдин, у которой нет ни гроша, могла возмечтать о том, чтобы пожить в свое удовольствие, пока еще совсем не состарилась.

— Что ж, — с сомнением вымолвил главный констебль, — вам двоим решать. Приступайте к делу.

V

Вернувшись в Галлз Пойнт, полицейские выслушали доклады Уильямса и Джоунза. Ни в одной из комнат не было найдено ничего такого, что вызывало бы подозрения. Слуги настойчиво требовали разрешить им выполнять домашние обязанности. Наверное, можно разрешить?

— Думаю, можно, — сказал Баттл. — Только сначала я сам пройдусь по верхним этажам. Комнаты, если в них не часто убираются, могут много интересного рассказать о своих хозяевах.

Сержант Джоунз выложил на стол небольшую картонную коробочку.

— С темно-синего пиджака мистера Невила, — объявил он. — Рыжие волосы были на обшлагах, белые — на внутренней стороне ворота и правом плече.

Баттл вытащил два длинных рыжих волоска и несколько светлых. В его глазах сверкнула искра интереса.

— Отлично! В этом доме живут блондинка, рыжая и брюнетка. Что мы имеем? Рыжие волосы на обшлаге, волосы блондинки — на воротнике. Мистер Невил Стрэндж и впрямь Синяя Борода, рукой обнимает одну жену, а голова другой покоится на его плече.

— Кровь с рукава отправлена на анализ, сэр. Они нам позвонят, как только будет готов результат.

— А что слуги?

— Я выполнил ваши указания, сэр. Никто из них не собирался покидать дом, похоже, все ладили со старой леди. Она была строга, но ее любили. Впрочем, слугами распоряжается мисс Олдин. Они ее уважают.

— Я сразу понял, что это хваткая женщина, — заметил Баттл. — Если убила она, то нам будет это не просто доказать.

Джоунз изумленно уставился на него.

— Но отпечатки пальцев на клюшке, сэр…

— Знаю, знаю, — проворчал Баттл. — Они безусловно принадлежат мистеру Стрэнджу. Почему-то бытует мнение — кстати, ошибочное, — что у спортсменов нет мозгов. Но я не могу поверить, что Невил Стрэндж — законченный тупица. Что вы узнали о лекарстве, которое принимала горничная?

— Оно всегда находится на полке в ванной комнате для слуг на третьем этаже. Баррет обычно заваривала его в полдень и оставляла там до вечера, чтобы принять на ночь. Таким образом, доступ к настойке был абсолютно у всех. Точнее, у всех обитателей дома.

Лич убежденно произнес:

— Убил кто-то из своих, как пить дать!

— Я тоже так думаю. Хотя трудно точно очертить круг подозреваемых. Любой, у кого был ключ, мог открыть парадную дверь и войти. Вчера вечером ключ был у Невила Стрэнджа. Но ведь нетрудно изготовить дубликат, а опытный преступник мог открыть замок и отмычкой. Хотя вряд ли посторонний мог знать о звонке и о том, что Баррет принимает на ночь настойку из александрийского листа. Чтобы это знать, нужно жить в доме. Пойдем, Джимми, сынок! Поднимемся в ванную и все там хорошенько осмотрим.

Они отправились наверх. По пути заглянули в кладовку. Там было полно старой поломанной мебели и прочего ненужного хлама.

— Я не разбирал эти завалы, сэр, — сказал Джоунз. — Не знал…

— Что искать? Правильно. Пустая трата времени. Судя по пыли на полу, сюда никто не заходил по крайней мере месяцев шесть.

Комнаты слуг находились на этом же этаже. Здесь же были расположены две незанятые спальни с ванной. Баттл обошел все комнаты и бегло их осмотрел. От его внимательного взгляда не укрылось, что Алиса (пучеглазая горничная) спит с закрытым окном, что у тощей горничной Эммы очень много родственников, чьи фотографии в изобилии стояли на комоде, а у Хэрстла один или два еще вполне приличных, хотя и треснувших, прибора из немецкого фарфора. Комната кухарки была строго прибрана, а у судомойки царил хаос. Баттл прошел в ванную комнату, которая располагалась рядом с лестницей. Уильямс показал на длинную полку, висевшую над раковиной. Пакетик с александрийским листом был с одной стороны распечатан.

— Есть отпечатки на стакане или пакете?

— Только самой горничной. Я снял ее отпечатки в ее комнате.

— А ему и не нужно было брать в руки стакан, — заметил Лич. — Только подсыпать в него снотворное.

Лич спустился вниз по лестнице вслед за Баттлом. Посередине верхнего лестничного пролета странным образом расположилось окно. В углу стоял шест с крюком.

— Этим шестом опускают раму подъемного окна, — пояснил Лич. — Здесь есть специальный винт, на случай взлома. Раму можно только опустить, да и потом она слишком узкая, чтобы сюда мог кто-то пролезть.

— Да я не об этом, — задумчиво произнес Баттл, На втором этаже они зашли в первую по коридору спальню, которая принадлежала Одри Стрэндж. Комната была опрятна и чиста. На туалетном столике лежали гребни из слоновой кости. Одежда убрана. Баттл заглянул в шкаф. Два скромных костюма. Пара вечерних и несколько летних платьев. Платья были дешевые, а те, что сшиты на заказ, — дорогие и изящные, но уже не новые. Баттл кивнул. Минуту-другую он постоял у стола, вертя в руках подставку для ручек, сдвинутую влево от пресс-папье.

Уильямс доложил:

— Ничего интересного ни на промокашке, ни в корзине для мусора.

— Вы правы, — согласился Баттл, — здесь закончим. Они прошли дальше.

В спальне Томаса Ройда было не прибрано, кругом в беспорядке валялась одежда. На столе — трубки и пепел. Кучка пепла была и возле кровати, на которой лежал раскрытый томик Киплинга «Ким».

— Привык, что за ним убирают туземцы, — проворчал Баттл. — Любит читать классиков. Консервативный тип.

Комната Мэри Олдин была небольшой, но уютной. Баттл окинул взглядом полки: тут были книги о путешествиях, лежали старомодные серебряные гребни. Обои и мебель здесь были более современные, чем в других комнатах.

— Эта не так старомодна, — сказал Баттл. — И фотографий нет. Она не живет прошлым.

Далее шли три или четыре пустых комнаты и две ванных. В них убирались и держали наготове для возможных гостей.

Следующими по коридору были две большие комнаты, принадлежавшие леди Трессилиан. За ними, если спуститься на три ступеньки вниз, — две комнаты с ванной, которые занимала чета Стрэнджей.

Баттл не стал тратить время на осмотр комнаты Невила. Он взглянул через открытое окно вниз на отвесные скалы, о которые бились волны Окно выходило на запад, в сторону Лысой Головы. Там, где утес выступал над морем, вода ревела и пенилась.

— Солнце бывает только после полудня, — пробормотал Баттл. — А утром здесь довольно мрачно. При низком приливе даже водорослями пахнет. И этот утес в форме черепа такой угрюмый. Не удивительно, что он притягивает самоубийц.

Через дверь, которая утром была заперта, он прошел в соседнюю комнату. Здесь все было в совершеннейшем беспорядке. Везде разбросана одежда: тончайшее нижнее белье, чулки, вывернутые наизнанку снятые в спешке джемперы, на спинке стула висело модное летнее платье. Баттл заглянул в шкаф: множество мехов, вечерних нарядов, шорт, костюмов для игры в гольф, домашней одежды.

Закрыв дверки, Баттл почти с благоговением заметил:

— Дорогие удовольствия. Мужу она обходится в копеечку.

— Может быть, поэтому… — нерешительно предположил Лич, но не договорил.

— Ему нужны были эти сто или пятьдесят тысяч фунтов? — докончил за него Баттл. — Может быть. Посмотрим, что он сам нам скажет.

Они спустились в библиотеку. Уильямса отправили сказать слугам, что они могут приступить к своим обязанностям. Членам семьи было разрешено пройти в свои комнаты. Им сообщили также, что инспектор Лич хотел бы побеседовать с каждым в отдельности, начав с мистера Невила Стрэнджа.

Когда Уильямс вышел, Баттл и Лич уселись за массивным викторианским столом. В углу комнаты расположился молодой полицейский, держа наготове бумагу и карандаш.

— Начинай, Джим, — сказал Баттл. — И постарайся произвести впечатление.

Лич кивнул, а Баттл по привычке потер подбородок и нахмурился.

— Хотел бы я знать, чего это у меня из головы не выходит Эркюль Пуаро.

— Это вы о том старичке бельгийце? Забавный малый…

— Скажешь тоже, забавный, — возразил Баттл. — Да он так же опасен, как черная мамба или самка леопарда; он только прикидывается простачком. Жаль, что его здесь нет. Он бы нам очень пригодился.

— Чем?

— Знанием психологии, — сказал Баттл. — Настоящей психологии, а не той чепухи, которую выдают за нее люди, ничего в этом не смыслящие. — Он с горечью вспомнил мисс Эмфри и свою дочь Сильвию. — Да… настоящее знание психологии — это когда можешь объяснить, почему колеса крутятся. Один из приемов Пуаро — заставить убийцу говорить. Он считает, что рано или поздно любой человек обязательно скажет правду, ведь в конечном счете это проще, чем лгать. А заговорив, непременно допустит неточность — вроде бы малозначащую, но здесь-то и попадается!

— Так вы хотите сделать так, чтобы Стрэндж выдал себя?

Баттл рассеянно кивнул, а затем озадаченно добавил:

— Что меня действительно волнует, так это почему я вдруг вспомнил об Эркюле Пуаро. Я вспомнил о нем наверху… Что же я там такого видел, что мне напомнило об этом коротышке?

Разговор прервало появление Невила Стрэнджа. Он выглядел бледным и обеспокоенным, но нервничал значительно меньше, чем утром за завтраком. Баттл испытующе взглянул на него. Маловероятно, чтобы человек, зная (а он должен знать, если хоть немного соображает), что оставил отпечатки на орудии преступления и что эти отпечатки сняты полицией, не проявлял никакого беспокойства и не пытался бы отрицать свою вину.

Поведение Невила Стрэнджа выглядело вполне естественным. Он казался взволнованным, расстроенным и самую малость, как того требовали обстоятельства, нервничал.

Джим Лич заговорил с приятным акцентом уроженца западной части страны:

— Мы хотели бы, чтобы вы ответили на ряд вопросов, касающихся ваших передвижений вчера вечером и некоторых других фактов. Должен поставить вас в известность, что вы не обязаны отвечать и можете потребовать присутствия адвоката.

Он откинулся на стуле, ожидая реакции на свои слова. Лицо Невила выразило полное недоумение «Либо он совершенно не понимает, к чему мы клоним, либо он чертовски хороший актер», — про себя подумал Лич. Вслух же сказал, так и не дождавшись ответа:

— Ну так как, мистер Стрэндж?

— Пожалуйста, задавайте ваши вопросы, — ответил Невил.

— Вы, конечно, понимаете, что все, что вы скажете, будет записано и может быть использовано в суде в качестве доказательства, — вежливо предупредил его Баттл.

Лицо Невила исказила вспышка гнева.

— Вы мне угрожаете? — с вызовом спросил он.

— Нет, нет, мистер Стрэндж. Только предупреждаю.

Невил пожал плечами.

— Вероятно, это входит в ваши обязанности.

— Так вы готовы дать показания?

— Да, если вы это так называете.

— Тогда расскажите нам подробно, что вы делали вчера вечером? Скажем, начиная с обеда…

— Пожалуйста. После обеда мы прошли в гостиную. Там пили кофе и слушали радио: новости и что-то еще. Потом я решил отправиться в отель Истерхед Бэй и найти своего знакомого, который там остановился.

— Как зовут вашего знакомого?

— Латимер. Эдвард Латимер.

— Он — ваш близкий друг?

— Нет, так — приятель. Мы часто виделись с тех пор, как он приехал сюда. Он заходил на ленч или пообедать. Иногда мы ходили в отель.

Баттл спросил:

— Пожалуй, поздновато уже было идти в Истерхед Бэй?

— О, там веселое местечко. Работает днем и ночью.

— Но здесь, в доме, довольно рано ложатся, не так ли?

— Обычно да. Но у меня был ключ от входной двери. Никому не пришлось ждать моего возвращения.

— Ваша жена не выражала желания пойти с вами?

Слегка изменившимся голосом, более сдержанно Невил ответил:

— Нет, у нее болела голова. Она уже легла.

— Продолжайте, пожалуйста, мистер Стрэндж.

— Я как раз поднимался наверх, чтобы переодеться…

Лич перебил:

— Извините, мистер Стрэндж. Во что переодеться? Вы собирались надеть вечерний костюм или, наоборот, снять его?

— Ни то ни другое. Уж если вы хотите знать все до мелочей, извольте: на мне был синий костюм — мой лучший костюм, а так как моросил дождь, — я собирался переправиться на пароме и пройтись по той стороне пешком, это где-то около полумили, — то я надел свой старый костюм — серый в полоску.

— Мы должны знать все подробности, — извиняющимся тоном сказал Лич. — Продолжайте, пожалуйста.

— Так, значит, я поднимался наверх, когда появилась Баррет и сказала, что леди Трессилиан хочет меня видеть. Я пошел к ней, и мы немного поговорили.

— Вы были последним, кто видел ее в живых, мистер Стрэндж? — спокойно осведомился Баттл.

Невил вспыхнул.

— Да… думаю, что я. Она была в полном порядке.

— Долго вы у нее пробыли?

— Минут двадцать-тридцать. Затем зашел в свою комнату, переоделся и отправился в отель. Взял с собой ключ от парадного.

— Который был час?

— Около половины одиннадцатого. Я быстро спустился под гору и едва успел на отходящий паром. В Истерхеде я разыскал Латимера. Мы с ним немного выпили, сыграли в бильярд… Время быстро пролетело, и я не заметил, что опоздал на последний паром. Он отходит в половине второго. Поэтому Латимер любезно предложил мне воспользоваться его машиной и отвез меня домой. А это, как вы понимаете, крюк вокруг Солтингтона — целых шестнадцать миль. Мы отъехали от отеля в два часа и были здесь где-то в половине третьего. Я поблагодарил Латимера, пригласил его зайти выпить, но он отказался и уехал. Тогда я вошел в дом и сразу лег спать. Ничего подозрительного я не видел и не слышал. Мне показалось, что в доме все спали. А сегодня утром я услышал, как закричала эта девушка и…

Лич прервал его.

— Достаточно. Давайте вернемся немного назад, к вашему разговору с леди Трессилиан. Она была такой, как всегда?

— Абсолютно такой же.

— О чем же вы говорили?

— Да так, о разном.

— Дружелюбно?

Невил покраснел.

— Конечно.

— А вы, случайно, не поссорились? Невил медлил с ответом, и Лич добавил:

— Советую говорить правду. Не стану скрывать, часть вашего разговора слышали.

Невил нехотя произнес:

— Мы немного поспорили, но это пустяки.

— О чем же вы поспорили?

С трудом сдерживаясь, Стрэндж натянуто улыбнулся.

— Если честно, она меня отчитала. Такое часто бывало: если она на кого-то сердилась, то рубила с плеча. Она довольно старомодна, не одобряла современный образ жизни — разводы и прочее… Мы поспорили. Я, возможно, немного вспылил. Но расстались мы вполне дружески — каждый при своем мнении. И уж, конечно, я не бил ее по голове, — добавил он, горячась, — хотя и вышел из себя в разговоре, если вы к этому ведете.

Лич взглянул на Баттла. Подавшись вперед и навалившись на стол всей тяжестью своего грузного тела, тот спросил:

— Сегодня утром вы признали, что клюшка для игры в гольф принадлежит вам. Как вы объясните тот факт, что на ней обнаружены ваши отпечатки?

Невил непонимающе уставился на него.

— Я… но они должны там быть. Это моя клюшка — я часто ею пользовался, — ответил он.

— Я имел в виду, что, судя по отпечаткам, вы были последним, кто ее касался.

Невил не шелохнулся. Он смертельно побледнел.

— Это не правда, — наконец вымолвил он. — Этого не может быть. Кто-нибудь мог взять ее после меня — в перчатках.

— Нет, мистер Стрэндж. Никто не мог взять ее так, как вы это себе представляете. Нанести удар и не смазать ваших отпечатков невозможно.

Последовало долгое молчание.

— О господи! — воскликнул Невил содрогнувшись и закрыл лицо руками. Оба полицейских внимательно наблюдали за ним. Наконец он опустил руки и выпрямился.

— Это не правда, — спокойно сказал он. — Этого просто не может быть. Вы думаете, что это я убил ее, но я не убивал. Клянусь, я не убивал. Здесь какая-то ужасная ошибка.

— Так вы не можете объяснить, почему на клюшке ваши отпечатки?

— Как я могу объяснить? Я сам ничего не понимаю.

— А можете вы сказать, почему на рукавах и обшлагах вашего темно-синего костюма пятна крови?

— Крови? — испуганным шепотом переспросил Невил.

— Вы случайно не порезались?

— Конечно, нет! Все замолчали.

Пытаясь сосредоточиться, Невил наморщил лоб. Затем он взглянул на полицейских. В глазах его был ужас.

— Невероятно! — сказал он. — Это просто невероятно! Все ложь!

— Факты достоверны, — возразил суперинтендент Баттл.

— Но зачем мне было это делать? Невероятно! Немыслимо! Я знал Камиллу с детства…

Лич кашлянул.

— Мистер Стрэндж, вы говорили, что после смерти леди Трессилиан наследуете крупную сумму.

— Значит, по-вашему, из-за этого… Но мне не нужны деньги, я в них не нуждаюсь.

— Но это, — деликатно кашлянув, сказал Лич, — только слова, мистер Стрэндж.

Невил вскочил.

— Послушайте, кое-что я смогу доказать. Например, то, что я не нуждаюсь в деньгах. Позвольте мне позвонить своему поверенному в банке. Вы можете поговорить с ним сами.

Ему разрешили. Линия была свободна, и спустя несколько минут их соединили с Лондоном.

— Это вы, Рональдсон? — взволнованно проговорил Невил в трубку. — Говорит Невил Стрэндж. Вы узнали меня? Послушайте, сообщите полиции, они сейчас у телефона, всю интересующую их информацию о моих делах. Да-да, пожалуйста.

Лич взял трубку. Он говорил спокойно: вопрос — ответ. Наконец он закончил.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Невил.

Бесстрастным голосом Лич сообщил:

— У вас солидный счет. Банк поручается за все ваши капиталовложения и сообщает, что ваши финансы находятся в полном порядке.

— Вот видите, я сказал правду!

— Похоже на то, но ведь, мистер Стрэндж, у вас могут быть обязательства, долги. Вас могут шантажировать. Вам могут быть нужны деньги по другим причинам, о которых нам ничего не известно.

— Нет! Уверяю вас, нет.

Суперинтендент Баттл повел массивными плечами и по-отечески сказал:

— У нас имеются веские улики, и я уверен, вы согласитесь, мистер Стрэндж, что их достаточно, чтобы просить ордер на ваш арест. Мы не сделали этого — пока. Мы даем вам возможность все взвесить.

— Для себя вы уже решили, что это сделал я! — с горечью воскликнул Невил. — Но вы хотели бы узнать мотив, прежде чем окончательно оформить это дело против меня. Так?

Баттл промолчал. Лич смотрел в потолок. В голосе Невила зазвучало отчаяние.

— Это как ужасный сон! Мне нечего сказать. Это — как будто находишься в западне и не знаешь, как выбраться…

Суперинтендент Баттл оживился, в его глазах мелькнула догадка.

— Очень метко сказано, — проговорил он. — Очень. Это наводит меня на мысль.

VI

Сержант Джоунз прошел с Невилом через холл и, чтобы супруги не встретились, ввел Кэй через балконную дверь.

— Он все равно увидит остальных, — заметил Лич.

— Пусть, — ответил Баттл. — Только с ней. я хочу побеседовать до того, как все станет известно.

Весь день дул порывистый ветер. На Кэй была юбка из твида и фиолетовый свитер, на фоне которого ее рыжие волосы горели, как начищенная медь. Она выглядела напуганной и возбужденной. Ее красота и молодость совсем не вязались с окружающей обстановкой — выгнутыми стульями времен королевы Виктории, старыми книгами.

Без особого труда Лич подвел ее к разговору о событиях прошедшего вечера.

По ее словам, у нее разболелась голова, и она рано ушла спать — около четверти десятого. Спала крепко и ничего не слышала. Утром проснулась от крика.

Потом вопросы начал задавать Баттл.

— Ваш муж не заходил вас проведать перед тем, как ушел вчера вечером?

— Нет.

— Значит, вы с ним не виделись с того момента, как вы покинули гостиную, и до самого утра, так?

Кэй утвердительно кивнула. Баттл потер подбородок.

— Миссис Стрэндж, дверь, соединяющая вашу комнату с комнатой мистера Стрэнджа, была заперта на замок. Кто закрыл ее?

— Я, — односложно ответила Кэй.

Баттл молчал, выжидая. Он был похож на добродушного старого кота, караулящего мышь у ее норы. Его молчание сделало то, чего нельзя было добиться вопросами. Кэй воскликнула в запальчивости:

— Ну конечно, вам все нужно знать! Этот старикашка Хэрстл наверняка подслушал, о чем мы говорили перед чаем, и все равно все вам расскажет, если этого не сделаю я. Может быть, уже рассказал. Мы с Невилом поссорились, ужасно поссорились! Я так была зла на него! Я пошла наверх спать и заперла дверь, потому что все еще сердилась.

— Понимаю, понимаю, — сочувственно произнес Баттл. — А из-за чего все началось?

— Это имеет значение? Впрочем, мне все равно. Невил вел себя как круглый идиот, и все из-за этой женщины, его первой жены. Это она вынудила его приехать сюда.

— Чтобы встретиться с вами? Вы это имели в виду?

— Да. Невил считает, что это его мысль, — слепец! Да ему это и в голову не приходило до тех пор, пока он не встретил ее однажды в парке, где она и подкинула ему эту идею как его собственную. Он убежден, что сам все придумал, но я-то с самого начала разгадала ее тонкий расчет.

— А зачем ей это нужно? — поинтересовался Баттл.

— Потому что она хочет заполучить его назад, — сказала Кэй. Она заговорила быстро, прерывисто дыша. — Она его так и не простила за то, что он ушел ко мне. Это ее месть Она заставила его сделать так, что мы оказались здесь все вместе, и стала его преследовать. Это началось сразу, как мы приехали. Она умная, вы же видите. Знает, когда нужно показаться несчастной и слабой и чем можно увлечь мужчину. У нее есть Томас Ройд, этот преданный пес, который всегда обожал ее, и она сводит Невила с ума, притворяясь, что собирается выйти замуж. — Кэй остановилась, задыхаясь от негодования.

Баттл мягко произнес:

— Я полагаю, он должен быть рад, что она… найдет свое счастье со старым другом.

— Рад? Да он страшно ревнует!

— Выходит, она все еще имеет на него влияние?

— О да! Она своего добилась, — горько вздохнула Кэй.

Баттл в задумчивости водил пальцем по подбородку.

— Но ведь вы могли отказаться и не приезжать сюда? — наконец сказал он.

— Как я могла?! Получилось бы так, будто я ревную!

— Ну, — промолвил Баттл, — это ведь недалеко от истины, правда?

Кэй вспыхнула.

— Да! Я всегда ревновала его к Одри. С самого начала — или почти с самого начала. Я чувствовала ее присутствие в доме. Как будто это был ее дом, а не мой! Я поменяла обстановку, но и это не помогло! Она, как серое привидение, появлялась то тут, то там. Я знала, что Невил переживает, считая, что поступил с ней жестоко. Он так и не смог позабыть ее. Она всегда рядом, как немой упрек. Знаете, есть такие люди. Они кажутся бесцветными и скучными, но они умеют сделать так, что о них помнишь.

Баттл задумчиво кивнул.

— Что ж, спасибо вам, миссис Стрэндж. Пока все. Если у нас будут к вам еще вопросы, особенно касающиеся наследства, которое получает ваш муж после смерти леди Трессилиан — пятьдесят тысяч фунтов…

— Так много? Мы получаем это по завещанию сэра Мэтью?

— Вы знали об этом?

— Да! Он завещал поделить их между Невилом и его женой после смерти леди Трессилиан. Я, разумеется, не желала смерти старушке. Вовсе нет. Она мне не очень нравилась — может быть, потому, что она сама меня недолюбливала, — но это все так ужасно, подумать только… какой-то грабитель ворвался в дом, проломил ей голову…

Когда Кэй вышла, Баттл повернулся к Личу.

— Что ты о ней думаешь? Хороша красотка? Такая легко сведет с ума любого мужчину.

Лич кивнул.

— Хотя, по-моему, она далеко не леди, — с сомнением сказал он.

— Да много ли их среди современных девиц? — произнес Баттл. — Пригласим номер первый? Нет, пожалуй, сначала переговорим с мисс Олдин. Попробуем взглянуть на этот тройственный брачный союз ее глазами.

Мэри Олдин спокойно вошла в комнату и села. Несмотря на нарочитую сдержанность, в глазах ее читалось волнение. Она кратко и ясно отвечала на вопросы Лича, подтвердила рассказ Невила о прошедшем вечере. Спать она легла около десяти часов.

— Мистер Стрэндж был в это время у леди Трессилиан?

— Да, я слышала, как они разговаривали.

— Разговаривали или ссорились, мисс Олдин?

— Дело в том, — Мэри слегка покраснела, но отвечала спокойно, — что леди Трессилиан любила поспорить. Можно подумать, что у нее был скверный характер, но это не так. Она действительно была немного деспотична и склонна поучать других, ну а мужчины, как правило, не так легко переносят это, как женщины.

«Как вы, например», — невольно подумал Баттл. Она продолжала:

— Конечно, это наивно с моей стороны, но мне действительно кажется, что просто невероятно, совершенно невероятно подозревать кого-то из живущих в этом доме. Разве это не мог сделать посторонний?

— Нет, и по нескольким причинам, мисс Олдин. Во-первых, ничего не пропало и нет следов взлома. Нет необходимости напоминать вам расположение дома. Смотрите: с запада над морем отвесная скала; с юга — стена, проходящая по террасам, которые спускаются к морю; с восточной стороны вниз до самого моря — сад, тоже огороженный высокой стеной. Из дома попасть на улицу можно только либо через черный ход, но утром было установлено, что дверь была как всегда заперта на задвижку изнутри, либо через парадное, выходящее прямо на дорогу. Конечно, я не утверждаю, что никто не мог перелезть через стену или открыть парадное запасным ключом или отмычкой. Я просто хочу сказать, что, судя по фактам, ничего подобного на самом деле не было. Тот, кто совершил преступление, знал, что Баррет принимает настойку из александрийского листа на ночь, и подсыпал туда снотворное. Выходит, это сделал кто-то из своих. И клюшку он же взял из шкафа под лестницей. Нет, мисс Олдин, это не посторонний.

— Но это не Невил! Я уверена, что это не Невил!

— На чем основывается ваша уверенность?

Она в отчаянии всплеснула руками.

— Это на него не похоже — вот и все! Он не смог бы убить в кровати беспомощную пожилую женщину!.. Нет, только не Невил!

— Аргумент не очень убедительный, — резонно заметил Баттл. — Поверьте, люди способны на все, если есть к тому серьезные основания. Возможно, мистеру Стрэнджу очень нужны были деньги.

— Я уверена, что нет. Невил не мот и никогда им не был.

— Согласен, но его супруга весьма экстравагантна.

— Кэй? Да, наверное… Но это же, право, смешно. Я убеждена, что по крайней мере в последнее время Невил меньше всего думал о деньгах.

Суперинтендент Баттл кашлянул.

— У него были другие причины для беспокойства, я так вас понял?

— Наверное, это Кэй зам наговорила. Да, действительно, все было довольно сложно. Однако тут уж ничего не поделаешь.

— Мне бы все-таки хотелось услышать, что вы думаете обо всем этом, мисс Олдин.

Тщательно подбирая слова, Мэри промолвила:

— Видите ли, сложилась весьма странная ситуация… Уж не знаю, кому первому это пришло в голову…

— Я так понял, — ловко вставил Баттл, — что идея принадлежала мистеру Стрэнджу.

— Да, он сказал, что так.

— А вы так не думаете?

— Я — нет, это как-то не похоже на Невила. Мне с самого начала казалось, что кто-то внушил ему эту мысль…

— Может быть, миссис Одри Стрэндж?

— Трудно поверить, что Одри могла это сделать.

— Но кто же тогда?

Мэри в растерянности пожала плечами.

— Не знаю. Это все так… странно.

— Странно, — задумчиво повторил Баттл. — Вот и мне все это дело кажется странным.

— Все кругом было не так. Такое чувство — я не могу передать — что-то витало в воздухе. Какая-то опасность…

— Все в напряжении и готовы сорваться?

— Да, именно так… Нас всех это мучило. Даже мистер Латимер… — она остановилась.

— Я как раз собирался поговорить о нем. Что вы, мисс Олдин, можете сказать о мистере Латимере? Кто такой мистер Латимер?

— Я, право же, его мало знаю. Он — друг Кэй.

— Друг миссис Стрэндж? Они давно знакомы?

— Да, она его знала еще до замужества.

— Мистеру Стрэнджу он нравится?

— По-моему, да.

— То есть с этой стороны никаких проблем? — осторожно осведомился Баттл.

— Конечно, нет, — уверенно заявила мисс Олдин.

— И леди Трессилиан тоже хорошо относилась к мистеру Латимеру?

— Не очень.

Почувствовав в ее голосе раздражение и вызов, Баттл предпочел сменить тему разговора.

— А что эта горничная, Джейн Баррет, давно служит у леди Трессилиан? Вы считаете, ей можно доверять?

— Вне всякого сомнения. Она очень предана леди Трессилиан.

— Другими словами, вы не допускаете, что Баррет ударила леди Трессилиан по голове, а затем, чтобы отвести от себя подозрения, выпила большую дозу снотворного?

— Конечно, нет. Зачем ей это было нужно?

— Вы же знаете, она получает наследство…

— И я тоже, — сухо заметила Мэри Олдин.

— Да, и вы тоже, — повторил суперинтендент Баттл. — Вы знаете сколько?

— Мистер Трелони только что приехал. Он сообщил мне.

— А до этого вы не знали?

— Нет. Я, конечно, могла заключить по случайно оброненным словам, что мне оставят какую-то сумму. У меня ведь почти ничего нет. Во всяком случае недостаточно, чтобы жить, не подрабатывая. Я полагала, что леди Трессилиан завещает мне по меньшей мере сто фунтов в год, но у нее были еще дальние родственники, и я не знала, как она распорядится своей долей состояния. Конечно, мне было известно, что доля сэра Мэтью завещана Невилу и Одри.

— Выходит, она не знала, сколько оставляет ей леди Трессилиан, — сказал Лич, когда Мэри Олдин вышла из комнаты. — Во всяком случае она так говорит.

— Да, она так говорит, — согласился Баттл. — А теперь побеседуем с первой женой Синей Бороды.

VII

На Одри была светло-серая фланелевая юбка и жакет. В этом костюме она казалась такой бледной и бесплотной, что Баттл невольно вспомнил слова Кэй о «сером привидении».

Она отвечала на вопросы просто и сухо.

Да, она легла в десять часов, так же как Мэри Олдин. Ночью она ничего не слышала.

— Простите, что я вмешиваюсь в вашу личную жизнь, — произнес Баттл, — но как случилось, что вы оказались здесь, в этом доме?

— Я всегда приезжаю сюда погостить в это время года. Так получилось, что в этом году мой бывший муж решил приехать в это же время и спросил, буду ли я возражать.

— Это было его предложение?

— Да.

— Не ваше?

— Нет.

— Но вы согласились?

— Да… согласилась. Я чувствовала себя не вправе отказать.

— Почему же, миссис Стрэндж?

Она отвечала уклончиво.

— Не хорошо быть неблагодарной.

— Вы были пострадавшей стороной?

— Простите, не понимаю…

— Вы подали на развод с мужем?

— Да.

— Вам — простите за нескромный вопрос — никогда не хотелось ему отомстить?

— Нет, вовсе нет.

— Вы очень великодушны, миссис Стрэндж.

Она не ответила. Баттл потянул паузу, но, в отличие от Кэй, это не разговорило Одри. Она могла молчать, не чувствуя при этом ни малейшей неловкости. Баттл признал свое поражение.

— А вы уверены, что это была не ваша идея встретиться здесь.

— Абсолютно уверена.

— Вы в дружеских отношениях с новой женой мистера Стрэнджа?

— Мне кажется, она меня недолюбливает.

— А вам она нравится?

— Да. Она очень красивая.

— Что ж, спасибо. У меня больше нет вопросов. Она встала и направилась к двери, но потом остановилась в нерешительности и обернулась.

— Я хочу вам сказать, — торопливо и с плохо скрываемым волнением сказала она, — вы думаете, это Невил… что он убил из-за денег. Уверена, что это не так. Невила никогда не интересовали деньги. Уж я-то это знаю, мы были женаты восемь лет. Я просто не могу себе представить, что Невил мог кого-нибудь убить из-за денег — он… он… не мог этого сделать. Я понимаю, что мои слова не могут послужить доказательством, но я надеюсь, вы мне поверите.

Она повернулась и быстро вышла из комнаты.

— Ну и что вы о ней думаете? — спросил Лич. — Мне еще не приходилось встречать человека, который… который был бы настолько непостижим.

— Да, внешне никаких эмоций, — согласился Баттл. — Все в себе. Она глубоко переживает. А я не могу понять, в чем дело…

VIII

Последним был Томас Ройд. Он сидел не шевелясь, с серьезным видом, время от времени мигая как филин.

Да, он приехал домой из Малайи. Впервые за восемь лет. В Галлз Пойнт он приезжал погостить с детства. Миссис Одри Стрэндж доводится ему дальней родственницей. С девяти лет она воспитывалась в его семье. Вчера вечером он лег спать около одиннадцати. Да, он слышал, как мистер Невил Стрэндж вышел из дома, но не видел этого. Невил ушел примерно двадцать минут одиннадцатого или около этого. Сам он ночью ничего не слышал. Когда обнаружили тело леди Трессилиан, он уже встал и находился в саду. Он обычно рано встает.

Они помолчали.

— Мисс Олдин сказала нам, что в доме чувствовалось какое-то напряжение. Вы тоже это заметили? — спросил Баттл.

— Пожалуй, нет. Я обычно не обращаю внимания на такие вещи.

«Ложь, — про себя подумал Баттл. — Все ты замечаешь. Даже больше, чем другие».

Нет, он не думает, что мистеру Стрэнджу вдруг по какой-то причине понадобились деньги. На него это не похоже. Впрочем, он почти ничего не знает о делах мистера Стрэнджа.

— Как хорошо вы знакомы со второй женой мистера Стрэнджа?

— Встретился с нею здесь впервые. Баттл пустил в ход свой последний козырь.

— Вы, может быть, знаете, мистер Ройд, что мы обнаружили отпечатки пальцев мистера Невила Стрэнджа на орудии убийства, а также пятна крови на рукавах пиджака, который был на нем вчера.

Он выдержал паузу. Ройд кивнул и спокойно произнес:

— Да, он сказал нам об этом.

— Буду с вами откровенен. Вы считаете, он мог это сделать?

Томас Ройд не любил, чтобы его подгоняли. Он помедлил минуту, которая показалась Баттлу вечностью, к ответил:

— Не понимаю, почему вы спрашиваете меня. Это не мое дело. Вы этим занимаетесь. Но, если хотите знать мое мнение, то вряд ли.

— А кто, по-вашему, мог это сделать?

— Тот, на кого я мог бы подумать, этого не делал. Вот так.

— А кто это?

Ройд покачал головой более решительно.

— Боюсь, что не могу вам этого сказать. Это только мое личное мнение.

— Помогать полиции — ваша обязанность.

— Да, когда дело касается фактов. А это не факт, а лишь предположение. Причем маловероятное.

— Не много же мы от него узнали, — заключил Лич, когда Ройд ушел.

— Да, не много, — согласился Баттл. — Он что-то знает, определенно знает. Хотел бы я знать — что. Это очень необычное преступление, Джим, мой мальчик.

Прежде чем Лич успел что-либо сказать, зазвонил телефон. Он поднял трубку и, послушав минуту-другую то, что ему говорили на другом конце провода, сказал «хорошо» и положил ее на аппарат.

— Кровь на рукавах пиджака той же группы, что и у леди Трессилиан. Это подтверждает, что Невил Стрэндж…

Баттл подошел к окну и стал с интересом что-то разглядывать.

— Какой симпатичный молодой человек, — сказал он. — Очень красивый и определенно испорченный. Жаль, что мистер Латимер — а мне сдается, что это он, — был вчера вечером в Истерхед Бэй. Он из тех, кто проломит голову своей собственной бабушке, если будет уверен, что не попадется и будет с этого что-то иметь.

— Да, но в нашем случае ему ничего не перепадет, — заметил Лич. — Какую выгоду он может извлечь из смерти леди Трессилиан?

Вновь зазвонил телефон.

— Черт побери, что там еще стряслось? — Он подошел к аппарату. — Слушаю. А, это вы, доктор. Что? Пришла в себя? В самом деле? А? Что?! — Он повернулся к Баттлу. — Дядя, вы только послушайте.

Баттл подошел и взял у него трубку. Пока он слушал, лицо его оставалось совершенно спокойным.

— Пригласи Невила Стрэнджа, Джим, — приказал он Личу.

Не успел Баттл положить трубку, как вошел Невил. Он казался уставшим, бледным и пытливо вглядывался в лицо суперинтендента из Скотланд Ярда, стараясь угадать, что там, за этой непроницаемой маской.

— Мистер Стрэндж, — спросил Баттл, — знаете ли вы кого-нибудь, кому вы сильно не нравитесь?

Невил изумленно уставился на него и отрицательно покачал головой.

— Вы уверены? — выразительно произнес Баттл. — Сэр, я имею в виду человека, который не просто недолюбливает вас, а — извините за прямоту — терпеть вас не может.

Невил застыл, выпрямившись как струна.

— Нет, конечно, нет. Представления не имею.

— Подумайте, мистер Стрэндж, может быть, вы обидели кого-нибудь?

Невил покраснел.

— Есть только один человек, которого я, можно сказать, обидел, но он не из тех людей, кто мстит. Это — моя первая жена. Я бросил ее из-за другой женщины, но уверяю вас, что она не чувствует ко мне ненависти. Она… она — ангел.

Суперинтендент облокотился на стол.

— Должен сказать вам, мистер Стрэндж, вы — очень удачливый человек. Не стану повторять, что мне не нравились все эти улики против вас, хотя они имели бы вес в суде, и если бы присяжные не посочувствовали вам лично, то вы наверняка были бы признаны виновным в убийстве.

— Вы говорите так, — произнес Невил, — как будто бы все в прошлом.

— Да, в прошлом, — подтвердил Баттл. — Вас спасла, мистер Стрэндж, чистая случайность.

Невил по-прежнему вопросительно смотрел на него.

— После того как вы ушли от леди Трессилиан вчера вечером, — продолжил Баттл, — она позвонила горничной.

Он наблюдал за тем, как воспримет Невил это известие.

— После? Значит, Баррет видела ее?

— Да. Целой и невредимой. Баррет также видела, как вы выходили из дома, до того как пошла к своей хозяйке.

Невил пробормотал:

— Но тогда… клюшка… и мои отпечатки…

— Ее ударили не этой клюшкой. Доктора Лазенби она сразу насторожила. Да и я обратил на это внимание. Ее убили чем-то другим. Клюшку же подбросили туда намеренно, чтобы бросить подозрение на вас. Это мог сделать тот, кто слышал вашу ссору и решил сделать вас своей жертвой или, может быть…

Он замолчал, а затем повторил свой вопрос:

— Так кто же в этом доме так ненавидит вас, мистер Стрэндж?

IX

— У меня к вам вопрос, доктор, — сказал Баттл. Они только что вернулись из больницы, куда ходили побеседовать с горничной, а теперь сидели в доме доктора.

Баррет казалась слабой и изможденной, но рассуждала совершенно здраво…

Выпив вечером отвара из александрийского листа, она уже собиралась лечь спать, когда позвонила леди Трессилиан. Она взглянула на часы. Было двадцать пять минут одиннадцатого. Она надела халат и спустилась вниз. Услышав шум в холле, перегнулась через перила, чтобы посмотреть, кто там. Оттуда вышел мистер Невил. Затем он снял с вешалки свой плащ…

— Какой на нем был костюм?

— Серый в полоску. По его лицу было видно, что он очень расстроен. Он так небрежно сунул руки в рукава, будто ему было совсем безразлично, как он выглядит. Потом он вышел и захлопнул за собой дверь, а я пошла в комнату ее светлости.

Она уже дремала, бедняжка, и никак не могла вспомнить, зачем меня позвала, — она всегда забывала. Я взбила ей подушки, подала стакан свежей воды и поудобнее устроила постель.

— Она не казалась огорченной или испуганной?

— Нет, только очень уставшей. Я и сама устала. Все время зевала. Я потом поднялась к себе наверх и сразу уснула.

Таков был рассказ Баррет. Было бы просто нелепо сомневаться в искренности ее горя и ужаса, с которым она восприняла известие о смерти хозяйки.

Из больницы они вернулись в дом Лазенби, и Баттл попросил разрешения задать доктору несколько вопросов.

— Спрашивайте, — сказал Лазенби.

— Как вы думаете, когда наступила смерть леди Трессилиан?

— Я уже говорил вам, между десятью часами и полночью.

— Это я помню. Но я не это имел в виду. Меня интересует ваше личное мнение.

— Надеюсь, без протокола?

— Разумеется.

— Ну хорошо. Я полагаю, что около одиннадцати.

— Это то, что я и хотел от вас услышать, — сказал Баттл.

— Рад был помочь. А в чем, собственно, дело?

— Я никак не мог поверить в то, что ее убили до десяти двадцати. К примеру, снотворное, которое выпила Баррет, — оно к этому времени еще не начало бы действовать. Время действия снотворного указывает на то, что убийство произошло значительно позднее, ночью. Я думаю, около полуночи.

— Возможно. Одиннадцать — это только предположение.

— А не могло это случиться после полуночи?

— Не думаю.

— Ну, скажем, в половине третьего?

— Боже праведный, конечно, нет!

— Что ж, видимо, Стрэндж действительно не причастен. Мне остается только проверить, что он делал после того, как покинул дом. Если он говорит правду, значит, он не виновен, и мы займемся другими.

— Другими наследниками? — спросил Лич.

— Возможно, и ими, — ответил Баттл. — Хотя дело здесь, по-моему, не в наследстве. Этот убийца — человек не совсем обычный.

— Не обычный?

— С порочными наклонностями.

Выйдя от доктора, они направились к парому. Паромом служила обыкновенная гребная шлюпка, которой управляли братья Уилл и Джордж Барнсы. Они знали в лицо всех жителей Солткрика и большую часть тех, кто приезжал из Истерхед Бэй. Джордж сразу вспомнил, что мистер Стрэндж из Галлз Пойнта переправился вчера в половине одиннадцатого. Нет, он не перевозил мистера Стрэнджа назад. Последний паром из Истерхеда ушел в час тридцать. Мистера Стрэнджа на нем не было. Баттл спросил, не знает ли он мистера Латимера. «Латимер? Латимер… Это такой высокий молодой человек приятной наружности? Приезжает в Галлз Пойнт из отеля? Да, я его знаю. Но вчера я его не видел. Он переправлялся сегодня утром, а назад — на предыдущем пароме».

Они сошли на берег и направились к отелю Истерхед Бэй. Там они отыскали мистера Латимера, который только что вернулся из Галлз Пойнта. Мистер Латимер выразил свою полную готовность помочь.

«Да, вчера вечером Невил был здесь. Выглядел он неважно. Сказал, что поссорился со старой леди. Я слышал, что они с Кэй тоже повздорили, но об этом он мне ничего не говорил. Словом, он был очень подавлен и, казалось, обрадовался моей компании».

— Насколько я понял, он не сразу отыскал вас?

Латимер выразил удивление.

— Не понимаю почему. Я сидел в комнате отдыха. Стрэндж сказал, что заглядывал туда, но меня не заметил, наверное, потому, что был очень расстроен. А может быть, я выходил в сад минут на пять. Я там часто прогуливаюсь. В этом отеле ужасный запах. Вчера я его почувствовал в баре. Наверное, это канализация.

Стрэндж тоже так думает. Мы оба заметили этот отвратительный гнилостный запах. А может быть, крыса подохла под полом в бильярдной.

— Так вы сыграли в бильярд, а потом?

— Сначала немного поболтали, потом еще выпили. Потом Невил спохватился, что опоздал на паром. Я взял машину и отвез его домой. Мы приехали около половины третьего.

— Невил Стрэндж был с вами весь вечер?

— Да. Спросите кого угодно. Все подтвердят.

— Спасибо, мистер Латимер. Простите нашу настойчивость, но нам необходимо знать все подробности.

Когда они расстались с улыбающимся, уверенным в себе Латимером, Лич поинтересовался:

— Что это вы взялись так подробно выспрашивать его про Стрэнджа?

Баттл усмехнулся, и Лича осенило:

— Господи, да это же вы Латимера проверяли! Вот кого вы подозреваете!

— Слишком рано говорить о подозрениях, — произнес Баттл. — Я просто должен точно узнать, где был вечером Латимер. Мы знаем, что с четверти двенадцатого и, ну скажем, после полуночи он был с Невилом Стрэнджем. Но где он был до того, как приехал Стрэндж? Ведь тот не смог его сразу найти.

Полицейские тщательно проверили показания Латимера, побеседовав с барменом, официантками и лифтерами. В баре он был в четверть одиннадцатого. Но вот потом до одиннадцати двадцати его никто не видел. Правда, нашлась одна горничная, которая заявила, что мистер Латимер был в одной из тех небольших комнат с некой миссис Бэддоуз, толстой провинциальной леди откуда-то с Севера. Когда ее спросили о времени, она ответила, что было около одиннадцати.

— Это меняет дело, — мрачно произнес Баттл, — значит, он все время был здесь. Просто не хотел привлекать внимание к своей толстухе. Кто же у нас остается? Слуги, Кэй Стрэндж, Одри Стрэндж, Мэри Олдин и Томас Ройд. Один из них убил старую леди. Но кто? Если бы нам удалось найти настоящее орудие убийства. — Он остановился и вдруг хлопнул себя по бокам.

— Наконец-то я понял, Джим, мальчик! Я понял, почему я вспомнил Эркюля Пуаро. Мы с тобой сейчас быстренько перекусим, а потом вернемся в Галлз Пойнт, и я тебе кое-что покажу.

X

Мэри Олдин не находила себе места. Она металась из дома в сад, подбирала отцветшие головки георгинов, снова спешила в гостиную, машинально переставляла цветочные вазы.

Из библиотеки доносились голоса мистера Трелони и Невила. Кэй и Одри нигде не было видно.

Мэри в очередной раз вышла в сад, понаблюдала за Томасом, который спокойно курил внизу у стены, и подошла к нему.

— Господи, — тяжело вздохнула она и опустилась рядом.

— Что-нибудь случилось? — осведомился Томас. У Мэри вырвался нервный смешок.

— Только вы могли такое спросить. В доме произошло убийство, а вы говорите «что случилось».

Немного удивившись, Томас пояснил:

— Я имел в виду что-нибудь новое.

— О, я поняла, что вы имели в виду. Это такое облегчение — встретить человека, который в состоянии вести себя так, как будто ничего не произошло.

— А что хорошего в том, чтобы терять голову?

— Нет, нет, ваше поведение в высшей степени благоразумно. Я только не могу понять, как вам это удается.

— Наверное, потому что я здесь посторонний.

— Может быть. Вы не можете понять того облегчения, которое все мы испытали, когда с Невила сняли подозрения.

— Я, безусловно, этому рад, — произнес Ройд. Она поежилась от пришедшей в голову мысли.

— Еще бы немного… Если бы Камилла не позвонила Баррет, после того как ушел Невил, — тогда…

Она не договорила. За нее это сделал Томас.

— Тогда бы старину Невила обвинили в убийстве.

В его голосе прозвучала нотка злорадства, и Мэри с укоризной взглянула на него. В ответ он покачал головой и слегка усмехнулся.

— Не такой уж я бессердечный. Но теперь, когда Невилу ничего не грозит, я даже испытываю удовлетворение оттого, что он получил встряску. Он всегда чертовски самодоволен.

— Это не так, Томас.

— Может быть. Наверное, у него такая манера держаться. Как бы то ни было, утром он здорово перепугался!

— А вы жестоки!

— Ну теперь-то все в порядке. Видите, Мэри, Невилу даже здесь повезло. Другой бы бедолага на его месте вряд ли выпутался.

Мэри снова нервно поежилась.

— Не говорите так. Я верю, что бог никогда не допустит осуждения невинного.

— В самом деле? — мягко спросил Ройд. И вдруг Мэри прорвало.

— Томас, я боюсь. Я страшно боюсь.

— Чего?

— Это связано с мистером Тривзом.

Томас выронил трубку, и она упала на камни. Нагнувшись, чтобы поднять ее, он спросил изменившимся голосом:

— С мистером Тривзом?

— Тогда вечером он был здесь и рассказал случай о маленьком убийце… Я все думаю, Томас… Он рассказал это просто так или с какой-то целью?

Ройд помедлил:

— Вы полагаете, — осторожно вымолвил он, — что рассказ предназначался кому-то из присутствующих?

Мэри прошептала:

— Да.

— Меня это тоже заинтересовало, — спокойно заметил Томас. — Я как раз думал об этом, когда вы подошли.

Мэри слегка прикрыла глаза.

— Я все пытаюсь вспомнить… Он ведь умышленно рассказал этот случай… Почти заставил его выслушать. Он сказал, что всегда узнает этого человека. Он сказал это так, как будто уже узнал…

— Гм, — вырвалось у Томаса. — Меня тоже это удивило.

— Но зачем ему это было нужно? Что он хотел этим сказать?

— Думаю, — произнес Ройд, — это было своеобразное предупреждение. Чтобы тот человек не пытался впредь совершить что-то подобное…

— Вы полагаете, что мистер Тривз еще тогда знал, что Камиллу могут убить?

— Не-ет. В это трудно поверить. Скорее всего, он просто предупреждал…

— Я хочу с вами посоветоваться. Стоит ли нам сообщать об этом полиции?

Прежде чем ответить, Ройд немного задумался.

— Думаю, что нет, — наконец произнес он. — По-моему, это не имеет отношения к делу. Вот если бы Тривз был жив, тогда бы он смог им что-то рассказать.

— Увы, — промолвила Мэри, — он мертв. — Она чуть пожала плечами. — И как странно он умер, Томас.

— Сердечный приступ. У него было слабое сердце.

— Я имею в виду эту нелепость с неисправным лифтом. Это так подозрительно.

— Мне и самому это не нравится, — согласился Томас Ройд.

XI

Суперинтендент Баттл обвел взглядом спальню. Кровать заправили. Все остальное осталось без изменений. Как и утром, когда они осматривали ее в первый раз, комната выглядела очень опрятно.

— Взгляни-ка, — сказал суперинтендент Баттл, указав на старомодную стальную каминную решетку. — Что-нибудь бросается в глаза?

— Ее нужно почистить, — предположил Лич. — А вообще она в хорошем состоянии. Ничего не вижу необычного, кроме… ну да, левый набалдашник светлее правого.

— Это и навело меня на мысль об Эркюле Пуаро, — подхватил Баттл. — У него пунктик на все несимметричное. Будит воображение. Я, наверное, неосознанно отметил себе: «Это насторожило бы Пуаро». И уж только потом начал говорить о нем. Давайте ваш прибор для снятия отпечатков, Джоунз. Проверим эти набалдашники.

— На правом набалдашнике, — почти сразу же сообщил Джоунз, — есть отпечатки, сэр. На левом — нет.

— Значит, нам нужен левый. Отпечатки на правом оставила горничная, когда последний раз его чистила. А левый протирали дважды.

— В корзине для мусора валялась скомканная наждачная бумага, — вспомнил Джоунз. — Тогда я не подумал, что это может иметь значение.

— Потоку что тогда вы не знали, что искать. Теперь внимательнее. Бьюсь об заклад, этот набалдашник откручивается — да, так я и думал.

Джоунз держал в руках открученный набалдашник.

— Тяжелый, — произнес он, оценивающе подбрасывая его Лич, склонившись, чтобы получше рассмотреть набалдашник, заметил:

— На резьбе что-то темное.

— Кровь, по всей вероятности, — сказал Баттл. — Набалдашник почистили и вытерли, а маленькое пятнышко на резьбе не заметили. Готов поспорить, именью этой штукой и проломили голову старой леди. Но надо еще кое-что найти. Ваша задача, Джоунз, — осмотреть дом снова. На этот раз вы будете точно знать, что искать. — Он дал еще несколько коротких и точных указаний, затем, подойдя к окну, выглянул вниз.

— Что-то желтое застряло в ветках плюща. Возможно, еще одна загадка? Думаю, так оно и есть.

XII

По пути в холл суперинтендента Баттла остановила Мэри Олдин.

— Можно вас на минуту, суперинтендент?

— Конечно, мисс Олдин. Зайдем сюда.

Он открыл дверь в столовую, Хэрстл уже убрал посуду после ленча.

— Я хотела кое о чем спросить вас, суперинтендент. Вы, конечно же, не думаете, не можете по-прежнему считать, что это ужасное преступление совершил кто-то из нас? Это сделал чужой. Какой-то маньяк.

— Возможно, вы недалеки от истины, мисс Олдин. Я думаю, что это слово очень точно характеризует преступника. Но он — не чужой.

Она изумленно взглянула на него широко раскрытыми глазами.

— Вы полагаете, в этом доме есть сумасшедший?

— Вы имеете в виду кого-нибудь с пеной у рта и вытаращенными глазами? Мания проявляется по-другому. Даже некоторые из самых опасных преступников-маньяков похожи на обычных людей, как вы или я. Эту болезнь обычно связывают с навязчивой идеей. Она довлеет над человеком, постепенно разрушая мозг. Когда эти несчастные, на вид вполне благоразумные люди жалуются, что их все преследуют, за ними постоянно следят, вы можете даже поверить, что так оно и есть.

— Я уверена, что ни у кого здесь нет мании преследования.

— Я назвал только одно проявление этой болезни.

Есть и другие. Я убежден, что тот, кто совершил это преступление, находился под воздействием навязчивой идеи, которую вынашивал до тех пор, пока все остальное уже не стало иметь для него никакого значения. Мэри поежилась и сказала:

— Я думаю, вам следует кое-что узнать.

В двух словах она сообщила ему о визите мистера Тривза и о его рассказе за обедом. Баттл слушал с большим интересом.

— Значит, он сказал, что смог бы узнать этого человека? Кстати, мужчину или женщину?

— Я поняла так, что это был случай с мальчиком. Хотя сам мистер Тривз не говорил этого. Сейчас я припоминаю, он четко сказал, что не будет вдаваться в подробности, касающиеся пола или возраста.

— Не сказал? Однако это существенно. Так он говорил о какой-то особой примете, по которой он мог с уверенностью опознать этого ребенка?

— Да.

— Шрам, например. Есть ли у кого-нибудь здесь шрам?

На лице Мэри Олдин мелькнуло легкое замешательство. Справившись с ним, она ответила:

— Я, во всяком случае, не заметила.

— Да полно вам, мисс Олдин, — усмехнулся он. — Вы заметили. А если так, то не думаете ли вы, что это смогу сделать и я?

Она покачала головой.

— Я… я ничего не заметила.

Она была напугана и взволнована. Баттл ясно видел, что его слова натолкнули ее на неприятные размышления. Ему очень хотелось узнать, о чем она думает, но опыт подсказывал ему, что расспросы здесь не помогут. И он опять заговорил о мистере Тривзе.

Мэри рассказала о трагических событиях того вечера. Баттл задал несколько вопросов, а затем спокойно произнес:

— Для меня это ново. Никогда прежде с подобным не сталкивался.

— Что вы имеете в виду?

— Никогда не слышал, чтобы убийство совершали так просто — повесив табличку на лифт.

Она ужаснулась.

— Но вы же не думаете…

— Что это было убийство? Несомненно. Быстрое, изобретательное убийство. Конечно, могло ничего не получиться, но ведь получилось же.

— И только потому, что мистер Тривз знал?..

— Да. Потому что он смог бы привлечь наше внимание к одному конкретному человеку в этом доме. А так нам пришлось начинать в темноте. Правда, теперь у нас есть ниточка, и с каждой минутой дело проясняется. Не буду скрывать от вас, мисс Олдин, это убийство было подготовлено самым тщательным образом. Все было продумано до мельчайших деталей. И хочу предупредить вас — никому не говорите о том, что вы мне рассказали. Это очень важно. Запомните — никому ни слова!

Мэри кивнула. Она все еще никак не могла прийти в себя. Покинув столовую, Баттл пошел туда, куда он направлялся, когда его остановила Мэри Олдин. Он привык работать методично и не собирался изменять своим принципам. Ему нужна была определенная информация, и он не будет бросаться за вторым зайцем, каким бы соблазнительным тот ни казался.

Баттл постучал в дверь библиотеки. Оттуда раздался голос Невила Стрэнджа:

— Войдите.

Баттла представили мистеру Трелони. Это был человек изысканной наружности, с умными темными глазами.

— Извините, если помешал, — сказал Баттл. — Но мне хотелось кое-что выяснить. Вы, мистер Стрэндж, наследуете половину состояния покойного сэра Мэтью. А кто получит вторую половину?

— Я же говорил вам, — удивился Невил. — Моя жена.

— Да, но… — Баттл тактично кашлянул, — которая жена, мистер Стрэндж?

— А, понимаю. Да, я неточно выразился. Деньги перейдут к Одри. Она была моей женой, когда составлялось завещание. Так, мистер Трелони?

Адвокат подтвердил.

— Завещание составлено вполне ясно. Состояние должно быть поделено между подопечным сэра Мэтью Невилом Генри Стрэнджем и его женой Одри Элизабет Стрэндж, урожденной Стэндиш. Развод ничего не меняет.

— Теперь все понятно, — произнес Баттл. — Надеюсь, миссис Одри Стрэндж хорошо осведомлена об этом?

— Конечно, — ответил мистер Трелони.

— А новая жена мистера Стрэнджа?

— Кэй? — в голосе Невила звучало удивление. — Haверное… Хотя… я никогда не говорил с ней об этом подробно, но…

— Полагаю, вы обнаружите, что у нее сложилось не правильное представление, — сказал Баттл. — Она думает, что после смерти леди Трессилиан деньги переходят к вам и вашей теперешней жене. Во всяком случае, это она дала мне понять сегодня утром. Поэтому я и пришел, чтобы прояснить ситуацию.

— Странно, — произнес Невил. — Хотя, конечно, может быть и так. Сейчас я припоминаю, что раз или два она говорила что-то вроде «когда Камилла умрет, мы унаследуем деньги», но тогда я подумал, что она ассоциирует себя со мною, имея в виду мою долю.

— Действительно странно, — повторил Баттл. — Столько недопонимания между людьми, обсуждающими одну проблему: первый думает одно, второй предполагает совершенно иное, но ни тот ни другой об этом не догадываются.

— Что ж, бывает, — равнодушно бросил Невил. — Но ведь это не имеет отношения к делу. Мы совсем не нуждаемся в деньгах. И я рад за Одри. Ей трудно приходилось, теперь станет значительно легче.

— Но, сэр, — без обиняков спросил Баттл, — вы же, наверное, назначили ей денежное содержание, когда разводились?

Невил кашлянул и нехотя пояснил:

— Есть такая вещь, как гордость, суперинтендент. Одри всегда наотрез отказывалась взять хотя бы пенни из того содержания, которое я хотел ей предоставить.

— Очень щедрое содержание, — вставил мистер Трелони. — Однако миссис Одри Стрэндж всегда возвращала его, отказываясь принять.

— Вот как, — изрек Баттл и вышел, прежде чем его успели спросить, что он имел в виду.

Он разыскал своего племянника.

— Судя по всему, — произнес он, — в этом деле практически у всех есть материальный интерес. Невил Стрэндж и Одри Стрэндж получают по пятьдесят тысяч каждый. Кэй Стрэндж тоже считает, что ей полагается пятьдесят тысяч. Мэри Олдин получает доход, который позволит ей не работать. Пожалуй, только Томас Ройд ничего с этого не имеет. Но сюда можно включить Хэрстла и даже Баррет, если допустить, что она подстроила собственное отравление, чтобы отвести подозрение. Так что любой мог совершить преступление из-за денег. Хотя, если я прав, то деньги тут ни при чем. Если бывают убийства из ненависти, то это как раз тот случай. И если никто не будет вставлять палки в колеса, я найду убийцу.

ХIII

Ангус Макуэртер сидел на террасе отеля Истерхед Бэй и смотрел через реку на темнеющую напротив вершину Лысой Головы. Он пребывал в задумчивости, пытаясь разобраться в хаосе своих мыслей и чувств.

Он и сам не знал, отчего вдруг захотел провести свои последние свободные дни там, где сейчас находился. Что-то тянуло его сюда. Может быть, желание испытать себя, проверить, не осталось ли в сердце былого отчаяния?

Мона? Теперь она ничего не значила для него. Она вышла за другого. Как-то он встретил ее на улице и ничего не почувствовал. Он помнил, как было горько и обидно, когда она ушла от него. Теперь это в прошлом. Все миновало.

Из состояния задумчивости его вывело прикосновение мокрой собаки и громкий крик его новой знакомой мисс Дианы Бринтон, девочки тринадцати лет.

— Ко мне, Дон. Ко мне! Беда с ним! Возился на пляже с какой-то рыбиной, и теперь от него воняет на всю округу. Наверное, рыба была тухлой!

Макуэртер мог бы подтвердить, что так оно и было, так как и до его носа доходил скверный запах.

— Я спустилась с ним к морю по расщелине в скалах, — рассказывала мисс Бринтон, — и попыталась его отмыть. Но у меня ничего не вышло.

Макуэртер согласился. Дружелюбный жесткошерстный терьер Дон всем своим видом демонстрировал недовольство тем, что друзья держат его на коротком поводке.

— Морская вода не поможет, — сказал Макуэртер. — Здесь нужно горячей с мылом.

— Знаю. Но в отеле это не так просто сделать. У нас в номере нет ванны.

В конце концов, ведя Дона на коротком поводке, они украдкой через боковую дверь пробрались в ванную Макуэртера и устроили Дону настоящую баню. Когда все закончилось, Дон выглядел очень уныло. Опять этот отвратительный запах мыла — и это, когда он нашел по-настоящему восхитительный запах, которому могла бы позавидовать любая собака. С людьми всегда так. Они ничего не смыслят в запахах!

Это небольшое происшествие развлекло Макуэртера. Он сел в автобус и отправился в Солтингтон, куда отвез чистить свой костюм.

Приемщица экспресс-химчистки «24 часа» окинула его отсутствующим взглядом.

— Макуэртер? Боюсь, что еще не готово.

— Должно быть готово. — Ему обещали, что костюм будет готов еще вчера, но даже это составило бы уже не двадцать четыре, а сорок восемь часов. Могли бы предупредить. Макуэртер помрачнел.

— Вы пришли раньше срока, — сказала девушка, равнодушно улыбаясь.

— Ничего подобного.

Улыбка исчезла с ее лица, и она огрызнулась:

— Все равно, костюм не готов.

— Тогда я заберу его, — заявил Макуэртер.

— Но с ним еще ничего не делали, — предупредила дежурная.

— Я забираю его.

— Думаю, его смогли бы приготовить к завтрашнему дню. В порядке особой услуги.

— Не нужны мне особые услуги. Просто отдайте костюм.

Бросив на него раздраженный взгляд, девушка вышла в соседнюю комнату. Она возвратилась, держа в руках небрежно завернутый пакет, и швырнула его через прилавок.

Подхватив пакет, Макуэртер вышел.

Забавно, но он чувствовал себя победителем, хотя теперь нужно было снова искать место, где можно почистить костюм. Вернувшись в отель, он бросил пакет на кровать и с досадой посмотрел на него. Может быть, костюм можно постирать и отгладить здесь, в отеле? Не такой уж он грязный. Может, даже стирать не стоит.

Он развязал пакет и возмущенно хмыкнул. Что за безобразия творятся в этой химчистке! Это был не его костюм. Даже цвет другой. Он отдал темно-синий. Растяпы!

Он сердито взглянул на квитанцию. На ней стояла фамилия Макуэртер. Еще один Макуэртер? Или там перепутали квитанции?

Озадаченно разглядывая смятый костюм, он вдруг чихнул. Знакомый запах. Он помнил его. Очень неприятный и почему-то связанный с собакой… Ах да! Диана и ее пес. Это запах гниющей рыбы. Он наклонился и внимательно осмотрел костюм. Вот оно — темное пятно на плече пиджака. На плече?.. «Это, — подумал Макуэртер, — весьма любопытно». Вот уж завтра он скажет пару ласковых слов этой девчонке из химчистки! Такая растяпа!

XIV

После обеда он вышел из отеля и направился к парому. Ночь обещала быть ясной, но холодной. Обжигало дыханием близкой зимы. Лето кончилось.

Макуэртер переправился в Солткрик. Вот уже второй раз он идет на Лысую Голову. Это место притягивает его. Медленно поднявшись на холм, он миновал отель «Бэлморал Корт», а затем большой дом, расположенный прямо у края обрыва. «Галлз Пойнт», — прочел он надпись на выкрашенной двери. Ах да! Здесь убили старую леди. Об этом происшествии в отеле много говорили. Его горничная навязчиво рассказывала обо всех подробностях. А то внимание, которое уделяли этому делу газеты, просто выводило Макуэртера из себя. Лучше бы побольше печатали, что происходит в мире.

Он прошел дальше, снова спустился вниз, обогнул небольшой пляж и несколько старых рыбацких домиков, которые сейчас ремонтировали.

Затем дорога опять пошла вверх и постепенно превратилась в тропинку, ведущую на Лысую Голову.

Здесь все было угрюмо и мрачно. Макуэртер стоял у края утеса и смотрел вниз, на море. Вот так же он стоял в ту ночь. Он попытался воссоздать в памяти, что чувствовал тогда — отчаяние, обиду, усталость и огромное желание покончить со всем этим. Однако ему ничего не удавалось вспомнить. Чувства исчезли. Осталась холодная ярость. Угораздило же его зацепиться за это дерево, откуда его сняли… Потом эти люди в госпитале, хлопочущие над ним, как над нашалившим ребенком. Какое унижение и стыд! Ну почему его не могли оставить в покое? Он так хотел покончить с этой жизнью! Он еще до сих пор до конца не избавился от этого желания. Однако теперь у него не хватило бы смелости… Как мучительно ему было тогда думать о Моне! А сейчас он вспоминает о ней совершенно спокойно. Она никогда не отличалась умом. Легко верила лести и обожала комплименты. Она, конечно, хорошенькая, даже очень, но глупа. Совсем не похожа на женщину, о которой он когда-то мечтал.

Вот та была прекрасна… Неуловимый образ женщины, летящей сквозь черноту ночи, ее белые одежды развеваются по ветру… В ней что-то от фигуры, украшающей нос корабля, — только более легкое, почти невесомое…

И вдруг — непостижимо! Из темноты вырвалась летящая фигура. Мгновение назад еще ничего не было, и вот она — бегущая, летящая к краю пропасти, прекрасная, гонимая безумным отчаянием… Он помнил это чувство отчаяния. Он знал, что оно значит. Рванувшись из темноты, он подхватил ее как раз в тот момент, когда она была готова броситься вниз.

— Нет, не надо!.. — вырвалось у него.

Он как будто держал птицу. Она сопротивлялась, билась в его руках, а потом вдруг сразу затихла, замерла.

— Не надо лишать себя жизни, — горячо вымолвил он. — На свете нет ничего, ничего дороже этого. Даже если вы очень несчастны…

Ответом ему был звук, похожий на горькую усмешку.

— Так вы не несчастны? Тогда почему?..

Девушка ответила сразу, слабо выдохнув лишь одно слово:

— Боюсь.

— Боитесь? — Он был так изумлен, что отпустил ее руки и, не сводя с нее глаз, отступил на шаг.

И тут до него дошел смысл ее слов. Так это страх гнал ее к обрыву! Страх исказил это тонкое бледное лицо, сделав его пустым и застывшим. Страх стоял в этих широко распахнутых глазах.

Он с трудом произнес:

— Чего же вы боитесь?

Она ответила едва слышно:

— Боюсь, что меня повесят.

Так и сказала. Он изумленно смотрел на нее. Потом перевел взгляд на край обрыва.

— Вот, значит, почему…

— Лучше быстрая смерть, чем… — незнакомка зажмурилась и содрогнулась всем телом.

Макуэртер попытался собраться с мыслями и неуверенно произнес:

— Леди Трессилиан? Старая леди, которую убили? А вы миссис Стрэндж, первая жена мистера Стрэнджа?

Все еще дрожа, она согласно кивнула.

Медленно подбирая слова, Макуэртер продолжал, пытаясь вспомнить все, что слышал об этом деле.

— Они арестовали вашего мужа, так? Против него было много улик, но потом выяснилось, что это все кем-то подстроено…

Он замолчал, внимательно глядя на нее. Она перестала дрожать. Стояла и слушала покорно, как ребенок. Его поразило, как она себя ведёт.

— Понимаю, — снова заговорил он. — Я представляю, как все это было. Он вас бросил из-за другой, ведь так? А вы любили его… И поэтому… — после небольшой паузы он закончил:

— Я понимаю вас. От меня тоже жена ушла к другому…

Протестующе вскинув руки, она, заикаясь, проговорила:

— Н-н-нет, это н-не так. С-совсем не так…

Он не дал ей договорить, вымолвив твердо и властно:

— Идите домой. Вам нечего больше бояться. Вы меня поняли? Я позабочусь о том, чтобы вас не повесили.

XV

Мэри Олдин лежала на диване в гостиной. У нее болела голова, и вообще она чувствовала себя разбитой. Следствие началось вчера и после формального опознания личности убитой было отложено на неделю.

Похороны леди Трессилиан должны были состояться завтра. Одри и Кэй поехали на машине в Солтингтон, чтобы купить траурную одежду. С ними поехал Тед Латимер. Невил и Томас Ройд пошли прогуляться. Так что, если не считать слуг, Мэри была в доме одна.

Суперинтендент Баттл и инспектор Лич не появлялись сегодня, и это тоже было облегчением. Мэри казалось, что с их уходом стало светлее. Они были вежливы и даже приветливы, но бесконечные расспросы, тщательная проверка и скрупулезный анализ каждого факта действовали на нервы. Этот суперинтендент с непроницаемым, как деревянная маска, лицом, должно быть, знает теперь каждое слово, жест — все-все, о чем говорилось и что произошло в доме за последние десять дней.

Теперь, без полицейских, в доме стало спокойнее. Мэри позволила себе расслабиться. Она все забудет. Надо полежать и отдохнуть.

— Прошу прощения, мадам, — в дверях с виноватым видом стоял Хэрстл.

— Слушаю, Хэрстл?

— К вам джентльмен. Я провел его в кабинет. Мэри взглянула на него с удивлением и даже с некоторым раздражением.

— Кто это?

— Он назвался мистером Макуэртером, мисс.

— Никогда не слышала такого имени.

— Это точно, мисс.

— Скорее всего журналист. Вам не следовало пускать его, Хэрстл.

— По-моему, он не похож на журналиста, мисс. Полагаю, это друг мисс Одри.

— Это-другое дело. — Пригладив волосы, Мэри усталой походкой прошла через холл в кабинет. Она немного удивилась, когда стоявший у окна высокий мужчина повернулся к ней. В нем никак нельзя было предположить друга Одри.

Несмотря на это, она вежливо произнесла:

— Очень жаль, но миссис Стрэндж нет дома. Вы хотели ее видеть?

Он задумчиво смотрел на нее, словно размышляя о чем-то.

— Вы, вероятно, мисс Олдин? — наконец спросил он.

— Да.

— Думаю, вы тоже можете мне помочь. Мне нужна веревка.

— Веревка? — изумленно повторила Мэри.

— Да, веревка. Где может в доме храниться веревка? Позже Мэри вспоминала, что была как будто не в себе. Если бы незнакомец пытался что-то объяснить, она, возможно, отказала бы ему. Но Ангус Макуэртер, не найдя подходящего предлога, принял самое мудрое решение — ничего не объяснять. Он прямо заявил, что ему нужно. И Мэри Олдин, плохо сознавая, что делает, повела его на поиски веревки.

— Какая требуется веревка? — спросила она.

— Да любая сгодится.

Она неуверенно проговорила:

— Может быть, в сарае? Пойдемте туда. — И пошла вперед. В сарае они нашли бечевку и обрывок шпагата. Но эта находка не устроила Макуэртера. Ему нужна была веревка — хороший моток веревки.

— Есть еще кладовка, — нерешительно предположила Мэри.

— Да, может быть, там найдем.

Они вошли в дом и поднялись наверх. Мэри открыла кладовку. Макуэртер остановился в дверях, осматриваясь вокруг. И вдруг у него вырвался возглас удовлетворения.

— Вот она! — воскликнул он. На сундуке за дверью, рядом со старыми рыболовными снастями и изъеденными молью подушками, лежал большой моток веревки. Макуэртер взял Мэри за руку и мягко повлек ее к сундуку, возле которого они остановились, разглядывая веревку. Он потрогал ее и сказал:

— Я хочу, чтобы вы, мисс Олдин, обратили внимание на следующее обстоятельство. Все вокруг покрыто пылью. А на веревке пыли нет. Можете потрогать.

— Она как будто слегка влажная? — удивленно сказала Мэри.

— Да, действительно.

Он повернулся, чтобы выйти.

— А веревка? Я думала, она вам нужна! — воскликнула Мэри, еще больше удивившись.

Макуэртер улыбнулся.

— Я только хотел выяснить, существует ли она. Вот и все. Вы не станете возражать, если мы закроем эту дверь на замок и заберем ключ? Вот так хорошо. Я был бы вам чрезвычайно признателен, мисс Олдин, если бы вы отдали этот ключ суперинтенденту Баттлу или инспектору Личу. Будет надежнее.

Когда они спускались по лестнице, Мэри попыталась сбросить оцепенение.

— Послушайте, я не понимаю… — начала она. Макуэртер тоном, не терпящим возражений, остановил ее:

— Не утруждайте себя. Вам не обязательно это понимать. — Он взял ее руку и сердечно пожал. — Я очень признателен вам за помощь.

Сказав это, он вышел, оставив Мэри в полном замешательстве.

Вскоре вернулись Невил и Томас, потом подъехала машина Тэда Латимера, и Мэри поймала себя на мысли, что завидует той веселой непосредственности, с какой ведут себя Кэй и Тэд. Они смеялись и шутили. А почему бы, собственно, и нет? Камилла Трессилиан была для Кэй никем. Вся эта трагедия и так уже тяжело сказалась на этом красивом юном создании.

Едва закончился ленч, как пришла полиция. По тому, каким голосом Хэрстл объявил, что суперинтендент Баттл и инспектор Лич ожидают в гостиной, было ясно, что он чем-то напуган.

Лицо суперинтендента Баттла, когда он поздоровался, было приветливым.

— Надеюсь, я не слишком потревожил вас, — извиняющимся тоном произнес он, обращаясь к собравшимся. — Но мне хотелось бы кое-что прояснить. Например, эта перчатка. Кому она принадлежит? Он показал небольшую перчатку из желтой замши и обратился к Одри:

— Ваша, миссис Стрэндж? Та покачала головой.

— Нет… нет, не моя.

— Мисс Олдин?

— Не думаю. У меня нет такого цвета.

— Можно мне взглянуть? — Кэй протянула руку. — Нет.

— Может быть, примерите?

Кэй попробовала надеть перчатку, но она оказалась мала.

— Мисс Олдин?

Мэри примерила.

— Вам она тоже мала, — сказал Баттл и повернулся к Одри. — Думаю, вам будет впору. Ваша рука меньше, чем у других леди.

Одри взяла перчатку и надела ее на правую руку. Невил Стрэндж резко произнес:

— Она ведь уже сказала вам, Баттл, что это не ее перчатка.

— Ну что ж, — ответил Баттл. — Возможно, она ошиблась. Или забыла.

— Может быть, это и правда моя, — вымолвила Одри. — Все перчатки одинаковы.

— Тем не менее ее нашли под вашими окнами, миссис Стрэндж, в зарослях плюща, вместе с левой перчаткой.

Последовало молчание. Одри открыла рот, чтобы что-то сказать, но промолчала. Под пристальным взглядом суперинтендента она отвела глаза.

— Послушайте, инспектор, — запальчиво начал Невил.

— Не могли бы мы побеседовать с вами наедине, мистер Стрэндж? — сурово спросил Баттл.

— Конечно, пойдемте в библиотеку.

Он пошел впереди. За ним направились оба полицейских. Едва за ними закрылась дверь, Невил быстро спросил:

— Что это за комедия с перчатками под окном моей жены?

Баттл спокойно парировал:

— Мистер Стрэндж, мы обнаружили в вашем доме нечто весьма любопытное.

— Любопытное? Что вы имеете в виду?

— Я покажу вам.

Повинуясь его кивку, Лич вышел из комнаты и вернулся, держа в руках странный предмет. Баттл продолжил:

— Как видите, сэр, это стальной набалдашник, снятый со старинной каминной решетки, — довольно тяжелая штука. Некто отпилил верхнюю часть теннисной ракетки и вместо нее насадил на ручку этот набалдашник. — Он помолчал и добавил:

— Нет сомнения в том, что именно этим и была убита леди Трессилиан.

— Ужасно! — Невил поежился, как от озноба. — Где вы нашли это… эту ужасную вещь?

— Набалдашник вытерли и привинтили на прежнее место. Правда, убийца забыл почистить винт, мы обнаружили на нем следы крови. Части ракетки соединили хирургическим пластырем и положили назад — в шкаф под лестницей. Там она, вероятно, и пролежала бы еще долго, если бы мы не искали нечто подобное.

— Толково сработано, суперинтендент.

— Обычное дело.

— Конечно, никаких отпечатков?

— Судя по весу, это ракетка миссис Кэй Стрэндж. Ее брала она и вы, ваши отпечатки обнаружены. Но нет сомнения в том, что кто-то в перчатках держал эту ракетку уже после вас. Имеется отпечаток, наверное, оставленный по неосторожности, на куске пластыря, которым соединили части ракетки. Я пока не хочу говорить, чей это отпечаток. Сначала нужно обсудить кое-что другое.

Баттл помолчал, затем продолжил:

— Приготовьтесь к удару, мистер Стрэндж. Для начала ответьте, уверены ли вы, что сами захотели приехать сюда в это время или все же это предложение миссис Одри Стрэндж?

— Одри ничего подобного не предлагала. Одри… Дверь открылась, и вошел Томас Ройд.

— Простите за вторжение, — произнес он, — но я хотел бы присутствовать.

Невил изумленно повернулся к нему.

— Извини, старик. Но это очень личное.

— Меня это не волнует. Я услышал имя, — он помедлил, — имя Одри.

— А какое, черт возьми, тебе дело до Одри? — вскипел Невил.

— Если уж на то пошло, то какое вы теперь имеете к ней отношение? Я еще не говорил об этом Одри, но я приехал сюда просить ее руки и думаю, она об этом догадывается. Я собираюсь жениться на ней.

Суперинтендент Баттл кашлянул. Невил резко обернулся.

— Простите, инспектор. Это вторжение…

— Не стоит извиняться, мистер Стрэндж, — сказал Баттл. — У меня к вам еще один вопрос. На темно-синем костюме, который был на вас в тот вечер, обнаружены светлые волосы с внутренней стороны воротника. Вы не знаете, как они туда попали?

— Наверное, это мои волосы.

— О нет, не ваши, сэр. Это женские волосы. Там есть еще один рыжий — на рукаве.

— Думаю, это моей жены — Кэй. Другие же, по-вашему мнению, принадлежат Одри?.. Весьма вероятно. Я помню, как однажды вечером на террасе зацепился пуговицей от манжеты за ее волосы.

— Но тогда, — рассудил инспектор Лич, — светлые волосы должны были остаться на манжете.

— На что вы намекаете, черт побери?! — возмутился Невил.

— Найдены еще следы пудры с внутренней стороны воротника, — сказал Баттл. — «Примавера натуральная. № 1». Пудра с очень приятным запахом — и дорогая. Не станете же вы утверждать, что пользуетесь пудрой, мистер Стрэндж? Миссис Кэй Стрэндж предпочитает «Поцелуй солнечной орхидеи». А вот миссис Одри Стрэндж пользуется «Примаверой № 1».

— Что вы имеете в виду? — спросил Невил.

Баттл подался вперед.

— Я имею в виду, что миссис Одри Стрэндж зачем-то надевала этот пиджак. Только этим можно объяснить, что там оказались пудра и волосы. Далее… Вы видели перчатку, которую я только что показывал. Это действительно ее перчатка. Правая… А вот это — левая. — Он вынул из кармана и положил на стол смятую перчатку с какими-то бурыми пятнами.

— Что это на ней? — испуганно произнес Невил.

— Кровь, мистер Стрэндж, — спокойно ответил Баттл. — И заметьте, это — левая перчатка. А миссис Одри Стрэндж — левша. Я сразу обратил на это внимание, когда увидел ее за завтраком с чашкой в правой руке и сигаретой в левой. И подставка для ручек на ее столе сдвинута влево. Все сходится. Набалдашник с каминной решетки в ее комнате, перчатки под ее окном, ее волосы и пудра на пиджаке. Леди Трессилиан ударили в правый висок, но кровать стоит так, что к ней нельзя подойти справа. Следовательно, правой рукой нанести удар было бы очень трудно. А левой — удобно.

У Невила вырвался презрительный смешок.

— Неужели вы думаете, что Одри… Одри все это проделала и убила старую женщину, которую знала много лет, чтобы завладеть ее деньгами?

Баттл покачал головой.

— Нет, я так не думаю. Жаль, мистер Стрэндж, что вы все восприняли так буквально. Это преступление с самого начала было направлено против вас. С тех пор, как вы ушли от нее, Одри Стрэндж начала обдумывать план мести. Это стало манией. Очень возможно, что она всегда была психически неустойчива. Наверное, она думала о том, чтобы убить вас. Но этого ей показалось мало.

И наконец она придумала, как отомстить, — пусть вас повесят за убийство. Зная, что в тот вечер вы поссорились с леди Трессилиан, она решила воспользоваться этим, взяла пиджак из вашей спальни и надела его, чтобы на нем остались следы крови. На полу она оставила вашу клюшку, зная, что на ней мы обнаружим ваши отпечатки, а перед этим вымазала ее кровью убитой. Это она внушила вам мысль приехать сюда в одно время с нею. Вас спас случай, которого она не могла ожидать, — то, что леди Трессилиан позвонила Баррет, и Баррет видела, как вы выходите из дома.

Невил закрыл лицо руками и пробормотал:

— Не может этого быть. Не может! Одри никогда не держала на меня зла. Все, что вы тут говорили, — вздор! Она — самое открытое и честное существо, в чьем сердце нет места злобе.

Баттл вздохнул.

— Спорить с вами, мистер Стрэндж, не входит в мои обязанности. Я хотел только подготовить вас. Я собираюсь задержать миссис Стрэндж. У меня есть ордер на ее арест. Позаботьтесь лучше о ее адвокате.

— Но это недоразумение. Страшное недоразумение.

— Знаете, мистер Стрэндж, от любви до ненависти — один шаг.

— Я повторяю, произошла ошибка, недоразумение! В разговор вмешался Томас Ройд. Его голос был ровен и спокоен.

— Невил, перестаньте твердить одно и то же. Возьмите себя в руки. Неужели вы не видите, что единственный способ помочь Одри — это отбросить ваши дурацкие представления о рыцарстве и рассказать правду.

— Правду? Вы имеете в виду…

— Правду об Одри и Адриане. — Ройд повернулся к полицейским. — Дело в том, суперинтендент, что вас не правильно информировали. Невил не бросил Одри. Это она ушла от него к моему брату Адриану. Потом Адриан погиб в автомобильной катастрофе. Невил вел себя по-рыцарски: устроил дело о разводе так, что вся вина падала на него.

— Не хотел, чтобы трепали ее имя, — недовольно пробормотал Невил. — Не думал, что кто-нибудь еще, кроме нас, знает об этом.

— Адриан написал мне незадолго до того, как случилось несчастье, — пояснил Томас. — Как видите, суперинтендент, это полностью опровергает ваши доводы. У Одри не было причины ненавидеть Невила. Даже наоборот. Она должна была бы быть ему признательна. Он попытался назначить ей денежное содержание, но она отказалась его принять. И конечно, когда он предложил ей приехать сюда. И встретиться с Кэй, она посчитала себя не вправе отказаться.

— Вот видите, — подхватил Невил, — теперь ясно, что у Одри не было мотива. Томас прав.

На бесстрастном лице Баттла не дрогнул ни один мускул.

— Мотив — это только одна сторона дела, — заметил он. — Здесь я мог ошибаться. Но факты — вещь упрямая. С ними нельзя не считаться. А все факты указывают на то, что миссис Стрэндж виновна.

— Но два дня назад факты указывали на то, что виновен я! — в отчаянии вырвалось у Невила.

Баттл не сразу ответил.

— Это так. Посудите, однако, сами, мистер Стрэндж, во что вы призываете меня поверить. Вы хотите сказать, что некто, ненавидящий вас обоих, на случай, если обвинение против вас сорвется, оставил второй след, ведущий к Одри Стрэндж. Вы можете назвать кого-либо, кто ненавидит и вас, и вашу бывшую жену? Невил в бессилии закрыл лицо руками:

— Когда вы так говорите, все кажется совершенно невероятные.

— Так оно и есть. Я должен верить фактам. Если у миссис Стрэндж есть какое-нибудь объяснение…

— А разве у меня было объяснение? — снова спросил Невил.

— Оставим это, мистер Стрэндж. Я выполняю свои обязанности. — Баттл резко поднялся. Он и Лич покинули комнату первыми. Невил и Ройд вышли за ними.

Они миновали холл и вошли в гостиную. Одри Стрэндж поднялась и шагнула навстречу. Она смотрела прямо в лицо Баттлу и почти улыбалась.

— Вы за мной, не так ли? — спокойным голосом произнесла она.

Баттл ответил официально:

— Миссис Стрэндж, у меня есть ордер на ваш арест по делу об убийстве Камиллы Трессилиан в понедельник двенадцатого сентября. Должен предупредить вас, что все сказанное вами сейчас будет записано и может быть использовано в суде в качестве доказательства.

У Одри вырвался вздох облегчения. На ее небольшом с тонкими чертами лице появилось выражение умиротворения, и оно вдруг напомнило свежую камею.

— Как гора с плеч. Я рада, что все это кончилось!

Невил бросился вперед.

— Одри, не говори ничего, молчи, молчи…

Она улыбнулась.

— Почему же? Это правда. И я так устала.

Лич глубоко вздохнул. Вот как все получилось! Сумасшествие, конечно, но зато меньше хлопот. Его поразила перемена, происшедшая с дядюшкой. Вид у старого служаки был такой, словно он увидел перед собой привидение. Он так уставился на эту несчастную, потерявшую рассудок женщину, как будто глазам своим не верит. «Да, интересное было дельце», — с удовлетворением подумал Лич.

И в этот момент, как гром среди ясного неба, прозвучал голос Хэрстла, который, открыв дверь в гостиную, возвестил:

— Мистер Макуэртер.

Макуэртер решительно вошел в комнату и широкими шагами направился прямиком к Баттлу.

— Вы занимаетесь делом леди Трессилиан? — спросил он.

— Да.

— В таком случае я хочу сделать важное заявление. Сожалею, что не пришел к вам раньше, но я только сегодня понял важность того, что случайно видел ночью в прошлый понедельник. — Он обвел взглядом комнату.

— Нельзя ли поговорить с вами наедине?

Баттл повернулся к Личу.

— Вы останетесь здесь с миссис Стрэндж?

— Да, сэр, — официально ответил Лич и, наклонившись вперед, что-то прошептал ему на ухо.

— Пройдемте со мной, — сказал Баттл Макуэртеру и направился в библиотеку.

— Так в чем дело? Мой коллега говорит, что видел вас раньше — прошлой зимой?

— Совершенно верно, — подтвердил Макуэртер. — Я пытался покончить жизнь самоубийством. Но это — лишь часть того, что я хочу рассказать.

— Слушаю вас, мистер Макуэртер.

— Так вот, в январе прошлого года я пытался покончить с собой — бросился вниз с Лысой Головы. В этом году мне захотелось снова посетить это место. В понедельник вечером я взобрался туда и некоторое время стоял, глядя вниз на море. Я смотрел в сторону Истерхед Бэй, а потом взглянул влево — иными словами, на этот дом. Его было хорошо видно при лунном свете.

— Продолжайте.

— Только сегодня я понял, что именно в ту ночь произошло убийство. — Он наклонился вперед. — Я расскажу вам все, что видел.

XVI

Баттл отсутствовал в гостиной всего лишь несколько минут, но остальным они показались вечностью.

Вдруг, потеряв самообладание, Кэй крикнула Одри:

— Я знала, что это вы. Я с самого начала это знала. Я чувствовала, что вы что-то замышляете…

— Пожалуйста, Кэй, — просительно произнесла Мэри Олдин.

Невил грубо остановил жену:

— Кэй, замолчи ради бога.

Тэд Латимер подошел к Кэй, которая начала всхлипывать, и мягко сказал:

— Возьми себя в руки. — Затем, обернувшись к Невилу, резко заметил:

— Вы, кажется, не понимаете, что все это время Кэй была в страшном напряжении. Почему вы нисколько о ней не заботитесь, Стрэндж?

— Со мной все уже в порядке, — произнесла Кэй.

— Чего бы это ни стоило, — заявил Латимер, — я заберу тебя отсюда.

Лич кашлянул. Чего только не наговоришь в такую минуту, уж он-то знает. Когда все пройдет, и вспоминать об этом будет неудобно.

В комнату вернулся Баттл. Его лицо было непроницаемо.

— Не могли бы вы кое-что разъяснить, миссис Стрэндж? — сказал он. — Инспектор Лич проводит вас наверх.

— Я тоже пойду, — сказала Мэри Олдин.

Когда обе женщины и инспектор вышли, Невил нетерпеливо спросил:

— А что, собственно, хочет этот парень?

Немного помедлив, Баттл ответил:

— Мистер Макуэртер рассказывает довольно странные вещи.

— Это поможет Одри? Вы все еще собираетесь ее арестовать?

— Я уже говорил вам, мистер Стрэндж, что должен выполнять свои обязанности.

Невил отвернулся. Выражение любопытства исчезло с его лица.

— Я, пожалуй, позвоню Трелони, — сказал он.

— Не нужно спешить, мистер Стрэндж. Сначала я хотел бы провести один эксперимент, подсказанный заявлением мистера Макуэртера. Вот только отправим миссис Стрэндж.

В сопровождении инспектора Лича Одри спускалась по лестнице. У нее был по-прежнему отрешенный вид, как будто происходящее ее не касалось.

Невил приблизился к ней, протягивая руки.

— Одри…

Она скользнула по нему невидящим взглядом и сказала:

— Не надо, Невил. Мне все равно. Мне абсолютно все равно.

Томас Ройд стоял у парадной двери, словно загораживая выход.

На губах Одри появилось подобие улыбки.

— Верный Томас, — прошептала она.

— Могу ли я что-нибудь сделать? — тихо спросил он.

— Уже ничего не изменишь, — ответила она и вышла с высоко поднятой головой.

— Эффектный выход, — негромко, но со значением произнес Тэд Латимер.

Невил резко повернулся к нему.

Несмотря на свои внушительные размеры, Баттл проворно скользнул между ними и, повысив голос, примиряюще сказал:

— Как я уже говорил, мне нужно провести эксперимент. Мистер Макуэртер ждет нас внизу у парома. Мы должны быть там через десять минут. Мы поедем на катере, так что дамам следует одеться потеплее. Итак, отправляемся через десять минут. Будьте готовы.

Он сделал вид, что не замечает общего недоумения. Баттл походил на режиссера, руководящего выходом актеров на сцену.

Час Ноль

I

На воде было прохладно, и Кэй поплотнее закуталась в свой меховой жакет.

Пыхтя, катер двигался вниз по реке; прошел под Галлз Пойнт, а затем повернул в небольшую бухту, отделявшую Галлз Пойнт от мрачной глыбы Лысой Головы.

Раз или два Баттла пытались расспрашивать, но всякий раз суперинтендент поднимал вверх свою большую ладонь и жестом, напоминающим игру плохого актера, давал понять, что время для расспросов еще не пришло. Тишину нарушал лишь шум воды за бортом. Кэй и Тэд стояли рядом, глядя на воду.

Невил тяжело опустился на палубу и сидел широко расставив ноги. Мэри Олдин и Томас Ройд расположились в носовой части. Время от времени все с любопытством поглядывали на одинокую фигуру Макуэртера, стоявшего на корме. Он стоял спиной к остальным, ни на кого не глядя, втянув голову в плечи.

Лишь когда катер зашел в зловещую тень Лысой Головы, Баттл приказал сбросить обороты и заговорил. Он говорил спокойно и свободно, словно размышляя вслух.

— Это было весьма странное дело — одно из самых странных дел, в которых мне когда-либо доводилось участвовать, и сначала я хотел бы порассуждать об убийстве вообще. То, что я собираюсь сказать, — не моя мысль. Я услышал ее от молодого Дэниэлса, королевского адвоката, который рассказывал что-то подобное. Впрочем, не удивлюсь, если он и сам это слышал от кого-нибудь еще: он мастер пересказывать чужие мысли.

Так вот, когда вы читаете отчет об убийстве или, скажем, детектив, то обычно все начинается с убийства. На самом деле это не так. Убийство начинается значительно раньше. Оно — кульминация множества событий и обстоятельств, которые сходятся в определенный момент в определенной точке пространства. Люди оказываются там по самым разным причинам и из самых разных уголков. Мистер Томас Ройд, например, прибыл из Малайи. Мистер Макуэртер захотел еще раз увидеть место, где он однажды пытался покончить с жизнью. Само убийство — это итог. Это Час Ноль.

Он помолчал.

— Сейчас Час Ноль.

Пять лиц повернулись к нему — только пять, потому что Макуэртер не шелохнулся. Пять недоуменных лиц. Мэри Олдин нарушила молчание.

— Вы полагаете, что смерть леди Трессилиан явилась кульминацией целой цепи событий?

— Нет, мисс Олдин, не смерть леди Трессилиан. Смерть леди Трессилиан была для убийцы лишь шагом на пути к основной цели. Убийство, о котором я говорю, — это убийство Одри Стрэндж.

Баттл услышал шумный вздох: у кого-то начинали сдавать нервы.

— Это преступление было задумано очень давно — скорее всего, прошлой зимой. Оно было продумано до мельчайших деталей и имело одну лишь цель — сделать так, чтобы Одри Стрэндж умерла мучительной смертью на виселице…

Эта хитроумная затея принадлежала человеку, который считал себя умнее всех. Убийцы, как правило, самонадеянны. Сначала нам подбрасывают несерьезные улики против Невила Стрэнджа, в полной уверенности, что мы разберемся, в чем тут дело. Однако, подбросив ложные улики один раз, преступник никак не ожидал, что мы сможем установить несостоятельность и новой серии улик. И все же, если подумать, все улики против Одри.

Стрэндж могли быть подтасованы. Орудие убийства с ее камина; ее перчатки — левая в крови, спрятанные в плюще под ее окном; следы ее пудры на внутренней стороне ворота пиджака и там же несколько ее волосков; отпечаток пальца, случайно оказавшийся на куске лейкопластыря, взятого в ее комнате. Даже удар, якобы нанесенный левшой.

И наконец, потрясающее свидетельство самой миссис Стрэндж — ее самооговор. Не думаю, чтобы кто-нибудь из вас (за исключением того, кто знает истину) верил в ее невиновность после того, как она вела себя в момент задержания. Она фактически признала свою вину, не так ли? Возможно, я бы и сам не поверил, что она невиновна, если бы не личный опыт… Меня прямо осенило, когда я смотрел и слушал ее — потому что, видите ли, я знал другую девушку, которая вела себя точно так же: признала вину, будучи невиновной. Глазами Одри Стрэндж на меня смотрела та девушка…

Но я обязан был исполнить свой долг. Я не забыл об этом. Полицейский должен руководствоваться фактами, а не чувствами. Признаться, в ту минуту я надеялся только на чудо, так как понимал, что больше ничто уже не спасет эту бедную женщину.

И чудо произошло. Оно свершилось!

Вдруг появился мистер Макуэртер со своим рассказом. — Баттл помедлил.

— Мистер Макуэртер, не могли бы вы повторить то, что рассказали мне наверху?

Макуэртер повернулся к ним. Он говорил короткими предложениями, убеждающими своей лаконичностью.

Он рассказал о том, как его сняли с утеса в январе прошлого года и о своем внезапно возникшем желании снова посетить это место.

Затем продолжал:

— Я поднялся туда в понедельник вечером и стоял крепко задумавшись. Было около одиннадцати. Я смотрел на дом над мысом, теперь я знаю, он называется Галлз Пойнт. — Немного помолчав, он снова заговорил:

— Из окна дома в море была опущена веревка. Я увидел человека, поднимающегося по этой веревке…

Когда до всех дошел смысл его слов, Мэри Олдин воскликнула:

— Так это все-таки был чужой? И это дело не имеет к нам никакого отношения. То был обычный грабитель! Я с самого начала знала это!

— Не спешите, — произнес Баттл. — Тот человек пришел с другого берега, он переплыл реку. Но кто-то в доме должен был приготовить для него веревку, значит, был кто-то и внутри. — Он со значением продолжил:

— И мы знаем человека, который был на другом берегу в тот вечер, человека, которого никто не видел между половиной одиннадцатого и четвертью двенадцатого и который мог сплавать туда и назад. Человека, у которого на этом берегу есть друг. — Он добавил:

— А, мистер Латимер?

Тэд сделал шаг назад и пронзительно выкрикнул:

— Но я не умею плавать! Это все знают. Кэй, скажи им, что я не умею плавать.

— Конечно, Тэд не умеет плавать, — растерянно подтвердила Кэй.

— В самом деле? — вежливо осведомился Баттл. Он двинулся вдоль катера. Тэд попятился. Последовало неловкое движение — и всплеск.

— Боже мой! — воскликнул Баттл с глубоким участием. — Мистер Латимер упал за борт. — И тут же схватил за руку Невила, который собирался прыгнуть в воду, и сжал ее как в тисках.

— Нет, нет, мистер Стрэндж. В этом нет необходимости. У меня тут два человека поблизости — рыбачат на лодке. — Баттл перегнулся через борт, всматриваясь в воду. — Действительно, — промолвил он с интересом, — он не умеет плавать. Ну вот все и в порядке. Они его вытащили. Я непременно извинюсь потом, но есть только один надежный способ проверить, умеет ли человек плавать, — это выбросить его за борт. Видите, мистер Стрэндж, я привык все тщательно проверять. Сначала я должен был исключить мистера Латимера. У мистера Ройда плохо действует рука, он не смог бы подняться по веревке на такую высоту.

Голос у Баттла стал мягким и вкрадчивым.

— Вот мы добрались и до вас, мистер Стрэндж. Отличный спортсмен, альпинист, пловец и прочее. Вы действительно переправились на пароме в половине одиннадцатого, но никто не сможет подтвердить, что видел вас в отеле Истерхед до четверти двенадцатого, то есть тогда, когда вы, по вашим словам, искали Латимера.

Резким движением Невил высвободил руку и, откинув голову назад, засмеялся.

— Так вы думаете, что это я переплыл через реку и взобрался по веревке…

— Которая, добавьте, свисала из вашего окна, — закончил Баттл.

— Убил леди Трессилиан и вернулся назад? Зачем бы я стал проделывать все эти невероятные трюки? И кто наставил мне этих улик-ловушек? Наверное, я сам?

— Именно так, — подтвердил Баттл. — Ловко было придумано.

— А зачем мне понадобилось убивать Камиллу Трессилиан?

— Не ее, — ответил Баттл. — Вам очень хотелось, чтобы повесили женщину, которая ушла от вас к другому. Вы ведь — э… не вполне уравновешенны психически и были таким с детства. Кстати, я узнал про ту историю с луком и стрелами. Любой, кто нанес вам обиду, должен быть наказан. И смерть не кажется вам чрезмерным наказанием. Но вы считали, что просто смерти недостаточно для Одри Стрэндж — вашей Одри, которую вы любили. Да, вы ее любили, пока ваша любовь не превратилась в ненависть. Вам хотелось придумать какую-то особую смерть, чтобы она была медленной и мучительной. И когда вы обдумывали это, вас нисколько не трогало то, что погибнет леди Трессилиан, которая была вам почти матерью.

Невил нетвердо возразил:

— Все ложь. Ложь. И я не сумасшедший. Я не сумасшедший. Все ложь…

В голосе Баттла послышалось презрение:

— Вас смертельно оскорбило то, что жена ушла к другому, так? Такой удар вашему самолюбию! Подумать только, вас бросили! Вы пытались утешить свою гордость, представив дело так, будто сами покинули ее. Вы женились на другой, которая любила вас, чтобы все выглядело убедительней. Но в глубине души только и думали о том, как рассчитаетесь с Одри. Вы не смогли придумать ничего страшнее этого — ее должны были повесить. Это был тонкий расчет, только у вас не хватило ума его осуществить!

Плечи Невила под твидовым пиджаком нервно передернулись.

Баттл продолжал:

— А эта детская затея с клюшкой! Эти чересчур уж очевидные следы, ведущие к вам! Одри, должно быть, догадывалась, чего вы добиваетесь! А вы-то считали себя вне подозрений. Вы, убийцы, — смешные ребята! Очень уж самоуверенные. Думаете, что умны и изобретательны, а на самом деле ужасно как наивны…

Невил как-то странно и пронзительно выкрикнул:

— Все было действительно хитро задумано, даже очень. Вы никогда бы не догадались! Никогда! Если бы не этот нахал, набитый шотландский болван! Я все продумал — каждую мелочь! И не моя вина, что все сорвалось. Откуда я мог знать, что Ройд знал правду об Одри и Адриане? Одри и Адриан… Проклятая Одри — ее надо повесить!.. Вы должны сделать так, чтобы ее повесили! Я хочу, чтобы она умерла в страхе!.. Умерла… умерла!.. Я ненавижу ее! Слышите, я хочу, чтобы она умерла!.. Хочу, чтобы умерла!..

Постепенно истеричные выкрики стихли. Невил грузно осел и стал тихо всхлипывать.

— О боже! — промолвила Мэри Олдин. Она смертельно побледнела.

Понизив голос, Баттл произнес:

— Прошу меня извинить, но я вынужден был сделать так, чтобы он сорвался. Слишком мало было улик.

Невил все еще всхлипывал, повторяя, как ребенок:

— Я хочу, чтобы ее повесили… Хочу, чтобы ее повесили…

Мэри Олдин поежилась и повернулась к Томасу Ройду. Он взял ее за руки.

II

— Я всегда жила с чувством страха, — призналась Одри.

Они сидели на террасе — Одри рядом с суперинтендентом Баттлом. Тот догуливал свой отпуск и был приглашен в Галлз Пойнт в качестве друга.

— Постоянно боялась, — повторила Одри. — Все время.

Баттл понимающе кивнул и сказал:

— Я сразу понял, что вы смертельно напуганы. Как только увидел вас. Вы из той породы людей, которые под маской бесстрастия скрывают с трудом сдерживаемые сильные чувства. Это может быть любовь или ненависть. Вас же преследовал страх, так?

Она согласно кивнула.

— Я начала бояться Невила вскоре после нашей свадьбы. Самое ужасное, что я не знала почему. Мне начало казаться, что я сошла с ума.

— Не вы, — вымолвил Баттл.

— Когда я выходила за Невила, он мне казался таким рассудительным и абсолютно нормальным, всегда прекрасно владел собой.

— Вот что любопытно, — заметил Баттл. — Он играл роль хорошего спортсмена, и потому ему удавалось держать себя в руках на турнирах. Для него роль хорошего спортсмена была важнее, чем победы в матчах. Но, безусловно, это не проходило для него бесследно: всегда играть роль — большое напряжение. Внутри он становился все хуже.

— Внутри, — прошептала Одри, поеживаясь. — Все внутри. Но туда не заглянешь. Редко когда вдруг вырвется слово или нечаянный взгляд… И вот однажды мне показалось, что я поняла… что происходит что-то ненормальное. А потом, как я уже сказала, я начала думать, что сама теряю рассудок. Мне становилось все страшнее… Какой-то необъяснимый беспричинный страх, который угнетает.

Я решила, что схожу с ума. Но ничего не могла с собой поделать. Я была готова на все, только бы сбежать куда-нибудь. И тут появился Адриан и признался, что любит меня. Я подумала, что это прекрасная возможность уехать с ним. Он сказал…

Она вдруг замолчала.

— Вы знаете, что случилось? Я пошла встретить Адриана, но он не приехал… он погиб… у меня было такое чувство, что это Невил как-то устроил.

— Может быть, и он, — согласился Баттл. Одри повернула к нему изумленное лицо.

— Вы тоже так думаете?

— Об этом мы уже-никогда не узнаем. Автомобильную катастрофу можно подстроить. Хотя, что теперь гадать, миссис Стрэндж. Возможно, это был просто несчастный случай.

— Я… я потеряла голову. Я вернулась в Ректори — это дом Адриана. Мы собирались написать его матери, но так как она ничего не знала о нас, то я решила ничего ей не сообщать, чтобы не причинять лишнюю боль. Почти сразу же приехал Невил. Он был такой внимательный и… добрый… Но все время, пока я с ним говорила, меня мучил страх. Он сказал, что никому не нужно рассказывать об Адриане, что я смогу развестись с ним — причину он сообщит позднее — и что он собирается потом снова жениться. Я была ему так признательна. Я знала, что он считает Кэй привлекательной, и надеялась, что все как-нибудь уладится и мне удастся избавиться от своего навязчивого ощущения. Я все еще думала, что дело во мне.

Но я так и не смогла до конца избавиться от этого. Не смогла забыть это чувство. Потом однажды в парке я встретила Невила. Он сказал, что очень хотел бы, чтобы мы с Кэй встретились и стали друзьями. Он предложил собраться всем здесь в сентябре. Как я могла отказаться? В ответ на его великодушие…

— Позвал паук муху в гости, — изрек старший инспектор Баттл.

Одри поежилась.

— Да, именно так.

— Неплохо придумано, — продолжал Баттл. — Он так настойчиво повторял, что это была его идея, что все поверили в обратное.

— А потом я приехала сюда — и начался какой-то кошмар. Я знала, что должно произойти что-то ужасное. Я была уверена, что Невил что-то замышляет и это касается меня, но не догадывалась, что именно. Я просто потеряла голову. Меня парализовал страх — как во сне, когда что-то должно произойти, а ты не можешь двинуться с места…

— Мне всегда хотелось увидеть, — прервал ее Баттл, — как это змея гипнотизирует птицу и та не может улететь. Теперь я в этом не уверен.

Одри заговорила снова.

— Даже когда убили леди Трессилиан, я не поняла, что это значит. Я была сбита с толку и подумать не могла, что это сделал Невил. Я знала, что деньги его не интересуют — было бы нелепо полагать, что он станет убивать из-за наследства в пятьдесят тысяч фунтов.

Я снова и снова вспоминала мистера Тривза и то, о чем он рассказал в тот вечер. Но и тогда я не связывала это с Невилом. Мистер Тривз говорил о какой-то особой примете, по которой он смог бы узнать того ребенка спустя много лет. У меня есть шрам на ухе. Но у других я не замечала ничего необычного.

Баттл возразил:

— У мисс Олдин — прядь седых волос. У мистера Ройда плохо двигается рука и, может быть, не только оттого, что он повредил ее во время землетрясения. У мистера Латимера — довольно своеобразной формы череп. Что касается Невила Стрэнджа…

— Но ведь у Невила, насколько я знаю, нет никаких особых примет.

— Вы ошибаетесь. Мизинец на его левой руке короче, чем на правой. Такое редко встретишь, миссис Стрэндж, крайне редко.

— Так, значит, это имелось в виду?

— Да.

— И табличку на лифт повесил Невил?

— Да. Сбегал туда и обратно, пока Ройд и Латимер угощали старика напитками. Изобретательно и просто. Сомневаюсь, что мы смогли бы доказать, что это убийство.

Одри снова поежилась.

— Ну будет вам, будет, — успокоил ее Баттл. — Все уже в прошлом, милая. Продолжайте.

— А вы хитрый… Я уже давно ни с кем не откровенничала так.

— Да ну! Вот это плохо. А когда вы догадались, что замышляет господин Невил?

— Даже не знаю. Это произошло неожиданно. С него сняли подозрения, и они пали на всех нас. Однажды случайно я заметила, как он посмотрел на меня — взглядом, полным злорадства. И тут я поняла… И тогда… — она оборвала себя на полуслове.

— Что тогда?

— Тогда я решила, что быстрая смерть — это лучший выход.

Суперинтендент Баттл укоризненно покачал головой.

— Никогда не сдаваться, — вот мой девиз.

— Конечно, вы правы. Но вы не знаете, что значит жить в постоянном страхе. Он парализует волю. Вы не способны думать, строить планы и только ждете, что произойдет что-то ужасное. А потом, когда это наконец случается, — она вдруг улыбнулась, — к своему удивлению вы испытываете облегчение. Не надо больше ждать и бояться — худшее уже позади. Вы, наверное, сочтете меня ненормальной, если я скажу, что когда вы пришли меня арестовывать по обвинению в убийстве, мне было абсолютно все равно. Невил сделал худшее, на что был способен, и все было кончено. Я чувствовала себя в полной безопасности, когда уходила в сопровождении инспектора Лича.

— Отчасти поэтому мы и поступили так, — пояснил Баттл. — Я хотел, чтобы вы были подальше от этого маньяка. И потом, для того чтобы он сорвался, нужно было действовать неожиданно. Он видел, что все идет по разработанному им плану, и тем сильнее оказался шок.

— А если бы он не сорвался? — тихо спросила Одри. — Вы смогли бы что-нибудь доказать?

— Не многое. У нас было свидетельство Макуэртера, что он видел ночью при свете луны человека, поднимающегося по веревке. Имелась и сама веревка, подтверждающая его рассказ. Моток веревки лежал на чердаке, все еще влажный. Вы ведь помните, в ту ночь шел дождь.

Он замолчал и выжидательно посмотрел на Одри. Поскольку она молчала, глядя на него с любопытством, то он заговорил снова.

— Был еще костюм в полоску. Вероятно, он разделся в темноте на скалистом берегу со стороны Истерхед Бэй и спрятал костюм в расщелину скалы, случайно положив его на гниющую рыбину, занесенную туда приливом. От этого на плече пиджака осталось пятно, а сам пиджак пропитался неприятным запахом. В тот вечер в отеле были разговоры о неисправной канализации. Невил сам пустил слух об этом. Поверх костюма он накинул плащ, но запах был очень стойкий. Это вызвало у него опасения, и при первой же возможности он сдал костюм в химчистку, по глупости не под своим именем. Назвал то, которое попалось ему на глаза в журнале регистрации отеля. Поэтому ваш друг и получил этот костюм. У него хорошая голова на плечах, и он связал этот факт с человеком, взбирающимся по веревке. Понимаете, можно наступить на гнилую рыбу, но как испачкать плечо, если не снять одежду для того, чтобы искупаться? А кто же станет купаться просто так для удовольствия в сырую сентябрьскую ночь? Взвесив все факты, он понял что к чему. Мистер Макуэртер, на наше счастье, оказался очень сообразительным человеком.

— Он больше чем просто сообразительный, — заметила Одри.

— Хм, пожалуй. Если хотите, я могу рассказать вам его историю.

Одри слушала внимательно. Про себя Баттл отметил, что она умеет слушать.

— Я многим обязана ему и вам, — призналась она с глубоким чувством.

— Ну, мне не многим. Если бы я сразу сообразил, что со звонком что-то не так.

— Со звонком? Каким звонком?

— Звонком в комнате леди Трессилиан. Я с самого начала чувствовал, что здесь что-то не то, и почти догадался в чем дело, когда спускался по лестнице с верхнего этажа и увидел один из шестов, которыми открывают окна.

Понимаете, звонок только для того и предназначался, чтобы обеспечить алиби Невилу Стрэнджу. Леди Трессилиан не помнила, зачем она позвонила, да и не могла помнить, потому что она вообще не звонила. Это Невил позвонил из коридора с помощью длинного шеста, дернув за шнурок, проходящий под потолком. Спускается Баррет и видит, как мистер Невил Стрэндж идет вниз по лестнице и покидает дом. А затем она застает леди Трессилиан живой и невредимой. Вообще вся эта история с горничной выглядела сомнительно. Зачем понадобилось давать ей снотворное, если убийство должно было произойти до полуночи? Десять к одному, что в это время оно бы еще не начало действовать. И вместе с тем это доказывает, что убийство совершил кто-то из своих. У Невила было некоторое время, чтобы сыграть роль первого подозреваемого. Затем Баррет начинает говорить, подозрения полностью снимаются, и никто особенно не интересуется, когда именно он попал в отель. Мы знаем, что в ту ночь на пароме он не возвращался. И лодок никто не нанимал. Остается один способ — переправиться вплавь. Невил — отличный пловец, но даже ему нужно было спешить. Наверх он взобрался по веревке, которую оставил свисать из окна своей спальни. Отсюда и изрядное количество воды, которую мы обнаружили на полу, к сожалению, не установив истинную причину ее появления. Он переоделся в свой синий костюм и прошел в комнату леди Трессилиан — не будем вдаваться в подробности, на все ему потребовалось не более двух минут: стальной набалдашник он прикрепил заранее. Затем благополучно проделал все в обратном порядке: сменил одежду, спустился вниз по веревке — и назад в Истерхед.

— А если бы вошла Кэй?

— Готов поспорить, ей тоже подсыпали немного снотворного. Как мне сказали, она еще с обеда зевала. Кроме того, он нарочно с ней поссорился, предвидя, что она закроется в своей комнате и не будет ему мешать.

— Я пытаюсь вспомнить, заметила ли я отсутствие набалдашника на каминной решетке. Мне кажется, что нет. Когда он вернул его на место?

— На следующее утро, когда начался переполох. После того как он вернулся в машине Тэда Латимера, у него была целая ночь, чтобы замести следы и привести все в порядок: отремонтировать теннисную ракетку — кстати, Невил Стрэндж убил старую леди, ударив слева. Поэтому и показалось, что убийство совершил левша. Вы ведь помните, «бэкхенд» всегда был его коньком!

— Не надо, не надо, — Одри умоляюще подняла руки. — Я больше не могу…

Баттл улыбнулся ей.

— Все-таки хорошо, что вы выговорились. Миссис Стрэндж, вы позволите дать вам совет?

— Да, пожалуйста.

— Вы прожили восемь лет с невменяемым преступником — этого достаточно, чтобы расшатать нервы любой женщины. Но вы должны сбросить с себя этот груз, миссис Стрэндж. Вам нечего больше бояться, поймите.

Одри улыбнулась в ответ. Взгляд ее стал мягче, лицо похорошело. Она казалась немного застенчивой, но уверенной в себе. На него смотрели широко расставленные, полные признательности глаза.