/ / Language: Русский / Genre:det_classic / Series: Эркюль Пуаро

Хикори-дикори

Агата Кристи

В студенческом общежитии начинают исчезать веши… На первый взгляд пропажи туфли, поваренной книги, рюкзака, лампочки не предвещают ничего ужасного, но великий сыщик Эркюль Пуаро чувствует, что зло грядет. Да и детская считалка, давшая название роману, выглядит как предзнаменование…

0b7eb99e-c752-102c-81aa-4a0e69e2345a Агата Кристи «Хикори-дикори», серия «Вся Кристи» ЭКСМО Москва 2009 978-5-699-36349-0

Агата Кристи

Хикори-дикори

Глава 1

Эркюль Пуаро не верил своим глазам: мисс Лемон, первоклассный секретарь, никогда не делала ошибок. Она никогда не болела, не уставала, всегда отличалась бодростью и собранностью. В ней не чувствовалось ни капли женственности. Это был прекрасно отлаженный механизм, идеальный секретарь. Мисс Лемон все на свете знала и все умела. Она и жизнь Эркюля Пуаро сумела наладить так, что все в ней шло гладко и без перебоев. Его девизом вот уже много лет служили слова «Порядок и метод». Благодаря идеальному слуге Джорджу и мисс Лемон, идеальному секретарю, в жизни Пуаро царил полный порядок. Все шло как по маслу, и жаловаться было не на что.

И однако сегодня утром мисс Лемон сделала в самом обыкновенном письме три ошибки и, больше того, ничего не заметила! Это было как гром среди ясного неба.

– Мисс Лемон! – сказал Пуаро.

– Да, месье Пуаро?

– В этом письме три ошибки.

Эркюль Пуаро протянул секретарю злополучное письмо. Он был настолько изумлен, что даже не мог сердиться. Невероятно, совершенно невероятно – но факт!

Мисс Лемон взяла бумажку и пробежала ее глазами. Впервые в жизни Пуаро увидел, как она покраснела: зарделась до кончиков седых жестких волос, и румянец оказался ей совсем не к лицу.

– Боже мой! – воскликнула она. – Как же я умудрилась!.. Хотя… я знаю, в чем дело. Виновата моя сестра.

– Ваша сестра?

Новость за новостью. Пуаро даже в голову не приходило, что у мисс Лемон есть сестра. Равно как отец, мать и прочие родственники. Мисс Лемон была настолько похожа на автомат, что сама мысль о проявлении ею обычных человеческих эмоций казалась нелепой. Окружающие знали, что в свободное от работы время мисс Лемон предается разработке новой картотеки; она собиралась запатентовать это изобретение и таким образом увековечить свое имя.

– Ваша сестра? – недоверчиво переспросил Эркюль Пуаро.

– Да, – решительно подтвердила мисс Лемон. – По-моему, я никогда вам про нее не рассказывала. Она почти всю жизнь прожила в Сингапуре. Ее муж торговал каучуком…

Эркюль Пуаро понимающе закивал. Ему показалось вполне естественным, что сестра мисс Лемон провела большую часть жизни в Сингапуре. Для нее это вполне подходящее место. Сестры таких женщин, как мисс Лемон, частенько выходят замуж за сингапурских бизнесменов, чтобы дать возможность своим родственникам превратиться в роботов, которые верой и правдой служат хозяевам (а в часы досуга занимаются изобретением всяких картотек).

– Понятно, – сказал Пуаро. – Продолжайте.

И мисс Лемон продолжила свой рассказ:

– Четыре года назад она овдовела. Детей у нее нет. Вот я и присмотрела для нее уютную маленькую квартирку за вполне умеренную плату… – (Мисс Лемон, естественно, была по плечу даже эта, практически неразрешимая, задача.) – Сестра моя неплохо обеспечена… правда, деньги сейчас обесценились, но запросы у нее небольшие, и, ведя хозяйство с умом, она вполне может прожить безбедно. – Помолчав, мисс Лемон стала рассказывать дальше: – Но ее тяготило одиночество. Англия ей чужда: у нее тут ни друзей, ни приятелей, да и заняться особо нечем. В общем, примерно полгода назад она сказала мне, что подумывает о работе.

– О работе?

– Ну да, ей предложили место экономки в студенческом пансионате. Хозяйка его, кажется, наполовину гречанка, хотела нанять женщину, чтобы та вела хозяйство и управляла делами. Пансионат находится в старом доходном доме на Хикори-роуд. Вы, наверное, знаете.

Однако Пуаро не слышал о такой улице.

– Некогда это был весьма фешенебельный район, и дома там очень хорошие. Условия сестре создавали прекрасные: она получала спальню, гостиную и маленькую отдельную кухню.

Мисс Лемон опять умолкла.

– Так-так, – ободряюще сказал Пуаро, призывая ее продолжать. Впрочем, пока он не видел в ее рассказе ничего ужасного.

– У меня были сомнения, но сестра меня в конце концов убедила. Она не привыкла сидеть сложа руки, женщина она очень практичная и хозяйственная. Да и потом, она же не собиралась вкладывать туда свои капиталы. Это была работа по найму; денег, правда, больших ей платить не собирались, но она в них и не нуждалась, а работа казалась нетрудной. Ее всегда тянуло к молодежи, она понимала ее проблемы, а прожив столько лет на Востоке, разбиралась в национальной психологии и умела найти подход к иностранцам. Ведь в пансионате живут студенты из самых разных стран; большинство, конечно, англичане, но есть даже негры!

– Вот как! – сказал Эркюль Пуаро.

– Говорят, сейчас добрая половина нянечек в больницах – негритянки, и, насколько я знаю, они гораздо приятнее и внимательнее англичанок, – неуверенно произнесла мисс Лемон. – Но я отвлеклась. Мы обсудили ее план, и сестра устроилась на работу. Нам обеим не было дела до хозяйки. Миссис Николетис – женщина неуравновешенная; порой она бывает обворожительной, а иногда – увы! – совсем наоборот. То из нее денег клещами не вытянешь, а то она их буквально швыряет на ветер. Впрочем, будь она в состоянии сама вести свои дела, ей не понадобилась бы экономка. Сестра же моя не выносит капризов и не терпит, когда на ней срывают зло. Она человек очень сдержанный.

Пуаро кивнул. В этом отношении сестра, вероятно, напоминала саму мисс Лемон, только помягче, конечно, – замужество, сингапурский климат сыграли свою роль, – однако явно столь же здравомыслящая.

– Стало быть, ваша сестра устроилась на работу? – спросил он.

– Да, она переехала на Хикори-роуд где-то полгода назад. Работа ей, в общем-то, нравилась, ей было интересно.

Эркюль Пуаро внимательно слушал, но история по-прежнему выглядела довольно скучно.

– Однако теперь она страшно обеспокоена. Просто места себе не находит.

– Почему?

– Видите ли, месье Пуаро, ей не нравится, что там творится.

– А пансионат мужской или смешанный? – деликатно осведомился Пуаро.

– Ах, что вы, месье Пуаро! Я совсем не это имела в виду. К трудностям такого рода она была готова, это естественно. Но, понимаете, там начали пропадать вещи.

– Пропадать?

– Да. Причем вещи какие-то странные… И все так… ненормально…

– Вы хотите сказать, что их крадут?

– Ну да.

– А полицию вызывали?

– Нет. Пока еще нет. Сестра надеется, что до этого не дойдет. Она так любит своих ребят… по крайней мере, некоторых… и ей хотелось бы уладить все тихо, так сказать, по-семейному.

– Что ж, – задумчиво произнес Пуаро, – я с ней согласен. Но мне непонятно, почему вы-то нервничаете? Из-за сестры, да?

– Не нравится мне это, месье Пуаро. Совсем не нравится. Я не понимаю, что там происходит. Я не могу найти этому сколько-нибудь разумного объяснения, а ведь во всем должна быть своя логика.

Пуаро задумчиво кивнул.

Мисс Лемон всегда страдала отсутствием воображения, но логика у нее была.

– Может, это самое обычное воровство? Вдруг кто-нибудь из студентов страдает клептоманией?

– Сомневаюсь. Я прочитала статью о клептомании в «Британской энциклопедии» и в одной медицинской книге, – ответила мисс Лемон, бывшая на редкость добросовестным человеком, – по-моему, дело не в этом.

Эркюль Пуаро немного помолчал. Конечно, ему не хотелось забивать себе голову проблемами сестры мисс Лемон и копаться в страстях, разгоревшихся в многоязыковом пансионате. Но с другой стороны, его не устраивало, что мисс Лемон будет с ошибками печатать его письма. Поэтому он решил, что если и возьмется за расследование, то лишь для сохранения собственного спокойствия. В действительности же ему не хотелось признаваться, что в последнее время он как-то заскучал и готов был ухватиться за самое тривиальное дело.

– Вы не возражаете, мисс Лемон, – церемонно спросил Эркюль Пуаро, – если мы пригласим сюда завтра вашу сестру… скажем, на чашку чая? Вдруг я смогу ей чем-нибудь помочь?

– Вы так добры, месье Пуаро! Мне, право, даже неловко! Сестра после обеда всегда свободна.

– Значит, договариваемся на завтра.

И Пуаро, не откладывая в долгий ящик, приказал верному Джорджу испечь к завтрашнему дню квадратные пышки, щедро политые маслом, приготовить аккуратные сандвичи и прочие лакомства, без которых не обходится ни одна английская чайная церемония.

Глава 2

Сходство между сестрами было поразительное. Правда, миссис Хаббард казалась более женственной, смуглой, пышной, носила не такую строгую прическу, но взгляд у этой круглолицей миловидной дамы был точь-в-точь таким же, каким буравила собеседника сквозь пенсне мисс Лемон.

– Вы очень любезны, месье Пуаро, – сказала миссис Хаббард. – Просто очень. И чай у вас восхитительный. Я, правда, сыта, если не сказать больше, но еще от одного сандвича… но только одного… пожалуй, не откажусь. Чаю? Ну, разве что полчашечки.

– Давайте допьем, – сказал Пуаро, – и приступим к делу.

Он приветливо улыбнулся и покрутил усы, а миссис Хаббард сказала:

– Знаете, а я именно таким вас и представляла по рассказам Фелисити.

Пуаро удивленно раскрыл рот, но, вовремя сообразив, что так зовут суровую мисс Лемон, ответил, что он ничуть не удивлен, мисс Лемон всегда точна в описаниях.

– Конечно, – рассеянно произнесла миссис Хаббард, потянувшись за очередным сандвичем. – Но Фелисити всегда была равнодушна к людям. А я – наоборот. Поэтому я сейчас так и волнуюсь.

– А вы можете объяснить, что вас конкретно волнует?

– Могу. Понимаете, если бы пропадали деньги… по мелочам… я бы не удивлялась. Или, скажем, украшения… это тоже вполне нормально… то есть для меня, конечно, ненормально, но для клептоманов или бесчестных людей вполне допустимо. Однако все не так просто. Я вам сейчас покажу список пропавших вещей, у меня все записано.

Миссис Хаббард открыла сумочку и, достав маленький блокнотик, начала читать:

– «1. Выходная туфля (из новой пары).

2. Браслет (дешевенький).

3. Кольцо с бриллиантом (впоследствии найдено в тарелке с супом).

4. Компактная пудра.

5. Губная помада.

6. Стетоскоп.

7. Серьги.

8. Зажигалка.

9. Старые фланелевые брюки.

10. Электрические лампочки.

11. Коробка шоколадных конфет.

12. Шелковый шарф (найден разрезанным на куски).

13. Рюкзак (то же самое).

14. Борная кислота (порошок).

15. Морская соль.

16. Поваренная книга».

Эркюль Пуаро слушал затаив дыхание.

– Великолепно! – воскликнул он. – Да это просто сказка! – В восторге он перевел взгляд с сурового лица неодобрительно смотревшей на него мисс Лемон на добрую, расстроенную миссис Хаббард. – Я вас поздравляю, – сказал он от всей души.

– Но с чем, месье Пуаро? – удивилась она.

– С прекрасной, уникальной в своем роде головоломкой.

– Не знаю, может быть, вы, месье Пуаро, уловили в этом какой-нибудь смысл, но…

– Нет, это сплошная бессмыслица. Больше всего она напоминает игру, в которую меня втянули мои юные друзья на рождественские праздники. Кажется, она называлась «Три рогатые дамы». Каждый по очереди произносил: «Я ездил в Париж и купил…» – и прибавлял название какой-нибудь вещи. Следующий повторял его слова, добавляя что-то от себя. Выигрывал тот, кто без запинки повторял список, а вещи в нем встречались самые странные и нелепые, к примеру, там был кусок мыла, белый слон, стол с откидной крышкой, определенный вид уток. Вся трудность запоминания состоит в том, что предметы абсолютно не связаны между собой, это просто набор слов. Так же, как в вашем списке. Когда список достигал, скажем, двенадцати наименований, запомнить их в нужном порядке становилось почти невозможно. Проигравший получал бумажный рожок и в дальнейшем должен был говорить: «Я, рогатая дама, ездила в Париж» – и так далее.

Получив три рожка, человек выбывал из игры. Победителем считался тот, кто оставался последним.

– Ручаюсь, что вы-то и вышли победителем, месье Пуаро, – сказала мисс Лемон. Преданная секретарша безгранично верила в способности начальника.

Пуаро просиял:

– Вы угадали. Даже в самом странном наборе слов можно увидеть скрытый смысл, нужно только пофантазировать и попытаться связать воедино разрозненные предметы. Например, сказать себе так: «Этим мылом я мыл большого белого мраморного слона, который стоит на столе с откидной крышкой» – и так далее.

– Наверное, вы могли бы проделать нечто подобное и с моим списком? – В голосе миссис Хаббард звучало уважение.

– Безусловно. Дама в туфле на правую ногу надевает браслет на левую руку. Потом она пудрится, красит губы, идет обедать и роняет кольцо в тарелку с супом. Видите, я вполне могу запомнить ваш список. Однако нас интересует совсем другое. Почему украдены столь разные предметы? Есть ли между ними какая-то связь? Может, вор страдает какой-то манией? Первый этап нашей работы – аналитический. Мы должны тщательно проанализировать список.

Пуаро углубился в чтение, в комнате воцарилась тишина.

Миссис Хаббард впилась в него взглядом, как ребенок, который смотрит на фокусника, ожидая, что из его шляпы появится кролик или, по крайней мере, ворох разноцветных лент. Мисс Лемон же бесстрастно уставилась в одну точку – наверное, предаваясь размышлениям о своей картотеке.

Когда Пуаро наконец нарушил молчание, миссис Хаббард даже вздрогнула.

– Прежде всего мне бросилось в глаза, – сказал Пуаро, – что, как правило, пропадали недорогие вещи, порой сущие пустяки. Исключение составляют лишь стетоскоп и бриллиантовое кольцо. О стетоскопе пока говорить не будем, в данный момент меня интересует кольцо. Вы думаете, оно дорогое?

– Точно не знаю, месье Пуаро. Там был один большой бриллиант и мелкая осыпь сверху и снизу. Насколько я понимаю, кольцо досталось мисс Лейн от матери. Она очень переживала из-за его пропажи, и все мы вздохнули с облегчением, когда оно нашлось в тарелке мисс Хобхауз. Мы решили, что это дурная шутка.

– И вполне возможно, так оно и было. На мой взгляд, кража и возвращение кольца весьма симптоматичны. Ведь из-за пропажи губной помады, компактной пудры или книги никто не будет обращаться в полицию. А из-за дорогого бриллиантового колечка будут. Дело, без сомнения, должно было дойти до полиции, и поэтому кольцо вернули.

– Но зачем же красть, если все равно придется отдавать? – наморщила лоб мисс Лемон.

– Действительно, – сказал Пуаро, – зачем? Однако сейчас мы не будем заострять на этом внимание. Я хочу как-то упорядочить пропавшие вещи, и кольцо в моем списке занимает первое место. Что собой представляет его хозяйка, мисс Лейн?

– Патрисия Лейн? Она очень милая девушка, пишет какой-то диплом… по истории или археологии… не помню.

– Она из богатой семьи?

– О нет. Денег у нее мало, но одевается она очень опрятно.

Кольцо, как я говорила, принадлежало ее матери. У нее есть еще пара украшений, но вообще гардероб небогатый, и в последнее время она даже бросила курить. Из экономии.

– Опишите мне ее, пожалуйста.

– Это вполне заурядная девушка, так сказать, ни то ни се. Аккуратная. Спокойная, воспитанная, но в ней нет изюминки. Она просто хорошая, порядочная девушка.

– Кольцо оказалось в тарелке мисс Хобхауз. Что собой представляет эта девушка?

– Валери? Смуглая, темноволосая. Умная, остра на язык. Работает в салоне красоты «Сабрина Фер», вы, наверное, знаете.

– А они дружат?

Миссис Хаббард задумалась.

– Пожалуй, да. Хотя у них мало общего. Впрочем, Патрисия со всеми ладит, однако не пользуется особой популярностью. А у Валери Хобхауз есть и враги, нельзя ведь безнаказанно смеяться над людьми, но есть и поклонники.

– Понятно, – сказал Пуаро.

Значит, Патрисия Лейн – девушка милая, но заурядная, а Валери Хобхауз – яркая личность…

Он подвел итог размышлениям:

– Особенно интересен, на мой взгляд, диапазон пропаж. Есть мелочи, скажем: губная помада, бижутерия, компактная пудра… Сюда же можно отнести и морскую соль, коробку конфет. На них вполне может польститься кокетливая, но бедная девушка. Но зачем ей стетоскоп? Его скорее украл бы мужчина, украл, чтобы продать или заложить в ломбард. Чей это стетоскоп?

– Мистера Бейтсона… Это такой рослый добродушный юноша.

– Он изучает медицину?

– Да.

– А он очень рассердился, узнав о пропаже?

– Он был вне себя от бешенства, месье Пуаро. Он – человек вспыльчивый и в минуты гнева способен наговорить кучу дерзостей, но потом быстро остывает. Он не может относиться спокойно к тому, что крадут его вещи.

– А неужели кто-нибудь может?

– Ну, как сказать… У нас живет мистер Гопал Рама из Индии. Его ничем не проймешь. Он только улыбается, машет рукой и говорит, что материальное не представляет никакой ценности.

– А у него что-нибудь украли?

– Нет.

– Понятно. А кому принадлежали фланелевые брюки?

– Мистеру Макнабу. Они были очень ветхие, и все считали, что пора их выбросить, но мистер Макнаб очень привязан к своим старым вещам и никогда ничего не выбрасывает.

– Ну, вот мы и добрались до второго пункта моей классификации – до вещей, которые, по идее, не представляют для вора никакой ценности: старых фланелевых брюк, электрических лампочек, борной кислоты, морской соли… Да, чуть не забыл поваренную книгу. Конечно, кто-нибудь и на них может польститься, но маловероятно. Кислоту, скорее всего, взяли по ошибке; лампочку, наверное, хотели вкрутить вместо перегоревшей, да позабыли… поваренную книгу могли взять почитать и, так сказать, «заиграли». Брюки могла взять уборщица.

– У нас две уборщицы, и обе – женщины очень честные. Я уверена, что они ничего не возьмут без спросу.

– Не буду спорить. Да, чуть не забыл про выходные туфли, вернее, про одну туфлю из новой пары. Чьи они были?

– Салли Финч. Она из Америки, фулбрайтовская стипендиатка.

– А может, она куда-нибудь ее засунула и забыла? Ума не приложу, зачем кому-то понадобилась одна туфля.

– Нет, мы обыскали весь дом, месье Пуаро. Понимаете, мисс Финч тогда собиралась в гости. Она надела вечерний туалет, и пропажа оказалась для нее настоящей трагедией – ведь других выходных туфель у нее нет.

– Значит, она была огорчена и раздосадована… М-да, возможно, все не так просто… – Помолчав немного, он заговорил вновь: – У нас остались два последних пункта: разрезанный на куски рюкзак и шарф в столь же плачевном состоянии. Это явно сделано из мести, иначе объяснить нельзя. Кому принадлежал рюкзак?

– Рюкзаки есть почти у всех студентов; ребята часто путешествуют автостопом. И у многих рюкзаки одинаковые, из одного и того же магазина, и их трудно различить. Этот рюкзак принадлежал либо Леонарду Бейтсону, либо Колину Макнабу.

– А кто хозяйка шелкового шарфа, который тоже был разрезан на куски?

– Валери Хобхауз. Ей подарили его на Рождество; шарф был красивый, дорогой, изумрудно-зеленого цвета.

– Ага… Валери Хобхауз…

Пуаро закрыл глаза. Перед его мысленным взором проносился настоящий калейдоскоп вещей. Клочья шарфов и рюкзаков, поваренная книга, губная помада, соль для ванны, имена и беглые описания студентов. Нечто бессвязное, бесформенное. Странные происшествия и случайные люди. Но Пуаро прекрасно знал, что какая-то связь между ними существует. Может быть, каждый раз, встряхнув калейдоскоп, он будет получать разные картинки. Но одна из картинок непременно окажется верной… Вопрос в том, с чего начать…

Он открыл глаза:

– Мне надо подумать. Собраться с мыслями.

– Конечно-конечно, месье Пуаро, – закивала миссис Хаббард. – Поверьте, мне так неловко причинять вам беспокойство!

– Никакого беспокойства вы мне не причиняете. Мне самому интересно. Но пока я буду думать, мы должны начать действовать. С чего? Ну, скажем… с туфельки, с вечерней туфельки. Да-да! С нее-то мы и начнем. Мисс Лемон!

– Я вас слушаю, месье Пуаро! – Мисс Лемон тут же оторвалась от размышлений о своей картотеке, еще больше выпрямилась и механически потянулась за блокнотом и ручкой.

– Мисс Лемон постарается раздобыть оставшуюся туфлю. Вы пойдете на Бейкер-стрит, в бюро находок. Когда была потеряна туфля?

Миссис Хаббард подумала и ответила:

– Я точно не помню, месье Пуаро. Месяца два назад. Но я узнаю у самой Салли Финч.

– Хорошо. – Он опять повернулся к мисс Лемон: – Отвечайте уклончиво. Скажите, что вы забыли туфлю в электричке – это больше всего похоже на правду – или в автобусе. Сколько автобусов ходит в районе Хикори-роуд?

– Всего два.

– Хорошо. Если на Бейкер-стрит вам ничего не скажут, обратитесь в Скотленд-Ярд и скажите, что вы оставили ее в такси.

– Не в Скотленд-Ярд, а в бюро Лэмбет, – с деловым видом поправила его мисс Лемон.

Пуаро развел руками: «Вам виднее».

– Но почему вам кажется… – начала миссис Хаббард.

Пуаро не дал ей договорить:

– Давайте подождем, что ответят в бюро находок. Потом мы с вами, миссис Хаббард, решим, как быть дальше. Тогда вы подробно опишете мне ситуацию.

– Но уверяю вас, я вам все рассказала!

– О нет, позвольте с вами не согласиться. Люди в доме живут разные. А любит В, В любит С, а Д и Е, возможно, заклятые враги на почве ревности к А. Именно это меня будет интересовать. Чувства, переживания. Ссоры, конфликты, кто с кем дружит, кто кого ненавидит, всякие человеческие слабости.

– Поверьте, – натянуто произнесла миссис Хаббард, – я ничего такого не знаю. Я в такие дела не вмешиваюсь. Я просто веду хозяйство, обеспечиваю провизией…

– Но вам же небезразличны люди! Вы сами мне об этом говорили. Вы любите молодежь. И на работу пошли не ради денег, а для того, чтобы общаться с людьми. В пансионате есть студенты, которые вам симпатичны, а есть и такие, которые вам не очень нравятся, а может, и вовсе не нравятся. Вы должны рассказать мне об этом, и вы расскажете! Ведь у вас на душе тревожно… причем вовсе не из-за пропавших вещей: вы вполне могли заявить о них в полицию.

– Что вы, миссис Николетис наверняка не захотела бы обращаться в полицию.

Пуаро продолжал, как бы не слыша:

– Но вас беспокоят не вещи, вы боитесь за человека! Да-да, именно за человека, которого считаете виновником или, по крайней мере, соучастником краж. Значит, этот человек вам дорог.

– Вы шутите, месье Пуаро!

– Нисколько, и вы это знаете. Больше того, я считаю вашу тревогу обоснованной. Изрезанный шарф выглядит довольно зловеще. И рюкзак тоже. Все остальное может быть чистым ребячеством, но я в этом не уверен. Совсем не уверен!

Глава 3

Слегка запыхавшись, миссис Хаббард поднялась по лестнице дома номер 26 на Хикори-роуд и только было собралась открыть ключом свою квартиру, как входная дверь распахнулась и по лестнице взлетел рослый огненно-рыжий юноша.

– Привет, ма! – сказал Лен Бейтсон (уж такая у него была манера называть миссис Хаббард). Этот добродушный юноша говорил на кокни[1] и, к счастью, был начисто лишен комплекса неполноценности. – Вы из города? Ходили прошвырнуться?

– Я была приглашена на чай, мистер Бейтсон. Пожалуйста, не задерживайте меня, я спешу.

– Какой замечательный труп я сегодня анатомировал! – сказал Лен. – Просто прелесть.

– До чего же вы гадкий, Лен! Разве можно так говорить? Прелестный труп… Боже мой! Меня даже замутило.

Лен Бейтсон захохотал так, что в холле задрожали стены.

– Селии ни слова, – сказал он. – Я проходил тут мимо аптеки и заглянул к ней. «Зашел, – говорю, – рассказать о покойнике». А она побледнела как полотно, и мне показалось, что она сейчас грохнется в обморок. Как вы думаете, почему, мама Хаббард?

– Ничего удивительного, – произнесла миссис Хаббард. – Вы кого угодно доконаете. Селия, наверное, подумала, что вы говорите о настоящем покойнике.

– То есть как о «настоящем»? А трупы в нашей анатомичке, по-вашему, что, синтетические?

Справа распахнули дверь, и выглянувший из комнаты длинноволосый, лохматый юнец ворчливо произнес:

– А, это ты! А я подумал, у нас тут вавилонское столпотворение, столько от тебя шума!

– Надеюсь, тебе это не действует на нервы?

– Не больше, чем обычно, – сказал Нигель Чэпмен и скрылся в комнате.

– Наше нежное создание! – насмешливо воскликнул Лен.

– Ради бога, не задирайтесь! – попыталась его утихомирить миссис Хаббард. – Я люблю, когда люди в хорошем настроении и не ссорятся по пустякам.

Молодой великан с ласковой ухмылкой взглянул на нее с высоты своего роста:

– Да плевать мне на Нигеля, ма.

В этот момент на лестнице показалась девушка:

– Миссис Хаббард, вас срочно разыскивает миссис Николетис. Она в своей комнате.

Миссис Хаббард вздохнула и пошла наверх. Высокая смуглая девушка, передавшая распоряжение хозяйки, отступила к стене, давая ей проход.

Лен Бейтсон спросил, снимая плащ:

– В чем дело, Валери? Мама Хаббард пошла жаловаться на наше поведение?

Девушка передернула худенькими точеными плечиками, спустилась вниз и пошла через холл.

– Это все больше походит на сумасшедший дом, – бросила она через плечо. Она двигалась с ленивой, вызывающей грацией манекенщицы.

Дом номер 26 на Хикори-роуд состоял на самом деле из двух корпусов. Они соединялись одноэтажной пристройкой, где помещались общая гостиная и большая столовая, а подальше находились две раздевалки и маленький кабинет. В каждую половину дома вела своя лестница. Девушки жили в правом крыле, а юноши – в левом, оно-то и было раньше отдельным домом.

Поднимаясь по лестнице, миссис Хаббард расстегнула воротник пальто. Вздохнув еще раз, она направилась в комнату миссис Николетис.

– Опять, наверное, не в духе, – пробормотала миссис Хаббард, постучалась и вошла.

В гостиной миссис Николетис было очень жарко. Электрокамин работал на полную мощность. Миссис Николетис, дородная смуглая женщина, все еще привлекательная, с огромными карими глазами и капризным ртом, курила, сидя на диване и облокотившись на грязноватые шелковые и бархатные подушки.

– А… Наконец-то! – Тон ее был прямо-таки прокурорским.

Миссис Хаббард, как истинная сестра мисс Лемон, и бровью не повела.

– Да, – отрывисто сказала она. – Вот и я. Мне доложили, что вы меня искали.

– Конечно, искала. Ведь это чудовищно, просто чудовищно!

– Что чудовищно?

– Счета! Счета, которые мне из-за вас предъявляют! – Миссис Николетис, как заправский фокусник, достала из-под подушки кипу бумаг. – Мы что, гусиными печенками и перепелами кормим этих мерзавцев? У нас тут шикарный отель? Кем себя считают эти студентишки?

– Молодыми людьми с хорошим аппетитом, – ответила миссис Хаббард. – Мы им подаем завтрак и скромный ужин, пища простая, но питательная. Мы ведем хозяйство очень экономно.

– Экономно? Экономно?! И вы еще смеете так говорить? Я вот-вот разорюсь!

– Неправда, вы внакладе не остаетесь, миссис Николетис. Цены у вас высокие, и далеко не всякий студент может позволить себе здесь поселиться.

– Однако комнаты у меня не пустуют. У меня по три кандидата на место! И студентов направляют отовсюду, даже из посольств! Три кандидата на одну комнату – такое еще поискать надо!

– А ведь студенты к вам стремятся еще и потому, что здесь вкусно и сытно кормят. Молодым людям надо хорошо питаться.

– Ишь, чего захотели! А я, значит, оплачивай их жуткие счета?! А все кухарка с мужем, проклятые итальяшки! Они вас нагло обманывают.

– Что вы, миссис Николетис! Еще не родился такой иностранец, которому удастся обвести меня вокруг пальца!

– Тогда, значит, вы сами меня обворовываете.

Миссис Хаббард опять и бровью не повела.

– Вам следует поосторожнее выбирать выражения, – сказала она тоном старой нянюшки, журящей своих питомцев за особенно дерзкую проделку. – Так нельзя разговаривать с людьми, это может плохо кончиться.

– Боже мой! – Миссис Николетис театральным жестом швырнула счета в воздух, и они разлетелись по всей комнате.

Миссис Хаббард, поджав губы, наклонилась и собрала бумажки.

– Вы меня бесите! – крикнула хозяйка.

– Возможно, но тем хуже для вас, – ответила миссис Хаббард. – Не стоит волноваться, от этого повышается давление.

– Но вы же не станете отрицать, что на этой неделе у нас перерасход?

– Разумеется. На этой неделе Люмпсон продавал продукты по дешевке, и я решила, что нельзя упускать такую возможность. Зато на следующей неделе расходов будет гораздо меньше.

Миссис Николетис надулась:

– Вы всегда выкрутитесь.

– Ну вот. – Миссис Хаббард положила аккуратную стопку счетов на стол. – О чем вы еще хотели со мной побеседовать?

– Салли Финч, американка, собирается от нас съехать. А я не хочу. Она ведь фулбрайтовская стипендиатка и может создать нам рекламу среди своих товарищей. Надо убедить ее остаться.

– А почему она собралась съезжать?

Миссис Николетис передернула могучими плечами:

– Охота мне забивать голову всякими глупостями! Во всяком случае, это были отговорки. Можете мне поверить. Я прекрасно чувствую, когда со мной неискренни.

Миссис Хаббард задумчиво кивнула. Тут она вполне соглашалась с миссис Николетис.

– Салли ничего мне не говорила, – ответила она.

– Но вы постараетесь ее убедить?

– Конечно.

– Да, если весь сыр-бор из-за цветных, индусов этих, негритосов… то лучше пусть они убираются. Все до единого! Американцы цветных не любят, а для меня гораздо важнее хорошая репутация моего пансионата среди американцев, а не среди всякого сброда. – Она театрально взмахнула рукой.

– Пока я здесь работаю, я не допущу расизма, – холодно возразила миссис Хаббард. – Тем более что вы ошибаетесь. Наши студенты совсем не такие, и Салли, разумеется, тоже. Она частенько обедает с мистером Акибомбо, а он просто иссиня-черный.

– Тогда ей не нравятся коммунисты, вы знаете, как американцы относятся к коммунистам. А Нигель Чэпмен – стопроцентный коммунист!

– Сомневаюсь.

– Нечего сомневаться! Послушали бы вы, что он нес вчера вечером!

– Нигель может сказать что угодно, лишь бы досадить людям. Это его большой недостаток.

– Вы их так хорошо знаете! Миссис Хаббард, дорогая, вы просто прелесть! Я все время твержу себе: что бы я делала без миссис Хаббард? Я вам безгранично верю. Вы прекрасная, прекрасная женщина!

– Политика кнута и пряника, – сказала миссис Хаббард.

– Вы о чем?

– Да нет, я так… Я сделаю все, что от меня зависит.

Она вышла, не дослушав благодарных излияний хозяйки. Бормоча про себя: «Сколько времени я с ней потеряла!.. Она кого хочешь сведет с ума…» – миссис Хаббард торопливо шла по коридору к себе.

Но в покое ее оставлять не собирались. В комнате ее ждала высокая девушка.

– Мне хотелось бы с вами поговорить, – произнесла девушка, поднимаясь с дивана.

Элизабет Джонстон, приехавшая из Вест-Индии, училась на юридическом факультете. Она была усидчива, честолюбива и очень замкнута. Держалась всегда спокойно, уверенно, и миссис Хаббард считала ее одной из самых благополучных студенток.

Она и теперь сохраняла спокойствие, темное лицо ее оставалось совершенно бесстрастным, но миссис Хаббард уловила легкую дрожь в ее голосе.

– Что-нибудь случилось?

– Да. Пожалуйста, пройдемте ко мне в комнату.

– Одну минуточку. – Миссис Хаббард сняла пальто и перчатки и пошла вслед за девушкой. Та жила на верхнем этаже. Элизабет Джонстон открыла дверь и подошла к столу у окна.

– Вот мои конспекты, – сказала она. – Результат долгих месяцев упорного труда. Полюбуйтесь, во что они превратились.

У миссис Хаббард перехватило дыхание.

Стол был залит чернилами. Все записи были густо перепачканы. Миссис Хаббард прикоснулась к конспектам. Чернила еще не просохли.

Она спросила, прекрасно понимая нелепость своих слов:

– Вы не знаете, чьих рук это дело?

– Нет. Это сделали, пока меня не было.

– Может быть, миссис Биггс…

Миссис Биггс работала уборщицей на этом этаже.

– Нет, это не миссис Биггс. Ведь чернила не мои. Мои стоят на полке возле кровати. Их не тронули. Кто-то сделал это нарочно, специально запасшись чернилами.

Миссис Хаббард была потрясена.

– Это очень злая, жестокая шутка.

– Да уж, приятного мало.

Девушка говорила спокойно, однако миссис Хаббард понимала, что должно твориться в ее душе.

– Поверьте, Элизабет, мне очень, очень неприятно, и я сделаю все, чтобы выяснить, кто так гадко обошелся с вами. Вы подозреваете кого-нибудь?

Девушка ответила не раздумывая:

– Вы обратили внимание на то, что чернила зеленого цвета?

– Да, я сразу это заметила.

– Мало кто пользуется зелеными чернилами. В нашем пансионате ими пишет только один человек – Нигель Чэпмен.

– Нигель? Неужели вы думаете, что Нигель способен на такое?

– Нет, вряд ли. Однако он пишет зелеными чернилами и дома, и в университете.

– Придется учинить допрос. Мне очень неприятно, Элизабет, что такое могло произойти в нашем доме, но смею вас заверить: я доберусь до виновника. Может, это вас хоть чуточку утешит…

– Спасибо, миссис Хаббард. Насколько я знаю… это не первая неприятность у нас?

– Да, не первая…

Миссис Хаббард вышла от Элизабет и направилась к лестнице. Но внезапно остановилась и, вернувшись, постучалась в последнюю комнату в глубине коридора. «Войдите!» – послышался голос Салли Финч.

Комната была миленькой, да и сама Салли Финч, жизнерадостная рыженькая девушка, была очаровательной. Она что-то писала, облокотившись о подушку, щека ее была слегка оттопырена. Салли протянула миссис Хаббард открытую коробку конфет и невнятно пробормотала:

– Мне из дома леденцы прислали. Угощайтесь.

– Благодарю, Салли. В другой раз. У меня сейчас нет настроения. – Миссис Хаббард помолчала. – Вы слышали, что стряслось у Элизабет Джонстон?

– У Черной Бесс?

Прозвище было не обидным, а ласковым, и сама Элизабет на него откликалась.

Миссис Хаббард рассказала о случившемся. Салли слушала, трепеща от негодования.

– Какая низость! Неужели кто-то мог так гадко обойтись с нашей Бесс? Ведь она всеобщая любимица. Она такая спокойная, и, хотя держится особняком и мало с кем общается, по-моему, у нее нет врагов.

– И мне так казалось.

– Это все из одной серии. Вот поэтому я…

– Что – вы? – переспросила миссис Хаббард, видя, что девушка резко осеклась.

– Поэтому я хочу уехать. Миссис Ник, наверное, вам уже сказала?

– Да, она очень переживает. Она считает, что вы скрыли от нее истинную причину вашего решения.

– Конечно, скрыла. Она бы взбеленилась. Но вам я скажу: мне не нравится, что здесь происходит. Сначала странная история с моей туфлей; потом кто-то разрезал шарф Валери… потом рюкзак Лена… Воровство – дело понятное, не так уж и много вещей украли, да и вообще такие случаи не новость. Приятного тут, конечно, мало, но в принципе это нормально… А вот в этих происшествиях есть что-то ненормальное. – Она на мгновение умолкла, а потом неожиданно улыбнулась: – Знаете, Акибомбо в панике. Он кажется таким образованным и культурным, но чуть копни – и выяснится, что он недалеко ушел от своих предков, веривших в колдовство.

– Полно вам! – строго сказала миссис Хаббард. – Терпеть не могу такие разговоры, все это бредни и предрассудки. Просто кто-то решил попортить другим кровь.

Салли улыбнулась и стала похожа на кошку.

– И все же меня не покидает чувство, что этот кто-то не совсем обычный человек.

Миссис Хаббард спустилась вниз и направилась в гостиную на первом этаже. В комнате находились четверо. Валери Хобхауз примостилась на диване, перекинув через подлокотник тонкие, стройные ноги. Нигель Чэпмен устроился за столом, положив перед собой увесистый том. Патрисия Лейн облокотилась о камин, а только что вошедшая девушка в плаще снимала с головы вязаную шапочку. Девушка была миниатюрной, миловидной, с широко поставленными карими глазами и полуоткрытым ротиком, придававшим ее лицу вечно испуганное выражение.

Валери вытащила сигарету изо рта и певуче произнесла:

– Привет, ма! Ну как, удалось вам укротить разъяренную тигрицу, нашу достопочтенную хозяйку?

– А что, она вышла на тропу войны? – спросила Патрисия Лейн.

– Еще как вышла! – усмехнулась Валери.

– У нас большие неприятности, – сказала миссис Хаббард. – Мне нужны вы, Нигель.

– Я? – Нигель поднял на нее глаза и закрыл книгу. Его узкое недоброе лицо внезапно озарилось озорной, но удивительно приятной улыбкой. – А что я такого сделал?

– Надеюсь, что ничего, – ответила миссис Хаббард. – Но чернила, которыми кто-то нарочно залил конспекты Элизабет Джонстон, зеленого цвета. А вы всегда пишете зелеными чернилами.

Он уставился на нее, улыбка сползла с его лица.

– И что из этого?

– Какой кошмар! – воскликнула Патрисия Лейн. – Делать тебе нечего, Нигель. Я тебя предупреждала: нечего шокировать людей, неужели ты не можешь писать обычными синими чернилами?

– А я люблю выпендриваться, – ответил Нигель. – Хотя, наверное, сиреневые еще лучше. Надо будет попытаться достать… Вы не шутите насчет конспектов?

– Я говорю вполне серьезно. Это ваших рук дело?

– Естественно, нет. Я люблю повредничать, но на такую пакость я не способен… тем более по отношению к Черной Бесс, которая никогда не лезет в чужие дела, не в пример некоторым, не буду указывать пальцем. Хотел бы я знать, где мои чернила? Я как раз вчера вечером заправлял ручку. Обычно я ставлю их сюда.

Он встал и подошел к полке.

– Ага, вот они. – Нигель взял в руки пузырек и присвистнул. – Вы правы. Тут осталось на донышке, а ведь вчера пузырек был почти полный.

Девушка в плаще тихонько ахнула:

– О господи! Как неприятно!

Нигель повернулся к ней и обвиняюще произнес:

– У тебя есть алиби, Селия?

Девушка опять ахнула:

– А почему я? И вообще, я целый день была в больнице и не могла…

– Перестаньте, Нигель, – вмешалась миссис Хаббард. – Не дразните Селию.

Патрисия Лейн сердито воскликнула:

– Не понимаю, почему вы обвиняете Нигеля? Только потому, что конспекты залили его чернилами?

– Ишь, как она защищает своего несмышленыша, – ехидно вставила Валери.

– Но это вопиющая несправедливость…

– Поверьте, я тут абсолютно ни при чем, – серьезно оправдывалась Селия.

– Да никто тебя и не подозревает, детка, – раздраженно перебила ее Валери. – Но как бы там ни было, – она обменялась взглядом с миссис Хаббард, – все это зашло далеко. Надо что-то делать.

– Надо что-то делать, – мрачно подтвердила миссис Хаббард.

Глава 4

– Взгляните, месье Пуаро.

Мисс Лемон положила перед ним небольшой коричневый сверток. Он развернул бумагу и оценивающе оглядел изящную серебряную туфельку.

– Она была в бюро находок на Бейкер-стрит, как вы и предполагали.

– Это облегчает дело, – сказал Пуаро, – и подтверждает кое-какие мои догадки.

– Совершенно верно, – поддакнула мисс Лемон, начисто лишенная любопытства. Но зато родственных чувств она не была лишена и поэтому попросила: – Месье Пуаро, пожалуйста, если вас не затруднит, то прочитайте письмо моей сестры. У нее есть кое-какие новости.

– Где оно?

Мисс Лемон протянула ему конверт, и, дочитав последнюю строчку, он тут же велел ей связаться с сестрой по телефону. Как только миссис Хаббард ответила, Пуаро взял трубку:

– Миссис Хаббард?

– Да, это я, месье Пуаро. Я вам очень благодарна за то, что вы быстро позвонили. Я была ужасно…

– Откуда вы говорите? – прервал ее Пуаро.

– Как – откуда? Из пансионата… Ах, ну конечно, понимаю… Я у себя в гостиной.

– У вас спаренный телефон?

– Да, но в основном все пользуются телефоном, стоящим в холле.

– Нас могут подслушать?

– Никого из студентов сейчас нет. Кухарка пошла в магазин. Жеронимо, ее муж, очень плохо понимает по-английски. Правда, есть еще уборщица, но она туговата на ухо и наверняка не станет подслушивать.

– Прекрасно. Значит, я могу говорить свободно. У вас бывают по вечерам лекции или кино? Ну, словом, какие-нибудь развлечения?

– Иногда мы устраиваем лекции. Недавно к нам приходила мисс Бэлтраут, показывала цветные слайды. Но сегодня нас приглашали в японское посольство, так что, боюсь, многих студентов не будет дома.

– Ага. Значит, так: сегодня вечером вы устроите лекцию месье Эркюля Пуаро, начальника вашей сестры. Он расскажет о наиболее интересных преступлениях, которые ему довелось расследовать.

– Это, конечно, весьма интересно, но вы думаете…

– Я не думаю, я уверен!

Вечером, придя в гостиную, студенты увидели на доске возле двери объявление: «Месье Эркюль Пуаро, знаменитый частный детектив, любезно согласился прочитать сегодня лекцию о теории и практике расследования преступлений. Месье Пуаро расскажет о наиболее интересных делах, которые ему пришлось вести».

Реакция студентов была самой различной. Со всех сторон раздавались реплики:

– Никогда о нем не слышал…

– Ах, постойте, постойте, я что-то слышал… Да-да, мне рассказывали про мужчину, которого приговорили к смертной казни за убийство уборщицы, и вроде бы этот детектив в самый последний момент его спас, потому что нашел настоящего убийцу…

– Зачем нам это?…

– А по-моему, очень даже забавно…

– Колин, наверное, будет в восторге. Он помешан на психологии преступников…

– Ну, я бы этого не сказал, но все равно интересно побеседовать с человеком, который близко общается с преступниками.

Ужин был назначен на половину восьмого, и, когда миссис Хаббард вышла из своей гостиной (где она угощала почетного гостя шерри-бренди) в сопровождении небольшого человечка средних лет с подозрительно черными волосами и густыми усами, которые он то и дело подкручивал с довольным видом, большинство студентов уже сидели за столом.

– Вот наши питомцы, месье Пуаро. Хочу вам представить, ребята, месье Эркюля Пуаро, который любезно согласился побеседовать с нами после ужина.

После обмена приветствиями Пуаро сел на место, указанное ему миссис Хаббард, и, казалось, был занят только тем, чтобы не замочить усы в превосходном итальянском супе минестрони, поданном маленьким шустрым слугой-итальянцем.

Потом принесли обжигающе горячие спагетти с фрикадельками, и тут девушка, сидевшая справа от Пуаро, робко спросила:

– А правда, что сестра миссис Хаббард работает с вами?

Пуаро повернулся к ней:

– Конечно, правда. Мисс Лемон уже много лет работает у меня секретарем. Лучших мастеров своего дела я не встречал. Я даже немного ее побаиваюсь.

– Понятно. А я думала…

– Что вы думали, мадемуазель? – Он отечески улыбнулся, мысленно давая ей краткую характеристику: хорошенькая, чем-то озабочена, не очень сообразительна, напугана…

Он сказал:

– Можно узнать, как вас зовут и где вы учитесь?

– Меня зовут Селия Остин. Я не учусь, а работаю фармацевтом в больнице Святой Екатерины.

– Интересная работа?

– Не знаю… Вообще-то интересная… – Голос ее звучал не очень уверенно.

– А остальные ребята чем занимаются? Мне бы хотелось побольше узнать о них. Я думал, что здесь живут иностранные студенты, но, оказывается, англичан гораздо больше.

– Некоторых иностранцев сейчас нет, например, мистера Чандры Лала и Гопала Рамы, они из Индии… Да! Еще не видно мисс Рейнджир, она голландка, и мистера Ахмеда Али, он египтянин и помешан на политике.

– А кто сидит за столом? Расскажите мне о них, пожалуйста.

– Слева от миссис Хаббард сидит Нигель Чэпмен. Он изучает историю Средних веков и итальянский язык в университете. Рядом с ним Патрисия Лейн, в очках. Она пишет диплом по археологии. Высокий рыжий парень – Лен Бейтсон, врач, а смуглая девушка – Валери Хобхауз, она работает в салоне красоты. Ее сосед – Колин Макнаб, будущий психиатр.

Когда она говорила о Колине, голос ее слегка дрогнул. Пуаро метнул на нее быстрый взгляд и увидел, что она покраснела. Он отметил про себя: «Ага, значит, она влюблена и не может скрыть своих чувств». Он заметил, что юный Макнаб не обращал на нее никакого внимания, а увлеченно беседовал с рыжеволосой хохотушкой, сидевшей с ним рядом за столом.

– Это Салли Финч. Фулбрайтовская стипендиатка. А возле нее – Женевьев Марико. Она вместе с Рене Холлем изучает английский. Маленькая светленькая девочка – Джин Томлинсон, она тоже работает в больнице Святой Екатерины. Она физиотерапевт. Негра зовут Акибомбо. Он из Западной Африки, отличный парень. Последней с той стороны сидит Элизабет Джонстон, она учится на юридическом. А справа от меня два студента из Турции, они приехали неделю назад и совсем не говорят по-английски.

– Спасибо. И как же вы между собой ладите? Ссоритесь, наверное?

Серьезность вопроса снималась игривым тоном. Селия ответила:

– О, мы так заняты, что нам некогда ссориться, хотя…

– Хотя что, мисс Остин?

– Нигель… тот, что сидит рядом с миссис Хаббард… обожает поддразнивать людей, злить их. А Лен Бейтсон злится. Он тогда бывает просто страшен. Но вообще-то он очень добрый.

– А Колин Макнаб тоже сердится?

– О нет, что вы! Колин только посмеивается над Нигелем.

– Понятно. А девушки между собой ссорятся?

– Нет-нет, мы очень дружим. Женевьев, правда, порой обижается. Я думаю, это национальная черта: французы, по-моему, очень обидчивые… Ой… я… я не то хотела сказать, простите меня…

Селия не знала, куда деваться от смущения.

– Ничего, я не француз, а бельгиец, – серьезно успокоил ее Пуаро. И тут же, не давая Селии опомниться, перешел в наступление: – Так о чем же вы думали, мисс Остин? Помните, вы сказали вначале…

Она нервно скатала хлебный шарик.

– Да просто… понимаете… у нас недавно были неприятности… вот я и подумала, что миссис Хаббард… но это ужасная чушь, не обращайте внимания…

Пуаро не стал допытываться. Он повернулся к миссис Хаббард и включился в ее диалог с Нигелем Чэпменом, который высказал спорную мысль о том, что преступление – это одна из форм искусства и настоящие подонки общества – полицейские, поскольку они выбирают эту профессию из скрытого садизма. Пуаро потешался, глядя, как молодая женщина в очках, сидевшая рядом с Нигелем, отчаянно пытается сгладить неловкость, а Нигель не обращает на нее абсолютно никакого внимания.

Миссис Хаббард мягко улыбалась.

– У молодежи сейчас на уме только политика и психология, – сказала она. – Мы были куда беспечнее. Мы любили танцевать. Если скатать ковер в гостиной, там вполне можно устроить танцзал и плясать до упаду, но вам это и в голову не приходит.

Селия рассмеялась и лукаво сказала:

– А ведь ты любил танцевать, Нигель. Я даже танцевала с тобой однажды, хотя ты, наверное, не помнишь.

– Ты – со мной? – недоверчиво спросил Нигель. – Где?

– В Кембридже, на празднике Весны.

– Ах, весна, весна! – Нигель махнул рукой, как бы открещиваясь от ошибок молодости. – В юности чего только не бывает. К счастью, это скоро проходит.

Нигелю явно было не больше двадцати пяти. Пуаро улыбнулся в усы.

Патрисия Лейн серьезно произнесла:

– Понимаете, миссис Хаббард, мы так заняты… Надо ходить на лекции и вести конспекты, так что на всякие глупости просто не остается времени.

– Но молодость ведь у человека одна, – возразила миссис Хаббард.

Отведав на десерт шоколадного пудинга, все отправились в гостиную, и каждый налил себе кофе из кофейника, стоявшего на столе. Пуаро предложил начать лекцию. Турки вежливо откланялись, а остальные расселись по местам, выжидающе глядя на гостя.

Пуаро встал и заговорил, как всегда, спокойно и уверенно. Звук его собственного голоса воодушевлял его, и он непринужденно проболтал минут сорок пять, пересыпая свою речь примерами из практики и стараясь слегка сгустить краски. Он, конечно, валял дурака, но весьма искусно.

– Так вот, стало быть, – закончил он, – я сказал этому бизнесмену, что он напоминает мне одного льежского фабриканта, владельца мыловаренного завода, который отравил супругу, чтобы жениться на красивой блондинке, своей секретарше. Я сказал об этом вскользь, но эффект был потрясающим. Он тут же отдал мне деньги, да-да, те самые, которые у него украли, а я нашел! Сидит передо мной бледный, а в глазах – ужас. Я ему говорю: «Я отдам их благотворительному обществу». А он мне: «Поступайте как вам заблагорассудится». Ну что ж, тогда я советую ему: «Вам, месье, надо быть очень, очень осторожным». Он молча кивает и утирает пот со лба. Он перепугался насмерть, а я… я спас ему жизнь. Потому что теперь, как бы он ни сходил с ума по своей блондинке-секретарше, он никогда не попытается отравить свою глупую, вздорную жену. Лучшее лечение – это профилактика. Надо предупреждать преступления, а не сидеть сложа руки и ждать у моря погоды.

Он поклонился и развел руками.

– Ну вот и все, я, наверное, вконец утомил вас.

Раздались бурные аплодисменты. Пуаро еще раз поклонился, но не успел сесть на место, как Колин Макнаб вынул трубку изо рта и спросил:

– А теперь вы, может быть, скажете нам, зачем вы на самом деле сюда пожаловали?

На мгновение воцарилась тишина, потом Патрисия укоризненно воскликнула:

– Колин!

– Но это же и дураку понятно! – Колин презрительно посмотрел вокруг. – Месье Пуаро прочитал нам забавную лекцию, но, естественно, он пришел сюда не ради этого. Он же пришел по делу! Неужели вы думали, месье Пуаро, что вам удастся нас провести?

– Ты говори только за себя, Колин, – возразила Салли.

– Но ведь я прав!

Пуаро опять шутливо развел руками:

– Увы, я должен признаться, что наша милая хозяйка действительно сообщила мне о некоторых причинах ее… беспокойства.

Лен Бейтсон вскочил на ноги, лицо его исказилось от злости.

– Послушайте! Что здесь происходит? Это все что, подстроено?

– А ты только сейчас догадался, Бейтсон? – промурлыкал Нигель.

Селия испуганно ахнула и воскликнула:

– Значит, я не ошиблась!

Но тут раздался властный, решительный голос миссис Хаббард:

– Я попросила месье Пуаро прочитать лекцию, однако я хотела также рассказать ему о наших неприятностях и попросить совета. Я понимала, что нужно действовать, и передо мной стоял выбор: обратиться либо к месье Пуаро, либо в полицию.

Мгновенно разразилась буря. Женевьев истошно завопила по-французски:

– Какой позор, какая низость связываться с полицией!

Кто-то с ней спорил, кто-то соглашался. В конце концов Лен Бейтсон, воспользовавшись минутным затишьем, решительно предложил:

– Давайте послушаем, что скажет о наших делах месье Пуаро.

– Я сообщила месье Пуаро все факты, – поспешно вставила миссис Хаббард. – И надеюсь, что, если он захочет вас кое о чем расспросить, вы не откажетесь.

– Благодарю, – поклонился ей Пуаро. А потом, как фокусник, вытащил вечерние туфли и преподнес их Салли Финч. – Это ваши туфли, мадемуазель?

– М-мои… а откуда… откуда вы взяли вторую? Она же пропала!

– И попала в бюро забытых вещей на Бейкер-стрит.

– Но почему вы решили обратиться туда, месье Пуаро?

– О, до этого несложно было додуматься. Кто-то взял туфельку из вашей комнаты. Зачем? Естественно, не для того, чтобы носить или продать. В доме наверняка обыщут каждый закоулок, а значит, похитителю нужно спрятать ее где-нибудь в другом месте или уничтожить. Но уничтожить туфлю не так-то просто. Легче всего завернуть ее в бумагу и оставить в часы пик в автобусе или в электричке, скажем, положить под сиденье. Такая догадка сразу пришла мне в голову и впоследствии подтвердилась. А раз она подтвердилась, то, значит, мои подозрения оказались небеспочвенными: туфля была украдена, дабы… как выразился один английский поэт, «досадить, потому что это обидно».

Послышался короткий смешок Валери:

– Ну, теперь тебе, Нигель, не отпереться. Попался, моя радость?

Нигель сказал, самодовольно ухмыляясь:

– Если башмак тебе впору – носи его!

– Чепуха! – возразила Салли. – Нигель не брал мою туфлю.

– Конечно, не брал! – сердито выкрикнула Патрисия. – Как может даже в голову такое прийти?

– Может или не может – не знаю, – сказал Нигель. – Но я тут ни при чем… впрочем, то же скажут про себя и все остальные.

Казалось, Пуаро ждал этих слов, как актер ждет нужной реплики. Он задумчиво взглянул на зардевшегося Лена Бейтсона, потом перевел испытующий взгляд на других студентов:

– Мое положение весьма щекотливо. Я в вашем доме гость. Миссис Хаббард пригласила меня провести приятный вечер, только и всего. И конечно, я пришел, дабы вернуть мадемуазель ее прелестные туфельки. Что же касается прочих дел… – Он помолчал. – Месье Бейтсон, если не ошибаюсь, хотел узнать мое мнение о… м-м… ваших проблемах. Но думаю, с моей стороны было бы бестактно вмешиваться в ваши дела… если, конечно, вы сами меня не попросите.

Мистер Акибомбо решительно закивал курчавой черной головой.

– Это очень, очень правильно, – сказал он. – Настоящая демократия – это когда вопрос ставится на голосование.

Салли Финч раздраженно повысила голос:

– Ерунда! Мы не на собрании. Давайте не будем канителиться и послушаем, что нам посоветует месье Пуаро.

– Совершенно с тобой согласен, – поддакнул Нигель.

Пуаро кивнул.

– Прекрасно, – сказал он. – Раз вы все спрашиваете моего совета, я скажу: на мой взгляд, миссис Хаббард или миссис Николетис следует немедленно обратиться в полицию. Нельзя терять ни минуты!

Глава 5

Подобного заявления, безусловно, никто не ожидал. Оно даже не вызвало протеста и комментариев, просто в комнате вдруг воцарилась гробовая тишина.

Воспользовавшись всеобщим замешательством, миссис Хаббард торопливо пожелала студентам спокойной ночи и увела Пуаро к себе.

Она зажгла свет, закрыла дверь и усадила Пуаро в кресло возле камина. Ее доброе лицо было напряженным и озабоченным. Она предложила гостю сигарету, но Пуаро вежливо отказался, объяснив, что предпочитает курить свои. Он протянул ей пачку, но она рассеянно проронила, что не курит.

Миссис Хаббард села напротив гостя и после легкой заминки произнесла:

– Наверное, вы правы, месье Пуаро. Мы должны были вызвать полицию, особенно после истории с конспектами. Но вряд ли вам стоило так… прямо говорить об этом.

– Вы думаете? – спросил Пуаро, закуривая маленькую сигаретку и провожая взглядом колечки дыма. – По-вашему, я должен был покривить душой?

– Как вам сказать… Я, конечно, ценю честность и прямоту, но в данном случае не следовало действовать открыто, можно было потихоньку пригласить сюда полицейского и побеседовать с ним конфиденциально. Ведь теперь человек, натворивший столько глупостей, предупрежден об опасности.

– Наверное, да.

– Не наверное, а наверняка, – довольно резко возразила миссис Хаббард. – И сомневаться тут нечего. Даже если это кто-то из прислуги или из студентов, не присутствовавших сегодня на лекции, все равно до них дойдут слухи. Так всегда бывает.

– Вы правы, именно так всегда и бывает.

– И потом, вы не подумали о миссис Николетис. Бог знает, как она к этому отнесется. Ее реакцию невозможно предугадать.

– Что ж, будет любопытно посмотреть на ее реакцию.

– И конечно, без ее согласия мы не можем обращаться в полицию… Ой, кто это?

Раздался резкий, властный стук в дверь. Не успела миссис Хаббард раздраженно крикнуть: «Войдите!» – как в дверь опять постучали, и на пороге вырос суровый Колин Макнаб с трубкой в зубах.

Вытащив трубку изо рта и прикрыв за собой дверь, он сказал:

– Извините, но мне очень нужно поговорить с вами, месье Пуаро.

– Со мной? – невинно воззрился на него Пуаро.

– Да-да, с вами, – мрачно подтвердил Колин.

Он взял стул и уселся напротив Эркюля Пуаро.

– Вы прочитали нам сегодня любопытную лекцию, – снисходительно начал он. – И я не отрицаю, что вы – человек опытный, так сказать, собаку съевший на этом деле. Однако простите меня, но ваши методы и идеи давно устарели.

– Колин! Колин! – зардевшись, воскликнула миссис Хаббард. – Вы удивительно бестактны.

– Я не собираюсь никого обижать, мне просто хочется поговорить откровенно. Ваш кругозор, месье Пуаро, ограничивается лишь «преступлением и наказанием».

– По-моему, это вполне естественный ход событий, – возразил Пуаро.

– Вы узко понимаете юриспруденцию… более того, сами ваши законы давно устарели. Сейчас даже юристы не могут не считаться с новыми, современными теориями о мотивах преступления. Нет ничего важнее мотивов, месье Пуаро.

– Но позвольте, – воскликнул Пуаро, – в таком случае я – сторонник той же концепции, выражаясь вашим современным научным языком!

– Тогда вы должны разобраться в причинах событий, происходящих у нас, чтобы понять, почему это случилось.

– Но я по-прежнему разделяю вашу точку зрения. Конечно, мотивы важнее всего.

– Ведь на все существуют свои причины, и, возможно, человек, совершающий тот или иной неблаговидный поступок, полностью себя оправдывает.

Тут миссис Хаббард не выдержала и с негодованием воскликнула:

– Что за чушь!

– Вы глубоко заблуждаетесь, – слегка повернулся к ней Колин. – Нужно учитывать психологическую подоплеку поступков.

– Психологическая дребедень! – отрезала миссис Хаббард. – Терпеть не могу эти глупости!

– Потому что вы ничего не знаете о психологии, – сурово ответствовал Колин и вновь обратился к Пуаро: – Данные проблемы меня чрезвычайно интересуют. Я сейчас стажируюсь на кафедре психологии и психиатрии. Мы анализируем самые сложные, парадоксальные случаи, и уверяю вас, месье Пуаро, что невозможно подходить к преступнику только с мерками первородного греха или сознательного нарушения законов страны. Надо понять, в чем корень зла, если вы действительно хотите наставлять молодых преступников на путь истинный. Таких теорий в ваше время не было, и наверняка вам сложно их принять.

– Воровство все равно остается воровством, как его ни объясняй, – упрямо сказала миссис Хаббард.

Колин раздраженно нахмурился. Пуаро терпеливо произнес:

– Мои взгляды, несомненно, устарели, но я охотно вас выслушаю, мистер Макнаб.

Колин был приятно удивлен.

– Это вы хорошо сказали, месье Пуаро. Значит, так: я постараюсь вам объяснить как можно проще.

– Благодарю, – кротко сказал Пуаро.

– Удобнее всего начать с туфель, которые вы вернули сегодня Салли Финч. Как вы помните, была украдена одна туфля. Всего одна.

– Да, и помнится, меня это поразило, – сказал Пуаро.

Колин Макнаб подался вперед, его красивое, но холодное лицо оживилось.

– Но истинный смысл происходящего, конечно же, ускользнул от вас! А ведь история с туфелькой – превосходная, наглядная иллюстрация современных теорий. Мы имеем дело с ярко выраженным «комплексом Золушки». Вам, вероятно, знакома сказка о Золушке?

– Лишь во французском варианте.

– Золушка, бесплатная поденщица, сидит у очага; ее сестры, разодетые в пух и прах, собираются на бал в королевский дворец. Фея, крестная Золушки, тоже отправляет девушку на бал. Когда часы бьют полночь, ее наряд превращается в лохмотья, и она поспешно убегает из дворца, теряя по дороге башмачок. Стало быть, мы имеем дело с человеком, который мысленно отождествляет себя с Золушкой (разумеется, подсознательно). Тут налицо и фрустрация[2] и зависть, и комплекс неполноценности. Девушка крадет туфельку. Почему?

– Девушка?

– Ну конечно! – укоризненно произнес Колин. – Это и дураку понятно.

– Ну, знаете, Колин! – воскликнула миссис Хаббард.

– Пожалуйста, продолжайте, – вежливо сказал Пуаро.

– Возможно, она и сама толком не знает, почему она это делает, но ее подсознательное желание вполне понятно. Она хочет быть принцессой, хочет, чтобы принц ее заметил и полюбил. Важно и то, что она крадет туфельку у симпатичной девушки, которая как раз собирается на вечеринку. – Трубка Колина давно погасла; он помахивал ею, все больше воодушевляясь. – А теперь рассмотрим некоторые другие события. Девушка, как сорока, крадет безделушки, так или иначе связанные с понятием женской привлекательности: компактную пудру, губную помаду, серьги, браслет, кольцо. Любая из краж имеет двойную подоплеку. Девушка хочет, чтобы ее заметили. И даже наказали – такое желание нередко наблюдается у малолетних преступников. Это не воровство в обычном смысле слова. Такими людьми движет вовсе не жажда обогащения, а нечто иное. Из тех же самых побуждений богатые женщины, бывает, крадут в магазине вещи, которые они вполне могут купить.

– Глупости! – яростно возмутилась миссис Хаббард. – Просто есть люди без стыда и совести, вот и вся премудрость!

– Однако среди украденных вещей было бриллиантовое кольцо, – сказал Пуаро, не обращая внимания на миссис Хаббард.

– Его вернули.

– Но неужели, мистер Макнаб, вы и стетоскоп причисляете к женским безделушкам?

– О, история со стетоскопом затрагивает еще более глубокие уровни подсознания. Не очень привлекательные женщины могут сублимироваться, добиваясь успехов в профессиональной деятельности.

– Понятно, вы не хотите ставить меня в неловкое положение! – Пуаро внезапно подался вперед и похлопал молодого человека по коленке. – А чернила, которыми залили конспекты, а шарф, изрезанный на мелкие кусочки, – вы и к этому относитесь спокойно?

Куда только девался благодушный, менторский тон Колина!

– Нет, – сказал он. – Поверьте, я встревожен. Дело серьезное. Девушку нужно лечить, причем срочно. Однако этим должны заниматься врачи, а не полиция. Ведь бедняжка сама не ведает, что творит. Она совершенно запуталась. Если бы я…

– Значит, вам известно, кто она? – прервал его Пуаро.

– Скажем, у меня есть основания подозревать кое-кого.

Пуаро пробормотал, как бы подводя итог рассуждениям:

– Девушка, не имеющая особого успеха у мужчин. Робкая. Привязчивая. Не очень быстро соображающая. Не удовлетворенная жизнью и одинокая. Девушка…

В дверь постучали. Пуаро замолк. Стук повторился.

– Войдите! – крикнула миссис Хаббард.

Дверь открылась, и в комнату вошла Селия Остин.

– Ага, – кивнул Пуаро. – Так я и думал: мисс Селия Остин.

Селия с тоской посмотрела на Колина.

– Я не знала, что ты здесь, – сказала она прерывающимся голосом. – Я пришла, чтобы…

Она глубоко вздохнула и кинулась к миссис Хаббард:

– Пожалуйста, прошу вас, не вызывайте полицию! Это я виновата. Вещи брала я. Не знаю почему. Сама не понимаю. Я не хотела. На меня вдруг что-то нашло. – Она обернулась к Колину: – Теперь ты знаешь, на что я способна… и, наверное, даже видеть меня не захочешь. Я знаю, я – ужасная.

– Вовсе нет, с чего ты взяла? – сказал Колин. Его бархатный голос был теплым и ласковым. – Ты просто немножко запуталась, вот и все. Это такая болезнь… от искаженного восприятия действительности. Доверься мне, Селия, и я быстро тебя вылечу.

– Да, Колин? Правда?

Селия смотрела на него с нескрываемым обожанием. Он отеческим жестом взял ее за руку:

– Но теперь все будет хорошо, и тебе не придется нервничать. – Он поднялся со стула и жестко посмотрел на миссис Хаббард. – Я надеюсь, – сказал он, – что больше не будет никаких разговоров про полицию. Ничего действительно ценного украдено не было, а все, что Селия взяла, она вернет.

– Браслет и пудру я вернуть не могу, – встревоженно перебила его Селия. – Я их выбросила в туалет. Но я куплю новые.

– А стетоскоп? – спросил Пуаро. – Куда вы дели стетоскоп?

Селия покраснела:

– Никакого стетоскопа я не брала. Зачем мне старый дурацкий стетоскоп? – Она зарделась еще больше. – И я не заливала чернилами конспекты Элизабет. Я не способна на такую пакость.

– Но шарфик мисс Хобхауз вы все-таки разрезали на мелкие кусочки, мадемуазель.

Селия смутилась и запинаясь ответила:

– Это совсем другое. Я хочу сказать, что Валери на меня не обиделась.

– А рюкзак?

– Я его не трогала. Но тот, кто его разрезал, сделал это просто со зла.

Пуаро взял реестр украденных вещей, который он переписал из блокнота миссис Хаббард.

– Скажите мне, – произнес он, – и я надеюсь, что теперь-то вы скажете правду: что вы взяли из этого списка?

Селия взглянула на листок и тут же ответила:

– Я ничего не знаю про рюкзак, электрические лампочки, борную кислоту и морскую соль, а кольцо я взяла по ошибке. Как только я осознала, что оно дорогое, я его вернула.

– Понятно.

– Я не хотела поступать бесчестно. Я просто…

– Просто – что?

Взгляд Селии стал затравленным.

– Не знаю… правда, не знаю… У меня в голове такая каша…

Колин властно вмешался:

– Я буду вам очень признателен, если вы оставите Селию в покое. Обещаю, что это больше не повторится. Отныне я полностью отвечаю за Селию.

– О, Колин, какой ты хороший!

– Я хочу, чтобы ты побольше рассказала мне о своей жизни, о детстве. Ведь твои отец и мать не очень ладили между собой?

– Да, это был сплошной кошмар… моя семья…

– Так я и думал. А…

Миссис Хаббард резко прервала его, заявив:

– Хватит, замолчите! Я рада, что вы, Селия, пришли и во всем сознались. Вы причинили нам много беспокойства и неприятностей, и вам должно быть стыдно. Но я верю, что вы не проливали чернила на конспекты Элизабет. Это на вас совершенно не похоже. А теперь уходите оба. Я от вас устала.

Когда дверь за ними закрылась, миссис Хаббард глубоко вздохнула:

– Ну, что вы обо всем этом думаете?

В глазах Пуаро заплясали искорки:

– По-моему, мы присутствовали при объяснении в любви… на современный лад.

Миссис Хаббард возмущенно взмахнула рукой:

– Господь с вами!

– Другие времена, другие нравы, – пробормотал Пуаро. – В моей юности молодые люди давали почитать девушкам теософские труды и обсуждали «Синюю птицу» Метерлинка. Мы были сентиментальны и романтичны. Теперь же юноши с девушками сходятся на почве комплексов и неустроенной жизни.

– Полный бред, – сказала миссис Хаббард.

Пуаро покачал головой:

– Почему бред? У них тоже есть нравственные устои, но беда в том, что молодые ученые-правдолюбцы типа Колина видят вокруг одни только комплексы и трудное детство своих подопечных и считают их жертвами.

– Отец Селии умер, когда ей было четыре года, – сказала миссис Хаббард. – Она росла с матерью, женщиной глуповатой, но милой, и детство у нее было вполне нормальным.

– Но у нее хватит ума не рассказывать этого юному Макнабу. Она будет говорить то, что ему хочется услышать. Она слишком сильно в него влюблена.

– Неужели вы верите во всю эту чушь, месье Пуаро?

– Я не верю в то, что у Селии «комплекс Золушки», равно как и в то, что она воровала, не ведая, что творит. На мой взгляд, она крала, желая привлечь внимание честного Колина Макнаба, и вполне в этом преуспела. Если бы она была всего только хорошенькой, но застенчивой, обычной девушкой, он, скорее всего, никогда не обратил бы на нее внимания. По-моему, – сказал Пуаро, – девушка готова горы сдвинуть с места, лишь бы окрутить молодого человека.

– Никогда бы не подумала, что у нее хватит на это мозгов, – сказала миссис Хаббард.

Пуаро не ответил. Он сидел нахмурившись, а миссис Хаббард продолжала:

– Значит, мы с вами попали пальцем в небо. Умоляю, простите меня, месье Пуаро, за то, что я докучала вам такими пустяками! Но, слава богу, все позади.

– Нет-нет, – покачал головой Пуаро. – Думаю, конец еще не близок. Мы выяснили кое-что, лежавшее на поверхности. Но многое осталось невыясненным, и у меня создается впечатление, что дело серьезное, очень серьезное.

Миссис Хаббард покраснела:

– Неужели, месье Пуаро? Вы действительно так думаете?

– Мне так кажется… Простите, мадам, нельзя ли мне поговорить с мисс Патрисией Лейн? Я хочу посмотреть на кольцо, которое пытались у нее украсть.

– Конечно, о чем речь! Я сейчас же ее позову. А мне надо поговорить с Леном Бейтсоном.

Вскоре явилась Патрисия Лейн. Она вопросительно смотрела на Пуаро.

– Извините, что отрываю вас от дел, мисс Лейн.

– Ничего, ничего. Я ничем не занималась. Миссис Хаббард сказала, что вы хотели взглянуть на кольцо. – Она сняла с пальца кольцо и протянула его Пуаро. – Бриллиант действительно крупный, но оправа старомодная. Кольцо подарил моей маме отец в честь помолвки.

Пуаро кивнул, рассматривая кольцо.

– А она жива, ваша матушка?

– Нет. Мои родители умерли.

– Мне очень жаль.

– Да, они были хорошими людьми, но, увы, я никогда не ощущала с ними особенной близости. Потом я раскаивалась. Маме хотелось иметь веселую, хорошенькую дочку, которая любила бы наряжаться и вести светскую жизнь. Она очень переживала, когда я стала археологом.

– А вы с детства были очень серьезной?

– Да, пожалуй. Ведь жизнь так коротка, и надо успеть в ней чего-то добиться.

Пуаро задумчиво посмотрел на нее.

Патрисии Лейн было, по его мнению, лет тридцать. Она почти не пользовалась косметикой, лишь слегка, очень аккуратно, подкрашивала губы. Пепельные волосы зачесаны назад, прическа самая что ни на есть простая. Спокойные, милые голубые глаза серьезно смотрят из-за очков.

«Никакой изюминки, боже мой! – воскликнул про себя Пуаро. – А одежда-то, одежда! Как это говорится: из бабушкиных сундуков! Какое точное выражение!»

Во взгляде его сквозило неодобрение. Ровный, вежливый голос Патрисии казался ему утомительным. «Эта девушка, конечно, умная и образованная, – подумал он, – но, увы, с каждым годом она будет становиться все большей занудой. А к старости… – На мгновение ему вспомнилась графиня Вера Русакова. Что за роскошная, экзотическая женщина, даже на закате своих лет! А современные девицы… – Впрочем, может, я просто старею, – сказал себе Пуаро. – Даже эта девушка может кому-нибудь казаться истинной Венерой».

Но только не ему.

А Патрисия продолжала:

– Мне действительно неприятно, что Бесс, ну… мисс Джонстон так пострадала. По-моему, зеленые чернила взяли специально, чтобы скомпрометировать Нигеля. Но уверяю вас, месье Пуаро, Нигель никогда не сделал бы ничего подобного!

– А! – Пуаро взглянул на нее с интересом.

Она покраснела и оживилась.

– Нигеля трудно понять, – откровенно сказала она. – Ведь у него было трудное детство.

– Мой бог, опять та же песня!

– Простите, что вы сказали?

– Нет-нет, ничего. Так вы говорили…

– О Нигеле. С ним нелегко ладить. Он совершенно не признает авторитетов. Он умен, это редкостного ума человек, но порой он ведет себя не очень правильно. Он любит насмешничать. И слишком высокомерен, чтобы оправдываться или выгораживать себя. Даже если его все будут подозревать в том, что он залил чернилами конспекты, он не станет оправдываться, а просто скажет: «Пусть думают, если им хочется». А это страшно глупо.

– Вы давно его знаете?

– Нет, примерно год. Мы познакомились во время поездки по замкам Луары. Он заболел гриппом, а потом подхватил воспаление легких, и я его выхаживала. У него очень хрупкое здоровье, и он себя совсем не бережет. Он такой независимый, но в каких-то вопросах – сущий младенец, которому нужна нянька.

Пуаро вздохнул. Он вдруг страшно устал от любви… Сначала Селия, смотревшая на Колина преданными собачьими глазами. А теперь Патрисия, этакая безгрешная мадонна. Конечно, без любви жить нельзя; молодые люди должны выбирать своих суженых, но он, Пуаро, к счастью, уже далек от этого.

Он встал.

– Вы позволите мне, мадемуазель, взять ваше кольцо? Завтра я его обязательно верну.

– Конечно, возьмите, – чуть удивленно ответила Патрисия.

– Вы очень любезны. И прошу вас, мадемуазель, будьте осторожны.

– Осторожна? Но почему?

– Если бы я знал! – сказал Эркюль Пуаро. Он был по-прежнему встревожен.

Глава 6

Следующий день миссис Хаббард прожила как в кошмарном сне. Утром, когда она встала, ей показалось, что у нее гора с плеч свалилась. Снедавшие ее сомнения по поводу недавних событий наконец рассеялись. Во всем оказалась виновата глупая девчонка и ее глупые современные взгляды, которых миссис Хаббард просто не выносила. И отныне в доме вновь воцарится порядок.

Но, спустившись в благодушном настроении к завтраку, миссис Хаббард поняла, что, как и раньше, живет на вулкане. Студенты словно сговорились и вели себя в то утро просто из рук вон плохо, правда, каждый на свой лад.

Мистер Чандра Лал, узнав о диверсии, учиненной в комнате Элизабет, весь кипел и тараторил без умолку.

– Притеснение, – шипел он, брызгая слюной, – это явное притеснение со стороны европейцев! Они презирают людей других рас, они полны предрассудков. Случай с Элизабет – типичнейшее проявление расизма.

– Успокойтесь, мистер Лал, – сухо сказала миссис Хаббард. – Ваши обвинения необоснованны. Никому не известно, кто это сделал и по какой причине.

– Разве, миссис Хаббард? А я думал, что Селия пришла к вам и покаялась, – удивилась Джин Томлинсон. – Я так обрадовалась, узнав об этом! Мы должны быть к ней милосердны.

– Фу, как ты набожна, Джин! – сердито воскликнула Валерии Хобхауз.

– По-моему, так говорить жестоко.

– «Покаялась»! – передразнил Нигель, передернув плечами. – Мерзейшее слово.

– Не понимаю, почему тебе не нравится. Оно в ходу среди членов Оксфордской общины[3] и…

– Что ты городишь? Неужели ты решила попотчевать нас на завтрак Оксфордской общиной?

– Что происходит, ма? Неужели Селия действительно воровка? Значит, она поэтому не вышла сегодня к завтраку?

– Простите, я не понимаю, – сказал Акибомбо.

Но ввести его в курс дела никто не удосужился. Всем не терпелось высказать свое мнение.

– Бедняжка, – гнул свою линию Лен Бейтсон. – Она что, сидела без денег?

– А знаете, я ничуть не удивилась, – с расстановкой сказала Салли. – Я все время подозревала…

– Но неужели Селия залила мои конспекты? – недоверчиво спросила Элизабет Джонстон. – Удивительно, просто не верится.

– Селия не прикасалась к вашим конспектам, – сказала миссис Хаббард. – Я прошу вас немедленно прекратить дискуссию. Я собиралась спокойно рассказать вам обо всем попозже, но…

– Но Джин вчера вечером подслушала ваш разговор, – сказала Валери.

– Я не подслушивала. Просто я случайно…

– Да говори уж начистоту, Бесс, – перебил Нигель. – Ты прекрасно знаешь, кто пролил чернила. Ведь мерзавец Нигель сам сознался, что залил твои конспекты чернилами из своего пузырька. Стало быть, это моя работа!

– Он не виноват, он притворяется! Нигель, ну зачем ты валяешь дурака?

– А ведь на самом деле я попытался проявить благородство и выгородить тебя, Пат. Не ты ли вчера утром просила у меня чернила?

– Простите, я не понимаю, – сказал Акибомбо.

– А тебе и не нужно понимать, – ответила Салли. – На твоем месте я бы сидела и помалкивала.

Мистер Чандра Лал подскочил как ужаленный:

– А потом вы спрашиваете, почему в мире царит насилие? И почему Египет претендует на Суэцкий канал?

– Черт побери! – заорал Нигель и грохнул чашку о блюдце. – Сперва Оксфордская община, теперь политика! Не дают спокойно позавтракать! Я ухожу.

Он злобно отшвырнул стул и вылетел из комнаты.

– На улице холодно, ветер! Надень пальто! – кинулась вслед за ним Патрисия.

– Кудах-та-тах! – язвительно заквохтала Валери. – У нее скоро вырастут перышки.

Француженка Женевьев, еще недостаточно хорошо знавшая английский, чтобы понимать такой бурный речевой поток, внимательно слушала Рене, который переводил ей на ухо, о чем говорят за столом. Внезапно она вскричала по-французски срывающимся голосом:

– C’est cette petite qui m’a volé mon compact? Ah, par exemple! J’irai а police. Je ne supporterai pas une pareille…[4]

Колин Макнаб уже давно пытался вставить свое веское слово, но его глубокий снисходительный бас утонул во всеобщем шуме и гаме. Тогда он перестал церемониться и со всего размаху стукнул кулаком по столу, да так, что тут же воцарилось молчание. Вазочка с мармеладом слетела со стола и разбилась.

– Замолчите вы наконец и дайте сказать мне! В жизни не встречал такого вопиющего невежества и злобы! Вы хотя бы чуточку разбираетесь в психологии? Поверьте, девушка не виновата. Она переживала тяжелый эмоциональный кризис; с ней надо обращаться крайне бережно и заботливо, иначе она останется калекой на всю жизнь. Я вас предупреждаю: с ней надо обращаться бережно, именно это ей сейчас необходимо.

– Постой-постой, – звонким занудливым голосом сказала Джин. – Я с тобой, конечно, согласна насчет бережного обращения с Селией, но все равно мы же не можем ей потакать! Я хочу сказать, потакать воровству!

– Воровству! – повторил Колин. – Но это не воровство. Черт побери, меня от вас тошнит… от всех.

– Интересная пациентка, да, Колин? – усмехнулась Валери.

– Для исследователя, интересующегося проблемами мышления, безусловно.

– Конечно, у меня она ничего не украла, – начала Джин, – но я думаю…

– У тебя-то она, естественно, ничего не взяла, – сурово оборвал ее Колин. – Но вряд ли бы ты обрадовалась, узнав почему.

– Не понимаю, о чем ты…

– Да брось, Джин, – сказал Лен Бейтсон. – Хватит пререкаться. Мы с тобой опаздываем.

Они ушли.

– Скажи Селии, пусть не вешает носа, – бросил Лен через плечо Колину.

– Я хочу выразить официальный протест, – заявил мистер Чандра Лал. – У меня выкрали борную кислоту, которая крайне необходима для моих глаз, воспаляющихся от упорных занятий.

– Вы тоже опоздаете, мистер Лал, – твердо сказала миссис Хаббард.

– Мой преподаватель сам не отличается пунктуальностью, – мрачно ответил мистер Чандра Лал, но пошел к двери. – И потом, он ведет себя неразумно и некорректно, когда я задаю ему глубоко научные вопросы…

– Mais il faut qu’elle me le rende, com-pac![5] – сказала Женевьев.

– Вы должны говорить по-английски, Женевьев. Вы никогда не выучите язык, если, волнуясь, будете переходить на французский. Кстати, вы обедали в это воскресенье в пансионате и не заплатили мне.

– Ах, я оставила кошелек в комнате. Я заплачу вечером… Viens, René, nous serons en retard..[6]

– Простите, – сказал Акибомбо, умоляюще глядя вокруг, – я не понимаю.

– Пойдем, Акибомбо, – сказала Салли. – Я тебе все объясню по дороге в институт.

Она ободряюще кивнула миссис Хаббард и увела с собой сбитого с толку Акибомбо.

– О боже! – глубоко вздохнула миссис Хаббард. – И что меня дернуло пойти на эту работу?

Валери, единственная, кто оставался в комнате, дружески улыбнулась ей.

– Не переживайте, мама Хаббард, – сказала она. – У ребят нервы на взводе, но, к счастью, все выяснилось.

– Надо сказать, я была просто потрясена.

– Чем? Тем, что виновата Селия?

– Да. А вы разве не удивились?

Валери как-то рассеянно ответила:

– Да нет, это было довольно ясно.

– Неужели вы ее подозревали?

– Кое-что казалось мне подозрительным. Но как бы там ни было, она своего добилась – заполучила Колина.

– Да, но, по-моему, в этом есть что-то недостойное.

– Ну не пистолетом же ему угрожать! – рассмеялась Валери. – А коли так, то почему бы не прикинуться клептоманкой? Не переживайте, мамочка. И ради всего святого, заставьте Селию вернуть Женевьев пудру, а то она нас со света сживет.

Миссис Хаббард вздохнула:

– Нигель разбил свое блюдце, а вазочка с мармеладом разлетелась вдребезги.

– Кошмар, а не утро, да? – сказала Валери и направилась к двери.

Потом из холла донесся ее радостный голос:

– Доброе утро, Селия. Тучи рассеялись. Твои прегрешения стали известны, и тебе даровано прощение, ибо так велела милосердная Джин. Что касается Колина, то он сражался как лев, защищая твою честь.

В столовую вошла Селия. Глаза ее были заплаканы.

– Ох, миссис Хаббард…

– Вы очень опаздываете, Селия. Кофе остыл, да и еды почти не осталось.

– Я не хотела ни с кем встречаться.

– Я поняла. Но рано или поздно вам придется встретиться.

– Да, конечно. Но я подумала, что… вечером будет легче. И разумеется, я здесь больше оставаться не могу. Я уеду в конце недели.

Миссис Хаббард нахмурилась:

– А по-моему, зря. Вам сначала будет неловко, это вполне естественно. Но ребята у нас благородные… большинство… И конечно, следует как можно скорее возместить убытки.

Селия радостно подхватила:

– Да-да, я принесла чековую книжку и как раз хотела с вами посоветоваться. – Она опустила глаза. В руках ее были чековая книжка и конверт. – Я написала вам письмо на случай, если не застану вас, хотела извиниться и положить в конверт чек, чтобы вы могли раздать ребятам деньги… Но у меня кончились чернила.

– Мы с вами составим список вещей.

– Я уже составила. По-моему, тут все правильно. Но я не знаю, как лучше сделать: купить новые вещи или отдать за них деньги?

– Я подумаю, сразу мне трудно ответить.

– Но давайте я оставлю вам чек, мне так будет спокойнее.

Миссис Хаббард чуть было не сказала: «Неужели? А с какой стати ты должна успокоиться?»

Однако, вспомнив, что студенты часто сидят на мели, решила, что так, пожалуй, будет лучше. И потом, это утихомирит Женевьев, ведь иначе она закатит скандал миссис Николетис, хотя без скандала все равно не обойтись.

– Ладно. – Миссис Хаббард пробежала глазами список. – Мне трудно сразу определить, сколько это стоит…

– Давайте примерно прикинем, и я выпишу чек. А потом вы спросите у ребят, и если я заплатила лишнее, то вернете мне остаток, а если будет мало, я еще доплачу.

– Хорошо. – Миссис Хаббард нарочно назвала завышенную сумму, но Селия даже не пикнула. Она открыла чековую книжку.

– Черт побери эту ручку! – Селия подошла к полкам, куда студенты клали всякие мелочи. – Никаких чернил, только зеленая нигелевская гадость. Ладно, заправлю ими. Надеюсь, Нигель не будет возражать. Не забыть бы сегодня купить по дороге чернила…

Она заправила ручку, вернулась к столу и выписала чек.

Протягивая его миссис Хаббард, она взглянула на часы:

– Я опаздываю. Пожалуй, я не буду завтракать.

– Нет-нет, съешьте хоть что-нибудь, Селия… хотя бы бутерброд, нельзя идти на работу голодной… Да-да, я вас слушаю?

В комнату вошел Жеронимо, слуга-итальянец, он бурно жестикулировал, и его высохшее обезьянье лицо забавно морщилось.

– Падрона, она только приходила. Она хотела вас видеть. Она совсем сумасшедшая, – добавил он, сопроводив последние слова выразительным жестом.

– Иду, иду!

Миссис Хаббард поспешно пошла к двери, а Селия, схватив булку, торопливо принялась отрезать кусок.

Миссис Николетис металась по комнате, точь-в-точь как тигр в зоопарке перед кормлением.

– Что я слышу? – накинулась она на миссис Хаббард. – Вы бегали в полицию? Тайком от меня? Да что вы о себе мните? Боже мой, что мнит о себе эта женщина?

– Я не бегала в полицию.

– Лжете.

– Миссис Николетис, вы не смеете разговаривать со мной в таком тоне!

– Ах-ах, простите! Конечно, во всем виновата я. Как всегда. Вы все делаете правильно. Только подумать: полиция в моем приличном доме!

– Ну, это нам не впервой, – возразила миссис Хаббард, вспомнив несколько неприятных инцидентов. – У вас был студент из Вест-Индии, который оказался сутенером и…

– Ага! Вы меня попрекаете? Значит, я виновата в том, что мои постояльцы водят меня за нос, живут по фальшивым документам и потом их разыскивает полиция, подозревая в убийстве? И вы еще смеете меня попрекать, меня, претерпевшую из-за них столько мук!

– Неправда, я вовсе вас не попрекаю. Я просто сказала, что полиция здесь не новость, при таком скоплении студентов это, осмелюсь заметить, неизбежно. Но тем не менее на этот раз никто не «бегал в полицию». Просто вчера с нами ужинал один частный детектив, очень опытный человек. Он прочитал студентам интересную лекцию по криминалистике.

– Очень нужна студентам ваша криминалистика! Они сами кого угодно просветят. В кражах, диверсиях и всяких гадостях они и сами крупные специалисты! А помочь, реально помочь никто не хочет.

– Я как раз и пыталась помочь.

– Ну да, вы рассказали вашему приятелю всю подноготную здешней жизни. Вы суетесь не в свое дело!

– Вы не правы. Я отвечаю за спокойствие в доме. И я рада сообщить вам, что все утряслось. Одна из студенток призналась, что в пропаже большей части вещей повинна она.

– Ах мерзавка! – воскликнула миссис Николетис. – Чтоб ее духу тут не было!

– Она сама собирается от нас съехать и хочет возместить убытки.

– Ну и что? Все равно мой прекрасный дом навеки опорочен. Никто не захочет у нас жить! – Миссис Николетис села на диван и разрыдалась. – Никто меня не жалеет, – всхлипывала она. – Как со мной гадко обращаются! Всем на меня наплевать! Никто со мной не считается. Умри я завтра, никто не прольет ни слезинки…

Мудро не отреагировав на последнее заявление, миссис Хаббард вышла из комнаты.

«Боже всемогущий, даруй мне хоть минуту покоя!» – взмолилась она про себя и пошла на кухню к Марии.

Мария держалась замкнуто и отчужденно. В воздухе так и витало слово «полиция».

– Во всем обвинят меня. Меня и Жеронимо – бедняков. Разве можно ждать правосудия на чужбине? Нет, я не могу приготовить ризотто, этот рис не подходит. Я лучше сделаю спагетти.

– Мы вчера на ужин ели спагетти.

– Неважно. У меня на родине едят спагетти каждый день, каждый божий день. Тесто еще никому не повредило.

– Да, но теперь-то вы в Англии.

– Хорошо, тогда я приготовлю жаркое. По-английски. Вы его не любите, но я все равно приготовлю; мясо будет совсем неподжаристым, светлым, на сломанных ребрах, а лук я не обжарю, а сварю…

Мария говорила так зловеще, что миссис Хаббард показалось, будто речь идет о каком-то зверском убийстве.

– Ладно, готовьте что хотите, – сердито произнесла она, уходя из кухни.

Но к шести часам вечера миссис Хаббард вновь обрела прежнюю деловитость. Она оставила кое-кому из студентов записки с просьбой зайти к ней перед ужином и, когда они явились, рассказала им о предложении Селии. Ребята восприняли его благосклонно. Даже Женевьев смягчилась, узнав, как дорого оценила Селия ее пудру, и радостно сказала, что все «предано забвению». А потом глубокомысленно добавила:

– У всякого бывают такие нервные кризисы. Селия богата, ей незачем красть. Нет, она, конечно, была не в себе. Месье Макнаб прав.

Когда прозвучал гонг, созывавший студентов к столу, и миссис Хаббард спустилась вниз, Лен Бейтсон отвел ее в сторону.

– Я подожду Селию в холле, – сказал он, – и приведу в столовую. Пусть она видит, что все в порядке.

– Вы очень любезны, Лен.

– Да что вы, мама Хаббард!

И действительно, когда подавали суп, из коридора донесся громовой голос Лена:

– Пошли, пошли, Селия! Все будут рады тебя увидеть!

Нигель язвительно пробормотал, глядя в тарелку:

– Какие мы сегодня добренькие!

Но больше глумиться не стал и приветственно помахал Селии, которую Лен обнимал за плечи могучей ручищей.

Студенты оживленно заговорили на разные темы, стараясь как можно чаще вовлекать в разговор Селию. Но в конце концов показное благодушие сменилось неловким молчанием. И тут Акибомбо просиял, повернулся к Селии и, наклонившись над столом, произнес:

– Теперь мне объяснили, я раньше не понимал. Ты очень умно воровала. Никто долго не догадывался. Очень умно.

Салли выдохнула:

– Ну, Акибомбо, ты меня доконаешь! – И, не в силах сдержаться от хохота, выбежала в холл. Все рассмеялись от души.

Колин Макнаб опоздал. Он вел себя сдержанно и еще более отчужденно, чем обычно. Когда ужин подходил к концу, но студенты еще не начали расходиться, он встал и смущенно промямлил:

– Я сейчас ухожу, у меня дела. Но я хотел перед уходом сказать… В общем… мы с Селией решили пожениться через год, когда у меня кончится стажировка.

Он стоял, красный от смущения, жалкий, а вокруг раздавались поздравления и насмешливое улюлюканье друзей; наконец страшно сконфуженный, он удалился. Селия же зарделась, но сохраняла спокойствие.

– Ну вот, еще одного хорошего парня окрутили, – вздохнул Лен Бейтсон.

– Я так рада, Селия! – сказала Патрисия. – Надеюсь, ты будешь счастлива.

– Наконец-то на нас снизошла благодать, – сказал Нигель. – Завтра купим кьянти и выпьем за здоровье жениха и невесты. Но почему наша драгоценная Джин так мрачна? Ты что, противница брака?

– Не говори глупостей, Нигель.

– Я всегда считал, что брак гораздо лучше свободной любви. Ты разве со мной не согласна? Особенно для детей. Не очень-то приятно, когда в графе «отец» стоит прочерк.

– Но мать не должна быть слишком молодой, – вмешалась Женевьев. – Так нам говорили на занятиях по физиологии.

– Ну ты даешь! – воскликнул Нигель. – Уж не считаешь ли ты Селию несовершеннолетней? Она вполне зрелая свободная белая женщина.

– Более обидного высказывания не придумаешь! – возмутился мистер Чандра Лал.

– Да нет, мистер Лал, вы неправильно поняли, – сказала Патрисия. – Это просто идиома. Она ничего не значит.

– Я не понимаю, – сказал Акибомбо. – Если выражение ничего не значит, зачем его употреблять?

Внезапно в разговор вмешалась Элизабет Джонстон, в ее голосе звучало легкое раздражение:

– Порой люди говорят вроде бы ничего не значащие фразы, но на самом деле их слова полны скрытого смысла. Нет-нет, я говорю не об этом американизме. Я о другом. – Она обвела взглядом сидящих за столом. – О том, что случилось вчера.

– В чем дело, Бесс? – резко спросила Валери.

– Не надо, – сказала Селия. – Я думаю… я уверена, что завтра все выяснится. Правда-правда. И история с конспектами и с рюкзаком. Все выяснится, если только… человек, который это сделал, признается, как призналась я.

Она говорила искренне, лицо ее пылало, и кое-кто из студентов посмотрел на нее с интересом. Валери произнесла, коротко хохотнув:

– И все мы будем жить долго и счастливо.

После чего студенты встали и направились в гостиную. Каждый хотел услужить Селии и подать ей кофе. Потом включили радио, часть студентов разошлась по своим делам, кто-то пошел заниматься, и в конце концов обитатели дома (вернее, двух домов) на Хикори-роуд отправились спать.

«День выдался страшно долгий и утомительный, – думала миссис Хаббард, блаженно растягиваясь на постели. – Но слава богу, – сказала она себе, – все позади».

Глава 7

Мисс Лемон опаздывала крайне редко, а вернее сказать, не опаздывала никогда. Ни туман, ни буря, ни эпидемии гриппа или дорожные происшествия не могли помешать этой удивительной женщине вовремя прийти на работу. Но в то утро мисс Лемон вместо десяти прибежала, запыхавшись, в пять минут одиннадцатого. Она рассыпалась в извинениях и была какая-то встрепанная.

– Ради бога, простите меня, месье Пуаро, мне, правда, очень неловко. Я как раз собиралась выходить, но тут позвонила сестра.

– Надеюсь, с ней все в порядке?

– Как вам сказать…

Пуаро выжидающе посмотрел на мисс Лемон.

– Она безумно расстроена, просто безумно. Одна из студенток покончила с собой.

Пуаро молча уставился на нее. Потом что-то пробормотал себе под нос.

– Простите, месье Пуаро?

– Как зовут девушку?

– Селия Остин.

– От чего она умерла?

– Говорят, отравилась морфием.

– Может, это несчастный случай?

– Нет-нет, кажется, она оставила записку.

Пуаро тихо сказал:

– Этого я не ожидал. Не этого… Но все равно что-то должно было случиться. – Он поднял глаза на мисс Лемон, застывшую с карандашом в руках и блокнотом наготове. Пуаро вздохнул и покачал головой: – Нет, разберите-ка лучше утреннюю почту. Просмотрите письма и ответьте кому сможете. А я отправлюсь на Хикори-роуд.

Жеронимо впустил Пуаро в дом и, узнав в нем гостя, приходившего два дня назад, заговорщически зашептал, торопливо глотая слова:

– А, это вы, синьор… У нас беда… большая беда. Маленькая синьорина… ее нашли утром в постели мертвую. Сначала приходил доктор. Он качал головой. Теперь пришел инспектор полиции. Он наверху с синьора и падрона. Почему бедняжка решила убить себя? Вчера вечером было так весело, была помолвка.

– Помолвка?

– Да. С мистер Колин, вы знаете, такой большой, темный, всегда курит трубка.

– Понятно.

Жеронимо открыл дверь в гостиную и, впустив туда Пуаро, сказал еще более таинственно:

– Вы будете здесь, хорошо? Когда полиция уходит, я скажу синьора, что вы здесь. Ладно?

Пуаро кивнул, и Жеронимо ушел. Оставшись один, Пуаро, который не отличался особой щепетильностью, как можно тщательнее осмотрел комнату и начал рыться на полках, где хранились личные вещи студентов. Но ничего интересного не обнаружил.

Наверху миссис Хаббард беседовала с инспектором Шарпом, который задавал ей вопросы тихим, извиняющимся голосом. Инспектор, вальяжный мужчина, на первый взгляд казался воплощением кротости.

– Я понимаю, что вы огорчены и нервничаете, – утешающе сказал он. – Но как вам, наверное, уже сообщил доктор Коулз, мы производим дознание и поэтому хотим, так сказать, воссоздать верную картину событий. В последнее время девушка была расстроенной и подавленной, да?

– Да.

– Из-за несчастной любви?

– Не совсем, – замялась миссис Хаббард.

– Будет лучше, если вы мне все расскажете, – убеждающе произнес инспектор Шарп. – Повторяю: мы хотим воссоздать реальный ход событий. У нее были основания, хоть какие-нибудь, чтобы покончить с собой? Может, она была беременна?

– Нет-нет, ничего подобного. А замялась я потому, что девочка тут натворила глупостей, и я думала, что, может, не стоит теперь ворошить старое.

Инспектор Шарп кашлянул.

– Обещаю, что мы будем очень тактичны. Коронер наш – человек опытный. Но мы должны знать, что случилось.

– Да, конечно, вы правы. Дело в том, что месяца три назад… может, чуть больше, в доме стали пропадать вещи… мелочь… ничего особенного.

– То есть безделушки, украшения, нейлоновые чулки? А деньги?

– Нет, деньги, насколько мне известно, не пропадали.

– И виноватой оказалась эта девушка?

– Да.

– Вы поймали ее с поличным?

– Не совсем. За день до ее… смерти к нам приходил на ужин один мой друг, месье Эркюль Пуаро, не знаю, слышали вы о нем или нет…

Инспектор Шарп оторвался от записной книжки. Глаза его расширились. Имя Пуаро ему о многом говорило.

– Месье Пуаро? – переспросил он. – Неужели? Интересно, очень интересно.

– Он прочитал после ужина краткую лекцию, а потом зашла речь о кражах. И тогда он во всеуслышание посоветовал мне обратиться в полицию.

– Прямо так и сказал?

– А вскоре Селия пришла и во всем созналась. Она была очень расстроена.

– На нее хотели подать в суд?

– Нет. Она собиралась возместить убытки, и ребята ее простили.

– Она что, бедствовала?

– Нет. Она работала фармацевтом в больнице Святой Екатерины, неплохо зарабатывала и, по-моему, даже имела кое-какие сбережения. Она жила лучше большинства студентов.

– Значит, воровать ей было незачем, и все же она воровала? – переспросил инспектор, продолжая записывать.

– Очевидно, она была клептоманкой, – ответила миссис Хаббард.

– Ну да, так принято говорить. Но на деле выходит, что люди эти все равно воры, хотя воруют просто так, из любви к искусству.

– Вы к ней, по-моему, несправедливы. Понимаете, тут замешан один молодой человек.

– Ах вот как! И он от нее отвернулся?

– О нет, как раз наоборот! Он горячо ее защищал и, между прочим, вчера вечером, после ужина, объявил о своей помолвке с Селией.

Брови инспектора Шарпа удивленно поползли вверх.

– И после этого она ушла к себе и приняла морфий? Вам не кажется это абсурдным?

– Кажется. Я не могу этого понять.

Миссис Хаббард горестно, в мучительных раздумьях наморщила лоб.

– И тем не менее дело довольно ясное. – Шарп кивнул, указывая на маленький оборванный клочок бумаги, лежавший между ними на столе.

«Дорогая миссис Хаббард, – говорилось в записке, – поверьте: я очень раскаиваюсь, и мне кажется, у меня только один выход».

– Подписи нет, но ведь это ее почерк?

– Да, ее.

Миссис Хаббард произнесла последние слова нерешительно и, нахмурившись, посмотрела на клочок бумаги. Почему ее не покидает чувство, что тут дело нечисто?

– Единственный отпечаток пальцев, оставшийся на записке, несомненно, принадлежит Селии, – сказал инспектор. – Морфий был в небольшом флаконе с наклейкой больницы Святой Екатерины, а вы мне говорили, что она там работала фармацевтом. Она имела доступ к шкафчику с ядами и, очевидно, взяла морфий оттуда. Скорее всего, она принесла морфий вчера, когда у нее созрела мысль о самоубийстве.

– Нет-нет, не верю. Это нелепо. Она была так счастлива вчера вечером!

– Стало быть, когда она пошла к себе, ее настроение изменилось. Может, в ее прошлом таилось что-то такое, о чем вы не знаете. И она боялась разоблачения. А она была сильно влюблена в этого юношу… как, кстати, его зовут?

– Колин Макнаб. Он проходит стажировку в больнице Святой Екатерины.

– А, значит, он врач? Гм… И работает в больнице Святой Екатерины?

– Селия его очень любила. Думаю, больше, чем он ее. Он довольно эгоцентричный молодой человек.

– Ну, тогда, наверное, в этом все и дело. Она считала себя недостойной его или, допустим, не рассказала ему всей правды о своей прошлой жизни. Она была совсем юной, да?

– Ей было двадцать три года.

– В этом возрасте они такие идеалисты, относятся к любви очень серьезно. Да, боюсь, дело в этом. Жаль. – Он встал со стула. – К сожалению, нам придется предать дело гласности, но мы постараемся умолчать о подробностях. Благодарю вас, миссис Хаббард, за исчерпывающую информацию. Насколько я понял, мать девушки умерла два года назад, и у Селии Остин осталась только пожилая тетушка, проживающая в Йоркшире. Мы с ней свяжемся.

Он взял со стола клочок бумаги, испещренный неровными, как бы задыхающимися от волнения буквами.

– Тут что-то нечисто, – внезапно произнесла миссис Хаббард.

– Нечисто? В каком смысле?

– Не знаю… Но мне все время кажется, что я вот-вот пойму… Боже мой, что же это?

– А вы уверены, что письмо написано ею?

– Да нет, не в этом дело. – Миссис Хаббард надавила пальцами на веки. – Я сегодня страшно туго соображаю, – извиняющимся тоном добавила она.

– Конечно, вы так устали, – мягко проговорил инспектор. – Надеюсь, что сегодня мне не придется вас больше утруждать.

Инспектор Шарп открыл дверь и чуть не упал на Жеронимо, прильнувшего к замочной скважине.

– Привет! – любезно сказал инспектор Шарп. – Значит, подслушиваем, да?

– Нет-нет, – ответил Жеронимо с видом оскорбленной добродетели. – Я никогда не слушаю, никогда! Я просто приносил известие.

– Ах вот как! И о чем же ваше известие?

– Только то, что внизу стоит джентльмен и он хочет видеть та синьора Хаббард, – угрюмо пробормотал Жеронимо.

– Понятно. Ну что ж, сынок, иди скажи ей…

Инспектор пошел было по коридору, но вдруг решил последовать примеру итальянца и, резко повернувшись, на цыпочках неслышно вернулся назад. Кто знает, правду ли сказал маленький человечек с обезьяньим лицом?

Когда инспектор подошел к двери, Жеронимо как раз говорил:

– Джентльмен, который приходил на ужин та ночь, джентльмен с усами хочет видеть синьора.

– А? Что? – рассеянно откликнулась миссис Хаббард. – Ах да, спасибо, Жеронимо. Я сейчас бегу.

«Ага, усатый джентльмен! – усмехнулся про себя Шарп. – Держу пари, я знаю, о ком речь». Он спустился вниз и вошел в гостиную.

– Приветствую вас, месье Пуаро! Сколько лет, сколько зим!

Пуаро без тени смущения поднялся с колен – он рылся на нижней полке возле камина.

– Кого я вижу? Неужели инспектор Шарп? Но вы раньше работали в другом участке.

– Меня перевели два года назад. Помните то дело в Крейз-Хилл?

– Как не помнить! Столько воды с тех пор утекло… Вы, правда, по-прежнему молоды, инспектор…

– Да будет вам, будет…

– А я вот совсем стариком стал. Эх! – вздохнул Пуаро.

– Но порох в пороховницах еще остался, не так ли, месье Пуаро?

– В каком смысле?

– Ну, неспроста же вы приходили сюда позавчера вечером читать лекцию по криминалистике!

Пуаро улыбнулся:

– О нет, все было очень просто. Миссис Хаббард – она здесь работает – приходится сестрой моей достопочтенной секретарше, мисс Лемон. Она-то и попросила меня…

– Прийти сюда и разобраться что к чему, а вы согласились, да?

– Совершенно верно.

– Но почему? Вот что мне хочется узнать. Что тут было особенного?

– Такого, что могло меня заинтересовать?

– Вот именно. Сами посудите: глупых девчонок, ворующих по мелочам, можно встретить сплошь и рядом. Это для вас слишком мелко, месье Пуаро.

Пуаро покачал головой:

– Все далеко не так просто.

– Но почему? В чем сложность?

Пуаро сел на стул и, слегка поморщившись, стряхнул пыль со штанин.

– Если бы я знал, – просто ответил он.

Шарп нахмурился:

– Не понимаю.

– Я тоже… Видите ли… украденные вещи, – Пуаро покачал головой, – представляют собой бессмысленный набор предметов, между ними нет никакой связи. Это похоже на ряд следов, причем разных. Совершенно отчетливо видны следы «глупой девчонки», как вы изволили выразиться… Но ими картина не исчерпывается. Другие события, которые, по идее, следовало бы связать с Селией Остин, упорно выпадают из общей картины. Они вроде бы бессмысленны, бесцельны. И в них чувствуется злой умысел, а Селия была совсем не злой девушкой.

– Она была клептоманкой?

– Я бы не сказал.

– Ну, тогда мелкой воровкой?

– Нет. На мой взгляд, воруя мелочи, она пыталась привлечь к себе внимание одного молодого человека.

– Колина Макнаба?

– Да. Она была безумно в него влюблена. А он ее не замечал. И вот милая, симпатичная, хорошо воспитанная девочка прикинулась воровкой. Игра оказалась беспроигрышной. Колин Макнаб тут же на нее… как это говорят… клюнул.

– Ну, стало быть, он законченный идиот.

– Отнюдь. Он просто выдающийся психолог.

– А-а, – протянул инспектор Шарп. – Так вот какого он поля ягода! Теперь я понимаю… – На его лице мелькнула слабая улыбка. – А девчонка ловка, ловка!

– Да, и это невероятно, – сказал Пуаро и еще раз задумчиво повторил: – Невероятно.

Инспектор Шарп насторожился:

– Что вы хотите сказать, месье Пуаро?

– Мне пришло в голову… и до сих пор кажется, что она не сама додумалась до такой хитрости.

– Но зачем кому-то понадобилось вмешиваться в ее дела?

– Откуда мне знать? Может, из альтруизма. Или по какой-то другой причине. Это покрыто мраком неизвестности.

– А кто, как вы думаете, мог подать ей мысль о кражах?

– Не знаю… хотя… впрочем, вряд ли…

– Но я никак не пойму, – принялся размышлять вслух Шарп, – если ее хитроумные планы удались, то какого черта ей было кончать с собой?

– Ответ прост: у нее не было на то ни малейших оснований.

Мужчины переглянулись, и Пуаро тихо спросил:

– А вы уверены, что произошло самоубийство?

– Ну, это ясно как божий день. Никаких оснований предполагать что-либо иное нет…

Дверь открылась, и вошла миссис Хаббард. Щеки ее пылали, вид у нее был торжествующий. Она шла, выставив вперед подбородок, готовая ринуться в бой.

– Поняла! – победоносно воскликнула она. – Доброе утро, месье Пуаро. Инспектор, я поняла! Меня вдруг озарило. Знаете, почему записка мне казалась странной? Селия не могла ее написать, никак не могла!

– Но почему, миссис Хаббард?

– Потому что она написана обычными синими чернилами. А Селия заправила ручку зелеными, вон теми. – Миссис Хаббард кивком указала на полку. – Это было вчера утром, во время завтрака.

Преобразившийся на глазах инспектор Шарп быстро вскочил и вышел из гостиной. Через мгновение он появился вновь.

– Вы правы, – сказал он. – Я проверил, и действительно – единственная ручка, которую нашли в комнате девушки, та, что лежала возле кровати, заправлена зелеными чернилами. А они…

Миссис Хаббард продемонстрировала ему почти пустой пузырек. А потом четко и ясно рассказала о том, что произошло тогда в столовой.

– Я уверена, – закончила она, – что клочок бумаги, который считали запиской, был вырван из письма. Того, что Селия написала мне вчера, а я его так и не прочла.

– А что она с ним сделала? Вы не помните?

Миссис Хаббард покачала головой:

– Я оставила ее одну и ушла, у меня было много дел. Должно быть, она положила письмо в столовой и забыла о нем.

– А кто-то нашел и прочитал… кто-то… – Инспектор осекся. – Вы понимаете, что это значит? – спросил он. – У меня никак не шел из головы этот обрывок. Ведь в комнате было полно бумаги, и гораздо естественнее было бы написать предсмертную записку на целом листе. Значит, кто-то счел возможным использовать клочок письма, чтобы внушить всем мысль о самоубийстве девушки. – Он помолчал и медленно продолжил: – А это значит, что произошло…

– Убийство, – сказал Эркюль Пуаро.

Глава 8

Хотя Пуаро и не одобрял английский обычай пить чай в пять часов дня, считая, что это нарушает правильный режим питания, но для гостей он все-таки чай устраивал.

Запасливый Джордж извлек по торжественному случаю большие чашки, коробку лучшего индийского чая, а также водрузил на стол тарелку с горячими маслеными пышками, хлеб, джем и большой кусок воздушного ароматного кекса.

Все это было подано для услады инспектора Шарпа, который с довольным видом откинулся на спинку стула, попивая третью чашку чаю.

– Вы не сердитесь на меня за то, что я свалился вам как снег на голову, месье Пуаро? Студенты начнут возвращаться в общежитие через час, и я решил пока что заскочить к вам. Мне нужно будет всех допросить, а, честно говоря, меня это мало привлекает. Вы с ними общались тогда, вечером, вот я и подумал: может, вы кое-что мне расскажете, хотя бы про иностранцев?

– Вы считаете, что я хорошо разбираюсь в иностранцах? Но, мой дорогой, среди них не было ни одного бельгийца!

– Бельгийца? Ах да, конечно! Вы хотите сказать, что раз вы – бельгиец, то все прочие для вас такие же иностранцы, как и для меня. Но, думаю, вы не совсем правы. Наверное, вы все-таки лучше меня разбираетесь в европейцах, хотя индусы и африканцы для вас, возможно, тоже загадка.

– Вы бы лучше обратились к миссис Хаббард. Она несколько месяцев тесно общалась с ребятами, а она-то прекрасно разбирается в людях.

– Да, она очень умна и проницательна. На нее можно положиться. Еще мне предстоит побеседовать с хозяйкой пансионата. Утром ее не было. Ей принадлежит несколько таких пансионатов и студенческих клубов. Похоже, она не пользуется особой любовью студентов.

Пуаро немного помолчал, а потом спросил:

– Вы ходили в больницу Святой Екатерины?

– Ходил. Главный фармацевт вел себя весьма любезно. Он был потрясен и расстроен, узнав про Селию.

– Что он о ней говорил?

– Она проработала там без малого год, и ее очень любили. Он сказал, что девушка была медлительной, но к работе относилась добросовестно. – Помолчав, инспектор добавил: – Как мы и подозревали, морфий попал в пансионат из больницы.

– Правда? Это интересно… и довольно странно.

– Это был тартрат морфия. Хранили его в фармакологическом отделении, в шкафчике с ядами, на верхней полке – среди редко употребляющихся лекарств. Сейчас больше в ходу инъекции, и поэтому гидрохлорид морфия более популярен, чем тартрат. Похоже, на лекарства существует такая же мода, как и на все остальное. Доктора в этом смысле как стадо баранов. Стоит одному объявить какое-нибудь лекарство панацеей, как остальные ни о чем другом и слышать не хотят. Конечно, заведующий мне этого не говорил, я сам так считаю. Там же, на верхней полке, хранятся лекарства, которые пользовались когда-то большим спросом, а теперь уже давно не прописывают.

– Значит, исчезновение маленького пыльного флакончика заметили бы не сразу?

– Совершенно верно. Переучет проводится нечасто, в последнее время тартрат морфия лежит без дела. Пузырька не хватились бы до очередной ревизии, если бы, конечно, он не понадобился раньше. У всех трех фармацевтов есть ключи от шкафа с ядами и от шкафа, где хранятся особо опасные лекарства. Когда им нужно лекарство, они отпирают шкаф, а в напряженные дни (то есть практически ежедневно) лекарства требуются постоянно, и поэтому шкафы не запираются до самого конца рабочего дня.

– Кто, кроме Селии, имел к ним доступ?

– Еще две женщины-фармацевта, однако они не имеют никакого отношения к Хикори-роуд. Одна из них работает в больнице уже четыре года; вторая пришла несколько недель назад, раньше работала в Девоне, тоже в больнице, послужной список у нее хороший. Кроме того, есть три старших провизора, проработавших в больнице Святой Екатерины много лет. Все они имеют, так сказать, законный доступ к лекарствам. Есть еще старуха поломойка. Она убирает в аптеке с девяти до десяти часов утра и могла бы стащить флакончик из шкафа, улучив момент, когда девушки отпускали лекарства покупателям или готовили препараты для стационарных больных. Но она в больнице уже давно, и вряд ли это ее рук дело. Санитар тоже заходит за лекарствами, и, конечно же, он мог потихоньку взять флакончик, но это тоже маловероятно.

– А кто из посторонних бывает в отделении?

– Тьма народу. В кабинет главного провизора надо идти через аптеку; торговые агенты крупных аптек, отпускающих лекарства оптом, тоже идут через фармакологию в подсобные помещения. И конечно, к служащим заходят друзья, нечасто, но все равно заходят.

– Это уже обнадеживает. Кто в последнее время заходил к Селии Остин?

Шарп заглянул в записную книжку:

– В прошлый вторник заходила девушка, Патрисия Лейн. Она договорилась с Селией пойти в кино после работы.

– Патрисия Лейн, – задумчиво повторил Пуаро.

– Она пробыла там всего пять минут и не подходила к шкафу с ядами, стояла возле окошечка, разговаривая с Селией и ее сослуживицей. Да, еще приходила темнокожая девушка, недели две назад, очень грамотная, по мнению сослуживиц Селии. Она интересовалась их работой, задавала вопросы и записывала ответы. Прекрасно говорила по-английски.

– Наверное, это Элизабет Джонстон. Она, вы говорите, интересовалась работой фармацевтов?

– Это был день открытых дверей для Уэлферской клиники. Она интересовалась, как проходят подобные мероприятия, и спрашивала, что прописывают детям при диарее и кожных инфекциях.

Пуаро кивнул:

– Кто еще?

– Больше они никого не вспомнили.

– А врачи заходят в аптеку?

Шарп ухмыльнулся:

– Постоянно. По делу и просто так. Иногда приходят уточнить какую-нибудь формулу или посмотреть, что есть на полках.

– Ага, посмотреть?

– Я уже об этом думал. Бывает, они советуются, чем можно заменить препарат, вызывающий у пациентов аллергию или плохо действующий на пищеварение. Порой врач просто забегает поболтать, когда выдается свободная минутка. А бывает, придет с похмелья попросить аспирин или вегенин, а то и просто зайдет пофлиртовать с девушкой, если та не против. Ничто человеческое им не чуждо. Так что мы с вами, похоже, ищем иголку в стоге сена.

Пуаро сказал:

– Если мне не изменяет память, некоторые студенты с Хикори-роуд тоже имеют отношение к больнице Святой Екатерины. Прежде всего этот рыжий парень… как его… Бейтс… Бейтмен…

– Леонард Бейтсон. Вы правы. Кроме того, Колин Макнаб проходит там стажировку. А в физиотерапевтическом отделении работает Джин Томлинсон.

– И все они, очевидно, частенько заходили в аптеку?

– Да, и хуже всего то, что никто не помнит, когда именно. Они там примелькались. Кстати, Джин Томлинсон дружна со старшим фармацевтом.

– Плохи наши дела, – вздохнул Пуаро.

– Еще как плохи! Ведь любой из служащих мог заглянуть в шкафчик и сказать: «И зачем вам столько мышьяковых препаратов? Это уже вчерашний день!» Или что-нибудь в том же духе. И никто бы не насторожился, и через минуту забыли бы о его словах. – Помолчав, Шарп добавил: – Мы подозреваем, что кто-то подсыпал Селии Остин морфий, после чего поставил флакончик возле ее кровати и положил рядом обрывок ее же письма, чтобы создать впечатление самоубийства. Но почему, мсье Пуаро, почему?

Пуаро пожал плечами.

Шарп продолжал:

– Сегодня утром вы намекнули, что кто-то мог внушить Селии Остин мысль о краже безделушек.

Пуаро смущенно заерзал на стуле:

– Это была лишь смутная догадка. Просто мне казалось, что сама она вряд ли додумалась бы.

– Кто же это мог быть?

– Насколько я понимаю, ума на это хватило бы лишь у трех студентов. Леонард Бейтсон достаточно эрудирован. Он знает, как Колин любит носиться с «неустойчивыми личностями», и мог, якобы в шутку, предложить свой план Селии и руководить ее действиями. Но подобные игры ему скоро бы надоели – если, разумеется, он играл бы в них лишь «из любви к искусству». Впрочем, возможно, мы его совсем не знаем; это никогда не надо сбрасывать со счетов. Нигель Чэпмен любит поозорничать, у него язвительный склад ума, и он мог с удовольствием, без всякого зазрения совести, разыграть комедию. Это взрослый «трудный ребенок». Третий же «умник» – молодая особа по имени Валери Хобхауз. Она сообразительна, у нее современные взгляды на жизнь, и, наверное, она достаточно поднаторела в психологии, чтобы предугадать реакцию Колина. Симпатизируя Селии, она могла решить, что не грех обвести Колина вокруг пальца.

– Леонард Бейтсон, Нигель Чэпмен, Валери Хобхауз, – повторил Шарп, делая пометки в блокноте. – Благодарю за информацию. Я запомню и постараюсь выяснить. А что вы думаете об индусах? Один из них учится на медицинском.

– Он с головой погружен в политику и страдает манией преследования, – ответил Пуаро. – До Селии ему дела нет, да и она не послушалась бы его совета.

– Больше вы ничем не можете мне помочь, месье Пуаро? – спросил Шарп, вставая и закрывая блокнот.

– Боюсь, что ничем. Однако мне хотелось бы тоже участвовать в расследовании. Надеюсь, вы не будете возражать, друг мой?

– Отнюдь. С какой стати?

– Я постараюсь внести свою лепту, лепту дилетанта. Думаю, что я могу действовать лишь в одном направлении.

– В каком же?

– Я должен разговаривать с людьми. Это единственный путь. Все убийцы, с которыми мне приходилось сталкиваться, были очень болтливы. По моему убеждению, сильный молчаливый человек редко совершает убийство, а если все-таки убивает, то убивает внезапно, сгоряча, и улики всегда налицо. А изощренный, коварный преступник обычно так собой доволен, что рано или поздно проговаривается и выдает себя. Беседуйте с ними по душам, мой друг, не ограничивайтесь сухим допросом. Просите у них совета, помощи, не отмахивайтесь от их подозрений. Впрочем, упаси меня бог, я вовсе не собираюсь вас учить! Я прекрасно знаю, что вы – мастер своего дела.

Шарп мягко улыбнулся.

– Да, – сказал он, – я всегда считал, что, располагая людей к себе, добиваешься гораздо больших результатов.

Пуаро согласно закивал, и оба улыбнулись. Шарп поднялся.

– В принципе каждый из них – потенциальный убийца, – медленно сказал он.

– Пожалуй, – бесстрастно ответил Пуаро. – Леонард Бейтсон – человек вспыльчивый. Он мог убить в припадке гнева. Валери Хобхауз умна и способна разработать хитроумный план. Нигель Чэпмен инфантилен и не знает чувства меры. Француженка, живущая в общежитии, вполне может убить из-за денег, но лишь из-за больших. У Патрисии Лейн гипертрофированы материнские инстинкты, а такие женщины весьма безжалостны. Американка Салли Финч весела и жизнерадостна, однако она лучше других умеет притворяться. Джин Томлинсон – воплощенная добродетель и милосердие, но мы не раз встречали убийц, которые с искренним рвением посещали воскресную школу. Девушка из Вест-Индии, Элизабет Джонстон, пожалуй, умнее всех в доме. Ее эмоции полностью подчинены разуму, это опасно. Еще там есть очаровательный молодой африканец; мотивов его действий нам с вами никогда не постичь. И последний, Колин Макнаб, – психолог. А сколько врачей сами нуждаются в лечении!

– Помилуйте, Пуаро! У меня голова идет кругом. Неужели на свете нет человека, не способного на убийство?

– Чем больше живу, тем больше в этом убеждаюсь, – ответил Эркюль Пуаро.

Глава 9

Инспектор Шарп вздохнул, откинулся на спинку стула и вытер платком лоб. Он уже побеседовал с возмущенной плаксивой француженкой, с высокомерным и замкнутым молодым французом, с флегматичным, подозрительным голландцем и болтливым, агрессивным египтянином. Потом перекинулся парой фраз с двумя нервными турками, которые ни слова не понимали по-английски, и с очаровательным студентом из Ирака. Инспектор был абсолютно уверен, что никто из них не имеет к смерти Селии Остин никакого отношения и помочь ему не может. На прощание он постарался их ободрить и сейчас намеревался быстренько распрощаться с мистером Акибомбо.

Молодой студент из Западной Африки смотрел на него, сверкая белозубой улыбкой; взгляд у него был по-детски жалобным.

– Я хотел бы помочь, поверьте, – сказал он. – Мисс Селия всегда вела со мной очень хорошо. Она давала мне один раз вкусный коробка конфет, которые я никогда не пробовал. Мне кажется, очень грустно, что ее убивали. Может, это кровная месть? Или, может, ее папа или дяди приходили и убивали ее, потому что слушали ложный истории о том, что у нее было плохое поведение?

Инспектор Шарп постарался его уверить, что дело совсем не в этом. Молодой человек грустно покачал головой.

– Тогда я не знаю, почему так происходило, – сказал он. – Я не вижу, почему кто-то в этом доме захотел причинить ей ущерб. Но если вы дадите мне кусочек ее волосы или ногти, – продолжал он, – я, возможно, что-нибудь обнаружу при помощи старый метод. Он ненаучный и несовременный, но его очень часто употребляют у меня на родине.

– Большое спасибо, мистер Акибомбо, но я думаю, это не понадобится. Мы… м-м… предпочитаем другие способы.

– Конечно, сэр, я понимаю. Это несовременно. Это ж не атомный век. Дома новые полицейские тоже так не делают, это только старики в джунгли. Я уверен, что новые методы гораздо более эффективнее и вы достигнете полный успех. – Мистер Акибомбо вежливо откланялся и удалился.

Инспектор Шарп пробормотал себе под нос:

– Я тоже искренне надеюсь, что мы добьемся успеха, хотя бы для того, чтобы поддержать наш престиж.

Следующим на очереди был Нигель Чэпмен, и он сразу попытался взять инициативу в свои руки.

– Уму непостижимая история, правда? – спросил он. – А представьте себе, мне с самого начала казалось, что вы бродите в потемках, поддерживая версию самоубийства. И надо признаться, мне даже польстило, что вся загвоздка оказалась в моих чернилах, которыми Селия заправила ручку. Этого убийца, конечно, не мог предугадать. У вас, наверное, уже есть гипотезы насчет мотивов преступления?

– Не вы, а я буду задавать вопросы, мистер Чэпмен, – сухо возразил инспектор.

– О конечно, конечно! – легкомысленно воскликнул Нигель и махнул рукой. – Я просто хотел сэкономить время и сразу перейти к делу. Но, видно, без анкетных данных не обойтись. Имя: Нигель Чэпмен. Возраст: двадцать пять лет. Место рождения: кажется, Нагасаки… забавно звучит, не правда ли? Чего моих родителей туда занесло – ума не приложу. Наверное, они были в кругосветном путешествии. Но надеюсь, я не должен обязательно считаться японцем? Я пишу диплом по бронзовому веку и истории Средних веков в Лондонском университете. Что вы еще хотите узнать?

– Ваш домашний адрес, мистер Чэпмен.

– Я – человек без адреса, уважаемый сэр. У меня есть папа, но мы с ним в ссоре, и поэтому его дом – уже не мой дом. Так что пишите мне на Хикори-роуд, а счета присылайте на Лиденхолл-стрит – так, по-моему, говорят случайным попутчикам, надеясь никогда их больше не увидеть.

Нигель куражился вовсю, но инспектор Шарп словно не замечал его кривляний. Он встречал таких Нигелей раньше и не без оснований думал, что его наглость служит своего рода самозащитой, а в действительности Нигель нервничает, что вполне понятно, когда тебя допрашивают в связи с убийством.

– Вы хорошо знали Селию Остин? – спросил инспектор.

– Трудный вопрос вы мне задали, сэр. Я ее прекрасно знал, поскольку видел каждый день и отношения у нас были нормальные. Но на самом деле я ее не знал совершенно. Впрочем, это понятно. Я считал ее пустым местом, да и она меня, по-моему, недолюбливала.

– За что?

– Ну… ей не нравилось мое чувство юмора. И потом, я же не такой угрюмый грубиян, как Колин Макнаб. Кстати сказать, грубость – прекрасное оружие для завоевания женских сердец.

– Когда вы в последний раз видели Селию Остин?

– Вчера за ужином. Мы все протянули ей руку братской помощи. Колин встал, мекал-бекал, а потом, заикаясь и умирая от стыда, признался, что они помолвлены. Мы его немного подразнили и отпустили с богом.

– Это было в столовой или в гостиной?

– В столовой. Мы перешли в гостиную после, а Колин смотался по делам.

– Значит, все остальные пили кофе в гостиной?

– Да, если эту бурду можно назвать кофе, – сказал Нигель.

– А Селия Остин пила?

– По-моему, да. Я не обращал внимания, но, наверное, пила.

– А кто ей наливал кофе? Случайно не вы?

– С ума сойти, как гипнотически действует на человека допрос! Стоило вам спросить и посмотреть на меня испытующим взглядом, как мне сразу показалось, что именно я подал Селии чашку, всыпав туда предварительно порядочную порцию стрихнина, или чем там ее отравили. Вы, наверное, обладаете даром внушения, мистер Шарп, но, по правде говоря, я и близко не подходил к Селии и, если уж совсем начистоту, даже не обращал внимания, пьет она кофе или нет. И хотите – верьте, хотите – нет, но я никогда не питал нежных чувств к Селии, и весть о ее помолвке с Колином Макнабом не пробудила во мне никакой жажды мести.

– Я отнюдь не пытаюсь на вас воздействовать, мистер Чэпмен, – мягко возразил Шарп. – И если я не ошибаюсь, дело тут не в любовных интригах; просто кто-то хотел убрать Селию со своего пути. Как вы думаете, почему?

– Понятия не имею, инспектор. Я сам поражен, ведь Селия была из тех, кто мухи не обидит… ну, вы понимаете. Соображала она туго, была жуткой занудой, но, в общем, хорошей девчонкой. Таких, по-моему, не убивают.

– А вы удивились, узнав, что она виновата в… пропаже вещей, кражах и так далее?

– Еще бы! Я был просто потрясен.

– А может, это вы подучили ее?

Удивление Нигеля было, пожалуй, вполне искренним.

– Я? Подучил ее? Но зачем?

– Мало ли зачем. У некоторых людей довольно странное чувство юмора.

– Ну, знаете, может быть, я глуп, но я не нахожу ничего смешного в дурацкой истории с кражами!

– Значит, вы не хотели таким образом подшутить?

– Я не воспринимаю это как шутку. По-моему, подоплека краж была чисто психологической.

– Итак, вы утверждаете, что Селия Остин была клептоманкой?

– А вы хотите предложить другое объяснение?

– Боюсь, что вы не очень осведомлены, что такое клептомания, мистер Чэпмен.

– Но я лично другого объяснения не вижу.

– А как вы думаете, мог кто-нибудь натолкнуть мисс Остин на мысль о воровстве как средстве привлечения внимания Колина Макнаба?

В глазах Нигеля промелькнул озорной огонек.

– Очень забавная версия, инспектор, – одобрительно сказал он. – А знаете, вообще-то возможно. Колин, как пить дать, попался бы на удочку. – Некоторое время Нигель с удовольствием смаковал эту мысль. Но потом печально покачал головой. – Нет, Селия не стала бы играть, – сказал он. – Она была девушкой серьезной и не стала бы насмехаться над Колином. Она была влюблена в него по уши.

– А вы не задумывались над тем, что происходит в пансионате, мистер Чэпмен? Ну, к примеру, кто залил чернилами конспекты мисс Джонстон?

– Если вы подозреваете меня, инспектор, то это неправильно. Конечно, на меня падает подозрение, потому что конспекты залили моими чернилами, но я считаю это чистейшей провокацией.

– В каком смысле?

– В том, что взяли именно мои чернила. Кто-то хотел мне подложить свинью. Тут полно таких доброжелателей.

Инспектор пронзительно взглянул на Нигеля:

– Что вы конкретно имеете в виду?

Но Нигель тут же залез в свою скорлупу и не пожелал ничего объяснять.

– Да ничего особенного… просто когда стольким людям приходится существовать под одной крышей, все их недостатки вылезают наружу.

Следующим в списке инспектора значился Леонард Бейтсон. С Леном ему пришлось еще труднее, чем с Нигелем.

– Хорошо! – горячо воскликнул он, когда инспектор покончил с обычными формальностями. – Допустим, я наливал Селии кофе и протягивал чашку. И что из этого?

– Стало быть, вы утверждаете, что вы налили ей кофе?

– Да. По крайней мере, я налил его из кофейника и поставил чашку возле Селии. И можете мне не верить, но морфия там не было.

– А вы не видели, выпила она кофе или нет?

– Не видел. Мы разбрелись по гостиной, и я сразу увлекся спором с одним из студентов. Так что я не заметил, выпила она кофе или нет. Она тогда разговаривала с кем-то другим.

– Ясно. То есть, по-вашему, любой из присутствующих мог подсыпать ей в чашку морфий?

– Да вы попробуйте подсыпать что-нибудь в чашку у всех на виду! Вас сразу заметят.

– Ну, необязательно, – возразил Шарп.

Лен агрессивно выкрикнул:

– Да какого черта мне было травить бедную девочку? Я ничего не имел против нее!

– Я не говорю, что вы хотели ее отравить.

– Она сама выпила морфий. Сама отравилась. Другого объяснения нет.

– Мы считали бы точно так же, если бы не подложная записка.

– Какой, к черту, подлог! Разве это не ее почерк?

– Это лишь клочок письма, написанного рано утром.

– Но ведь она могла оторвать его и оставить вместо записки!

– Помилуйте, мистер Бейтсон! Если самоубийца хочет оставить записку, он берет ручку и пишет, а не отрывает клочок старого письма с подходящей фразой.

– Не знаю, не знаю… Люди часто делают глупости.

– Ну а где же само письмо?

– Откуда мне знать. Это ваши заботы. Я за вас, что ли, работать должен?

– Мы работаем, не беспокойтесь. А вам я бы посоветовал отвечать на мои вопросы повежливее.

– Что вы от меня хотите? Я девушку не убивал, мне незачем было ее убивать.

– Она вам нравилась?

Лен ответил, немного успокоившись:

– Очень. Она была славной девочкой. Глуповатой, но милой.

– А когда она призналась в кражах, вы ей поверили?

– Конечно, она же сама сказала. Но я был удивлен.

– Вы не думали, что она способна на воровство?

– Н-нет… Вообще-то нет. – Видя, что ему не надо больше защищаться, Леонард перестал вести себя агрессивно и охотно разговорился на тему, которая его явно интересовала. – Она была не похожа на клептоманку, – сказал он. – И на воровку тоже.

– А может, ее поведение объясняется чем-то другим?

– Другим? Но чем же?

– Ну, допустим, она хотела вызвать интерес Колина Макнаба.

– Вам не кажется, что это притянуто за уши?

– Но он же обратил на нее внимание!

– Да, конечно. Старина Колин просто помешан на всякой психопатии.

– Вот видите. Если Селия Остин это знала…

Лен покачал головой:

– Ошибаетесь. Она никогда не додумалась бы до такого… Ну, до такого плана. Она не разбиралась в психологии.

– Но вы-то разбираетесь?

– К чему вы клоните?

– Может, из чисто дружеских побуждений вы научили ее, как вести себя?

Лен хохотнул:

– Тоже мне нашли дурака! Да вы в своем уме, инспектор?

Инспектор переменил тему разговора:

– Как вы считаете, конспекты Элизабет Джонстон испортила Селия?

– Нет. Селия сказала, что она не виновата, и я ей верю. Она в отличие от других никогда не конфликтовала с Бесс.

– А кто конфликтовал и почему?

– Понимаете, Элизабет любит ставить людей на место. – На мгновение Лен задумался, потом продолжил: – Стоит кому-нибудь за столом сморозить глупость, как тут же раздается педантичный голос Элизабет: «Боюсь, это не подтверждается фактами. По хорошо проверенным статистическим данным…» И пошло-поехало. Многих ее манера выводит из себя, особенно тех, у кого язык без костей, как у Нигеля Чэпмена.

– А, помню, помню… Нигель Чэпмен.

– Кстати, конспекты залиты его чернилами.

– Значит, вы считаете, что это сделал Нигель?

– По крайней мере, такая возможность не исключена. Он довольно злобный малый и, по-моему, расист. Единственный из всех нас.

– А кого еще раздражала педантичность мисс Джонстон и ее привычка учить других?

– Колин Макнаб частенько на нее злился, да и Джин Томлинсон она пару раз задевала.

Шарп задал вразнобой еще несколько вопросов, но Лен больше не сообщил ничего путного. Потом инспектор вызвал Валери Хобхауз.

Валери держалась холодно, церемонно и настороженно. Выдержки и самообладания у нее было куда больше, чем у мужчин. Она сказала, что прекрасно относилась к Селии. Та была не очень умна и чересчур романтична, недаром она так влюбилась в Колина Макнаба.

– Вы думаете, она была клептоманкой?

– Наверное. Я в этом не очень разбираюсь.

– А может, кто-то подучил ее?

Валери пожала плечами:

– Чтобы окрутить Колина, этого напыщенного болвана?

– Вы хватаете мою мысль на лету, мисс Хобхауз. Совершенно верно. Уж не ваша ли это была идея?

Валери, казалось, была позабавлена.

– Вряд ли, уважаемый сэр, особенно если учесть, что при этом пострадал мой шарф. Я не такая альтруистка.

– Но вы думаете, ее могли подучить?

– Маловероятно. По-моему, Селия вела себя вполне естественно.

– Естественно? В каком смысле?

– Знаете, я начала подозревать ее после скандала с туфлей Салли. Она ревновала Салли к Колину. Я говорю о Салли Финч. Она, безусловно, самая симпатичная девушка в пансионате, и Колин явно выделял ее из остальных. Когда перед вечеринкой туфля исчезла и Салли пришлось надеть старое черное платье и черные туфли, Селия просто облизывалась от удовольствия, как кошка, наевшаяся сметаны. Но подозревать ее в краже всей этой дребедени… браслетов, пудры… мне и в голову не приходило.

– А кого же вы подозревали?

Валери передернула плечом:

– Не знаю. Уборщиц, наверное.

– А кто изрезал рюкзак?

– Рюкзак? Ах да, совсем забыла. Это уж совсем какая-то дурь.

– Вы ведь давно здесь живете, мисс Хобхауз?

– Да. Я, пожалуй, самый старый квартирант. Я прожила тут два с половиной года.

– Значит, вы лучше других знаете ребят, живущих здесь?

– Ну, наверное.

– У вас есть какие-нибудь соображения по поводу смерти Селии Остин? Что могло послужить мотивом преступления?

Валери отрицательно покачала головой. Лицо ее посерьезнело.

– Понятия не имею, – сказала она. – Это просто кошмар. Я не представляю, кто мог хотеть смерти Селии. Она была милой, безобидной девочкой, мы как раз накануне узнали о ее помолвке и…

– Ну-ну, продолжайте. Что «и»? – допытывался инспектор.

– Я не знаю, но может, причина в этом, – с расстановкой сказала Валери. – В том, что она собиралась замуж. Ее ждала счастливая жизнь… Но тогда среди нас… сумасшедший?

Она поежилась. Шарп пристально посмотрел на нее.

– Да, – сказал он, – это не исключено. А кто, на ваш взгляд, – продолжал он, – мог испортить записи Элизабет Джонстон?

– Не знаю. Это тоже страшная подлость. Но я ни секунды не сомневалась, что Селия тут ни при чем.

– Вы никого не подозреваете?

– Да нет… Особо никого…

– И все же?

– Неужели вам интересны мои досужие домыслы, инспектор?

– Мне все интересно. И не беспокойтесь, это останется между нами.

– Ну, если вы настаиваете… Я, конечно, могу ошибаться, но мне кажется, это дело рук Патрисии Лейн.

– Неужели? Вот так новость! Никогда бы не подумал! Она мне показалась такой уравновешенной, милой девушкой…

– Я ничего не утверждаю. Но мне кажется, она на это способна.

– Почему?

– Патрисия недолюбливает Черную Бесс. Та частенько ставит на место ее обожаемого Нигеля, когда тот зарывается. Он, знаете ли, часто с умным видом болтает глупости.

– Но почему она, а не сам Нигель?

– Нигель не стал бы связываться, и потом, он никогда бы не взял свои чернила. Он не так глуп. А вот Патрисия могла сглупить, совершенно не подумав, что она компрометирует своего драгоценного Нигеля.

– Но с другой стороны, кто-то мог из чувства мести попытаться скомпрометировать Нигеля Чэпмена.

– Возможно, и так.

– У него есть недоброжелатели?

– О да. И прежде всего Джин Томлинсон. С Леном Бейтсоном они тоже частенько цапаются.

– Каким образом, по вашему мнению, Селии Остин могли подсыпать морфий?

– Я долго ломала голову. Конечно, сначала я подумала, что его подсыпали в кофе, это как бы самоочевидно. Мы все толклись в гостиной, Селия поставила чашку на маленький столик, рядом с собой; она всегда ждала, пока кофе остынет, пила почти холодный. Наверное, человек с железными нервами мог улучить момент и бросить таблетку, но это страшно рискованно. Его могли уличить.

– Морфий был не в таблетках, – сказал инспектор Шарп.

– Да? А в чем? В порошке?

– В порошке.

Валери нахмурилась:

– Тогда это вообще маловероятно.

– А куда, кроме кофе, могли подсыпать яд?

– Иногда она перед сном пила горячее молоко. Но в тот вечер… по-моему, нет.

– Вы не расскажете поточнее, что произошло тогда в гостиной?

– Ну, мы сидели, разговаривали. Кто-то включил радио. Мальчики почти все ушли. Селия пошла спать очень рано, и Джин Томлинсон тоже. А мы с Салли засиделись допоздна. Я писала письма, а Салли что-то зубрила. По-моему, я отправилась спать позже всех.

– Вечер был самый обычный, да?

– Ничего особенного, инспектор.

– Благодарю вас, мисс Хобхауз. Вы не пригласите сюда мисс Лейн?

Патрисия Лейн волновалась, но не слишком. Ничего принципиально нового она не сообщила. На вопрос Шарпа о конспектах Элизабет Джонстон Патрисия ответила, что вина, несомненно, лежит на Селии.

– Однако она горячо это отрицала, мисс Лейн.

– Ну конечно, отрицала, – сказала Патрисия. – Наверняка ей было стыдно. Но вкупе со всем остальным это представляет стройную картину, не так ли?

– Знаете, у меня вообще пока не создается впечатления стройной картины, мисс Лейн.

– Я надеюсь, – покраснев, произнесла Патрисия, – что вы не подозреваете Нигеля. Конечно, чернила были его, но это полнейший абсурд, Нигель никогда не стал бы брать свои чернила. Он не так глуп. И вообще он не виноват.

– Но у него же бывали конфликты с мисс Джонстон?

– О, Элизабет бывала порой просто несносной, но он не обижался. – Патрисия Лейн подалась вперед и горячо произнесла: – Я хочу вам кое-что объяснить про Нигеля Чэпмена. Понимаете, он сам – свой злейший враг. Он производит впечатление тяжелого человека и многих настраивает против себя. Он груб, язвителен, любит насмешничать, а людей это задевает, и они начинают к нему плохо относиться. Но на самом деле он другой. Он застенчивый, несчастный. Он очень хочет, чтобы его любили, но из чувства противоречия сам себе вредит и делает все наперекосяк.

– Да, – сказал инспектор Шарп, – бедняга.

– Но такие люди ничего не могут с собой поделать. Сказывается их тяжелое детство. Нигелю очень несладко жилось в доме. Отец у него – человек грубый, суровый, он никогда не понимал Нигеля. И ужасно обращался с его матерью. После ее смерти они крупно поссорились: Нигель ушел из дому, и отец заявил, что не даст ему больше ни пенса, пускай сам перебивается как может. Нигель сказал, что ему от отца ничего не нужно и он не примет его помощи, даже если отец сам будет предлагать. Мать завещала ему небольшую сумму денег, и после ее смерти он не писал отцу и не пытался с ним увидеться. Конечно, мне очень грустно, что у них так получилось, но вообще-то его отец – неприятный человек. Не сомневаюсь, что Нигель из-за него стал таким озлобленным и неуживчивым. После смерти матери о нем никто не заботился. А у него довольно хрупкое здоровье, хотя интеллекту его можно позавидовать. Он обделен судьбой и просто не может проявить свои лучшие качества.

Патрисия Лейн закончила свой долгий страстный монолог. Щеки ее пылали, дыхание прерывалось. Инспектор Шарп задумчиво смотрел на нее. Ему не раз приходилось сталкиваться с такими девушками. «Она влюблена в парня, – подумал он. – А тот на нее плюет, но, видно, не против, когда с ним нянчатся. Папаша, конечно, не сахар, но мать тоже хороша, испортила сына безмерной любовью и еще больше усугубила конфликт с отцом. Все это старая песня… А вдруг Нигелю Чэпмену нравилась Селия Остин? Вряд ли, конечно… Но вдруг? Патрисия Лейн, вероятно, очень бы страдала, – сказал себе инспектор. – Но неужели настолько, чтобы так жестоко отомстить? Чтобы убить Селию? Наверняка нет… тем более что после помолвки Селии с Колином Макнабом этот мотив явно отпадал». Он отпустил Патрисию Лейн и вызвал Джин Томлинсон.

Глава 10

Мисс Томлинсон оказалась строгой молодой женщиной двадцати семи лет, блондинкой, с правильными чертами лица и поджатыми тонкими губами. Она села и натянуто сказала:

– Я вас слушаю, инспектор. Что я могу для вас сделать?

– Что вы можете сообщить о трагедии, разыгравшейся в пансионате?

– Это ужасно. Просто ужасно, – сказала Джин. – Сама по себе мысль о самоубийстве Селии была страшной, а теперь, когда подозревают, что произошло убийство… – Она умолкла и грустно покачала головой.

– Мы абсолютно уверены, что ее отравили, – сказал Шарп. – Как вы думаете, где мог убийца взять яд?

– Наверное, в больнице Святой Екатерины, где она работала. Но тогда это больше похоже на самоубийство.

– Убийца на это и рассчитывал, – сказал инспектор.

– Но кто, кроме Селии, мог взять яд?

– Очень многие, – сказал инспектор. – Надо было лишь задаться целью. Даже вы, мисс Томлинсон, могли заполучить его, если бы захотели.

– Как вы смеете, инспектор! – Джин задохнулась от возмущения.

– Но ведь вы частенько захаживали в аптеку, мисс Томлинсон?

– Я ходила повидаться с Милред Кейри. Но у меня и в мыслях не было воровать яды!

– Но если бы вы захотели, вы могли бы?

– Я не могла бы сделать ничего подобного!

– Не надо, не горячитесь, мисс Томлинсон. Допустим, что ваша подруга расфасовывает лекарства для больных, а другая девушка стоит у окошечка и занимается клиентами. Ведь в аптеке нередко бывает только два фармацевта. И значит, вы можете незаметно проскользнуть за шкаф, который перегораживает комнату, взять тихонько флакончик, положить его в карман, и аптекарям даже в голову не придет вас подозревать.

– Мне очень обидно слышать ваши слова, инспектор Шарп. Это… это грязное обвинение!

– Но я вас не обвиняю, мисс Томлинсон. Ничуть не обвиняю. Вы меня неправильно поняли. Просто вы сказали, что это невозможно сделать, а я вам доказал обратное. Я вовсе не утверждаю, что так было в действительности. Сами посудите, – добавил он, – какие у меня на то основания?

– Вот именно. Вы, наверное, не знаете, но мы с Селией были подругами.

– Масса отравителей была друзьями своих жертв. Помните пресловутый вопрос: «Когда твой друг тебе недруг?»

– Но между нами не было размолвок. Я очень любила Селию.

– Вы подозревали ее в происходивших кражах?

– О нет, что вы! Я была потрясена. Я всегда считала Селию высоконравственной девушкой. Я и представить себе не могла, что она такая.

– Но клептомания, – сказал Шарп, пристально глядя на Джин, – это болезнь.

Джин еще больше поджала губы. Потом разомкнула их и процедила:

– Не могу сказать, что разделяю ваше мнение, инспектор. Я придерживаюсь старомодных взглядов и считаю, что воровство – это воровство.

– По-вашему, Селия крала просто потому, что ей хотелось заполучить чужие вещи?

– Разумеется.

– Значит, она была человеком без стыда и совести?

– Боюсь, что так.

– М-да! – сказал инспектор Шарп, качая головой. – Нехорошо.

– Увы, разочаровываться в людях всегда грустно.

– Насколько я понимаю, тогда зашла речь о полиции?

– Да. И по-моему, надо было ее вызвать.

– Даже когда Селия призналась?

– Я думаю, да. Я не считаю, что такие поступки должны сходить людям с рук.

– То есть нечего покрывать воров, приписывая им клептоманию, да?

– Ну… примерно так.

– А вместо этого все кончилось хорошо, и мисс Остин уже слышала свадебные колокола.

– Ну, от Колина Макнаба всего можно ожидать, – злобно ответила Джин Томлинсон. – Я уверена, что он – атеист. И вообще он – скептик и циник, очень неприятный молодой человек. Не удивлюсь, если выяснится, что он – коммунист!

– Неужели? – воскликнул инспектор Шарп и покачал головой: – Ай-ай-ай.

– Я глубоко убеждена, что он поддерживал Селию потому, что для него частная собственность не священна. Он, видно, считает, что чужое брать не зазорно.

– Но все-таки, – возразил инспектор, – мисс Остин сама призналась в кражах.

– После того, как ее уличили, – резко парировала Джин.

– Кто ее уличил?

– Ну, этот, мистер… как его звали… Пуаро, который приходил к нам.

– А почему вы решили, что он ее уличил? Он ничего подобного не говорил. Он просто посоветовал вызвать полицию.

– Ну, значит, он дал ей понять, что знает. И, увидев, что игра проиграна, она поспешила покаяться.

– А как насчет конспектов Элизабет Джонстон? Она и в этом созналась?

– Честно говоря, не знаю. Наверное.

– Ошибаетесь, – сказал Шарп. – Она упорно настаивала на своей непричастности к этому делу.

– Ну, может быть. Пожалуй, здесь она действительно не виновата.

– На ваш взгляд, тут замешан Нигель Чэпмен?

– Да нет. Скорее Акибомбо.

– Правда? Почему?

– Из зависти. Цветные вообще страшно завистливы и истеричны.

– Интересно… А когда вы в последний раз видели Селию Остин?

– В пятницу вечером, после ужина.

– Кто пошел спать раньше: она или вы?

– Я.

– Вы не заходили потом к ней в комнату?

– Нет.

– А кто, по-вашему, мог подсыпать ей в кофе морфий – если, конечно, его подсыпали в кофе?

– Понятия не имею.

– Скажите, а никто из студентов не держал морфий в общежитии?

– Да нет… наверное, нет.

– Вы как-то нерешительно отвечаете, мисс Томлинсон.

– Я просто подумала… Понимаете, тут был один глупый спор.

– Какой спор?

– Однажды наши мальчики поспорили…

– О чем же?

– Они спорили об убийствах, о том, каким способом можно убить человека. И в частности, о ядах.

– А кто участвовал в споре?

– По-моему, начали его Колин с Нигелем, потом к ним присоединился Лен Бейтсон… да, еще там была Патрисия.

– Вы не могли бы вспомнить поточнее, о чем они говорили? Как возник спор?

Джин Томлинсон немного подумала.

– По-моему, сначала они спорили об отравлениях… дескать, яд достать трудно, и убийца обычно попадается либо при попытке купить яд, либо потом полиция нападает на его след. А Нигель сказал, что вовсе не обязательно. Он утверждал, что может достать яд тремя различными способами и ни одна живая душа ничего не узнает. Лен Бейтсон сказал, что Нигель болтает чепуху, а Нигель возразил, что готов доказать свою правоту на деле. Пат, естественно, поддержала Нигеля – она сказала, что и Лен, и Колин… да и Селия тоже могут раздобыть яд в больнице. Но у Нигеля на уме было совсем другое. Он сказал, что Селия не может незаметно стащить препарат из аптеки. Рано или поздно его хватятся и поймут, как он исчез. Но Пат с ним не согласилась; ведь Селия может, сказала она, вылить содержимое пузырька и налить туда что-нибудь другое. Колин засмеялся и сказал, что пациенты забросают врачей жалобами. Но Нигель, оказывается, не собирался прибегать к особым ухищрениям. Он сказал, что хотя он и не имеет прямого доступа к лекарствам – ведь он не врач и не фармацевт, – однако все равно ему ничего не стоит достать яд тремя различными способами. Тут Лен Бейтсон сказал: «Ну, допустим, а какими?» А Нигель ему в ответ: «Сейчас я этого не скажу, но давай поспорим, что через три недели я продемонстрирую тебе три пузырька со смертельными ядами». А Лен сказал: «Я готов поспорить на пять фунтов, что у тебя ничего не выйдет».

– И что дальше? – спросил инспектор, видя, что Джин умолкла.

– Разговоры о ядах на какое-то время прекратились, но однажды вечером – мы сидели в гостиной – Нигель сказал: «Ну что ж, ребята, я свое слово сдержал». И положил на стол упаковку таблеток гиосцина, пузырек с настойкой наперстянки и маленький флакончик с тартратом морфия.

Инспектор отрывисто произнес:

– Флакончик с тартратом морфия? На нем была наклейка? А на других ядах?

– Я не заметила, но, по-моему, там не было больничных этикеток.

– И что произошло дальше?

– Разумеется, начались разговоры. Лен Бейтсон сказал: «Учти, что, если теперь ты кого-нибудь убьешь, тебя найдут в два счета». А Нигель ответил: «Ошибаешься. Я не медик, к больницам отношения не имею, так что никому и в голову не придет меня подозревать. Тем более что я эти яды не покупал». А Колин Макнаб вынул трубку изо рта и произнес: «Да тебе бы никто и не продал без рецепта». В общем, они попререкались, но в конце концов Лен признал себя побежденным. «Правда, сейчас у меня нет денег, но я заплачу, не сомневайся, – сказал он и добавил: – А что мы будем делать с вещественными доказательствами твоей правоты?» Нигель усмехнулся и ответил, что лучше выбросить их от греха подальше, и тогда они вытряхнули таблетки и бросили их в огонь. Порошок морфия они тоже сожгли, а настойку наперстянки вылили в туалет.

– А куда они дели пузырьки?

– Не знаю. Наверное, выкинули в корзину для мусора.

– А яды они точно уничтожили?

– Да, конечно. Я своими глазами видела.

– Когда это случилось?

– Недели две назад… примерно…

– Понятно. Спасибо, мисс Томлинсон.

Однако Джин уходить не торопилась, ей явно хотелось узнать побольше.

– Вы думаете, то, что я рассказала, важно?

– Не знаю, вполне может быть.

Какое-то время инспектор Шарп сидел задумавшись. Потом опять вызвал Нигеля Чэпмена.

– Мисс Джин Томлинсон сделала весьма интересное заявление, – сказал он.

– Да? И против кого же вас настраивала наша дорогая Джин? Против меня?

– Она рассказала мне любопытную историю о ядах… связанную с вами, мистер Чэпмен.

– Да вы что? Какое я имею отношение к ядам?

– Значит, вы отрицаете, что несколько недель назад держали пари с мистером Бейтсоном, утверждая, что можете тайком ото всех раздобыть яд?

– Ах, вы об этом! – Нигеля внезапно озарило. – Да-да, конечно! А я, признаться, совсем забыл, вот умора! Я даже не помнил, что Джин была тогда с нами. А вы придаете значение нашему спору?

– Пока не знаю. Стало быть, мисс Томлинсон сказала правду?

– Ну конечно, мы тогда спорили. Колин с Леном рассуждали с таким умным видом, ни дать ни взять великие специалисты. А я возьми и брякни, что стоит чуть-чуть пошевелить мозгами, и любой дурак может достать яду – хоть до отвала… Я сказал, что могу придумать три разных способа, как достать яды, и докажу на деле, что не зря болтаю языком.

– И приступили к делу?

– Так точно, инспектор.

– И какие же методы вы разработали, мистер Чэпмен?

Нигель слегка наклонил голову набок.

– Вы хотите, чтобы я скомпрометировал себя перед лицом закона? – спросил он. – Но тогда вы обязаны предупредить меня, что идет официальный допрос.

– До этого пока не дошло, мистер Чэпмен. Но, разумеется, вам незачем себя компрометировать, как вы изволили выразиться. Вы вправе не отвечать на мои вопросы.

– Да нет, я, пожалуй, лучше отвечу. – Нигель явно обдумывал, как ему поступить; на его губах играла слабая улыбка. – Конечно, – сказал он, – мои действия были противозаконны. И если вы сочтете нужным, вы вполне можете привлечь меня к ответственности. Но с другой стороны, вы расследуете убийство, и если история с ядами имеет какое-то отношение к смерти бедняжки Селии, то, наверное, лучше рассказать вам правду.

– Вы рассуждаете весьма здраво. Так какие же три метода вы разработали?

– Видите ли, – Нигель откинулся на спинку стула, – в нашей прессе часто появляются сообщения о том, что сельские врачи ездят по своему округу, осматривая пациентов, и по дороге теряют ядовитые лекарства. Это может привести к трагическим последствиям, предупреждают газеты.

– Так…

– Ну вот мне и пришла в голову одна простая мысль: надо отправиться в деревню и, когда местный лекарь будет объезжать своих подопечных, следовать за ним как тень, а при удобном случае заглянуть к нему в чемоданчик и позаимствовать нужное лекарство. Ведь чемоданчик нередко оставляется в машине – не на всякого больного врач будет тратить лекарства.

– И что дальше?

– Да, собственно говоря, ничего. Это и был способ номер один. Сначала я охотился за одним врачом, потом за другим и наконец напал на растяпу. И достать яд оказалось проще пареной репы. Он оставил машину за фермой, в совершенно безлюдном месте. Я открыл дверцу, порылся в чемоданчике и выудил оттуда упаковку гиосцина.

– Ясно. А второй яд?

– Достать его мне помогла сама Селия. Невольно, конечно. Она была – я вам уже говорил – туповата и не заподозрила подвоха. Я заморочил ей голову всякими латинскими названиями, а потом спросил, умеет ли она выписывать рецепты как настоящие доктора. «Выпиши мне, например, – сказал я, – настойку наперстянки». И она выписала, святая простота.

Так что мне осталось лишь разыскать в справочнике фамилию врача, живущего на окраине Лондона, и поставить его инициалы и неразборчивую подпись. После чего я отправился с рецептом в одну из центральных аптек, где фармацевты не знают этого врача, и мне спокойно продали нужное лекарство. Наперстянку прописывают в больших дозах при сердечно-сосудистых заболеваниях, а рецепт у меня был на бланке отеля.

– Весьма остроумно, – сухо заметил инспектор Шарп.

– Я чувствую по вашему тону, что мне не миновать тюрьмы! Вы так сурово со мной говорите!

– Расскажите о третьем способе.

Нигель долго молчал, а потом сказал:

– Но я хочу сначала узнать, в чем меня можно обвинить?

– Первый метод, когда вы «позаимствовали» таблетки из чемоданчика, квалифицируется как воровство, – сказал инспектор Шарп. – А подделка рецепта…

– Но какая же это подделка? – перебил его Нигель. – Я ведь не наживался на фальшивых рецептах, да и подписи, строго говоря, не подделывал. Сами посудите, если я пишу на рецепте «Х.Р. Джеймс», я же не подделываю подпись какого-то определенного человека. – Он улыбнулся недоброй улыбкой.

– Понимаете, к чему я клоню? Меня голыми руками не возьмешь. Если вы решите ко мне прицепиться, я буду защищаться. Но с другой стороны…

– Что «с другой стороны», мистер Чэпмен?

Нигель воскликнул неожиданно страстно:

– Я – противник насилия! Противник жестокости, зверства, убийств! Какому подлецу пришло в голову убить бедняжку Селию! Я очень хочу вам помочь, но как? От рассказа о моих мелких прегрешениях, наверное, мало толку.

– Полиция имеет довольно большую свободу выбора, мистер Чэпмен. Она может квалифицировать определенные поступки как… м-м… противозаконные, а может отнестись к ним как к безобидным шалостям, легкомысленным проделкам. Я верю, что вы хотите помочь найти убийцу девушки. Так что, пожалуйста, расскажите о вашем третьем методе.

– Мы подошли к самому интересному, – сказал Нигель. – Это было, правда, более рискованно, зато в тысячу раз интереснее. Я бывал у Селии в аптеке и хорошо там ориентировался.

– Так что «позаимствовать» флакончик из шкафа не составило для вас труда?

– Нет-нет, вы меня низко цените! Такой способ слишком примитивен. И потом, если бы я действительно замыслил убийство, то есть украл бы яд, чтобы действительно кого-то прикончить, меня наверняка бы нашли. А так я не показывался в аптеке примерно полгода и был вне подозрений. Нет, план у меня был другой: я знал, что в пятнадцать минут двенадцатого Селия идет в заднюю комнату пить кофе с пирожными. Девушки ходят пить кофе по очереди, по двое. Я знал, что у них появилась новенькая, которая не знает меня в лицо. Поэтому я подгадал, когда никого, кроме нее, не было, нацепил белый халат, повесил на шею стетоскоп и заявился в аптеку. Новенькая стояла у окошечка, отпускала клиентам лекарства. Войдя, я прямиком направился к шкафу с ядами, взял флакончик, обогнул шкаф, спросил девушку: «В какой у нас концентрации адреналин?» Она ответила, я кивнул, потом попросил у нее пару таблеток вегенина, сказав, что я со страшного похмелья. Она была абсолютно уверена, что я студент-практикант или учусь в ординатуре. Это были детские шуточки. Селия так и не узнала о моем визите.

– А где вы раздобыли стетоскоп? – с любопытством спросил инспектор Шарп.

Нигель неожиданно ухмыльнулся:

– Да у Лена Бейтсона позаимствовал.

– В пансионате?

– Да.

– Так вот кто взял стетоскоп! Значит, Селия тут ни при чем?

– Естественно, нет! Вы видели когда-нибудь клептоманок, ворующих стетоскопы?

– А куда вы его потом дели?

– Мне пришлось его заложить, – извиняющимся тоном произнес Нигель.

– Бейтсон очень расстраивался?

– Ужасно. Однако я не мог ему рассказать – ведь мне пришлось бы открыть производственные тайны, а этого я делать не собирался. Но зато, – радостно добавил Нигель, – я недавно сводил его в ресторан, и мы с ним отлично повеселились.

– Вы очень легкомысленный юноша, – сказал инспектор Шарп.

– Эх, жалко, вы их тогда не видели! – воскликнул Нигель, расплываясь в улыбке. – Представляете, какие у них были рожи, когда я положил на стол три смертельных яда и сказал, что стащил их совершенно безнаказанно!

– Стало быть, – уточнил инспектор, – вы имели возможность отравить человека тремя различными ядами и напасть на ваш след было никак нельзя?

Нигель кивнул.

– Совершенно верно, – сказал он. – При сложившихся обстоятельствах делать такое признание не очень приятно. Но, с другой стороны, яды были уничтожены две недели назад или даже больше.

– А вдруг вы ошибаетесь, мистер Чэпмен?

Нигель удивленно воззрился на инспектора:

– Что вы имеете в виду?

– Как долго лекарства хранились у вас?

Нигель подумал.

– Упаковка гиосцина – дней десять. Морфий – примерно четыре дня. А настойку наперстянки я достал в тот же день, когда показал лекарства ребятам.

– Где вы хранили препараты?

– В ящике комода, под носками.

– Кто-нибудь знал об этом?

– Нет-нет, что вы!

Какая-то тень сомнения, однако, промелькнула в его голосе, но инспектор Шарп не стал сразу же допытываться, в чем дело, а просто учел на будущее.

– Вы никому не рассказывали о своих планах? О том, каким образом вы собирались добыть препараты?

– Нет… вообще-то нет.

– Что значит «вообще-то», мистер Чэпмен?

– Понимаете, я хотел рассказать Пат, но потом подумал, что она будет меня осуждать. У нее очень строгие принципы, и я не стал с ней связываться.

– Вы решили не рассказывать ей ни о чем: ни о краже препарата из машины, ни о подделке рецепта, ни о морфии?

– Да нет, потом я рассказал ей про настойку, про то, как написал рецепт и купил лекарство в аптеке. И про маскарад в больнице тоже рассказал. Увы, ее это не позабавило. Ну а про машину я, конечно, не сказал ни слова. Она бы взбесилась.

– А вы говорили ей, что намерены уничтожить препараты, после того как выиграете пари?

– Да. Она вся извелась. Постоянно бубнила, что я должен вернуть лекарства.

– Подобная мысль вам, естественно, в голову не приходила.

– Естественно, нет! Мне тут же была бы крышка. Представляете, какая бы началась катавасия? Нет, мы с ребятами сожгли лекарства, вернее, два сожгли, а третье спустили в сортир. Все было шито-крыто.

– Вы так считаете, мистер Чэпмен? Но может статься, что все получилось не так безобидно.

– Но что могло случиться? Я же говорю, мы уничтожили лекарства!

– А вам не приходило в голову, мистер Чэпмен, что кто-то мог подглядеть, куда вы прятали яды, или мог найти их и подменить морфий чем-то другим?

– О черт! – Нигель потрясенно посмотрел на инспектора. – Я об этом не подумал. Нет-нет, не верю!

– И все же такая возможность не исключена, мистер Чэпмен.

– Но ведь никто не знал…

– Уверяю вас, – сухо сказал инспектор, – что в пансионатах о человеке известно гораздо больше, чем ему кажется.

– Вы хотите сказать, что здесь и стены имеют уши?

– Вот именно.

– Что ж, возможно, вы правы.

– Кто из студентов может запросто, в любое время, зайти к вам в комнату?

– Я живу не один, а с Леном Бейтсоном. Все остальные бывают у нас, заходят в гости. Правда, только парни – девчонкам не положено заглядывать в мужскую половину. Такова воля хозяйки. Она у нас блюстительница нравов.

– Но девушки все же могут нарушить правила и зайти, не так ли?

– Конечно, – ответил Нигель. – Днем. Ведь днем в пансионате никого нет.

– А мисс Лейн заходит к вам в комнату?

– Надеюсь, вы не имеете в виду ничего дурного, инспектор? Пат порой приносит мне заштопанные носки, но этим дело и ограничивается.

Инспектор Шарп сказал, подавшись вперед:

– Вы понимаете, что у меня есть все основания подозревать вас в подмене морфия, мистер Чэпмен?

Нигель вдруг осунулся и посуровел.

– Да, – сказал он. – Как раз сейчас я это понял. Все, правда, выглядит очень подозрительно. Но у меня не было абсолютно никакого повода убивать девушку, инспектор, и я ее не убивал. Хотя я прекрасно понимаю, что никаких доказательств у меня нет.

Глава 11

Лен Бейтсон и Колин Макнаб тоже признались, что участвовали в споре. Подтвердили они и то, что яд был уничтожен. Отпустив остальных ребят, инспектор Шарп попросил Колина на минутку задержаться.

– Простите, если причиняю вам боль, мистер Макнаб, – сказал инспектор. – Я понимаю, какая страшная трагедия потерять невесту в день помолвки!

– Не будем вдаваться в подробности, – бесстрастно ответил Колин Макнаб. – Вы не обязаны считаться с моими переживаниями. Я готов ответить на любые вопросы, которые вы сочтете нужными для ведения следствия.

– Вы высказали мнение о том, что поступки Селии Остин диктовались чисто психологическими причинами.

– Без сомнения, – сказал Колин Макнаб. – Если угодно, я объясню вам теоретически…

– Нет-нет, – поспешно прервал его инспектор. – Я вполне доверяю мнению студента-психолога!

– У нее было очень несчастное детство, явившееся причиной эмоционального блока…

– Да-да, конечно. – Инспектор Шарп отчаянно пытался уйти от рассказа об очередном несчастном детстве. С него вполне хватило детства Нигеля. – Вам она давно нравилась?

– Я бы не сказал. – Колин отнесся к вопросу вдумчиво и серьезно. – Такие эмоции, как любовь, влечение, могут нахлынуть внезапно. Подсознательно меня, конечно, тянуло к Селии, но я не отдавал себе в этом отчета. Я не собирался рано жениться, а поэтому мое сознание противилось влечению, проявлявшемуся на подсознательном уровне.

– Ага. Понятно. А Селия Остин была рада помолвке? У нее не было колебаний? Раздумий? Может, она что-то утаила от вас и это ее угнетало?

– Она призналась мне абсолютно во всем. Совесть ее была чиста.

– Вы собирались пожениться… а когда?

– Через некоторое время. Я сейчас не в состоянии обеспечивать семью.

– У Селии были здесь враги? Может, ее кто-нибудь ненавидел?

– Вряд ли. Я много думал над этим вопросом, инспектор. К Селии тут хорошо относились. На мой взгляд, дело совсем не личного порядка.

– Что вы имеете в виду?

– Мне не хотелось бы сейчас уточнять. Пока это лишь смутные догадки, мне самому многое неясно.

И как инспектор ни настаивал, ему не удалось вытянуть из Колина ни слова.

В списке инспектора оставались лишь Элизабет Джонстон и Салли Финч. Сначала он пригласил Салли.

К нему явилась хорошенькая девушка с копной рыжих волос и лучистыми, умными глазами. Ответив на обычные формальные вопросы, Салли неожиданно сама перешла к делу:

– Знаете, что мне хочется, инспектор? Мне хочется поделиться своими соображениями. Лично моими. Понимаете, в этом доме творится что-то неладное, что-то действительно неладное. Я просто уверена!..

– Потому что Селию Остин отравили?

– Нет, у меня и раньше возникало такое чувство. Причем давно. Мне не нравилось, что тут происходит. Не нравилось, что кто-то разрезал рюкзак, а потом искромсал шарф Валери. Не нравилось, что конспекты Черной Бесс залили чернилами. Я собиралась уехать отсюда, уехать немедленно. И я обязательно уеду, как только вы разрешите.

– Значит, вы боитесь, мисс Финч?

Салли кивнула:

– Да, боюсь. Я чувствую во всем происходящем страшную жестокость. Да и сам пансионат – это как бы коробка с двойным дном. Нет-нет, инспектор, я говорю не о коммунистах. Я чувствую, что слово «коммунисты» так и готово сорваться у вас с языка. Но дело не в них. И может быть, в общежитии даже не творится ничего противозаконного. Я не знаю. Но готова поспорить на что угодно – эта жуткая баба в курсе дела.

– Баба? О ком вы говорите? Уж не о миссис ли Хаббард?

– Нет, мама Хаббард – прелесть. Я имела в виду старую волчицу Николетис.

– Весьма интересно, мисс Финч. А вы не могли бы уточнить вашу мысль? Насчет миссис Николетис.

Салли покачала головой:

– Увы, я не могу сказать ничего определенного. Но стоит мне увидеть ее – и мороз по коже. Здесь происходят странные вещи, инспектор.

– Мне бы хотелось услышать что-то более конкретное.

– Мне тоже. Вы, наверное, решили, что у меня больное воображение. Возможно, однако я не исключение. Взять хотя бы Акибомбо. Он перепуган до смерти. И по-моему, Черная Бесс тоже, хотя и не подает виду. И мне кажется, инспектор, Селия что-то знала.

– О чем?

– В том-то и загвоздка. О чем? Но я помню, тогда, в последний день, она что-то говорила… мол, все должно выясниться… Она призналась в своих проступках, но намекнула, что знает кое-какие секреты и они скоро раскроются. Я думаю, что она знала чьи-то тайны и поэтому ее убили.

– Но если дело было так серьезно…

Салли его перебила:

– Вряд ли она представляла себе, насколько это серьезно. Она не отличалась сообразительностью. А попросту говоря, была дурочкой. Она что-то знала, но ей и в голову не приходило, что ее подстерегает опасность. Хотя, конечно, это лишь мои домыслы.

– Ясно. Спасибо… А когда вы в последний раз видели Селию Остин, в гостиной после ужина?

– Да. Хотя… вообще-то я ее и потом видела.

– Где? Вы заходили к ней в комнату?

– Нет, но, когда я пошла к себе, она как раз уходила.

– Уходила? Из дома?

– Да, она стояла в дверях.

– Довольно неожиданный поворот. Мне никто об этом не говорил.

– Думаю, никто просто не знает. Наверное, она попрощалась и сказала, что идет спать, и я, как и все остальные, была бы в этом уверена, если бы не видела ее своими глазами.

– Значит, на самом деле она поднялась к себе, переоделась и куда-то пошла. Так?

Салли кивнула:

– Я думаю, ей нужно было с кем-то встретиться.

– Так-так… С кем-то чужим или из пансионата?

– По-моему, из пансионата. Ведь если бы ей хотелось поговорить с человеком с глазу на глаз, она вполне могла бы пригласить его к себе. А раз она ушла, значит, ей предложили встретиться в другом месте, чтобы сохранить это свидание в тайне.

– Вы не знаете, когда она вернулась?

– Понятия не имею.

– Может, Жеронимо, слуга, знает?

– Если она вернулась после одиннадцати, то да, потому что в одиннадцать он запирает входную дверь на засов. А до этого она закрывается просто на ключ, который есть у каждого студента.

– А вы не помните точно, во сколько она ушла из дома?

– Где-то около десяти, может, чуть позже, но ненамного.

– Понятно. Спасибо за информацию, мисс Финч.

Последней, с кем беседовал инспектор, была Элизабет Джонстон. Инспектор поразился ее выдержке. Она отвечала на каждый вопрос четко и уверенно, а потом спокойно ждала следующего.

– Селия Остин, – сказал инспектор, – с негодованием отвергла подозрение в том, что она причастна к порче ваших конспектов, мисс Джонстон. Вы ей поверили?

– Да. Думаю, Селия не виновата.

– Вы не предполагаете, кто виноват?

– Сам собой напрашивается ответ, что Нигель Чэпмен. Но на мой взгляд, такой вывод слишком поспешен. Нигель умен, он не стал бы брать свои чернила.

– А если не Нигель, то кто?

– Я затрудняюсь ответить. Но думаю, Селия знала или, по крайней мере, догадывалась.

– Она вам говорила?

– Да, но не прямо. Она зашла ко мне перед ужином, в день своей смерти. Зашла сказать, что хотя она виновата в краже вещей, но до моей работы она не дотрагивалась. Я ответила, что верю, и спросила, не знает ли она, кто это сделал.

– И что она ответила?

– Она… – Элизабет на миг умолкла, стараясь как можно точнее вспомнить слова Селии. – Она ответила: «Я не уверена, потому что не вижу причины… Наверное, это сделали по ошибке или случайно. Но я убеждена, что тот, кто это сделал, глубоко раскаивается и готов сознаться». А еще она сказала: «Я вообще многого не понимаю. Зачем эта возня с лампочками, когда пришла полиция?»

Шарп перебил ее:

– Что-что? Простите, я не понял… Что за история с полицией и лампочками?

– Не знаю. Селия сказала только: «Я их не трогала. – И добавила: – Может, это имеет какое-то отношение к паспорту?» – «К какому паспорту?» – переспросила я. А она сказала: «По-моему, у кого-то здесь фальшивый паспорт».

Инспектор посидел молча. Наконец-то картина начала проясняться. Вот оно что… Паспорт…

Он спросил:

– А что она еще говорила?

– Ничего. Она лишь сказала: «Во всяком случае, завтра я буду знать гораздо больше».

– Она именно так и сказала: «Завтра я буду знать гораздо больше»? Вспомните поточнее, это очень важно, мисс Джонстон.

– Да, именно так.

Инспектор опять замолчал, погрузившись в раздумья.

Паспорт… и приход полиции… Перед тем как отправиться на Хикори-роуд, он внимательно изучил досье. Все пансионаты, в которых жили студенты, находились под пристальным наблюдением полиции. У дома номер 26 по Хикори-роуд была хорошая репутация. Происшествий там было мало, и все незначительные. Шеффилдская полиция разыскивала студента из Западной Африки, обвинявшегося в сутенерстве; он пробыл несколько дней на Хикори-роуд, потом исчез в неизвестном направлении; впоследствии его поймали и выдворили из страны. На Хикори-роуд, так же как и в других пансионатах, проводилась проверка, когда разыскивали студента, обвинявшегося в убийстве жены хозяина кафе возле Кембриджа. Однако потом молодой человек сам явился в участок в Гулле и отдал себя в руки правосудия. На Хикори-роуд проводилось дознание по поводу распространения среди студентов подрывной литературы. Все это было довольно давно и явно не имело отношения к убийству Селии Остин.

Он вздохнул и, подняв голову, встретился взглядом с Элизабет Джонстон. Ее темные проницательные глаза пристально смотрели на него.

Внезапно его что-то толкнуло, и он спросил:

– Скажите, пожалуйста, мисс Джонстон, у вас никогда не возникало чувства… впечатления, что здесь происходит что-то неладное?

Она удивилась:

– В каком смысле «неладное»?

– Точно не знаю. Просто слова мисс Салли Финч навели меня на размышления…

– А… Салли Финч!

Что-то промелькнуло в ее голосе, но что именно – трудно сказать. Заинтригованный, он продолжал:

– По-моему, мисс Финч весьма наблюдательна, проницательна и практична. И она очень настойчиво повторяла, что здесь творится что-то странное. Но что именно – затруднялась объяснить.

Элизабет резко возразила:

– Ей так кажется, потому что она американка. Американцы все такие: нервные, боязливые, страшно подозрительные. Посмотрите, какими дураками они выглядят перед лицом всего мира, устраивая свои дурацкие охоты на ведьм. А их истерическая шпиономания, навязчивая боязнь коммунизма! Салли Финч – типичный образчик подобного мышления.

Интерес инспектора все возрастал. Значит, Элизабет недолюбливала Салли Финч. Но почему? Потому что Салли – американка? Или же, наоборот, Элизабет не любила американцев из-за Салли Финч? Но какие у нее были основания недолюбливать рыжеволосую красотку? Может, просто из-за женского соперничества?

Он попытался прибегнуть к тактике, которая уже не раз сослужила ему хорошую службу, и вкрадчиво сказал:

– Как вы сами понимаете, мисс Джонстон, в заведениях, подобных вашему, можно встретить людей, находящихся на весьма различном интеллектуальном уровне развития. Некоторые… их большинство… способны сообщать только голые факты. Но если нам попадается человек умный…

Он умолк. Последняя фраза явно должна была ей польстить. Но попадется ли она на удочку?

Она не заставила себя долго ждать:

– Думаю, я уловила вашу мысль, инспектор. Интеллектуальный уровень здесь действительно невысок. Нигель Чэпмен довольно сообразителен, однако его кругозор ограничен. Леонард Бейтсон туповат, но берет трудолюбием. Валери Хобхауз весьма неглупа, однако ее интересуют лишь деньги, а подумать о чем-нибудь действительно стоящем ей лень. Вам нужна помощь человека, действительно умеющего мыслить.

– Такого, как вы, мисс Джонстон.

Она с удовольствием проглотила даже такую откровенную лесть.

Он с интересом отметил, что под маской благовоспитанной скромницы скрывается самоуверенная молодая особа, весьма высоко оценивающая свои умственные способности.

– Пожалуй, вы правы в оценке ваших друзей, мисс Джонстон. Чэпмен умен, но инфантилен. Валери Хобхауз неглупа, однако у нее потребительское отношение к жизни. И только вы – употребляю ваше выражение – действительно умеете мыслить. Поэтому я высоко ценю ваше мнение, мнение могучего, независимого ума.

Он даже испугался, что перегнул палку, но страхи оказались напрасными.

– У нас все в порядке, инспектор. Не обращайте внимания на Салли Финч. Это вполне приличный дом с хорошо налаженным бытом. Уверяю вас, что здесь не занимаются подрывной деятельностью.

Инспектор Шарп слегка удивился:

– Но я и не думал ни о какой подрывной деятельности!

– Правда? – Она была ошарашена. – А мне показалось… ведь Селия говорила о фальшивом паспорте. Однако если судить беспристрастно и хорошо проанализировать все факты, то станет ясно, что убийство Селии вызвано личными мотивами… может быть, сексуальными комплексами. Уверена, что к жизни пансионата в целом убийство не имеет отношения. Тут ничего не происходит. Уверяю вас, ничего. Иначе я бы знала, я очень тонко чувствую подобные вещи.

– Понятно. Ну что ж, спасибо, мисс Джонстон. Вы были весьма любезны и во многом помогли мне.

Элизабет Джонстон ушла. Инспектор Шарп сидел, глядя на закрытую дверь. Он настолько глубоко задумался, что сержанту Коббу пришлось дважды окликнуть его, и только в третий раз Шарп отозвался:

– Да? Что?

– Я говорю, мы всех допросили, сэр.

– Допросить-то допросили, но к каким результатам пришли? Почти ни к каким. Знаете что, Кобб? Я приду сюда завтра с обыском. Мы с вами сейчас спокойно удалимся, пусть считают, что все кончилось. Но здесь явно что-то происходит. И завтра я переверну дом вверх дном. Правда, искать то, не знаю что, довольно трудно… и все же: вдруг я натолкнусь на что-нибудь важное? Да… с любопытной девушкой я сейчас побеседовал. Она метит в Наполеоны, и я почти уверен, что она рассказала далеко не все из того, что ей известно.

Глава 12

Диктуя письмо, Эркюль Пуаро вдруг запнулся на полуслове. Мисс Лемон вопросительно взглянула на него:

– Что дальше, месье Пуаро?

– Не могу собраться с мыслями! – Пуаро махнул рукой. – В конце концов, письмо подождет. Будьте любезны, мисс Лемон, соедините меня с вашей сестрой.

– Сейчас, месье Пуаро.

Через несколько минут Пуаро поднялся с места, подошел к телефону и взял трубку из рук секретарши.

– Надеюсь, я вас не отрываю от работы, миссис Хаббард?

– Ах, месье Пуаро, мне сейчас не до работы!

– Пришлось немного поволноваться, да? – деликатно осведомился Пуаро.

– Это очень мягко сказано, месье Пуаро. Вчера инспектор Шарп допрашивал студентов, а сегодня вдруг нагрянул с обыском, и мне пришлось утихомиривать бившуюся в истерике миссис Николетис.

Пуаро сочувственно поцокал языком. А потом сказал:

– Я хочу задать вам один маленький вопрос. Вы составляли список пропавших вещей в хронологическом порядке?

– То есть как?

– Ну, вы перечислили все кражи по порядку?

– Нет-нет. Мне очень жаль, но я просто записала по памяти, какие вещи исчезли. Наверное, я ввела вас в заблуждение, простите.

– Ничего, – сказал Пуаро. – Я сам не додумался вас спросить. Но я счел тогда, что это не существенно. Позвольте, я прочитаю вам список. Значит, так: одна вечерняя туфля, браслет, бриллиантовое кольцо, компактная пудра, губная помада, стетоскоп и так далее. Но на самом деле вещи исчезали в другой последовательности?

– Да.

– А вы не смогли бы припомнить, что пропало сначала, а что потом? Или это сложно?

– Боюсь, что не смогу сразу ответить, месье Пуаро. Прошло уже столько времени! Мне надо подумать. Ведь когда я набрасывала список, готовясь к нашей первой встрече, я просто старалась ничего не забыть, не упустить ни одной вещи. И конечно, прежде всего мне пришла на память туфля – немудрено, ведь ее кража была такой странной. Потом я поставила браслет, компактную пудру, зажигалку и бриллиантовое кольцо, поскольку это были более или менее ценные вещи, и у меня создалось впечатление, что в доме орудует настоящий вор… А после я припомнила пустяковые пропажи: кражу борной кислоты, лампочек и историю с рюкзаком. И на всякий случай решила записать. По-моему, это сущие пустяки, я вспомнила о них в последний момент.

– Понятно, – сказал Пуаро. – Понятно… Я попрошу вас, мадам, когда у вас выдастся свободная минутка…

– То есть когда я дам миссис Николетис снотворное, уложу ее в постель и успокою Жеронимо с Марией… А что именно я должна сделать?

– Сядьте и попытайтесь вспомнить по порядку – чем точнее, тем лучше, – как развивались события.

– Хорошо, месье Пуаро. По-моему, первым исчез рюкзак, а потом лампочки, хотя они вряд ли имеют отношение к нашему делу… Потом пропал браслет и пудра… хотя нет… кажется, туфля. Впрочем, не буду отнимать у вас время. Лучше я действительно сяду и постараюсь хорошенько припомнить.

– Благодарю вас, мадам. Я буду вам очень признателен. – Пуаро повесил трубку. – Я собой недоволен, – сказал он мисс Лемон. – Я отступил от своих основных заповедей: нарушил принцип методичного, упорядоченного расследования. Я должен был с самого начала выяснить, в какой последовательности совершались кражи.

– Да-да, действительно, – машинально ответила мисс Лемон. – Так мы закончим сейчас с письмами, месье Пуаро?

Но Пуаро опять нетерпеливо замахал руками.

В субботу утром, явившись с обыском на Хикори-роуд, инспектор Шарп пожелал встретиться с миссис Николетис, которая всегда по субботам приезжала в пансионат получить отчет миссис Хаббард. Он сообщил ей о своих намерениях.

Миссис Николетис возмутилась:

– Но это чудовищно! Мои студенты тут же съедут… все до единого. Вы меня разорите!

– Не беспокойтесь, мадам. Ручаюсь, что они все поймут правильно. В конце концов, мы же расследуем убийство.

– Не убийство, а самоубийство…

– И я уверен, что, услышав мои доводы, никто не станет возражать…

Миссис Хаббард попыталась успокоить хозяйку.

– Поверьте, – сказала она, – все отнесутся нормально… Кроме разве что мистера Ахмеда Али и мистера Чандры Лала, – подумав, прибавила она.

– Ах, бросьте! – воскликнула миссис Николетис. – Очень меня волнует их реакция!

– Ну и прекрасно, мадам! – сказал инспектор. – Значит, начнем отсюда: с вашей гостиной.

Миссис Николетис опять взорвалась.

– Переворачивайте хоть весь дом, – сказала она, – но здесь ни к чему не прикасайтесь. Я протестую.

– Весьма сожалею, миссис Николетис, но мне нужно осмотреть каждую комнату.

– Да, но только не мою. На меня законы не распространяются.

– Законы распространяются на всех. Будьте любезны, отойдите в сторону.

– Это произвол! – яростно завопила миссис Николетис. – Вы суете свой нос в чужие дела! Я буду жаловаться! Я напишу моему депутату! Напишу в газеты!

– Пишите куда хотите, – сказал инспектор Шарп. – Я все равно обыщу вашу комнату.

Он начал с конторки. Но поиски его успехом не увенчались, поскольку он обнаружил там лишь большую коробку конфет, кипу бумаг и массу всякого хлама. Тогда он двинулся к буфету, стоявшему в углу комнаты.

– Здесь заперто. Вы не дадите мне ключ?

– Никогда! – взвизгнула миссис Николетис. – Никогда! Ни за что в жизни! Вам не видать ключа как своих ушей! Я плевала на вас, свинья, грязный полицейский! Правда! Плевала! Плевала!

– И все-таки лучше дайте мне ключ, – сказал инспектор Шарп. – А то я просто взломаю дверцу.

– Не дам! Можете меня обыскать, но учтите, я этого так не оставлю! Я устрою скандал!

– Принесите стамеску, Кобб, – со вздохом сказал инспектор.

Миссис Николетис возмущенно вскрикнула. Инспектор Шарп пропустил это мимо ушей. Кобб принес стамеску.

Дверца затрещала и поддалась. И как она только раскрылась, из буфета посыпались пустые бутылки из-под бренди.

– Свинья! Мразь! Негодяй! – кричала миссис Николетис.

– Благодарю вас, мадам, – вежливо сказал инспектор. – Обыск закончен.

Пока миссис Николетис билась в истерике, миссис Хаббард тактично убрала бутылки.

Так раскрылась первая тайна – тайна припадков миссис Николетис.

Пуаро позвонил, когда миссис Хаббард, зайдя к себе в гостиную, доставала из аптечки успокаивающее средство. Повесив трубку, она вернулась в комнату миссис Николетис, которая уже утихомирилась и перестала визжать и колотить ногами по дивану.

– Выпейте, – сказала миссис Хаббард, – и вам сразу полегчает.

– Гестаповцы! – успокаиваясь, но все еще мрачно пробурчала миссис Николетис.

– На вашем месте я бы старалась больше не думать о них, – сказала миссис Хаббард.

– Гестаповцы! – повторила миссис Николетис. – Самые настоящие гестаповцы!

– Но ведь они выполняли свой долг, – возразила миссис Хаббард.

– Значит, совать свой нос в мой буфет тоже их долг? Я же им говорила: «Для вас тут ничего нет». Я его заперла. Спрятала ключ на груди. Если бы не вы, они бы меня раздели, бесстыдные свиньи; они только вас постеснялись, не захотели при свидетелях.

– О, что вы, они бы не стали так дурно обращаться с вами, – сказала миссис Хаббард.

– Так я вам и поверила! Но зато они взяли стамеску и взломали дверь. Тем самым дому нанесен ущерб, расплачиваться за который буду я.

– Но если бы вы дали им ключ…

– С какой стати? Это мой ключ! Мой собственный. И комната моя собственная. Что же получается? Я в своей собственной комнате говорю полиции: «Убирайтесь», – а они и ухом не ведут!

– Но, миссис Николетис, вы, наверное, забыли, что произошло убийство. А это всегда чревато неприятностями, с которыми нам не приходится обычно сталкиваться.

– Плевать я хотела на россказни про убийство! – заявила миссис Николетис. – Малышка Селия покончила с собой. Влюбилась, влипла в дурацкую историю и приняла яд. Тоже мне событие! Глупые девчонки с ума сходят от любви, будто им делать нечего! А пройдет год-два – и где она, великая страсть? Все мужчины одинаковы. Но дурехи не понимают такой простой истины. Они травятся снотворным, газом или еще какой-нибудь дрянью.

– И все-таки, – сказала миссис Хаббард, возвращаясь к началу разговора, – советую вам успокоиться.

– Хорошо вам говорить! А я не могу. Мне грозит опасность.

– Опасность? – удивленно взглянула на нее миссис Хаббард.

– Это был мой личный буфет, – твердила миссис Николетис. – Никто не знал, что у меня там лежит. Я не хотела, чтобы они об этом знали. А теперь они узнают. Я боюсь. Они могут подумать… Боже, что они подумают?

– О ком вы говорите?

Миссис Николетис передернула полными, красивыми плечами и насупилась.

– Вы не понимаете, – сказала она, – но я боюсь. Очень боюсь.

– Расскажите мне, – попросила миссис Хаббард. – Вдруг я смогу вам помочь?

– Слава богу, что я ночую в другом месте! – воскликнула миссис Николетис. – Здесь такие замки, что к ним подходит любой ключ. Но я, к счастью, тут не ночую.

Миссис Хаббард сказала:

– Миссис Николетис, если вы чего-то опасаетесь, то вам лучше довериться мне.

Миссис Николетис метнула на нее быстрый взгляд и тут же отвела его в сторону.

– Вы сами говорили, – уклончиво сказала она, – что здесь произошло убийство. Поэтому мои страхи вполне естественны. Кто окажется следующей жертвой? Мы ничего не знаем про убийцу. А все потому, что полицейские круглые дураки или, может, они подкуплены.

– Вы говорите глупости и сами это понимаете, – сказала миссис Хаббард. – Но скажите, неужели у вас есть реальные причины для беспокойства?

Миссис Николетис опять впала в ярость:

– Вы думаете, я попусту болтаю языком? Вы всегда все знаете! Лучше всех! Просто клад, а не женщина: такая хозяйственная, экономная, деньги у нее текут как вода, она кормит-поит студентов, и они от нее без ума! А теперь вы еще вздумали лезть в мои дела! Это мои дела, и я никому не позволю в них соваться, слышите?! Не позволю, зарубите себе на вашем длинном носу!

– Успокойтесь! – раздраженно сказала миссис Хаббард.

– Вы – доносчица, я всегда это знала.

– Но на кого же я доношу?

– Конечно, ни на кого, – саркастически сказала миссис Николетис. – Вы ни в чем не замешаны. Но всякие пакости – это ваших рук дело. Я знаю, меня пытаются оболгать, и я выясню, кто этим занимается!

– Если вы хотите меня уволить, – сказала миссис Хаббард, – только скажите, и я сразу уйду.

– Нет, вы не уйдете! Я вам запрещаю! Еще чего вздумали! Дом кишит полицейскими и убийцами, а она вздумала взвалить все на мои плечи! Нет, вы не посмеете покинуть меня!

– Ну хорошо, хорошо, – беспомощно сказала миссис Хаббард. – Но, ей-богу, так трудно понять, чего вы на самом деле хотите. Порой мне кажется, вы и сами не знаете. Идите-ка лучше ко мне и прилягте.

Глава 13

Доехав до пансионата, Эркюль Пуаро вышел из такси.

Открывший ему дверь Жеронимо встретил его как старого друга. Поскольку в холле стоял констебль, Жеронимо провел Пуаро в столовую и закрыл дверь.

– Ужасно, ужасно! – шептал он, помогая Пуаро снять пальто. – Полиция здесь все время! Все задают вопросы, ходят туда, ходят сюда, смотрят шкафы, ящики, ходят даже кухня Марии. Мария очень сердитая. Она говорила, она хочет бить полицейский скалка, но я говорил, лучше не надо. Я говорил: полицейский не любит, когда его бьют скалка, и они будут нам делать еще хуже, если Мария его бьет.

– Вы очень разумный человек, – одобрительно сказал Пуаро. – А миссис Хаббард сейчас свободна?

– Я вас веду к ней.

– Погодите, – остановил его Пуаро. – Помните, однажды в доме исчезли лампочки?

– О да, конечно. Но прошло много время. Один… два… три месяца.

– А где именно исчезли лампочки?

– В холл и, кажется, гостиная. Кто-то решил пошутить. Взял все лампочки.

– А вы не помните, когда точно это произошло?

Жеронимо приложил руку ко лбу и погрузился в задумчивость.

– Не помню, – сказал он. – Но кажется, это было, когда приходил полицейский, в феврале…

– Полицейский? А зачем он приходил?

– Он хотел говорить с миссис Николетис о студенте. Очень плохой студент, пришел из Африки. Не работал. Ходил на бирж труда, получал пособие, потом находил женщина, и она ходила с мужчины для него. Очень, очень плохо. Полиция это не любит. Это было, кажется, в Манчестер или Шеффилд. Поэтому он убежал, но полиция приходила и говорила с миссис Хаббард, а она сказала, он тут долго не жил, потому что она его не любила и прогоняла.

– Ясно. Они, значит, пытались его выследить?

– Не понимаю.

– Они его искали?

– Да-да, правильно. Они находили его и садили в тюрьму, потому что он делал женщина проститутка, а делать женщина проститутка нельзя. Здесь хороший дом. Здесь такое не занимаются.

– И полиция пришла как раз в тот день, когда пропали лампочки?

– Да. Потому что я включал и свет не горел. И я пошел в столовая, и там тоже нет лампочки, и я смотрел в ящике, здесь, где запас, и видел, что они попадались. Поэтому я спускался в кухня и спрашивал Марию, если она знает, где запас, но она была сердитая, потому что она не любит полицию, и она говорила, что лампочки не ее работа, и поэтому я приносил свечи.

Идя за Жеронимо по лестнице, Пуаро размышлял над его рассказом.

Миссис Хаббард была усталой и встревоженной, но, увидев Пуаро, радостно оживилась. Она тут же протянула ему листок бумаги:

– Я постаралась вспомнить как можно точнее, что за чем идет, но на сто процентов не ручаюсь. Очень трудно воссоздавать ход событий, когда прошло столько времени.

– Я вам глубоко благодарен, мадам. А как себя чувствует миссис Николетис?

– Я дала ей успокоительное и надеюсь, что она заснула. Она устроила жуткий скандал, услышав об обыске. Отказалась открыть буфет, и инспектор взломал дверцу. Представляете, оттуда выкатилась масса бутылок!

– Ах-ах-ах! – вежливо посочувствовал Пуаро.

– Теперь мне многое стало понятно, – сказала миссис Хаббард. – Просто удивительно, как я раньше не догадалась, ведь я видела столько пьяниц в Сингапуре! Но думаю, вас это мало интересует.

– Меня все интересует, – ответил Пуаро. Он сел и взял в руки листок, который протянула ему миссис Хаббард. – Ага! – почти тут же воскликнул он. – Значит, сначала исчез рюкзак.

– Да. Это была пустяковая пропажа, но я совершенно точно помню, что она произошла до кражи украшений и всего прочего. В доме царила тогда суматоха, у нас были неприятности из-за одного африканского студента. Он уехал за день или за два до того, и помнится, я решила, что он испортил рюкзак, желая отомстить. Он причинил нам довольно много хлопот…

– Да, Жеронимо мне рассказывал. К вам, кажется, наведалась полиция?

– Верно. К ним пришел запрос из Шеффилда или Бирмингема, точно не помню. История вообще-то скандальная. Африканец добывал деньги нечестным путем… Потом его привлекли к суду. Он прожил у нас всего три или четыре дня. Мне не понравилось его поведение, и я сказала ему, что комната забронирована и ему придется съехать. Я совсем не удивилась, когда потом к нам пришла полиция. Конечно, я понятия не имела, куда он делся, но в конце концов его нашли.

– Это случилось после того, как вы обнаружили рюкзак?

– Вроде бы да… сейчас трудно вспомнить. Дело было так: Лен Бейтсон собрался путешествовать автостопом, но не мог отыскать рюкзак и поэтому переполошил весь дом. Потом наконец Жеронимо нашел рюкзак: кто-то разрезал его на куски и засунул за котел в котельной. Это было так странно! Странно и бессмысленно, месье Пуаро.

– Да, – согласился Пуаро, – странно и бессмысленно. – Он поразмыслил и спросил: – Скажите, а лампочки, электрические лампочки исчезли в тот же самый день, когда к вам нагрянула полиция? Так, по крайней мере, сказал мне Жеронимо.

– Точно не помню, но кажется, да, потому что я спустилась вниз с инспектором полиции; мы пошли в гостиную, а там горели свечи. Мы хотели узнать у Акибомбо, не сообщил ли ему тот африканец, где он собирается поселиться.

– А кто еще был в гостиной?

– Да, по-моему, почти все. Дело было вечером, часов в шесть. Я спросила у Жеронимо, почему не горит свет, а он ответил, что лампочки исчезли. Я поинтересовалась, почему он не вкрутил новые, а он сказал, что у нас не осталось в запасе ни одной. Ох и разозлилась же я тогда! Я ведь решила, что кто-то глупо, бессмысленно пошутил. Я восприняла это именно как шутку, и меня удивило, что в доме нет запасных лампочек, – мы обычно покупаем сразу помногу.

– Лампочки и рюкзак, – задумчиво повторил Пуаро.

– Но мне до сих пор кажется, – сказала миссис Хаббард, – что Селия не имела отношения ни к рюкзаку, ни к лампочкам. Помните, она упорно твердила, что не прикасалась к рюкзаку?

– Вы правы. А потом, в скором времени, начались кражи, да?

– Господи, месье Пуаро, вы не представляете, как трудно сейчас вспомнить… Так, дайте сообразить… дело было в марте… нет, в феврале, в конце февраля. Да, кажется, Женевьев сказала, что у нее пропал браслет, числа двадцатого – двадцать пятого, через неделю после истории с лампочками.

– И потом кражи стали совершаться регулярно?

– Да.

– А рюкзак принадлежал Лену Бейтсону?

– Да.

– И он очень рассердился?

– Не судите его слишком строго, – с легкой улыбкой сказала миссис Хаббард. – У Лена Бейтсона такой характер. Он очень добрый, великодушный, терпимый, но при этом импульсивный и вспыльчивый мальчик.

– А какой у него был рюкзак?

– Самый обыкновенный.

– Вы не могли бы показать мне похожий?

– Конечно. Кажется, у Колина есть такой же. И у Нигеля. Да и у самого Лена тоже, ведь он купил себе новый. Студенты обычно покупают рюкзаки в лавке на нашей улице, в самом конце. Там продаются хорошие вещи для туристов, всякое снаряжение, шорты, спальные мешки… И все очень дешево, гораздо дешевле, чем в больших универмагах.

– Пойдемте посмотрим на рюкзак.

Миссис Хаббард любезно провела его в комнату Колина Макнаба. Колина не было, но миссис Хаббард сама открыла шкаф, нагнулась и вытащила рюкзак.

– Вот, пожалуйста, месье Пуаро. Пропавший был точь-в-точь такой же.

– А разрезать его нелегко, – пробормотал Пуаро, разглядывая рюкзак. – Тут маникюрными ножницами не обойдешься.

– О, что вы, конечно, дело это не женское. Тут нужна сила, и недюжинная.

– Вы правы.

– Ну а потом, когда нашли шарф Валери, тоже изрезанный на куски, я подумала, что… что у кого-то не все в порядке с психикой.

– Да нет, – сказал Пуаро, – по-моему, вы ошибаетесь, мадам. Сумасшествием тут и не пахнет. Я думаю, что некто действовал вполне осмысленно и целенаправленно. У него, так сказать, был свой метод.

– Я полностью полагаюсь на ваше мнение, месье Пуаро, – сказала миссис Хаббард. – Могу лишь сказать, что мне это не по душе. Насколько я могу судить, большинство наших студентов – хорошие ребята, и мне очень грустно думать…

Он выглянул в окно, посмотрел на садик, а потом, попрощавшись с миссис Хаббард, ушел.

Он направился вперед по Хикори-роуд, дошел до угла и двинулся дальше. Он легко узнал магазинчик, о котором говорила миссис Хаббард. В витринах были выставлены корзинки, рюкзаки, термосы, шорты, ковбойки, тропические шлемы, палатки, купальники, велосипедные фары, фонари – короче говоря, все необходимое для молодежи, увлекающейся спортом и туризмом. На вывеске стояло имя Хикса, а вовсе не Мабберли и не Келсо, отметил про себя Пуаро. Хорошенько рассмотрев витрины, Пуаро вошел в магазин и сообщил, что ему нужен рюкзак для племянника.

– Он занимается туризм, вы понимаете, – сказал Пуаро, стараясь как можно больше коверкать английский язык. – Он ходит ногами с другими студентами, и все, что ему надо, он носит на спине, а когда видит машины или грузовики, которые ездят мимо, он… как это… голосует.

Хозяин магазинчика, услужливый рыжеватый человечек, быстро сообразил, о чем речь.

– А, понятно, автостоп! – сказал он. – Сейчас вся молодежь ездит автостопом. Автобусы и железные дороги терпят большие убытки. А многие из ребят объездили автостопом всю Европу. Значит, вам нужен рюкзак? Какой? Обычный?

– Я так понимаю. Да. А у вас много рюкзаков?

– Как вам сказать… У нас есть пара суперлегких, для девушек. Но наибольшим спросом пользуются эти. Они хорошие, вместительные, прочные и, простите за нескромность, очень дешевые.

Он положил на прилавок брезентовый рюкзак, точно такой же, какой Пуаро видел в комнате Колина.

Пуаро повертел его в руках, задал пару пустых вопросов и в конце концов выложил на прилавок деньги.

– У нас их хорошо берут, – сказал человечек, упаковывая покупку.

– Здесь живет много студентов, да?

– Совершенно верно. У нас прямо студенческий городок.

– Кажется, и на Хикори-роуд есть пансионат?

– О да, кое-кто из молодых людей уже приобрел мои рюкзаки. И девушки, кстати, тоже. Ребята обычно приходят ко мне перед поездкой. А у меня гораздо дешевле, чем в больших магазинах, я так им и говорю. Ну вот, сэр, уверен, что ваш племянник останется доволен.

Пуаро поблагодарил его, взял сверток и ушел.

Но не прошел он и двух шагов, как кто-то хлопнул его по плечу. Это оказался инспектор Шарп.

– Вы-то как раз мне и нужны, – сказал Шарп.

– Ну как, закончили обыск?

– Закончить-то закончил, но ничего особенного не нашел. Знаете, тут есть вполне приличное кафе, где можно перехватить сандвич и выпить кофе. Если вы не очень заняты, то пойдемте со мной. Мне нужно с вами поговорить.

В кафе почти никого не было. Только двое мужчин несли свои тарелки и чашки к маленькому столику в углу. Шарп рассказал о своих беседах со студентами.

– Улики есть только против юного Нигеля. Но зато какие: целых три пузырька с ядами! Однако он вроде бы ничего не имел против Селии Остин, и, потом, будь он действительно виновен, вряд ли бы он стал так откровенничать.

– Но кто-то другой мог…

– Да. Надо же додуматься: держать яд в комоде! Идиот!

Потом Шарп рассказал о разговоре с Элизабет Джонстон.

– Если она не лжет и Селия действительно ей что-то говорила, то это очень важно.

– Очень, – кивнул Пуаро.

Инспектор повторил слова Селии:

– «Завтра я буду знать гораздо больше».

– Но до завтра бедняжка не дожила… А что вы нашли при обыске?

– Да были кое-какие неожиданности.

– Какие же?

– Элизабет Джонстон – член компартии. Мы нашли ее билет.

– Вот как? Интересно, – задумчиво произнес Пуаро.

– Неожиданно, правда? – сказал инспектор. – Я сам никогда бы не поверил, если бы не побеседовал с ней вчера. Элизабет – девушка незаурядная.

– Да, такие люди для партии неоценимы, – сказал Эркюль Пуаро. – У нее недюжинный ум.

– Ее членство в партии меня заинтриговало потому, – сказал инспектор Шарп, – что она никак не выражала своих политических пристрастий. Она не афишировала своих взглядов на Хикори-роуд. Думаю, к делу Селии Остин это не относится, но все равно любопытно.

– А что вы еще обнаружили?

Инспектор пожал плечами:

– У Патрисии Лейн в ящике комода лежал платок, сильно перепачканный зелеными чернилами.

– Зелеными? Стало быть, Патрисия Лейн залила конспекты Элизабет Джонстон, а потом вытерла руки платком? Но наверняка…

– Наверняка она не думала, что подозрения падут на ее драгоценного Нигеля, – подхватил инспектор.

– Невероятно! Впрочем, платок могли ей подбросить.

– Вполне.

– А что еще?

– Что еще? – Инспектор Шарп на мгновение задумался. – Отец Лена Бейтсона лежит в психиатрической больнице в Лонгвиз-Бейл. Конечно, при чем тут убийство Селии? И все же…

– Все же отец Лена психически болен. Возможно, это ни при чем, как вы изволили выразиться, но взять сей факт на заметку явно стоит. Интересно, какое конкретно у него заболевание?

– Бейтсон – милый юноша, – сказал Шарп, – но, конечно, он чересчур вспыльчив.

Пуаро кивнул. И вдруг живо припомнил слова Селии Остин: «Рюкзак я не трогала. Но наверняка его изрезали в порыве злости». Откуда она знала? Может, она видела, как Лен Бейтсон кромсал рюкзак?… Он вновь взглянул на инспектора, который продолжал, усмехаясь:

– А у мистера Ахмеда Али ящики были забиты порнографическими журналами и открытками, так что понятно, почему он взбеленился, узнав об обыске.

– Многие студенты выражали недовольство?

– Кое-кто был против. С француженкой случилась истерика, а индус Чандра Лал угрожал международным скандалом. Среди его вещей мы обнаружили несколько политических брошюр антиправительственного содержания. А у одного африканца – весьма зловещие сувениры и фетиши. При обыске вскрываются совершенно неожиданные свойства человеческой души. Вы, наверное, слышали о буфете миссис Николетис?

– Мне рассказывали…

Инспектор Шарп ухмыльнулся:

– В жизни не видел столько бутылок из-под бренди! Она чуть с ума не сошла от ярости. – Он рассмеялся, но вдруг посерьезнел. – Однако того, что нам нужно, мы не нашли, – сказал он. – Никаких фальшивых документов.

– Ну, вряд ли фальшивый паспорт будет храниться на виду. Скажите, а вам не доводилось наведываться на Хикори-роуд по каким-нибудь паспортным делам? Примерно в последние полгода?

– Нет, но я приходил по другим делам.

Он подробно перечислил свои визиты на Хикори-роуд. Пуаро слушал его, наморщив лоб.

– Однако к нашему делу это не имеет отношения, – закончил инспектор.

Пуаро покачал головой:

– События выстраиваются в стройный ряд только тогда, когда их рассматриваешь с самого начала.

– А что, по-вашему, было тут началом?

– История с рюкзаком, – негромко произнес Пуаро. – Все началось с рюкзака.

Глава 14

Миссис Николетис вернулась из подвала, где она бурно поскандалила с Жеронимо и темпераментной Марией.

– Лжецы и воры! – победоносно заявила она во весь голос. – Все итальяшки – лжецы и воры!

Спускавшаяся по лестнице миссис Хаббард раздраженно вздохнула.

– Вы зря расстраиваете их, когда они готовят ужин, – сказала она.

– А мне что за дело до вашего ужина? – передернула плечами миссис Николетис. – Я поем в другом месте.

Миссис Хаббард чуть было не вспылила, но вовремя сдержалась.

– Ждите меня, как всегда, в понедельник, – сообщила миссис Николетис.

– Хорошо.

– И пожалуйста, в понедельник прежде всего велите починить дверцу моего буфета. А счет пошлите полиции, ясно? Полиции!

Миссис Хаббард с сомнением взглянула на хозяйку.

– И пусть в коридорах ввернут лампочки посильнее. Там слишком темно.

– Но вы сами велели ввернуть маломощные лампочки, в целях экономии.

– Это было на прошлой неделе, – огрызнулась миссис Николетис. – А теперь обстоятельства изменились. Теперь я хожу и озираюсь: не крадется ли кто за мной?

«Неужели она действительно боится?» – подумала миссис Хаббард. У миссис Николетис была привычка раздувать из мухи слона, и миссис Хаббард не знала, насколько можно доверять ее словам.

Она спросила, поколебавшись:

– Может, вам не стоит возвращаться одной? Хотите, я провожу вас?

– Дома мне гораздо спокойнее, уверяю вас!

– Но чего же вы боитесь? Если бы я знала, то я бы могла…

– Это не ваша забота. Я вам ничего не скажу. Просто безобразие, вы все время у меня допытываетесь…

– Простите, но уверяю вас…

– Ну вот, вы обиделись. – Миссис Николетис ослепительно улыбнулась. – О да, я плохая, грубая женщина. Но я сейчас страшно нервничаю. Я так вам доверяю и полагаюсь на вас. Что бы я без вас делала, дорогая миссис Хаббард? Ей-богу, я бы пропала! Ну, моя милая, мне пора. Счастливо отдохнуть. И доброй ночи.

Миссис Хаббард стояла, глядя ей вслед. Когда дверь за миссис Николетис захлопнулась, миссис Хаббард неожиданно для себя самой воскликнула: «Ну и дела!» – и отправилась на кухню.

А миссис Николетис спустилась с крыльца, вышла за ворота и повернула налево. Улица была просторной. Дома стояли в глубине садов. В конце улицы, всего в нескольких минутах ходьбы от дома, пролегла одна из центральных магистралей Лондона, по которой мчался поток машин. На углу, возле светофора, находился бар «Ожерелье королевы».

Миссис Николетис шла посреди улицы, нервно оглядываясь, но сзади никого не было. В тот вечер на Хикори-роуд было удивительно безлюдно. Подходя к «Ожерелью», миссис Николетис ускорила шаг. Еще раз торопливо оглянувшись по сторонам, она смущенно проскользнула в дверь бара.

Потягивая двойной бренди, она постепенно воспрянула духом. Испуг и беспокойство исчезли, однако ненависть к полиции осталась.

– Гестаповцы! Я их проучу! Ей-богу, проучу! – пробурчала она себе под нос и залпом осушила рюмку.

Какая досада, какая страшная досада, что неотесанные болваны полицейские обнаружили ее тайник! Только бы это не дошло до студентов! Миссис Хаббард, правда, вряд ли будет болтать… Хотя кто ее знает? Доверять-то никому нельзя. Но рано или поздно это все равно стало бы известно… Ведь Жеронимо знал. И мог сказать жене, а та – уборщице, и пошел бы слушок, пошел, пока не… Она резко вздрогнула, услышав за спиной голос:

– Кого я вижу! Миссис Ник! А мне и невдомек было, что вы сюда захаживаете.

Она резко повернулась и облегченно вздохнула.

– А, это вы, – сказала она. – А я думала…

– Кто? Серый волк? Что вы пьете? Разрешите, я составлю вам компанию?

– Я просто перенервничала, – с достоинством сказала миссис Николетис. – Полицейские целый день рыскали по дому, всем портили нервы. О мое бедное сердце! Мне надо его беречь. Я вообще-то не пью, но сегодня у меня нервы на пределе. Вот я и подумала, что немного бренди…

– Да, бренди – это вещь. Давайте выпьем.

Вскоре бодрая и счастливая миссис Николетис вышла из бара.

Она хотела было сесть в автобус, но потом передумала. Ночь чудесная, лучше пройтись пешком. Свежий воздух ей не повредит. Она не то чтобы шаталась, однако ноги у нее слегка заплетались. Пожалуй, она немного перепила, но на свежем воздухе ей скоро полегчает. В конце концов, почему приличная дама не может изредка выпить у себя в комнате, выпить тихо, никому не мешая? Разве в этом есть что-то плохое? Она же не напивается! Не напивается? Ну конечно, нет. Никогда! А если они недовольны и вздумают предъявлять ей претензии, то она тоже в долгу не останется. Ведь она кое-что знает. Ой знает! И пусть радуются, что держит язык за зубами! А не то… Миссис Николетис воинственно вскинула голову и резко шагнула в сторону, чтобы не столкнуться с почтовым ящиком, который почему-то так и норовил на нее прыгнуть. Нет, конечно, голова у нее слегка кружилась. Может, прислониться к стене? Ненадолго! Закрыть глаза и…

Когда констебль Ботт, величественно покачиваясь, обходил дозором свои владения, к нему приблизился робкий клерк.

– Господин офицер, там женщина! Мне кажется… по-моему… она больна… с ней что-то случилось. Она совсем не шевелится.

Констебль Ботт бодрой поступью направился за клерком и нагнулся над распростертым на земле телом. Так он и знал: от женщины разило бренди.

– Напилась в стельку, – сказал он. – Не беспокойтесь, сэр, мы уж о ней позаботимся.

Утром в субботу, позавтракав, Эркюль Пуаро тщательно вытер усы, перепачканные жидким шоколадом, и направился в гостиную.

На столе аккуратно лежали четыре рюкзака, на каждом висел ярлык с ценой – так было велено Джорджу. Пуаро развернул обертку, достал купленный накануне рюкзак и положил его рядом с остальными. Напрашивался любопытный вывод: рюкзак, который ему продал мистер Хикс, был ничуть не хуже других, которые приобрел по просьбе хозяина Джордж. Но стоил он гораздо дешевле.

– Интересно, – сказал Эркюль Пуаро.

Он немного постоял, глядя на рюкзаки, а потом начал внимательно осматривать каждый. Он смотрел снаружи, смотрел изнутри, выворачивал наизнанку, прощупывал швы, карманы, дергал за лямки. Потом встал, пошел в ванную и принес маленький острый ножичек. Вывернул рюкзак, купленный накануне у мистера Хикса, и вспорол подкладку. Дно оказалось полым; внутри лежал увесистый кусок жатой накрахмаленной материи, напоминающей гофрированную бумагу. Пуаро посмотрел на расчлененный рюкзак с большим интересом.

Потом набросился на остальные.

Наконец он сел и огляделся вокруг, как полководец после битвы. Потом пододвинул к себе телефон и довольно быстро дозвонился до инспектора Шарпа.

– Послушайте, друг мой, – сказал он. – Я хочу узнать две вещи. Вчера вы сказали, что полиция несколько раз наведывалась на Хикори-роуд. Несколько раз за последние три месяца. Вы не могли бы назвать мне точные даты и время суток?

– Да, конечно. Сейчас взгляну в отчетах. Погодите.

Вскоре инспектор опять взял трубку:

– Так-так… Вот! 18 декабря, 15 часов 30 минут. Студент из Индии обвинялся в распространении подрывной литературы…

– Слишком давно, не подходит.

– 24 февраля, 18 часов 30 минут. Монтегю Джонс разыскивался в связи с убийством миссис Алисы Комб из Кембриджа. Дальше… 6 марта, 11 часов. Вильям Робинсон, уроженец Западной Африки, разыскивался шеффилдской полицией.

– Ясно. Спасибо.

– Но если вы думаете, что приход полиции имеет какое-нибудь отношение к…

– Нет, – прервал его Пуаро. – Я не думаю. Меня просто интересовало, в какое время дня приходила полиция.

– Не пойму, чем вы сейчас занимаетесь, Пуаро?

– Расчленяю рюкзаки. Очень увлекательное занятие.

И он тихо положил трубку. Вынул из кармана новый список, составленный накануне миссис Хаббард. Прочитал:

«1. Рюкзак (Лена Бейтсона).

2. Лампочки.

3. Браслет (Женевьев).

4. Бриллиантовое кольцо (Патрисии).

5. Компактная пудра (Женевьев).

6. Вечерняя туфля (Салли).

7. Губная помада (Элизабет Джонстон).

8. Серьги (Валери).

9. Стетоскоп (Лена Бейтсона).

10. Морская соль (?).

11. Шарф, разрезанный на куски (Валери).

12. Брюки (Колина).

13. Поваренная книга (?).

14. Борная кислота (Чандры Лала).

15. Брошь (Салли).

16. Залитые чернилами конспекты Элизабет.

Я постаралась сделать все, что в моих силах, но за абсолютную точность не ручаюсь.

Л. Хаббард».

Пуаро долго смотрел на бумажку. Потом вздохнул и пробормотал себе под нос:

– Да… список надо почистить, вычеркнуть все несущественное.

Он знал, кто ему поможет. Дело было в воскресенье, и большинство студентов наверняка сидели дома.

Он позвонил на Хикори-роуд и попросил позвать мисс Валери Хобхауз. Густой гортанный голос неуверенно ответил, что она, скорее всего, еще спит, но он посмотрит.

Потом в трубке раздался низкий глуховатый голос:

– Я слушаю.

– Это Эркюль Пуаро. Вы меня помните?

– Да, конечно, месье Пуаро. Я к вашим услугам.

– Мне хотелось бы с вами побеседовать.

– Ради бога.

– Я могу прийти на Хикори-роуд?

– Пожалуйста. Я буду вас ждать у себя. Предупрежу Жеронимо, и он вас проведет в мою комнату. В воскресенье в доме полно народу.

– Благодарю вас, мисс Хобхауз. Я вам очень признателен.

Жеронимо рассыпался в любезностях, открыв Пуаро дверь, а потом, подавшись вперед, сказал, как всегда, заговорщически:

– Я проведу вас к мисс Валери очень тихо, ш-ш-ш.

Приложив палец к губам, он провел Пуаро наверх, в большую комнату, выходившую окнами на улицу. Она была со вкусом обставлена и представляла собой довольно роскошную гостиную, служившую одновременно спальней. Диван-кровать был застелен слегка вытертым, но красивым персидским ковром, а маленькое бюро орехового дерева эпохи королевы Анны, судя по всему, было приобретением Валери.

Валери Хобхауз встала, приветствуя Пуаро. Вид у нее был усталый, под глазами темные круги.

– А у вас тут хорошо, – сказал Пуаро, поздоровавшись. – Даже шикарно. Очень уютно.

Валери улыбнулась.

– Я давно здесь, – сказала она. – Целых два с половиной года. Успела немного обжиться, обзавестись вещами.

– Но вы не студентка, мадемуазель?

– О нет, я работаю. Занимаюсь коммерцией.

– В косметической фирме?

– Да. Я закупаю косметику для «Сабрины Фер», это салон красоты. Сейчас я даже вошла в пай. Наша фирма занимается не только косметикой. Мы торгуем различными предметами женского туалета. Всякими парижскими новинками. Я как раз ведаю этим.

– Стало быть, вы частенько ездите в Париж и вообще на континент?

– О да, примерно раз в месяц, иногда чаще.

– Простите меня, – сказал Пуаро, – я, наверное, слишком любопытен…

– Да что вы! – прервала она его. – Я вас вполне понимаю – такая создалась ситуация, ничего не поделаешь. Вчера вот мне пришлось очень долго отвечать на вопросы инспектора Шарпа. В кресле вам будет неудобно, оно слишком низкое, месье Пуаро. Садитесь лучше на стул.

– Как вы угадали, мадемуазель? – Пуаро осторожно уселся на стул с высокой спинкой и подлокотниками.

Валери села на диван. Предложила ему сигарету и закурила сама. Он внимательно изучал ее. Она была исполнена какого-то нервного, почти страдальческого изящества; такие женщины ему нравились больше, чем просто смазливые девчонки. Она умна и привлекательна, подумал он. Интересно, она нервничает из-за недавнего допроса или она всегда такая? Он вспомнил, что мысль о ее нервозности уже приходила ему в голову, когда он ужинал в общежитии.

– Значит, инспектор Шарп с вами беседовал? – спросил он.

– Да, конечно.

– И вы рассказали ему все, что знали?

– Разумеется.

– А мне кажется, – сказал Пуаро, – что не совсем.

Она иронически взглянула на него:

– Боюсь, вам трудно судить, вы же не слышали моих ответов инспектору.

– Да-да, конечно. Просто у меня была одна маленькая мысль. У меня порой мелькают такие маленькие мысли. Вот здесь. – Он постучал по лбу.

Пуаро откровенно, как он порой делал, строил из себя шута горохового, но Валери даже не улыбнулась. Она смотрела на него в упор, а потом довольно резко сказала:

– Может, мы сразу приступим к делу, месье Пуаро? Я не понимаю, к чему вы клоните?

– Ну конечно, мисс Хобхауз. – Он вынул из кармана маленький сверточек. – Угадайте, что тут.

– Я не ясновидящая, месье Пуаро. Я не могу угадать через обертку.

– Здесь кольцо, которое было украдено у Патрисии Лейн.

– Ее кольцо? То есть кольцо ее мамы, обручальное? Но почему оно у вас?

– Я попросил дать его мне на несколько дней.

Валери удивленно подняла брови:

– Ах вот как!

– Оно меня заинтересовало, – продолжал Пуаро. – Заинтересовала история его пропажи, возвращения и кое-что еще. Вот я и попросил его у мисс Лейн. Она мне его дала. Я отнес его к знакомому ювелиру.

– Да? И что же?

– Я попросил его оценить бриллиант. Если вы помните, он довольно крупный, а по краям обрамлен мелкими. Помните, мадемуазель?

– Ну да, припоминаю. Но с трудом.

– Но ведь именно вы отдавали Патрисии кольцо! Оно же оказалось в вашей тарелке!

– Да, оригинальный способ возвращения. Я его чуть не проглотила. Как же не помнить! – Валери хохотнула.

– Так вот, я отнес кольцо к знакомому ювелиру и попросил оценить бриллиант. И знаете, что он мне сказал?

– Понятия не имею.

– Он сказал, что это не бриллиант, а циркон. Белый циркон.

– Что вы говорите?! – уставилась на него Валери. Потом продолжила, слегка запинаясь: – То есть Патрисия считала, что кольцо бриллиантовое, а на самом деле…

Пуаро покачал головой:

– О нет, вовсе нет. Насколько я понимаю, кольцо было подарено матери Патрисии Лейн при помолвке. Мисс Патрисия Лейн из хорошей семьи, и ее родные – конечно, до повышения налогов – жили безбедно. А такие люди, мадемуазель, не жалеют денег на обручальные кольца. Кольцо должно было быть очень красивым, с бриллиантом или каким-нибудь другим обязательно драгоценным камнем. Я совершенно уверен, что папа мисс Лейн никогда бы не подарил ее маме дешевой побрякушки.

– Вполне с вами согласна, – сказала Валери. – Отец Патрисии был землевладельцем.

– Поэтому, – сказал Пуаро, – скорее всего, бриллиант подменили.

– Наверное, – медленно произнесла Валери, – Пат потеряла камень, а на новый бриллиант у нее не было денег, вот она и вставила в кольцо белый циркон.

– Возможно, – ответил Пуаро, – но думаю, дело обстояло иначе.

– Ну что же, месье Пуаро, если мы играем в ясновидящих, так расскажите мне, как все было на самом деле?

– Я думаю, – ответил Пуаро, – когда украли кольцо, бриллиант подменили и только потом колечко вернули Патрисии.

Валери выпрямилась на диване:

– Вы думаете, Селия украла бриллиант?

Пуаро покачал головой.

– Нет, – сказал он, – я думаю, что его украли вы, мадемуазель.

У Валери Хобхауз прервалось дыхание.

– Да вы что? – воскликнула она. – При чем тут я? У вас нет никаких доказательств!

– Ошибаетесь, – прервал ее Пуаро. – Доказательства есть. Кольцо оказалось в тарелке с супом. Я лично ужинал однажды в пансионате и видел, как подают суп. Его разливают из супницы, стоящей на боковом столике. Поэтому кольцо мог подбросить либо человек, который разливает суп (то есть Жеронимо), либо тот, в чьей тарелке оно оказалось. Стало быть, вы, мадемуазель. Жеронимо я исключаю. На мой взгляд, вы решили таким оригинальным способом возвратить колечко, потому что вам хотелось поломать комедию. Не обижайтесь, но вы слишком любите надо всем смеяться. Вам казалось забавным выудить колечко из супа, вскрикнуть! Но вы чересчур увлеклись, мадемуазель, и не подумали, что таким образом себя выдаете.

– Вы все сказали? – презрительно спросила Валери.

– О нет, далеко не все. Когда Селия признавалась в кражах, кое-что в ее рассказе меня заинтересовало. Например, говоря о кольце, она обмолвилась: «Я не знала, что оно такое дорогое. А как только узнала, сразу же вернула». Откуда она узнала, мисс Валери? Кто ее просветил? Опять же, говоря о шарфе, малышка Селия призналась: «Но это не страшно. Валери не обиделась». А почему вы спокойно отнеслись к тому, что ваш хороший шелковый шарф был разрезан на мелкие кусочки? У меня создалось впечатление, что комедия с клептоманией, разыгрывавшаяся для привлечения Колина Макнаба, была задумана не Селией, а кем-то другим. Кем-то гораздо умнее Селии, тонким психологом. Вы рассказали ей о ценности кольца, забрали его у Селии и вернули Патрисии. И вы же посоветовали Селии изрезать ваш шарф.

– Это лишь гипотезы, – сказала Валери, – беспочвенные догадки. Инспектор уже пытался добиться от меня, не я ли подучила Селию воровать.

– И что вы ему сказали?

– Что он несет чепуху, – ответила Валери.

– А что вы скажете мне?

Несколько мгновений Валери испытующе смотрела на него. Потом усмехнулась, вытащила из пачки сигарету, откинулась на подушку и произнесла:

– Вы правы. Это я ее подучила.

– А можно спросить – почему?

Валери досадливо поморщилась:

– Из глупого человеколюбия. Решила осчастливить бедняжку Селию. Ведь малышка извелась, вздыхая по Колину, а он на нее не обращал внимания. Все было так страшно глупо. Колин, зациклившийся на психологии, комплексах, эмоциональных блоках и прочей дребедени, на самом деле просто самодовольный тип, всегда уверенный в своей правоте. Вот я и решила, что не грех позабавиться: поймать его на удочку и оставить в дураках. Ну а поскольку Селию мне было действительно жаль, то я поговорила с ней, объяснила, как надо себя вести, и убедила приступить к решительным действиям. Она, конечно, трусила, но, с другой стороны, идея ее захватила. Однако по-человечески она сделать ничего не могла. Это надо же додуматься зайти в ванную к Патрисии и стащить кольцо, драгоценное кольцо, из-за которого, естественно, разгорится сыр-бор и дело примет серьезный оборот, потому что вызовут полицию! Поэтому я отняла у нее кольцо, сказала, что постараюсь его вернуть, и строго-настрого наказала впредь воровать только бижутерию и косметику… ну и разрешила испортить какую-нибудь мою вещь, но только мою, чтобы не было лишнего шума.

Пуаро глубоко вздохнул.

– Так я и думал, – сказал он.

– Сейчас я раскаиваюсь, – мрачно произнесла Валери. – Но я действительно хотела ее облагодетельствовать. Выражение, конечно, кошмарное, прямо в стиле Джин Томлинсон, однако это истинная правда.

– Ну а теперь, – сказал Пуаро, – давайте поговорим о кольце. Селия отдала его вам. Однако прежде, чем оно опять попало к Патрисии… – Он выдержал паузу. – Что произошло?

Она нервно теребила бахрому шарфика, повязанного вокруг шеи.

Он продолжал еще более вкрадчиво:

– Вы нуждались в деньгах, не так ли?

Она кивнула, не глядя на него.

– Буду с вами до конца откровенна, – сказала она, и в голосе ее почувствовалась горечь. – Моя беда, месье Пуаро, в том, что я люблю азартные игры. Такой уж я уродилась, ничего не поделаешь. Я – член одного маленького клуба в Мэйфере… Нет-нет, не спрашивайте у меня адрес… я не хочу, чтобы по моей вине туда нагрянула полиция. Ограничимся тем, что я частенько хожу туда. Там играют в рулетку, баккара и другие игры. Мне не везло, я проигрывала тогда вечер за вечером. А у меня было кольцо Патрисии. И вот однажды я шла мимо магазина и увидела кольцо с цирконом. Я подумала, что если заменить бриллиант этим камнем, то Патрисия в жизни не догадается. Ведь люди не приглядываются к кольцу, которое они прекрасно знают. Если ей покажется, что бриллиант потускнел, то она подумает, что надо его почистить. В общем, я не устояла перед соблазном. Я оценила бриллиант и продала его. А вставив в оправу циркон, тут же якобы нашла кольцо в супе. Здесь я, конечно, сглупила, вы правы. Ну, вот и все. Теперь вы знаете правду. Но, честно говоря, я вовсе не хотела подставлять Селию под удар.

– Конечно-конечно, я понимаю, – закивал Пуаро. – Просто вам представился счастливый случай. Но вы поступили нехорошо, мадемуазель…

– Я знаю, – сухо ответила Валери. Потом жалобно воскликнула: – Господи, да какое это сейчас имеет значение! Вы, конечно, можете меня выдать. Идите скажите Пат, инспектору! Да хоть всему свету! Но какой от этого прок? Разве это поможет нам найти убийцу Селии?

Пуаро встал:

– Никогда нельзя знать наверняка, что поможет, а что нет. При расследовании преступления приходится выяснять массу мелочей, не имеющих особого значения и затуманивающих общую картину. Мне было важно узнать, кто подговорил Селию, и я узнал. Ну а что касается кольца, то я советую вам пойти к мисс Патрисии Лейн и самой во всем признаться.

Валери скорчила гримасу.

– Благодарю за совет, – сказала она. – Хорошо, я пойду к Пат и выпью горькую чашу до дна. Пат – девица порядочная. Я скажу ей, что, как только у меня будут деньги, я куплю ей бриллиант. Вы довольны, месье Пуаро?

– При чем тут я? Я просто вам советую.

Внезапно открылась дверь, и вошла миссис Хаббард. Она тяжело дышала, и у нее было такое лицо, что Валери вскрикнула:

– В чем дело, мама Хаббард? Что случилось?

Миссис Хаббард рухнула на стул:

– Миссис Николетис…

– Миссис Ник? Что с ней?

– О боже, это ужасно!.. Она умерла.

– Умерла? – хрипло переспросила Валери. – Но почему? Когда?

– Говорят, ее подобрали вчера вечером на улице… и отвезли в полицейский участок… Они думали, она… в общем…

– Пьяная? Да?

– Да, она пила вечером. Я не знаю подробностей, но она умерла…

– Бедная миссис Ник, – сказала Валери. Ее глухой голос дрожал.

Пуаро мягко спросил:

– Вы любили ее, мадемуазель?

– По-своему… Порой она бывала просто несносной, но все равно я ее любила… Когда я поселилась здесь… три года назад… она была совсем другой… не такой вспыльчивой. Она была веселой, доброй, с ней можно было поговорить. Она сильно изменилась за последний год… – Валери посмотрела на миссис Хаббард: – Наверное, она так переменилась от того, что стала пить в одиночестве… Говорят, у нее нашли кучу бутылок?

– Да. – Миссис Хаббард замялась, а затем воскликнула: – Почему, почему я отпустила ее одну? Я же видела, что она боится!

– Что-о??? – в один голос воскликнули Пуаро и Валери.

Миссис Хаббард беспомощно кивнула. Ее доброе круглое лицо было встревожено.

– Да. Она все время твердила, что ей грозит опасность. Я спросила, чего же она боится, но она не пожелала отвечать. Конечно, она любила драматизировать… Но вдруг…

Валери сказала:

– Неужели она… неужели ее… тоже…

Она резко умолкла, и в глазах ее застыл ужас.

Пуаро спросил:

– А от чего она умерла?

Миссис Хаббард горестно прошептала:

– Не знаю… они не говорят… Дознание назначено на вторник.

Глава 15

За круглым столом в тихом кабинете Нью-Скотленд-Ярда сидели четверо мужчин.

Совещание вел начальник отдела борьбы с наркотиками Уайлдинг. Рядом с ним сидел сержант Белл, энергичный и жизнерадостный юноша, похожий на резвую борзую. Инспектор Шарп, откинувшийся на спинку стула, внешне казался абсолютно спокойным, но это было спокойствие зверя, в любую минуту готового к прыжку. Четвертым за столом сидел Эркюль Пуаро. Перед ним лежал рюкзак.

Уайлдинг задумчиво почесал подбородок.

– Интересная идея, месье Пуаро, – осторожно произнес он. – Да, весьма любопытная.

– Но, конечно, это лишь идея, – сказал Пуаро.

Уайлдинг кивнул.

– В общих чертах дело обстоит так, – начал он. – Контрабанда, естественно, поступает в страну постоянно, тем или другим способом. Мы ловим контрабандистов, но через некоторое время появляются другие, и все начинается вновь. Мои парни в последние полтора года завалены работой по горло. В основном ввозится героин; на втором месте стоит кокаин. Тут у нас его целые склады, да и на материке тоже. Французская полиция выявила пару каналов, по которым наркотики ввозятся во Францию, но как они вывозятся – остается пока загадкой.

– Значит, если я не ошибаюсь, – сказал Пуаро, – перед вами стоит троякая задача: вы должны выяснить, как и кому сбываются наркотики, каким образом они поступают в страну и кто заправляет всем делом, получая основные барыши?

– Ну да, приблизительно так. Нам многое известно о мелких торговцах и о каналах, по которым сбываются наркотики. Некоторых молодцов мы берем, а других не трогаем, надеясь, что они выведут нас на более крупную дичь. Есть масса каналов распределения контрабанды: ночные клубы, питейные заведения, аптеки, подпольные медицинские кабинеты, модные женские ателье и парикмахерские. Наркотики продают на скачках, иногда – в больших универмагах; бывает, этим балуются торговцы антиквариатом. Но такие подробности вам не нужны, они к делу не относятся. С этим мы вполне можем справиться. Мы примерно знаем, кто заправляет бизнесом, это несколько респектабельных, богатых джентльменов, которые, казалось бы, вне всяких подозрений. Они ведут себя крайне осторожно, к самим наркотикам не прикасаются, и проходимцы, работающие на них, даже не знают хозяев в лицо. Но иногда босс оступается… Тут-то мы его и берем.

– Я примерно так и предполагал. Но меня интересует вторая сторона вопроса: каким образом товар поступает в страну?

– Чаще всего наркотики попадают старым проверенным способом – по морю. На грузовых судах. Судно тихо пришвартовывается где-нибудь на восточном побережье или в маленькой бухточке на юге, и наркотики на моторке тайком провозятся через пролив. Некоторое время все идет гладко, но рано или поздно мы добираемся до владельца моторной лодки. Несколько раз наркотики провозились самолетом. За это хорошо платят, и нередко бывает, что какая-нибудь стюардесса или летчик польстится на барыши. Да, еще контрабандой занимаются коммерческие фирмы: скажем, весьма уважаемая фирма, импортирующая пианино. Поначалу это сходит им с рук, но, как правило, мы и до них добираемся.

– Стало быть, одна из главных трудностей в торговле контрабандным товаром – это его ввоз из-за границы?

– Безусловно. Но я хотел бы сказать о другом: в последнее время мы сильно обеспокоены. Количество ввозимых в страну наркотиков увеличилось настолько, что нам трудно с этим бороться.

– А драгоценности тоже ввозятся?

Ему ответил сержант Белл:

– Да, и довольно много. Бриллианты и другие драгоценные камни нелегально привозятся из Южной Африки, Австралии, иногда из Азии. Недавно во Франции одну молодую женщину, обычную туристку, какая-то случайная знакомая попросила захватить с собой в Англию туфли. Они были поношенные, пошлина за них не взималась. Туристке сказали, что их забыли впопыхах. Она согласилась, ничего не подозревая. К счастью, мы были предупреждены. Когда таможенники осмотрели туфли, то выяснилось, что каблуки у них нафаршированы алмазами.

Уайлдинг спросил:

– Однако, простите, месье Пуаро, что именно вас интересует: наркотики или драгоценности?

– И то и другое. Любая дорогостоящая малогабаритная вещь. Мне кажется, я напал на след так называемой службы перевозки подобных товаров через Ла-Манш. Она вывозит из Англии ворованные драгоценности и камни, вынутые из оправ, а ввозит наркотики и опять же драгоценные камни. Мафия, видимо, небольшая; розничной торговлей она не занимается, а сдает товар оптом закупщику. И загребает большие деньги.

– Вы правы! Маленькая упаковка героина, стоящая десять, а то и двадцать тысяч фунтов, почти не занимает места. Так же, как и необработанные драгоценные камни.

– Конечно, – сказал Пуаро, – наиболее уязвимое звено в контрабандной торговле – сами контрабандисты. Рано или поздно полиция начинает кого-то подозревать: стюардессу или любителя морских прогулок, имеющего свой катерок; даму, то и дело катающуюся из Франции в Англию и обратно; фирму, торгующую импортными товарами и получающую непомерно большие прибыли; людей, не имеющих источника доходов, однако живущих припеваючи. Но если контрабанду провозит человек, не связанный с шайкой, более того, если всякий раз это делают новые люди, то напасть на след практически невозможно.

Уайлдинг показал пальцем на рюкзак:

– Вы думаете, контрабанду провозят в них?

– Да. Кто сейчас меньше всего попадает под подозрение? Студенты. Честные, трудолюбивые студенты. Денег у них нет, багажа тоже; все их добро умещается в рюкзаке за спиной. Они катаются автостопом по Европе. Но если контрабанду начнет провозить какой-нибудь определенный студент, то вы, безусловно, его (или ее) выследите; так что вся соль задумки в том, что люди, перевозящие контрабанду, ничего не подозревают, и, кроме того, их очень много.

Уайлдинг почесал подбородок:

– А как вы себе это представляете, месье Пуаро?

Эркюль Пуаро пожал плечами:

– Это лишь догадки. Наверняка я кое в чем ошибаюсь, но думаю, в принципе я прав. Сначала на рынок поступает партия рюкзаков. Простые, обыкновенные рюкзаки, точь-в-точь такие же, как и все прочие, добротные, крепкие и удобные. Однако они отличаются от остальных: у них немного иная подкладка. Как видите, она легко вынимается и позволяет спрятать в складках материи драгоценности или наркотики. Человек непосвященный никогда не догадается, ведь чистый героин или кокаин почти не занимает места.

– Это действительно так, – сказал Уайлдинг. – Стало быть, – быстро прикинул он в уме, – за одну поездку можно привезти товара тысяч этак на пять-шесть, причем абсолютно безнаказанно.

– Совершенно верно, – сказал Эркюль Пуаро. – Я продолжаю. Готовые рюкзаки поступают в продажу. Возможно, даже не в один, а в несколько магазинов. Хозяин магазина может быть членом мафии, а может и нет. Вполне вероятно, что он продает дешевый товар просто потому, что считает это выгодным, – его рюкзаки пользуются большим спросом, чем у конкурирующих фирм. Разумеется, всем заправляет определенная группа людей, имеющая полный список лондонских студентов. Главарь шайки – либо сам студент, либо выдает себя за студента. Ребята ездят за границу. Где-то на обратном пути рюкзак подменяется. Студент возвращается в Англию: на таможне его багаж почти не досматривается. Он приезжает домой, распаковывает вещи и запихивает рюкзак в шкаф или просто кидает его в угол. И вот тогда происходит вторая подмена; хотя, возможно, меняется лишь подкладка рюкзака.

– Вы думаете, именно это происходило на Хикори-роуд?

Пуаро кивнул.

– Но какие у вас доказательства, месье Пуаро?

– Рюкзак был разрезан, – сказал Пуаро. – Почему? Явных причин нет, поэтому я попытался домыслить причину. Рюкзаки, которые в ходу на Хикори-роуд, слишком дешевые. Это странно. В пансионате произошел ряд эксцессов, но девушка, оказавшаяся виноватой, клялась и божилась, что рюкзак она не трогала. Поскольку в остальных проступках она созналась, почему бы ей было не сознаться в порче рюкзака? Вывод один: она говорила правду. А значит, у человека, пытавшегося уничтожить рюкзак, были на то свои основания… Кстати сказать, разрезать рюкзак – далеко не пара пустяков. Человек пойдет на это лишь в самой критической ситуации. Я понял, в чем дело, когда выяснилось, что рюкзак был разрезан примерно тогда же, когда в пансионат пришел полицейский. На самом-то деле его визит не имел никакого отношения к контрабанде, однако представьте себе логику преступника: вы замешаны в контрабандной торговле, и вот однажды вечером вы приходите в пансионат, а вам сообщают, что в дом нагрянула полиция и сейчас полицейский беседует наверху с миссис Хаббард. Вам тут же приходит в голову, что полиция напала на ваш след, а в доме как раз лежит недавно привезенный из-за границы рюкзак, из которого еще не успели вынуть или вынули, но недавно контрабандный товар. Если полиция напала на след контрабандистов, она, естественно, захочет осмотреть рюкзаки студентов, проживающих на Хикори-роуд. Взять рюкзак и унести его из дома вы боитесь – ведь, вполне возможно, за домом следят, а спрятать или замаскировать рюкзак не очень легко. И тогда вам приходит в голову разрезать его на куски и спрятать их среди хлама, валяющегося в котельной; ничего лучше вы придумать не можете. Но даже если наркотиков в рюкзаке нет, все равно при тщательном анализе на подкладке можно обнаружить их следы. Следовательно, рюкзак надо уничтожить. Наркотики или драгоценности можно временно положить в пачку морской соли. Согласитесь, что мое предположение вполне правдоподобно.

– Да, но, конечно, это лишь гипотеза, – возразил Уайлдинг.

– Возможно также, что с рюкзаком связано еще одно маленькое происшествие, которому раньше не придавалось особого значения. По словам слуги-итальянца Жеронимо, однажды, когда в дом пришла полиция, в холле погас свет. Он захотел заменить лампочку, но не нашел ни одной. А ведь он точно помнил, что всего два дня назад в ящике лежало несколько запасных лампочек. Вполне возможно, – хотя доказательств у меня нет, и я не уверен, что прав, – возможно, человек, за которым водятся кое-какие грешки, человек, занимавшийся контрабандой и раньше, испугался, что при ярком свете полицейские могут его узнать. Поэтому он тихонько выкрутил лампочку в холле и спрятал запасные, чтобы нельзя было зажечь свет. В результате в холле горели только свечи. Но это, как я уже говорил, лишь предположение.

– Умная мысль, – сказал Уайлдинг.

– И вполне правдоподобная, сэр, – с воодушевлением подхватил сержант Белл. – Знаете, мне все больше кажется, что это возможно.

– Но если вы правы, – продолжал Уайлдинг, – то контрабандисты орудуют не только на Хикори-роуд.

Пуаро кивнул:

– О да. Организация может охватывать целую сеть студенческих клубов, общежитий и так далее.

– Но между ними должно быть связующее звено, – сказал Уайлдинг.

Инспектор Шарп впервые вставил слово.

– Такое звено есть, сэр, – сказал он, – или, вернее, было. Им была женщина, владевшая несколькими студенческими клубами и организациями. Хозяйка пансионата на Хикори-роуд, миссис Николетис.

Уайлдинг метнул быстрый взгляд на Пуаро.

– Да, – подтвердил Пуаро. – Миссис Николетис подходит по всем статьям. Она, правда, сама не управляла этими заведениями, но она была их владелицей. А на должность управляющего она старалась подыскать человека с безупречной репутацией и чистым прошлым. Миссис Николетис финансировала предприятие, но, на мой взгляд, была лишь номинальной начальницей.

– Гм, – сказал Уайлдинг. – Надо бы побольше узнать о миссис Николетис.

Шарп кивнул.

– Мы наводим о ней справки, – сказал он. – Расспрашиваем знакомых, выясняем прошлое. Делать это надо осторожно, чтобы не вспугнуть наших пташек. Но бабенка эта была, скажу я вам, сущий дьявол.

Он рассказал о поведении миссис Николетис во время обыска.

– Бутылки из-под бренди? – переспросил Уайлдинг. – Значит, она пила? Что ж, это облегчает дело. А что с ней теперь? Вы ее арестовали?

– Нет, сэр. Она умерла.

– Умерла? – Уайлдинг поднял брови. – Думаете, не своей смертью?

– Похоже на то. Вскрытие покажет. Я лично думаю, что события последних дней ее подкосили. Может, она не ожидала, что дело дойдет до убийства.

– Вы об убийстве Селии Остин? Выходит, девушка что-то знала?

– Знала, – сказал Пуаро, – но, если можно так выразиться, сама не знала, что же она знает.

– То есть она не понимала, в чем дело?

– Вот-вот. Она не отличалась большим умом. Вполне возможно, что она не понимала смысла происходящего. Но она могла что-то узнать или услышать и, ничего не подозревая, сказать об этом.

– А как вы думаете, что именно она могла узнать или услышать?

– Я могу лишь догадываться, – ответил Пуаро. – Она упоминала про какой-то паспорт. Может, у кого-нибудь в пансионате был фальшивый паспорт, с которым он ездил за границу, и человек очень боялся разоблачения. Она могла увидеть, как меняли рюкзак или подкладку рюкзака, но не поняла, в чем дело. А может, она увидела, как кто-то выкручивал лампочку в холле? И обмолвилась в разговоре, что знает? О! – с досадой воскликнул Пуаро. – Догадки! Догадки! Догадки! А улик нет. Как всегда, нет!

– Ничего, – сказал Шарп. – Для начала выясним прошлое миссис Николетис. Вдруг что-нибудь всплывет?

– Может, ее убрали, испугавшись, что она их выдаст? Она могла проболтаться?

– В последнее время она начала тайком пить… значит, нервы ее были на пределе, – сказал Шарп. – Она могла не выдержать и во всем сознаться. Прийти с повинной.

– Но она не настоящий главарь?

Пуаро покачал головой:

– Думаю, нет. Она была слишком заметной фигурой. Наверняка она много знала, но главарем не являлась.

– А как вы думаете, кто главарь?

– У меня есть кое-какие соображения, но я могу ошибаться. Да, скорее всего, я ошибаюсь.

Глава 16

Хикори-дикори,
Часики тикали,
Хикори-дикори-док.
Кто же получит свой срок?[7]

продекламировал Нигель. И добавил: – Сказать иль не сказать? Вот в чем вопрос!

Он налил себе еще одну чашку кофе и вернулся с ней к столу.

– Что сказать? – спросил Лен Бейтсон.

– Да так, кое-что. – Нигель беззаботно махнул рукой.

Джин Томлинсон неодобрительно заметила:

– Ну конечно, если ты можешь помочь следствию, то надо сейчас же сообщить в полицию. Тебя никто не осудит.

– Джин опять взялась за проповеди, – съязвил Нигель.

– Так что сказать? – снова спросил Лен Бейтсон.

– То, что мы знаем, – ответил Нигель. – Друг о друге, – пояснил он свою мысль и обвел стол озорным взглядом. – Ведь согласитесь, – весело добавил он, – что мы знаем друг друга вдоль и поперек. Это вполне естественно, когда живешь под одной крышей.

– Но как определить, что важно, а что нет? Ведь многие вещи полиции не касаются! – страстно, с негодованием воскликнул мистер Ахмед Али, вспомнив язвительные замечания инспектора по поводу коллекции открыток.

– Я слышал, – Нигель повернулся к мистеру Акибомбо, – у вас нашли много интересного.

Если Акибомбо и покраснел, то это было незаметно, но ресницы его смущенно задрожали.

– В моей стране много предрассудок, – сказал он. – Мой дедушка давал мне такие вещи, чтобы я привозил их сюда. Я сохранял их из-за жалость и уважение. Я сам современный и научный, я не верю колдовство, но, поскольку я не в совершенстве владею английский язык, я затруднился объяснить это полицейскому.

– Даже у нашей малышки Джин, наверное, есть секреты, – сказал Нигель, устремив взгляд на мисс Томлинсон.

Джин в сердцах воскликнула, что не позволит себя оскорблять.

– Я уеду отсюда, – сказала она.

– Смилуйся, Джин, – умоляюще произнес Нигель. – Мы больше так не будем.

– Отвяжись от нее, Нигель, – устало сказала Валери. – Поймите, полиции ничего не оставалось делать, как обыскать дом.

Колин Макнаб откашлялся, собираясь высказаться.

– По-моему, – произнес он судейским тоном, – полиции следовало ввести нас в курс дела. Что именно явилось причиной смерти миссис Николетис?

– Наверное, нам скажут во время дознания, – раздраженно откликнулась Валери.

– Не уверен, – сказал Колин. – Я лично считаю, что они отложат дознание.

– У нее стало плохо с сердцем, да? – сказала Патрисия. – Она ведь упала на улице.

– Она была пьяна, когда ее доставили в участок, – пояснил Лен Бейтсон.

– Значит, она все-таки пила, – протянула Джин. – А представьте себе, я всегда подозревала. Говорят, когда полиция обыскивала дом, у нее в буфете нашли кучу пустых бутылок из-под бренди, – добавила она.

– Ну и любишь ты перемывать всем косточки, Джин, – поддел ее Нигель.

– Теперь понятно, почему она бывала такой странной, – сказала Патрисия.

Колин опять прокашлялся.

– Знаете, я случайно видел, как она заходила в субботу вечером в «Ожерелье королевы», я как раз возвращался домой.

– Там-то она и наклюкалась, – сказал Нигель.

– Значит, она умерла от пьянства? – спросила Джин.

Лен Бейтсон помотал головой:

– От кровоизлияния в мозг? Вряд ли.

– Боже мой, неужели вы думаете, что ее тоже убили? – спросила Джин.

– Наверняка, – сказала Салли Финч. – Чему не удивлюсь – тому не удивлюсь.

– Простите, пожалуйста, – сказал Акибомбо. – Я правильно понял? Вы думаете, что ее кто-то убил? – Он вертел головой, заглядывая в лица соседей.

– Пока что у нас нет оснований так думать, – сказал Колин.

– Но кому нужно было ее убивать? – затараторила Женевьев. – У нее что, водились деньги? Если она была богатой, то, конечно, ее могли убить.

– Она была просто несносной, моя радость, – сказал Нигель. – По-моему, у каждого руки чесались ее укокошить. Я лично много раз собирался, – добавил он, весело уплетая мармелад.

– Салли, можно я тебя спрошу одну вещь? Из-за то, что говорили на завтрак. Я очень много думал.

– На твоем месте я не стала бы много думать, Акибомбо, – сказала Салли. – Это вредно для здоровья.

Салли с Акибомбо обедали в летнем ресторане в Риджент-парке. По календарю уже наступило лето, и ресторан открыли.

– Все утро, – мрачно начал Акибомбо, – я был очень расстроен. Я не мог правильно отвечать на вопросы преподаватель. Он был мной сердит. Он сказал, я переписываю много книг и не думаю сам. Но я приехал в Англия, чтобы приобретать знания из книги, и мне кажется, книги говорят лучше, чем говорю я, потому что я не говорю хорошо по-английски. И кроме того, сегодня утром я мог думать только о том, что происходит на Хикори-роуд, и о трудности, которые там есть.

– Тут ты совершенно прав, – сказала Салли. – Я тоже все утро не могла сосредоточиться.

– Поэтому я прошу тебя, пожалуйста, сказать мне несколько вещи, потому что я очень много думал.

– Ну валяй рассказывай, о чем ты думал.

– Я думал об этом… бореном… бореном…

– Бореном? О борной кислоте, что ли?

– Я не хорошо понимаю. Это кислота, да? Кислота, как серная, да?

– Ну, не как серная, – сказала Салли.

– Это не для лабораторные эксперименты?

– Никогда не слышала, чтобы с борной кислотой проводились эксперименты. По-моему, она совсем не едкая и безобидная.

– Ты хочешь сказать, что ее можно класть в глаза?

– Ну да. Для этого она и существует.

– Ага, значит, объяснение такое. Мистер Чандра Лал, он имеет маленькую белую бутылку с белый пудра, и он кладет пудра в горячий вода и моет с ней глаза. Он держит это в ванной, и, когда один день ее там нет, он становится очень сердитый. Это значит бореный кислота, да?

– Но что ты все про борную да про борную?

– Я скажу тебе скоро. Не сейчас. Я должен еще думать.

– Думать – думай, но особенно не выступай, – сказала Салли. – Я не хочу, чтобы и ты отправился на кладбище.

– Валери, ты не могла бы дать мне совет?

– Ну конечно, Джин, хотя, честно говоря, не понимаю, зачем люди приходят советоваться. Они все равно поступают по-своему.

– Но для меня это вопрос совести.

– Ну, тогда ты не по адресу обратилась, ведь у меня нет ни стыда ни совести!

– Не говори так, Валери!

– Но я говорю правду. – Валери погасила окурок. – Я провожу контрабандой парижские тряпки, беспардонно вру образинам, которые приходят к нам в салон, уверяю их, что они писаные красавицы. Я даже езжу зайцем в автобусе, когда у меня нет денег. Ну да ладно, шутки в сторону. Что у тебя стряслось?

– Валери, ты помнишь, что Нигель сказал за завтраком? Как ты думаешь, можно рассказывать чужие секреты?

– Что за дурацкий вопрос! Ты не могла бы выразиться поточнее? О чем ты говоришь?

– О паспорте.

– О паспорте? – удивленно приподнялась Валери. – О каком?

– О паспорте Нигеля. Он у него фальшивый.

– У Нигеля? – недоверчиво протянула Валери. – Не может быть. Ни за что не поверю.

– Но это так. И знаешь, по-моему, тут что-то нечисто… Я слышала, как полицейский говорил, что Селия знала про какой-то паспорт. А вдруг она знала про его паспорт и он ее убил?

– Звучит очень мелодраматично, – сказала Валери. – Но, по-моему, все это чушь собачья. Кто тебе рассказал про паспорт?

– Я сама видела.

– Ты? Когда?

– Совершенно случайно, – сказала Джин. – Мне нужно было взять кое-что, и я по ошибке заглянула в портфель Нигеля. Он стоял рядом с моим на полке в гостиной.

Валери недоверчиво хохотнула:

– Не рассказывай сказки. Признавайся, что ты делала? Копалась в чужих вещах?

– Ну что ты! Конечно, нет! – Джин искренне возмутилась. – Я никогда не роюсь в чужих вещах. За кого ты меня принимаешь? Просто я задумалась, по ошибке открыла его портфель и стала перебирать бумажки…

– Послушай, Джин, не морочь мне голову. Портфель Нигеля гораздо больше, чем твой, и потом, он совершенно другого цвета. Раз уж сознаешься, что рылась в его вещах, надо признать и все остальное. Ну ладно, не будем уточнять. Тебе представился случай порыться в вещах Нигеля, и ты им воспользовалась.

Джин вскочила:

– Знаешь, Валери, если ты будешь говорить мне гадости и смеяться надо мной, я…

– Успокойся, детка, – сказала Валери. – Садись и рассказывай. Ты меня заинтриговала. Я хочу узнать, в чем дело.

– Ну вот, а там лежал паспорт, – сказала Джин. – На самом дне. Паспорт какого-то Стэнфорда или Стэнли, не помню. «Как странно, что Нигель таскает с собой чужой паспорт», – подумала я. А потом раскрыла и увидела его фотографию! Так что Нигель-то наш ведет двойную жизнь! Но я не знаю, должна ли я сообщить в полицию? Как ты считаешь?

Валери рассмеялась.

– Бедняжка! – сказала она. – Боюсь, что все объясняется очень просто. Пат рассказывала мне, что Нигель должен был сменить фамилию, чтобы получить наследство. Или не наследство?… В общем, какие-то деньги. Уж такое ему поставили условие. Он сделал это вполне официально, «взял одностороннее обязательство», так, по-моему, говорят юристы. Ничего противозаконного тут нет. По-моему, его настоящая фамилия как раз и была то ли Стэнфилд, то ли Стэнли.

– А-а… – Джин была страшно разочарована.

– Если ты мне не веришь, спроси Пат, – сказала Валери.

– Да нет… верю… наверное, я действительно не права.

– Ничего, может, в другой раз повезет, – сказала Валери.

– Не понимаю, о чем ты.

– Но ведь ты спишь и видишь, как бы напакостить Нигелю. Как бы натравить на него полицию.

Джин встала.

– Можешь мне не верить, Валери, – сказала она, – но я лишь хотела исполнить мой долг.

Она вышла из комнаты.

– О черт! – воскликнула Валери.

В комнату постучали, и вошла Салли.

– Что с тобой, Валери? Ты расстроена?

– Да все из-за Джин! Омерзительная девка! Слушай, а может, это она прихлопнула беднягу Селию? Я бы с ума сошла от радости, увидев ее на скамье подсудимых.

– Вполне разделяю твои чувства, – сказала Салли. – Но думаю, это маловероятно. Вряд ли Джин отважилась бы кого-нибудь убить.

– А что ты думаешь о миссис Ник?

– Прямо не знаю. Но, наверное, нам скоро скажут…

– Я почти на сто процентов уверена, что ее тоже убили, – сказала Валери.

– Но почему? Что вообще здесь творится? Объясни мне!

– Если бы я знала! Салли, а ты никогда не приглядывалась к людям?

– Как это, Вал, «приглядывалась»?

– Ну, очень просто, смотрела и спрашивала про себя: «А может, это ты?» Салли, я чувствую, что среди нас сумасшедший. Не просто человек с придурью, а настоящий безумец.

– Очень может быть, – ответила Салли и вздрогнула. – Ой, Вал, мне страшно, – сказала она.

– Нигель, я должна тебе кое-что рассказать.

– Да-да, Пат? – Нигель лихорадочно рылся в ящиках комода. – Черт побери, куда подевались мои конспекты? Мне кажется, я их засунул сюда.

– Ах, Нигель, что ты устраиваешь?! Ты вечно раскидываешь вещи, а я ведь недавно прибрала в твоих ящиках!

– Отстань, ради бога! Должен же я найти конспекты, как ты считаешь?

– Нигель, я прошу, выслушай меня!

– О’кей, Пат, не переживай. В чем дело?

– Я должна тебе кое в чем признаться.

– Надеюсь, не в убийстве? – спросил Нигель своим обычным легкомысленным тоном.

– Ну конечно, нет!

– И то хорошо. Так в каких же грешках ты решила покаяться?

– Как-то раз я пришла к тебе… я заштопала твои носки и хотела положить их в ящик…

– Ну и что?

– Я увидела там пузырек с морфием. Помнишь, ты говорил мне, что взял его в больнице?

– Да, а ты мне задала взбучку.

– Погоди, Нигель… Понимаешь, ведь морфий лежал в ящике, прямо на виду, и его спокойно могли украсть.

– Да ладно тебе! Кому, кроме тебя, нужны мои носки?

– Но я побоялась оставлять его в ящике… Да-да, я помню, ты говорил, что тут же его выкинешь, как только выиграешь пари, но, пока суд да дело, морфий лежал там, в ящике.

– Конечно. Я же еще не достал третий яд.

– Ну а я подумала, что нечего оставлять его на виду. И поэтому я взяла пузырек, вытряхнула из него яд и насыпала туда пищевой соды. Она с виду похожа на морфий.

Нигель прервал поиски потерянных конспектов.

– Ничего себе! – сказал он. – Ты что, серьезно? Значит, когда я клялся и божился Лену с Колином, что в пузырьке сульфат или как его… тартрат морфия, там на самом деле была обычная сода?

– Да. Понимаешь…

Нигель не дослушал ее. Нахмурив лоб, он принялся рассуждать вслух:

– Да, тогда, пожалуй, мой выигрыш не в счет… Конечно, я и понятия не имел…

– Но, Нигель, держать его в комоде было действительно опасно!

– Замолчи, Пат, что ты вечно кудахчешь как курица! Лучше скажи, что ты сделала с морфием?

– Я насыпала его в пузырек из-под соды и засунула поглубже в ящик, где у меня хранятся носовые платки.

Нигель оторопело уставился на нее:

– Ей-богу, Пат, твоя логика просто уму непостижима. Чего ради ты это сделала?

– Я думала, так будет надежнее.

– Но, радость моя, в таком случае надо было держать его за семью замками, а иначе какая разница, где ему лежать: среди моих носков или твоих платков?

– И все-таки разница есть. Ведь у меня отдельная комната, а ты живешь не один.

– Да неужели ты думаешь, что старина Лен стибрил бы у меня морфий?

– Я вообще не собиралась тебе ничего рассказывать, но теперь молчать нельзя. Потому что, понимаешь, он исчез!

– Исчез? Его что, полицейские оприходовали?

– Нет. Он исчез раньше.

– Ты хочешь сказать, что… – Нигель просто оцепенел от ужаса. – Нет-нет, погоди, давай разберемся. Значит, по дому гуляет пузырек, на котором написано: «Пищевая сода», а на самом деле внутри – морфий, и, когда у кого-нибудь заболит живот, он выпьет целую чайную ложку этой дряни? Боже мой, Пат! Что ты наделала? Ну какого черта ты не выкинула эту мерзость от греха подальше, раз уж тебе так не нравилась моя затея?!

– Потому что я считала, что нельзя выбрасывать ценный препарат, а надо его вернуть обратно в больницу. Я хотела тут же после того, как ты выиграешь пари, отдать морфий Селии и попросить положить на место.

– А ты точно его не отдавала?

– Ну нет, конечно. Неужели ты думаешь, что я отдала его Селии, а она наглоталась морфия и покончила с собой? Значит, по-твоему, я виновата в ее смерти?

– Да нет, успокойся. Когда он исчез?

– Точно не знаю. Я хватилась его за день до смерти Селии. В ящике его не было, но я тогда подумала, что, наверное, я положила его в другое место.

– Он исчез до ее смерти?

– Наверное, – сказала Патрисия, бледнея, – наверное, я поступила очень глупо.

– Это еще мягко сказано! – воскликнул Нигель. – Вот что получается, когда мозгов не хватает, а энергии хоть отбавляй!

– Нигель… Как ты думаешь, мне надо заявить в полицию?

– О черт! В полицию! – схватился за голову Нигель. – Не знаю. Наверное, надо. И во всем обвинят меня!

– Ах нет! Нигель, миленький! Это я виновата… я…

– Я украл эту дрянь, будь она проклята, – сказал Нигель. – Тогда мне это казалось забавной проделкой. Но теперь… я уже слышу язвительный голос обвинителя.

– Прости меня. Ведь я взяла морфий, потому что хотела сделать как…

– Ну да, как лучше. Я знаю. Знаю! Послушай, Пат, и все-таки я не верю, что он исчез. Ты засунула его куда-то и забыла. С тобой это бывает…

– Да, но…

Она колебалась, на ее напряженном лице промелькнула тень сомнения.

Нигель резко встал:

– Пойдем к тебе и перероем все ящики.

– Нигель, но там мое нижнее белье!

– Ну, Пат, ты даешь! Нашла время изображать оскорбленную невинность! Лучше скажи, ты не могла засунуть пузырек в ящик с трусиками?

– Могла, но я точно уверена…

– Мы ни за что не можем ручаться, пока не обыщем весь дом. И я не отступлюсь, пока этого не сделаю.

Раздался легкий стук в дверь, и вошла Салли Финч. Глаза ее округлились от удивления. Пат сидела на кровати, сжимая в руках носки Нигеля, ящики комода были выдвинуты, и Нигель, как почуявший дичь терьер, зарылся с головой в груду свитеров, а вокруг в беспорядке валялись трусики, лифчики, чулки и прочие предметы женского туалета.

– Ради всего святого, что здесь происходит? – спросила Салли.

– Соду ищем, – бросил через плечо Нигель.

– Соду? Зачем?

– У меня боли, – ухмыльнулся Нигель. – Страшные боли. – Он похлопал себя по животу. – И облегчить мои страдания может только сода.

– У меня, по-моему, где-то есть.

– Увы, Салли, твоя сода мне как мертвому припарки. Мои колики может утихомирить только сода нашей драгоценной Пат.

– Ты сумасшедший, – сказала Салли. – Слушай, чего ему надо, Пат?

Патрисия уныло покачала головой.

– Салли, может, ты видела мою соду? – спросила она. – Там оставалось совсем на донышке.

– Нет. – Салли с любопытством посмотрела на нее. Потом наморщила лоб. – Хотя постой… Кажется, кто-то… впрочем, нет… Пат, у тебя есть марка? Мне нужно отправить письмо, а у меня марки кончились.

– Вон там, в ящике.

Салли выдвинула неглубокий ящик письменного стола, взяла из альбома марку, приклеила ее к конверту, который держала в руках, сунула альбом обратно и положила на стол пару монет.

– Спасибо. Слушай, там у тебя письмо, хочешь, я и его отправлю?

– Отправь… хотя нет, не надо… я потом сама отправлю.

Салли кивнула и вышла из комнаты.

Пат выронила носки и нервно переплела пальцы.

– Нигель!

– Да? – Нигель уже закончил рыться в ящиках и теперь, стоя перед платяным шкафом, выворачивал карманы пальто.

– Я тебе еще не все рассказала.

– Пат, ты меня решила доконать? Что ты еще натворила?

– Я боюсь, ты будешь сердиться.

– Сердиться я уже не в состоянии. Я себе места не нахожу от страха. Если Селию отравили ядом, который я имел дурость украсть, мне придется просидеть за решеткой долгие годы, если вообще я останусь жив.

– Нет, Нигель, я о другом. Я хотела поговорить с тобой об отце.

– О ком? – Нигель повернулся к Пат и оторопело уставился на нее.

– Ты знаешь, что он серьезно болен?

– Меня это не волнует.

– Вчера по радио передавали: «Сэр Артур Стэнли, выдающийся исследователь-химик, находится в очень тяжелом состоянии».

– Вот что значит быть знаменитым! О твоих болячках трезвонят по всему миру!

– Нигель, если он при смерти, ты должен с ним помириться.

– Еще чего не хватало!

– Но он умирает…

– Подыхающая свинья не лучше здорового борова.

– Ну зачем ты, Нигель… Нельзя так ожесточаться, надо уметь прощать.

– Знаешь что, Пат! Я тебе, кажется, уже говорил: он убил мою мать!

– Ну да, да. И я знаю, что ты ее очень любил. Но я думаю, Нигель, ты иногда преувеличиваешь. Мужья часто ведут себя плохо, нечутко по отношению к женам, а те переживают. Но говорить, что отец убил твою мать, нехорошо. Ведь это неправда!

– Я смотрю, ты все знаешь?

– Я знаю, что когда-нибудь ты пожалеешь о том, что не помирился с отцом перед его смертью. И поэтому… – Пат запнулась, но собралась с духом и продолжила: – Поэтому я написала твоему отцу письмо.

– Ты ему написала? Вот, значит, какое письмо собиралась отправить Салли!

Он ринулся к письменному столу.

– Ясно!

Он схватил конверт, на котором уже стоял адрес и была наклеена марка, и, лихорадочно, нервно разорвав письмо на мелкие клочки, бросил в корзину для бумаг.

– Вот тебе! И чтоб ты не смела больше этого делать!

– Но право же, Нигель, ты ведешь себя как ребенок. Ты, конечно, можешь разорвать письмо, но я напишу еще!

– Ты неисправимо сентиментальна. А тебе никогда не приходило в голову, что я не преувеличиваю, говоря об убийстве матери? Что это истинная правда? Мама умерла от слишком большой дозы мединала. При дознании было установлено, что она приняла его по ошибке. Но это неправда. Отец нарочно отравил ее. Он хотел жениться на другой женщине, а мама не давала ему развода. История самая что ни на есть банальная. Скажи, как бы ты поступила на моем месте? Выдала бы его полиции? Но мама, наверное, была бы против… У меня был один выход: я сказал подлецу все, что о нем думаю, и ушел… Навсегда. Я даже изменил фамилию.

– Нигель!.. Прости меня!.. Я понятия не имела…

– Ну хорошо, теперь ты знаешь. Уважаемый и знаменитый Артур Стэнли, великий исследователь, открывший новые антибиотики… Он жил припеваючи… Но его красотка все равно не вышла за него замуж. Она дала ему отставку. Наверное, догадалась о том, что он сделал…

– Нигель, дорогой, какой ужас! Прости меня!

– Ладно. Не будем об этом. Лучше поговорим о соде, черт бы ее побрал! Давай подумай, куда ты могла деть пузырек. Сядь, соберись с мыслями и постарайся вспомнить, Пат!

Женевьев вошла в гостиную в крайнем возбуждении. Вошла и дрожащим шепотом заявила, глядя на сидящих в комнате:

– Ну, теперь-то я знаю, знаю наверняка, кто убил малышку Селию!

– Кто? Говори, не тяни! – потребовал Рене. – Что ты такого узнала?

Женевьев осторожно оглянулась, желая удостовериться, что дверь в гостиную закрыта. Потом сказала, понизив голос:

– Ее убил Нигель Чэпмен.

– Нигель? Но почему?

– А вот почему. Я сейчас шла по коридору и вдруг услышала голоса в комнате Патрисии. Там был Нигель.

– Нигель? В комнате Патрисии? – осуждающим тоном переспросила Джин.

Но Женевьев торопливо продолжала:

– И он говорил, что его отец убил его мать и поэтому он изменил фамилию. По-моему, все ясно. Отец его – закоренелый преступник, и, значит, на Нигеле от рождения лежит каинова печать.

– Вполне возможно, – откликнулся мистер Чандра Лал, с удовольствием смакуя обвинение. – Вполне. Он такой необузданный, этот Нигель, такой неуравновешенный. Он совсем не владеет собой. Ведь правда же? – Он свысока обратился к Акибомбо, который с готовностью закивал курчавой черной головой и расплылся в белозубой улыбке.

– Я всегда чувствовала, – сказала Джин, – что у Нигеля нет никаких моральных устоев. Он просто чудовище.

– Я думаю, это убийство на почве секса, – сказал мистер Ахмед Али. – Он спал с девушкой, а потом убил ее. Ведь она была хорошая, порядочная и хотела, чтобы он на ней женился…

– Вздор! – вдруг взорвался Леонард Бейтсон.

– Что ты сказал?

– Я сказал: вздор!

Глава 17

Сидя в кабинете Шарпа, Нигель нервно елозил на стуле под суровым взглядом инспектора. Слегка запинаясь, он закончил свой рассказ.

– Вы отдаете себе отчет, мистер Чэпмен, насколько все серьезно? Я не преувеличиваю.

– Конечно, отдаю. Неужели я пришел бы сюда, если бы не считал, что нужно срочно что-то делать?

– И вы утверждаете, что мисс Лейн не может точно припомнить, когда она в последний раз видела пузырек, в который она пересыпала морфий?

– Она совершенно не может собраться с мыслями. Чем больше она думает, тем больше запутывается. Она сказала, что я ее разволновал, и поэтому я пошел к вам, а она пока постарается сосредоточиться.

– Нам лучше сразу же поехать на Хикори-роуд.

Но не успел инспектор договорить, как на столе зазвонил телефон, и констебль, записывавший рассказ Нигеля, снял трубку.

– Это мисс Лейн, – сказал он. – Просит позвать мистера Чэпмена.

Нигель перегнулся через стол и схватил трубку:

– Пат? Это я, Нигель.

Послышался взволнованный, срывающийся голос девушки, она говорила, глотая слезы:

– Нигель! Кажется, я поняла. Я хочу сказать, мне кажется, я знаю, кто его взял… ну, из ящика… понимаешь, только один человек мог…

Она неожиданно умолкла.

– Пат! Алло! Пат, ты слышишь меня? Кто это, Пат?

– Я сейчас не могу говорить. Потом. Ты скоро придешь?

Телефон стоял близко, и констеблю с инспектором было слышно каждое слово. Инспектор кивнул, поймав вопросительный взгляд Нигеля:

– Скажите, что мы едем.

– Мы выезжаем, – сказал Нигель. – Прямо сейчас.

– Ага. Хорошо. Я буду ждать вас в комнате.

– Пока, Пат.

За недолгий путь до Хикори-роуд никто не произнес ни слова. «Неужели наконец дело сдвинулось с мертвой точки? – гадал Шарп. – Интересно, Патрисия Лейн действительно что-то знает или это лишь ее домыслы? Но наверняка она вспомнила что-то очень важное, с ее точки зрения». Он решил, что она звонила из холла и поэтому не могла говорить свободно – вечером там было полно народу.

Нигель открыл дверь своим ключом, и они вошли. Проходя мимо гостиной, Шарп увидел лохматую рыжую голову Леонарда Бейтсона, склонившегося над книгами.

Нигель провел их наверх в комнату Пат. Он постучался и вошел.

– Привет, Пат! Ну вот и мы…

Он вскрикнул протяжно и потрясенно и умолк. Шарп заглянул через его плечо в комнату, и перед его глазами предстала страшная картина… Патрисия Лейн лежала на полу.

Инспектор мягко отстранил Нигеля, подошел к скорчившемуся телу, встал на колени, поднял голову девушки, несколько минут пристально вглядывался в ее лицо, а потом осторожно положил голову на пол. Когда он поднялся с колен, лицо его было мрачным и застывшим.

– Нет! – воскликнул Нигель неестественным, высоким голосом. – Нет! Нет!! Нет!!!

– Увы, мистер Чэпмен. Она мертва.

– Нет! Нет! Только не Пат! Боже мой, Пат, глупышка… От чего она…

– Вот, посмотрите…

Оружие было простым, придуманным впопыхах: мраморное пресс-папье, засунутое в шерстяной носок.

– Удар пришелся по затылку. Такая штука действует безотказно. Не знаю, утешит ли это вас, мистер Чэпмен, но она даже не успела понять, что произошло.

Нигель сел, опираясь дрожащими пальцами о кровать.

– Это мой носок… Она собиралась его заштопать… О господи, она собиралась его заштопать!

Внезапно он разрыдался. Он плакал как ребенок, отчаянно и безутешно.

Шарп продолжал размышлять вслух:

– Она хорошо знала этого человека. Он взял носок и тихонько засунул в него пресс-папье. Вам знакома эта вещь, мистер Чэпмен? – Он отогнул носок и показал пресс-папье Нигелю.

Тот, всхлипывая, ответил:

– Оно всегда стояло на столе у Пат. Это люцернский лев. – Нигель закрыл лицо руками. – Пат… О Пат! Что я буду без тебя делать? – Потом вдруг выпрямился и откинул назад взлохмаченные светлые волосы. – Я убью того, кто это сделал! Я убью его! Изверг, мерзавец!

– Успокойтесь, мистер Чэпмен, успокойтесь. Конечно, я понимаю ваши чувства. Какая страшная жестокость!

– Пат никому не причиняла зла…

Инспектор Шарп проводил Нигеля до дверей, выражая ему свои соболезнования. Потом вернулся в комнату и, наклонившись над мертвой девушкой, осторожно вытащил что-то из ее руки.

Жеронимо, по лбу которого катились капли пота, испуганно смотрел черными глазами на полицейских.

– Я ничего не вижу, ничего не слышу, верьте мне. Я ничего совсем не знаю. Я с Марией в кухня. Я начинаю готовить минестрони. Я теру сыр…

Шарп прервал его словоизлияния:

– Никто вас не обвиняет. Мы просто хотим кое-что уточнить. Кто был в пансионате после шести часов?

– Я не знаю. Как я могу знать?

– Но вам же прекрасно видно из кухонного окна, кто входит в дом, а кто выходит, не так ли?

– Да-да…

– В таком случае расскажите нам.

– Они все время ходят туда и сюда в это время.

– Кто был дома с шести часов вечера до нашего приезда? Мы приехали без двадцати пяти семь.

– Все, кроме мистер Нигель, миссис Хаббард и мисс Хобхауз.

– Когда они ушли?

– Миссис Хаббард уходила перед чай, она еще на улица.

– Так. Дальше.

– Мистер Нигель уходил полчаса назад, приблизительно. Около шесть часов. Он был очень расстроенный. Он пришел с вами сейчас.

– Ага, хорошо.

– Мисс Валери, она выходила ровно в шесть. По радио как раз время: пип-пип-пип. Она одетая для коктейль, очень нарядный. Она еще не пришла.

– А все остальные были здесь?

– Да, сэр. Все.

Шарп заглянул в записную книжку. Он заметил время, когда звонила Патрисия. Это произошло в шесть минут седьмого.

– Значит, все уже были здесь? А может, кто-нибудь пришел в промежутке между шестью и половиной седьмого?

– Только мисс Салли. Она ходила посылать письмо почтовый ящик и возвращалась.

– Вы не знаете, когда точно она вернулась?

Жеронимо наморщил лоб:

– Она возвращалась, когда были новости.

– Стало быть, после шести?

– Да, сэр.

– А что именно передавали?

– Не помню, сэр. Но не спортивные новости. Потому что, когда по радио спорт, мы выключаемся.

Шарп мрачно усмехнулся. Весьма широкий простор для деятельности. Исключить можно было только Нигеля Чэпмена, Валери Хобхауз и миссис Хаббард. Предстоял долгий, утомительный допрос. Кто был в гостиной, кто нет? Кто мог за кого поручиться? Вдобавок ко всему у многих студентов, особенно у азиатов и африканцев, отсутствовало ощущение точного времени. Так что работенка инспектору предстояла незавидная. Но выполнить ее было необходимо.

Обстановка в комнате миссис Хаббард была гнетущей. Сама миссис Хаббард, еще не успевшая переодеться в домашнее платье, сидела на диване; ее милое круглое лицо вытянулось, в глазах застыла тревога. Шарп с сержантом Коббом сели за маленький столик.

– Наверное, она звонила отсюда, – сказал Шарп. – После шести в гостиной было много народу, но все утверждают, что из холла никто не звонил. Конечно, целиком полагаться на них нельзя, они никогда не смотрят на часы. Но думаю, скорее всего, она звонила в участок отсюда. Вас не было, миссис Хаббард, но ведь вы, наверное, не запираете дверь?

Миссис Хаббард покачала головой:

– Нет… Миссис Николетис всегда запирала, а я – нет…

– Хорошо. Значит, Патрисия Лейн пришла сюда, она была страшно взволнована тем, что вспомнила. Во время разговора дверь открылась, и кто-то заглянул или вошел. Патрисия замолчала и повесила трубку. Почему? Может, потому, что именно этого человека она и подозревала? Или же просто решила, что осторожность не помешает? Оба предположения вполне вероятны, но я лично склоняюсь к первому.

Миссис Хаббард закивала, соглашаясь с инспектором.

Тот продолжал:

– За Патрисией, очевидно, следили. Может быть, подслушивали под дверью. Потом вошли, с явным намерением помешать ей договорить. А потом… – лицо Шарпа помрачнело, – она пошла с Патрисией, непринужденно болтая о пустяках. Может, Патрисия обвинила ее в пропаже соды, а она попыталась оправдаться.

Миссис Хаббард резко спросила:

– Почему вы говорите «она»?

– М-да, забавная вещь – местоимение! Когда мы обнаружили труп, Нигель Чэпмен сказал: «Я убью того, кто это сделал. Я убью его!» «Его», отметьте! Нигель Чэпмен был абсолютно уверен, что убийца – мужчина. Может, потому, что представление о жестокости и насилии связано у него с образом мужчины. А может, он кого-нибудь подозревает. Мы еще успеем выяснить, что к чему. Но я лично склонен думать, что убийца – женщина. Почему? Очень просто. Кто-то пошел с Патрисией к ней в комнату, и она восприняла это вполне естественно. Следовательно, это была девушка. Юноши крайне редко заходят на женскую половину, не так ли, миссис Хаббард?

– Да. Это нельзя назвать непреложным правилом, но оно соблюдается довольно четко.

– Комнаты мальчиков находятся в другом крыле. Если предположить, что разговор Патрисии с Нигелем до его прихода в полицию был подслушан, то подслушать его могла, очевидно, женщина.

– Я вас понимаю. И некоторые девушки действительно проводят полдня, подслушивая под дверьми. – Она покраснела и добавила извиняющимся тоном: – Впрочем, я слишком резко выразилась. Ведь на самом деле, хотя дом наш построен на совесть, часть стен была разрушена и перебрана, а новые перегородки тоненькие, как картонки. Через них все слышно. Правда, Джин действительно любит подслушивать, что есть – то есть. Это у нее в крови. И конечно, когда Женевьев услышала, как Нигель говорит Пат об убийстве матери, она не преминула остановиться, ловя каждое слово.

Инспектор кивнул. Он уже успел побеседовать с Салли Финч, Джин Томлинсон и Женевьев. Он спросил:

– А кто живет рядом с Патрисией?

– С одной стороны – Женевьев, но там надежная старая стена. С другой стороны, ближе к лестнице, – комната Элизабет Джонстон, у нее временная перегородка.

– Круг слегка сужается, – сказал инспектор. – Француженка слышала конец разговора, а собиравшаяся на почту Салли Финч – начало. Следовательно, подслушать было практически невозможно, разве что немножко в середине. Конечно, я исключаю Элизабет Джонстон, живущую за тонкой перегородкой, но, с другой стороны, совершенно точно установлено, что в момент ухода Салли Финч она сидела в гостиной.

– Она постоянно была в гостиной?

– Нет, она заходила к себе за книгой. Как всегда, никто не помнит, когда именно.

– Это мог сделать любой из студентов, – беспомощно сказала миссис Хаббард.

– Если полагаться только на их слова, то да, однако у нас есть кое-какие дополнительные улики.

Он достал из кармана маленький пакетик.

– Что это? – взволнованно спросила миссис Хаббард.

Шарп улыбнулся:

– Волосы… Патрисия Лейн сжимала их в кулаке.

– Вы хотите сказать, что…

В дверь постучали.

– Войдите! – откликнулся инспектор.

Дверь распахнулась, и на пороге вырос Акибомбо. Его черное лицо расплылось в широкой улыбке.

– Простите, – сказал он.

Инспектор Шарп раздраженно перебил его:

– Да, мистер… м-м… что у вас там?

– Простите, но мне необходимо делать заявление. Чрезвычайно важный заявление, проливающий свет на этот печальный трагедия.

– Хорошо, мистер Акибомбо, – покорно сказал инспектор Шарп, – рассказывайте, я вас слушаю.

Акибомбо предложили стул. Он сел, глядя на обратившихся в слух инспектора и миссис Хаббард.

– Благодарю вас. Я начинаю?

– Да-да, пожалуйста.

– Видите ли, иногда у меня бывает неприятный ощущение в области желудок.

– Ай-ай-ай!

– Меня мутит, как выражается мисс Салли, но в действительности меня не совсем мутит. Я хочу сказать, у меня нет рвота.

Инспектор Шарп с трудом сдерживался, выслушивая эти медицинские подробности.

– Да-да, – сказал он. – Очень вам сочувствую. Но вы собирались рассказать…

– Может, это от непривычная пища. У меня здесь, – Акибомбо точно указал где, – очень наполнено. И еще я думаю, меня мутит потому, что нам дают мало мясо и много… как это говорится… углеродов.

– Углеводов, – машинально поправил инспектор. – Но я не понимаю…

– Иногда я пью маленький таблетка, мятный сода, а иногда порошок для желудок. Что именно – неважно, главное – что из меня сразу выходит много воздуха. – Мистер Акибомбо весьма реалистично изобразил отрыжку. – После этого, – он ангельски улыбнулся, – я чувствую себя гораздо лучше, гораздо лучше.

Лицо инспектора густо побагровело.

Миссис Хаббард повелительно сказала:

– Мы все прекрасно понимаем. Ближе к делу!

– Да. Конечно. Как я говорил, это случалось в начале прошлой недели… я точно не помню. Макароны были очень хорошие, и я очень много кушал и потом чувствовал очень плохо. Я пытался работать для моего преподавателя, но думать, когда здесь, – Акибомбо опять продемонстрировал где, – наполнено, очень трудно. Это было после ужин, и в гостиной была только Элизабет. Я говорю: «У тебя есть сода или порошок для желудок? Мой кончился». А она говорит: «Нет. Но, – говорит она, – я видела у Пат в комод, когда возвращала ей носовой платок. Я тебе принесу, – говорит она. – Пат не будет сердиться». И она ходила наверх и приносила мне пузырек. Почти пустой, сода почти нет. Я говорил «спасибо» и шел в ванную, насыпал в воду почти полный чайный ложка, размешивал и пил.

– Чайную ложку? Чайную ложку! Боже мой!

Инспектор ошалело уставился на Акибомбо. Сержант Кобб изумленно подался вперед. Миссис Хаббард невнятно пробормотала:

– Распутин!

– Вы проглотили чайную ложку морфия?

– Да, потому, что я думал: там сода.

– Ах, конечно… Но почему с вами ничего не случилось?

– Я потом был болен, серьезно болен. У меня не просто была изжога. Мой живот очень, очень болел.

– Не понимаю, как вы вообще остались живы!

– Распутин, да и только, – сказала миссис Хаббард. – Того тоже травили ядом и никак не могли отравить!

Мистер Акибомбо продолжал:

– Потом, когда следующий день мне становилось лучше, я брал пузырек, в котором сохранялась маленькая слой порошка, и ходил к аптекарю. Я хотел знать, что такое я принял, от чего мне становилось так плохо?

– И что он сказал?

– Он сказал, чтобы я приходил позже, а когда я приходил, он говорил: «Ничего удивительного! Это не сода. Это бора… бореный кислота. Вы можете класть его в глаза, но если пить чайный ложка этот бореный кислота, вы заболеваете».

– Борная кислота? – остолбенел инспектор. – Но как она попала в этот пузырек? Черт побери, куда делся морфий? – застонал он.

– У меня голова кругом идет.

– Простите, я продолжаю, – сказал Акибомбо. – Я стал думать…

– Ага, – сказал Шарп. – И что же вы надумали?

– Я думал о мисс Селия и о том, как она умерла; о том, как кто-то после ее смерти входил в ее комната и оставлял пустой пузырек с морфий и маленькая записка, говорившая, что она убила себя.

Акибомбо на мгновение умолк, инспектор ободряюще кивнул.

– И я… я говорил: кто мог это сделать? И я думал, что если это девушка, то это легко, а если парень, то нет, потому что он должен спускаться по наша лестница и подниматься другая, и кто-то может просыпаться и видеть или слышать его. И я думал опять и говорил: предположим, это кто-то в наша половина, но в комнате рядом с мисс Селия… ведь только ее комната соседняя с наша половина, да? У него балкон, и у нее балкон, и она спит с открытый окно, потому что это гигиенично. И следовательно, если он большой, сильный и атлетичный, он может прыгнуть в ее балкон.

– Кто из мальчиков жил рядом с Селией? Кто же, дай бог памяти? – сказала миссис Хаббард. – Ах да, Нигель и…

– И Лен Бейтсон, – закончил инспектор, притрагиваясь к бумажному пакетику. – Лен Бейтсон.

– Он очень хороший, очень, – грустно сказал мистер Акибомбо. – И он мне очень нравится, но мы не можем проникать в глубины человеческой психологии. Разве нет? Так утверждает современная теория. Мистер Чандра Лал очень сердился, когда его бореный кислота для глаз исчезался, а когда я спросил, он сказал, что ему говорили, что бореный кислота брал Лен Бейтсон…

– Значит, морфий, который лежал в ящике Нигеля, заменили борной кислотой, а потом Патрисия Лейн заменила содой то, что она считала морфием, но на самом деле в пузырьке была борная кислота… Так-так… Понимаю…

– Но я вам помог, правда? – вежливо спросил мистер Акибомбо.

– Да, конечно, мы вам крайне признательны. Но, пожалуйста, мистер… м-м… не распространяйтесь больше на эту тему.

– Не беспокойтесь, сэр. Я буду очень осторожным.

Мистер Акибомбо церемонно поклонился и вышел из комнаты.

– Лен Бейтсон! – расстроенно сказала миссис Хаббард. – Ах нет! Нет!

Шарп взглянул на нее:

– Вам грустно думать, что Лен – убийца?

– Да, мне нравится этот паренек. Характер у него, конечно, не сахар, но мне казалось, что он очень хороший мальчик.

– Многие преступники с виду хорошие, – возразил Шарп.

Он осторожно развернул пакетик. Миссис Хаббард наклонилась вперед… На белой бумаге лежали два коротких курчавых рыжих волоска.

– Боже мой! – сказала миссис Хаббард.

– Да, – задумчиво откликнулся Шарп. – Я давно убедился, что убийца, как правило, допускает хотя бы одну ошибку.

Глава 18

– Но это же чудесно, друг мой! – восхищенно воскликнул Эркюль Пуаро. – Все так прозрачно… Просто совершенно прозрачно!

– Можно подумать, что вы говорите о супе, – ворчливо произнес инспектор. – Не знаю, может, это для вас действительно прозрачный бульон, но, на мой взгляд, супчик еще мутноват.

– Какое там мутноват! Все уже предельно ясно!

– Даже это?

Так же невозмутимо, как в комнате миссис Хаббард, инспектор продемонстрировал два рыжих волоска.

– А, это! – сказал Пуаро и почти слово в слово повторил выражение Шарпа: – Как у вас принято говорить: убийца допускает роковую ошибку.

Их взгляды встретились.

– Люди всегда переоценивают свои умственные способности, – сказал Эркюль Пуаро.

Инспектора Шарпа так и подмывало спросить: «Даже вы?» Но он сдержался.

– Ну а в остальном, друг мой, все идет по плану?

– Да, бомба взорвется завтра, – произнес Шарп.

– Вы сами поедете?

– Нет. Я должен появиться на Хикори-роуд. А там за старшего будет Кобб.

– Пожелаем ему удачи!

Эркюль Пуаро поднял рюмку с мятным ликером. Инспектор Шарп налил себе виски.

– Будем надеяться, что все пройдет гладко, – сказал он.

– Умеют же жить люди! – сказал сержант Кобб.

Он с завистью и восхищением смотрел на витрину «Сабрины Фер». Там были расставлены самые разнообразные косметические товары в изящных упаковках, а посередине стояла застекленная фотография Сабрины, снятой в одних трусиках. Казалось, девушка купается в волнах зеленоватого стекла. Кроме маленьких дорогих трусиков, на ней было еще несколько диковинных украшений.

Констебль Маккре неодобрительно хмыкнул:

– Богохульство, вот что это такое! Мильтон бы в гробу перевернулся.

– Тоже мне нашел Священное Писание!

– Но ведь «Потерянный рай» как раз об Адаме и Еве, и райских кущах, и всяких дьяволах из преисподней. А это, по-твоему, не религия?

Сержант Кобб не стал спорить на такие скользкие темы. Он храбро двинулся в салон, а за ним по пятам следовал строгий констебль. Сержант и его подчиненный явно не вписывались в изысканный розовый интерьер.

К ним подплыло прелестное создание в оранжево-розовом туалете, оно будто парило в воздухе. Сержант Кобб сказал: «Доброе утро, мадам», – и достал свое удостоверение. Сказочное создание испуганно упорхнуло. Вместо него появилось другое, такое же, но чуть постарше. Оно, в свою очередь, уступило место роскошной, блистательной герцогине с голубыми волосами и гладкими щеками, неподвластными времени. Стальные серые глаза стойко выдержали пристальный взгляд сержанта Кобба.

– Я очень удивлена, – сурово сказала герцогиня. – Пожалуйста, следуйте за мной.

Она провела их через квадратный салон, посреди которого стоял круглый стол, заваленный журналами и газетами. Вдоль стен располагались занавешенные кабинки, в которых жрицы в розовых одеяниях колдовали над возлежащими в креслах дамами.

Герцогиня провела полицейских в маленький кабинет.

– Я – миссис Лукас, хозяйка салона, – сказала она. – Моей компаньонки, мисс Хобхауз, сегодня нет.

– Нет, мадам, – подтвердил сержант Кобб, ничуть не удивившись.

– Меня крайне удивляет ваше намерение произвести обыск, – сказала миссис Лукас. – Это личный кабинет мисс Хобхауз. Я очень надеюсь, что вы… м-м… не потревожите наших клиенток.

– Не беспокойтесь, мадам, – сказал Кобб. – Нас вряд ли заинтересует что-нибудь, кроме этого кабинета.

Он вежливо подождал, пока она неохотно удалилась. Потом оглядел кабинет Валери Хобхауз. Стены были оклеены бледно-серыми обоями, на полу лежали два персидских ковра. Он перевел взгляд с маленького настенного сейфа на большой письменный стол.

– В сейфе вряд ли, – сказал Кобб. – Слишком на виду.

Через пятнадцать минут содержимое сейфа и ящиков стола было извлечено на свет божий.

– Похоже, мы попали пальцем в небо, – проговорил Маккре, бывший по натуре пессимистом и брюзгой.

– Это лишь начало, – сказал Кобб.

Сложив содержимое ящиков в аккуратные кучки, он начал вынимать сами ящики и переворачивать их.

– Вот, полюбуйтесь, дружок! – довольно воскликнул он.

Ко дну нижнего ящика с обратной стороны было приклеено скотчем полдюжины синеньких книжечек с блестящими надписями.

– Паспорта, – сказал сержант Кобб, – выданные секретарем государственного департамента иностранных дел. Боже, спаси его доверчивую душу!

Маккре с интересом наклонился над плечом Кобба, который открыл паспорта и сличал фотографии.

– Никогда не подумаешь, что это одна и та же женщина, да? – сказал Маккре.

Паспорта были выданы на имя миссис да Сильвы, мисс Ирен Френч, миссис Ольги Кох, мисс Нины Де Мезюрье, миссис Глэдис Томас и мисс Мойры О’Нил. На фотографиях была изображена моложавая темноволосая женщина, которой можно было дать и двадцать пять, и все сорок.

– Весь трюк в том, что она каждый раз делала новую прическу, – сказал Кобб, – то локоны, то перманент; здесь, посмотри, прямая стрижка, а здесь – под пажа. Когда она выдавала себя за Ольгу Кох, то она чуть-чуть изменила форму носа, а фотографируясь на паспорт миссис Томас, положила что-то за щеки. А вот еще иностранные паспорта: мадам Махмуди, алжирки, и Шейлы Донован, из Ирландии. Полагаю, у нее открыты счета в банках на все эти фамилии.

– Запутаться можно, да?

– Но, голубчик, у нее не было другого выхода. Ей следовало сбить со следа налоговую инспекцию. Наживаться на контрабанде нетрудно, а вот поди объясни налоговому инспектору, откуда у тебя денежки. Ручаюсь, что именно поэтому она основала маленький игорный дом в Мэйфере.

Только так она могла обдурить налоговую инспекцию. Думаю, львиная доля ее капиталов помещена в алжирские и французские банки. Все было хорошо продумано, поставлено на деловую ногу. И надо же было так случиться, что однажды она забыла один из паспортов на Хикори-роуд, а глупышка Селия его увидела!

Глава 19

– Да, ловко придумала девушка! – сказал инспектор Шарп. Сказал снисходительным, почти отеческим тоном.

Он сидел, перекладывая паспорта из одной руки в другую, словно тасуя карты.

– Ох и сложно же копаться в финансовых делах! – продолжал он. – Мы запарились, бегая по банкам. Она здорово умела заметать следы. Нам пришлось попотеть. Пожалуй, через пару лет она могла бы выйти из игры, уехать за границу и жить припеваючи на средства, добытые, как говорится, нечестным путем. Особо крупными махинациями она не занималась: ввозились контрабандные бриллианты, сапфиры и так далее, а вывозились ворованные вещи. Ну и разумеется, не обошлось без наркотиков. Все было четко организовано. Она ездила за границу под своим и вымышленными именами довольно редко, а контрабанду всегда провозил, сам того не подозревая, кто-то другой. У нее были за границей агенты, которые в нужный момент подменяли рюкзаки. Да, ловко придумано. И только благодаря месье Пуаро мы смогли напасть на след. Она, конечно, поступила очень умно, подбив бедняжку Селию на воровство. Вы ведь сразу догадались, что это ее идея, месье Пуаро?

Пуаро смущенно улыбнулся, а миссис Хаббард посмотрела на него с восхищением. Разговор был приватный, они сидели в комнате миссис Хаббард.

– Ее сгубила жадность, – сказал Пуаро. – Она польстилась на красивый бриллиант Патрисии Лейн. Тут она допустила промашку, ведь сразу становилось ясно, что она хорошо разбирается в драгоценностях. Не каждый может правильно оценить бриллиант и догадаться заменить его цирконом. Да, конечно, у меня сразу возникли подозрения. Валери Хобхауз, однако, не растерялась, и, когда я сказал, что считаю ее зачинщицей в истории с Селией, она не стала отпираться и очень трогательно объяснила причины своего поведения.

– Но неужели она способна на убийство? – воскликнула миссис Хаббард. – На хладнокровное убийство? Нет, у меня до сих пор не укладывается в голове!

Инспектор Шарп помрачнел.

– Пока мы не можем предъявить ей обвинение в убийстве Селии Остин, – сказал он. – Она попалась на контрабанде. Тут сложностей не будет. Но обвинение в убийстве гораздо серьезнее, и прокурор пока не видит оснований возбуждать дело. У нее, конечно, были причины пытаться убрать Селию, была и возможность. Она, вероятно, знала о пари и о том, что у Нигеля есть морфий, но никаких реальных улик нет, и потом, не надо сбрасывать со счетов другие убийства. Она, разумеется, могла отравить миссис Николетис, но уж Патрисию Лейн она наверняка не убивала. Она – одна из немногих, у кого есть твердое алиби. Жеронимо вполне определенно утверждает, что она ушла из дома в шесть часов. И он упорно стоит на своем. Не знаю, может, она его подкупила…

– Нет, – покачал головой Пуаро. – Она его не подкупала.

– И потом, у нас есть показания аптекаря. Он ее прекрасно знает и говорит, что она зашла в аптеку в пять минут седьмого, купила пудру и аспирин и позвонила по телефону. Она ушла из аптеки в пятнадцать минут седьмого и села в такси – там, напротив стоянки.

Пуаро подскочил на стуле.

– Но ведь это, – сказал он, – великолепно! Это как раз то, что нам было нужно!

– О чем вы, скажите на милость?

– О том, что она позвонила из аптеки на углу.

Инспектор Шарп раздраженно поморщился:

– Погодите, месье Пуаро. Давайте проанализируем известные нам факты. В восемь минут седьмого Патрисия Лейн еще жива, она звонит из этой комнаты в полицейский участок. Вы согласны?

– Я не думаю, что она звонила отсюда.

– Ну, тогда из холла.

– Нет, из холла она тоже не звонила.

Инспектор Шарп вздохнул:

– Но надеюсь, вы не ставите под сомнение сам звонок? Или, может, я, мой сержант, констебль Най и Нигель Чэпмен оказались жертвами массовой галлюцинации?

– Разумеется, нет. Вам позвонили. И у меня есть маленькое подозрение, что звонили из автомата, который находится в аптеке на углу.

У инспектора Шарпа отвисла челюсть.

– Вы хотите сказать, что на самом деле звонила Валери Хобхауз? Что она выдала себя за Патрисию Лейн, которая в то время была уже мертва?

– Совершенно верно.

Инспектор помолчал, потом со всего размаху стукнул кулаком по столу:

– Не верю! Я же слышал… сам слышал голос…

– Слышали, да. Девичий голос… прерывистый, взволнованный. Но вы же не настолько хорошо знали Патрисию Лейн, чтобы узнать ее по голосу?

– Я-то нет, но с ней разговаривал Нигель Чэпмен. А его нельзя провести. Не так-то легко изменить голос по телефону или выдать себя за другого. Нигель Чэпмен понял бы, что с ним говорит не Пат.

– Да, – сказал Пуаро, – разумеется. Более того, он прекрасно знал, что это не Пат. И немудрено, ведь незадолго до звонка он сам убил ее ударом в затылок.

Инспектор на мгновение потерял дар речи.

– Нигель Чэпмен? Нигель Чэпмен? Но когда мы увидели мертвую Патрисию, он плакал… плакал как ребенок!

– Вполне возможно, – сказал Пуаро. – Думаю, он был к ней привязан… насколько он вообще способен привязаться. На протяжении всего расследования Нигель Чэпмен оказывался самой подозрительной личностью. Кто имел в своем распоряжении морфий? Нигель Чэпмен. Кто достаточно ловок и сообразителен, чтобы разработать хитрый план убийства? У кого хватит смелости довести его до конца и сбить с толку преследователей? У Нигеля Чэпмена. Кто жесток и тщеславен? Нигель Чэпмен. У него все качества, которыми должен обладать убийца: он безумно заносчив, злобен, любит ходить по острию ножа и поэтому часто совершает безрассудства, лишь бы привлечь к себе внимание. Взять хотя бы историю с конспектами! Вдумайтесь, какой это прекрасный блеф: он заливает их своими чернилами, а потом подсовывает платок в комод Патрисии! Но он хватил через край, когда вложил в руку Пат волосы Лена Бейтсона. Это была его роковая ошибка – ведь он упустил из виду, что раз Патрисию ударили сзади, то она просто физически не могла схватить убийцу за волосы. Все преступники одинаковы: они слишком себя любят и слишком высоко ценят свой ум и обаяние, потому что в чем, в чем, а в обаянии Нигелю отказать нельзя. Это обаяние капризного дитяти, которое никогда не повзрослеет и живет только собой и своими интересами.

– Но почему, месье Пуаро? Почему он убил их? Остин – еще понятно. Но зачем ему было убивать Патрисию Лейн?

– А вот это, – сказал Пуаро, – нам и предстоит выяснить.

Глава 20

– Давненько я вас не видел, – сказал старый мистер Эндикотт Эркюлю Пуаро и проницательно взглянул на прочих посетителей. – Очень мило, что вы решили навестить старика.

– Да вообще-то, – сказал Эркюль Пуаро, – я пришел по делу.

– Рад служить, вы же знаете, что я ваш вечный должник. Вы тогда меня очень выручили, распутав дело Абернети.

– А я, честно говоря, не ожидал вас тут застать. Я считал, вы уже вышли на пенсию.

Старый юрист невесело усмехнулся. Его фирма была одной из самых уважаемых и процветающих в городе.

– У меня назначена встреча со старым клиентом. По старой дружбе я еще веду кое-какие дела.

– Сэр Артур Стэнли, если не ошибаюсь, тоже был вашим старым другом и клиентом?

– Да. Он пользовался услугами нашей фирмы с молодости. Он был удивительным человеком, Пуаро… редкого ума человеком.

– По-моему, вчера в шестичасовом выпуске новостей говорили о его смерти?

– Да. Похороны состоятся в пятницу. Он довольно долго болел. Насколько мне известно, у него была злокачественная опухоль.

– А леди Стэнли умерла несколько лет назад?

– Примерно два с половиной года назад.

Из-под кустистых бровей на Пуаро смотрели проницательные глаза.

– От чего она умерла?

Юрист поспешно ответил:

– Приняла слишком большую дозу снотворного. Кажется, мединала.

– Дознание проводилось?

– Да. Полиция пришла к заключению, что она приняла его по ошибке.

– Это правда?

Мистер Эндикотт помолчал.

– Пожалуйста, не сердитесь, – сказал он. – Я не сомневаюсь, что вы интересуетесь не из праздного любопытства. Мединал довольно опасен, потому что не существует четкой грани между лечебной и смертельной дозами. В полусонном состоянии человек может забыть, что он уже принял снотворное, и принять еще раз, и тогда последствия бывают самые печальные.

Пуаро кивнул:

– Это с ней и произошло?

– Вероятно. На самоубийство или на попытку самоубийства не похоже.

– А… на что-нибудь еще?

Мистер Эндикотт снова метнул на него проницательный взгляд:

– Есть показания ее мужа.

– И что в них говорится?

– Он заверил следствие, что, приняв мединал, она порой впадала в забытье и просила еще.

– Он сказал неправду?

– Ей-богу, Пуаро, вы просто несносны! Откуда же мне знать, скажите на милость?

Пуаро улыбнулся. Его не обманул нарочитый гнев Эндикотта.

– Я полагаю, друг мой, что вы все прекрасно знаете. Однако сейчас я не буду докучать вам расспросами. Мне только хочется узнать ваше мнение. Чисто по-человечески. Как вам кажется, Артур Стэнли мог бы убить свою жену, если бы ему захотелось жениться во второй раз?

Мистер Эндикотт подскочил как ужаленный.

– Чушь! – воскликнул он. – Какая дикая чушь! Да и не было у него другой женщины! Стэнли преданно любил свою жену.

– Я так и думал, – сказал Пуаро. – А теперь я расскажу вам о цели моего визита. Вы были поверенным в делах Артура Стэнли. И очевидно, являетесь его душеприказчиком?

– Вы угадали.

– У Артура Стэнли был сын, который поссорился с отцом после смерти матери. Поссорился и ушел из дому. Он даже изменил фамилию.

– Да? Я этого не знал. И как же теперь его звать?

– Мы к этому еще вернемся. Но сначала мне хотелось бы высказать одно предположение. Я думаю, что Артур Стэнли оставил вам письмо, которое вы должны были вскрыть либо в чрезвычайных обстоятельствах, либо после его смерти. Я угадал?

– Фантастика, Пуаро! В Средние века вас, как пить дать, сожгли бы на костре! Вы просто ясновидящий!

– Стало быть, я прав? Я думаю, что в письме вам был предложен выбор: либо уничтожить его… либо принять определенные меры.

Он умолк. Его собеседник тоже не произносил ни слова.

– Мой бог! – обеспокоенно воскликнул Пуаро. – Надеюсь, вы его не уничтожили?

Мистер Эндикотт медленно покачал головой, и у Пуаро вырвался вздох облегчения.

– Мы ничего не делаем впопыхах, – неодобрительно откликнулся мистер Эндикотт. – Я должен навести справки… полностью удостовериться… – Он помолчал и сурово добавил: – Это дело сугубо личное. Я даже вас не могу в него посвятить.

– А если я докажу, что у меня есть веские основания интересоваться?

– Попробуйте, но не представляю, откуда вам могли стать известны подробности этой истории.

– О нет, я выскажу лишь кое-какие догадки. Но если я угадаю правильно…

– Навряд ли, – отмахнулся мистер Эндикотт.

Пуаро глубоко вздохнул:

– Значит, договорились. Итак, я подозреваю, что вам были даны следующие указания. В случае смерти сэра Артура Стэнли вы должны разыскать его сына Нигеля, выяснить, где и как он живет, и удостовериться, что он не замешан ни в каких преступных махинациях.

Невозмутимый мистер Эндикотт был потрясен.

– Ну, раз вы полностью в курсе дела, – сказал он, – я больше не буду от вас таиться. Вы, видно, неспроста интересуетесь юным Нигелем. Что натворил этот мерзавец?

– Полагаю, что события развивались так: уйдя из дому, он переменил фамилию, а знакомым сказал, что, дескать, такое условие было поставлено в завещании матери. Потом он связался с контрабандистами, торговавшими наркотиками и драгоценностями. Очевидно, это с его легкой руки они стали использовать в качестве невольных перевозчиков контрабанды ничего не подозревающих, невинных студентов – идея просто гениальная. Заправляли всем делом двое: Нигель Чэпмен – теперь его так величают – и молодая женщина по имени Валери Хобхауз, которая, видимо, и вовлекла его в эту затею.

Предприятие было малочисленным, основанным на комиссионных началах, но доходы оно приносило баснословные. Товар почти не занимал места, но стоил тысячи фунтов стерлингов. И все шло гладко, пока не возник ряд непредвиденных обстоятельств. Однажды в студенческом пансионате появился полицейский, расследовавший убийство под Кембриджем. Вы, наверное, понимаете, почему известие о его приходе повергло Нигеля в панику. Он решил, что полиция охотится за ним. Боясь яркого освещения, он вывернул в холле лампочки и в панике кинулся с рюкзаком на задний двор, разрезал его на куски и спрятал в котельной, опасаясь, что полиция обнаружит на двойном дне рюкзака следы наркотиков.

Страхи его оказались напрасными: полиция лишь хотела навести справки об одном студенте. Но некая девушка из пансионата случайно увидела в окно, как он кромсал рюкзак. Однако смертный приговор был ей подписан не сразу. Чтобы спасти положение, был разработан хитрый план: по наущению заговорщиков девушка натворила глупостей и сама оказалась в незавидном положении. Но дело зашло слишком далеко, и в пансионат пригласили меня. Я посоветовал обратиться в полицию. Девушка пришла в отчаяние и во всем созналась. Вернее, не во всем, а лишь в своих прегрешениях. Но, видимо, она пошла к Нигелю и потребовала, чтобы он тоже признался в порче рюкзака и конспектов одной студентки. Ни самому Нигелю, ни его сообщнице не хотелось привлекать внимание к рюкзаку – иначе вся их затея пошла бы прахом. Дело осложнялось и тем, что та девушка, Селия, знала еще один важный секрет. Она проговорилась о нем за ужином, когда меня пригласили в пансионат. Она знала истинное прошлое Нигеля.

– Но наверняка… – нахмурился мистер Эндикотт.

– Нигель полностью порвал со своим прошлым. Его старые приятели могли, конечно, знать, что он носит теперь фамилию Чэпмен, но они понятия не имели, чем он занимается. В пансионате его настоящая фамилия не была известна, но вдруг выяснилось, что Селия знавала его в ранней молодости. Знала она и то, что Валери Хобхауз минимум один раз ездила за границу по фальшивому паспорту. Селия знала слишком много. На следующий вечер Нигель назначил ей свидание и подсыпал в бокал с вином или в чашку кофе морфия. Она умерла во сне, и он постарался, чтобы все смахивало на самоубийство.

Мистер Эндикотт передернулся. Лицо его омрачилось. Он что-то пробормотал вполголоса.

– Но это еще не конец, – сказал Пуаро. – Вскоре при загадочных обстоятельствах умерла владелица ряда студенческих пансионатов и клубов, а потом было совершено третье, самое жестокое и зверское убийство. Патрисия Лейн, которая преданно любила Нигеля и к которой он сам был сильно привязан, невольно вмешалась в его дела и, хуже того, настаивала на его примирении с отцом. Он наплел ей кучу небылиц, но понимал, что она может заупрямиться и написать отцу еще одно письмо – первое он благополучно уничтожил. И вот теперь, друг мой, слово за вами: я думаю, вы раскроете нам секрет, почему он так этого боялся?

Мистер Эндикотт встал, подошел к сейфу, отпер его и вернулся к столу с продолговатым конвертом в руках, сургучная печать на нем была сломана. Он вынул из конверта два листка и протянул их Пуаро.

«Дорогой Эндикотт! – говорилось в письме. – Вы прочтете это после моей смерти. Я убедительно прошу Вас разыскать моего сына Нигеля и выяснить, не замешан ли он в каких-нибудь преступных действиях.

То, что я собираюсь Вам рассказать, не знает больше никто. Поведение Нигеля всегда оставляло желать лучшего. Он дважды подделывал мою подпись на чеках. Оба раза я заплатил его долги, однако предупредил, что больше этого не потерплю. В третий раз он подделал подпись своей матери. Она узнала о его махинациях. Он умолял ее ничего мне не говорить. Она не согласилась. Мы с ней не раз говорили о воспитании Нигеля, и она дала ему понять, что не намерена скрывать от меня его проступок. И тогда он дал ей большую дозу снотворного. Однако она успела прийти ко мне и рассказать о чеке. Когда на следующее утро ее нашли мертвой, я знал, кто это сделал.

Я обвинил Нигеля в убийстве и сказал, что собираюсь заявить в полицию. Он слезно умолял меня этого не делать. Как бы Вы поступили на моем месте, Эндикотт? Я не питаю иллюзий насчет сына, я прекрасно знаю ему цену, знаю, что он – опасный человек, безжалостный, бессовестный мерзавец. Ради него я бы и пальцем не пошевелил. Но меня остановила мысль о моей горячо любимой жене. Согласилась бы она отдать его в руки правосудия? Думаю, я не ошибусь, если скажу, что она постаралась бы уберечь его от виселицы. Для нее, как и для меня, было бы страшной трагедией опорочить имя нашей семьи. Но одна мысль не дает мне покоя. Я не верю в перерождение убийцы. Он может совершить новые злодеяния. Не знаю, правильно ли я поступил, но я заключил с сыном договор. Он письменно признался в содеянном, и эта бумага хранится у меня. Я выгнал его из дому и приказал никогда больше не возвращаться. Он должен был начать новую жизнь. Я решил дать ему еще один шанс. Он получил хорошее образование, у него есть все возможности стать хорошим человеком.

Но он должен был вести честную жизнь, в противном случае его показания стали бы известны полиции. Я обезопасил себя, объяснив ему, что моя смерть его не спасет.

Вы – мой самый старинный друг. Я знаю, что моя просьба для Вас тяжкое бремя, но я прошу Вас выполнить ее ради моей покойной жены, которая тоже была Вашим другом! Найдите Нигеля. Если он живет честно, то уничтожьте письмо и его признание. Если же нет – то пусть свершится правосудие!

Искренне любящий Вас

Артур Стэнли».

– Ага! – глубоко вздохнул Пуаро. Он развернул второй листок.

«Я, нижеподписавшийся, признаюсь в том, что 18 ноября 19 5… года я убил свою мать, дав ей большую дозу мединала.

Нигель Стэнли

».

Глава 21

– Надеюсь, вы понимаете свое положение, мисс Хобхауз. Я вас уже предупреждал, что…

Валери Хобхауз не дала ему договорить:

– Да-да, я знаю, что мои показания могут быть использованы против меня. Я к этому готова. Вы предъявили мне обвинение в контрабандной торговле. Я не надеюсь, что суд меня оправдает. Мне грозит долгое тюремное заключение. Я знаю и то, что вы обвиняете меня в соучастии в убийстве.

– Однако чистосердечное признание может облегчить вашу участь. Хотя никаких гарантий я вам дать не могу.

– И не надо. Может, лучше уж сразу покончить все счеты с жизнью, чем томиться столько лет в тюрьме. Я хочу сделать заявление. Можете считать меня сообщницей убийцы, но я не убийца. Я никого не пыталась убить, у меня даже в мыслях такого не было. Я не идиотка. Я хочу, чтобы вы знали: Нигель убивал в одиночку. Я не собираюсь расплачиваться за его преступления.

Селия знала слишком много, но я могла бы все утрясти. Нигель не дал мне времени. Он договорился с ней встретиться, обещал признаться в порче рюкзака и конспектов, а потом подсыпал ей в кофе морфий. Еще раньше он стащил ее письмо и вырезал из него фразу, намекающую на самоубийство. Эту бумажку и пустой флакон из-под морфия, который он на самом деле не выкинул, а припрятал, Нигель положил у ее кровати. Теперь мне понятно, что он давно замышлял убить Селию. Потом он признался мне во всем. И я поняла, что должна быть с ним заодно, иначе я тоже пропала.

Примерно то же случилось и с миссис Ник. Он выяснил, что она пьет, испугался, что она проболтается, а поэтому подкараулил ее где-то и подсыпал ей в рюмку яду. Он всячески отпирался, но я знаю, что убийца – он. Потом была Пат. Он пришел ко мне и рассказал о случившемся. Сказал, что я должна сделать, чтобы у нас обоих было прочное алиби. Я тогда уже совершенно запуталась… выхода не было…

Наверное, если бы вы меня не поймали, я уехала бы за границу и начала новую жизнь. Но мне не удалось ускользнуть. И теперь я хочу лишь одного: убедиться, что жестокий, вечно смеющийся мерзавец отправится на виселицу.

Инспектор Шарп глубоко вздохнул. Все складывалось удачно, на редкость удачно, но он был удивлен.

Констебль лизнул карандаш.

– Я не совсем понимаю… – начал Шарп.

Она оборвала его:

– Вам не нужно ничего понимать. У меня есть свои причины так поступить.

Раздался мягкий голос Эркюля Пуаро:

– Из-за миссис Николетис?

Валери прерывисто задышала.

– Ведь она была вашей матерью, да?

– Да, – сказала Валери Хобхауз, – она была моей матерью…

Глава 22

– Я не понимаю, – умоляюще произнес мистер Акибомбо и тревожно посмотрел на своих рыжеволосых собеседников.

Салли Финн увлеклась разговором с Леном Бейтсоном, и Акибомбо с трудом улавливал нить разговора.

– Так кого же, по-твоему, – спросила Салли, – Нигель хотел скомпрометировать: тебя или меня?

– Скорее всего, обоих, – ответил Лен. – Но волосы он, наверное, снял с моей расчески.

– Простите, я не понимаю, – сказал мистер Акибомбо. – Значит, это Нигель прыгал по балконам?

– Нигель прыгуч как кошка. А я бы в жизни не перепрыгнул – вес не тот.

– Тогда примите мой искренний извинения за то, что я незаслуженно подозревал ваc.

– Ладно, не переживай, – сказал Лен.

– Но ты, правда, здорово помог, – сказала Салли. – Как ты здорово сообразил про борную кислоту!

Мистер Акибомбо расцвел.

– Да вообще давно стоило понять, что Нигель страдал разными комплексами и…

– Ой, ради бога, не уподобляйся Колину! Нигель мне всегда был глубоко омерзителен, и теперь я наконец понимаю почему. Но ведь правда же, Лен, если бы сэр Артур Стэнли поменьше сентиментальничал и отдал бы Нигеля под суд, жизнь трех людей была бы сейчас спасена? Я не могу избавиться от этой мысли.

– Но, с другой стороны, его чувства тоже можно понять…

– Простите, мисс Салли…

– Да, Акибомбо?

– Может быть, если вы видите завтра на вечер в университете мой преподаватель, вы скажете ему, что я пришел к очень верный умозаключение? Потому что мой преподаватель часто говорит, что у меня в голове не-раз-бериха.

– Конечно! Обязательно скажу.

Лен Бейтсон был мрачнее тучи.

– Через неделю ты уже будешь в Америке, – сказал он.

На мгновение воцарилось молчание.

– Я приеду, – сказала Салли. – Или ты можешь приехать к нам учиться.

– Зачем?

– Акибомбо! – сказала Салли. – Тебе хотелось бы в один прекрасный день стать шафером на свадьбе?

– А что такое «шафер»?

– Ну, это когда жених… скажем, Лен, дает тебе на сохранение обручальное кольцо, и вы едете в церковь, очень нарядные, а потом он берет у тебя кольцо и надевает его мне на палец, и орган играет свадебный марш, и все плачут.

– Значит, вы с мистером Леном хотите пожениться?

– Ну да.

– Салли!

– Если, конечно, Лен не возражает.

– Салли, но ты не знаешь про моего отца…

– Ну и что? Тем более что я знаю. Твой отец полоумный. Ничего страшного, у многих отцы полоумные.

– Но это не передается по наследству. Честное слово! Как же я переживал все это время!

– Я немножко догадывалась.

– В Африке, – сказал мистер Акибомбо, – давно, когда еще не приходил атомный век и научная мысль, свадебные обряды были очень интересный и забавный. Хотите, я расскажу?

– Лучше не надо, – замахала руками Салли. – Я подозреваю, что нам с Леном придется краснеть, а рыжие краснеют очень густо.

Эркюль Пуаро поставил свою подпись на последнем письме, протянутом ему мисс Лемон.

– Все хорошо, – серьезно произнес он. – Напечатано без ошибок.

– По-моему, я не так часто ошибаюсь, – возразила секретарь.

– Нечасто, но все же бывает. Да, кстати, как дела у вашей сестры?

– Она подумывает отправиться в круиз. По скандинавским столицам.

– А-а, – сказал Эркюль Пуаро.

Он подумал, что вдруг… на корабле… Но сам он ни за какие блага мира не согласился бы на морское путешествие.

Сзади громко тикал маятник.

Хикори-дикори,
Часики тикали,
Хикори-дикори-док,
Мышонок в часы – скок-поскок, —

продекламировал Эркюль Пуаро.

– Что вы сказали, месье Пуаро?

– Да так, ничего, – ответил Пуаро.