/ / Language: Русский / Genre:det_classic / Series: Томми и Таппенс Бересфорд

Щелкни пальцем только раз

Агата Кристи

Неугомонные детективы-любители Томми и Таппенс Бересфорд даже в весьма почтенном возрасте непременно найдут на свою голову опасные приключения. «Партнерам по преступлению» уже под семьдесят, но посещение родственницы в доме для престарелых вынуждает супругов вспомнить молодость и принять участие в поисках пропавшей из приюта странной старушки, твердившей о каких-то зловещих преступлениях... Название роману дала фраза из «Макбета».

0b7eb99e-c752-102c-81aa-4a0e69e2345a Агата Кристи. Щелкни пальцем только раз Эксмо Москва 2009 978-5-699-32193-3 Agatha Christie By the Pricking of My Thumbs

Агата Кристи

Щелкни пальцем только раз

Книга первая

«СОЛНЕЧНЫЕ ГОРЫ»

Глава 1

ТЕТУШКА АДА

Мистер и миссис Бересфорд сидели за завтраком. Это были самые обычные супруги. Сотни пожилых супружеских пар, подобных им, завтракали в эту минуту в Англии. И день был совсем обычный – из каждых семи дней таких бывает не меньше пяти. Как будто бы собирался дождь, но уверенности в этом не было.

Волосы мистера Бересфорда были когда-то рыжими. Воспоминания об этом еще оставались, но в основном его шевелюра приобрела песочный оттенок с примесью седины – обычная участь всех рыжих. Миссис Бересфорд некогда была брюнеткой с целой копной черных кудрей. А теперь черные пряди естественным образом перемежались с седыми, создавая довольно приятный эффект. Миссис Бересфорд хотела в свое время покрасить волосы, но потом передумала, решив, что больше нравится себе такой, какой ее создала природа. Вместо этого она в утешение себе сменила цвет помады на более яркий.

Пожилая супружеская пара за завтраком. Приятные люди, но такие обыкновенные, ничего в них особенного. Так сказал бы любой человек, посмотрев на них. А если бы это был молодой человек или молодая девушка, они бы добавили: «О, конечно, очень приятные люди, но, как все старики, смертельно скучные».

Мистер и миссис Бересфорд, однако, не считали себя достигшими такого возраста, чтобы называться стариками. Они не подозревали, что их, как и многих других, относят лишь по одной этой причине к категории смертельно скучных людей. Разумеется, так думали только молодые, но ведь молодежь, снисходительно ответили бы пожилые супруги, ничего не понимает в жизни. Они постоянно волнуются из-за экзаменов, бедняжки, озабочены сексом, покупают какие-то немыслимые наряды или делают себе немыслимые прически, только чтобы их заметили. Мистер и миссис Бересфорд, как они сами считали, только-только достигли поры расцвета. Они были довольны собой, нравились друг другу и проводили свои дни покойно и счастливо.

Были, конечно, и у них свои неприятности, у кого их нет? Мистер Бересфорд распечатал письмо, проглядел его и отложил налево, прибавив к небольшой пачке, которая там уже лежала. Он взял следующее, но почему-то застыл с ним в руке. И взгляд его был устремлен не на письмо, а на подставку для тостов. Жена некоторое время смотрела на него, прежде чем заговорить.

– Что случилось, Томми?

– Случилось? – рассеянно повторил Томми.

– Именно это я и сказала, – подтвердила миссис Бересфорд.

– Ничего не случилось, – возразил мистер Бересфорд. – С чего ты взяла?

– Ты о чем-то задумался, – с упреком заметила Таппенс.

– Мне кажется, я ни о чем особенном не думал.

– Нет, думал. Что-нибудь случилось?

– Нет, конечно, ничего. Да и что могло случиться? – добавил он. – Получил счет от водопроводчика.

– Ах вот в чем дело! И этот счет, – догадалась Таппенс, – вероятно, значительно больше, чем ты предполагал.

– Естественно, – ответил Томми, – иначе и быть не может.

– Непонятно, почему мы не сделались водопроводчиками, – сказала Таппенс. – Если бы ты в свое время овладел этим ремеслом, а я пошла бы к тебе в подмастерья, мы бы купались в деньгах.

– Весьма недальновидно было с нашей стороны упустить такую возможность.

– А теперь ты снова смотришь на его счет?

– О нет, это просто просьба о пожертвовании.

– Неблагополучные подростки? Или расовая дискриминация?

– Да нет, организуют очередной приют для стариков.

– Ну что же, это гораздо более разумно, – сказала Таппенс, – но я не понимаю, почему у тебя такой обеспокоенный вид, когда ты смотришь на это письмо.

– Ах, я совсем о нем не думал.

– Тогда о чем же?

– Просто, глядя на него, я вспомнил... – пробормотал мистер Бересфорд.

– О чем же? – спросила Таппенс. – Ты же знаешь, что все равно мне скажешь.

– Да в общем-то ничего важного. Я только подумал, что, может быть... словом, вспомнил о тетушке Аде.

– А-а, тогда ясно, – с пониманием протянула Таппенс. – Да... – задумчиво добавила она. – Тетушка Ада.

Их взгляды встретились. К сожалению, это правда, что в наши дни почти в каждой семье есть своя тетушка Ада. Имя может быть любое – тетя Амелия, тетушка Сьюзен, тетушка Кейзи, тетушка Джоана. Это может быть бабушка, престарелая кузина или даже двоюродная бабушка. Они существуют и представляют собой проблему, требующую разрешения. Их нужно куда-то пристраивать. Найти соответствующее учреждение, осмотреть его, задать кучу всевозможных вопросов. Нужно разузнавать у врачей, друзей и родственников, у них есть своя тетя Ада, которая была совершенно счастлива до самой своей смерти в «Лаврах», что в Бексхилле, или в «Счастливых лугах» в Скарборо.

Прошли те времена, когда тетушка Элизабет, тетушка Ада и все прочие продолжали жить в своем доме, в котором жили до того много лет, под присмотром преданных, хотя порой и деспотичных, старых слуг. Обе стороны были вполне счастливы таким положением вещей. Кроме того, существовали бесконечные бедные родственницы – нуждающиеся племянницы, не вполне нормальные незамужние кузины, мечтающие жить в хорошем доме, три раза в день сытно есть-пить и спать в мягкой постели. Спрос и предложение взаимно удовлетворялись, и все были счастливы. А теперь времена изменились.

Решить проблему современной тетушки Ады значительно сложнее. И не только потому, что она может страдать артритом и то и дело падает с лестницы, если живет в доме одна; или ее терзает хронический бронхит; или она постоянно ссорится с соседями и оскорбляет продавцов в лавках.

К сожалению, тетушки Ады доставляют гораздо больше хлопот, чем представители противоположной возрастной группы. Ребенка можно отдать в приют, можно кинуть его на родственников, приискать ему подходящую школу и держать там даже во время каникул, устроить в лагерь или в школу верховой езды, причем, куда бы вы ребенка ни определили, он, как правило, очень редко против этого возражает. А вот тетушки Ады – дело совсем другое. У Таппенс Бересфорд была собственная тетушка Примроуз, вернее, двоюродная бабушка – удивительно беспокойная особа. Ей невозможно было угодить. Стоило поместить ее в какое-нибудь заведение, которое гарантировало престарелым дамам уютный дом со всевозможными удобствами, как она, написав предварительно племяннице несколько благодарственных писем, в которых превозносилось это заведение, с возмущением его покидала, даже ни о чем не предупредив. «Они невыносимы. Я не могу там оставаться ни минутой дольше».

В течение одного года тетушка Примроуз побывала в одиннадцати таких заведениях и наконец однажды сообщила племяннице, что встретила очаровательного молодого человека. «Такой преданный мальчик. Он лишился матери в детском возрасте и так нуждается в заботе. Я сняла квартиру, и он будет жить вместе со мной. Нам обоим будет так хорошо. Мы совершенно родственные души. Ты можешь больше ни о чем не беспокоиться, дорогая Пруденс, мое будущее определилось. Завтра я встречаюсь со своим поверенным – нужно же как-то обеспечить Мервина на тот случай, если я умру раньше его, что, впрочем, было бы так естественно, хотя, уверяю тебя, сейчас я чувствую себя просто великолепно».

Таппенс помчалась на Север (все это происходило в Абердине). Однако случилось так, что полиция прибыла туда раньше ее и выдворила душку Мервина, который уже довольно давно разыскивался по обвинению в вымогательстве. Тетушка Примроуз была исполнена негодования, объявила это несправедливым преследованием, однако, побывав в суде (там разбиралось еще двадцать пять подобных афер Мервина), была вынуждена изменить мнение о своем протеже.

– Я считаю, что мне нужно навестить тетушку Аду, Таппенс, – сказал Томми. – Я уже давно у нее не был.

– Наверное, ты прав, – согласилась Таппенс без всякого энтузиазма. – А сколько прошло времени?

Томми подумал.

– Наверное, уже почти год.

– Гораздо больше. По-моему, гораздо больше года.

– Боже мой! Как быстро летит время, верно? Не могу поверить, что это было так давно. Но ты права, Таппенс. – Он подсчитал. – Просто ужасно, как быстро забываются такие вещи. Мне, право, очень стыдно.

– По-моему, ты напрасно себя коришь. Ведь мы посылаем ей подарки, пишем письма.

– Да, конечно. Очень мило с твоей стороны, Таппенс, что ты это делаешь. Но все равно иногда, в особенности когда читаешь о подобных вещах, делается очень неловко.

– Ты имеешь в виду эту ужасную книгу, которую мы брали в библиотеке? – спросила Таппенс. – О том, как скверно жилось бедным старушкам, как они страдали.

– Но это, наверное, правда? Ведь это взято из жизни?

– О, конечно, – согласилась Таппенс. – Такие заведения существуют. И некоторые люди действительно страшно несчастны, они просто обречены страдать. Но что можно с этим поделать, Томми?

– Нужно хотя бы как можно тщательнее выбирать соответствующее заведение, все о нем разузнать, нужно постараться, чтобы за человеком наблюдал хороший врач.

– Согласись, трудно найти врача лучше, чем доктор Меррей.

– Да, – признал Томми, и лицо его просветлело. – Меррей первоклассный врач. Добрый, терпеливый. Если бы что-нибудь случилось, он бы непременно нам сообщил.

– Вот мне и кажется, что тебе не следует волноваться. Сколько ей теперь лет?

– Восемьдесят два. Нет-нет, кажется, восемьдесят три. Это ужасно – пережить всех на свете.

– Это нам так кажется. Они так не думают.

– Ну, этого знать нельзя.

– А вот твоя тетушка Ада прекрасно знает. Разве ты не помнишь, с каким злорадством она рассказывала, скольких своих приятельниц пережила? А кончила она так: «Что до Эми Морган, то я слышала, что она и полугода не протянет. А сама всегда говорила, что я такая слабая и хрупкая. И вот теперь почти наверняка можно сказать, что я ее переживу. И к тому же на много лет». С каким торжеством она это произнесла!

– Все равно.

– Я понимаю, понимаю. Ты все равно считаешь своим долгом поехать и навестить ее.

– А разве я не прав?

– К сожалению, я полагаю, что ты прав. Абсолютно прав. И я тоже поеду с тобой, – добавила она, гордясь своим героизмом.

– А тебе зачем ехать? Она же не твоя тетушка. Нет, я поеду один.

– А вот и нет. Я тоже люблю страдать. Будем страдать вместе. Я делаю это без всякого удовольствия, ты – тоже. Что до тетушки Ады, она-то уж наверняка никакого удовольствия от этого не получит. Но я понимаю, что такие вещи делать необходимо.

– Нет, я не хочу, чтобы ты ездила. Ведь помнишь, в прошлый раз она была с тобой ужасно груба.

– О, я отнеслась к этому совершенно спокойно. Мне кажется, только этот эпизод и доставил бедной старушке некоторое удовольствие. Пусть ее, мне не жалко.

– Ты всегда была так добра к ней, несмотря на то что нисколько ее не любишь.

– Тетушку Аду любить невозможно. Мне кажется, ее никто никогда не любил.

– Но все равно нельзя не испытывать жалости к человеку, когда он так стар.

– А я вот не испытываю. У меня не такой хороший характер, как у тебя.

– Женщины обычно жестокосерднее.

– Вполне возможно. В конце концов, женщина должна быть здравомыслящей – у нее нет времени на сантименты. Я хочу сказать, что готова пожалеть человека, если он стар, или болен, или еще что-нибудь, но только при условии, что это человек приятный. Но если нет, сам признайся, тогда дело другое. Если ты противная особа в двадцать лет и ничуть не лучше в сорок, в шестьдесят становишься еще противнее, а уж в восемьдесят превращаешься в настоящую мегеру, то, право же, я не понимаю, почему нужно непременно жалеть такую только потому, что она стара. Мегера так и останется мегерой. Я знаю очаровательных старушек, которым семьдесят и даже восемьдесят. Старая миссис Бошем, Мэри Кар, бабушка нашего булочника, миссис Поплет, которая приходила к нам убирать. Все они были такие милые, и я с удовольствием помогала им, чем могла.

– Ну ладно, ладно, – сказал Томми. – Будь здравомыслящей. Однако если ты действительно собираешься проявить благородство и ехать со мной...

– Я хочу ехать с тобой, – перебила его Таппенс. – Ведь, в конце концов, я вышла за тебя замуж «на радость и на горе», а тетушка Ада принадлежит, несомненно, ко второй категории. Поэтому поедем вместе, рука об руку. Отвезем ей букет цветов, коробку конфет с мягкой начинкой и пару журналов. Можешь написать миссис – как ее там? – и сообщить, что мы прибудем.

– На будущей неделе? Я могу во вторник, – предложил Томми, – если тебе удобно.

– Пусть будет вторник, – согласилась Таппенс. – Как зовут эту женщину? Я имею в виду заведующую, смотрительницу, директрису – никак не могу запомнить, – начинается на П.

– Мисс Паккард.

– Вот-вот.

– А вдруг на этот раз все будет не так, как всегда?

– Не так? В каком смысле?

– Ну, я не знаю. Вдруг случится что-нибудь интересное.

– Например, мы можем попасть в железнодорожную катастрофу, – предположила Таппенс, оживляясь.

– С какой это стати мы попадем в катастрофу?

– Ну, я, конечно, этого не желаю. Просто...

– Просто что?

– Это же было бы приключение, разве не так? Возможно, мы могли бы спасти жизнь каким-то людям, вообще, сделать что-нибудь полезное. Полезное и в то же время интересное.

– Ничего себе пожелание, – сказал мистер Бересфорд.

– Понимаю, – согласилась Таппенс. – Просто мне иногда приходят в голову разные идеи.

Глава 2

«ЭТО БЫЛ ВАШ РЕБЕНОЧЕК?»

Откуда взялось название «Солнечные горы», понять довольно трудно. Во всей округе нет ничего хотя бы отдаленно напоминающего горы. Местность абсолютно ровная, что, разумеется, гораздо удобнее для престарелых обитателей этого дома. При доме был обширный, хотя и ничем не примечательный сад. Само здание, большой викторианский особняк, находилось в отличном состоянии. Возле него росло несколько больших тенистых деревьев, одну стену сплошь покрывал виргинский плющ, а две чилийские араукарии придавали общему виду дома экзотический характер. В саду стояли скамейки, размещенные таким образом, чтобы можно было посидеть на солнышке, два-три садовых кресла и крытая веранда, на которой старушки могли проводить время, не опасаясь восточного ветра.

Томми позвонил у парадной двери, и их с Таппенс встретила молодая женщина в форменном нейлоновом халатике, слегка запыхавшаяся и встревоженная. Она проводила их в небольшую гостиную и сказала озабоченно:

– Я доложу мисс Паккард. Она вас ожидает и через минуту спустится сюда. Ничего, что вам придется немного подождать? Дело в том, что миссис Кэрреуэй... Она взяла наперсток и проглотила его. И это уже не в первый раз.

– Как же она ухитрилась это сделать и зачем? – с удивлением спросила Таппенс.

– Просто из озорства, – коротко отвечала служанка. – Она постоянно это делает.

Девушка удалилась, а Таппенс села в кресло и задумчиво проговорила:

– Мне, я думаю, не доставило бы никакого удовольствия глотать наперстки. Это, должно быть, больно, когда он спускается в желудок. Как ты думаешь?

Им не пришлось особенно долго ждать, скоро явилась мисс Паккард, принося свои извинения. Это была крупная женщина лет около пятидесяти, с рыжеватыми волосами, спокойная и деловитая, что так нравилось Томми.

– Простите, что заставила вас ждать, мистер Бересфорд, – сказала она. – Миссис Бересфорд, как мило, что вы тоже приехали.

– Я слышал, что кто-то что-то проглотил, – сказал Томми.

– О, значит, Марлин вам уже сказала? Да, это старая миссис Кэрреуэй. Она постоянно глотает разные предметы. С этими старушками так трудно, никак невозможно за всеми уследить. Понятно, что такое иногда случается с детьми, но, когда речь идет о старой женщине, это довольно странно, вы не находите? А она с каждым годом делается все хуже и хуже. Единственное для нас утешение, что это не приносит ей особого вреда.

– Возможно, ее отец был шпагоглотателем? – высказала предположение Таппенс.

– Ах, какая интересная мысль, миссис Бересфорд. Возможно, это могло бы объяснить подобное поведение. Я сообщила мисс Фэншо, что вы должны приехать, – продолжала она. – Только я не вполне уверена, что она поняла. Иногда у нее это не получается.

– Как она теперь себя чувствует?

– Боюсь, что она сдает, причем довольно быстро, – сообщила мисс Паккард ровным тоном. – Никогда нельзя разобрать, что она поняла, а что нет. Вчера я сказала ей о том, что вы приедете, а она ответила, что я ошибаюсь, поскольку сейчас не каникулярное время. Она, по-видимому, думает, что вы все еще учитесь в школе. У них, у бедняжечек, путаница в голове, особенно когда дело касается времени. А вот сегодня, когда я напомнила ей о вашем визите, она заявила, что это совершенно невозможно, поскольку вы давно умерли. Но я надеюсь, – бодро добавила мисс Паккард, – что она узнает вас, когда увидит.

– Как ее здоровье? В основном по-прежнему?

– Ну, насколько можно ожидать. Честно говоря, я думаю, что она долго не протянет. Она ни от чего особенно не страдает, однако состояние ее сердца оставляет желать лучшего. Оно значительно ухудшилось. Поэтому мне кажется, что вас необходимо предупредить, чтобы известие о ее кончине не было для вас шоком.

– Мы принесли ей цветы, – сказала Таппенс.

– И коробку конфет, – добавил Томми.

– Как это мило с вашей стороны. Она будет очень довольна. Не хотите ли теперь пройти наверх?

Томми и Таппенс встали и вышли из комнаты вслед за мисс Паккард. Она повела их к широкой лестнице. Когда они проходили мимо одной из комнат, выходящих в коридор, дверь внезапно отворилась, и оттуда вышла крохотная старушка ростом всего в пять футов, крича громким пронзительным голосом:

– Я хочу какао! Дайте мне мое какао! Где сестра Джейн? Мне пора пить какао.

Из соседней комнаты выскочила женщина в форменном платье.

– Успокойтесь, дорогая, – заворковала она. – Вы только что выпили свое какао. Всего двадцать минут назад.

– Ничего подобного, сестра. Это неправда. Я не пила какао, и мне хочется пить.

– Ну что же, выпьете еще чашечку, если вам хочется.

– Как я могу выпить еще чашечку, когда я вообще его не пила?

Они прошли мимо, и мисс Паккард, постучав в дверь в конце коридора, вошла внутрь.

– Ну, вот и мы, мисс Фэншо, – весело проговорила она. – К вам пришел ваш племянник. Это так мило, не правда ли?

На кровати возле окна лежала на высоко поднятых подушках старая дама. Она резко приподнялась. У дамы были седые волосы, нос с горбинкой и выражение крайнего неудовольствия на худом морщинистом лице. Томми подошел к кровати.

– Здравствуйте, тетушка Ада. Как вы поживаете?

Тетушка Ада не обратила на него ни малейшего внимания, она сердито обратилась к мисс Паккард.

– Не понимаю, что вы себе позволяете, – заявила она. – Приводите мужчину в комнату женщины. В дни моей молодости это сочли бы неприличным! Да еще говорите, что он мой племянник! Кто это такой? Водопроводчик или монтер?

– Полно, полно, так не годится, – мягко уговаривала ее мисс Паккард.

– Я ваш племянник, Томас Бересфорд, – сказал Томми. Он протянул коробку. – Я принес вам конфеты.

– Вы меня не проведете, – заявила тетушка Ада. – Знаю я вас таких. Можете говорить что хотите. А кто эта женщина? – Она с неприязнью посмотрела на миссис Бересфорд.

– Я Пруденс![1] – представилась миссис Бересфорд. – Ваша племянница Пруденс.

– Какое нелепое имя, – возмутилась тетушка Ада. – Совсем как у горничной. У моего двоюродного деда была горничная по имени Комфорт и еще одна служанка, которую звали Реджойс[2]. Она была из методистов. Но моя двоюродная бабушка скоро положила этому конец. Сказала, что, пока она находится в ее доме, ее будут называть Ребекка.

– Я принесла вам цветы. Это розы, – сообщила Таппенс.

– Не признаю никаких цветов в комнате больного человека. Они поглощают кислород.

– Я поставлю их в вазу, – предложила мисс Паккард.

– Ничего подобного вы не сделаете. Пора бы усвоить, что я еще в своем уме.

– Вы в отличной форме, тетушка Ада, – вмешался мистер Бересфорд. – Полны боевого задора.

– Я вас сразу раскусила. С чего это вы взяли, что вы мой племянник? Как, вы говорите, вас зовут? Томас?

– Да. Томас, или Томми.

– Никогда о таком не слышала, – отрезала тетушка Ада. – У меня был только один племянник, и его звали Уильям. Он был убит в прошлой войне. И слава богу. Если бы его не убили, он бы плохо кончил. Я устала, – заключила тетушка Ада, откидываясь на подушки, и добавила, обращаясь к мисс Паккард: – Уведите их прочь. Зачем только вы приводите ко мне посторонних людей!

– Мне казалось, что вам будет приятно видеть родных, – как ни в чем не бывало ответила мисс Паккард.

Тетушка Ада хмыкнула глубоким басом, не скрывая своего сарказма.

– Все в порядке, – бодрым тоном сказала Таппенс. – Мы приедем снова. Розы я оставлю. Вы, может быть, передумаете. Пойдем, Томми. – Таппенс повернулась к двери.

– До свидания, тетушка Ада. Мне очень жаль, что вы меня не вспомнили.

Тетушка Ада молчала, пока Таппенс не вышла из комнаты вместе с мисс Паккард. Томми шел за ними следом.

– А ты вернись, – громко приказала она. – Я тебя прекрасно знаю. Ты Томас. Раньше ты был рыжим. Морковка! Вот какого цвета у тебя были волосы. Вернись. Я хочу с тобой поговорить. А женщина эта мне не нужна. С чего это она вообразила, что она твоя жена? Я-то знаю. Разве можно приводить сюда таких женщин? Подойди сюда, сядь в кресло и расскажи мне о своей дорогой мамочке. А вы идите прочь, – добавила тетушка, махнув рукой в сторону Таппенс, которая в нерешительности остановилась на пороге.

Таппенс поспешила удалиться.

– С ней иногда такое случается, – невозмутимо заметила мисс Паккард, когда они спускались по лестнице. – А в другое время – в это трудно поверить – с ней даже приятно иметь дело.

Томми сел в указанное тетушкой Адой кресло и робко заметил, что не может особенно много сказать о матери, поскольку она умерла лет сорок назад. Тетушка отнеслась к этому известию совершенно равнодушно.

– Подумать только, – сказала она. – Неужели так давно? Ну что же, время летит быстро. – Она внимательно оглядела его. – Почему ты не женишься? Надо найти какую-нибудь женщину, хорошую хозяйку, которая станет о тебе заботиться. Ты ведь уже не молод. Это избавит тебя от всяких распутных баб вроде той, что ты привел с собой, уверяя, что она твоя жена.

– В следующий раз, когда мы к вам поедем, я попрошу Таппенс захватить свидетельство о браке.

– Ах вот как! Ты сделал ее честной женщиной? – удивилась тетушка Ада.

– Мы женаты уже тридцать лет, – сообщил Томми. – У нас есть сын и дочь, у обоих уже свои семьи.

– Все дело в том, – ловко нашлась тетушка, – что мне никто ничего не рассказывает. Если бы ты держал меня в курсе...

Томми не стал с ней спорить. Таппенс раз и навсегда запретила ему это делать. «Если кто-нибудь из стариков – из тех, кто старше шестидесяти пяти лет, – станет тебя в чем-нибудь обвинять, – наставляла она его, – ни в коем случае не спорь. Не пытайся утверждать, что ты прав. Сразу же извиняйся, скажи, что виноват, каешься и больше никогда ничего подобного не повторится».

В этот момент он подумал, что именно такой тактики следует придерживаться с тетушкой Адой, как, впрочем, следовало делать всю жизнь.

– Простите меня, пожалуйста, тетушка Ада, – торжественно произнес он. – К сожалению, с возрастом становишься забывчивым. Ведь не у каждого, – добавил он, даже не покраснев, – такая великолепная память, как у вас, не всякий помнит все, что было в прошлом.

Тетушка Ада самодовольно ухмыльнулась. Именно так и только так можно было назвать ее гримасу.

– Здесь ты, пожалуй, прав, – снизошла она. – Я приняла тебя довольно грубо, ты уж меня прости, но я терпеть не могу, когда мне кого-то навязывают. В этом доме к тебе могут привести кого угодно. Кого хотят, того и приводят. Если бы я соглашалась и признавала их теми, за кого они себя выдают, меня бы запросто могли убить в моей постели.

– О, вряд ли такое возможно, – возразил Томми.

– Откуда нам знать, – настаивала тетушка. – И в газетах об этом пишут, и люди приходят и рассказывают. Не то чтобы я верила всему, что говорят. Но все равно я держу ухо востро. Ты не поверишь, недавно ко мне привели совершенно незнакомого человека – я никогда его раньше не видела. Он назвался доктором Уильямсом. Сказал, что доктор Меррей уехал в отпуск, а он – его новый коллега, они, дескать, вместе работают. Откуда мне знать, коллега он или нет? Ведь это только он так говорит.

– И это действительно был новый коллега доктора?

– Да, – вынуждена была признать тетушка Ада, – так и оказалось, хотя никто не мог знать этого наверняка. А он приехал на машине, в руках такая черная коробочка – доктора измеряют ею кровяное давление – и все такое прочее. Совсем как та волшебная шкатулка, о которой было столько разговоров. Кто это был, Джоана Саутскот?

– Нет, – ответил Томми. – По-моему, это было что-то совсем другое. Связанное с предсказанием.

– Ах так, понимаю. Ведь я что хочу сказать: любой человек может явиться в такой дом, как этот, и все сестры тут же начинают улыбаться, хихикать и говорить: «Да, доктор, разумеется, доктор». Только что не становятся по стойке «смирно», дурочки такие! А если пациентка скажет, что его не знает, ее будут уверять, что она ничего не помнит и просто его забыла. А у меня всегда была отличная память на лица, – твердо заявила тетушка Ада. – Как поживает твоя тетушка Каролина? Я давно о ней ничего не слышала. Когда ты ее видел?

Томми ответил извиняющимся тоном, что тетя Каролина умерла пятнадцать лет назад. Тетушка Ада восприняла это горестное известие без тени сожаления. В конце концов, тетя Каролина приходилась ей даже не сестрой, а просто дальней кузиной.

– Все почему-то помирают, – проговорила она с явным удовольствием. – Никудышное здоровье, вот в чем их беда. Сердечная недостаточность, тромбозы, повышенное давление, хронические бронхиты, артриты и все такое прочее. Хилые все, как один. На них-то доктора и зарабатывают. Прописывают таблетки – целыми коробками, целыми флаконами. Желтые таблетки, розовые, зеленые – я бы не удивилась, если бы оказались даже черные. Сера и патока – вот чем лечили во времена моей бабушки. Уверена, это не хуже, чем все другое прочее. Если приходится выбирать: пить серу и патоку или никогда не поправиться, каждый, разумеется, выберет серу и патоку. – Она с довольным видом покачала головой. – Разве можно верить докторам? Особенно когда речь идет о каких-то новомодных поветриях в медицине. Говорят, здесь постоянно отравляют людей, и делается это для того, чтобы снабжать хирургов сердцами. Я, правда, не верю. Мисс Паккард не такая женщина, чтобы допустить подобные вещи в своем заведении.

Внизу мисс Паккард, всем своим видом выражая глубочайшее сожаление, указала на комнату рядом с холлом.

– Прошу прощения за то, что произошло, миссис Бересфорд, но я надеюсь, вы понимаете, как обстоит дело с этими стариками. Постоянно разные фантазии – кого-то любят, кого-то без всякой причины невзлюбят. И ничем их не убедить.

– Это, наверное, очень трудно – заведовать таким домом, – заметила Таппенс.

– Да нет, не слишком, – отозвалась мисс Паккард. – Мне это нравится. Я действительно люблю своих пациентов. Поневоле привязываешься к людям, за которыми приходится ухаживать. Есть у них, конечно, свои странности, но ладить с ними в общем нетрудно, нужно только знать как.

Таппенс подумала, что мисс Паккард наверняка известно, как именно это следует делать.

– Они ведь, в сущности, совсем как дети, – снисходительно продолжала мисс Паккард. – Правда, в поведении детей больше логики, поэтому с ними труднее. А у этих логика отсутствует, и их нужно только утешать, говоря им то, что они желали бы услышать. Тогда они на какое-то время успокаиваются. У меня прекрасный штат. Отличные работники, терпеливые, спокойные, не слишком умные, потому что умный человек не всегда может выдержать, он легко раздражается. Да, мисс Донован, в чем дело? – Она обернулась к молодой женщине в пенсне, которая торопливо спускалась по лестнице.

– Это снова миссис Локет, мисс Паккард. Она говорит, что умирает, и требует, чтобы немедленно пришел доктор.

– Ах вот что, – невозмутимо проговорила мисс Паккард, – от чего она на этот раз умирает?

– Она говорит, что вчера в супе были грибы, что среди них, вероятно, были ядовитые и она отравилась.

– Это что-то новенькое, – сказала мисс Паккард. – Придется пойти и поговорить с ней. Жаль с вами расставаться, миссис Бересфорд. В этой комнате вы найдете журналы и газеты.

– О, обо мне не беспокойтесь, – ответила Таппенс.

Она прошла в указанную ей комнату, уютную и светлую. Широкие стеклянные двери вели из нее в сад. В комнате стояли кресла, на столах – вазы с цветами. На книжной полке, что висела на стене, лежали вперемешку новейшие романы и книги о путешествиях, а также те особенно любимые романы, которые обитательницы этого дома, возможно, с удовольствием перечитывали вновь и вновь. Журналы Таппенс увидела на низком столике.

В этот момент из всех кресел, стоящих в комнате, было занято только одно. В нем сидела старушка с гладко зачесанными седыми волосами, держа в руке стакан молока, на который она внимательно смотрела. У нее было миловидное лицо со свежим румянцем, и она дружелюбно улыбалась Таппенс.

– Доброе утро, – поздоровалась старушка. – Вы будете здесь жить или приехали в гости?

– Я приехала с визитом, – ответила Таппенс. – У меня здесь тетушка. Сейчас у нее мой муж. Мы подумали, что не стоит заходить двоим одновременно.

– Как это мило, что вы подумали об этом, – одобрительно заметила старушка. Она попробовала молоко. – Кажется... нет-нет, все в порядке. Может быть, вы хотели бы что-нибудь выпить? Чаю или кофе? Позвольте, я позвоню. Они здесь очень любезны.

– Нет, благодарю вас, – сказала Таппенс. – Право, не нужно.

– А может быть, стакан молочка? Сегодня оно не отравлено.

– Нет-нет, спасибо. Мы здесь долго не задержимся.

– Ну, если вы так уверены... но, право же, это не причинит никакого беспокойства. Разве что вы потребуете чего-нибудь невозможного.

– Мне кажется, наша тетушка, к которой мы приехали, требует порой совершенно невозможных вещей. Ее зовут мисс Фэншо, – пояснила Таппенс.

– Ах, это мисс Фэншо, – кивнула старушка. – О да.

Таппенс заставила себя непринужденно сказать:

– Представляю, как проявляется здесь ее скверный характер. Она всегда была капризна и неуживчива.

– О да, конечно. У меня у самой была тетушка, они все такие, в особенности к старости. Но мы все любим мисс Фэншо. Она, если ей этого хочется, может сказать что-то забавное. В особенности о людях.

– Да, это действительно так. – Таппенс задумалась, представив себе тетушку Аду в этом новом свете.

– Ее суждения весьма ядовиты, – продолжала старушка. – Кстати, моя фамилия Ланкастер. Миссис Ланкастер.

– А моя – Бересфорд, – представилась Таппенс.

– Понимаете, человек так устроен, что ему нравится, когда о других говорят плохо. Она так забавно отзывается о некоторых здешних обитателях, что невольно рассмеешься, хоть это, конечно, и дурно.

– Вы давно здесь живете?

– Уже довольно давно. Дайте вспомнить... уже семь лет, нет, восемь. Да, наверное, уже больше восьми. – Она вздохнула. – Здесь невольно забываешь о времени. И люди забываются тоже. Все мои родственники живут за границей.

– Это, должно быть, очень грустно.

– Да нет, не слишком. Я их вообще не слишком-то любила. По правде сказать, почти и не знала. Я тяжело болела, у меня была какая-то скверная болезнь, жила совершенно одна, и они решили, что мне лучше жить в таком вот доме. По-моему, мне повезло, что меня поместили сюда. Здесь все так внимательны, так обо всем заботятся. И сад красивый. Я и сама прекрасно понимаю, что мне не стоит жить одной в своем доме, потому что иногда у меня в голове все путается, я совсем ничего не соображаю. – Она постучала пальцем по лбу. – Здесь я тоже все путаю. Никогда толком не помню, что было, а чего не было.

– Мне очень жаль, – посочувствовала Таппенс. – Но всем, наверное, приходится чем-нибудь болеть, правда?

– Некоторые болезни очень мучительны. У нас здесь есть две женщины, у которых артрит. Как они страдают, бедняжки. Вот я и думаю, что ничего страшного, если ты порой что-то забываешь или путаешь, не помнишь, что произошло и когда. По крайней мере, от этого не страдаешь физически.

– Да, я считаю, что вы совершенно правы, – согласилась Таппенс.

Дверь отворилась, и вошла девушка с подносом, на котором стоял кофейник, чашка и тарелка с двумя пирожными. Она поставила перед Таппенс поднос со словами:

– Мисс Паккард подумала, что вам захочется выпить чашечку кофе.

– О, благодарю вас, – ответила Таппенс.

Когда девушка вышла, миссис Ланкастер сказала:

– Вот видите? Я же говорила, что они очень внимательны.

– Да, действительно.

Таппенс налила себе кофе и стала пить. Обе женщины некоторое время молчали. Таппенс протянула своей собеседнице тарелку с пирожными, но та отрицательно покачала головой:

– Благодарю вас, дорогая, я обычно пью молоко без всего.

Она отставила пустой стакан и откинулась на спинку кресла, полузакрыв глаза. Таппенс подумала, что в это время она, наверное, любит вздремнуть, и поэтому сидела молча. Но миссис Ланкастер вдруг выпрямилась, по-видимому проснувшись. Глаза ее открылись, она посмотрела на Таппенс.

– Я вижу, вы смотрите в камин.

– Разве? – удивилась Таппенс.

– Да. Интересно... – Она наклонилась вперед и понизила голос: – Простите, это был ваш ребеночек?

– Я... мне кажется, нет.

– Мне просто было интересно. Я подумала, что вы, наверное, именно поэтому и приехали. Кто-то должен был приехать. Может быть, и приедут. А вы все время смотрели в сторону камина. Там он и спрятан. Позади камина.

– О! Неужели правда?

– Всегда в это время, – шепотом продолжала миссис Ланкастер. – Всегда в это самое время дня. – Она подняла глаза на часы, стоящие на камине. Таппенс тоже на них посмотрела. – Десять минут двенадцатого. Каждое утро в это время. – Она вздохнула. – Люди не понимают – я рассказала им то, что знаю, но они мне не поверили.

Таппенс с облегчением увидела, что дверь отворилась и вошел Томми. Она поднялась с кресла.

– Ну вот и ты, наконец. Я готова. Всего хорошего, миссис Ланкастер, – попрощалась она, обернувшись на ходу к старушке.

– Ну, как ты тут без меня? – спросил Томми, когда они вышли в холл.

– Я ничего, а ты?

– После того как ты ушла, все шло гладко.

– Я, по-видимому, плохо на нее действую, верно? Но я в каком-то смысле польщена.

– Польщена?

– Ну, ты знаешь, в моем возрасте и принимая во внимание мою скучную респектабельную внешность, приятно думать, что тебя принимают за распутную женщину, обладающую такой сексуальной притягательностью.

– Дурочка! – Томми ласково ущипнул жену. – С кем это ты здесь познакомилась? – спросил он. – Довольно приятная старушенция, только, похоже, немножечко того...

– Она действительно милая. Вполне приятная старая дама. Вот только таракашки.

– Таракашки?

– Да. В голове. Она считает, что позади камина спрятан мертвый ребенок. Спросила меня, не мой ли он.

– Не очень-то приятно, – отозвался Томми. – Думаю, не у всех, кто здесь находится, все в порядке с головой, но есть, наверное, и вполне нормальные особы, которых поместили сюда только из-за возраста. При всем при том эта старушка на вид вполне безобидная.

– О да, она производит очень приятное впечатление. Вот только интересно было бы узнать, отчего у нее такие странные фантазии.

Неожиданно вновь появилась мисс Паккард:

– Всего хорошего, миссис Бересфорд. Надеюсь, вам принесли кофе?

– Да, конечно. Благодарю вас.

– Очень мило было с вашей стороны приехать сюда, – сказала мисс Паккард и, обернувшись к Томми, добавила: – Я уверена, ваш визит доставил мисс Фэншо огромное удовольствие. Жаль, что она была так груба с вашей женой.

– Мне кажется, именно это доставило ей особое удовольствие, – заметила Таппенс.

– Да, вы совершенно правы. Ей нравится досаждать людям. К сожалению, у нее это отлично получается.

– И она упражняется в этом искусстве при каждом удобном случае, – присовокупил Томми.

– Вы оба очень разумно рассуждаете, – сказала мисс Паккард.

– Эта старушка, с которой я разговаривала, – спросила Таппенс, – ее зовут, кажется, миссис Ланкастер?

– О да, миссис Ланкастер. Мы все ее очень любим.

– Она... у нее, наверное, есть некоторые странности?

– Да, ей приходят в голову разные фантазии, – снисходительно сказала мисс Паккард. – Некоторые из наших гостей выдумывают самые невероятные вещи, хотя и вполне безобидные. Воображают то, чего с ними никогда не было. С ними или с их знакомыми. Мы стараемся не обращать внимания на эти фантазии, не поощрять их. Но и не противоречим. Им нравится жить в некоем воображаемом мире, где происходит что-то необыкновенное или печальное и даже трагичное. Слава богу, у них не бывает мании преследования. Это было бы ужасно.

– Ну, – с глубоким вздохом сказал Томми, когда они садились в машину, – теперь мы свободны по крайней мере на полгода.

Однако им пришлось ехать к тетушке Аде не через полгода, а гораздо раньше – не прошло и трех недель, как она скончалась во сне.

Глава 3

ПОХОРОНЫ

– Грустное это дело – похороны, верно? – заметила Таппенс.

Они только что вернулись с похорон тетушки Ады; им пришлось совершить длинное и мучительное путешествие по железной дороге, поскольку тетушку Аду хоронили в маленькой деревушке в Линкольншире, где были погребены все ее предки и родственники.

– А чего ты, собственно, ожидала? – резонно возразил Томми. – Что все будут веселиться?

– Ну, иногда это случается. Например, ирландцы всегда рады поминкам. Сначала они вопят и причитают, а после пьют и просто веселятся. А не выпить ли и нам? – добавила она, бросив взгляд на буфет.

Томми тут же подошел к нему и принес бутылку, по его мнению соответствующую данному случаю, – «Белая леди».

– Вот так-то лучше, – сказала Таппенс.

Она сняла свою черную шляпку и швырнула ее через всю комнату, а потом освободилась и от длинного черного пальто.

– Терпеть не могу носить траур. От него всегда пахнет нафталином – ведь его держат в каких-нибудь сундуках.

– Тебе не обязательно носить траур. Достаточно того, что ты была в нем на похоронах.

– О, я это знаю. Не пройдет и минуты, как я отправлюсь наверх и переоденусь – надену красное платье, чтобы приободриться. А ты пока нальешь мне еще порцию «Белой леди».

– Вот уж не думал, Таппенс, что похороны приведут тебя в такое праздничное настроение.

– Я же говорила, что похороны – это грустно, – через минуту сказала Таппенс, возвращаясь в гостиную в ярко-вишневом платье. На плече у нее красовалась брошка в виде ящерицы с бриллиантами и рубином. – Потому что это такие похороны, как были у тетушки Ады: только одни старики и очень мало цветов. Никакой многолюдной процессии, никто не всхлипывает и не вытирает глаза. Грустно, когда хоронят старых и одиноких, о которых никто особенно не скорбит.

– Надеюсь, эти похороны тебе было легче пережить, чем если бы это были, например, мои.

– Вот тут ты ошибаешься. Я не хочу даже думать о твоих похоронах, потому что очень надеюсь умереть раньше тебя. А уж если придется тебя хоронить, то моей скорби не будет предела и платков я изведу целую кучу.

– И непременно с черной каймой?

– О черной кайме я как-то не подумала, но идея мне нравится. Кроме того, погребальная служба такая красивая, она вызывает возвышенные чувства. Истинную печаль. Чувствуешь себя ужасно, но в то же время все это оказывает на тебя определенноевоздействие. Вроде как пропотеть во время лихорадки.

– Послушай, Таппенс, твои рассуждения о похоронах и их действии на тебя отдают весьма дурным вкусом. Мне они не нравятся. Давай оставим эту тему.

– Согласна. Давай оставим.

– Бедная старушка скончалась, – продолжал Томми, – умерла спокойно, без страданий. Ну и пусть покоится с миром. А вот с этими бумагами мне нужно разобраться.

Он подошел к письменному столу и стал перебирать лежащие на нем бумаги.

– Куда это я задевал письмо мистера Рокбери?

– А кто этот мистер Рокбери? А, это стряпчий, который тебе писал.

– Да, в нем говорилось о ее делах, о том, что нужно привести все в порядок. Похоже, я остался ее единственным наследником.

– Жаль, что у нее нет состояния, которое она могла бы тебе завещать.

– Если бы оно у нее и было, она оставила бы его тому самому приюту для кошек. Завещанное кошкам съест все, что у нее было. На мою долю почти ничего не останется. Да мне ничего и не нужно.

– Она что, так любила кошек?

– Не знаю. Наверное. Я никогда не слышал, чтобы она о них говорила. Мне кажется, – задумчиво заметил Томми, – что ей нравилось говорить своим старым приятельницам, которые приезжали ее навестить: «Я кое-что оставила вам, милочка, в своем завещании» или «Эту брошку, которая тебе так нравится, я оставляю тебе». А по завещанию никто ничего не получил, все завещано кошачьему приюту.

– Я уверена, что она таким образом развлекалась, – сказала Таппенс. – Так и представляю себе, как она говорит это своим подружкам – или так называемым подружкам, потому что, как мне кажется, она по-настоящему никого не любила. Ей просто нравилось их напрасно обнадеживать. Настоящая старая чертовка, верно, Томми? И все– таки эта старая чертовка чем-то нам симпатична. Не так-то просто получать от жизни удовольствие, когда живешь взаперти в доме для престарелых. Нам нужно будет еще раз съездить в «Солнечные горы»?

– Куда задевалось второе письмо? То, что мне написала мисс Паккард? Ах, вот оно. Я положил его вместе с письмом от Рокбери. Да, она пишет, что там кое-что осталось, вещи, которые, как я понимаю, теперь принадлежат мне. Когда тетка туда переселилась, она взяла с собой кое-какую мебель. Ну и разные там личные вещи – платья и все такое прочее. Кому-то придется этим заняться. А еще письма. Я ее поверенный, значит, придется мне. Вряд ли там есть что-нибудь такое, что мы захотим взять себе, верно? Разве что письменный столик, который мне всегда нравился. Он, кажется, принадлежал еще дяде Уильяму.

– Ну что же, возьми его в память о нем, – предложила Таппенс. – А остальное, я думаю, лучше всего продать на аукционе.

– Значит, тебе вообще незачем туда ехать.

– А мне, наоборот, хотелось бы поехать.

– Хотелось бы? Ведь это так скучно.

– Скучно копаться в старых вещах? Вот уж нет. Я достаточно любопытна. Меня всегда интересовали старые письма и старинные драгоценности, и мне кажется, что глупо просто отсылать все это аукционисту и доверять посторонним копаться в них. Нет, мы поедем и разберем все сами, посмотрим, что стоит взять себе и чем распорядиться по-другому.

– Ты что, действительно хочешь ехать? Может быть, у тебя есть какие-нибудь другие соображения?

– Господи, – вздохнула Таппенс, – как скучно быть замужем за человеком, который все о тебе знает.

– Значит, у тебя действительноесть свои соображения?

– Не то чтобы серьезные.

– Полно, Таппенс. Не может быть, чтобы тебе действительно было интересно копаться в чужих вещах.

– В данном случае это мой долг, – заявила Таппенс. – Впрочем, есть одно соображение...

– Ну, давай выкладывай.

– Мне бы хотелось еще раз взглянуть на ту старушенцию.

– Что? На ту самую, которая считает, что позади камина спрятан мертвый ребенок?

– Да, я хочу еще раз с ней побеседовать. Интересно выяснить, что она имела в виду, когда все это говорила. Просто выдумала или в этом есть какая-то доля правды, сохранившаяся у нее в памяти? Чем больше я об этом думаю, тем более странными мне кажутся ее слова. Неужели она сочинила эту историю или действительно был когда-то мертвый ребенок, камин и все другое? Почему ей подумалось, что это мойребенок? Разве похоже, что у меня может быть мертвый ребенок?

– А как вообще можно определить по виду, что у женщины есть мертвый ребенок? – покачал головой Томми. – Я этого себе не представляю. Во всяком случае, Таппенс, поехать нужно, это наш долг, а ты можешь там заниматься своими мертвыми младенцами. Итак, решено. Напишем мисс Паккард, чтобы назначить день.

Глава 4

НЕ ДОМ, А ЗАГЛЯДЕНЬЕ

Таппенс глубоко вздохнула:

– Да, здесь все по-прежнему.

Они с Томми стояли на пороге «Солнечных гор».

– А почему, собственно, должно быть иначе?

– Не знаю. Просто у меня такое чувство... что-то связанное со временем. В разных местах время течет по-разному. В некоторых местах, когда ты туда возвращаешься, ты чувствуешь, что время летело стрелой и случилась масса разных событий – все изменилось. А здесь... Томми, ты помнишь Остенде?

– Остенде? Конечно, помню. Мы ведь там проводили медовый месяц.

– А помнишь, какая там была вывеска? Она висела над мастерской, где делали чемоданы, и ее вполне можно было прочитать как: «Время стоит на месте». Нам показалось, что это ужасно смешно.

– По-моему, это было не в Остенде, а в Нокие.

– Какая разница! Но вывеску ты помнишь? Ну так вот, здесь то же самое: время стоит на месте,ничего не происходит, никаких событий. Время остановилось. Все как всегда. Совсем как в волшебной сказке, только наоборот.

– Не понимаю, о чем ты говоришь. Так и будешь стоять здесь до самой ночи и рассуждать о времени? Может быть, ты все-таки позвонишь? Тетушки Ады здесь больше нет, вот тебе одна перемена. Ну, нажимай кнопку.

– Это единственное, что изменилось. Моя старушка по-прежнему пьет свое молоко и рассуждает о каминах, миссис такая-то глотает наперстки, чайные ложки или еще что-нибудь в таком же духе, а эта смешная маленькая старая дама выскакивает из комнаты и требует, чтобы ей дали какао, а мисс Паккард спускается вниз по лестнице и...

Дверь отворилась. Молодая женщина в форменном нейлоновом халате сказала:

– Мистер и миссис Бересфорд? Мисс Паккард вас ожидает.

Молодая женщина не успела еще проводить их в ту же самую гостиную, как по лестнице спустилась мисс Паккард и поздоровалась с ними. Ее манеры были на этот раз не столь деловыми и стремительными, а соответственно случаю торжественно-скорбными, но очень в меру, дабы это не ставило людей в неловкое положение. Она была великая мастерица выказывать соболезнование – всегда умела найти правильный тон.

Семьдесят лет – вот какой срок жизни определяет Библия человеку. Обитатели заведения мисс Паккард редко переходили в мир иной раньше этого срока. Как им было предписано, так и случалось.

– Как мило с вашей стороны, что вы приехали. Я все для вас приготовила, так что вы можете приступать к делу. Рада, что вы не задержались с приездом, дело в том, что у меня очередь – трое или четверо уже ожидают, когда освободится место. Надеюсь, вы меня поймете и не подумаете, что я тороплю вас просто так, без причины.

– О нет, что вы, – ответил Томми.

– Все по-прежнему находится в комнате, которую занимала мисс Фэншо, – пояснила мисс Паккард.

Она открыла дверь комнаты, в которой они в последний раз видели тетушку Аду. У комнаты был нежилой вид – так всегда выглядит спальня, когда кровать закрыта покрывалом, под которым угадывается сложенное одеяло и безукоризненно оправленные подушки.

Дверцы шкафа были растворены, аккуратно сложенная одежда лежала на кровати.

– Что обычно делается в таком случае? Я хочу сказать, что вы делаете с платьями и другой одеждой? – осведомилась Таппенс.

Мисс Паккард, как обычно, проявила полную компетентность и готовность помочь.

– Я могу назвать два или три благотворительных общества, которые с удовольствием принимают одежду. Среди ее вещей есть превосходная меховая накидка и вполне приличное пальто, но я не думаю, что вы захотите оставить эти вещи для собственного пользования, верно? Впрочем, возможно, вы оказываете вспомоществование каким-то определенным обществам и захотите отправить эту одежду именно туда.

Таппенс отрицательно покачала головой.

– У покойной были и драгоценности, – продолжала мисс Паккард. – Когда она умерла, я убрала их, чтобы они не пропали. Вы все найдете в правом ящике туалетного столика.

– Большое вам спасибо за хлопоты и заботы, за все, что вы для нас делаете, – поблагодарил Томми.

Между тем Таппенс не отводила глаз от картины, висевшей над камином. Это был небольшой, писанный маслом пейзаж с хорошеньким розовым домиком, стоявшим у канала, через который был перекинут горбатый мостик. Под мостом виднелась пришвартованная к берегу пустая лодка, а вдали – два тополя. Одним словом, это был довольно милый пейзаж, и тем не менее Томми никак не мог понять, почему Таппенс так внимательно его разглядывает.

– Как забавно, – пробормотала Таппенс.

Томми вопросительно посмотрел на нее. Он знал по опыту, что вещи, которые Таппенс находила «забавными», далеко не всегда соответствовали этому эпитету.

– Что ты хочешь сказать, Таппенс?

– Забавно. Я не видела этой картины, когда мы были здесь в последний раз. Но самое забавное, что дом этот мне знаком. Я видела его раньше. А может быть, видела похожий. Я помню его прекрасно... Забавно, никак не могу припомнить, где именно я его видела.

– Ты, наверное, заметила его, не заметив, что заметила, – сказал Томми, чувствуя, что выразил свою мысль достаточно неуклюже и с еще большими повторами, чем повторение слова «забавно» у Таппенс.

– А тызаметил его, когда мы тут были в прошлый раз?

– Нет, да я особенно и не смотрел по сторонам.

– Ах, вы про эту картину! – воскликнула мисс Паккард. – Да вы и не могли ее видеть, когда были здесь, – я уверена, что тогда ее там не было. Эта картина принадлежала одной из наших гостий, она подарила ее вашей тетушке. Мисс Фэншо нравилась эта картина, раз или два она выразила свое восхищение, и эта дама сделала ей подарок, просто настаивала, чтобы она взяла ее себе.

– О, теперь понятно, – отозвалась Таппенс. – Значит, я не могла ее видеть. Но все-таки мне кажется, что я прекрасно знаю этот дом. А ты, Томми?

– Нет, – ответил он.

– Ну что ж, я вас пока оставлю, – деловито сказала мисс Паккард. – Я в вашем распоряжении в любое время, когда понадоблюсь.

Она с улыбкой вышла из комнаты, притворив за собой дверь.

– Мне что-то не нравятся зубы этой особы, – заметила Таппенс.

– А что в них такого?

– Их слишком много. Или они слишком крупные. Чтобы лучше тебя съесть, девочка.Совсем как у «бабушки» Красной Шапочки.

– У тебя сегодня какое-то странное настроение, Таппенс.

– Да, пожалуй. До сих пор мне казалось, что мисс Паккард такая милая, а вот сегодня у меня такое чувство, что в ней есть что-то зловещее. А тебе так не кажется?

– Нет, не кажется. Ну ладно, давай займемся тем, ради чего мы приехали: разберем «имущество» – так, кажется, говорят юристы? – тетушки Ады. Вот столик, о котором я тебе говорил. Он принадлежал дяде Уильяму. Он тебе нравится?

– Прелестный столик. Эпоха Регентства, как мне кажется. Как это мило, что старые люди имеют возможность привезти сюда с собой свои вещи. Кресла мне не нравятся, а вот рабочий столик хорош. Он отлично встанет в уголок около окна, где теперь стоит эта ужасная этажерка.

– Отлично, – кивнул Томми. – Я запишу эти два предмета.

– И картину над камином мы тоже возьмем. Она и сама по себе очень хороша, и, кроме того, я совершенно уверена, что где-то видела этот домик раньше. Ну а теперь давай взглянем на драгоценности.

Они открыли ящичек туалетного столика. Там лежало несколько камей, флорентийский браслет с серьгами и кольцо, в котором было несколько драгоценных камней разного цвета.

– Да, я видела такие кольца, – сказала Таппенс. – Из названия первых букв камней составляется имя. Или слово «дорогая»[3]. Бриллиант[4], изумруд[5], аметист... «дорогая» не получается. Да я и не представляю себе, чтобы кто-нибудь подарил тетушке Аде кольцо, где камни составляли бы слово «дорогая». Рубин, изумруд... беда в том, что неизвестно, с какого конца нужно начинать. Попробую еще раз. Хризолит, рубин, аметист, нефрит, а в середине маленький изумруд. О, теперь все понятно: «храни». Очень мило. Так старомодно и сентиментально. – Она надела кольцо на палец. – Мне кажется, оно понравится Деборе, – размышляла она вслух. – И флорентийский гарнитур тоже. Она обожает викторианские вещи. Сейчас многие увлекаются стариной. Ну а теперь займемся одеждой. Мне кажется, это всегда вызывает мысли о смерти. Ах, вот она, меховая накидка. Это большая ценность. Мне она не нужна. Нет ли кого-нибудь здесь – может быть, кто-то из персонала особенно хорошо относился к тетушке Аде... или у нее были приятельницы среди обитательниц приюта, по-здешнему гостей, – я заметила, что здесь их называют визитерами или гостями. Если такая найдется, будет очень приятно предложить ей накидку. Это настоящий соболь. Спросим мисс Паккард. А остальное пусть отправляется благотворителям. Итак, с одеждой покончено, не так ли? Пойдем отыщем мисс Паккард. Прощайте, тетушка Ада, – громко сказала она, посмотрев на кровать. – Я рада, что мы приезжали повидаться с вами в тот раз. Жаль, что я вам не понравилась, но, если вам доставило удовольствие обращаться со мной так грубо, на здоровье, мне не жалко. Нужно же вам было немного развлечься. А мы вас не забудем. Будем вспоминать, глядя на столик дяди Уильяма.

Они пошли искать мисс Паккард. Томми пообещал распорядиться, чтобы за обоими столиками – и письменным и рабочим – приехали и доставили к ним. Он также обещал договориться с местными аукционистами относительно продажи остальной мебели. Выбор благотворительного общества, которое может заинтересоваться платьями и другой одеждой, он предоставляет мисс Паккард, если это ее не слишком затруднит.

– Вы никого не знаете, кто пожелал бы иметь соболью накидку? – спросила Таппенс. – Это великолепная вещь. Может быть, кто-нибудь из ее близких приятельниц? Или сестра, которая была особенно внимательна к тетушке Аде?

– Очень мило, что вы об этом подумали, миссис Бересфорд. Боюсь, что у мисс Фэншо не было близких друзей среди наших визитеров, а вот мисс О'Киф, одна из наших сестер, очень заботливо за ней ухаживала, много для нее делала, всегда была тактична и ласкова с ней. Мне кажется, она будет довольна и почтет за честь получить такой подарок.

– Да, кстати, эта картина, что висит на стене, – сказала Таппенс. – Я бы хотела ее взять, но, возможно, та дама, которой она принадлежала раньше, захочет получить ее назад. Я думаю, ее следует спросить?

– Прошу меня извинить, миссис Бересфорд, но это невозможно, – возразила мисс Паккард. – Картину подарила миссис Ланкастер, а она больше у нас не живет.

– Не живет? – удивленно спросила Таппенс. – Та самая миссис Ланкастер, которую я видела, когда была у вас в прошлый раз, – у нее седые волосы, зачесанные назад. Она пила молоко в гостиной внизу. Она что, уехала?

– Да. Причем довольно внезапно. Неделю назад за ней приехала ее родственница, некая миссис Джонсон, и увезла ее. Миссис Джонсон совершенно неожиданно вернулась из Африки, где жила последние четыре года. Теперь она может взять миссис Ланкастер к себе и заботиться о ней, поскольку они устроились на постоянное жительство в Англии. Я не думаю, – добавила мисс Паккард, – что миссис Ланкастер так уж хотелось от нас уезжать. Она здесь ко всему привыкла, со всеми подружилась и была вполне счастлива. Бедняжка так огорчалась, чуть не плакала, но что поделаешь? Сама она ничего не могла решать, поскольку за ее пребывание платили Джонсоны. Я высказала предположение, что лучше было бы ее оставить у нас, поскольку она находится здесь уже давно и вполне прижилась в нашем доме.

– Как долго она у вас находилась? – спросила Таппенс.

– По-моему, лет шесть. Да, около шести. И конечно, ей казалось, что здесь ее родной дом.

– Да, – согласилась Таппенс, – это можно понять. – Она нахмурилась, бросила тревожный взгляд на Томми, а потом решительно вскинула голову. – Мне жаль, что она уехала. Когда я с ней разговаривала в тот раз, у меня было такое чувство, что я видела ее и раньше. Ее лицо показалось мне знакомым. А потом я вспомнила, что встречала ее у своей знакомой, некоей миссис Бленкинсоп. И подумала, что когда снова приеду навестить тетушку Аду, то поговорю с ней, чтобы убедиться, что это действительно так. Но, разумеется, если она теперь живет у родных, то ничего не получится.

– Я вполне вас понимаю, миссис Бересфорд. Если кто-то из наших визитеров встречается со старыми друзьями или с теми, кто был знаком с их родными, они очень радуются. Однако я не помню, чтобы она когда-нибудь упоминала фамилию Бленкинсоп, впрочем, это, конечно, было маловероятно.

– Не могли бы вы мне немного рассказать о ней – кто ее родственники и как она сюда попала?

– Здесь особенно рассказывать нечего. Как я уже сказала, лет шесть назад мы получили письмо от миссис Джонсон, в котором она расспрашивала о нашем доме, а потом приехала сама. Она сказала, что слышала о «Солнечных горах» от приятельницы, и хотела подробнее узнать об условиях и осмотреть наше заведение. А потом уехала. Через неделю, а может быть, через две мы получили письмо от адвокатской фирмы из Лондона, в котором наводились дополнительные справки. И наконец они снова написали, спрашивая, не можем ли мы принять к себе миссис Ланкастер; в письме сообщалось, что мистер и миссис Джонсон привезут ее примерно через неделю, если есть свободные места. Место у нас, к счастью, оказалось, и супруги Джонсон привезли миссис Ланкастер сюда. Дом ей понравился, так же как и комната, в которую мы собирались ее поместить. Миссис Джонсон сказала, что миссис Ланкастер хотела бы привезти с собой кое-какие вещи. Я, конечно, согласилась, у нас многие так делают и чувствуют себя гораздо лучше среди знакомых вещей. Итак, все устроилось ко всеобщему удовольствию. Миссис Джонсон объяснила, что миссис Ланкастер – родственница ее мужа, правда не слишком близкая, но они очень за нее беспокоятся, поскольку сами они уезжают в Африку – насколько я помню, в Нигерию, где ее муж получил место и где они собираются пробыть несколько лет. Таким образом, миссис Ланкастер уже не сможет жить у них, и они хотят устроить ее в таком месте, где ей будет хорошо, где она будет чувствовать себя счастливой. Судя по тому, что они слышали о нашем приюте, он им вполне подходит. Таким образом, все устроилось, и миссис Ланкастер стала жить у нас.

– Понятно.

– Здесь все ее полюбили. Она была немножко... ну, вы понимаете, что я хочу сказать... чуточку не в себе. Постоянно что-то забывала, путала, не могла вспомнить фамилии и адреса.

– Она получала письма? – спросила Таппенс. – Ну, из-за границы или из Англии?

– Мне кажется, что миссис Джонсон писала раза два из Африки, но только в первый год. Знаете ли, родственные связи слабеют, в особенности если люди уезжают в другую страну, где совсем другая жизнь, да они и раньше-то были не слишком близки. Дальняя родня, они считали себя обязанными о ней заботиться только из чувства долга. Все финансовые дела осуществлялись через поверенного, мистера Экклза, представляющего очень известную и уважаемую фирму. Нам и до этого приходилось иметь с ними дело, так что они знали о нас, а мы – о них. Однако мне кажется, что у миссис Ланкастер почти не осталось ни друзей, ни родных, так что она не получала писем и почти никто никогда не приезжал ее навестить. Только раз, примерно через год, к ней приехал один очень приятный молодой человек. Мне кажется, он не был с ней знаком, а просто служил вместе с мистером Джонсоном в колониях. Похоже, он приехал с одной-единственной целью – убедиться в том, что ей хорошо живется.

– А после этого, – высказала Таппенс свое предположение, – о ней все забыли.

– Боюсь, что это именно так, – согласилась мисс Паккард. – Печально, не правда ли? Однако это скорее правило, чем исключение. К счастью, большинство наших гостей обзаводятся новыми друзьями уже здесь, в приюте. Находят людей, у которых похожие вкусы или общие знакомые, и все устраивается. Мне кажется, они даже не помнят о своей прошлой жизни.

– Некоторые из них, – сказал Томми, – немного... – Он замялся, пытаясь подобрать подходящее слово. – Немного... – Он поднес руку ко лбу, но потом отдернул. – Я не хочу сказать, что...

– О, я прекрасно вас понимаю, – кивнула мисс Паккард. – Мы не берем больных или психически ненормальных, однако среди наших гостей встречаются так называемые пограничные случаи. Я имею в виду людей, страдающих старческим слабоумием: они не могут себя как следует обслуживать, или же у них появляются фантазии и всякие причуды. Иногда они воображают себя великими людьми. Все это совершенно безобидно. У нас две Марии-Антуанетты, одна из них постоянно говорит о Малом Трианоне и без конца пьет молоко, которое, по-видимому, ассоциируется у нее с этим местом. А еще одна наша гостья вообразила, что она Мария Кюри и что это она открыла радий. Она всегда с большим интересом читала газеты, в особенности обо всем, что касается атомной бомбы и научных открытий. А потом всем рассказывала, что это они с мужем положили начало опытам, а опыты привели к открытиям. Вполне безобидные фантазии, однако они доставляют старушкам удовольствие, и те совершенно счастливы. Эти мании длятся не вечно. Наши старушки не все время воображают себя Марией-Антуанеттой или мадам Кюри. Обычно на них находит раза два в месяц. А потом им, наверное, надоедает играть столь ответственную роль. Но чаще всего они страдают потерей памяти – забывают все на свете. Не помнят даже, кто они такие. Или начинают говорить, что забыли что-то очень важное, но не помнят, что именно. И все в таком духе.

– Понимаю, – сказала Таппенс. С минуту поколебавшись, она продолжала: – Миссис Ланкастер... вот она говорила о камине. Она имела в виду тот камин, что находится в гостиной, или просто камин, все равно какой?

Мисс Паккард посмотрела на нее с удивлением:

– Камин? Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Она толковала мне что-то, но я тоже не очень поняла. Возможно, у нее были неприятные ассоциации, связанные с камином, или же она что-то прочитала, и это ее испугало.

– Возможно.

– Мне все-таки не дает покоя та картина, которую она подарила тетушке Аде, – продолжала Таппенс.

– Право же, тут совсем не о чем беспокоиться, миссис Бересфорд. Думаю, она напрочь забыла о ней. Вряд ли она ее особенно ценила. Просто ей было приятно, что мисс Фэншо ею восхищалась, и она решила ей ее подарить. Уверена, старушка будет рада, что она теперь у вас, поскольку вам она тоже понравилась. Я и сама думала, какая это замечательная вещь, хотя, должна признаться, я мало что понимаю в живописи.

– Вот что мы сделаем: я напишу миссис Джонсон, если вы дадите мне ее адрес, и спрошу, могу ли я взять картину себе.

– Единственный адрес, который у меня есть, – это отель в Лондоне, от нас они поехали туда. Кажется, он называется «Кливленд» – да, «Кливленд-отель», Джордж-стрит, У.I. Они намеревались вместе с миссис Ланкастер пробыть там четыре-пять дней, после чего собирались поехать к родственникам в Шотландию. Я полагаю, в «Кливленд-отеле» имеется адрес, по которому следует пересылать корреспонденцию.

– Благодарю вас. А теперь насчет тетушкиной меховой накидки.

– Я сейчас же пришлю вам мисс О'Киф.

Она вышла из комнаты.

– Ну, знаешь, эта твоя миссис Бленкинсоп... – начал Томми.

Таппенс посмотрела на него с довольным видом.

– Одно из лучших моих изобретений, – перебила она его. – Очень рада, что мне снова удалось ее использовать. Я попыталась придумать какое-нибудь имя и вдруг вспомнила про миссис Бленкинсоп. Забавно, правда?

– Да, давненько все это было. Хватит с нас шпионажа, контршпионажа и тому подобных вещей.

– А мне так жалко. Это былоинтересно – жить в крошечном пансионе, перевоплотившись в другого человека, – я просто начинала верить, что я действительномиссис Бленкинсоп.

– Тебе повезло, что ты благополучно выпуталась из той истории, – заметил Томми. – Мне кажется, как я в свое время тебе и говорил, что ты переигрывала.

– Нет, неправда. Я очень точно ее сыграла. Приятная женщина, несколько глуповатая, целиком поглощенная своими тремя сыновьями.

– Именно об этом я и говорю. Вполне достаточно было бы одного сына. Ни к чему было осложнять дело тремя.

– Но они сделались для меня такими реальными. Дуглас, Эндрю... Боже мой, я забыла, как звали третьего. Прекрасно помню, как все они выглядели, какие у них были характеры, где они служили; а как бесцеремонно я пересказывала содержание писем, которые от них получала!

– Ну, с делами покончено, – прервал ее воспоминания Томми. – Здесь мы больше ничего не узнаем, поэтому забудем о миссис Бленкинсоп. После того как я умру и ты, похоронив меня и поплакав на моей могиле, поселишься в доме для престарелых, настанет самое время для тебя воображать себя миссис Бленкинсоп.

– Довольно скучно играть все время только одну роль, – возразила Таппенс.

– Как ты думаешь, почему старушкам нравится воображать себя Марией-Антуанеттой или мадам Кюри? – спросил Томми.

– Думаю, от скуки. Им просто очень скучно. Если у тебя ослабли ноги, и ты не может больше гулять, или у тебя артрит, и ты не можешь держать в руках спицы, тебе отчаянно хочется как-то себя развлечь, и ты начинаешь воображать себя какой-нибудь знаменитостью и с интересом наблюдаешь, как это у тебя получается. Я их отлично понимаю.

– В этом я совершенно уверен, – кивнул Томми. – Помоги боже тому дому престарелых, в котором ты поселишься. Я уверен, что ты постоянно будешь превращаться в Клеопатру.

– Нет, я не буду изображать известное историческое лицо, – покачала головой Таппенс. – Я буду, например, судомойкой в замке Анны Клевз, которая собирает и разносит разные пикантные сплетни.

Дверь отворилась, и вошла мисс Паккард в сопровождении высокой веснушчатой молодой женщины в форменном платье, которые носили все сестры и сиделки приюта. У нее были густые рыжие волосы.

– Это мисс О'Киф, а это – мистер и миссис Бересфорд. Они хотят вам что-то сказать. Вы меня извините? Меня спрашивает одна из пациенток.

Таппенс, не теряя времени, достала меховую накидку тетушки Ады, при виде которой мисс О'Киф пришла в восторг:

– О, какая изумительная вещь! Для меня она слишком хороша, она понадобится вам самой...

– Нет, право же, мне она не нужна. У меня недостаточно высокий рост. Она годится как раз для такой высокой девушки, как вы. Тетушка Ада тоже была высокого роста.

– О да! Она была очень видная пожилая дама. В молодости она, должно быть, была красавицей.

– Да, вероятно, так оно и было, – неуверенно согласился Томми. – А вот ходить за ней было, наверное, нелегко. Она отличалась весьма тяжелым характером.

– Да, вы совершенно правы. Зато сила духа у нее была, это бесспорно. Ничто не могло ее сломить. К тому же умом ее Бог не обидел. Вы не поверите, как ловко она умела про всех все разузнать.

– Но нрав у нее был нелегкий.

– Да, что верно, то верно. Но ведь самое неприятное, это когда постоянно хнычут и жалуются. А с мисс Фэншо скучать не приходилось. До чего интересные истории рассказывала она о прошлом – например, как однажды она скакала верхом на лошади вниз по лестнице, когда гостила в одном загородном доме. Как вы думаете, это правда?

– Очень похоже на нее, – ответил Томми.

– Никогда не знаешь, можно ли верить всем этим историям, которые рассказывают наши милые старушки. О преступниках, например, которых они разоблачили, – сию же минуту нужно бежать за полицией, а если не побежим, то всем грозит страшная опасность.

– Помню, в последний раз, когда мы здесь были, одна из них говорила, что ее отравили, – сказала Таппенс.

– Ах да, это миссис Локет. Ей это мерещится чуть ли не каждый день. Но она требует вызвать не полицию, а доктора – она просто помешана на докторах.

– А эта... эта маленькая старушка, что постоянно требует какао?..

– Это, должно быть, миссис Моди. Бедняжечка, ее больше нет с нами.

– Вы хотите сказать, что она от вас уехала?

– Нет, она умерла от тромбоза, совершенно внезапно. Она была очень привязана к вашей тетушке, хотя та не слишком ее жаловала – ведь покойница говорила не умолкая.

– А миссис Ланкастер уехала, как я слышала?

– Да, ее забрали родственники. Она так не хотела уезжать, бедняжка.

– А что это за история, которую она мне рассказала о камине в гостиной?..

– Ах, она постоянно что-нибудь рассказывала – о том, что с ней было, и о разных тайнах, которые ей известны.

– Она говорила о каком-то ребенке, которого похитили и убили...

– Удивительно, что только не приходит им в голову. Частенько они черпают сведения из телевизионных передач.

– Вам не тяжело работать в таком месте, среди подобных старушек? Весьма утомительно, должно быть.

– О нет! Я люблю старых людей, потому-то и стала работать по линии гериатрии.

– Вы давно здесь?

– Полтора года. – Она помолчала. – Но через месяц я отсюда ухожу.

– Ах вот как! Почему?

Впервые сестра О'Киф ответила смущенным тоном:

– Понимаете ли, миссис Бересфорд, хочется чего-то новенького.

– Но ведь вам придется заниматься такой же работой?

– О, конечно. – Она взяла соболью накидку. – Еще раз благодарю вас от всей души, приятно будет иметь что-нибудь на память о мисс Фэншо. Она была настоящая леди, немного таких осталось на свете.

Глава 5

СТАРУШКА ИСЧЕЗЛА

I

Вещи тетушки Ады прибыли. Письменный столик водворили на место и походили вокруг, восхищаясь эффектом. Маленький рабочий столик занял место этажерки, которую сослали в дальний угол холла. А картину, изображающую розовый домик, Таппенс повесила над камином у себя в спальне и любовалась ею каждое утро, когда пила чай.

Поскольку ее все еще слегка мучила совесть, она написала письмо, объясняя, как к ней попала эта картина, и добавила, что если миссис Ланкастер пожелает получить ее назад, то пусть немедленно даст о себе знать. Письмо она отправила по адресу: «Кливленд-отель», Джордж-стрит, Лондон, У.1, миссис Джонсон, для передачи миссис Ланкастер.

Ответа она не получила, а через неделю письмо вернулось назад с пометкой: «Имя адресата в отеле не значится».

– Как досадно, – сказала Таппенс.

– Возможно, они провели в отеле всего день или два, – предположил Томми.

– Обычно люди оставляют адрес, по которому следует пересылать письма.

– А ты сделала пометку: «Прошу переслать»?

– Конечно. Я вот что сделаю: позвоню им и спрошу. Они наверняка записали их в книгу для приезжающих.

– Я бы на твоем месте плюнул на эту историю, – сказал Томми. – О чем тут беспокоиться? Уверен, что эта старушенция давно забыла о своей картине.

– Но я все-таки попробую.

Таппенс села к телефону и в скором времени дозвонилась до «Кливленд-отеля».

Через несколько минут она вошла в гостиную, где сидел Томми.

– Очень интересно, Томми. Они никогдатам не останавливались. Ни миссис Джонсон, ни миссис Ланкастер. Им никто не заказывал номера, вообще нет никаких следов того, что они когда-нибудь туда приезжали.

– Я думаю, мисс Паккард перепутала название отеля. Записала второпях, потом потеряла, а запомнила неправильно. Ты же знаешь, такие вещи часто случаются.

– Не думаю, что такое могло бы случиться в «Солнечных горах». Мисс Паккард такая деловая и аккуратная женщина.

– Возможно, они заранее и не заказывали номера, а когда приехали, мест не оказалось. Ты же знаешь, не во всякой гостинице в Лондоне можно сразу же получить номер. Не понимаю, почемуты так беспокоишься.

Таппенс вышла.

Через минуту она вернулась.

– Я знаю, что я сделаю. Позвоню мисс Паккард и узнаю адрес конторы.

– Какой конторы?

– Разве ты не помнишь, она что-то говорила об адвокатской фирме, которая занималась делами миссис Ланкастер, пока Джонсоны были за границей?

Томми, занятый сочинением речи, с которой ему предстояло выступить на конференции, пробормотав себе под нос: «...если же возникнут чрезвычайные обстоятельства, то линия поведения, которую следует принять, должна заключаться...»,спросил:

– Как ты думаешь, Таппенс, можно ли здесь сказать: «линия поведения»!

– Ты слышал, что я сейчас сказала?

– Да. Хорошая мысль... Отличная мысль... Великолепная мысль. Так и сделай.

Таппенс вышла, а через секунду просунула голову в дверь:

– Так и напиши: «линия поведения». А что ты вообще-то делаешь?

– Я сочиняю речь, или, если угодно, доклад, который мне нужно будет прочесть на конференции МСОБ, и я бы очень просил мне не мешать.

– Прости.

Таппенс вышла. Томми продолжал писать – зачеркивал и снова писал. Его лицо начало проясняться, поскольку дело спорилось, однако дверь снова отворилась.

– Вот, – объявила Таппенс. – «Партингдейл, Гаррис, Локридж и Партингдейл», Линкольн-Террас, 32, У.К.2. Телефон: Холборн 05-1386. Юрисконсульт фирмы – мистер Экклз. – Она положила перед Томми листок бумаги. – Теперь дело за тобой.

– Ну уж нет! – твердо заявил Томми.

– Все равно тебе придется этим заняться. Ведь тетушка Ада – твоятетка.

– При чем тут тетушка Ада? А миссис Ланкастер вовсе не моя тетка.

– Но ведь речь идет об адвокатах,– настаивала Таппенс. – А с адвокатами должен вести дела только мужчина. Все юристы считают, что женщины дуры, и не обращают внимания...

– Весьма здравая точка зрения, – заметил Томми.

– Ну пожалуйста, Томми, помоги мне. Ты позвони по телефону, а я посмотрю твой доклад и, может, чем-нибудь тебе помогу.

Томми бросил на нее грозный взгляд, однако отправился звонить.

Вернувшись, он объявил:

– Ну, теперь можешь поставить на этом точку.

– Ты говорил с мистером Экклзом?

– Строго говоря, это был некий мистер Уиллз, рабочая лошадка фирмы «Партингдейл, Гаррис, Локридж и Партингдейл». Он вполне в курсе всех дел и разговаривал охотно. Все письма и прочую корреспонденцию следует адресовать хаммерсмитскому отделению банка «Сазерн-Каунтиз», а они уже направят все куда следует. И здесь, позволь тебе сказать, следы обрываются.Банки действительно направляют корреспонденцию куда нужно, но они никогда не скажут тебе адреса и вообще не дадут никакой информации, кто бы ни спрашивал. У них свои правила, и они никогда от них не отступают. Рот у них на замке, совсем как у наших премьер-министров.

– Отлично, я пошлю письмо в банк.

– Ну и посылай, только, ради всего святого, оставь меня в покое,а то я никогда не напишу свой доклад.

– Спасибо тебе, дорогой. Просто не знаю, что бы я без тебя делала. – Она поцеловала его в самую макушку.

– Подхалимка, – проворчал Томми.

II

Только в следующий четверг вечером Томми неожиданно спросил:

– Кстати, ты получила ответ на письмо к миссис Джонсон, которое послала через банк?

– Как мило с твоей стороны, что ты об этом спрашиваешь, – язвительно заметила Таппенс. – Нет, не получила. – И задумчиво добавила: – И не думаю, что когда-нибудь получу.

– Почему же?

– Да тебе ведь это неинтересно, – холодно сказала Таппенс.

– Послушай, Таппенс, я знаю, я был очень занят этой злополучной конференцией МСОБ. Слава богу, она бывает только раз в году.

– Начинается в понедельник, верно? И продлится пять дней...

– Четыре.

– И все вы отправитесь куда-нибудь в глушь, в какой-нибудь суперсекретный роскошный особняк, будете произносить речи, читать доклады и отбирать молодых людей на разные сверхсекретные посты в Европе, а то и еще подальше, предварительно взяв с них клятву о неразглашении. Я забыла, как расшифровывается МСОБ – всюду и везде сплошные сокращения.

– Международный союз по обеспечению безопасности.

– Ничего себе! Просто смешно. И наверняка там у вас повсюду «жучки», все прослушивается, и все прекрасно знают, кто о чем говорит.

– Вполне вероятно, – усмехнулся Томми.

– А тебе это, наверное, ужасно нравится?

– Ну, в известном смысле. Встречаешься, по крайней мере, со старыми друзьями.

– Все они, наверное, старые маразматики. А что, есть какая-нибудь польза от вашей деятельности?

– Бог мой, вот так вопрос! Разве можно на него ответить честно «да» или «нет»?

– А люди там как, ничего? Толковые?

– На этот вопрос я бы ответил «да». Некоторые очень даже.

– А старый Джош по-прежнему там?

– Да, я с ним увижусь.

– Что он сейчас собой представляет?

– Абсолютно глухой, полуслепой, страдает ревматизмом, но ты не поверишь, он всегда все знает, от него ничто не укроется.

– Понятно, – сказала Таппенс. Она задумалась. – Мне бы хотелось поехать туда с тобой.

Томми ответил извиняющимся тоном:

– Надеюсь, ты найдешь чем заняться в мое отсутствие.

– Возможно, – задумчиво проговорила Таппенс.

Муж бросил на нее подозрительный взгляд – с ней постоянно нужно было быть настороже.

– Таппенс, что ты затеваешь?

– Ничего... пока что. Я только размышляю.

– О чем?

– О «Солнечных горах». И о милой старушке, которая пьет молоко и рассказывает страшные истории о мертвых младенцах и каминах. Меня это заинтриговало. Я решила, что расспрошу ее об этом, когда мы в следующий раз приедем к тетушке Аде, но следующего раза не случилось, тетушка умерла. А когда мы снова приехали в «Солнечные горы», миссис Ланкастер... исчезла.

– Ты хочешь сказать, за ней приехали ее родственники и увезли ее? Это не называется «исчезла», это вполне естественно.

– Нет, она исчезла – на письма никто не отвечает, адреса никакого нет, найти его невозможно. Я более чем уверена, что она именно исчезла.

– Но...

Таппенс не дала ему договорить:

– Послушай, Томми, предположим, что совершено то или иное преступление. Все шито-крыто, никто ничего не знает; но предположим, что в семье есть человек, которому что-то известно, причем этот человек – старушка, которая любит поговорить, она постоянно со всеми болтает, и вы начинаете понимать, что это для вас небезопасно. Как ты думаешь, что в этом случае данная особа сделает?

– Подсыплет в суп мышьячку? – весело предположил Томми. – Или стукнет по голове?.. А может быть, столкнет с лестницы?

– Нет, это слишком открыто. Неожиданная смерть вызывает подозрения. Нет, она будет искать более простые пути. И найдет их. Отличный респектабельный дом для старушек из хороших семей. Она туда съездит, назвавшись миссис Джонсон или миссис Робинсон, или поручит это дело какому-нибудь третьему лицу, не вызывающему подозрений, а все финансовые расчеты будет вести через надежную адвокатскую фирму. При случае эта самая миссис Джонсон намекнет, что у ее родственницы бывают странные фантазии, ей мерещатся разные ужасы и она обожает о них говорить, как, впрочем, случается и с другими старушками. Никто не удивится, если она начнет молоть всякую чепуху насчет отравленного молока, будет рассказывать о мертвых младенцах, спрятанных позади камина, об украденных детях – ее никто не станет слушать. Просто скажут себе: эта старая мисс или миссис такая-то опять несет бог знает что. И никто, решительно никто не обратит никакого внимания.

– Если не считать миссис Томас Бересфорд, – заметил Томми.

– Да, ты прав.Я обратила.

– Но почему?

– Сама не понимаю, – задумчиво проговорила Таппенс. – Это как в сказке: щелкни пальцем только раз – до беды дойдет сейчас.Мне вдруг стало страшно. Мне всегда казалось, что «Солнечные горы» – это такое приятное спокойное место, а теперь я вдруг начала сомневаться – иначе никак не скажешь. Мне захотелось узнать побольше. И вот миссис Ланкастер исчезает. Кто-то ее похитил.

– Но зачем бы это стали делать?

– Единственное объяснение, которое приходит мне в голову, – это то, что она становилась все несноснее, с точки зрения родственников, – все больше болтала. А может быть, и другое: вдруг она кого-то узнала? Или ее узнали, или сказали что-нибудь такое, что у нее возникли новые идеи по поводу того, что когда-то случилось. Во всяком случае, по той или иной причине она стала опасной.

– Послушай, Таппенс, все это дело – сплошные «кто-то» или «что-то». Ты напридумывала бог знает что. С какой стати ты занимаешься вещами, до которых тебе нет никакого дела?

– Тебя послушать, так никому ни до чего нет дела, – возразила Таппенс. – Вот и сиди себе спокойно и не волнуйся.

– Оставь в покое эти «Солнечные горы».

– Туда я возвращаться не собираюсь, мне там нечего делать, я узнала все, что мне нужно. Мне кажется, пока старушка находилась там, она была в безопасности. Но я хочу выяснить, где она находится сейчас,я хочу ее найти, пока еще есть время,пока с ней ничего не случилось.

– Господи, да что с ней может случиться?

– Мне даже не хочется об этом думать. Но я напала на след и собираюсь стать Пруденс Бересфорд, частным сыщиком. Помнишь то время, когда нас называли «пара знаменитых детективов»?

– Это я был знаменитым детективом, а ты была мисс Робинсон, моим личным секретарем.

– Ну, не все время. Во всяком случае, именно этим я собираюсь заниматься, пока ты будешь в своем сверхсекретном роскошном особняке развлекаться играми в международный шпионаж. А я займусь делом, которое называется «Спасение миссис Ланкастер».

– Скорее всего, ты обнаружишь, что она цела и невредима.

– Очень на это надеюсь. Буду рада, как никто другой, если окажется именно так.

– Как же ты собираешься приступить к делу?

– Я уже сказала, сначала мне нужно все обдумать. Может быть, дать объявление? Нет, это было бы ошибкой.

– Будь осторожна, – сам не зная почему предостерег ее Томми.

Таппенс не удостоила его ответом.

III

В понедельник утром Альберт, верой и правдой служивший Бересфордам вот уже много лет, бывший, по сути дела, главной опорой их дома с тех самых пор, как его в качестве рыжего мальчишки-лифтера привлекли к борьбе с преступным миром, поставил на тумбочку между двумя кроватями поднос с утренним чаем, раздвинул портьеры, сообщил, что погода отличная, и вышел из комнаты, с достоинством неся свое значительно располневшее тело.

Таппенс зевнула, села на кровати, протерла глаза, налила чашку чаю, бросила в нее ломтик лимона и заметила, что день как будто бы прекрасный, но, впрочем, ничего нельзя сказать наверняка.

Томми со стоном повернулся на другой бок.

– Просыпайся, – сказала Таппенс. – Тебе ведь сегодня нужно кое-куда идти, ты что, забыл?

– О господи! – проворчал Томми. – Действительно нужно.

Он тоже сел и налил себе чаю, бросив одобрительный взгляд на висящую на стене картину.

– Должен тебе сказать, Таппенс, эта картина действительно очень хороша.

– Это от особого освещения – солнце из окна падает на нее сбоку.

– У нее такой мирный вид.

– Я определенно видела этот пейзаж раньше. Очень хотелось бы вспомнить где.

– Не понимаю, какое это имеет значение. Когда-нибудь вспомнишь.

Когда-нибудьменя не устраивает. Я хочу вспомнить сейчас.

– Но почему?

– Как ты не понимаешь? Это единственный ключ, которым я располагаю. Картина принадлежала миссис Ланкастер...

– Но эти два обстоятельства никак друг с другом не связаны, – перебил ее Томми. – Верно, что картина принадлежала миссис Ланкастер. Но она вполне могла купить ее на выставке, или это сделал кто-нибудь из ее родственников. Вполне возможно, что картину ей просто подарили. Она привезла ее в «Солнечные горы», потому что находила милой. Нет никаких оснований предполагать, что картина как-то связана с миссис Ланкастер лично.Если бы это было так, она не стала бы дарить ее тетушке Аде.

– Но это единственный ключ, который у меня есть, – упрямо повторила Таппенс.

– Такой прелестный мирный домик.

– Все равно я считаю, что он пустой.

– Что ты хочешь сказать, почему пустой?

– Я уверена, что в нем никто не живет. Мне кажется, никто и никогда из этого дома не выходил. Никто не ходил по этому мостику, никто не отвязывал лодку, чтобы взяться за весла и куда-нибудь плыть.

– Ради всего святого, Таппенс! – воскликнул Томми, глядя на жену. – Что это ты напридумывала?

– Мне это пришло в голову в первый же раз, как я увидела картину. Я подумала: «Как, должно быть, приятно жить в таком доме!» И сразу же на ум пришла мысль: «Но там ведь никто не живет, я уверена, что никто». Это показывает, что я видела этот дом раньше. Подожди минутку... подожди... вспоминаю... вспоминаю.

Томми продолжал смотреть на жену.

– Из окна, – пробормотала Таппенс, с трудом переводя дух. – Из окна машины? Нет, угол был бы другой. Или если плыть по каналу... маленький горбатый мостик, розовые стены, два тополя, нет, не два, больше. Боже мой, боже мой! Если бы только вспомнить...

– Полно, Таппенс. Прекрати это.

– Я непременно вспомню.

– Господи! – воскликнул Томми, взглянув на часы. – Я должен спешить. Вечно ты со своими фантазиями. Теперь какая-то картина, пейзаж dejа vu.

Он выскочил из постели и помчался в ванную. Таппенс откинулась на подушки и закрыла глаза, пытаясь восстановить в памяти картину, которая упорно от нее ускользала.

Томми наливал себе вторую чашку кофе, когда она наконец появилась, довольная и торжествующая.

– Вспомнила. Я знаю, где видела этот дом. Из окна вагона, когда ехала в поезде.

– Когда? Куда ты ехала?

– Этого я не знаю. Нужно подумать. Помню, я себе сказала: «Когда-нибудь приеду сюда посмотреть на этот дом». И пыталась разглядеть название следующей станции. Но ты же знаешь нынешние железные дороги. Половины станций просто не существует, так вот следующая, мимо которой мы проезжали, была полуразрушена, там все поросло травой, а вывески с названием вообще не было.

– Где, черт возьми, мой портфель? Альберт!

Начались лихорадочные поиски.

Томми вернулся в столовую, чтобы поспешно попрощаться. Таппенс сидела за столом, задумчиво глядя на яичницу.

– До свидания, – сказал Томми. – И ради бога, Таппенс, перестань совать нос в дела, которые тебя совершенно не касаются.

– Я полагаю, – задумчиво проговорила Таппенс, – что мне придется поездить по разным железнодорожным веткам.

Томми взглянул на нее с некоторым облегчением.

– Прекрасно, – одобрительно сказал он. – Купи сезонный билет. Можно купить такой, по которому за вполне разумную плату объездишь все Британские острова – хоть тысячу миль. Это тебе вполне подходит. Будешь пересаживаться с поезда на поезд и ездить по всем направлениям. Этого тебе хватит на все время, пока меня не будет.

– Передай привет Джошу.

– Непременно, – сказал он и добавил, обеспокоенно взглянув на жену: – Жаль, что тебе нельзя со мной поехать. Смотри не... не натвори каких-нибудь глупостей.

– Ничего подобного я не собираюсь делать.

Глава 6

ТАППЕНС ВЗЯЛА СЛЕД

– О господи! – со вздохом пробормотала Таппенс. – О господи!

Она мрачно огляделась вокруг. Никогда, говорила она себе, никогда она не чувствовала себя такой несчастной. Разумеется, она знала, что ей будет не хватать Томми, однако не предполагала, что будет так без него скучать.

В течение всей их супружеской жизни они почти никогда не расставались на более или менее длительное время. Работая вместе до брака, они называли себя «юными искателями приключений». Им пришлось пережить немало трудных и опасных ситуаций, потом они поженились, у них родилось двое детей, и как раз в то время, когда им стало скучновато и они почувствовали, что молодость уходит, разразилась Вторая мировая война, и они каким-то совершенно невероятным образом оказались втянутыми в дела британской разведки. Эту не совсем обычную пару привлек к делу некий господин, который называл себя «мистер Картер» и перед которым, несмотря на то что он казался незаметным и ничем не примечательным, склонялись все, даже вышестоящие. Их опять ждали приключения, и снова они были вместе, что, к слову сказать, вовсе не входило в планы «мистера Картера». Он привлекал к работе только одного Томми. Но Таппенс, проявив природную изобретательность, сумела подслушать все, что ей было нужно, и когда Томми явился в пансион в прибрежной деревушке под видом некоего мистера Медоуза, то первой, кого он там встретил, была пожилая дама, сидевшая в кресле со спицами в руках. Она одарила его невинным взглядом, и он вынужден был поздороваться с так называемой миссис Бленкинсоп. После этого они работали уже вместе.

Однако, решила Таппенс, на этот раз подобный номер не пройдет. Сколько бы она ни подслушивала, какую бы изобретательность ни проявляла, она никоим образом не может проникнуть в этот сверхсекретный особняк, принять участие во всех хитрых делах МСОБ. «Прямо какой-то закрытый клуб матерых шпионов», – раздраженно подумала она. Без Томми в доме было пусто, она чувствовала себя совсем одинокой. «Что же мне делать? – размышляла она. – Чем бы заняться?»

Впрочем, вопрос этот был чисто риторическим, поскольку она отлично знала, чем собирается заняться, и уже наметила первые шаги. На этот раз речь, конечно, ни в коей мере не шла о разведке, контршпионаже и прочих подобных вещах. И вообще ничего официального. «Пруденс Бересфорд, частный сыщик, – вот что я такое», – сказала себе Таппенс.

Днем, наскоро поев, она разложила на обеденном столе расписания поездов, путеводители, карты и даже свои старые дневники, которые умудрилась разыскать.

В течение последних трех лет (она была уверена, что не раньше) она ехала куда-то на поезде и, выглянув из окна вагона, увидела дом. Но куда же она ехала?

Как и многие люди в наши дни, Бересфорды передвигались в основном на машине. По железной дороге они ездили редко.

Разумеется, они ездили в Шотландию к своей дочери Деборе, но всегда ночным поездом.

Пензанс, место, где они проводили летний отдых. Однако этот маршрут она знала наизусть.

Нет, это был гораздо менее знакомый путь.

Прилежно и старательно Таппенс составила список всех предпринятых ею поездок, среди которых могла оказаться та самая, которую она ищет. Раз или два на скачки, визит в Нортумберленд, два возможных места в Уэльсе, крестины, две свадьбы, распродажа, на которую они ездили, щенки, которых она возила своей приятельнице, занимавшейся разведением собак, – та, как ей помнится, заболела гриппом. Они должны были встретиться на какой-то богом забытой узловой станции, название которой выскочило из памяти.

Таппенс вздохнула. По-видимому, лучше всего последовать совету Томми: купить сезонный билет и действительно проехать по всем наиболее вероятным маршрутам.

В небольшую записную книжечку она внесла кое-какие отрывочные воспоминания, которые могли оказаться полезными.

Вот, например, шляпа. Она забросила шляпу в сетку для вещей. На ней была шляпа, значит, это была свадьба или крестины – уж во всяком случае, не щенки.

И еще одно воспоминание – она скидывает с ног туфли, очевидно, у нее устали или болели ноги. Да... совершенно точно... она посмотрела на розовый домик, сбрасывая в этот момент с ног туфли, потому что у нее разболелись ноги.

Итак, это было какое-то светское мероприятие, на которое они ехали или с которого возвращались... конечно, возвращались... ведь ноги болели оттого, что ей пришлось долго стоять в новых туфлях. А какая на ней была шляпа? Это может помочь. С цветами – летняя шляпа, подходящая для свадьбы, или же бархатная, зимняя?

Таппенс занималась тем, что выписывала необходимые данные из расписаний разных железнодорожных веток, когда вошел Альберт, чтобы спросить, что она желает на ужин и что нужно заказать мяснику и бакалейщику.

– Я думаю, что в ближайшие дни меня не будет дома, – ответила Таппенс. – Так что ничего заказывать не нужно. Мне необходимо кое-куда съездить.

– Может быть, вам приготовить бутербродов?

– Пожалуй. С ветчиной или еще с чем-нибудь.

– С яйцом? С сыром? А еще у нас в холодильнике стоит открытая банка с паштетом. Его давно пора съесть.

Это предложение было не слишком заманчивым, однако Таппенс сказала:

– Хорошо, так и сделайте.

– А как быть с письмами? Нужно их пересылать?

– Я даже не знаю, куда поеду.

– Все ясно, – отозвался Альберт.

Приятно иметь дело с Альбертом, он не задает лишних вопросов, ему ничего не нужно объяснять.

Альберт вышел, а Таппенс вернулась к своим планам. Она должна вспомнить светское мероприятие, при котором необходима была шляпа и нарядные туфли. К сожалению, все, которые она припомнила, располагались на разных железнодорожных линиях. На одну свадьбу они ездили по южной дороге, на другую – в Восточную Англию. А крестины были на севере, в Бедфорде.

Если бы только ей удалось вспомнить, какой был пейзаж... Она сидела с правой стороны, у правого окна. На что она смотрела перед тем,как они подъехали к каналу? Что это было? Лес? Деревья? Фермы? Или какие-то постройки вдалеке?

Напряженно стараясь это вспомнить, она подняла голову и нахмурилась, увидев вернувшегося Альберта. Откуда ей было знать в тот момент, что Альберт, который стоял перед ней, требуя внимания, был ни больше ни меньше как ниспослан ей свыше.

– Ну что там еще,Альберт?

– Дело в том, что, если вас завтра не будет дома...

– И послезавтра тоже, а возможно...

– Вы не возражаете, если я попрошу дать мне выходной день?

– Нисколько. Пусть будет выходной.

– У нас заболела Элизабет, у нее сыпь. Милли предполагает, что это корь.

– О господи! – Милли – это жена Альберта, а Элизабет – их младшая дочь. – Разумеется, Милли хочет, чтобы вы были дома.

Альберт жил в маленьком домике в нескольких кварталах от Бересфордов.

– Не совсем так... Когда у нее столько дел, она предпочитает, чтобы меня дома не было, говорит, я путаюсь у нее под ногами. Речь идет о старших детях, их нужно было бы увезти из дому.

– Конечно, надо, чтобы они не заразились.

– Ну, знаете, мне кажется, лучше, чтобы ребенок переболел, да и дело с концом. Чарли уже болел, и Джин тоже. Но, во всяком случае, я хотел бы взять выходной. Вы не возражаете?

Таппенс заверила его, что не возражает.

Что-то, однако, шевельнулось в глубине ее сознания – какая-то важная ассоциация. Корь... Конечно же, корь. Что-то связанное с корью.

Почему, каким образом этот дом на канале связан с корью?..

Конечно же, это Антея! Антея – крестница Таппенс, а ее дочь Джейн закончила свой первый семестр в школе-интернате. Должен был состояться праздник «Раздача наград», и Антея позвонила ей, Таппенс, и рассказала, что ее младшие подхватили корь, у них сыпь; оставить их дома не с кем, а Джейн будет так огорчена, если никто не приедет на праздник, – не может ли поехать Таппенс?..

И Таппенс ответила: конечно, у нее нет никаких определенных планов. Она поедет в школу, возьмет Джейн и свезет ее куда-нибудь, накормит обедом, а потом они вернутся в школу и будут смотреть спортивные состязания и принимать участие в других развлечениях. К тому же там будет специальный школьный поезд.

Все вернулось, она все вспомнила с необычайной отчетливостью, даже платье, которое на ней было, – легкое летнее платье с васильками!

Дом она видела на обратном пути.

На пути туда она всю дорогу читала журналы, которые купила на вокзале, а на обратном пути читать было нечего, и она смотрела в окно, пока не задремала, утомившись от событий этого дня и от того, что отчаянно болели ноги.

Когда она проснулась, поезд шел вдоль канала. Местность была довольно лесистая, иногда встречались мостики, вилась лента дороги, мелькали отдаленные фермы; но населенные пункты не попадались.

Поезд стал замедлять ход без всякой видимой причины – вероятно, был закрыт светофор. Дернувшись, он остановился возле горбатого мостика, перекинутого через канал, – канал, похоже, был заброшен, им больше не пользовались. На другом берегу, совсем рядом с водой, стоял дом. Таппенс тогда подумала, что никогда не видела ничего прелестнее этой картины: милый аккуратный домик, освещенный золотыми лучами предвечернего заходящего солнца.

Вокруг не было видно ничего живого – ни собаки, ни скотины. Ставни, однако, не были закрыты. В доме, вероятно, жили, но в данный момент там никого не было.

«Надо навести справки насчет этого дома, – подумала Таппенс. – Как-нибудь приехать сюда и взглянуть на него. Именно в таком доме мне хотелось бы жить».

Поезд дернулся и медленно двинулся дальше.

«Нужно будет посмотреть название близлежащей станции, – решила Таппенс, – чтобы знать, где находится этот дом».

Однако поблизости никакой станции им так и не попалось. В то время на железной дороге проводилась реконструкция – какие-то станции закрывались, в некоторых случаях даже сносились постройки, а заброшенные платформы зарастали травой. Поезд продолжал идти вперед – двадцать минут, полчаса, однако не было видно никаких ориентиров. Только вдалеке, среди полей, виднелся шпиль сельской церкви.

Потом они проезжали по заводскому району – высокие трубы, ряд типовых жилых домов. А затем снова пошли поля.

«Как будто бы этот дом мне просто приснился! – подумала Таппенс. – А может быть, действительно я видела его во сне? Сомневаюсь, что мне когда-нибудь случится сюда вернуться, чтобы еще раз на него посмотреть, – слишком сложно. Но все-таки очень жаль. Возможно... Может быть, когда-нибудь я его еще увижу – чисто случайно».

И она о нем забыла и не вспоминала до тех пор, пока не увидела висящую на стене картину, которая воскресила забытые воспоминания.

И вот теперь, благодаря случайному слову, оброненному Альбертом, все наконец прояснилось.

Впрочем, говоря по правде, говорить о конце было рано: настоящие поиски только начинались.

Таппенс выбрала три карты, путеводитель и разные другие материалы.

Она уже приблизительно знала, где нужно искать. Большим крестом пометила школу, в которой училась Джейн, – школа находилась на боковой ветке. Она, должно быть, спала, когда поезд с этой боковой ветки перешел на главную.

Район поиска оказался довольно большим: к северу от Медчестера, к юго-востоку от Маркет– Бейзинга – небольшого городка, который тем не менее является крупной узловой станцией, и, вероятно, к западу от Шейлборо.

Она возьмет машину и выедет рано утром.

Таппенс прошла в спальню и стала смотреть на картину, висящую над камином.

Да, сомнений нет. Именно этот дом она видела из окна вагона три года тому назад. Дом, который собиралась непременно когда-нибудь посмотреть вблизи.

Это когда-нибудь наступило. Оно будет завтра.

Книга вторая

ДОМ НА КАНАЛЕ

Глава 7

ДОБРАЯ ВЕДЬМА

На следующее утро, прежде чем выехать, Таппенс еще раз внимательно изучила картину, не столько для того, чтобы закрепить в памяти разные детали, сколько для того, чтобы как следует запомнить положение дома на местности. На этот раз она будет смотреть на него не из окна вагона, а с дороги. Угол зрения будет совсем иной. Ей могут встретиться и другие горбатые мостики через заброшенные каналы, другие дома, похожие на этот (впрочем, этому Таппенс отказывалась верить).

Картина была подписана, но очень неразборчиво, ясно видно было только одно: фамилия начиналась на Б.

Выйдя из спальни, где висела картина, Таппенс проверила все необходимые вещи: железнодорожный алфавитный указатель с прилагаемой к нему картой железных дорог; набор топографических карт местности, где находились города Медчестер, Вестли, Маркет-Бейзинг, Мидлшем, Инчуэлл, – именно этот треугольник она собиралась исследовать. Кроме того, она приготовила сумку со всеми необходимыми вещами на тот случай, если не удастся вернуться домой в этот же день – ведь только до предполагаемого района поисков ей предстояло ехать не менее трех часов, после чего нужно будет без конца блуждать по проселочным дорогам в поисках похожего канала.

Сделав остановку в Медчестере, для того чтобы выпить кофе и перекусить, она, не теряя времени, поехала вдоль железнодорожной линии по проселочной дороге, которая шла по лесистой местности, пересеченной множеством ручьев и речушек.

Как и везде в сельских районах Англии, на дорогах была масса указателей с названиями, которых Таппенс никогда не слышала, причем эти указатели далеко не всегда вели в указанное место. В системе коммуникаций этого района была какая-то особая, непонятная хитрость. Дорога петляла, сворачивая от канала, а когда вы ехали по ней дальше, надеясь, что она снова приведет вас к каналу, из этого ничего не получалось. Если вы направлялись в сторону Грейт-Мичендена, то следующий указатель предлагал вам выбирать из двух дорог, одна из которых вела в Пенингтон– Спэрроу, а другая – в Фарлингфорд. Если вы выбирали Фарлингфорд, вам действительно удавалось попасть в это место, однако следующий же указатель твердо отсылал вас назад в Медчестер, так что вы практически возвращались на исходные позиции. Таппенс так и не удалось добраться до Грейт-Мичендена, и ей понадобилось довольно много времени на то, чтобы найти потерянный канал. Было бы намного легче, если бы она точно знала, какую именно деревню она ищет. Блуждать вдоль каналов, руководствуясь картой, было довольно затруднительно. Время от времени она возвращалась к железной дороге, это придавало ей бодрости, и она с радостью и надеждой устремлялась к какому-нибудь Биз-Хиллу, Саут-Уинтертону и Фаррел-Сент-Эдмунду. В городке Фаррел-Сент-Эдмунд некогда была железнодорожная станция, но ее давным-давно упразднили. Как было бы славно, думала Таппенс, если бы нашлась, наконец, дорога не такая строптивая, как все остальные, которая шла бы себе послушно вдоль канала или по железной дороге, – насколько все было бы легче.

Дело шло к вечеру, и с каждым часом Таппенс все больше становилась в тупик. Иногда ей попадалась ферма, стоящая на канале, однако дорога, приведшая ее на эту ферму, не желала больше иметь что-либо общее с каналом и, взбежав на холмы, приводила в какой-нибудь Уэстпенфолд, где на центральной площади стояла церковь. Ни то, ни другое ей было абсолютно не нужно.

Следуя оттуда по разбитой, в глубоких колеях, дороге – единственной, по которой можно было выбраться из Уэстпенфолда и которая, согласно ее ощущению местности (надо сказать, оно становилось все менее надежным), вела в направлении, прямо противоположном тому, куда ей нужно было ехать, она внезапно оказалась в таком месте, где узкая дорога разветвлялась на две, ведущие направо и налево. Там еще сохранились остатки указателя, обе стрелки которого были отломаны.

«Куда же ехать? – спросила себя Таппенс. – Никому не известно. И мне тоже».

Она повернула налево.

Дорога извивалась, сворачивая то вправо, то влево. Наконец, сделав крутой поворот, она расширилась и стала подниматься вверх по высокому безлесному холму. Достигнув вершины, дорога круто пошла вниз. Где-то невдалеке раздался жалобный свисток, похожий...

«Похоже на поезд», – с надеждой сказала себе Таппенс.

Это действительнобыл поезд, и минутой позже она увидела внизу рельсы, а на них – товарный поезд, который двигался вперед, жалобно гудя. А позади железной дороги был канал, на противоположном берегу которого стоял дом, и Таппенс тут же его узнала; рядом был виден горбатый мостик из розового кирпича. Дорога нырнула под железнодорожные пути, потом вышла на поверхность; она вела прямо к мостику, такому узкому, что Таппенс пришлось ехать с величайшей осторожностью. За мостом дорога шла слева от дома. Таппенс проехала дальше, отыскивая подъезд. Его не было видно – дом отделяла от дороги достаточно высокая стена.

Итак, дом находился справа от нее. Она остановила машину, вернулась к мосту и стала смотреть на дом с этой стороны.

Почти все его высокие окна были закрыты зелеными ставнями. Дом выглядел пустым и заброшенным. Однако ласковые лучи заходящего солнца придавали ему мирный приятный вид. Не было никаких признаков, говорящих о том, что в доме кто-то живет. Таппенс вернулась к машине и проехала немного дальше. Справа тянулась высокая стена, с левой стороны дорогу окаймляла живая изгородь, за которой виднелись зеленые поля.

Наконец Таппенс увидела в стене сквозные ворота из кованого железа. Остановив машину на краю дороги, она вышла и заглянула сквозь решетку ворот внутрь. Встав на цыпочки, можно было заглянуть и поверх них. Она увидела сад. Теперь это, конечно, не ферма, хотя в прошлом, возможно, было именно так. Садом явно занимались. Нельзя сказать, чтобы там все было в полном порядке, однако очевидно, что кто-то старается за ним следить, хотя и не всегда успешно.

К дому от ворот через сад вела аллея, огибая дом и подходя к самой двери. По идее, это должен бы быть парадный вход, однако, судя по виду двери – она была ничем не примечательна, но достаточно крепка, – это была задняя дверь и соответственно черный ход. С этой стороны дом выглядел совсем иначе. Начать с того, что он не был пустым. В нем жили люди. Окна были открыты, на них от ветра развевались занавески, у двери стоял бак для мусора. В дальнем конце сада Таппенс заметила человеческую фигуру – немолодой грузный мужчина что-то копал, медленно и сосредоточенно. Если смотреть с этой стороны, дом не таил в себе никакого очарования. Ни одному художнику не пришло бы в голову его рисовать. Самый обыкновенный дом, в котором живут люди. Таппенс не знала, как ей быть. Может, вернуться восвояси и навсегда забыть этот дом? После того как она потратила столько труда, чтобы его найти? Ну уж нет. Который теперь час? Она посмотрела на свои часики, но они остановились. Внутри дома послышался звук открываемой двери. Таппенс снова заглянула через решетку ворот.

Дверь дома распахнулась, и оттуда вышла женщина. Увидев Таппенс, она остановилась, но потом пошла к воротам по аллее. «О, да это добрая ведьма!» – подумала Таппенс.

Женщине было около пятидесяти лет. Ее длинные, не убранные в прическу волосы развевались на ветру. Она напомнила Таппенс картину (кажется, Невинсона), на которой изображена молодая ведьма на метле. Потому, наверное, Таппенс и пришло в голову это слово. Однако в женщине не было ничего от молодости или красоты. Она была далеко не молода, лицо ее покрывали морщины, и одета она была неряшливо и небрежно. На голове у нее торчала остроконечная шляпа, нос едва не сходился с подбородком. Казалось бы, вид у нее должен быть зловещий, однако ничего зловещего в ней не было. Она прямо-таки излучала бесконечную доброжелательность. «Да, – думала Таппенс, – ты, конечно, похожа на ведьму, но ты добраяведьма. Таких, как ты, кажется, называли «белыми ведьмами».

Женщина нерешительно приблизилась к воротам.

– Вы кого-нибудь ищете? – спросила она. У нее был приятный деревенский говор.

– Простите меня, пожалуйста, – сказала Таппенс, – за то, что я так бесцеремонно заглядываю в ваш сад. Но меня очень интересует ваш дом.

– Не хотите ли зайти и осмотреть наш садик? – предложила добрая ведьма.

– Право же... благодарю вас, мне неловко вас беспокоить.

– Какое же тут беспокойство? Я ничем не занята. Хороший денек, не правда ли?

– Да, отличный, – согласилась Таппенс.

– Я было подумала, что вы заблудились, – сказала добрая ведьма. – Это иногда случается.

– Нет, просто когда я спускалась с холма по ту сторону моста, то увидела ваш дом и подумала: какая прелесть!

– Да. С той стороны он выглядит лучше всего, такой красивый, – сказала женщина. – Иногда даже приезжают художники, чтобы его нарисовать, – раньше, во всяком случае, приезжали... Помню, однажды...

– Да, – кивнула Таппенс, – такой прелестный вид, несомненно, должен был их привлекать. Мне кажется, что я... видела картину... на одной выставке, – торопливо добавила она. – Домик, похожий на этот. Может быть, это они был.

– О, вполне возможно. Забавно, знаете ли: приезжает художник, рисует картину. А потом начинают приезжать и другие. Тем более что каждый год устраивается местная выставка картин. И все художники выбирают один и тот же вид. Не понимаю почему. Какой-нибудь луг и ручей, или особо заметный дуб, купу плакучих ив, либо церковь нормандских времен – всегда одну и ту же. Пять или шесть картин, изображающих одно и то же место, причем большинство из них никуда не годятся. Впрочем, я ничего не понимаю в картинах. Заходите, пожалуйста.

– Вы очень добры, – поблагодарила Таппенс. – У вас миленький садик, – добавила она.

– Да, он неплох. Сажаем немного цветов, овощи и всякое такое. Но муж теперь не может много работать, а у меня нет времени – домашние дела да хлопоты.

– Я уже однажды видела ваш дом из окна вагона, – сказала Таппенс. – Поезд замедлил ход, я обратила на него внимание и подумала, увижу ли я его когда-нибудь еще. Это было довольно давно.

– А теперь стали спускаться с холма на машине, и вот он, – подхватила женщина. – Забавные иногда случаются вещи, не правда ли?

«Слава богу, – подумала Таппенс, – эту женщину легко разговорить. Не нужно ничего придумывать. Просто говоришь то, что приходит в голову».

– Не хотите ли зайти в дом? – пригласила добрая ведьма. – Я вижу, вас все интересует. Дом, знаете ли, старинный, позднегеоргианской эпохи, только, конечно, с разными пристройками. Нам, правда, принадлежит только половина дома.

– О да, я вижу. Он разделен пополам, верно?

– Наша – задняя половина дома. Другую часть, собственно фасад, вы как раз и видите со стороны моста. Довольно странный способ делить дом таким образом, на мой взгляд. Мне казалось, удобнее было разделить его иначе – на правую и левую части, а не на переднюю и заднюю. У нас, как я сказала, задняя половина.

– Вы давно здесь живете? – спросила Таппенс.

– Три года. После того как муж вышел на пенсию, его потянуло на природу, захотелось поселиться в каком-нибудь тихом, спокойном местечке. И чтобы не слишком дорого. Этот дом как раз сдавался дешево, потому что он так далеко от всего. Никакого жилья поблизости.

– Я издали видела церковь.

– А-а, это Сэттон-Чанселор. Две с половиной мили отсюда. Мы, разумеется, принадлежим к этому приходу, но между нами и деревней нет ни одного дома. Да и сама деревушка маленькая. Не хотите ли выпить чашечку чаю? – спросила добрая ведьма. – Я как раз поставила чайник на огонь, минуты за две до того, как вас увидела. – Она приложила обе руки ко рту и крикнула: – Эймос!

Старик, который работал в саду, повернул голову.

– Чай через десять минут! – крикнула ему жена. Он поднял руку, показывая, что слышал, а она открыла дверь и жестом пригласила Таппенс войти.

– Моя фамилия Перри, – дружелюбно сообщила хозяйка. – Элис Перри.

– А моя – Бересфорд, – в свою очередь, представилась Таппенс. – Миссис Бересфорд.

– Входите, миссис Бересфорд, посмотрите, как мы живем.

Таппенс на минуту задержалась на пороге. Она подумала: «Мне кажется, будто я Гретель, которую вместе с Гансом колдунья пригласила в дом. А дом, наверное, пряничный... так, по крайней мере, должно быть».

Потом она снова посмотрела на Элис Перри и подумала, что никакой это не пряничный домик Ганса и Гретель, а хозяйка – самая обыкновенная женщина. Нет, не такая уж обыкновенная. У нее несколько странное, чрезмерное дружелюбие. Она вполне может кого-нибудь заколдовать, однако чары у нее добрые, а не злые. Слегка пригнув голову, Таппенс переступила порог ведьмина дома.

Внутри было довольно темно. Миссис Перри провела ее узким коридором в кухню, а потом через кухню в гостиную, из которой вела дверь в другую комнату, где хозяева, по-видимому, в основном проводили время. Ничего особо интересного в доме не было. Скорее всего, предположила Таппенс, эта часть была пристроена к главному дому в поздневикторианский период. Она состояла из темного коридора, в который выходило несколько комнат. Это горизонтальное расположение делало жилище узким и не слишком уютным. Действительно, довольно странно было разделить дом таким образом.

– Присядьте, пожалуйста, а я принесу чай, – сказала миссис Перри.

– Позвольте вам помочь.

– О, не беспокойтесь, это не займет и минуты. У меня уже все приготовлено, стоит на подносе.

Из кухни послышался свисток. Это, по-видимому, чайник возвестил о том, что вода закипела. Миссис Перри вышла и через одну-две минуты вернулась с подносом, на котором стояло все необходимое для чая: тарелка с овсяными лепешками, банка варенья и три чашки на блюдечках.

– Боюсь, что наш дом разочаровал вас, когда вы вошли внутрь, – сказала миссис Перри.

Это было весьма проницательное замечание, близкое к истине.

– О нет, – возразила Таппенс.

– А я бы на вашем месте непременно почувствовала разочарование. Они же совсем не похожи, верно? Я имею в виду – фасад дома и его задняя половина. Однако жить в нашей части удобно и приятно. Правда, комнат здесь не слишком много и света маловато, зато разница в цене достаточно велика.

– Кто же поделил этот дом на две части и почему?

– О, это было много лет тому назад, как мне кажется. Тот, кто это сделал, думал, наверное, что дом слишком велик или неудобен. Он, вероятно, собирался приезжать сюда только на уик-энд. Вот и оставил себе лишь хорошие комнаты – столовую и гостиную, а из кабинета сделал маленькую кухоньку; наверху остались несколько спален и ванная. Затем он отгородил свою часть стеной, а ту половину, где была кухня, старинная буфетная и прочие хозяйственные помещения, привел в порядок и сдал внаем.

– А кто живет в фасадной части? Или они только приезжают на уик-энд?

– Там сейчас никто не живет, – ответила миссис Перри. – Возьмите еще лепешечку, дорогая.

– Благодарю вас.

– По крайней мере, за последние два года никто сюда не приезжал. Я даже не знаю, кому теперь принадлежит та часть дома.

– А тогда, когда вы только что здесь поселились?

– Тогда здесь бывала молодая женщина, говорят, она была актрисой. По крайней мере, так мы слышали. Но мы ее почти никогда не видели. Так, изредка, мельком. Она приезжала поздно вечером в субботу, после спектакля, наверное. А в воскресенье вечером уже уезжала.

– Таинственная особа, – сказала Таппенс, поощряя собеседницу к дальнейшим рассказам.

– Именно такой она мне и казалась. Я придумывала о ней целые истории. Иногда воображала, что она – Грета Гарбо. Понимаете, так же как та,она всегда приезжала в темных очках и надвинутой на глаза шляпке. Господи, а у меня-то на головеэтот дурацкий колпак! – Смеясь, она сняла остроконечную шляпу. – Это для пьесы, которую мы собираемся ставить в нашем приходе в Сэттон-Чанселоре, – объяснила она. – Нечто вроде сказки, главным образом для детей. Я играю там ведьму, – добавила она.

– Ах вот как, – отозвалась Таппенс растерянно и торопливо добавила: – Как замечательно!

– Правда? Вы согласны? Я как раз подхожу для этой роли. – Смеясь, она дотронулась до своего подбородка. – У меня именно такое лицо, которое нужно для этой роли. Надеюсь, люди не станут воображать, что у меня дурной глаз или еще что-нибудь в этом духе.

– Не думаю, что у них возникнут такие мысли, – возразила Таппенс. – Я уверена, вы будете играть не ведьму, а добрую волшебницу.

– Рада, что вы так считаете, – сказала миссис Перри. – Так вот, я говорю, что эта актриса – не помню, как ее звали, кажется, мисс Марчмент, а может, как-нибудь иначе, – вы не поверите, чего я только о ней не выдумывала. Я ведь ее почти никогда не видела, почти никогда с ней не разговаривала. Иногда мне казалось, что она ужасно застенчивая и нервная, что за ней гоняются репортеры, но она их избегает. А еще я воображала – вам покажется это ужасной глупостью – разные жуткие истории о ней. Например: а что, если она от кого-то прячется, не хочет, чтобы ее узнали? Может, она вовсе и не актриса? Может, ее ищет полиция, потому что она преступница? Страшно интересно выдумывать всякие истории. В особенности если ведешь замкнутую жизнь, ни с кем особо не встречаясь.

– И ее никто никогда не сопровождал?

– В этом я не уверена. Конечно, стена, которую возвели, когда делили дом пополам, не такая уж толстая, так что иногда можно слышать голоса и прочие звуки. Мне кажется, она иногда кого-то с собой привозила на уик-энд. – Миссис Перри покивала, словно подтверждая свою мысль. – Какого-то мужчину. Возможно, им нужно было уединиться и они искали место, где бы их никто не видел.

– Он, верно, был женат, – сказала Таппенс, захваченная этой игрой воображения.

– Ну конечно, женат, как же иначе? – уверенно сказала миссис Перри.

– А вдруг этот человек, с которым она приезжала, был ее муж? И он специально купил этот дом вдали от всего, потому что собирался ее убить и закопать тело где-нибудь в саду.

– Ну и воображение у вас, дорогая, – заметила миссис Перри. – Мне бы это и в голову не пришло.

– И все-таки кто-тодолжен о ней знать, – продолжала Таппенс. – Агенты, с помощью которых был куплен дом. Кто-то подобного рода.

– Да, вы, наверное, правы, – согласилась миссис Перри. – Но я-то предпочитаю незнать – вы понимаете, что я имею в виду?

– О да, отлично понимаю.

– У этого дома особая атмосфера, возникает такое ощущение, что здесь может случиться все, что угодно.

– К ней кто-нибудь приходил убирать и вообще делать что-то по хозяйству?

– Здесь очень трудно кого-нибудь найти.

Входная дверь открылась. Вошел грузный мужчина, который до этого копался в саду. Он подошел к раковине, открыл кран, очевидно, для того чтобы вымыть руки, и после этого вошел в гостиную.

– Это мой муж, – сказала миссис Перри. – У нас гостья, Эймос. Это миссис Бересфорд.

– Здравствуйте, как поживаете? – поздоровалась с ним Таппенс.

Эймос Перри был высокий неуклюжий человек. В комнатах он казался еще больше и грузнее, чем она его себе представляла раньше. Несмотря на то, что двигался он медленно и ходил волоча ноги, все равно он производил впечатление крепкого и сильного мужчины. Он сказал:

– Приятно с вами познакомиться, миссис Бересфорд.

Он улыбался, и голос у него был приятный, однако Таппенс на какой-то момент показалось, что у него, как говорится, «не все дома». В его взгляде сквозило простодушие дурачка, и Таппенс подумала, что миссис Перри выбрала это удаленное место для того, чтобы скрыть умственную неполноценность своего мужа.

– Он так любит наш сад, – сказала миссис Перри.

С приходом мистера Перри возникла какая-то напряженность. Разговор поддерживала в основном миссис Перри, однако теперь она вела себя совершенно иначе. В ее речи чувствовалась нервозность, и все ее внимание теперь было устремлено на мужа. Она старалась втянуть его в разговор: так обычно делает мать, желая показать перед гостями своего застенчивого ребенка с наиболее выгодной стороны и опасаясь, что он окажется на это неспособным. Допив свой чай, Таппенс встала.

– Мне нужно ехать, – сказала она. – От души благодарю вас за гостеприимство, миссис Перри.

– Вы должны сначала взглянуть на наш сад. – Мистер Перри поднялся с места. – Пойдемте, я вам его покажу.

Они вместе вышли из дома, и он повел ее по аллее в дальний угол, еще дальше того места, где он прежде копал землю.

– Славные цветочки, не правда ли? – сказал он. – У нас здесь есть розы, только теперь этот сорт не в моде. Видите, вот эта? Белая с красными полосками.

– «Командор Борепэр», – назвала сорт Таппенс.

– Мы-то называем ее «Ланкастер и Йорк», – сказал Перри. – «Алые и Белые Розы». Помните, была такая война? Приятно пахнет, правда?

– Изумительно.

– Гораздо лучше, чем эти новомодные гибриды.

Сад выглядел трогательно жалким. На клумбах оставалось еще порядочно сорняков, хотя они, по-видимому, иногда выпалывались, а вот цветы были старательно, хотя и непрофессионально, подвязаны.

– Яркие краски, – проговорил мистер Перри. – Люблю яркие краски. К нам часто приходят смотреть наш сад. Я рад, что вы тоже к нам пришли.

– Спасибо большое, – ответила Таппенс. – Мне очень нравятся и сад ваш, и дом. Я нахожу, что у вас очень мило.

– Вам бы посмотреть его с другой стороны.

– А что, ту, вторую, половину собираются сдавать или продавать? Ваша жена сказала, что там никто не живет.

– Мы не знаем. Мы никого не видели, и на нем нет никакого объявления о продаже или сдаче внаем, к тому же никто не приезжает смотреть.

– В этом доме, должно быть, приятно было бы жить.

– А вам нужен дом?

– Да, – мгновенно нашлась Таппенс. – Да, по правде говоря, мы подыскиваем дом с садом в каком-нибудь тихом месте на то время, когда мой муж отойдет от дел. Это будет еще через год, но мы хотели бы заранее присмотреть что-нибудь подходящее.

– Здесь очень спокойно, если вам нужен именно покой.

– Да, наверное. Я могла бы переговорить с местными агентами. Ведь вы через них покупали этот дом?

– Сначала мы увидели объявление в газете. А потом обратились к этим агентам, да, так оно и было.

– А где их можно найти? В Сэттон-Чанселоре? Ведь вы принадлежите к этой деревне?

– В Сэттон-Чанселоре? Нет. Агенты находятся в Маркет-Бейзинге. «Рассел и Томпсон» – вот как называется фирма. Можете обратиться к ним и все узнать.

– Прекрасно. Так я и сделаю. А как далеко отсюда до Маркет-Бейзинга?

– Две мили до Сэттон-Чанселора, а до Маркет-Бейзинга – семь миль. От Сэттон-Чанселора идет настоящая дорога, а здесь у нас только узкие, проселочные.

– Понятно. Всего хорошего, мистер Перри, и спасибо большое за то, что вы показали мне свой сад.

– Обождите минутку.

Он остановился, сорвал огромный пион и вдел его в петлю на отвороте ее жакета.

– Вот, – сказал он. – Это вам. Очень красиво.

На какое-то мгновение Таппенс сделалось страшно. Этот грузный, неуклюжий и добродушный человек вдруг испугал ее. Он смотрел на нее с улыбкой. Но в его улыбке было что-то безумное, она была похожа скорее на плотоядную усмешку.

– Очень красиво он выглядит на вашем жакете, – снова сказал он. – Очень красиво.

Таппенс подумала: «Как хорошо, что я не юная девушка... Мне бы, наверное, совсем не захотелось, чтобы он подарил мне цветок, да еще прикрепил его к жакету». Попрощавшись, она торопливо пошла прочь.

Дверь дома была открыта, и она вошла, чтобы попрощаться с миссис Перри. Та была в кухне, мыла посуду, оставшуюся от чая, и Таппенс автоматически сняла с крючка полотенце и стала вытирать чашки и блюдца.

– Большое спасибо, – сказала она, – вам и вашему мужу. Вы были так любезны, так гостеприимны. Что это такое?

Из-за стены кухни, оттуда, где раньше находился старинный очаг, раздались пронзительный птичий крик и царапанье.

– Это галка, – пояснила миссис Перри. – Она провалилась в трубу – там, в другом доме. В летнее время такое часто случается. На прошлой неделе, например, птица оказалась в нашей трубе. Они вьют себе в трубах гнезда.

– Что, в той части дома?

– Да. Вот, слышите? Опять.

До них снова донеслись тревожные крики птицы. Миссис Перри сказала:

– Дом пустой, вот никто ни о чем и не беспокоится. Нужно просто следить за трубами, время от времени их прочищать, вот и все.

Птичий крик и царапанье продолжались.

– Бедная птица, – сказала Таппенс.

– Да, теперь ей оттуда не выбраться.

– Вы хотите сказать, что она там погибнет?

– Ну да, конечно. Я уже говорила, что в наш камин они тоже падают через трубу. Уже два раза такое случалось. Одна птица была молодая, мы ее вытащили, и она улетела. А другая погибла.

Птица продолжала биться и кричать.

– Ах, как ее жалко! – воскликнула Таппенс. – Как бы мне хотелось помочь.

В кухню вошел мистер Перри.

– Что-нибудь случилось? – спросил он еще в дверях.

– Птица, Эймос. Она, наверное, застряла в трубе камина, что в гостиной на той половине дома. Слышишь?

– Вывалилась, наверное, из гнезда, которое они свили в трубе.

– Жаль, что нельзя туда попасть и помочь, – посетовала миссис Перри.

– Все равно ничего нельзя сделать. Они погибают просто от страха.

– А потом будет вонять, – заметила миссис Перри.

– Никакой запах сюда не дойдет. Слишком уж вы жалостливые, – продолжал он, переводя взгляд с одной на другую. – Как и все женщины. Пойдем туда, если хотите.

– А что, там есть открытое окно?

– Мы можем пройти через дверь.

– Через какую?

– Через ту, что во дворе. Там висит целая связка ключей.

Он вышел из дома, дошел до угла и открыл маленькую дверцу. Это был небольшой сарайчик, а из него вела дверь в другую половину дома. Рядом на гвозде висела связка ржавых ключей.

– Вот этот подойдет, – сказал мистер Перри.

Он взял ключ, вставил его в дверь и, изрядно потрудившись, заставил наконец ключ со скрежетом повернуться в замке.

– Я туда уже один раз заходил, – пояснил он. – Услышал, как течет вода. Кто-то забыл закрыть как следует кран.

Он вошел, и обе женщины последовали за ним. Дверь вела в маленькую комнатку, в которой была раковина с краном и на полке стояли вазы для цветов.

– Верно, специальная цветочная комната, – сказал мистер Перри. – Там цветы расставляли в вазы. Видите, сколько здесь ваз?

В цветочной была еще одна дверь, как оказалось, незапертая. Мистер Перри толкнул ее, и они очутились словно бы в другом мире. На полу небольшого коридора лежал ворсистый ковер. Чуть подальше виднелась полуоткрытая дверь – именно оттуда доносились крики, которые издавала несчастная птица. Перри распахнул эту дверь, и его жена вместе с Таппенс вошли в комнату.

Окна были закрыты ставнями, но один из ставней оказался приоткрыт и пропускал в комнату немного света. Несмотря на полумрак, Таппенс разглядела лежащий на полу ковер зеленого цвета, изрядно выцветший, но все еще красивый. У стены стоял книжный шкаф, однако ни стола, ни стульев не было. По-видимому, занавеси и ковры просто не взяли, оставили будущим жильцам.

Миссис Перри направилась к камину. Птица лежала на каминной решетке, она трепыхалась, издавая жалобные крики. Женщина нагнулась и подобрала ее.

– Открой, пожалуйста, окно, Эймос, если сможешь, – попросила она.

Эймос подошел к окну, потянул на себя полуоткрытый ставень, открыл вторую половинку, а потом отодвинул задвижку у окна и поднял нижнюю раму, которая подалась с большим скрипом. Как только окно было открыто, миссис Перри высунулась из него и выпустила птицу на волю. Галка упала на лужайку и несколько раз неловко подпрыгнула.

– Лучше ее убить, – сказал Перри. – Она ранена.

– Оставь ее в покое, – возразила его жена. – Еще ничего не известно. Эти птицы довольно быстро приходят в себя. Они просто от страха не могут двигаться.

И верно, прошло всего несколько мгновений, и галка, собравшись с силами, каркнула, взмахнула крыльями и полетела.

– Надеюсь, – сказала Элис Перри, – что она не попадет снова в трубу. Упрямые создания эти птицы. Не хотят понять, что для них хорошо, а что плохо. Залетит в комнату, а вылететь никак не может. О господи! – вдруг воскликнула она. – Какая тут грязь!

Все они – Таппенс, мистер Перри и она сама – заглянули в камин, полный обломков кирпича и всякого мусора вперемешку с хлопьями сажи. Должно быть, труба давно уже была не в порядке.

– Плохо, что здесь никто не живет, – заметила миссис Перри, оглядывая комнату.

– Да, кто-то непременно должен смотреть за домом, – поддержала ее Таппенс. – Им следует заняться, иначе он скоро совсем развалится.

– Возможно, протекает крыша и верхние комнаты заливает. Ну да, взгляните-ка на потолок, вот здесь протечка.

– Ах, какая жалость, – огорчилась Таппенс, – такой прелестный дом и разрушается. Вы только посмотрите, как здесь красиво.

Обе они – Таппенс и миссис Перри – залюбовались великолепной комнатой. Дом был построен в 1790 году, и комната сохранила всю красоту и изящество той эпохи. На выцветших обоях еще можно было разглядеть рисунок – ивовые ветви.

– Да он уже совсем разрушился, – сказал мистер Перри.

Таппенс поворошила обломки и прочий мусор в камине.

– Нужно бы все это убрать, – горестно вздохнула миссис Перри.

– Не понимаю, зачем тебе возиться с тем, что тебе не принадлежит? – возразил ее муж. – Оставь этот камин в покое, женщина. Завтра здесь снова будет та же самая грязь.

Таппенс отодвинула носком туфли кирпичи, валявшиеся в камине.

– Фу! – воскликнула она с отвращением.

Там лежали еще две мертвые птицы. Судя по всему, они погибли уже давно.

– Это, наверное, то самое гнездо, которое свалилось вниз несколько недель назад. Странно, что не было сильной вони, – сказал Перри.

– А это что такое? – удивилась Таппенс.

Она ковыряла носком туфли в кучке мусора, пытаясь разглядеть какой-то предмет. Потом нагнулась и подняла его.

– Зачем вы берете в руки дохлых птиц? – остановила ее миссис Перри.

– Это не птица, – ответила Таппенс. – Какой-то предмет, который, видимо, провалился в трубу. Ну, знаете! – добавила она, глядя на находку. – Это же кукла. Обыкновенная детская кукла.

Все с удивлением смотрели на то, что она держала в руках. Это была кукла, изломанная, с болтающейся головой и одним стеклянным глазом, в грязном изорванном платье.

– Непонятно, – пробормотала Таппенс. – Совершенно непонятно, каким образом детская кукла могла оказаться в трубе и упасть в камин. В высшей степени странно.

Глава 8

СЭТТОН-ЧАНСЕЛОР

Оставив домик у канала, Таппенс медленно ехала по узкой извилистой дороге, которая, как она была уверена, вела в Сэттон-Чанселор. Дорога была пустынна. Вблизи не виднелось никакого жилья, иногда только попадались ворота, от которых по полю шли глубокие колеи, проложенные тракторами. Движение на дороге было минимальное: однажды ей встретился трактор да еще один грузовик с изображением громадного каравая хлеба. Церковный шпиль, который она заметила вдалеке, полностью скрылся из глаз, но потом внезапно снова появился, совсем близко, сразу после того, как, сделав крутой поворот, дорога обогнула полоску деревьев. Взглянув на спидометр, Таппенс увидела, что от дома на канале она проехала ровно две мили.

Это была красивая старая церковь, стоящая посреди довольно обширного кладбища; возле церковного входа рос одинокий тис.

Таппенс оставила машину около кладбищенских ворот, прошла через них и некоторое время постояла, оглядывая церковь и кладбище. Затем подошла к церковным дверям под высокой нормандской аркой и взялась за тяжелую медную ручку. Дверь была незаперта, и она вошла внутрь.

Внутри ничего примечательного Таппенс не обнаружила. Церковь была старинная, но во времена королевы Виктории ее основательно переделали. Черные блестящие скамьи и яркие, красные с синим, витражи разрушили прелесть, некогда присущую интерьеру этого старинного здания. В церкви находилась одна пожилая женщина, одетая в костюм из твида; она наполняла цветами блестящие бронзовые вазы, стоявшие вокруг кафедры, – возле алтаря все было уже закончено. Увидев входившую Таппенс, она бросила в ее сторону вопросительный взгляд. Таппенс медленно пошла по проходу, разглядывая мемориальные таблички на стенах. В старые годы наиболее полно был представлен род Уоррендеров. Все из Сэттон-Чанселора. Капитан Уоррендер, майор Уоррендер, Сара Элизабет Уоррендер, горячо любимая жена Джорджа Уоррендера. Более поздние таблички отметили смерть Джулии Старк, любимой жены Филиппа Старка, также принадлежавшего приорату Сэттон-Чанселор, – это, таким образом, свидетельствовало о том, что семейство Уоррендер теперь уже все вымерло. Никто из них не вызывал особого интереса. Снова выйдя из церкви, Таппенс обошла ее вокруг. С внешней стороны она оказалась гораздо более привлекательной. Поздняя готика, сказала себе Таппенс, в какой-то степени знакомая с церковной архитектурой. Ей самой, по правде говоря, этот стиль не слишком нравился.

Размеры церкви были довольно внушительны, и Таппенс подумала, что в прежние времена деревушка Сэттон-Чанселор играла значительно более важную роль в жизни округи, чем теперь. Оставив машину на прежнем месте, Таппенс отправилась в деревню. Последняя состояла из лавки, почты и полутора десятков домов и домиков. Встречались там живописные коттеджи, крытые соломой, остальные же строения не представляли никакого интереса. В конце деревни, вдоль дороги, выстроились шесть муниципальных домов, которые словно бы стеснялись своего присутствия. Медная дощечка на одной из дверей гласила: «Артур Томас, трубочист». Таппенс подумала, почему бы агенту, отвечающему за дом на канале, не воспользоваться услугами этого человека, ведь дом явно в этом нуждался. Как глупо, что ей не пришло в голову спросить, как его название.

Она медленно вернулась к церкви и своей машине, остановившись на минуту, чтобы еще раз окинуть взглядом кладбище. Оно ей очень понравилось. Новых захоронений там было немного. Большинство надгробных камней относилось к викторианскому времени, надписи же на более старых могилах почти невозможно было разглядеть – их стерло время. Старые надгробия были очень красивы. Некоторые, стоящие вертикально, венчали фигуры ангелов или херувимов, окруженных венками из цветов или листьев. Таппенс бродила между могил, рассматривая надписи. Снова Уоррендеры. Мэри Уоррендер, в возрасте сорока семи лет; Элис Уоррендер, в возрасте тридцати трех; полковник Джон Уоррендер, убитый в Афганистане. Многочисленные, горько оплакиваемые младенцы Уоррендеры, всюду трогательные стихи и благочестивые пожелания. Интересно, живет ли здесь сейчас хоть кто-нибудь из рода Уоррендеров, подумала она. Очевидно, здесь их больше не хоронят. Последняя надпись, которую она нашла, относилась к 1843 году. Обогнув тис, высившийся у входа, Таппенс увидела старика священника, который стоял, склонившись над рядом старых могильных камней позади церкви.

– Добрый день, – любезно приветствовал ее священник.

– Добрый день, – ответила Таппенс и добавила: – Я осматривала церковь.

– Ее испортили викторианские новшества, – заметил священник.

У него был приятный голос и славная улыбка. Ему можно было дать около семидесяти, однако Таппенс подумала, что он не так уж стар, хотя у него, несомненно, был ревматизм, из-за которого он не вполне твердо держался на ногах.

– В те времена у них было слишком много денег, – печально проговорил старик. – И слишком много фабрикантов железных изделий. Все они были набожны, а вот чувства прекрасного им недоставало. Вкуса не было. Вы видели восточное окно? – Он содрогнулся.

– Да, – сказала она. – Просто ужасно.

– Не могу с вами не согласиться. Я здешний викарий, – добавил он, хотя в этом уже не было необходимости.

– Я так и подумала, – вежливо заметила Таппенс. – Вы давно в этих местах?

– Десять лет, моя дорогая, – сказал он. – Это очень хороший приход. Славные люди, хотя их не так уж много. Мне было здесь хорошо. Правда, мои проповеди им не слишком нравятся. Я, конечно, стараюсь, однако не могу похвастать, что они достаточно современны. Да вы присядьте, – гостеприимно предложил он, указывая на ближайший могильный камень.

Таппенс с удовольствием села, а священник поместился на соседнем надгробии.

– Мне трудно долго стоять, – сказал он, извиняясь, и добавил: – Могу я быть вам полезным или вы зашли сюда просто так?

– Я проезжала мимо, и мне захотелось взглянуть на церковь. Я, собственно говоря, заблудилась, не могу найти правильное направление.

– Да, конечно, в наших краях трудно не заблудиться. Половина указателей сломана, а муниципалитет ничего не предпринимает. Впрочем, особого значения это не имеет. Люди, что ездят по этим дорогам, как правило, ничего не ищут, а те, которые ищут, придерживаются главных дорог, которые просто ужасны. В особенности это новое шоссе. Шум, бешеные скорости, неосторожные водители. Да что там! Не обращайте на меня внимания. Я просто старый ворчун. Никогда не догадаетесь, что я здесь делаю, – переменил он тему разговора.

– Я заметила, что вы рассматриваете могильные камни, – сказала Таппенс. – Неужели здесь бывали случаи вандализма? Какие-нибудь мальчишки разбивали надгробия в качестве развлечения?

– Нет. Правда, сейчас люди иногда делаюттакие вещи. Посмотрите, сколько разбитых телефонных будок и других разрушений, причиненных юными вандалами. Бедные дети, они не знают, что творят. Не могут найти себе другого развлечения, кроме как громить и разрушать. Печально, не правда ли? Очень печально. Нет, – продолжал он, – здесь такие вещи пока не случались. Местные ребятишки в основном хорошие. Нет, я просто искал одну детскую могилку.

Таппенс вздрогнула на своем камне.

– Детскую могилку? – переспросила она.

– Да. Я получил письмо. Некий майор Уотерс интересуется могилой одного младенца, спрашивает, не здесь ли он похоронен. Я, разумеется, справился в приходской книге, однако там названное имя не значится. Мне подумалось, что человек, писавший письмо, что-нибудь перепутал или допустил ошибку в написании имени.

– А как зовут ребенка? – спросила Таппенс.

– Он не знает. Это девочка. Возможно, так же, как и ее мать, – Джулия.

– А сколько ей лет?

– Опять-таки он не уверен – вообще, все это неясно. Думаю, что этот человек просто ошибся в названии деревни. Я никогда не слышал, чтобы здесь, в деревне, жил кто-нибудь из Уотерсов.

– А Уоррендеры? – спросила Таппенс, вспомнив имена на табличках в церкви. – В церкви это имя встречается постоянно, так же как и на кладбищенских памятниках.

– Да вы знаете, от этой семьи никого уже не осталось. У них были богатые владения – монастырь, сохранившийся еще от четырнадцатого века. Он сгорел, это случилось почти сотню лет тому назад, и я думаю, что потомки Уоррендеров разъехались и больше никто из них сюда не вернулся. На этом месте теперь стоит новый дом. Его построил во времена королевы Виктории один богатый человек по фамилии Старк. Дом, говорят, удивительно некрасивый, однако достаточно удобный. Очень удобный, говорят. Ванные комнаты, и все такое. Думаю, теперь важно именно это.

– Все-таки очень странно, – заметила Таппенс, – что какой-то человек пишет письмо и спрашивает о детской могиле. Кто он? Какой-нибудь родственник?

– Отец ребенка, – ответил викарий. – Вероятно, это одна из трагедий военного времени. Пока муж воевал за границей, семья распалась. Он находился на фронте, а молодая жена сбежала с другим мужчиной. У них был ребенок, девочка, которую муж никогда не видел. Она была бы уже взрослой девушкой, если бы осталась в живых. Ей было бы лет двадцать, а может быть, и больше.

– Не слишком ли много времени прошло, для того чтобы начинать поиски?

– Очевидно, он только недавно узнал о том, что былребенок. Узнал чисто случайно. Очень странная история, от начала до конца.

– А почему он считает, что ребенок похоронен именно здесь?

– Я думаю так: кто-нибудь, кто был знаком с его женой во время войны, сказал ему, что она жила в Сэттон-Чанселоре. Такие вещи, знаете ли, случаются. Встречаетесь с человеком – друг это или просто знакомый, с которым вы не виделись много лет, – и он рассказывает вам о каком-нибудь событии, которое произошло много лет тому назад и о котором вы иначе никогда не узнали бы. Однако теперь эта женщина совершенно определенно не живет ни здесь, ни, насколько мне известно, где-нибудь поблизости, по крайней мере, с тех пор, как я нахожусь в этих местах. Конечно, у нее теперь можетбыть другое имя. Но, во всяком случае, отец нанял разного рода стряпчих, частных детективов и прочее, так что в конце концов он наверняка добьется результатов, однако на это потребуется время.

Это не ваш ребеночек?– пробормотала Таппенс.

– Прошу прощения, моя дорогая?

– Нет, ничего, просто так, – сказала Таппенс. – Ко мне недавно обратились с вопросом: «Это не ваш ребеночек?»Странно такое услышать, не правда ли? Впрочем, мне кажется, что старушка, которая задала этот вопрос, сама не понимала, что говорит.

– Понятно, понятно. Со мною порой такое тоже случается. Скажу что-нибудь, а сам и не понимаю, что к чему. Весьма бывает досадно.

– Я думаю, вы все знаете о людях, которые здесь живут?

– Да, ведь их не так и много. А что? Вас кто-то интересует?

– Мне бы хотелось узнать, не жила ли здесь когда-нибудь некая миссис Ланкастер.

– Ланкастер? Что-то не припоминаю.

– А еще здесь есть один дом – я сегодня проезжала мимо – так, без всякой цели, просто ехала и ехала по здешним дорогам, сама не зная куда...

– Вполне вас понимаю. Дороги здесь действительно очень красивые. И можно встретить весьма редкие экземпляры. Я говорю о растениях, о разных видах. Особенно среди кустарников. В наших краях ведь никто не собирает цветы. Не бывает ни туристов, ни вообще каких-либо приезжих. Да, я обнаружил здесь весьма редкие виды. «Пыльный Крейсбел», например.

– Так вот, этот дом у канала, – продолжала Таппенс, не желая погружаться в дебри ботаники. – Возле маленького горбатого мостика. Отсюда не больше двух миль. Мне хотелось бы узнать, как он называется.

– Позвольте, дайте подумать... Канал, горбатый мостик... таких домов несколько. Вот, например, ферма Мерикот.

– Но это не ферма.

– Ах, теперь знаю, это, наверное, дом, который принадлежит супругам Перри, Эймосу и Элис Перри.

– Совершенно верно, – кивнула Таппенс. – Мистер и миссис Перри.

– У нее весьма примечательная внешность, не правда ли? Очень интересное лицо, средневекового типа, вы согласны? Она должна играть ведьму в спектакле, который мы тут готовим. Вместе со школьниками. Она и похожа на ведьму, правда?

– Да. На добрую ведьму.

– Вы совершенно правы, моя дорогая, совершенно правы. Да, именно добрая ведьма.

– А вот он...

– Да, бедняга. Не вполне compos mentis[6], но совершенно безобиден.

– Они были очень любезны. Пригласили зайти и угостили чаем. Но мне хотелось бы знать, как называетсяэтот дом. Я забыла у них спросить. Они ведь занимают только одну половину дома?

– Да, да. В той части, где прежде была кухня и прочие хозяйственные помещения. Они называют дом «У реки», хотя в древние времена он назывался «В лугах». Милое название, не правда ли?

– А кому принадлежит вторая половина дома?

– Раньше весь дом принадлежал семейству Бредли. Но это было много лет тому назад. Да, по крайней мере лет тридцать или сорок, как мне кажется. А потом его продали раз и еще раз, и довольно долго он пустовал, там никто не жил. Когда я приехал сюда, его использовали только для воскресного отдыха. Хозяйкой была актриса, кажется, ее звали мисс Маргрейв. Она не часто здесь бывала. Приезжала от случая к случаю. Я не был с ней знаком. В церковь она не ходила. Иногда только видел ее издалека. Красивая женщина. Очень красивая.

– Кто же теперьхозяин этого дома? – допытывалась Таппенс.

– Понятия не имею. Возможно, до сих пор она. Та часть, в которой живут Перри, им не принадлежит, они ее снимают.

– Этот дом я узнала по картине, – сказала Таппенс. – У меня есть картина, на которой он изображен.

– Правда? Картину, наверное, писал Боскомб, впрочем, может быть, его фамилия Боскоубл или как-нибудь иначе. Это очень известный художник, он из Корнуолла. Думаю, его уже нет в живых. Он довольно часто сюда приезжал. Постоянно писал этюды в этих краях – то в одном месте, то в другом. И маслом писал тоже. Прелестные были у него пейзажи.

– Картина, о которой я говорю, была подарена моей тетушке, которая скончалась месяц назад. А подарила ей ее миссис Ланкастер. Поэтому я и спросила, знакомо ли вам это имя.

Однако викарий снова отрицательно покачал головой:

– Ланкастер? Ланкастер... Нет, не припоминаю. А-а, вот у кого можно спросить. У нашей милой мисс Блай. Очень деятельная особа наша мисс Блай. Знает о нашем приходе абсолютно все. Да она, по существу, заправляет у нас всеми делами. И женским обществом, и бойскаутами, и экскурсоводами – всем, что у нас есть. Вот у нее и спросите. Очень она у нас энергична, очень. – Викарий вздохнул. Деятельный и энергичный характер мисс Блай внушал ему, по-видимому, некоторое беспокойство. – В деревне ее зовут Нелли Блай. Мальчишки иногда распевают ей вслед: Нелли Блай, Нелли Блай.Это не настоящее ее имя. Настоящее, кажется, Гертруда или Джеральдина.

Мисс Блай, та самая женщина в твидовом костюме, которую Таппенс видела в церкви, быстрым шагом шла по направлению к ним, все еще неся в руках ведерко для воды. Заметив Таппенс, она ускорила шаг и начала говорить, еще даже не подойдя к ним.

– Все, кончила, – весело сообщила она. – Много было сегодня дел. Да уж, пришлось поработать. Вы ведь знаете, викарий, я обычно привожу в порядок церковь с утра, но вот сегодня у нас было экстренное совещание в приходском зале, и вы не поверите, сколько оно отняло времени! Столько, знаете ли, было споров.Мне иногда кажется, что люди возражают просто для того, чтобы поговорить. Особенно трудно иметь дело с миссис Партингтон. Она желала, чтобы было обсуждено все до мелочей, желала, чтобы были выяснены цены всех возможных фирм. А ведь речь идет о таких ничтожных суммах, что это не имеет никакого значения. Что же до Беркенхедов, то это очень надежная фирма. Мне кажется, викарий, вам не следует сидеть на этом камне.

– Вы считаете, что не подобает? – засомневался викарий.

– Ах нет! Я совсем не об этом! Я хочу сказать – камень, вы понимаете, он холодный, и вы можете простудиться. А при вашем ревматизме... – проговорила она, бросив в то же время вопросительный взгляд на Таппенс.

– Позвольте мне познакомить вас с мисс Блай, – сказал викарий. – А это... это... – Он замялся.

– Миссис Бересфорд, – представилась Таппенс.

– Ах да, я видела вас в церкви, верно? – затараторила мисс Блай. – Вы пришли ее посмотреть. Я бы непременно подошла к вам и указала на кое-какие интересные вещи, но была слишком занята, мне нужно было все закончить.

– Мне самой следовало подойти к вам и помочь, – самым любезным тоном проворковала Таппенс, – но толку от меня было бы немного, я ведь не знаю в отличие от вас, какие цветы нужно ставить и куда именно.

– Очень любезно с вашей стороны так говорить, однако вы совершенно правы. Я расставляю цветы в церкви уже... даже и не упомню, скольколет. Во время праздников мы разрешаем ребятишкам приносить полевые цветы и ставить их в вазы, но они, бедняжки, конечно, понятия не имеют, как это делается. Мне казалось, что им следовало бы кое-чтоподсказать, однако миссис Пик возражает. Она очень упряма и считает, что подсказки ограничивают детскую инициативу. Вы хотите здесь пожить? – спросила она Таппенс.

– Я направляюсь в Маркет-Бейзинг, – ответила Таппенс. – Не могли бы вы мне порекомендовать приличный отель, в котором можно было бы остановиться?

– Боюсь, что вы будете разочарованы. Это крошечный городишко, туда редко кто-нибудь приезжает, и они совершенно не умеют обслуживать. «Синий дракон», правда, имеет две звезды, но, по моему мнению, эти звезды иногда решительноничего не значат. Мне кажется, в «Овечке» вам будет лучше. Спокойнее. Вы надолго в наши края?

– Да нет, дня на два, на три, не больше. Хочется осмотреть окрестности.

– Здесь у нас нет ничего особенно интересного. Никакой старины. Чисто сельскохозяйственный район, – сказал викарий. – Зато у нас тихо. Тихо и спокойно. И, как я уже говорил, встречаются редкие виды полевых цветов.

– Ах да, – кивнула Таппенс. – Вы уже об этом говорили, и мне хотелось бы собрать небольшой гербарий, пока я буду заниматься поисками подходящего дома.

– Боже мой, как это интересно! – воскликнула мисс Блай. – Вы собираетесь поселиться в наших краях?

– Мы с мужем еще ничего окончательно не решили и не выбрали определенного места, – пустилась в объяснения Таппенс. – Нам некуда спешить. Муж собирается выйти в отставку только через полтора года. Однако мне кажется, что всегда лучше как следует осмотреться заранее. Вот я и собираюсь пожить здесь дней пять, составить список домов и участков, которые можно купить, и все их осмотреть. Ведь было бы слишком утомительно приехать из Лондона всего на один день и осмотреть только один дом.

– Ах, так вы здесь на машине?

– Да, завтра утром я отправлюсь к агентам в Маркет-Бейзинг. Здесь, наверное, совсем негде остановиться?

– Почему же негде? – оскорбилась мисс Блай. – У нас есть миссис Копли. Летом она сдает комнаты. Тем, кто приезжает сюда отдохнуть. У нее удивительно чисто. Во всех комнатах. Конечно, она предоставляет только ночлег и завтрак. Ну, иногда легкий ужин. Мне кажется, постояльцы приезжают к ней не раньше июля – августа.

– Может быть, я зайду к ней и узнаю, – сказала Таппенс.

– Она весьма достойная женщина, – заметил викарий. – Только вот язык у нее... – добавил он. – Говорит без умолку, не останавливается ни на одну минуту.

– В маленьких местечках всегда много болтают и сплетничают, – не стала отрицать мисс Блай. – Я думаю, будет неплохо, если я помогу миссис Бересфорд. Я могла бы проводить ее к миссис Копли и узнать, что к чему.

– Это будет очень любезно с вашей стороны, – сказала Таппенс.

– Тогда мы сразу и отправимся, – деловито проговорила мисс Блай. – До свидания, викарий. Все еще продолжаете свои поиски? Такое печальное поручение, и так мало шансов на успех. Я считаю, что было в высшей степенинеразумно обращаться с подобной просьбой.

Таппенс попрощалась с викарием, добавив, что с удовольствием поможет ему.

– Я могла бы потратить часок-другой и осмотреть некоторые могилы. У меня прекрасное зрение для моего возраста. Вы ищете именно фамилию Уотерс?

– Не обязательно, – ответил викарий. – Мне кажется, не меньшее значение имеет возраст. Надо искать ребенка лет семи. Девочку. Майор Уотерс считает, что его жена могла переменить фамилию и дать эту новую фамилию ребенку. Он фамилии не знает, потому-то все так сложно.

– Насколько я понимаю, задача совершенно невыполнимая, – заявила мисс Блай. – Вы ни в коем случае не должны были соглашаться, викарий. Просто чудовищно, что на вас взвалили подобное поручение.

– Бедняга был так расстроен, – ответил старик. – Вообще, ужасно грустная история, насколько я могу понять. Однако не буду вас задерживать.

Что бы ни говорили о болтливости миссис Копли, мисс Блай в этом смысле вполне могла с ней соперничать, думала Таппенс, когда та сопровождала ее к нужному дому. Непрерывный поток разнообразной информации, изрекаемой менторским тоном, так и лился из ее уст.

Коттедж миссис Копли оказался уютным и просторным. Он стоял несколько в стороне от деревенской улицы, перед ним был разбит цветничок, к входной двери с начищенной до блеска медной ручкой вело белое крылечко. Сама миссис Копли, казалось, сошла со страниц романов Диккенса. Маленькая и кругленькая, она выкатилась навстречу Таппенс, словно резиновый мячик. У нее были яркие блестящие глазки, тугие, похожие на колбаски локоны украшали ее голову, и вся она излучала неукротимую энергию. Поначалу она отнекивалась и мялась:

– Право же, я не знаю... Мы с мужем всегда говорим: «Вот когда люди приезжают летом – это дело другое». Все сдают, если только могут. Приходится. Но только не в это время года, теперь еще рано. Только начиная с июля. Впрочем, если всего на несколько дней и если мадам не станет обращать внимания на то, что не все как следует, тогда, возможно...

Таппенс сказала, что она внимания обращать не станет, и миссис Копли, внимательно ее осмотрев и не переставая говорить, предложила подняться наверх и взглянуть на комнату, после чего, если комната понравится, можно уже будет обо всем договариваться.

К этому времени мисс Блай вынуждена была удалиться – с великим сожалением, поскольку не успела расспросить Таппенс обо всем, что ее интересовало: сколько ей лет, чем занимается ее муж, есть ли у нее дети и так далее. Но ей необходимо было вернуться домой, потому что там у нее было намечено собрание, на котором ей предстояло быть председателем, и она никак не могла допустить, чтобы этот горячо желанный пост занял вместо нее кто-либо другой.

– Вам будет очень хорошо у миссис Копли, – заверила она Таппенс. – Она будет отлично за вами ухаживать, я в этом уверена. А как же ваша машина?

– Я ее сейчас пригоню, – ответила Таппенс. – Миссис Копли скажет мне, куда ее поставить. Ее ведь можно поставить здесь, улица не такая уж узкая, правда?

– Ах, мой муж справится с этим делом гораздо лучше вас, – объявила миссис Копли. – Он отгонит ее в поле. Там, возле боковой дорожки, у нас есть сарайчик, туда он ее и поставит.

Проблема была разрешена ко всеобщему удовольствию, и мисс Блай отбыла по своим делам. Следующий вопрос, который предстояло решить, касался ужина. Таппенс спросила, есть ли в деревне паб.

– Ах, у нас нет такого заведения, в которое могла бы пойти дама, – сказала миссис Копли. – Но если вас устроит парочка яиц, ломтик бекона и хлеб с домашним вареньем...

Таппенс уверила гостеприимную хозяйку, что это было бы замечательно. Предложенная Таппенс комната была небольшой, но чистенькой и светлой. Она была оклеена веселыми обоями с розовыми бутонами, кровать выглядела удобной, и все вокруг сверкало безукоризненной чистотой.

– Да, обои славные, мисс, – сказала миссис Копли, которая почему-то настойчиво подчеркивала незамужнее положение Таппенс. – Мы их специально выбирали, чтобы сдавать комнату молодоженам на время медового месяца. Они придают комнате романтичность, если вы понимаете, что я хочу сказать.

Таппенс согласилась, что романтика никогда не помешает.

– Нынешние молодожены не особенно охотно тратят деньги. Не то что раньше. Большинство из них копят на дом и иногда уже выплачивают за него. Или же покупают в рассрочку мебель, и у них ничего не остается на то, чтобы роскошествовать в свой медовый месяц. Они весьма бережливы и вовсе не сорят деньгами.

Миссис Копли спустилась по лестнице, продолжая непрерывно говорить. Таппенс прилегла на кровать, чтобы часок вздремнуть после утомительного дня. Она возлагала большие надежды на миссис Копли, уверенная в том, что, как следует отдохнув, сумеет навести разговор на интересующую ее тему и непременно услышит все, что нужно, о доме возле горбатого мостика, о том, кто там живет, у кого в округе хорошая репутация, а у кого – плохая, какие здесь ходят сплетни и так далее и тому подобное. Таппенс еще более уверилась в правильности своих предположений, когда познакомилась с мистером Копли – человеком, который почти не открывал рта. Его вклад в беседу состоял в основном из добродушного хмыканья, обозначающего, как правило, согласие. Когда же – в редких случаях – это хмыканье означало несогласие, оно звучало чуть-чуть иначе.

Таппенс сразу поняла, что он предоставлял право разговаривать своей жене. Сам он казался несколько рассеянным, погруженным в свои мысли – он думал о завтрашнем дне, поскольку день этот был базарным.

Таппенс это устраивало как нельзя лучше. Ситуация сводилась к следующему: «Вам нужна информация – вы ее получите». Миссис Копли можно было сравнить с радиоприемником или телевизором – стоило только нажать кнопку, и речь лилась рекой, сопровождаемая жестами и выразительными гримасами. Мало того, что сама она была похожа на резиновый мячик, даже лицо ее было как будто бы сделано из резины. Разные люди, о которых она говорила, вставали перед глазами Таппенс, как живые.

За ужином, состоявшим из яичницы с беконом, нескольких ломтиков хлеба с маслом и ежевичного желе домашнего приготовления, самого ее любимого, которое она похвалила совершенно искренне, Таппенс постаралась каким-то образом запомнить то, что говорила миссис Копли, чтобы потом сделать для себя заметки. Перед ней во всей своей полноте открывалась широкая панорама прошлого этой округи.

Хронологическая последовательность то и дело нарушалась, что порой затрудняло понимание. Миссис Копли вспоминала о том, что было пятнадцать лет назад, потом повествовала о событиях всего двухлетней давности, затем переходила к тому, что было на прошлой неделе, и снова возвращалась в прошлое, чуть ли не в двадцатые годы. Все это еще предстояло привести в порядок. И Таппенс начинала сомневаться, удастся ли ей в конце концов извлечь что-то ценное из этих обрывочных сведений.

Первая кнопка, которую она нажала, не дала никакого результата. Это было упоминание фамилии миссис Ланкастер.

– Мне кажется, она откуда-то из ваших краев, – сказала Таппенс, стараясь выражаться как можно расплывчатее. – У нее была картина – великолепная картина, написанная художником, которого, как мне кажется, здесь знают.

– Как, вы сказали, ее зовут?

– Миссис Ланкастер.

– Нет, не помню, чтобы здесь жили Ланкастеры. Ланкастер. Ланкастер. Помню, один джентльмен попал в автокатастрофу. У него была машина марки «Ланкастер», а миссис Ланкастер у нас не было. А может быть, речь идет о мисс Болтон? Ей сейчас, наверное, около семидесяти. Может быть, она вышла замуж за Ланкастера? Она отсюда уехала, бывала за границей, я действительно слышала, что она вышла за кого-то замуж.

– Картина, которую она подарила моей тетушке, была написана художником по фамилии Боскоубл – мне кажется, я правильно запомнила, – сказала Таппенс. – Какое изумительное желе!

– Я не кладу в него яблоки, как делают многие. Говорят, что с яблоками желе лучше застывает, зато пропадает его особый аромат.

– Совершенно с вами согласна. Пропадает.

– Как вы назвали его фамилию? Как-то на Б?

– Кажется, Боскоубл.

– О да, я прекрасно помню мистера Боскоуэна. Это было... позвольте, позвольте... да, пятнадцать лет назад он был здесь в последний раз. А до этого приезжал несколько лет подряд. Ему очень нравилось это место. Он даже снял здесь коттедж. Это был один из коттеджей фермера Харта, построенный для его работников. А муниципалитет потом построил новые. Четыре новых коттеджа, специально для рабочих. Настоящий был художник, этот мистер Б., – продолжала миссис Копли. – Странные какие-то куртки носил. То ли бархатные, то ли из вельвета. На локтях-то дыры, а рубашки все больше зеленые да желтые. Очень ярко он одевался. Мне нравились его картины, право слово. Один год была у нас выставка. Под Рождество, мне думается. Да нет, что я говорю! Это, наверное, было летом. Он ведь зимой к нам не приезжал. Да, очень миленькие были картины. Без всяких там выкрутасов, если вы понимаете, что я хочу сказать. Просто какой-нибудь домик, рядом пара деревьев или же коровы, которые выглядывают из-за забора. Но все так красиво и прилично, и краски такие яркие. Не то что рисуют нынешние.

– К вам сюда часто приезжают художники?

– Не так чтобы очень. В общем нет, не особенно. Раз или два летом приезжали дамы, которые рисовали этюды, но я о них не особо высокого мнения. Год назад явился молодой человек, называл себя художником. Вечно ходил небритым. Должна сказать, не очень-то мне понравились его картины. Краски какие-то странные, все цвета вперемешку. Ничего не разберешь. Но при этом его картины покупают, он продал довольно много. И недешево, скажу я вам.

– Не меньше пяти фунтов, – сказал мистер Копли, вмешавшись в разговор так неожиданно, что Таппенс вздрогнула.

– Мистер Копли хочет сказать, – пояснила миссис Копли, вновь беря беседу в свои руки, после того как ее перебили, – что ни одна картина не должна стоить больше пяти фунтов. Ведь примерно столько стоят краски. Ты это имел в виду, Джордж?

– Ну да, – подтвердил он.

– Мистер Боскоуэн изобразил на картине дом возле канала и мостика – «У реки» или «В лугах» – так он, кажется, называется? Я там сегодня была.

– Так вы приехали по этой дороге? И на дорогу-то не похожа, верно? Слишком узкая. А дом – так уж далеко от всего на свете, я всегда это говорила. Мнебы не хотелось жить в таком доме. Ты со мной согласен, Джордж?

Джордж издал возглас, выражавший его несогласие, а возможно, и презрение к женской трусости.

– Это там, где живет Элис Перри, – уточнила миссис Копли.

Таппенс оставила попытку получить исчерпывающие сведения о мистере Боскоуэне, ради того чтобы выслушать мнение о супругах Перри. Она уже поняла, что лучше всего подчиняться миссис Копли, которая постоянно перескакивала с одной темы на другую.

– Странная онипара, – изрекла миссис Копли.

Джордж согласно хмыкнул.

– Держатся замкнуто, ни с кем не общаются, как нынче говорят. А уж эта Элис – настоящее пугало, право слово.

– Полоумная, – заявил мистер Копли.

– Ну, не знаю, этого я бы не сказала. Но вид у нее, конечно, странный. Эти волосы, которые вечно растрепаны и торчат во все стороны. И то, как она одевается, – постоянно носит мужские куртки и резиновые сапоги. И говорит странные вещи, никогда не ответит как следует, когда ее о чем спросишь. Но полоумная – нет, я бы этого не сказала. Вот странная, это верно.

– Как к ней относятся? Любят ее?

– Ее никто как следует не знает, хотя они здесь живут уже несколько лет. Всякие рассказы о ней ходят, но ведь без сплетен нигде не обходятся.

– А что за рассказы?

Миссис Копли ничего не имела против прямых вопросов, охотно отвечая на любой из них.

– По ночам, говорят, вызывает духов. Знаете, как это делается: сидят за столиком и вызывают. А еще ходят слухи, что ночью в доме кто-то ходит с огнем, в окнах движется свет. К тому же она постоянно читает мудреные книги, в которых изображены разные знаки – круги всякие и звезды. Но если кто из них не в себе, так это Эймос Перри, вот что я вам скажу.

– Он просто не слишком умный, – снисходительно заметил мистер Копли.

– Ну что же, может, ты и прав. Но о нем тоже одно время говорили. Обожает свой сад, хотя ровно ничего не понимает в этом деле.

– У них ведь только половина дома, верно? – поинтересовалась Таппенс. – Миссис Перри пригласила меня в комнаты и была очень любезна.

– Правда? Неужели пригласила? Что до меня, я бы не слишком обрадовалась, если бы меня пригласили зайти к ним в дом, – заметила миссис Копли.

– Их половина еще ничего, в порядке, – сообщил мистер Копли.

– А другая разве не в порядке? – спросила Таппенс. – Та, что выходит на канал?

– В свое время об этом доме ходили разные слухи. Сейчас, конечно, там уже много лет никто не живет. Что-то в нем есть странное. Рассказов о нем было много. Но если разобраться, то их никто толком не помнит. Дом этот был построен лет сто назад. Говорили, он предназначался для молодой красивой леди, она там и жила, а содержал ее какой-то джентльмен, что служил при дворе.

– При дворе королевы Виктории? – с интересом спросила Таппенс.

– Не думаю, что это было при ней. Она-то была строгая, наша старая королева. Я думаю, это было еще раньше. При одном из Георгов. Этот джентльмен, как говорят, приезжал к ней, а потом они поссорились, и однажды ночью он ее убил – перерезал ей горло.

– Какой ужас! – воскликнула Таппенс. – И что, его повесили?

– Нет, ничего подобного. Ходили слухи, что он замуровал тело в камине, чтобы избавиться от него.

– Замуровал в камине?!

– А иногда рассказывают, что она была монахиней и бежала из монастыря, потому-то ее и замуровали. В монастырях часто так делали.

– Но ведь замуровали ее не монахини.

– Конечно, нет. Это он сделал. Ее любовник. Камин заложил кирпичом, а сверху прибил лист железа. Во всяком случае, больше никто не видел, как она гуляет по саду в своих красивых платьях, бедняжечка. Другие же говорят, что она уехала вместе с ним. Уехала и стала жить в городе или еще в каком-то месте. Люди видели, как в доме двигались огни, и теперь боятся по вечерам к нему подходить.

– Что же случилось дальше? – спросила Таппенс, чувствуя, что если они станут удаляться в еще более ранние эпохи, то она никогда не узнает того, что ей нужно.

– Право же, я не очень-то много об этом знаю. Когда стало известно, что дом продается, его купил человек по имени Блоджик, джентльмен– фермер, насколько мне известно. Однако жил он там недолго. Дом ему понравился, но обрабатывать землю он не хотел и вскорости его продал. После этого дом много раз переходил из рук в руки, и каждый раз являлись строители, что-нибудь там пристраивали и перестраивали – установили, например, ванны, когда они вошли в моду, и всякое такое. Одно время там жили супруги, которые завели птичью ферму. Только у этого дома была дурная слава – говорили, что он несчастливый. Все это было до меня. Мне кажется, одно время мистер Боскоуэн сам хотел купить этот дом. Как раз когда написал эту картину.

– Какого возраста был этот Боскоуэн, когда сюда приезжал?

– Ему было лет сорок, как мне кажется, а может, побольше. Он был хорош собой – по-своему, конечно. Правда, уже начал полнеть. Но все равно, очень любил молодых девушек.

– М-м, – промычал мистер Копли. На сей раз это был предупреждающий знак.

– Да ладно, все мы знаем, каковы они, эти художники, – сказала миссис Копли, включая Таппенс в число посвященных. – То и дело шастают во Францию и набираются там французских привычек.

– Он был женат?

– Нет, тогда еще не был. Когда он приехал сюда впервые, то вроде оказывал внимание дочери миссис Чарингтон, только ничего из этого не вышло. Она была очень хорошенькая, но слишком молодая – для него, по крайней мере. Ей было года двадцать четыре, не больше.

– А кто такая эта миссис Чарингтон? – Таппенс совсем сбило с толку появление нового персонажа. «Какого черта я здесь делаю? – подумала она, чувствуя, как на нее накатывает волна усталости. – Слушаю сплетни про разных людей, воображаю себе убийства, которых никогда не было. Теперь я понимаю – все это началось, когда у одной старушки, очень милой, но слегка чокнутой, перепутались в голове истории об этом доме, рассказанные мистером Боскоуэном или кем-то другим, кто, возможно, подарил ей картину, и легенды о том, как там кого-то живьем замуровали в камине, а старушка почему-то вообразила, что это был ребенок. И вот теперь я езжу по разным местам и пытаюсь разобраться в этой чуши. Томми говорил мне, что я дура, и он был совершенно прав. Я и на самом деле дура».

Она ждала, когда поток речи миссис Копли прервется хоть на секунду, для того чтобы можно было встать, вежливо попрощаться и отправиться спать.

Миссис Копли вдохновенно продолжала, и не думая останавливаться:

– Миссис Чарингтон? О да, она жила некоторое время в этом доме. Вместе со своей дочерью. Очень была приятная леди эта миссис Чарингтон. Насколько мне помнится, вдова морского офицера. Денег у них было мало, но дом сдавался недорого. Она все время возилась в саду. Очень любила это занятие. А вот дом содержать в порядке не умела. Я иногда приходила к ней, чтобы помочь, но делать это постоянно мне было трудно, я ездила на велосипеде, а это как-никак две мили – ведь автобусного сообщения у нас нет.

– Долго она там жила?

– Года два-три, не больше. Испугалась, наверное, когда начались неприятности. У нее были и свои собственные осложнения, с дочерью. Ее, кажется, звали Лилиан.

Таппенс сделала глоток крепкого чая, который подали вместе с ужином, и решила выяснить все, что касается миссис Чарингтон, чтобы покончить с этим, прежде чем идти спать.

– Что это за осложнения с дочерью? Мистер Боскоуэн?

– Нет, мистер Боскоуэн тут ни при чем, я никогда не поверю, что она попала в беду из-за него. Это другой.

– Кто же этот другой? Кто-нибудь, кто жил здесь, по соседству?

– Не думаю, чтобы он жил в наших краях. Они, должно быть, познакомились в Лондоне. Она туда ездила, насколько я помню, училась в балетной школе. Или, может быть, училась рисовать? Мистер Боскоуэн устроил ее в какую-то школу. Она, кажется, называлась «Слейт».

– Может быть, «Слейд»? – предположила Таппенс.

– Вполне возможно. Что-то в этом роде. Во всяком случае, она туда ездила и там познакомилась с этим господином, как его там. Матери это не понравилось. Она запретила дочери с ним встречаться, да только что толку. Мать была женщина не больно умная – эти офицерские вдовы все такие. Она думала, что, если девушке что сказать, та непременно послушается. Живала она в Индии и прочих таких же местах, но, когда у тебя на руках хорошенькая девушка, а на нее положил глаз красивый молодой человек, нужно глядеть в оба, а не то сразу выяснится, что тебя не послушались. Так и случилось. Он иногда приезжал сюда, и они встречались на стороне.

– А потом она попала в беду? – сказала Таппенс, используя всем известный эвфемизм в надежде на то, что это выражение не оскорбит чувств мистера Копли.

– Должно быть, так и случилось. Очень скоро все и обнаружилось. Я-то заметила, что дело неладно, еще раньше, чем ее собственная мать. Красивая она была девушка. Высокая, стройная, прелестное лицо. Но, наверное, не из тех, кому под силу такое испытание, ее беда сломила. Стали замечать, что она ходит с потерянным видом и бормочет что-то про себя. А тот господин поступил подло, вот что я вам скажу. Бросил ее и уехал, как только понял, что к чему. Другая мать непременно поехала бы к нему и объяснила, в чем состоит его долг, но у миссис Чарингтон не хватило на это характера. Как бы то ни было, мать наконец узнала, что случилось с дочерью, и увезла ее. Дом заперла, а некоторое время спустя появилось объявление, что он продается. Они, наверное, еще возвращались, чтобы забрать вещи, однако в деревне не появлялись и ни с кем не разговаривали. Больше они сюда не приезжали, ни та, ни другая. Ходили всякие разговоры, но я не знаю, правда это или нет.

– Люди чего только не выдумают, – вставил свое слово мистер Копли.

– В этом ты прав, Джордж. И все-таки, возможно, так оно и было. Ведь всякое случается. И, как ты говоришь, у этой девушки не все в порядке оказалось с головой.

– А что же это за разговоры? – поинтересовалась Таппенс.

– Мне не очень-то хочется передавать разные сплетни. Случилось это давным-давно, и я не люблю говорить то, в чем сама не уверена. Пустила эту сплетню Луиза, служанка миссис Бэдкок, а она была ужасная лгунья. Ее хлебом не корми, дай только сочинить какую-нибудь историю.

– Но что же все-таки за история?

– Да говорили, что молодая Чарингтон убила своего ребенка, а потом покончила с собой. А мать якобы чуть не сошла с ума, и родственники были вынуждены поместить ее в заведение, в дом для таких полусумасшедших.

И снова Таппенс охватили сомнения, и голова пошла кругом. Ей показалось, что она покачнулась на стуле. А что, если миссис Ланкастер и есть миссис Чарингтон? От того, что случилось с дочерью, она слегка помешалась, и ее под другой фамилией поместили в заведение? Между тем миссис Копли не умолкала:

– Сама я никогда не верила подобным россказням, ни единому слову. Эта бэдкоковская горничная способна сочинить невесть что. Нам было не до сплетен и разных выдумок, когда одно время вся наша округа пребывала в панике от того, что тут происходило вполне реально.

– Да что вы? Что же могло вас так напугать? – удивилась Таппенс, гадая, что же потревожило покой тихого Сэттон-Чанселора.

– Тогда об этом писали во всех газетах. Дайте-ка вспомнить, было это лет двадцать тому назад. Не может быть, чтобы вы не читали. Убийства детей. Сначала девочка десяти лет. Не вернулась однажды из школы домой. Искали ее всей округой. И нашли в Дингли-Копсе. Она была задушена. Как вспомнишь, так просто в дрожь бросает. Это был первый случай, а через три недели – еще один. Но уже по другую сторону от Маркет-Бейзинга. Однако в нашей же округе, заметьте. Человек с машиной вполне мог это сделать. А потом еще и еще. Пройдет месяц-другой – и вот вам, снова то же самое. Одно убийство произошло совсем рядом с нами, всего в каких-нибудь двух милях.

– Разве полиция... неужели так и не узнали, кто это сделал?

– Уж как они старались! – воскликнула миссис Копли. – Очень скоро задержали одного человека. Он жил по другую сторону от Маркет– Бейзинга. Сказал, что помогает им в поисках. Это ведь часто так бывает. Они воображали, что им удалось его поймать. Схватили сначала одного, потом другого, однако каждый раз через сутки им приходилось отпускать задержанного. Выяснялось, что один не мог этого сделать, у другого было алиби, третий вообще в это время находился совсем в другом месте.

– Ты не знаешь, Лиз, – перебил ее мистер Копли. – Вполне возможно, что им было известно, кто это сделал. Я так думаю, что они это знали. Я слышал, что так частенько бывает. Полиция знает, чьих рук дело, но у нее нет доказательств.

– Известное дело, любая мать или жена, а то и отец выгораживают подозреваемого. И полиция ничего не может сделать, даже если думает, что он убийца. Мать, к примеру, говорит: «В тот вечер мой мальчик был здесь, он у нас обедал». Или подружка утверждает, что ходила с ним в кино или вообще он весь этот день провел у нее; или отец свидетельствует, что они с сыном были в это время в поле, что-то там делали. Полицейские, может быть, и знают, что папаша, мамаша или там возлюбленная лгут, но, если не явится другой свидетель и не скажет, что видел этого человека совсем в другом месте, они ничего не могут сделать. Это было ужасное время. Все мы были как на иголках. Как только, бывало, узнаем, что пропал еще один ребенок, так сразу организуем поисковую партию.

– Да, да, – подтвердил мистер Копли.

– Совершенно верно. Соберемся, бывало, и отправляемся на поиски. Иногда сразу же находили, а иногда приходилось искать неделями. Иногда ребенок оказывался совсем рядом с домом, в месте, которое мы вроде бы обыскали. Я думаю, это было дело рук маньяка. Просто ужасно, – продолжала миссис Копли, исполненная справедливого негодования, – ужасно, что на свете живут такие люди. Таких, как они, надо убивать. Просто душить, и все тут. Я бы сделала это своими руками, если бы мне дали такую возможность. Человек нападает на детей и убивает их, а его сажают в сумасшедший дом, где он живет припеваючи, в тепле и в холе. А потом рано или поздно его снова выпускают, считая, что он выздоровел, и отправляют домой. Так, например, случилось однажды в Норфолке. Там у меня сестра живет, она мне рассказывала. Такой вот тип вернулся домой, а на следующий же день снова кого-то убил. Сами они сумасшедшие, эти доктора, если говорят, что человек выздоровел, когда на самом деле он все равно не в себе.

– И вы совсем не знаете, кто это мог быть? – спросила Таппенс. – Как вы считаете, это не мог быть чужой человек, не здешний?

– Мы его, может быть, и не знали, но, несомненно, это был кто-то, кто жил – ну конечно же! – не дальше чем милях в двадцати отсюда. А может быть, и в самой нашей деревне.

– Ты всегда так и думала, Лиз.

– Ужасно, когда постоянно живешь как на иголках, – сказала миссис Копли. – Все время боишься, потому, верно, и кажется, что он живет где-то по соседству с тобой. Я все время всматривалась в своих соседей. И ты тоже, Джордж. Посмотришь, бывало, на человека и говоришь себе: не иначе как это он, какой-то он в последнее время странный. Так и жили.

– Я не думаю, чтобы у этого человека были какие-нибудь странности, – заметила Таппенс. – Скорее всего, он выглядел обыкновенно, так же, как и все остальные.

– Да, возможно, что вы и правы. Некоторые говорят, что этих людей невозможно отличить, они никак не похожи на сумасшедших, а вот другие уверяют, что у них глаза как-то ужасно блестят.

– Джефрис, тот, что в те времена служил сержантом в полиции, – сказал мистер Копли, – всегда говорил, что у него есть сильные подозрения, кто это может быть, однако он ничего сделать не мог.

– Так поймали в конце концов этого человека?

– Нет. Прошло полгода, потом год, и ни одного случая. Все прекратилось. И с тех пор вообще ничего подобного не случалось. Я думаю, что он отсюда уехал. Насовсем. Потому-то и считается, что известно, кто этим занимался.

– Вы подозреваете кого-нибудь из тех, кто навсегда покинул эти края?

– Ну конечно, это сразу же вызвало разные толки. Стали говорить: это сделал тот-то и тот-то.

Таппенс не решалась задать следующий вопрос, но потом подумала, что, учитывая страсть миссис Копли к сплетням, ее опасения напрасны.

– Кто же, по-вашему, это был?

– Ну, это было так давно. Право, не хочется говорить. Но кое-кого подозревали и кое на кого намекали. Некоторые считали, что это мог быть мистер Боскоуэн.

– Неужели это правда?

– Он ведь из тех, из художников. А художники, они все чудные, у всех у них разные заскоки. Вот на него и думали. А я вот не согласна, по-моему, это не он.

– А еще говорили, что это может быть Эймос Перри, – вмешался мистер Копли.

– Муж миссис Перри?

– Да. У него не все дома, он какой-то слабоумный. Вот он как раз и мог заниматься такими делами.

– А эти Перри жили тогда здесь?

– Да, только не в доме на канале. У них был коттедж в четырех-пяти милях отсюда. Я уверен, что полиция за ними приглядывала.

– Но против него не было никаких улик, – добавила миссис Копли. – Его всегда защищала жена. Утверждала, что все вечера он проводил в доме, с ней. Иногда только по субботам ходил в паб, но ни одно из убийств не было совершено в субботу, поэтому его никак нельзя было обвинить. К тому же Элис Перри такая женщина, что, когда она что-то говорит, ей верят, она внушает доверие. Никогда не изворачивается и не идет на попятный. И запугать ее невозможно. Одним словом, это был не он. Я, по крайней мере, на него не думала. Я понимаю, что у меня, конечно, нет никаких доказательств, но, если бы меня попросили указать на кого-нибудь пальцем, я бы указала на сэра Филиппа.

– На сэра Филиппа? – У Таппенс снова голова пошла кругом. Еще одна новая фигура на этой сцене. Сэр Филипп. – Кто он такой? – спросила она.

– Сэр Филипп Старк. Он живет в своем поместье, которое называется «Уоррендер-Хаус». Раньше, когда там жили Уоррендеры, оно называлось «Старый монастырь». А потом монастырь сгорел. На кладбище вы можете встретить могилы Уоррендеров, а в церкви – таблички с их именем. Уоррендеры жили в этих краях еще со времен короля Якова.

– А этот сэр Филипп, он родственник Уоррендеров?

– Нет. Он, как мне кажется, нажил большое состояние – а может, это не он, а его отец. Что-то связанное со сталью. Странный человек был этот сэр Филипп. Заводы его находились где-то на Севере, а жил он здесь. Держался особняком. Таких называют... как это? От... от...

– Отшельниками.

– Вот-вот, просто я забыла это слово. Бледный был такой, худющий и очень любил цветы. Он был ботаником. Собирал всякие там полевые цветочки, на которые никто и не смотрел. Даже, кажется, написал о них книгу. О да, очень умный был человек, очень умный. Жена у него была очень симпатичная дама, красивая такая, только вот печальная очень, постоянно грустила.

Мистер Копли хмыкнул в очередной раз, выражая несогласие:

– Ну, ты уж совсем ничего не соображаешь. Подозревать сэра Филиппа! Он ведь так любил детей, этот сэр Филипп! Постоянно устраивал для них праздники.

– Да, я знаю. Устраивал праздники, разные соревнования, раздавал детишкам красивые призы. Кто скорее пробежит, например, держа в руке ложку с яйцом. Угощал их клубникой, поил чаем со сливками. Своих детей у него не было. Он частенько останавливал ребятишек на улице и угощал конфетами или давал денежку, чтобы они могли купить себе что-нибудь вкусное. Не знаю. Мне казалось, что это уж слишком, что он перебарщивал. Чудной он был какой-то. А когда его вдруг бросила жена, я сразу подумала, что тут что-то неладно.

– А когда она его бросила?

– Примерно через полгода после того, как начались наши ужасы. За это время были убиты трое детишек. Леди Старк внезапно уехала во Францию, на Южный берег, и больше сюда не возвращалась. Она всегда была такая скромная, добропорядочная женщина. И бросила она его совсем не ради другого мужчины. Нет, она была не из таких. Так почему же она от него ушла? Мне всегда казалось: ей что-то известно, она, наверное, узнала о чем-то...

– Он и до сих пор здесь живет?

– Не то чтобы постоянно. Приезжает раза два в год, а в остальное время дом стоит запертым, там есть сторож, а еще мисс Блай, которая в свое время работала у него секретарем, присматривает, чтобы все было в порядке.

– А жена?

– Она умерла, бедняжка. Умерла вскоре после того, как уехала за границу. В церкви есть табличка. Для нее это было бы ужасно. Она начала подозревать своего мужа, потом появились доказательства, и наконец она была вынуждена признать, что это правда. Не в силах вынести такое, она уехала.

– И чего только не придумают эти женщины! – заметил мистер Копли.

– Я ведь говорю только одно: что-то есть подозрительное в этом сэре Филиппе. Слишком уж он любил детей, это было просто неестественно.

– Бабские фантазии, – проворчал мистер Копли.

Миссис Копли встала и начала убирать со стола.

– Давно пора, – заметил ее муж. – Нашей гостье будут сниться страшные сны от всех твоих историй, которые происходили бог знает когда и не имеют никакого отношения к тем, кто сейчас здесь живет.

– Мне было очень интересно все это услышать, – сказала Таппенс. – Но я порядком устала и хотела бы прилечь.

– Мы тоже рано ложимся спать, – отозвалась миссис Копли. – А у вас был утомительный день, вы, наверное, совсем без сил.

– Да, вы правы. Мне очень хочется спать. – Таппенс демонстративно зевнула. – Ну, спокойной ночи и большое за все спасибо.

– Не нужно ли вас утром разбудить и, может быть, вы хотите чашечку чаю в постель? В восемь часов не слишком рано?

– Нет, не рано, а выпить утром чайку было бы просто замечательно. Но если это слишком сложно, тогда не нужно.

– Ничего сложного, – любезно ответила миссис Копли.

Таппенс не чаяла поскорее добраться до постели. Она открыла чемодан, достала необходимые вещи, разделась, умылась и рухнула в кровать. Она сказала миссис Копли правду. Она смертельно устала. Все услышанное крутилось у нее в голове, словно движущиеся фигуры в калейдоскопе, вызывая жуткие фантастические картины. Мертвые дети – слишком много мертвых детей. А Таппенс нужен был только один мертвый ребенок, тот, что был спрятан позади камина. Камин, возможно, связан каким-то образом с домом под названием «Уотерсайд»[7]. Детская кукла. Ребенок, которого убила обезумевшая мать, ее разум помутился, оттого что ее бросил возлюбленный. «О господи, каким мелодраматическим языком я изъясняюсь, – подумала Таппенс. – Такая путаница – вся хронология вверх ногами – невозможно установить, когда случилось то или иное событие».

Она уснула, и ей приснился сон. Какая-то женщина, похожая на леди Шалот, выглядывала из окна того самого дома. Со стороны камина слышалось царапанье. Кто-то бил в железный лист, прибитый над ним. Звук был такой, словно стучали молотком. Бум-бум-бум. Таппенс проснулась. К ней в комнату стучала миссис Копли. Жизнерадостно улыбаясь, она вошла в комнату, отдернула шторы и выразила надежду, что Таппенс хорошо выспалась. Есть ли на свете человек, который выглядел бы так же жизнерадостно, как миссис Копли! Уж eй-то никогда не снились страшные сны.

Глава 9

УТРО В МАРКЕТ-БЕЙЗИНГЕ

– Ну что же, – проговорила миссис Копли, торопливо выходя из комнаты. – Еще один день прошел. Именно это я всегда говорю, как только проснусь.

«Еще один день, – подумала Таппенс, прихлебывая крепкий черный чай. – Боюсь, что я веду себя как последняя идиотка... А что, если... Как жаль, что здесь нет Томми. Так хотелось бы с ним поговорить. Вчерашний день совсем сбил меня с толку».

Прежде чем спуститься вниз, Таппенс внесла в свою книжечку кое-какие факты и имена, которые услышала накануне, – тогда ей слишком хотелось спать, и она не смогла этого сделать. Мелодраматические истории, относящиеся к далекому прошлому; может, в них и есть крупицы правды, но в основном это сплетни, злословие или романтические выдумки.

«Фактически, – подумала Таппенс, – я познакомилась с любовными романами множества людей, которые жили давным-давно, в восемнадцатом веке. Но что это мне дало? И чего я, в сущности, ищу? Я уже просто не знаю. Самое ужасное, что мне теперь не отвязаться от всего этого».

Сильно подозревая, что крепче всего она оказалась связана с мисс Блай, которая, как ей представлялось, была грозой деревни Сэттон-Чанселор, Таппенс решительно отклонила все предложения помочь и отправилась в Маркет-Бейзинг. Однако ей пришлось на минуту задержаться, так как мисс Блай, увидев на дороге ее автомобиль, потребовала, чтобы она остановилась, и Таппенс пришлось ей объяснять, что у нее срочное дело... Когда же она вернется?.. Таппенс ответила что-то неопределенное... А как насчет ленча?.. Очень любезно со стороны мисс Блай ее пригласить, но, к сожалению...

– Значит, приходите к чаю. Жду вас в половине пятого.

Это прозвучало как королевский приказ. Таппенс улыбнулась, включила скорость и поехала дальше.

Возможно, подумала Таппенс, если удастся узнать что-нибудь интересное у агентов в Маркет– Бейзинге, Нелли Блай сможет дать ей какую-нибудь полезную информацию. Она ведь гордилась тем, что знает все и обо всех. Беда только в том, что она и сама захочет узнать все о Таппенс – выведает всю подноготную. Возможно, однако, что к чаю она, Таппенс, придет немного в себя и к ней вернется ее изобретательность.

«Не забывай о миссис Бленкинсоп», – сказала себе Таппенс, резко сворачивая на обочину дороги, чтобы избежать столкновения с каким-то особенно резвым и особенно огромным трактором.

Приехав в Маркет-Бейзинг, она поставила машину на стоянку на площади, пошла на почту и заняла свободную телефонную кабину.

Она услышала голос Альберта – его обычный ответ, состоящий из единственного «алло», произнесенного подозрительным тоном.

– Послушайте, Альберт, я вернусь домой завтра, скорее всего, к обеду, а может быть, и раньше. Мистер Бересфорд тоже приедет завтра – если только не позвонит и не скажет, что задерживается. Приготовьте нам что-нибудь – я думаю, можно курицу.

– Слушаюсь, мадам. Где вы?..

Но Таппенс уже повесила трубку.

По-видимому, все, что было важного в Маркет-Бейзинге, концентрировалось на этой главной площади. Прежде чем уйти с почты, Таппенс справилась в телефонной книге и обнаружила, что из четырех агентств по недвижимости три находились на площади, а четвертое на какой-то Джордж-стрит.

Таппенс записала названия и отправилась по адресам.

Она начала с фирмы «Лавбоди и Сликер», которая показалась ей наиболее внушительной.

В приемной сидела молодая прыщавая секретарша.

– Я бы хотела навести справки по поводу одного дома.

На лице девицы решительно ничего не отразилось. Можно было подумать, что ее спрашивают о каком-нибудь редком животном.

– Право, не знаю, – ответила она, беспомощно оглядываясь в надежде направить посетительницу к кому-нибудь из товарок.

– Я говорю о доме. Ведь это агентство? Вы занимаетесь недвижимостью?

– Дома и аукционы. Аукцион в Кранбери-Корт состоится в среду, если вас это интересует. Каталог – два шиллинга.

– Аукционы меня не интересуют. Я хочу справиться насчет дома.

– Меблированного?

– Нет. Я хочу купить или снять.

Прыщики немного оживились.

– Думаю, вам следует переговорить с мистером Сликером.

Таппенс ничего не имела против мистера Сликера и вскоре уже сидела в маленьком кабинете напротив молодого человека в костюме из твида в яркую клетку. Он начал перебирать документы, относящиеся к разным домам, бормоча себе под нос:

– Номер 8, Мендевиль-роуд, построено архитектором по заказу, три спальни, американская кухня... Ах нет, это уже ушло... «Амабель-Лодж»... живописное место... четыре акра... цена снижена, поскольку продается срочно...

Таппенс решительно перебила его:

– Я уже видела дом, который мне понравился... в Сэттон-Чанселоре, хотя не в самой деревне, а недалеко от нее, на канале...

– Сэттон-Чанселор... – с сомнением проговорил мистер Сликер. – Мне кажется, в наших книгах не значатся дома, расположенные в тех местах. Как он называется?

– Никакой вывески на доме нет. Возможно, он называется «У воды» или «В лугах». Иногда его называют «Дом на мосту», – пояснила Таппенс. – Он разделен на две половины. В одной половине живут люди, однако они ничего не могли мне сказать о другой части, которая выходит на канал. Меня интересует именно эта половина. Судя по виду, там никто не живет.

Мистер Сликер сказал, что он ничем помочь не может, однако смилостивился и порекомендовал Таппенс обратиться в фирму «Блоджет и Берджес». Клерк говорил таким тоном, словно хотел дать понять, что «Блоджет и Берджес» не идет ни в какое сравнение с его фирмой.

Таппенс направилась к мистерам Блоджету и Берджесу, которые располагались на противоположной стороне площади; их контора мало чем отличалась от «Лавбоди и Сликер» – те же объявления о распродажах и соответствующих аукционах, размещенные в таких же унылых витринах. Парадная дверь была недавно выкрашена в ядовитый желто-зеленый цвет, что должно было, очевидно, свидетельствовать о процветании.

Оказанный ей прием также не отличался особой любезностью, ее в конце концов направили к некоему мистеру Спригу, унылому пожилому господину. Таппенс снова объяснила, что ей нужно.

Мистер Сприг признал, что названная резиденция ему известна, однако толку от него было мало – он не проявил никакого интереса.

– Боюсь, что эта собственность на рынок не поступила. Владелец не желает ее продавать.

– А кто этот владелец?

– Право, я не знаю. Дом сравнительно недавно перешел в другие руки – ходили даже слухи, что его хотел приобрести муниципалитет, причем в принудительном порядке.

– А зачем муниципалитету мог понадобиться этот дом?

– Право же, миссис... э-э-э... – он взглянул в блокнот, на котором было написано ее имя, – миссис Бересфорд, если бы у вас был ответ на этот вопрос, вы знали бы значительно больше, чем все здешние жители. Намерения местного совета и планирующих организаций всегда окружены тайной. Задняя половина дома была слегка отремонтирована и сдана за чрезвычайно низкую плату... э-э-э... да, мистеру и миссис Перри. Что же касается настоящего владельца дома, то он живет за границей и вообще потерял интерес к этой своей собственности. Мне кажется, там был какой-то спорный вопрос, связанный с наследством, возникли юридические затруднения, а для того чтобы их уладить, требуются большие деньги, миссис Бересфорд. Я так думаю, что владельцу безразлично, что станется с домом, он предоставляет ему потихоньку разрушаться и не собирается ремонтировать – сделали кое-что с задней половиной, которую сдали супругам Перри, и достаточно. Известную цену имеет, конечно, земля. В будущем ее цена еще возрастет, а вот тратить деньги на ремонт старого разрушающегося дома обычно оказывается невыгодным. Если вас интересует собственность такого рода, я могу вам предложить кое-что гораздо более интересное. Могу я вас спросить, что показалось вам привлекательным именно в этой собственности?

– Мне очень понравилось, как выглядит этот дом со стороны канала, – объяснила Таппенс. – Он просто очаровательный. Я в первый раз увидела его из поезда...

– Ну да, я понимаю. – Мистер Сприг сделал все возможное, чтобы скрыть выражение своего лица, на котором так и было написано: «Глупость женская непостижима», и сказал в утешение: – Я бы на вашем месте постарался о нем забыть.

– Возможно, вы могли бы написать владельцу и спросить его, согласен ли он продать, или, может быть, вы просто дадите мне его адрес?

– Мы, разумеется, свяжемся с поверенным владельца, если вы на этом настаиваете, но я бы не питал особых надежд.

– Сейчас, видно, без поверенных никуда не денешься, обязательно нужно обращаться к ним за каждым пустяком. – Таппенс представилась капризной дурочкой. – А эти юристы такие копуши, никогда ничего не сделают быстро.

– О да, разумеется, закону свойственна медлительность.

– Так же, как и банкам – они такие же противные.

– Ах, банки! – Мистер Сприг встрепенулся.

– Некоторые люди вместо своего собственного адреса дают иногда адрес банка! Это ужасно осложняет дело.

– Да, да, вы правы. Но людям в наши дни не сидится на месте. Они постоянно уезжают за границу и все такое. – Он открыл ящик стола. – Вот у меня здесь имеется один домик, «Кроссгейт», – всего две мили от Маркет-Бейзинга, в очень хорошем состоянии, с прекрасным садом...

Таппенс встала:

– Благодарю вас, не нужно.

Она решительно распрощалась с мистером Спригом и вышла на площадь.

Нанеся краткий визит третьей фирме, Таппенс выяснила, что они, по-видимому, занимаются в основном продажей скотоводческих ферм, птицеферм и просто ферм, пришедших в упадок.

Последним было посещение риелторов «Робертс и Уайли» на Джордж-стрит – как оказалось, это была небольшая, но весьма деятельная фирма. Они очень хотели быть полезными, однако не проявили особого интереса к дому возле Сэттон-Чанселора, зато всячески стремились продать разные недостроенные дома за какие-то непомерные суммы – одно из таких предложений заставило Таппенс буквально содрогнуться. Энергичный молодой человек, видя, что возможная клиентка собирается удалиться, неохотно признался, что дом возле Сэттон-Чанселора действительно существует.

– Вот вы сказали – Сэттон-Чанселор. Тогда попробуйте обратиться в фирму «Блоджет и Берджес», что на площади. Они занимаются подобными домами, в основном теми, что приходят в полную негодность – окончательно разрушаются.

– Там возле канала есть прелестный домик, я видела его из поезда. Почему никто не хочет в нем жить?

– А-а, так я знаю этот дом! Это же «На берегу». Там никто не согласится жить. У этого дома дурная репутация.

– Вы имеете в виду призраки, привидения?

– Так, по крайней мере, считается. Много всякого про него говорят. Шум какой-то по ночам. И еще стоны. Я-то лично думаю, что это просто жук-могильщик.

– О боже! А мне он показался таким приятным, таким уединенным.

– Многие люди считают, что даже слишком. Представляете себе, когда зимой идут дожди? Подумайте об этом.

– Да, так много всего, о чем следует подумать, – грустно заметила Таппенс.

Направляясь к «Ягненку и флагу», где собиралась подкрепить свои силы, Таппенс бормотала про себя:

«Слишком о многом нужно подумать – зимние дожди, жуки-могильщики, призраки, звяканье цепей, отсутствующие владельцы, поверенные, банки... дом, который никому не нравится и никому не нужен, кроме меня. Но сейчас я, кажется, знаю, что мне нужно. Мне нужно поесть».

Еда в «Ягненке» оказалась вкусной и обильной – настоящая сытная еда для фермеров, не то что французские разносолы, которыми кормят туристов: густой ароматный суп, кусок свинины, яблочный пирог, сыр стилтон или, если вы предпочитаете, сливы с кремом – Таппенс предпочла сыр.

Походив без всякой цели по улицам, она вернулась к своей машине и поехала назад в Сэттон-Чанселор, так и не убедив себя, как ни старалась, что утро прошло плодотворно.

Свернув на последний поворот и оказавшись перед знакомой церковью, Таппенс увидела викария, который выходил из ворот кладбища. Вид у него был усталый. Таппенс затормозила и подъехала к нему.

– Вы все еще ищете ту могилу? – спросила она.

Одной рукой викарий держался за поясницу.

– Я стал так плохо видеть, – пожаловался он. – Многие надписи совсем стерлись. Камни же почти все повалились и лежат на земле. А у меня болит спина, и, когда приходится нагибаться, я всегда опасаюсь, что не смогу снова разогнуться.

– Я бы на вашем месте перестала заниматься этим делом, – сказала Таппенс. – Если вы проверили по церковным книгам, то от вас больше ничего не требуется.

– Я знаю, но несчастный отец очень просил меня, ему так хочется найти могилу. Я понимаю, это все напрасный труд, и все-таки считаю, что это мой долг. У меня еще остался маленький кусочек, который я не осмотрел, – у дальней стены, за старым тисом. Хотя большинство памятников в той части относится к восемнадцатому веку. Однако мне хочется выполнить поручение до конца. Тогда мне не в чем будет себя упрекнуть. Но все равно придется отложить это до завтра.

– Совершенно правильно, – сказала Таппенс. – Сегодня вы уже слишком устали. Я вам вот что скажу, – продолжала она. – Я приглашена на чай к мисс Блай, а после этого пойду на кладбище и поищу сама, хорошо? Вы говорите, от старого тиса и до дальней стены?

– О, мне, право, неловко вас затруднять...

– Ничего страшного. Я с удовольствием это сделаю. Я люблю бродить по кладбищу, мне это всегда интересно. Когда читаешь старые надписи, невольно представляешь себе этих людей, думаешь о том, как они жили, и все такое. Я с удовольствием это сделаю, право же. А вы идите домой и отдохните.

– Да, конечно. Мне действительно нужно еще поработать над вечерней проповедью. Вы добрый друг. Действительно, очень добрый друг.

Он благодарно улыбнулся ей и направился в свой домик при церкви. Таппенс взглянула на часы. «Нужно зайти, не откладывая, и поскорее с этим покончить», – подумала она и остановилась возле дома мисс Блай. Входная дверь была открыта, и мисс Блай как раз несла через холл в гостиную тарелку со свежеиспеченными булочками.

– А-а, вот и вы, дорогая миссис Бересфорд. Я так рада вас видеть. Чай уже готов, чайник на столе. Осталось только налить кипятку в заварочный чайник. Я надеюсь, вы сделали все необходимые покупки. Все купили, что собирались? – добавила она, бросив выразительный взгляд на явно пустую сумку в руке Таппенс.

– Боюсь, что мне не особенно повезло, – ответила Таппенс, стараясь изобразить огорчение. – Знаете, как это иногда бывает. Не везет во всем. То цвет не подходит, то еще что-нибудь не нравится. Но я люблю пройтись по новым местам, даже если мне там ничего не приглянулось.

Чайник подал сигнал, и мисс Блай побежала обратно в кухню, чтобы заняться делом, на ходу нечаянно задев столик в холле, на котором лежала пачка писем, приготовленных для того, чтобы отнести их на почту.

Письма рассыпались по полу, и Таппенс нагнулась, чтобы их поднять и положить на место, заметив при этом, что самое верхнее письмо было адресовано миссис Йорк, в «Роузтреллис-Корт», дом для престарелых в Камберленде.

«Скажи пожалуйста, – подумала Таппенс, – похоже, вся страна состоит из одних домов для престарелых! Не удивлюсь, если мы с Томми и сами вскорости окажемся в одном из них».

Только недавно кто-то из так называемых благожелателей прислал письмо, рекомендуя очень хороший приют в Девоне – в основном для удалившихся на покой служащих с женами: можно привезти собственную мебель и всякие другие вещи.

Во время чаепития то, что поведала мисс Блай, носило не столь романтический и пикантный характер, как истории миссис Копли. Беседа была направлена скорее на получение информации, чем на сообщение оной.

Таппенс довольно неопределенно рассказала о том, что по долгу службы они жили за границей, посетовала на трудности жизни в Англии, рассказала о женатом сыне и замужней дочери и об их детях, а потом осторожно перевела разговор на саму мисс Блай и на то, чем она занимается в Сэттон-Чанселоре, – деятельность ее была весьма многогранна: «Женское общество», скауты, экскурсоводы, «Женский консервативный союз», лекции, варка варенья, греческое искусство, кружок живописи, кружок «Друзья археологии», украшение церкви цветами; здоровье викария, необходимость заставить его за собой следить, его рассеянность, достойные сожаления ссоры между церковными старостами...

Таппенс похвалила булочки, поблагодарила хозяйку за чай и гостеприимство и поднялась, чтобы идти.

– Вы так удивительно энергичны, мисс Блай, – заметила она. – Просто невозможно себе представить, как вы умудряетесь все это делать. Я должна признаться, что после сегодняшней экскурсии и посещения магазинов я бы хотела немного отдохнуть, полежать полчасика в кровати – очень, кстати сказать, удобная кровать. Я должна вас поблагодарить за то, что вы рекомендовали мне миссис Копли.

– На эту женщину в целом можно положиться, хотя, конечно, она слишком много говорит.

– Ну что вы, я нашла ее рассказы о всяких ваших местных делах весьма занимательными.

– Да она иногда и сама не знает, что говорит. Вы долго у нас пробудете?

– Да нет. Завтра уже собираюсь домой. Мне жаль, что я так и не нашла для себя подходящего домика, мне так понравился этот прелестный дом на канале, очень хотелось бы его приобрести.

– Слава богу, что вам это не удалось. Он в очень скверном состоянии. Знаете, когда хозяин отсутствует, это просто безобразие.

– Я даже не сумела выяснить, кому он принадлежит. Вам, я полагаю, это известно? Вы, как мне кажется, все здесь знаете.

– Я никогда особенно не интересовалась этим домом. Он постоянно переходит из рук в руки. Никак за этим не уследишь. В одной-то половине живут Перри, а вот другая обречена на полное разрушение.

Таппенс распрощалась и поехала назад к миссис Копли. В доме было тихо, хозяева, по-видимому, отсутствовали. Таппенс поднялась к себе в комнату, положила на стул пустую сумку, умылась, напудрила нос, снова вышла из дома – осторожно, на цыпочках, оглядываясь по сторонам, – и, оставив машину, быстро обогнула дом и пошла через поле по тропинке позади деревни, которая и привела ее к входу на кладбище.

Пройдя через калитку, она оказалась на кладбище, таком мирном и спокойном в лучах вечернего солнца, и начала осматривать могильные камни, как и обещала. У нее не было никаких тайных помыслов, никаких собственных мотивов для того, чтобы этим заниматься. Она не надеялась что-либо обнаружить и делала это исключительно по доброте душевной. Викарий такой симпатичный старичок, ей хотелось, чтобы его совесть была спокойна. Она захватила с собой тетрадку и карандаш, с тем чтобы записать, если обнаружится что-нибудь для него интересное. Таппенс решила, что будет просто искать надгробие на могиле ребенка соответствующего возраста. Большинство могил относилось к значительно более раннему времени. Среди них не попадалось ничего интересного – не было ни оригинальных старинных памятников, ни особо трогательных или теплых надписей. Там были похоронены главным образом достаточно пожилые люди. И все-таки она задерживалась, стараясь представить себе этих людей. Джейн Элвуд, ушла из жизни шестого января, в возрасте сорока пяти лет; Уильям Марл, ушел из жизни пятого января, близкие глубоко скорбят; Мэри Тривс, пяти лет от роду. Четырнадцатого марта 1835 года. Нет, это слишком давно. «С тобой мы знали столько радостей». Счастливая маленькая Мэри Тривс.

Она уже почти дошла до стены. Могилы здесь были заброшены, они сплошь заросли травой, за этой частью кладбища никто не ухаживал. Большинство памятников, находившихся прежде в вертикальном положении, теперь лежало на земле. Стена в этом месте начала рушиться, в некоторых местах она просто обвалилась.

Этот участок находился за церковью, его не было видно с дороги, и конечно же, там частенько разбойничали ребятишки. Таппенс склонилась над одной из могильных плит. Первоначальная надпись почти полностью стерлась, там ничего нельзя было прочесть. Но, слегка приподняв камень, она неожиданно увидела грубо высеченные буквы и слова, тоже уже заросшие мхом.

Водя пальцем по строчкам, Таппенс сумела разобрать отдельные слова:

«Кто... обидит... единого из малых сих...»

Милстоун... Милстоун... Милстоун... а внизу было неровно, явно по-любительски высечено:

«Здесь лежит Лили Уотерс».

У Таппенс перехватило дыхание – она вдруг почувствовала, что позади нее маячит какая-то тень, но прежде чем успела повернуть голову, на нее обрушился страшный удар, она упала лицом на каменную плиту и погрузилась в темноту.

Книга третья

ПРОПАЛА ЖЕНА

Глава 10

СОВЕЩАНИЕ И ПОСЛЕ НЕГО

I

– Итак, Бересфорд, – сказал генерал-майор сэр Джосайя Пенн авторитетным тоном, как и подобает человеку, удостоенному многочисленных почетных званий и орденов, – итак, что вы думаете обо всей этой говорильне?

Томми понял по этому замечанию, что «старина Джош», как его непочтительно называли за его спиной, недоволен ходом и результатами конференции, в которой они принимали участие.

– Осторожно, осторожно, ведь иначе невозможно, – продолжал сэр Джосайя. – Одни только разговоры, и ничего больше. А если кто и скажет что-нибудь дельное, то тут же кто-нибудь вскакивает и зарубает его предложение. Не могу понять, для чего мы здесь собираемся. Про себя-то я знаю. Знаю, почему я здесь. Мне больше нечего делать. Если я сюда не поеду, мне придется сидеть дома. А вы знаете, что я вынужден терпеть дома? Там все мною помыкают, Бересфорд. Помыкает экономка, помыкает садовник. Этот старый шотландец не дает мне притронуться к моим собственным персикам. Вот я и приезжаю сюда, командую всеми и притворяюсь, что делаю полезное дело – стою на страже безопасности своей страны. Вздор и чепуха! Но вы-то? Вы же сравнительно молодой человек. Зачем вы попусту теряете здесь время? Вас же все равно никто не будет слушать, даже если вы скажете что-нибудь стоящее.

Томми, которого слегка позабавило, что, несмотря на его, как он полагал, почтенный возраст, генерал-майор сэр Джосайя Пенн считает его молодым человеком, покачал головой. Этому генералу, как думал Томми, уже далеко за восемьдесят, он глуховат, страдает астмой, однако ему палец в рот не клади.

– Если бы не вы, сэр, здесь вообще ничего бы не делалось, – сказал Томми.

– Мне приятно так думать, – отозвался генерал. – Я беззубый бульдог, но я все еще способен лаять. Как поживает миссис Томми? Давно ее не видел.

Томми ответил, что Таппенс чувствует себя хорошо и ведет деятельную жизнь.

– Она всегда отличалась деятельным характером. Мне она напоминала стрекозу. Постоянно вцеплялась за какую-нибудь абсурдную идею, а потом оказывалось, что идея-то вовсе не так уж абсурдна. С такой, как она, не соскучишься! – одобрительно заметил генерал. – Не нравятся мне нудные пожилые дамы, с которыми сталкиваешься сейчас, – без конца толкуют о каком-нибудь важном Деле (непременно с большой буквы!). А нынешние девицы... – Он покачал головой. – Совсем не те, что были раньше, в дни моей молодости. Какие все были хорошенькие! А их платья из муслина! Одно время они носили такие симпатичные шляпки-капоры. Помните? Да нет, куда вам, вы в то время еще учились в школе. Чтобы рассмотреть лицо, нужно было заглянуть под этот капор. Очень завлекательно, и они это прекрасно знали. Помню, одна... позвольте, как ее звали?.. ваша родственница, тетушка кажется? Звали ее, насколько мне помнится, Ада. Ада Фэншо.

– Тетушка Ада?

– Самая прелестная девушка, которую я когда-либо знал.

Томми с трудом удалось скрыть удивление. Он никак не мог себе представить, что его тетку кто-то считал прелестной. А старина Джош вдохновенно продолжал:

– Да, хорошенькая, как картинка. А веселая какая, просто прелесть. Постоянно всех дразнила. Был у нас однажды пикник на берегу моря при лунном свете... Мы с ней отошли от всех, уселись на камень и смотрели на море.

Томми с интересом разглядывал генерала: у старика был двойной подбородок, абсолютно лысая голова, кустистые брови и объемистый живот. Вспомнил и тетушку Аду с ее усиками над верхней губой, мрачную улыбку, серо-стальные волосы, ее тяжелый взгляд. «Время, – подумал он. – Что с нами делает время!» Он попытался себе представить молодого офицера и хорошенькую девушку на берегу моря. Ничего из этого не получилось.

– Романтично, – проговорил сэр Джосайя Пени с глубоким вздохом. – Да, это было романтично. Я хотел тогда сделать ей предложение, но разве можно делать предложение, когда ты всего-навсего младший офицер? На такое жалованье не проживешь. Нам бы пришлось ждать пять лет, прежде чем мы смогли бы пожениться. Нельзя заставлять девушку так долго дожидаться. Что там говорить! Вы знаете, как это бывает. Я уехал в Индию, и прошло довольно много времени, прежде чем мне довелось приехать домой в отпуск. Некоторое время мы писали друг другу, но потом дело это заглохло. Чаще всего так и бывает. Больше мы никогда не встречались. И все-таки, понимаете, я никогда ее не забывал. Постоянно о ней думал. Помню, однажды, много лет спустя, я чуть было ей не написал. В другой раз, когда я гостил у друзей, мне сказали, что она живет неподалеку от тех мест. Я решил, что поеду, спросив предварительно, могу ли нанести визит. А потом подумал: «Не будь дураком! Она, наверное, изменилась, неизвестно, как теперь выглядит». А еще через несколько лет я слышал, как один из приятелей сказал о ней, что в жизни не видел такой уродливой женщины. Я не мог поверить, когда это услышал, а теперь думаю, это к лучшему, что я больше никогда ее не видел. Что она поделывает? Да и жива ли еще?

– Нет. Она умерла совсем недавно, кстати сказать. Недели две-три назад, – ответил Томми.

– Да что вы? Неужели умерла? Да, я полагаю, теперь ей должно было бы быть семьдесят пять или семьдесят шесть. А может быть, даже больше.

– Ей было восемьдесят, – сказал Томми.

– Скажи пожалуйста! Веселая хорошенькая Ада. Прелестные черные волосы! Где она умерла? В доме для престарелых или у нее была компаньонка? Она ведь так и не вышла замуж, верно?

– Верно. Так и не вышла. Она находилась в доме для престарелых дам. Очень симпатичный дом, кстати сказать. Он называется «Солнечные горы».

– Да, я о нем слышал. «Солнечные горы». Там, кажется, жила одна знакомая моей сестры. Некая миссис... как же ее звали? Миссис Карстер, кажется. Вы с ней там не встречались?

– Нет, я там почти ни с кем не встречался. Когда туда приезжаешь, то видишься только со своей родственницей и больше ни с кем.

– Нелегкое дело подобные визиты. Никогда не знаешь, о чем говорить.

– А с тетушкой Адой было особенно трудно. Нрава она была, знаете ли, тяжелого.

– Это на нее похоже. – Генерал усмехнулся. – В молодости, бывало, если на нее найдет, она становилась настоящим чертенком. – Он вздохнул. – Страшное это дело – старость. У одной подруги моей сестры появились в старости разные дикие фантазии. Она, бедняжечка, воображала, что кого-то убила.

– Господи боже мой! А может быть, и вправду?..

– Да нет, не думаю. Никто всерьез этому не верил. И все-таки мне кажется, – задумчиво проговорил генерал, – это возможно. Если говорить о подобных вещах весело и шутливо, то тебе никто не верит, согласны? Занятная мысль, не правда ли?

– Кого же, как она думала, бедняжка убила?

– Разрази меня гром, не знаю. Может быть, мужа? Ничего о нем не известно, кто он и что он. Когда мы с ней познакомились, она была уже вдовой. Да-а... – добавил генерал со вздохом, – грустно было услышать об Аде. В газетах мне ничего не попадалось. Если бы попалось, я бы прислал венок или еще что-нибудь такое. Букет из нераспустившихся роз, например. Такие букетики девушки, бывало, прикрепляли к вечернему платью. Букетик розовых бутонов, прикрепленный к плечику вечернего платья. Очень было красиво. Я хорошо помню Аду в вечернем платье цвета гортензии... такое розовато-лиловое. А к плечу приколоты розовые бутоны. Однажды она подарила мне цветок из своего букета. Они, конечно, были ненастоящие. Искусственные. Я долго хранил этот цветок. Много лет. Понимаю, – сказал он, поймав взгляд Томми, – вам смешно это слышать, но знаете, мой мальчик, когда состаришься и превратишься в этакого рамолика вроде меня, то снова становишься сентиментальным. Ну, мне пора двигаться, чтобы не опоздать к последнему акту нашего потешного спектакля. Мой сердечный привет миссис Т., когда вернетесь домой.

На следующий день в поезде Томми вспоминал этот разговор и улыбался про себя, вновь пытаясь представить свою несносную тетушку и неистового генерал-майора в их молодые годы.

«Непременно расскажу все это Таппенс. Она посмеется, – подумал Томми. – Хотел бы я знать, что она поделывает в мое отсутствие?»

Он улыбнулся своим мыслям.

II

Верный Альберт открыл парадную дверь, приветствуя хозяина широкой улыбкой.

– Рад вашему возвращению, сэр.

– Я тоже этому рад. – Томми отдал ему чемодан. – А где миссис Бересфорд?

– Она еще не вернулась.

– Вы хотите сказать, что ее нет дома?

– Она уехала три или четыре дня назад. Но обещала, что будет к обеду. Звонила вчера по телефону и сообщила.

– Что она там затеяла, Альберт?

– Не могу сказать, сэр. Она поехала на машине, но с собой взяла кучу железнодорожных карт и путеводителей. Она может находиться где угодно.

– Что верно, то верно, – вздохнул Томми. – Вполне может оказаться в Джон-О'Гроуте или в Лэндс-Энде, а на обратном пути опоздать на пересадку где-нибудь на Литл-Дайзер-он-зе-Марш. Благослови бог английские железные дороги. Говорите, она звонила вчера? А не сказала откуда?

– Нет, не сказала.

– В какое время это было?

– Вчера утром. Еще до ленча. Просто сообщила, что все в порядке. Она не была уверена, когда именно вернется домой, но сказала, что, во всяком случае, будет еще до обеда, и просила приготовить курицу. Вы не возражаете, сэр?

– Нет, не возражаю. – Томми поглядел на часы. – Но ей придется поторопиться, если она хочет успеть к обеду.

– Курицу я пока придержал, – доложил Альберт.

Томми усмехнулся:

– Отлично, вот и держите ее за хвост. Как вы тут без меня жили? Дома все в порядке?

– Боялись кори, однако все обошлось. Доктор сказал, что это краснуха.

– Отлично.

Томми поднялся наверх, насвистывая себе под нос какую-то мелодию. Зашел в ванную, побрился, умылся и прошел в спальню. Она показалась ему пустой и брошенной – так иногда бывает, когда хозяева отсутствуют. В комнате было холодно и неуютно, везде – идеальный порядок. Томми чувствовал себя подобно преданному псу без хозяина. Когда он оглядывался вокруг, ему казалось, что Таппенс вообще никогда здесь не было. Ни просыпанной пудры, ни открытой книги, валяющейся где-нибудь на стуле или на кровати.

– Сэр.

В дверях стоял Альберт.

– Ну что?

– Меня беспокоит курица.

– К черту эту курицу. Что вы так о ней волнуетесь!

– Но ведь, как я понял, вы с хозяйкой будете обедать в восемь часов. Я хочу сказать, ровно в восемь будете сидеть за столом.

– Я тоже так думал, – сказал Томми, взглянув на свои наручные часы. – Господи, ведь уже двадцать пять минут девятого!

– Да, сэр, именно столько. А курица...

– Ну ладно, вынимайте курицу из духовки, и мы с вами съедим ее вдвоем. А Таппенс так и надо. Вот тебе и вернулась еще до обеда!

– Конечно, есть такие люди, которые обедают поздно, – продолжал Альберт. – Я был один раз в Испании, так вот там если вы хотели пообедать, то это можно было сделать не раньше десяти. В десять ноль-ноль. Как вам это понравится? Дикари!

– Ну ладно, – рассеянно проговорил Томми. – Кстати, вы не знаете, где она находилась все это время?

– Вы имеете в виду хозяйку? Не знаю, сэр. Где-нибудь разъезжала, я так думаю. Сначала, как я понимаю, она собиралась ехать на поезде – то и дело смотрела в железнодорожный справочник и изучала расписание.

– Ну что же, каждый развлекается по-своему. Вот она, верно, и решила покататься по железной дороге. Интересно было бы знать, где она сейчас. Скорее всего, сидит в дамской комнате в этой самой Литл-Дайзер-он-зе-Марш.

– Но ведь хозяйка знает, что вы сегодня возвращаетесь, сэр? Значит, она должна приехать с минуты на минуту.

Томми понял, что преданный слуга таким образом выражает свою солидарность с хозяином. Оба они объединились в своем неодобрении поведения Таппенс, которая, увлекшись железными дорогами, позволила себе опоздать и не встретила, как ей следовало бы сделать, вернувшегося домой мужа.

Альберт вышел, чтобы спасти несчастную курицу, которой грозила неминуемая кремация в жаркой духовке.

Томми собирался было последовать за ним, однако остановился, бросив взгляд на камин. Он медленно подошел к нему и посмотрел на висящую там картину. Странно, почему она так уверена, что видела этот дом раньше? Томми знал наверняка, что сам он никогда его не видел. И дом-то самый обыкновенный. Вокруг сколько угодно таких домов. Он потянулся к картине, но, поскольку все равно не мог как следует ее рассмотреть, снял ее с гвоздя и перенес поближе к лампе. Тихий, спокойный дом. В уголке картины подпись. Фамилия художника начиналась на Б, но что там дальше, невозможно прочесть. Босуорд... Бокуар... надо будет потом взять лупу и попытаться разобрать. Со стороны холла раздался веселый перезвон колокольчиков. Альберту страшно понравились швейцарские колокольчики для коров, которые Таппенс и Томми как-то привезли из Гриндвальда. Он просто артистически научился ими манипулировать. Обед подан. Томми прошел в столовую. Странно, думал он, что Таппенс до сих пор не приехала. Предположим, что у нее спустило колесо, что было вполне вероятно, все равно очень странно, что она не позвонила и не извинилась, объяснив, в чем дело.

«Могла бы догадаться, что я буду беспокоиться», – думал Томми. Да нет, он, конечно, не беспокоился – о Таппенс беспокоиться не нужно, с ней всегда все бывало в порядке. Однако Альберт, по-видимому, был иного мнения.

– Надеюсь, она не попала в аварию, – сказал он, ставя перед Томми блюдо с капустой и мрачно качая головой.

– Уберите это. Вы же знаете, что я терпеть не могу капусту, – проворчал Томми. – Почему, собственно, вам пришло это в голову? Сейчас еще только половина девятого.

– На дорогах теперь творится бог знает что, – заявил Альберт. – Всякий может попасть в аварию.

Зазвонил телефон.

– Это она, – сказал Альберт. Быстро поставив блюдо с капустой на сервант, он вышел из комнаты.

Томми встал и, отставив тарелку с курицей, пошел вслед за ним. Он только собирался сказать: «Я возьму трубку», когда услышал, как Альберт говорит:

– Да, сэр? Да, мистер Бересфорд дома. Он здесь. – Альберт повернулся к Томми: – Вас спрашивает какой-то доктор Меррей.

– Доктор Меррей? – Томми подумал секунду. Фамилия показалась ему знакомой, но он никак не мог вспомнить, кто такой этот доктор Меррей. Если Таппенс попала в аварию... и тут он вздохнул с облегчением, вспомнив, что доктор Меррей пользовал престарелых дам в «Солнечных горах». Верно, какие-нибудь формальности, связанные с похоронами Ады. Как истинное дитя своего времени, Томми решил, что дело касается какого-нибудь свидетельства, которое он должен подписать – а может быть, подписать должен сам доктор. – Алло, – сказал он. – Бересфорд слушает.

– Как я рад, что застал вас дома. Надеюсь, вы меня помните. Я пользовал вашу тетушку, мисс Фэншо.

– Да, конечно, я вас помню. Чем могу быть полезен?

– Мне необходимо с вами поговорить. Нельзя ли нам как-нибудь встретиться в городе?

– Ну конечно, встретиться можно, это совсем не трудно. Но... разве нельзя сделать это по телефону?

– Понимаете, по телефону мне не хотелось бы об этом говорить. Спешки особой нет, но мне просто необходимо с вами побеседовать.

– Что-нибудь неприятное? – спросил Томми, сам не понимая, почему он так сказал. Ну что могло быть неприятного?

– Да нет, ничего особенного. Может быть, я делаю из мухи слона. Вполне возможно. Но у нас, в «Солнечных горах», происходят странные вещи.

– Что-нибудь связанное с миссис Ланкастер? – спросил Томми.

– Миссис Ланкастер? – В голосе доктора прозвучало удивление. – Да нет. Она от нас уехала. Даже еще до того, как умерла ваша тетушка. Нет, это совсем другое.

– Я тут отсутствовал некоторое время и только что вернулся домой. Что, если я вам позвоню завтра утром и мы условимся о встрече?

– Отлично. Я дам вам свой номер телефона. Буду у себя в приемной до десяти часов утра.

– Получили плохие новости? – спросил Альберт, когда Томми вернулся в столовую.

– Ради бога, не каркайте, Альберт, – раздраженно сказал Томми. – Конечно, нет. Никаких плохих новостей я не получил.

– Я думал, может быть, хозяйка...

– Ничего с ней не случилось. С ней никогда ничего не случается. Видимо, напала на какой-то след и теперь ищет доказательств и все такое. Вы же ее знаете. Я больше не собираюсь из-за нее волноваться. Уберите мою тарелку – эту курицу невозможно есть, она совершенно высохла. Принесите мне кофе. А потом я пойду спать.

– Завтра вы наверняка получите письмо. На почте, верно, задержалось... Вы ведь знаете, какая нынче почта... А может быть, будет телеграмма... или она позвонит.

Однако на следующий день не было ни письма, ни телеграммы, ни звонка.

Альберт не сводил глаз с Томми, несколько раз пытался заговорить, однако воздерживался, понимая, что его мрачные предположения не встретят понимания со стороны хозяина.

Наконец Томми сжалился над ним. Он проглотил последний кусочек тоста с мармеладом, запил его кофе и заговорил:

– Ну ладно, Альберт, начну я. Итак, где она? Что с ней случилось? И что мы можем предпринять?

– Дать знать полиции?

– Я в этом не уверен. Видите ли... – Томми замолчал.

– Если она попала в аварию...

– У нее при себе шоферские права... и разные другие документы, подтверждающие личность. Больницы немедленно докладывают об аварии в полицию и сообщают родственникам. Мне бы не хотелось поступать опрометчиво, ей это может не понравиться. Вы совсем не знаете, Альберт, совсем не имеете представления, куда она могла поехать? Она ничего не сказала? Не назвала какого-нибудь места или графства? А может быть, какую-нибудь фамилию?

Альберт отрицательно покачал головой.

– А как она себя вела? Была ли обрадована? Или взволнована, а может быть, огорчена или о чем-то беспокоилась?

Альберт отвечал мгновенно и без колебаний:

– Она чему-то радовалась, ее так и распирало.

– Словно терьер, который напал на след, – заметил Томми.

– Совершенно верно, сэр... вы же знаете, какая она бывает...

– Значит, что-то откопала. Интересно, что именно... – Томми замолчал, пытаясь сообразить.

Она что-то обнаружила и, как он только что сказал Альберту, бросилась по следу, словно терьер, который почуял дичь. Позавчера она позвонила, сообщая, что приедет. Почему же тогда не приехала? Вполне возможно, подумал Томми, что в этот самый момент она с кем-то разговаривает, пытается что-то выпытать, выдумывает для этого всякие небылицы и так этим увлечена, что не может думать ни о чем другом!

Если она всерьез занялась расследованием, она страшно разозлится, если он, Томми, бросится в полицию и станет плакаться, что у него-де пропала жена. Он так и слышал, как Таппенс ему выговаривает: «Как ты мог сделать такую глупость?! Я вполне способна сама о себе позаботиться. Пора бы тебе это знать». (Но верно ли это? Действительно ли она способна о себе позаботиться?)

Никогда нельзя быть уверенным, куда заведет Таппенс ее воображение.

Может быть, она в опасности? Но пока в этом деле с миссис Ланкастер не было никаких признаков опасности. Если, конечно, не принимать в расчет того, что навоображала себе Таппенс.

Если он пойдет в полицию и заявит, что его жена не вернулась домой, как обещала... Да они просто будут сидеть и сочувственно на него смотреть, посмеиваясь в душе, а потом станут осторожно и тактично расспрашивать о том, есть ли у его жены друзья мужского пола!

– Я сам ее найду, – решительно заявил Томми. – Должна же она где-то находиться. Понятия не имею где – на севере, юге, востоке или западе. Но как же она могла не сказать, откуда звонит! Как это глупо с ее стороны!

– А может быть, ее похитили гангстеры?

– Полно, Альберт, не будьте ребенком. Пора бы повзрослеть и не думать о таких глупостях.

– Что вы собираетесь предпринять, сэр?

– Поеду в Лондон, – сказал Томми, взглянув на часы. – Сначала позавтракаю у себя в клубе с доктором Мерреем, который звонил мне вчера вечером, – он хочет со мной поговорить о каких-то делах, касающихся моей покойной тетушки. А вдруг он подаст мне какую-нибудь полезную мысль? Ведь вся история началась именно в «Солнечных горах». Кстати, захвачу с собой картину, которая висит у нас в спальне.

– Вы собираетесь отнести ее в Скотленд-Ярд?

– Нет, я ее отнесу на Бонд-стрит.

Глава 11

БОНД-СТРИТ И ДОКТОР МЕРРЕЙ

I

Томми выскочил из такси, заплатил шоферу и нагнулся к сиденью в салоне, чтобы взять кое-как запакованную картину. Неловко держа ее под мышкой, он вошел в «Нью-Атениан-Галлери» – одну из наиболее значительных картинных галерей в Лондоне.

Нельзя сказать, чтобы Томми был большим поклонником живописи; он направил свои стопы в эту галерею просто потому, что там служил его приятель.

Слово «служил» было самым подходящим в данной ситуации, поскольку приглушенные голоса, приветливые улыбки и сочувственный интерес создавали атмосферу церковного богослужения.

Встав со своего места, к нему тут же подошел молодой блондин и, узнав его, приветственно улыбнулся.

– Здравствуйте, Томми, – сказал он. – Давно мы с вами не виделись. Что это вы нам принесли? Не может быть, чтобы вы занялись живописью на старости лет. Многие в наше время этим грешат, только вот результаты, как правило, весьма плачевны.

– Не думаю, чтобы художественное творчество было сильной стороной моей натуры, – отозвался Томми. – Хотя должен признаться, что недавно я прочитал книжицу, в которой простейшими словами объясняется, что даже пятилетний ребенок может легко научиться рисовать акварельными красками.

– Храни нас Бог, если вы действительно решите этим заняться.

– Сказать по правде, Роберт, я просто хочу обратиться к вам как к эксперту по живописи. Хочу узнать ваше мнение вот об этом.

Роберт принял картину из рук Томми и ловко снял неряшливую обертку, продемонстрировав недюжинный опыт в деле обращения с произведениями искусства различных размеров, их упаковки и так далее. Он поставил картину на стул, некоторое время внимательно разглядывал ее, а потом отошел на несколько шагов назад. После этого он обернулся к Томми.

– Ну и что, – сказал он, – что вы хотите узнать? Вы, наверное, хотите ее продать?

– Нет. Продавать я ее не собираюсь, Роберт. Я хочу о ней разузнать. Для начала хочу узнать, кто автор этой картины.

– Между тем, – заметил Роберт, – если бы вы решили ее продать, то сейчас самое подходящее время. Вот лет десять назад это было бы трудно, а теперь Боскоуэн снова входит в моду.

– Боскоуэн? – Томми вопросительно посмотрел на приятеля. – Это фамилия художника? Я разглядел, что подпись начинается на Б, но всю фамилию разобрать не смог.

– О, это Боскоуэн, никаких сомнений. Он был очень известен лет двадцать назад. Часто выставлялся, его хорошо раскупали. У него отличная техника письма. А потом, как это часто случается, вышел из моды до такой степени, что невозможно было продать ни одной его картины. Но в последнее время мода на него возвратилась. На него, Суитчуорда и Фондаллу. Все они словно возродились.

– Боскоуэн, – повторил Томми.

– Б-о-с-к-о-у-э-н, – продиктовал Роберт по буквам.

– Он продолжает работать?

– Нет, он умер. Несколько лет назад. Ему было шестьдесят пять, когда он умер. Весьма плодовитый художник, причем очень многие его полотна сохранились. Мы подумываем о том, чтобы устроить выставку его работ. Планируем открыть ее месяцев через пять. Думаю, это будет достаточно прибыльное мероприятие. А почему вы им заинтересовались?

– Это долгая история. Как-нибудь я приглашу вас позавтракать со мной и тогда расскажу все с самого начала. Сложилась запутанная и достаточно идиотская ситуация. Мне только хотелось разузнать все, что возможно, о Боскоуэне и о доме, который изображен на картине, если вы случайно что-нибудь о нем знаете.

– Что касается последнего, то сразу я ничего не могу вам сказать. Он часто писал подобные сюжеты. Небольшие сельские домики, обычно расположенные уединенно; одинокая ферма, а рядом – корова, а то и две, иногда крестьянская телега, но всегда где-то в отдалении. Спокойные сельские пейзажи. Все выписано очень тщательно, никаких грубых мазков, кажется, что это эмаль. Очень своеобразная техника, публике она нравилась. Писал он и во Франции, главным образом в Нормандии. Старинные церкви. У меня здесь есть одна картина, сейчас я вам ее покажу.

Он подошел к площадке лестницы и крикнул что-то вниз. Через минуту возвратился, держа в руках небольшой холст, который и водрузил на другой стул.

– Вот, – сказал он. – Церковь в Нормандии.

– Да, вижу. Примерно то же самое, – кивнул Томми. – Моя жена говорит, что в этом доме – на картине, что я вам принес, – никогда никто не жил. Теперь я понимаю, что она имела в виду. В этой церкви никогда не бывало службы, в нее никто не ходил и никогда не пойдет.

– Ваша жена, пожалуй, уловила настроение. Тихие, спокойные жилища, никаких следов человеческого присутствия. Он вообще редко писал людей. На пейзажах только изредка встречаются человеческие фигуры, как правило, они отсутствуют. Мне кажется, это придает его произведениям своеобразное очарование. Ощущение удаленности от мира. Он словно бы намеренно убирает из своих картин человека, подчеркивая тем самым мирный, безмятежный характер сельского пейзажа. Может быть, именно это и стало причиной его успеха. В наши дни слишком много повсюду людей и машин, слишком много шума на дорогах и вообще суеты в жизни. А на его полотнах покой. Абсолютный покой. Природа, и только природа.

– Да, это можно понять. А что вообще он был за человек?

– Я не знал его лично. Это все было до меня. О нем отзывались как о человеке, довольном собой. Он был о себе как о художнике более высокого мнения, чем следовало. Важничал немножко. Но отличался добротой, все его любили. И не прочь был приволокнуться за хорошенькой женщиной.

– Как вы думаете, где может находиться этот дом? Я полагаю, что в Англии.

– Я с вами согласен. Вы хотите, чтобы я это выяснил?

– А это возможно?

– Думаю, что лучше всего будет обратиться к его жене, точнее вдове. Он был женат на Эмме Уинг, она скульптор. Ее имя хорошо известно, хотя работ у нее не так уж много. Но то, что есть, – великолепно. Вы могли бы поехать к ней и расспросить. Она живет в Хэмпстеде. Могу дать вам адрес. Я в последнее время много с ней переписывался по поводу выставки картин ее мужа, которую мы затеваем. Кроме того, у нас имеется несколько ее собственных работ. Я сейчас дам вам ее адрес.

Он подошел к письменному столу, открыл какой-то гроссбух, нацарапал несколько слов на карточке и протянул ее Томми.

– Вот, держите, – сказал он. – Не знаю, что у вас за тайны. Вы ведь всегда были загадочным человеком, Томми, не так ли? Мы бы с удовольствием взяли на его выставку вашу картину. Прекрасный образчик творчества Боскоуэна. Я вам напишу ближе к делу, напомню о такой возможности.

– Вам случайно не знакома некая миссис Ланкастер?

– Так сразу трудно вспомнить. А что, она художница или что-нибудь в этом роде?

– Мне кажется, что нет. Это просто одна старушка, которая последние несколько лет жила в доме для престарелых. Она некоторым образом связана с этой историей, поскольку картина в свое время принадлежала именно ей, а потом она подарила ее моей тетушке.

– К сожалению, это имя ничего мне не говорит. Все-таки вам следует повидаться с миссис Боскоуэн.

– А что она собой представляет?

– Она, как мне кажется, была много моложе своего мужа. Это весьма незаурядная личность. – Он несколько раз кивнул, словно подтверждая свои слова. – Да, весьма интересная особа. Да вы и сами в этом убедитесь.

Он взял картину, передал ее кому-то и велел распорядиться, чтобы ее снова завернули.

– Приятно, должно быть, иметь в своем распоряжении столько помощников, – заметил Томми.

Он огляделся, только что обратив внимание на экспозицию в зале.

– Что это у вас такое? – спросил он, содрогнувшись.

– Это Поль Ягеровский, талантливый молодой славянин. Говорят, что все это он создал под воздействием наркотиков. Он вам не нравится?

Взгляд Томми остановился на огромной сетке, она, казалось, опутывала зеленое поле, на котором были разбросаны уродливые пятна, долженствующие изображать коров.

– По правде говоря, не нравится.

– Несчастный филистер, – сказал Роберт. – Пойдемте поедим.

– К сожалению, не могу. К ленчу я должен быть в клубе, у меня свидание с одним доктором.

– Надеюсь, вы не больны?

– Да нет. Я совершенно здоров. Давление у меня такое, что доктора просто испытывают разочарование, когда его измеряют.

– Так зачем же вам доктор?

– Мне нужно с ним встретиться по поводу одного человека. Спасибо вам за помощь. Всего хорошего.

II

Томми поздоровался с доктором Мерреем, испытывая некоторое любопытство. Он предполагал, что дело касается каких-то формальностей, связанных со смертью тетушки Ады, однако оставался в полном недоумении, почему доктор ничего не объяснил по телефону.

– Боюсь, я немного опоздал, – сказал доктор Меррей, пожимая Томми руку, – но сейчас такое движение, и к тому же я не очень хорошо знаю этот район. В этой части Лондона мне бывать не случалось.

– Очень жаль, что вам пришлось ехать в такую даль, – ответил Томми. – Можно было бы встретиться в более удобном месте.

– Значит, вы сейчас не слишком заняты?

– Нет, теперь я освободился. А всю прошлую неделю меня не было дома.

– Да, я звонил, и мне сказали, что вы уехали.

Томми указал доктору Меррею на стул, предложил заказать что-нибудь перекусить, положил рядом с ним сигареты и спички. После того как они оба удобно устроились, доктор Меррей заговорил первым.

– Я уверен, что возбудил ваше любопытство, – начал он. – Дело в том, что, по правде сказать, у нас, в «Солнечных горах», творится что-то неладное. Это сложное и запутанное дело, и к вам оно не имеет никакого отношения. Я, в сущности, не имел права вас беспокоить, однако мы подумали, что вдруг вам известно что-то такое, что может нам помочь.

– Разумеется, я сделаю все, что смогу. Это связано с моей тетушкой, мисс Фэншо?

– Впрямую – нет. Но косвенным образом она к этому причастна. Я ведь могу говорить с вами конфиденциально, мистер Бересфорд, не правда ли?

– Да, конечно.

– Дело в том, что я недавно разговаривал с одним из наших общих друзей. Он мне кое-что о вас рассказал. Насколько я понимаю, во время войны вы исполняли некую весьма деликатную миссию.

– Ну, я не стал бы придавать этому серьезное значение, – уклончиво проговорил Томми.

– О, я понимаю, об этом не следует распространяться.

– Просто все это быльем поросло. Столько лет прошло со времени той войны. Мы с женой были тогда молоды.

– То, о чем я хотел бы с вами посоветоваться, никак не связано с вашим прошлым. Просто я понимаю, что с вами можно говорить откровенно, полагаясь на то, что вы никому не передадите того, что услышите от меня, хотя впоследствии все это может выйти наружу.

– Вы говорите, в «Солнечных горах» случились какие-то неприятности?

– Да. Некоторое время назад умерла одна из наших пациенток. Некая миссис Моди. Я не знаю, встречали вы ее или нет, или, может быть, ваша тетушка говорила вам о ней.

– Миссис Моди? – Томми задумался. – Нет, по-моему, я ее не знаю. Во всяком случае, не могу припомнить.

– Она не принадлежала к числу старейших наших пациенток. Ей не было еще семидесяти, и она ничем серьезным не болела. Просто это была одна из тех старушек, у которых нет близких родственников и которым никто не может помогать. Я относил ее, если можно так выразиться, к категории куриц. Эти дамы, по мере того как они стареют, все больше и больше становятся похожими на эту птицу. Они квохчут. Постоянно все забывают. Попадают в неприятные ситуации, непрерывно о чем-то беспокоятся. Скандалят по всякому поводу. Они в общем-то ничем не больны. Если рассуждать с медицинской точки зрения, то нельзя сказать, что психика у них не в порядке.

– Просто они квохчут, вот и все, – подсказал Томми.

– Совершенно верно. Миссис Моди квохтала. Она причиняла сестрам массу хлопот, хотя все они искренне ее любили. Пообедав или поужинав, она тут же об этом забывала и устраивала скандал, заявляя, что ее не покормили, хотя до этого преспокойно съела обед или ужин.

– Ах, это миссис Какао! – вспомнил Томми.

– Прошу прощения?

– Извините, мы с женой дали ей это прозвище. Как-то раз мы шли по коридору, а она кричала на сестру Джейн, требуя, чтобы ей дали какао. Симпатичная такая маленькая старушенция. Ну, мы посмеялись и стали звать ее миссис Какао. Так это она умерла?

– Я не слишком удивился, когда это случилось, – признался доктор Меррей. – Ведь практически невозможно предсказать, когда умрет та или другая из твоих престарелых пациенток. Женщины, страдающие серьезными заболеваниями, те, про которых, осматривая их, думаешь, что она не протянет и года, живут после этого еще добрый десяток лет. Они настолько цепко держатся за жизнь, что их не может сломить никакая болезнь. А есть и другие, совершенно здоровые, так и кажется, что они проживут бог весть сколько, – такая старушка подхватит какой-нибудь грипп или бронхит, и у нее нет сил сопротивляться, нет воли к жизни, она никак не может поправиться и удивительно быстро умирает. Итак, повторяю, как врач подобного заведения, я не особенно удивляюсь, когда случается неожиданная смерть. В случае же с миссис Моди дело обстояло не совсем так. Она умерла во сне, без малейших признаков какого бы то ни было заболевания, и я не мог не подумать, что смерть ее была неожиданна и необъяснима. Я воспользуюсь фразой из шекспировского «Макбета», которая постоянно меня удивляла: «Ей надлежало бы скончаться позже»[8].

– Да, да, я, помнится, тоже как-то задумался над этой фразой, пытался понять, что Шекспир хотел этим сказать, – проговорил Томми. – Не помню, чья это была постановка и кто играл Макбета, но актер сыграл эту сцену так, что было ясно: он намекает врачу леди Макбет, что ее следует убрать с дороги. Очевидно, лекарь понял этот намек. А Макбет после этого, осознавая, что теперь она больше не сможет ему повредить своей неосторожностью, своим безумием, выражает свою искреннюю любовь к ней и горе. «Ей надлежало бы скончаться позже».

– Совершенно верно, – кивнул доктор Меррей. – Именно это я и подумал, когда узнал о смерти миссис Моди. Я подумал, что ей надлежало бы скончаться позже. А вовсе не три недели назад, без всякой видимой причины.

Томми ничего не ответил. Он просто вопросительно посмотрел на доктора.

– Бывает, что медик сталкивается с определенного рода проблемой. Если он не уверен в том, от чего умер его пациент, если сомневается и хочет удостовериться, то проверить это можно только одним способом. Таким способом является вскрытие. Родственники покойного обычно против этого возражают, но если доктор настаивает и вскрытие показывает (а чаще именно так и случается), что смерть наступила в результате болезни, которая не всегда сопровождается явными признаками или симптомами, то карьера данного доктора оказывается под угрозой – он ведь не смог поставить правильный диагноз.

– Да, я понимаю, это вызвало бы серьезные осложнения.

– Вышеупомянутые родственники оказались какими-то семиюродными сестрами или тетками. Я взял на себя миссию получения их согласия на то, чтобы установить причину смерти. Когда пациент умирает во сне, всегда желательно получить дополнительные медицинские данные о его смерти. Я, разумеется, слегка заморочил им голову, постарался выглядеть не слишком формальным. К счастью, им все было безразлично. У меня отлегло от сердца. После вскрытия, если все окажется в порядке, я смогу с чистой совестью подписать свидетельство о смерти. Всякий может умереть от того, что в просторечии называется разрывом сердца, или же еще от кучи разных причин. Что касается сердца миссис Моди, то для ее возраста оно находилось в отличном состоянии. Она страдала от артрита и ревматизма, иногда у нее пошаливала печень, но ни одно из этих заболеваний не могло служить причиной того, что она мирно скончалась во сне.

Доктор Меррей замолчал. Томми открыл было рот, но потом снова его закрыл. Доктор кивнул:

– Да, мистер Бересфорд, я вижу, вы понимаете, к чему я клоню. Смерть наступила в результате передозировки морфина.

– Боже правый! – Томми в изумлении уставился на доктора.

– Да. Это кажется невероятным, но от анализов никуда не денешься. Возникает вопрос: каким образом морфин попал в организм? Наркотиков ей не давали. У нее не было настолько сильных болей, чтобы в них возникла необходимость. На этот счет существует три возможности. Она могла принять морфий как лекарство, по ошибке. Это маловероятно. Могла принять лекарство, предназначенное для другого пациента, что тоже весьма сомнительно. Наши пациенты не имеют доступа к наркотикам, и им не разрешается иметь их при себе. Можно было бы предположить, что это самоубийство, однако я только с большим трудом мог бы поверить в такую версию. Миссис Моди, конечно, постоянно о чем-то волновалась, но характер у нее был достаточно жизнерадостный, и я бы никогда не подумал, что она может покончить с собой. И третья возможность заключается в том, что ей намеренно дали смертельную дозу морфия. Но кто и почему? Совершенно естественно, что в приюте имеется запас наркотических средств – мисс Паккард, как дипломированный медицинский работник и сестра-хозяйка заведения, имеет право держать их в своем распоряжении; они хранятся у нее под замком. При воспалении седалищного нерва или при ревматоидных артритах случаются такие сильные боли, что иногда приходится прибегать к морфию. Мы надеялись, что выяснятся какие-нибудь обстоятельства, при которых ей ввели дозу морфия по ошибке, или же что она сама приняла морфий, считая, что это лекарство от бессонницы или от несварения желудка. Однако ничего подобного выяснить не удалось. Следующее, что было сделано, – это предложила мисс Паккард, и я сразу же согласился – мы тщательно проверили все обстоятельства смерти пациентов «Солнечных гор», умерших за последние два года. Мне приятно сказать, что их было немного, всего семь, совсем небольшая цифра, если принять во внимание возраст наших дам. Двое умерли от бронхита – случай, не подлежащий никакому сомнению; двое от гриппа – зимой, когда сопротивляемость организма особенно ослаблена, старые люди часто от этого умирают. И, кроме этого, было еще три смерти.

Он немного помолчал, а потом продолжал:

– Мистер Бересфорд, эти три смерти меня сильно беспокоят, в особенности две из них. Конечно, это могло случиться, всего можно было ожидать, но я готов утверждать, что эти два случая были маловероятными. Я никак не мог сказать, что по зрелом размышлении и после рассмотрения всех обстоятельств результаты меня удовлетворили. Приходилось допустить возможность – какой бы невероятной она ни была, – что в «Солнечных горах» находится убийца, возможно, психически ненормальный.

Наступило молчание. Томми тяжело вздохнул.

– Я нисколько не сомневаюсь в том, что вы мне рассказали, – проговорил он, – но все-таки, скажу вам откровенно, все это кажется просто невероятным. Такие вещи – нет, такого просто не бывает.

– О, вы ошибаетесь, очень даже бывает, – мрачно возразил доктор Меррей. – Встречаются, например, патологические случаи. Была такая женщина, она работала в услужении. Была кухаркой в разных домах. Милая, приятная, услужливая женщина, верно служила своим господам, отлично готовила, была довольна своим местом. И вот рано или поздно начинали случаться странные вещи. Совершенно неизвестно почему, в пище оказывался мышьяк. Обычно это были бутерброды. Иногда еда, приготовленная для пикников. Два-три бутерброда оказывались отравленными. Они никому специально не предназначались, кто их возьмет и съест – зависело исключительно от случая. Ни малейшей личной неприязни или желания свести счеты. А иногда ничего трагического не случалось. Эта самая женщина работала в течение трех или четырех месяцев на одном месте, и никто в доме не становился жертвой отравления. А потом она переходила на другое место, и через три недели два члена семьи умирают, съев яичницу с беконом. Поскольку эти случаи происходили в разных частях Англии и нерегулярно, с неопределенными интервалами, полиции трудно было напасть на след. Она, конечно, каждый раз нанималась под разными фамилиями. Мало ли на свете симпатичных пожилых женщин, которые умеют отлично готовить. Как тут определишь, которая из них занимается такими делами?

– А почему она это делала?

– Мне кажется, этого никто не знает. Существовало много разных теорий, в особенности среди психологов. Она была очень религиозна и, возможно, страдала какой-нибудь манией, связанной с религией, – веление свыше избавить мир от такого-то и такого-то человека; сама она при этом не питала к нему никаких враждебных чувств.

А еще известна одна француженка, Жанна Геброн, которую называли ангелом милосердия. Она ужасно расстраивалась, когда болели дети ее соседей, тут же спешила на помощь. Целые дни просиживала у их постелей. И понадобилось немало времени, прежде чем заметили, что эти дети никогда не поправлялись. Все они умирали. Но почему? Нужно сказать, что, когда она была молода, умер ее собственный ребенок. Она была убита горем. Возможно, именно это и положило начало ее преступлениям. Если умер ее ребенок, то дети других женщин тоже должны умирать. А может быть и так, что ее собственный ребенок и был первой жертвой.

– У меня мороз по коже от ваших рассказов, – признался Томми.

– Я привожу вам только самые драматические случаи, – сказал доктор. – А бывают и более простые. Помните дело Армстронга? Всякий человек, который его оскорбил – или ему показалось, что его оскорбили, – немедленно получал приглашение к чаю и отравленный бутерброд. Первые его преступления явно были совершены из корыстных побуждений. Ради получения наследства. Устранение жены, чтобы можно было жениться на другой женщине.

А была еще такая сестра Уорринер, которая содержала дом для престарелых дам. Они передавали ей свое имущество и все свои средства с условием, что в ее заведении им будет предоставлено безбедное и комфортабельное проживание до самой смерти. И смерть не заставляла себя ждать. В этом случае тоже применялся морфий; очень, очень добрая женщина, начисто, впрочем, лишенная способности испытывать угрызения совести. Мне кажется, сама она считала себя благодетельницей.

– Есть у вас предположения, если ваши подозрения окажутся справедливыми, кто это может быть?

– Нет. У меня нет никаких данных. Если считать, что убийцей является человек психически ненормальный, то ведь такого рода ненормальность обычно не сопровождается внешними признаками. Это может быть кто-то – предположительно женщина, – кто испытывает ненависть к старушкам, потому что считает, что ее жизнь была загублена по вине одной из них. Или же это человек, имеющий свои собственные понятия о милосердии, согласно которым после шестидесяти лет людям жить вообще не стоит и гораздо гуманнее прекратить их земное существование. Это может быть и пациентка, и кто-нибудь из персонала – сестра, сиделка, кто-то из прислуги. Я довольно долго разговаривал на эту тему с Милисент Паккард, которая стоит во главе заведения. Это весьма компетентная особа, умная, деловая, которая неусыпно следит как за пациентами, так и за персоналом. Она утверждает, что у нее нет никаких подозрений, и я с ней согласен, в нашем распоряжении действительно нет ни малейших улик.

– Но почему вы обратились ко мне? Чем я могу вам помочь?

– Ваша тетушка, мисс Фэншо, находилась у нас достаточно долгое время, – вы сами знаете, что это была женщина острого ума, хотя частенько прикидывалась глупенькой. У нее был довольно странный способ забавляться, делая вид, что она совсем выжила из ума. В действительности же она была очень себе на уме. А вас, мистер Бересфорд, я хотел бы попросить о следующем: постарайтесь вспомнить – и вы, и ваша жена, – постарайтесь как следует вспомнить, не говорила ли чего-нибудь мисс Фэншо, чего-нибудь такого, что могло бы дать нам ключ к разгадке. Может быть, она что-нибудь видела или заметила, может быть, ей или при ней что-нибудь сказали, что показалось ей странным. Старушки много чего замечают, а умные и проницательные старые дамы вроде вашей тетушки, как правило, удивительно хорошо осведомлены о том, что происходит в заведении вроде наших «Солнечных гор». Эти престарелые леди ничем не заняты, им только и остается, что наблюдать, строить различные предположения и делать выводы, которые могут показаться фантастическими, однако порой оказываются, как это ни странно, абсолютно верными.

Томми покачал головой:

– Понимаю, что вы хотите сказать, однако не могу припомнить ничего такого, что могло бы вам помочь.

– Ваша жена теперь отсутствует, насколько я понимаю. Как вы думаете, не могла ли она заметить что-нибудь, что ускользнуло от вашего внимания?

– Я спрошу у нее, хотя это сомнительно. – Томми помолчал, а потом все-таки сказал: – Видите ли, мою жену почему-то встревожили некоторые обстоятельства, связанные с одной из ваших пациенток, некоей миссис Ланкастер.

– С миссис Ланкастер? Это точно?

– Моя жена вбила себе в голову, что ее довольно неожиданно забрали к себе так называемые родственники. Дело в том, что миссис Ланкастер подарила в свое время моей тетушке картину, и, когда тетушка умерла, жена решила, что картину необходимо вернуть, и попыталась связаться с миссис Ланкастер, чтобы выяснить, хочет ли та получить картину обратно.

– Очень любезно со стороны миссис Бересфорд.

– Однако оказалось, что связаться с миссис Ланкастер не так-то просто. Моей жене дали адрес отеля, в который якобы направились она и ее родственники, однако ни один человек под такой фамилией там не останавливался и никто заранее не заказывал номер. Ни миссис Ланкастер, ни ее родственники никогда там не бывали.

– Правда? Это довольно странно.

– Совершенно верно. Таппенс, моя жена, тоже подумала, что это странно. Адреса, по которому следовало пересылать корреспонденцию, в «Солнечных горах» не оказалось. Мы предприняли несколько попыток связаться с миссис Ланкастер или с миссис Джонсон – так, кажется, звали ее родственницу, – однако сделать это нам так и не удалось. Был там стряпчий, который, по всей вероятности, оплачивал все счета и улаживал все вопросы с мисс Паккард, и мы с ним связались. Но единственное, что он был уполномочен сделать, – это дать нам координаты банка. А банки, – сухо заметил Томми, – никакой информации о клиентах не предоставляют.

– Совершенно верно, в особенности в том случае, если таково желание самих клиентов.

– Моя жена написала миссис Ланкастер, а также миссис Джонсон через банк, однако никакого ответа не получила.

– Это, конечно, не совсем обычно. Впрочем, люди не всегда отвечают на письма. Возможно, они уехали за границу.

– Совершенно верно. Меня все это не слишком заботило. А вот жена почему-то встревожилась. Она подумала, что с миссис Ланкастер что-то случилось. Одним словом, она решила, что за время моего отсутствия займется выяснением этого вопроса. Не знаю, что именно она собиралась делать: то ли выяснить все непосредственно в отеле, то ли в банке, то ли связаться со стряпчим. Во всяком случае, она решила получить дополнительную и более подробную информацию.

Доктор Меррей вежливо и терпеливо выслушал все это и без особого интереса спросил:

– Что, собственно, она имела в виду?

– Она считает, что миссис Ланкастер грозит опасность, что с ней, возможно, уже что-то случилось.

Доктор поднял брови:

– Да что вы, я бы не стал так думать...

– Вам это может показаться невероятно глупым, – продолжал Томми, – но дело в том, что моя жена звонила домой и предупредила, что приедет еще вчера, и... и... Одним словом, она не приехала.

– Она сообщила, что непременно приедет?

– Да. Она знала, что в тот день я должен вернуться домой с конференции. Вот и позвонила, чтобы предупредить Альберта, моего слугу, что к обеду будет дома.

– И вы считаете, что на нее это не похоже? Что не в ее привычках так поступать? – На этот раз в голосе доктора Меррея звучал интерес.

– В том-то и дело, что не похоже. Это совсем не похоже на Таппенс. Если бы она задерживалась или если бы изменились ее планы, она бы непременно позвонила или послала телеграмму.

– И вы о ней беспокоитесь?

– Да, беспокоюсь, – не стал отрицать Томми.

– Хм-м... В полицию не обращались?

– Нет. Что бы мне сказали в полиции? У меня же нет никаких оснований считать, что жена в опасности, что с ней могло что-то случиться. Ведь если бы она попала в катастрофу, оказалась в больнице, мне бы немедленно сообщили, верно?

– Совершенно с вами согласен... Да-а... если бы был какой-нибудь способ установить ее личность.

– Но у нее же есть шоферские права, письма, другие вещи.

Доктор Меррей нахмурился.

Томми торопливо продолжал:

– А теперь вдруг появляетесь вы со своей историей, которая произошла в «Солнечных горах». Рассказываете о пожилых женщинах, которые умирали, хотя отнюдь не должны были умирать. Предположим, эта старушенция до чего-то докопалась – увидела, услышала или догадалась... – и начала болтать. Ее нужно было заставить замолчать, вот ее быстренько и убрали, увезли в такое место, где ее невозможно найти. Мне невольно начинает казаться, что эти два обстоятельства между собой связаны.

– Странно. Это действительно странно. И что же вы предполагаете делать дальше?

– Собираюсь провести свое собственное расследование. Попробую добраться до стряпчего. Возможно, что это вполне приличный почтенный человек, однако все равно хотелось бы самому на него посмотреть, чтобы выяснить, что это за фрукт.

Глава 12

ТОММИ ВСТРЕЧАЕТ СТАРИННОГО ДРУГА

I

Томми разглядывал фирму «Партингдейл, Гаррис, Локридж и Партингдейл» с противоположной стороны улицы.

Помещение фирмы выглядело достаточно респектабельно и несколько старомодно. Бронзовая табличка носила на себе следы времени, однако была ярко начищена. Томми пересек улицу, вошел внутрь через вращающуюся дверь и был встречен кивком машинистки, которая что-то печатала с невероятной скоростью.

Он обратился к открытому окошечку справа от себя, где значилось: «Справки».

За окошечком находилась маленькая комнатка, в которой работали три машинистки и еще два клерка сидели, склонившись над документами.

В помещении стоял чуть затхлый запах, свойственный всякому юридическому учреждению.

От одной из машинок поднялась и подошла к окошечку женщина лет тридцати пяти с лишком, увядшая блондинка сурового вида с pince-nez[9] на носу.

– Что вам угодно?

– Я бы хотел видеть мистера Экклза.

Суровость женщины возросла еще больше.

– Вам назначено?

– Боюсь, что нет. Я сегодня случайно оказался в Лондоне.

– К сожалению, мистер Экклз сегодня очень занят. Возможно, кто-нибудь другой из адвокатов нашей фирмы...

– Но мне хотелось бы поговорить именно с мистером Экклзом. Мы с ним уже обменялись письмами.

– О, тогда понятно. Может быть, вы в таком случае назовете свое имя?

Томми назвал свою фамилию и адрес, и блондинка удалилась, чтобы переговорить по телефону, стоящему у нее на столе. После беседы, которая велась шепотом, она вернулась к окошечку.

– Наш клерк проводит вас в комнату для ожидания. Мистер Экклз сможет вас принять минут через десять.

Томми проводили в комнату для ожидания, обстановку которой составляли книжный шкаф, набитый толстенными скучными томами, содержащими всевозможную юридическую премудрость, и круглый стол, на котором лежали разные финансовые газеты.

Томми сел и еще раз прокрутил в голове возможные способы подхода к этому мистеру Экклзу. Он пытался представить себе, что это за человек. Когда его наконец проводили в кабинет и мистер Экклз встал из-за стола, чтобы с ним поздороваться, Томми решил, совершенно неизвестно почему, что мистер Экклз ему антипатичен, и тут же задал себе вопрос: почему этот человек ему не нравится? Для этой неприязни не было ни малейшей причины. Мистер Экклз оказался высоким седым мужчиной, лет сорока или немного больше, с обозначившимися на лбу залысинами. У него было продолговатое печальное лицо, на котором застыло совершенно непроницаемое выражение, умные глаза и любезная улыбка, порой смягчавшая меланхолическое выражение его лица.

– Мистер Бересфорд?

– Да. Я к вам по делу, которое выглядит довольно пустячным, однако моя жена обеспокоена его обстоятельствами. Она, как мне кажется, вам писала, а может быть, звонила по телефону с просьбой сообщить ей адрес некоей миссис Ланкастер.

– Миссис Ланкастер, – повторил мистер Экклз, сохраняя непроницаемое выражение лица истинного игрока в покер. В его голосе даже не было вопросительной интонации. Он произнес фамилию ровным, невозмутимым тоном.

«Осторожный человек, – подумал Томми. – Впрочем, для всякого юриста осторожность – вторая натура».

Он продолжал:

– До недавнего времени миссис Ланкастер жила в доме для престарелых под названием «Солнечные горы» – весьма приличном заведении, предназначенном для старых дам. Дело в том, что там же жила моя тетушка, которая прекрасно себя чувствовала и была вполне счастлива.

– О, конечно, конечно. Теперь я вспоминаю. Миссис Ланкастер. Если я не ошибаюсь, она там больше не живет, это верно?

– Да, вы совершенно правы.

– Так сразу я не могу с точностью все припомнить. – Мистер Экклз протянул руку к телефону. – Мне нужно освежить свою память.

– Я сейчас вам все объясню, – сказал Томми. – Моя жена хотела получить адрес миссис Ланкастер, поскольку у нас оказался некий предмет, который раньше принадлежал миссис Ланкастер. Речь идет о картине. Она была подарена моей тетушке, мисс Фэншо. Тетушка недавно умерла, и все, что у нее было, перешло к нам. В числе прочих вещей оказалась и картина, которую ей подарила миссис Ланкастер. Моей жене эта картина очень нравится, однако она чувствует определенную неловкость, считая, что миссис Ланкастер, возможно, ценит эту вещь и что поэтому картину следует возвратить ей – во всяком случае, это нужно ей предложить.

– Ах вот в чем дело! Подобная щепетильность делает честь вашей жене.

– Трудно предугадать отношение старого человека к вещам, которые ему принадлежат или принадлежали, – заметил Томми с любезной улыбкой. – Может быть, она была рада, когда картина находилась у моей тетушки, поскольку та ею восхищалась, но так как тетушка умерла, то, возможно, было бы несправедливо, чтобы картина перешла в руки незнакомых людей. У этой картины нет никакого названия, на ней изображен дом в сельской местности. Насколько можно предположить, этот дом мог принадлежать семье миссис Ланкастер.

– Возможно, возможно, – сказал мистер Экклз, – однако я не думаю...

Вошел клерк, предварительно постучав в дверь, и положил на стол перед мистером Экклзом листок бумаги. Мистер Экклз взглянул на листок.

– Ну как же, теперь я все вспомнил. Да, кажется, миссис... – он взглянул на визитную карточку Томми, – миссис Бересфорд действительно звонила и разговаривала со мной. Я посоветовал ей обратиться в хаммерсмитское отделение банка «Сазерн-Каунтиз». Это единственный адрес, который известен мне самому. Письма, предназначенные миссис Ричард Джонсон и адресованные на банк, будут пересланы. Миссис Джонсон, насколько мне известно, является либо племянницей, либо какой-то другой дальней родственницей миссис Ланкастер, и именно миссис Джонсон в свое время поручила мне дела по устройству миссис Ланкастер в «Солнечные горы». Она просила навести всевозможные справки касательно этого заведения, поскольку сама она знает о нем лишь понаслышке от своих друзей. Мы все это сделали, причем, смею вас уверить, достаточно добросовестно. Оказалось, что это превосходный дом для престарелых, и миссис Ланкастер, родственница миссис Джонсон, провела там несколько счастливых лет.

– Однако она уехала оттуда довольно внезапно, – заметил Томми.

– Да, вы правы, это, кажется, было именно так. По-видимому, миссис Джонсон довольно неожиданно возвратилась из Восточной Африки – так случилось со многими служившими там! Они с мужем, насколько мне известно, довольно долго прожили в Кении. Теперь их жизнь устроилась по-иному, и они смогли сами заботиться о своей престарелой родственнице. К сожалению, я не располагаю сведениями о настоящем местопребывании миссис Джонсон. Я получил от нее письмо, в котором она благодарит за то, что я уплатил по ее счетам, и уведомляет, что если мне еще понадобится с ней связаться, то делать это следует через банк, поскольку они с мужем еще не решили, где будут жить. Очень сожалею, мистер Бересфорд, но это все, что мне известно.

Тон его был вежливым, однако достаточно решительным. Он не выказал ни малейшего смятения или обеспокоенности, но было очевидно, что больше он ничего не скажет. Однако потом он слегка смягчился.

– Я бы на вашем месте не стал особенно беспокоиться, мистер Бересфорд, – сказал он. – Вернее, уговорил бы вашу жену, чтобы она не беспокоилась. Миссис Ланкастер совсем старая женщина, а старики все забывают. Я уверен, что она давно забыла о картине, которую кому-то подарила. Насколько я помню, ей лет семьдесят пять или семьдесят шесть. В этом возрасте, знаете ли, многое забывается.

– Вы были с ней знакомы лично?

– Нет, я никогда ее не видел.

– Но вы знали миссис Джонсон?

– Я встречался с ней несколько раз, когда она приходила советоваться со мной по поводу устройства этих дел. Очень приятная женщина и очень деловая. Прекрасно разбирается в тех делах, которые я для нее устраивал. – Он встал со своего кресла и добавил: – К сожалению, я больше ничего не могу для вас сделать, мистер Бересфорд.

Томми решительно давали понять, что свидание окончено.

Он вышел на Блумсбери-стрит и огляделся в поисках такси. Поклажа, которую он нес под мышкой, была не особенно тяжела, но достаточно громоздка, и нести ее было неудобно. Он оглянулся и с минуту смотрел на здание, из которого только что вышел. Отличное старинное здание, почтенная фирма. Ничего дурного о ней не скажешь, придраться абсолютно не к чему, так же как нельзя сказать ничего дурного о господах Партингдейле, Гаррисе, Локридже и Партингдейле. Мистера Экклза тоже нельзя ни в чем обвинить. В его поведении нет и следа беспокойства, тревоги или изворотливости. В романах, мрачно подумал Томми, при имени миссис Джонсон или миссис Ланкастер человек с нечистой совестью непременно вздрогнул бы и отвел глаза – что-нибудь такое непременно бы сделал, обнаружив тем самым, что с этими именами связано что-то неприятное, неладное. А по виду мистера Экклза можно было сказать только одно: он из вежливости старался не показать, как ему досадно, что у него отнимают время на такие пустяки, как вопросы, которыми ему докучал Томми.

«И все равно, – думал Томми, – мистер Экклз мне не нравится». Ему припомнились некоторые случаи в прошлом, когда какие-то люди ему почему-либо не нравились. Очень часто эти интуитивные антипатии, основанные исключительно на подозрении, оказывались верными. Но может быть и иначе, проще. Если вам постоянно приходится иметь дело с разными людьми, у вас появляется внутреннее чувство, чутье, которое позволяет вам правильно о них судить. Так опытный антиквар нюхом чует подделку еще до того, как подвергнет сомнительный предмет тщательному исследованию. Ему ясно, что дело нечисто. То же самое и с картинами. И с кассиром, которому предлагается фальшивый банкнот.

«Говорит нормально, – думал Томми, – выглядит нормально, голос нормальный, и все равно...» Он отчаянно замахал рукой, завидев такси, которое проезжало мимо, но машина прибавила скорости и скрылась из виду. «Вот свинья!» – подумал Томми.

Он посмотрел вправо и влево по улице в поисках более любезного средства передвижения. На тротуарах было довольно много народу. Кто-то спешил, другие просто прогуливались, какой-то человек смотрел на бронзовую табличку адвокатской фирмы напротив того места, где стоял Томми. Рассмотрев ее как следует, человек повернулся, и Томми изумился, увидев знакомое лицо. Томми проследил, как мужчина прошел до конца улицы, немного помедлил и повернул назад. Кто-то вышел из здания, возле которого стоял Томми, и в тот же момент мужчина на противоположной стороне несколько ускорил шаг, продолжая идти по своей стороне, однако не отставая от вышедшего из дверей человека. А тот был очень похож на мистера Экклза. В тот же самый момент показалось такси, соблазнительно замедлившее ход. Томми поднял руку, такси остановилось, он открыл дверцу и сел в машину.

– Куда?

Томми с сомнением посмотрел на свой громоздкий груз. Он уже приготовился назвать один адрес, но потом передумал и назвал другой:

– Лайон-стрит, 14.

Четверть часа спустя он был на месте. Расплатившись с шофером, он нажал кнопку звонка и спросил мистера Айвора Смита. Когда он вошел в одну из комнат на третьем этаже, человек, сидевший лицом к окну, обернулся и сказал, слегка удивившись:

– Привет, Томми. Вот уж не ожидал тебя увидеть. Сколько времени прошло. Что ты здесь делаешь? Решил проведать старых друзей?

– Если бы это было так, Айвор.

– Ты, наверное, только что вернулся с конференции?

– Да.

– Ничего, кроме обычной болтовни, как я полагаю?

– Совершенно верно. Чистая потеря времени.

– Слушали, верно, без конца этого балаболку Боги Уэддока. Скучища смертная. Он год от года становится все несноснее.

– Что верно, то верно. – Томми сел на стул, взял предложенную сигарету и сказал: – Мне бы хотелось узнать – правда, я сильно сомневаюсь, что будет толк, – нет ли у тебя отрицательных данных на мистера Экклза из адвокатской фирмы «Партингдейл, Гаррис, Локридж и Партингдейл».

– Интересно... Очень, очень интересно, – сказал человек по имени Айвор. Он вздернул брови. Это были очень удобные брови для такой цели. Те концы, которые были возле носа, поднялись вверх, в то время как противоположные невероятно низко опустились. У него сразу сделалось трагическое выражение лица, как у человека, потрясенного горем, однако такова была особенность его мимики. – А что, тебе пришлось иметь с ним дело?

– Беда в том, – сказал Томми, – что я решительно ничего о нем не знаю.

– Хм-м... А почему ты пришел ко мне?

– Потому что увидел на улице Эндерсона. Я очень давно его не встречал, но сразу же узнал. Он за кем-то следил. Кто бы ни был этот человек, он вышел из здания, в котором я только что побывал. Там находятся две юридические фирмы и одна бухгалтерская. Разумеется, этот человек может служить в любой из этих фирм, однако мне показалось, что он похож на мистера Экклза. И мне подумалось: а вдруг случайно Эндерсон интересуется именно мистером Экклзом?

– Хм-м, Томми, – хмыкнул Айвор Смит. – Ты всегда был отличным отгадчиком.

– Кто же такой этот мистер Экклз?

– Так ты не знаешь? И не догадываешься?

– Не имею ни малейшего понятия, – признался Томми. – Коротко говоря, я обратился к нему, чтобы разузнать об одной старушке, которая жила в доме для престарелых и недавно оттуда съехала. Стряпчим, который занимался устройством ее дел, и был этот мистер Экклз. Он все проделал наилучшим образом, соблюдая соответствующий декорум. Я попросил его дать мне ее нынешний адрес. Он ответил, что у него его нет. Вполне возможно, что это именно так... но у меня возникли сомнения. Только он может мне помочь ее отыскать. Он – единственный ключ.

– А тебе так необходимо ее найти?

– Да.

– Не думаю, что смогу тебе чем-нибудь помочь. Экклз – весьма уважаемый и знающий юрист, он зарабатывает большие деньги, у него в высшей степени респектабельная клиентура – земельная аристократия, врачи и юристы, отставные генералы и адмиралы и всякое такое прочее. Судя по тому делу, о котором ты говоришь, я не сомневаюсь, что он действовал строго в рамках закона.

– Но ты же... вы им интересуетесь, – возразил Томми.

– Да, нас интересует мистер Джеймс Экклз. – Айвор Смит вздохнул. – Мы интересуемся им последние шесть лет. И пока еще не сдвинулись с места.

– Занятно, – присвистнул Томми. – Еще раз спрашиваю: что собой представляет этот мистер Экклз?

– Ты хочешь спросить, в чем мы его подозреваем? Если выразить одной фразой, то мы подозреваем, что этот человек обладает первоклассными мозгами и занимается организацией преступной деятельности в стране.

– Преступной деятельности? – с удивлением переспросил Томми.

– Ну, конечно, он не рыцарь плаща и кинжала. И речь идет не о шпионаже или контршпионаже, а просто об обыкновенных преступлениях. Этот человек, насколько нам удалось установить, сам не совершал ни одного противозаконного поступка. Он ничего не украл, не подделывал документов, не занимался никакими махинациями с капиталами – у нас нет против него никаких улик. Но если происходит какое-нибудь организованное ограбление, то где-то на заднем плане непременно маячит этот мистер Экклз, человек безупречной репутации.

– Шесть лет, – задумчиво проговорил Томми.

– Возможно, даже дольше. Потребовалось немного времени, чтобы обозначилась определенная схема. Ограбление банка, крупная кража драгоценностей – все то, что связано с большими деньгами. Невольно возникала мысль, что за всеми этими преступлениями стоит один и тот же человек, что план родился в одной и той же голове. Те, кто на самом деле совершил эти преступления, никогда бы ни до чего подобного не додумались. Они делали то, что им велели, то, что было приказано. Им самим ни о чем не приходилось думать. Думал за них кто-то другой.

– Что же заставило вас остановиться на Экклзе?

Айвор Смит задумчиво покачал головой:

– Было бы слишком долго рассказывать. У этого человека масса друзей и еще больше знакомых. Люди, с которыми он играет в гольф, люди, что чинят его машину, биржевые маклеры, которые на него работают. Существует несколько компаний с безупречной репутацией, в которых у него есть свой интерес. Схема делается все более четкой, однако его роль не проясняется, разве что в определенных случаях отмечалось его демонстративное отсутствие. Отлично спланированное крупное ограбление банка (следует отметить, что в расходах преступники не стеснялись), где были предусмотрены все возможности отхода и надежного сокрытия денег. А где же в это время находится мистер Экклз? В Монте-Карло, или в Цюрихе, или даже в Норвегии, ловит лосося. Вы можете быть уверенным в том, что он и близко не подойдет к месту преступления – ближе чем в сотне миль его нечего и искать.

– И тем не менее вы его подозреваете?

– О, конечно. У меня, например, нет ни малейшего сомнения. Но я не знаю, поймаем мы его в конце концов или нет. Ни человек, который проник в банк, проделав под ним подкоп, ни тот, кто отключил ночного сторожа, ударив его по голове, ни кассир, который участвовал в деле с самого начала, ни управляющий банком, который сообщил нужную информацию, – никто из них не видел Экклза и даже не слышал о нем. Выстраивается длинная цепочка, и каждому известно только соседнее звено, и больше ничего.

– Старая добрая теория центрального звена?

– Более или менее, однако есть и кое-что оригинальное. Когда-нибудь мы получим свой шанс. Кто-нибудь, кому не положено знать ничего, все-таки что-нибудь да узнает. Какая-нибудь глупость, мелочь, которая, как это ни странно, может сослужить службу и дать, наконец, так необходимые нам улики.

– Он женат? У него есть семья?

– Нет, это было бы слишком рискованно. Он живет один, у него экономка, садовник и шофер-камердинер. У него бывают гости, хотя и не часто, и я могу поклясться, что все они самые почтенные и добропорядочные люди.

– И никто неожиданно не разбогател?

– Очень хороший вопрос. Ты попал в самую точку, Томас. Большие деньги непременно должны проявиться. Кто-то должен разбогатеть, это не может пройти незамеченным. Однако и это продумано и предусмотрено. Крупный выигрыш на скачках, удачное вложение капитала в акции – все вполне естественно и объяснимо, просто везение или обычная законная сделка. Помимо этого, крупные суммы денег хранятся в банках за границей, в самых разных странах. В общем и целом это огромный, просто колоссальный валютный концерн, где деньги постоянно работают, перемещаясь с места на место.

– Ну что же, – сказал Томми, – желаю вам удачи. Надеюсь, вы поймаете наконец этого человека.

– Ты знаешь, я думаю, что мы действительно его поймаем рано или поздно. Мы все надеемся, что нам удастся найти его слабое место.

– Каким же это образом?

– Его слабое место – это страх, – пояснил Айвор. – Нужно заставить его почувствовать опасность. Пусть он испугается, испытает тревогу. Если внушить человеку тревогу, он может совершить какой-нибудь опрометчивый поступок, какую-нибудь глупость. Сделать ошибку. Именно на этом можно подловить преступника. Возьмите самого умного человека, который блестяще рассчитывает все наперед, никогда не сделает ложного шага. Заставьте его встревожиться, и он тут же сделает ошибку. По крайней мере, я на это надеюсь. Ну а теперь рассказывай свою историю. Возможно, ты знаешь что-то, что может нас заинтересовать.

– Боюсь, что в моей истории нет ничего криминального – так, пустячное дело.

– Ну все равно, рассказывай.

Томми рассказал, даже не стараясь особенно извиняться по поводу тривиальности своего дела. Он знал, что Айвору несвойственно презирать тривиальные обстоятельства. И он действительно сразу взял быка за рога, заговорив о главном обстоятельстве, которое и привело к нему Томми.

– Значит, ты говоришь, что твоя жена не приехала домой, она исчезла?

– На нее это совсем не похоже.

– Это серьезно.

– Для меня очень даже серьезно.

– Могу себе представить. Я только раз встречался с твоей женой. Весьма проницательная и энергичная особа.

– Если она хочет до чего-то докопаться, она становится похожей на терьера, который идет по следу, – сказал Томас.

– Ты обращался в полицию?

– Нет.

– Почему?

– Ну, во-первых, я не могу себе представить, что с ней случилось что-нибудь скверное. Таппенс всегда умудряется вывернуться. Просто она стремится поймать сразу всех зайцев, сколько бы их ни было. У нее, возможно, не было времени, чтобы позвонить или вообще дать нам знать.

– М-м-м... Не нравится мне это. Она ведь разыскивала какой-то дом, верно? Это может оказаться интересным, поскольку в числе прочих дел, которые пока что ничего нам не дали, мы занимаемся агентами по недвижимости, следим за ними.

– Агенты по недвижимости? – удивился Томми.

– Да. Мелкие агенты, которые занимаются куплей-продажей домов в провинциальных городах в различных частях Англии, однако не слишком далеко от Лондона. Фирма мистера Экклза часто ведет дела этих агентов, а также их клиентов. Иногда она выступает поверенным продавца, иногда – покупателя, используя многочисленные агентства в работе с клиентами. Мы порой не можем понять, зачем он это делает. Подобные сделки особой выгоды не приносят.

– И ты думаешь, что это неспроста и наводит на кое-какие мысли?

– Ты, наверное, помнишь крупное ограбление Лондонского Южного банка? Оно случилось несколько лет назад, и там фигурировал некий дом – уединенный дом в сельской местности. В этом доме и встречались грабители. Туда они привозили добычу, а потом прятали в потаенных местах. В округе пошли разговоры, соседи гадали, что это за люди, которые появляются и исчезают в самое неподходящее время. Вдруг среди ночи приезжает несколько автомобилей, а потом сразу же уезжает. В провинции люди весьма интересуются тем, что происходит у соседей. Полиция, разумеется, устроила облаву, деньги были частично обнаружены, и арестованы три человека, один из которых был полиции хорошо известен.

– И это не помогло найти главного?

– Нет, не помогло. Арестованные молчали, у них были хорошие адвокаты, и вообще, они чувствовали себя защищенными. Пойманные преступники получили большие сроки, однако в течение года или полутора все оказались на свободе. Все было проделано очень ловко.

– Я, кажется, помню, читал об этом в газетах. Один человек исчез из здания уголовного суда, куда его привезли под охраной двух тюремщиков.

– Совершенно верно. Побег был умело организован, и денег на него не пожалели. Однако мы считаем, что преступники поняли: они совершают ошибку, используя один и тот же дом слишком долгое время и вызывая тем самым любопытство соседей. Кто-то из преступников, очевидно, решил, что разумнее нанять несколько домов и поселить в них своих людей. Так и было сделано, появилось по меньшей мере тридцать домов в разных концах страны. Приезжают люди, снимают дом – муж с женой или мать с дочерью, вдова, отставной офицер с женой. Тихие, спокойные люди. Они слегка ремонтируют дом, для чего призывают местного строителя или выписывают декоратора из Лондона, а потом через год или полтора у них меняются обстоятельства и они уезжают на постоянное жительство за границу. Примерно такая схема. Все естественно и прилично. В то время как они там живут, дом используется для целей довольно-таки неожиданных! Однако никто ничего не подозревает. К ним приезжают друзья, но не слишком часто. Так, время от времени. Однажды вечером происходит торжество – празднуется какой-нибудь юбилей стариков хозяев или чье-нибудь совершеннолетие. Приезжает и уезжает масса машин. В течение полугода совершается пять крупных ограблений, и каждый раз добыча исчезает, ее прячут не в одном доме, а в пяти разных домах в различных частях страны. Пока это только предположение, мой дорогой Томми, однако мы его разрабатываем. Предположим, твоя старушка выпустила из рук картину, на которой изображен дом, а это не просто дом, а дом совершенно определенный. И предположим, твоя супруга узнала этот дом и помчалась расследовать. И предположим, кому-то не хочется, чтобы этим домом стали интересоваться. Все может сложиться в одну общую картину.

– Ну, это, по-моему, притянуто за уши.

– Да, согласен. Но мы живем в такое время, когда случаются просто невероятные вещи. А в нашем деле – тем более.

II

Томми устало вылез из четвертого за день такси и огляделся, пытаясь определить, что это за район. Такси остановилось возле крошечного cul-de-sac, который уютно прислонился к протуберанцам Хэмпстед-Хит. Этот cul-de-sac, по-видимому, облюбовали в качестве места жительства художники. Каждый дом разительно отличался от соседнего. Нужный ему дом, судя по его виду, состоял из огромной студии со стеклянной крышей, к которой, наподобие флюса, прилепились с одной стороны три комнатки. Лестница, выкрашенная в ярко-зеленый цвет, вела к внешней стороне дома. Томми открыл калитку, прошел по дорожке и, не видя звонка, воспользовался висевшим у двери молотком. Не получив никакого ответа, он снова стал стучать, на этот раз немного погромче.

Дверь открылась настолько неожиданно, что он чуть не упал. На пороге стояла женщина. При взгляде на нее Томми показалось, что это самая непривлекательная женщина из всех, которых ему приходилось встречать в своей жизни. У нее было широкое, похожее на блин лицо, огромные глаза, причем разного цвета – один зеленый, а другой карий; высокий лоб, а над ним – шапка непокорных волос, напоминающих заросли кустарника. Женщина была одета в красновато-фиолетовый рабочий халат, перепачканный глиной, и Томми сразу бросилось в глаза, что ее рука, придерживающая дверь, удивительно красивой формы.

– О, – сказала она. Голос у нее был глубокий и очень приятный. – В чем дело? Я занята.

– Миссис Боскоуэн?

– Да. Что вам нужно?

– Моя фамилия Бересфорд. Не могли бы вы уделить мне несколько минут? Я хотел бы с вами поговорить.

– Право, не знаю. А это так необходимо? О чем вы хотите говорить? Наверное, о какой-нибудь картине? – Она окинула его подозрительным взглядом.

– Да, мое дело связано с одной из картин вашего мужа.

– Вы хотите ее продать? У меня достаточно его картин, и я не хочу ничего покупать. Отнесите ее в какую-нибудь картинную галерею. Его картины начинают покупать. По вашему виду не похоже, чтобы вам необходимо было продавать картины.

– О нет, я не собираюсь ничего продавать.

Томми испытывал необъяснимое затруднение, разговаривая с этой женщиной. Ее глаза, несмотря на разный цвет, были очень красивы. Они смотрели прямо через его плечо на улицу с выражением живейшего интереса к тому, что происходило где-то там, вдали.

– Пожалуйста, – сказал Томми, – позвольте мне войти. Мне довольно трудно объяснить цель моего визита.

– Если вы художник, я с вами разговаривать не буду, – заявила миссис Боскоуэн. – Все художники нынче такие скучные.

– Я не художник.

– Да, конечно, вы и не похожи на художника. – Она осмотрела его с головы до ног. – Вы больше похожи на чиновника, – констатировала она с неодобрением.

– Можно мне войти, миссис Боскоуэн?

– Не уверена. Подождите.

Она довольно резко захлопнула дверь. Томми ждал. Прошло минуты четыре, и дверь снова отворилась.

– Ну ладно, – сказала она. – Можете войти.

Она провела его по коридору к узкой лестнице, которая вела в студию. В углу стояла фигура, рядом лежали различные инструменты – молотки, резцы и стамески. И еще комок глины. Вся студия выглядела так, словно ее только что громила толпа хулиганов.

– Вечно здесь некуда сесть, – заметила миссис Боскоуэн.

Она скинула какие-то предметы с деревянной табуретки и пододвинула ее Томми.

– Вот. Садитесь и говорите.

– Очень любезно с вашей стороны, что вы пригласили меня войти.

– Да, с моей стороны это большая любезность, но у вас такой встревоженный вид. Вас ведь что-то очень беспокоит, верно?

– Да, вы правы.

– Я так и думала. Что же именно?

– Моя жена, – признался Томми, сам удивляясь своему ответу.

– Ах вот как! Вас беспокоит ваша жена. Ну что же, в этом нет ничего необычного. Мужья часто беспокоятся по этому поводу. Что же случилось? Она с кем-нибудь сбежала или просто решила немного развлечься?

– Нет. Дело совсем не в этом.

– Так, может быть, она умирает? Рак?

– Нет, просто я не знаю, где она находится.

– И вы думаете, что я знаю, где она? Тогда скажите мне, как ее зовут, и вообще, расскажите о ней, если вы считаете, что я могу вам помочь ее отыскать. Имейте в виду, – добавила миссис Боскоуэн, – я совсем не уверена, что мне хочется этим заниматься.

– Слава богу, с вами гораздо легче разговаривать, чем я поначалу предполагал.

– Что это у вас за картина? Судя по всему, вы держите под мышкой картину, верно?

Томми снял обертку.

– На этой картине стоит подпись вашего мужа. Мне бы хотелось услышать, что вы можете о ней сказать.

– Понятно. Что именно вы хотите знать?

– Когда она написана и где находится это место.

Миссис Боскоуэн в первый раз внимательно на него посмотрела, и в ее глазах мелькнула искра интереса.

– Ну что же, это нетрудно, – сказала она. – Да, я могу вам о ней рассказать. Она была написана примерно пятнадцать лет назад – впрочем, нет, значительно раньше, как я припоминаю. Это одна из ранних его работ. Двадцать лет назад, я бы сказала.

– А вы знаете, где это? Я имею в виду, где находится это место?

– О, конечно, я прекрасно помню. Очень милая картина. Мне она всегда нравилась. И этот горбатый мостик, и дом. А место называется Сэттон-Чанселор. Это в семи милях от Маркет-Бейзинга. А дом находится в двух милях от Сэттон– Чанселора. Прелестное местечко. Такое тихое и уединенное.

Она подошла к картине, нагнулась и стала внимательно ее рассматривать.

– Вот забавно, – сказала она. – Да, очень странно. Интересно бы знать.

Томми, оставив без внимания это непонятное замечание, спросил:

– А как называется этот дом?

– Право, не припомню. Его название несколько раз менялось. Не могу вам сказать почему. С этим домом связаны какие-то трагические события, и новые хозяева всякий раз давали ему новое название. То он назывался «Дом на канале», то «Дом у моста», потом «В лугах», а еще – «У реки».

– А кто там жил? И кто живет теперь? Вы не знаете?

– Мне они незнакомы. Когда я в первый раз там была, там жили мужчина и женщина. Собственно, они только приезжали туда на уик-энды. Мне кажется, они не были женаты. Она была танцовщица, а может быть, актриса – нет-нет, определенно танцовщица. Балерина. Довольно красивая, но глупенькая. Даже, я бы сказала, не в своем уме. Уильям, насколько мне помнится, был в нее влюблен.

– Он рисовал ее?

– Нет. Он вообще редко писал людей. Говорил иногда, что хочет сделать с кого-нибудь эскиз, но всерьез этим не занимался. А вот к молодым девицам он всегда был неравнодушен.

– Именно эти люди там жили, когда он писал эту картину?

– Да, мне кажется, что так. Правда, не постоянно. Они приезжали только на уик-энды. А потом они расстались. Между ними произошла ссора, он, как мне кажется, бросил ее и уехал, а может быть, наоборот, она его бросила. Меня там в то время не было. Я была в Ковентри, лепила там группу. После этого, по-моему, там оставались гувернантка и ребенок. Не знаю, что это была за девочка, откуда она взялась, но, насколько я понимаю, гувернантка была при ней, воспитывала ее. Потом, как мне кажется, с девочкой что-то случилось. Либо гувернантка куда-то ее увезла, либо она умерла. Зачем вам нужно знать, что за люди жили там двадцать лет назад? Разве не глупо этим интересоваться?

– Я хочу знать об этом доме все, что только возможно, – пояснил Томми. – Понимаете, моя жена поехала разыскивать этот дом. Она сказала, что видела его из поезда.

– Совершенно верно, – кивнула миссис Боскоуэн. – Железная дорога идет как раз по другую сторону моста. Насколько я понимаю, из поезда этот дом прекрасно виден. – Потом она спросила: – А зачем вашей жене понадобилось отыскивать этот дом?

Томми вкратце объяснил ей, в чем дело. Она бросила на него подозрительный взгляд.

– А вы случайно не сбежали из сумасшедшего дома? – спросила миссис Боскоуэн. – Может, вас отпустили под честное слово? Так, кажется, у них это называется?

– Согласен, что на это похоже, – признался Томми, – но на самом деле все очень просто. Моя жена хотела разузнать все, что связано с этим домом, поэтому она стала ездить по разным железнодорожным веткам, чтобы выяснить, где она его видела. Скорее всего, она его нашла и поехала в это самое место – что-то такое, а потом Чанселор.

– Верно, Сэттон-Чанселор. Было такое богом забытое местечко. Вполне возможно, что теперь оно разрослось, может быть, даже превратилось в современный спальный район.

– Вполне возможно, – согласился Томми. – Она позвонила, что едет домой, но так и не приехала. И я хочу узнать, что с ней случилось. Думаю, что она приехала и начала наводить справки об этом доме, а потом... возможно, теперь ей грозит опасность.

– Какая может быть опасность?

– Я не знаю. Я даже не подозревал ни о какой опасности, а вот моя жена подозревала.

– Она у вас вообще подозрительная?

– Может быть, и так. Ей это свойственно. У нее бывают предчувствия. Вы никогда не слышали о некоей миссис Ланкастер? Лет двадцать тому назад, например, или, напротив, совсем недавно, несколько месяцев назад?

– Миссис Ланкастер? Нет, я такой не знаю. Имя-то запоминающееся. Нет, решительно не помню. А в чем дело, что это за миссис Ланкастер?

– Ей как раз принадлежала эта картина. Она в свое время подарила ее моей тетушке. А потом, довольно неожиданно, уехала из дома престарелых, где до этого находилась. Ее забрали родственники. Я пытался навести о ней справки, однако у меня ничего не получилось.

– У кого из вас больное воображение, у вас или у вашей жены? Вы напридумывали кучу всяких вещей и теперь не находите себе покоя.

– О, конечно, можно сказать и так, – согласился Томми. – Не нахожу себе покоя, а почему – неизвестно. Вполне возможно, что волнуюсь попусту. Вы это хотите сказать? Может быть, вы и правы.

– Нет, – возразила миссис Боскоуэн несколько иным тоном. – Я бы не сказала, что совсем попусту.

Томми вопросительно посмотрел на нее.

– В этой картине есть одна странность, – сказала миссис Боскоуэн. – Совершенно непонятная вещь. Я, видите ли, отлично ее помню. Вообще, я помню большинство картин Уильяма, хотя у него их такое множество.

– А вы не помните, кто ее купил, если она действительно была продана?

– Нет, вот этого не помню. Да, мне кажется, что ее кто-то купил. У него как-то была выставка, с этой выставки много было распродано. Они были написаны за три или четыре года до выставки. Очень многое раскупили. Почти что все. Но сейчас я, конечно, не могу вспомнить, кто покупал. Трудно этого от меня требовать.

– Я вам очень благодарен и за то, что вы вспомнили.

– Вы меня не спросили, почему я думаю, что в этой картине есть что-то странное. В той самой, которую вы принесли.

– Вы хотите сказать, что она не принадлежит вашему мужу? Что ее написал кто-то другой?

– О нет, эту картину написал Уильям. Насколько я помню, в каталоге она значилась под названием «Дом у канала». Но сейчас она не совсем такая, как была на выставке. В ней что-то изменилось.

– Что же именно?

Миссис Боскоуэн протянула испачканный глиной палец и указала на точку, расположенную под мостом, переброшенным через канал.

– Вот, – сказала она. – Видите? Здесь под мостом нарисована лодка, верно?

– Да, – сказал Томми, не понимая, в чем дело.

– Ну так вот, когда я в последний раз видела картину, этой лодки там не было. Когда картина выставлялась, на ней не было никакой лодки.

– Вы хотите сказать, что кто-то – не ваш муж – нарисовал эту лодку потом, позже?

– Да. Странно, не правда ли? Не могу понять, для чего это понадобилось. Сначала я удивилась, увидев на картине эту лодку – на канале вообще не бывало лодок, – а потом заметила, что пририсована она не Уильямом. Это сделал кто-то другой. Интересно бы узнать кто. – Она посмотрела на Томми. – И еще интересно – зачем.

Томми не мог предложить никакого ответа. Он смотрел на миссис Боскоуэн. Его тетушка Ада назвала бы ее женщиной непоследовательной, однако ему она такой не показалась. Она изъяснялась несколько туманно, и у нее была манера перескакивать с предмета на предмет. То, что она говорила в данный момент, казалось, не имело связи с тем, о чем шла речь минуту назад. Томми показалось, что она знает гораздо больше, чем готова рассказать. Любила ли она своего мужа, ревновала ли его, а может быть, презирала? Это невозможно было понять ни по ее поведению, ни по ее словам. Однако у него было такое чувство, что привязанная под мостом лодочка, которая была пририсована позже, внушала ей какое-то беспокойство. Ей не нравилось, что на картине появилась лодка. Неужели она действительно помнила – ведь прошло уже столько лет! – рисовал ли Боскоуэн лодку у моста или нет? Ведь это, по существу, такая пустячная деталь. Если бы она видела в последний раз картину год или два назад... но ведь это было значительно раньше. А миссис Боскоуэн почувствовала беспокойство. Он снова посмотрел на нее и увидел, что она с любопытством разглядывает его. В ее взгляде не было враждебности, она просто внимательно изучала его. Очень внимательно.

– Что же вы теперь собираетесь делать? – спросила она.

Ответить на этот вопрос было, по крайней мере, нетрудно. Он прекрасно знал, что собирается делать.

– Сегодня поеду домой, посмотрю, нет ли от жены каких-нибудь вестей – может, она звонила или написала. Если же нет, то завтра отправлюсь в это самое место, в Сэттон-Чанселор. Надеюсь, что там я ее найду.

– Это будет зависеть от некоторых обстоятельств, – сказала миссис Боскоуэн.

– От каких именно? – резко спросил Томми.

Миссис Боскоуэн нахмурилась, а потом пробормотала, словно про себя:

– Интересно, где она теперь?

– О ком это вы?

Миссис Боскоуэн, которая отвернулась было от Томми, теперь снова посмотрела на него.

– О, я имею в виду вашу жену. – Затем она добавила: – Надеюсь, с ней ничего не случилось.

– Почему, собственно, с ней должно что-то случиться? Скажите мне, миссис Боскоуэн, вы что-то знаете об этом месте, что-то неладно в этом Сэттон-Чанселоре?

– В Сэттон-Чанселоре? В этом месте? – Она покачала головой. – Нет, я думала не о месте.

– Тогда, наверное, о доме? – предположил Томми. – Этот дом на канале, а не сама деревушка Сэттон-Чанселор.

– Ах, дом, это был прекрасный дом. Знаете, такой... он был словно специально предназначен для любовников.

– И там действительно жили любовники?

– Иногда. Правда, нечасто. Если дом предназначен для любовников, там и должны жить любовники.

– И его не следует использовать по другому назначению.

– Вы очень догадливы, – заметила миссис Боскоуэн. – Вы поняли, что я имею в виду, не правда ли? Дом, предназначенный для любовников, нельзя использовать для дурных целей. Дому это не понравится.

– Вам что-нибудь известно о людях, которые жили там в последнее время?

Она покачала головой:

– Нет. Я вообще ничего не знаю об этом доме. Он никогда не играл никакой роли в моей жизни.

– Но ведь вы о чем-то подумали... нет, скорее о ком-то?

– Да, вы правы. Я подумала о... о ком-то.

– Вы не могли бы мне рассказать об этом человеке? О котором подумали?

– Да тут нечего рассказывать. Просто иногда задаешь себе вопрос: где-то он может быть? Что с ним происходит, как он вообще поживает? Вдруг возникает чувство... – Она махнула рукой и вдруг неожиданно предложила: – Не хотите ли копченой рыбки?

– Рыбки? – изумленно переспросил Томми.

– Знаете, у меня тут есть парочка копченых селедок. Вот я и подумала, что вам следует подкрепиться, прежде чем вы поедете на вокзал. Вам нужно на вокзал Ватерлоо, – добавила она. – На Сэттон-Чанселор поезда идут оттуда. А пересаживаться нужно в Маркет-Бейзинге. Кажется, там ничего не изменилось.

Это было знаком того, что ему пора уходить. Он так и сделал.

Глава 13

АЛЬБЕРТ ДЕРЖИТ В РУКАХ КЛЮЧИ

I

Таппенс открыла глаза и зажмурилась. Перед глазами все плыло. Она попыталась приподняться, но тут же сморщилась от резкой боли и снова уронила голову на подушку. Закрыла глаза, но следом снова их открыла и поморгала.

Обстановка, которая ее окружала, показалась ей знакомой, и это ощущение принесло ей некоторое удовлетворение. «Я в больнице, лежу в палате», – подумала она. Довольная своими успехами, она не стала больше напрягать мозги и делать какие-либо выводы. Она в больнице, и у нее болит голова. Почему она в больнице и почему у нее болит голова – это ей было неясно. «Что-нибудь с машиной», – предположила она.

Возле ее кровати двигались сиделки и сестры. Это казалось вполне естественным. Таппенс снова закрыла глаза и сделала осторожную попытку сосредоточиться. На ее мысленном экране возникло смутное изображение пожилого человека в одежде священника. «Отец? Это отец?» – подумала Таппенс. Однако она не была уверена. Наверное, так оно и есть.

«Но что я тут делаю? Почему нахожусь в больнице? Если я работаю в больнице, то должна быть в форменном платье. В форме ДВО»[10].

Возле ее кровати материализовалась сиделка.

– Ну как, вам теперь получше, дорогуша? – спросила она с наигранной бодростью. – Вот и славненько.

Таппенс не была уверена в том, что все так уж славненько. Сиделка сказала что-то о чашечке чаю.

«Похоже на то, что я больна», – неодобрительно сказала себе Таппенс. Она лежала неподвижно, восстанавливая в памяти отрывочные слова и мысли.

«Солдаты, – сказала себе Таппенс. – ДВО. Да, конечно. Я служу в ДВО».

Сиделка принесла чай в чашке, похожей на поильник, и поддерживала ее голову, пока она пила. Голову снова пронзила острая боль.

– Я работаю в ДВО, – вслух сказала Таппенс.

Сиделка посмотрела на нее непонимающе.

– Голова болит, – сообщила Таппенс, констатируя этот факт.

– Скоро пройдет, – отозвалась сиделка.

Она приняла поильник и, проходя мимо сестры, доложила ей:

– Номер четырнадцатый проснулась. Правда, она еще плохо соображает.

– Она что-нибудь сказала?

– Сказала, что она ОВП[11], – сообщила сиделка.

Сестра хмыкнула, показывая тем самым, что она думает обо всяких ничего не значащих пациентах, которые утверждают, что они ОВП.

– Ну, это мы еще посмотрим, – сказала она. – Поторопитесь, нельзя же весь день возиться с поильником.

Таппенс лежала на подушках в полусонном состоянии. Она все еще не могла контролировать свои мысли, и они проносились в ее голове беспорядочной чередой.

Здесь должен быть кто-то, кого она хорошо знает. В этой больнице было что-то странное. Она такой больницы не помнила... Никогда в такой не работала. «Там были солдаты, – сказала она себе. – Это была хирургическая палата, на мне были ряды А и Б». Она открыла глаза, снова огляделась и решила, что этой больницы она никогда раньше не видела, что там нет ничего указывающего на хирургических больных, будь они военные или гражданские.

Интересно, где она находится? – спрашивала она себя. В каком городе? Она попыталась вспомнить какое-нибудь название. Но единственное, что приходило на ум, – Лондон или Саутгемптон.

Теперь около кровати появилась палатная сестра.

– Надеюсь, вам теперь лучше? – спросила она.

– Я чувствую себя хорошо, – ответила Таппенс. – Что со мной такое?

– У вас ушиб головы. Она у вас, должно быть, сильно болит, верно?

– Болит, – подтвердила Таппенс. – А где я нахожусь?

– В Королевской больнице в Маркет-Бейзинге.

Таппенс обдумывала эту информацию. Она ничего ей не говорила.

– Старик священник, – сказала она.

– Простите?..

– Да так, ничего.

– Мы пока не могли вас зарегистрировать, нам неизвестна ваша фамилия, – сказала сестра. Она приготовила ручку, устремив на Таппенс вопросительный взгляд.

– Моя фамилия?

– Да. Для истории болезни, – пояснила она.

Таппенс молчала, соображая, что все это означает. Ее фамилия. Как ее фамилия? «До чего глупо, – сказала она себе. – Я, кажется, ее забыла. Но все-таки должна ведь у меня быть фамилия». Вдруг она почувствовала облегчение. Перед ней мелькнуло лицо священника, и она решительно проговорила:

– Ну конечно, Пруденс.

– П..., эр, у, де, е, эн, эс?

– Совершенно верно.

– Но это только имя. А как фамилия?

– Каули. Ка, а, у, эль, и.

– Рада, что вы вспомнили, – сказала сестра и отошла с таким видом, словно все остальное ее не интересовало.

Таппенс была довольна собой. Пруденс Каули из ДВО, отец ее священник... у него приход... идет война... «Странно, – подумала она, – похоже, я ошибаюсь. Все это было давным-давно». Она пробормотала про себя: «Это не ваш ребеночек?» Ничего невозможно понять. Она ли это сейчас сказала или это ей сказал кто-то другой?

Сестра снова стояла у ее кровати.

– Ваш адрес, – сказала она. – Мисс Каули или миссис Каули? Вы спрашивали о ребенке?

– «Это не ваш ребеночек?» Кто это спрашивал или это я сама говорила?

– Я бы на вашем месте постаралась уснуть, – посоветовала сестра.

Она вышла, чтобы сообщить полученную информацию по назначению.

– Кажется, она приходит в себя, доктор, – доложила сестра. – Назвала себя Пруденс Каули. Однако адреса не помнит. Говорит что-то о ребенке.

– Ладно, – сказал доктор в своей обычной небрежной манере. – Дадим ей еще сутки. Она справляется с сотрясением вполне удовлетворительно.

II

Томми пытался вставить ключ в замок. Прежде чем ему это удалось, дверь отворилась – на пороге стоял Альберт.

– Ну и как, – спросил Томми, – она вернулась?

Альберт покачал головой.

– И никаких известий – ни звонка, ни письма, ни телеграммы?

– Ничего, сэр. Решительно ничего. И от других тоже ничего. Они затаились. Но она находится у них. Они ее держат, сэр. Я в этом уверен. Они ее держат.

– Что, черт возьми, вы хотите сказать этим своим «они ее держат»? Начитались всякого. Кто ее держит?

– Вы знаете, о чем я. Гангстеры.

– Какие еще гангстеры?

– Те, которые чуть что – выхватывают ножи. Или же международные.

– Перестаньте молоть чепуху, – сказал Томми. – Вы знаете, что я думаю?

Альберт вопросительно посмотрел на него.

– Я полагаю, с ее стороны очень дурно, что она не дает о себе знать. Она совершенно с нами не считается.

– Ну что же, я понимаю, что вы хотите сказать. Отчего же, можно считать и так, если вам от этого легче. Я вижу, вы принесли картину назад, – добавил он, принимая из рук Томми громоздкую поклажу.

– Да, принес эту проклятую картину назад, – сказал Томми. – Ни черта толку от нее не было.

– Вы ничего о ней не узнали?

– Ну, не совсем так. О ней-то я кое-что узнал, да только неизвестно, насколько нам поможет то, что я выяснил. Доктор Меррей, конечно, не звонил и мисс Паккард из «Солнечных гор» тоже? С этой стороны ничего не было?

– Никто не звонил, кроме зеленщика. Он сообщил, что получены отличные баклажаны. Ему известно, что хозяйка обожает баклажаны, и он всегда сообщает об их получении, – сказал Альберт и добавил: – Вам на обед я приготовил курицу.

– Просто удивительно! Ничего, кроме курицы, вы не в состоянии придумать, – сказал Томми капризным тоном.

– Это не то что обыкновенная курица. Такую называют poussin[12], – сказал Альберт. – Она совсем нежирная, – добавил он.

– Ладно, сойдет.

Зазвонил телефон. Томми сорвался с места и схватил трубку.

– Алло... алло?

В трубке раздался далекий, еле слышный голос:

– Мистер Томас Бересфорд? Ответьте Инвергэшли. Вас вызывает частное лицо.

– Слушаю.

– Не вешайте трубку.

Томми ждал. Он немного успокоился. Ему пришлось немного подождать. Затем раздался хорошо знакомый голос, ясный и четкий. Голос его дочери.

– Алло, это ты, папа?

– Дебора!

– Да. Почему ты как будто бы запыхался? Ты бежал к телефону?

«Ох уж эти дочери, – подумал Томми. – Вечно критикуют».

– Я же старенький, вот и задыхаюсь, – сказал он. – Как поживаешь, Дебора?

– Я-то ничего. Послушай, пап, я тут прочитала в газете. Может быть, ты тоже видел? Меня это насторожило. О женщине, которая попала в аварию, и о том, что она в больнице.

– Правда? Мне ничего такого не попадалось. Во всяком случае, я не обратил внимания. А что?

– Понимаешь, ничего особенного. Женщина, немолодая, она попала в аварию, и ее поместили в больницу. Назвалась она Пруденс Каули, а адреса своего не помнит.

– Пруденс Каули? Ты хочешь сказать...

– Ну конечно. Просто... просто я удивилась. Ведь это же мамины имя и фамилия, правда? То есть это раньше ее так звали.

– Ну конечно.

– Я всегда забываю про Пруденс. Мы ведь никогда ее так не называли – ни ты, ни я, ни Дерек.

– Верно, это имя никак не ассоциируется с твоей матерью.

– Знаю, знаю. Я просто подумала... странно как-то. Ты не считаешь, что это как-то связано с ней?

– Вполне возможно. А где это случилось?

– По-моему, в газете написано, что больница находится в Маркет-Бейзинге. Я почему-то беспокоюсь, хотя понимаю, что это страшно глупо. Мало ли людей с фамилией Каули, а Пруденс на свете сколько угодно. И все-таки я решила тебе позвонить и выяснить. Удостовериться в том, что мама дома и с ней все в порядке.

– Понятно, – сказал Томми. – Все понятно.

– Ну скажи, папа, она дома?

– Нет, дома ее нет, и я совершенно не уверен, что с ней все благополучно.

– Что ты говоришь! – воскликнула Дебора. – Где же она и что делает? Ты, наверное, был в Лондоне по своим дурацким секретным делам столетней давности, чесал язык со старыми приятелями.

– Ты совершенно права, я вернулся только вчера вечером.

– И обнаружил, что мамы нет дома, или ты знал, что ее не будет? Ну же, пап, рассказывай. Я же чувствую, что ты встревожен. Прекрасно чувствую. Что произошло? Мама наверняка снова что-то затеяла, ведь так? Лучше бы сидела тихо и мирно дома, ведь она уже не молоденькая.

– Ей не дает покоя одно обстоятельство, связанное со смертью тетушки Ады, твоей двоюродной бабушки.

– Что это за обстоятельство?

– Одна из пациенток этого дома сказала ей нечто такое, что ее обеспокоило. Эта старушка много чего говорила, и твоя мама стала опасаться за ее жизнь. И вот, когда мы приехали в приют разобрать вещи твоей двоюродной бабушки, мы решили поговорить с этой дамой, и тут выяснилось, что она довольно неожиданно уехала оттуда.

– Но что же тут странного? Это вполне естественно.

– Ее забрали родственники.

– И это тоже естественно. С чего это маме вздумалось волноваться?

– Она вдруг решила, что с этой старушкой что-то случилось.

– Понятно.

– Боюсь, что это звучит несколько драматично, но старушка исчезла. Все было обставлено наилучшим образом: подтверждено стряпчими, банком и так далее. Беда только в том, что мы не могли найти концов, так и не сумели выяснить, куда же она девалась.

– Ты хочешь сказать, что мама отправилась на поиски?

– Да. И не вернулась, как обещала, хотя накануне позвонила и предупредила, что приедет. Это было два дня назад.

– И о ней ничего не известно?

– Ничего.

– Неужели ты не мог как следует за ней приглядеть, чтобы она во что-нибудь не впуталась? – строго проговорила Дебора.

– За ней невозможно уследить. Это не под силу ни одному человеку. И тебе тоже, Дебора, если хочешь знать. Тебе известно, как она отправилась на войну и делала такие вещи, которые ее не касались и заниматься которыми ей было совершенно не обязательно.

– Но ведь сейчас дело обстоит совсем по-другому. Она ведь совсем старая. Должна бы сидеть дома и беречь себя. Я думаю, ей просто стало скучно. В этом все дело.

– Ты говоришь, больница в Маркет-Бейзинге? – спросил Томми.

– Мелфордшир. От Лондона час-полтора езды. На поезде.

– Правильно, – сказал Томми. – А рядом с Маркет-Бейзингом есть деревушка под названием Сэттон-Чанселор.

– При чем тут эта деревушка?

– Это долгая история, сейчас некогда рассказывать. Она связана с картиной, на которой изображен дом, стоящий на канале.

– Я что-то плохо тебя слышу. О чем ты говоришь?

– Неважно, сейчас буду звонить в эту больницу в Маркет-Бейзинге, постараюсь все выяснить. У меня такое чувство, что это наверняка твоя мама. При сотрясении мозга люди часто вспоминают то, что с ними случалось в детстве, и только потом, медленно и постепенно, к ним возвращается настоящее. Она вспомнила свою девичью фамилию. Вполне возможно, что она попала в аварию, однако нисколько не удивлюсь, если кто-то стукнул ее по голове. Именно такие вещи случаются с твоей матерью. Она любит вмешиваться в чужие дела. Как только что-нибудь узнаю, немедленно тебе сообщу.

Сорок минут спустя Томми взглянул на часы и с тяжелым вздохом опустил трубку на рычаг. В это время появился Альберт.

– Что же с вашим обедом, сэр? – спросил он. – Вы ничего не ели, а я должен покаяться, начисто забыл про эту курицу. От нее ничего не осталось – сплошной уголь.

– Есть я не хочу, но мне необходимо выпить. Принесите мне двойное виски.

– Несу, сэр, – отозвался Альберт.

Через несколько минут Альберт принес требуемое и поставил рядом со старым, но очень удобным креслом, в котором уютно устроился Томми.

– А теперь, – сказал он, – я должен вам все рассказать.

– Дело в том, сэр, – сказал Альберт извиняющимся тоном, – что я уже почти все знаю. Понимаете, поскольку я понял, что дело касается хозяйки, я взял на себя смелость поднять телефонную трубку, которая находится в спальне. Я надеялся, что вы не станете меня упрекать, ведь речь идет о хозяйке.

– Я вас не упрекаю, – сказал Томми. – Действительно, если бы пришлось объяснять все сначала...

– Вы дозвонились до больницы, верно? Говорили и с доктором, и со старшей сестрой.

– Нет нужды повторять все сначала.

– Больница в Маркет-Бейзинге, – недоумевал Альберт. – Она никогда не говорила об этом городе. И адреса такого не оставляла.

– Вполне возможно, что она туда и не собиралась ехать, – сказал Томми. – Насколько можно судить, ее треснули по кумполу в каком-нибудь никому не известном месте. А потом погрузили в машину и выбросили на краю дороги, чтобы кто-нибудь ее подобрал. Считалось бы, что это обычный случай: сбили и быстренько смылись от греха подальше. Завтра разбудите меня в половине седьмого, – добавил он. – Я хочу выехать пораньше.

– Прошу прощения за подгоревшую курицу, сэр. Я поставил ее в духовку, чтобы подогреть, и забыл.

– Бог с ней, с курицей, – сказал Томми. – Я всегда считал, что они глупые птицы, вечно оказываются на дороге, квохчут и лезут под колеса. Закопайте ее завтра утром, да поторжественнее.

– Хозяйка не очень серьезно пострадала? Опасности для жизни нет, сэр? – спросил Альберт.

– Уймите свою буйную фантазию, – посоветовал ему Томми. – Если бы вы слушали как следует, вы бы поняли, что она уже пришла в себя, вспомнила, кто она и где находится, и они обещали держать ее там до моего приезда, а тогда уже я сам о ней позабочусь. Она ни в коем случае не сможет удрать и снова заняться своими идиотскими расследованиями.

– Кстати, о расследованиях, – проговорил Альберт, деликатно кашлянув.

– Мне не особенно хочется касаться этой темы, – заявил Томми. – Забудьте о них, Альберт. Если вам нечем заняться, попробуйте научиться выращивать цветы на балконе или займитесь изучением бухгалтерии.

– Нет, я просто подумал... Я говорю о ключах...

– Ну и что о ключах?

– Я просто размышлял.

– Именно отсюда идут все беды в жизни. От размышлений.

– Ключи к этой истории. Картина, к примеру. Ведь это же ключ, разве не так?

Томми заметил, что Альберт снова повесил картину с домом на прежнее место.

– Если вы считаете, что картина – это ключ, то как вы думаете – к чему? – Он слегка покраснел из-за неловкости произнесенной им фразы. – Я хочу сказать: что все это значит? Это же должно что-нибудь означать. Я думаю, – продолжал Альберт, – если вы извините меня за то, что я собираюсь сказать...

– Выкладывайте, Альберт.

– Я вот подумал о письменном столе.

– О письменном столе?

– Да. О том, который привезли сюда вместе с маленьким столиком, двумя креслами и другими вещами. Вы ведь говорили, что этот стол – фамильная вещь, верно?

– Он принадлежал тетушке Аде.

– Вот о нем я и подумал, сэр. Именно в таких местах и отыскиваются ключи. В старых столах. Во всяких старинных предметах.

– Вполне возможно, – согласился Томми.

– Это, конечно, не мое дело, я понимаю, и мне, наверное, не следовало вмешиваться, но, пока вас не было, я невольно поинтересовался. Я просто обязан был посмотреть.

– Что? Посмотреть, что находится в столе?

– Да, посмотреть, нет ли там чего-нибудь, что может оказаться ключом. В старых столах бывают тайники.

– Возможно, – снова согласился Томми.

– Ну и вот. Там и может скрываться ключ. Запертый в секретном ящичке.

– Интересная идея. Но, насколько я понимаю, у тетушки Ады не было никаких оснований прятать что-то в тайниках.

– С этими старыми дамами никогда нельзя быть уверенным. Они любят прятать вещи. Совсем как сойки или сороки. Не помню, которые из них. Там может оказаться тайное завещание или еще что-нибудь в этом же роде, написанное симпатическими чернилами, или же драгоценности.

– Прошу прощения, Альберт, но боюсь, что я должен вас разочаровать. Я совершенно уверен, что в старом письменном столе, принадлежавшем дядюшке Уильяму, не может быть ничего подобного. Обыкновенный старик, который и всегда-то отличался скверным характером, а под конец жизни к тому же оглох и немного спятил.

– Но я все-таки считаю, – настаивал Альберт, – ведь ничего не случится, если мы посмотрим? Во всяком случае, в ящиках надо навести порядок, – добавил он тоном ревностного блюстителя чистоты. – Вы же знаете, как старые дамы обращаются с вещами. Они за ними совершенно не следят, что и немудрено при их-то ревматизме, артрите и так далее.

Томми помедлил с ответом. Он вспомнил, что они с Таппенс быстро осмотрели ящики стола, сложили все бумаги в несколько конвертов, вынули из нижних ящиков два мотка шерсти, две вязаные кофточки, черную бархатную накидку и три новые наволочки и положили все это к остальным вещам и одежде, предназначенным для бедных. Возвратившись домой, они просмотрели бумаги, сложенные в конверты. Ничего интересного там не оказалось.

– Мы уже осматривали этот стол, Альберт, – сказал он наконец. – Целых два вечера потратили. Там оказалось два или три любопытных письма, рецепт, как готовить вареную ветчину, еще какие-то рецепты, старые продовольственные карточки и талоны, еще кое-что связанное с войной. Ничего особенно интересного.

– Но это же, – возразил Альберт, – просто старые бумаги, все, что люди обычно хранят у себя в столах. А я имею в виду совсем другое. Вы знаете, когда я был совсем мальчишкой, я полгода проработал у торговца антиквариатом, частенько помогал ему подделывать вещи под старину. Тогда мне и пришлось столкнуться с тайниками. Они все примерно на один манер. Есть всего два или три способа спрятать в столе тайник, так что если их знать, то обнаружить его нетрудно. Вы не думаете, сэр, что все-таки стоит посмотреть? Мне бы не хотелось делать это самому, без вас. С моей стороны это была бы слишком большая смелость. – Он посмотрел на Томми с умильным видом пса, ждущего подачки.

– Ну ладно, Альберт, – сдался Томми. – Пойдем и проявим смелость.

«Отличный стол, – думал Томми, стоя возле Альберта и рассматривая этот предмет, полученный в наследство от тетушки Ады. – Так хорошо сохранился, прекрасная полировка и вообще великолепная старинная работа».

– Ну что же, начинайте, Альберт, – сказал он. – Развлекайтесь. Только смотрите не переусердствуйте.

– О, я всегда действовал очень осторожно. Никогда ничего не сломал и не пускал в ход нож. Правильно, вот это откидная доска, за ней старая леди сидела. У вашей тетушки было отличное пресс-папье, отделанное перламутром. Оно лежало в левом ящике.

– Посмотрите, тут какие-то интересные штучки, – сказал Томми. Он достал два изящных неглубоких вертикальных ящичка.

– Ах, эти, сэр. В них, конечно, можно засунуть бумаги, однако в них нет ничего особенно тайного. Наиболее вероятное место обычно находится в маленьком среднем шкафчике; на дне его есть небольшая выемка. Вставив в нее палец, вы сдвигаете дно, и там обнаруживается свободное пространство. Но есть и другие способы и места. В такого рода столах можно найти довольно обширные пустоты.

– Но в этом опять-таки нет ничего тайного. Просто отодвигаете панель...

– Дело в том, что создается впечатление, будто человек нашел самое укромное место. Он отодвинул панель, обнаружил пустое пространство и сложил туда вещи, которые хочет убрать с глаз долой, чтобы их не трогали чужие руки. Однако это еще не все. Посмотрите, видите, вот тут небольшой выступ, нечто вроде рейки. Ее можно приподнять, видите?

– Да, вижу. Ее действительно можно приподнять.

– Вот вам и тайник позади среднего замка.

– Но в нем ничего нет.

– Правильно, вы чувствуете себя разочарованным. Но если вы просунете руку внутрь этой впадины, то с правой и левой стороны нащупаете два крохотных ящичка. На верхушке есть маленькая выемка, ее можно подцепить пальцем и осторожно потянуть на себя. – Говоря это, Альберт производил кистью руки поразительно ловкие манипуляции. – Иногда немного заедает. Минутку... минутку... вот, пошла.

Согнутым пальцем Альберт что-то осторожно вытаскивал наружу, пока в отверстии не показался крохотный ящичек. Он наконец извлек его и положил перед Томми с видом пса, который кладет перед хозяином свою косточку.

– Погодите минутку, сэр. Там что-то есть, что-то в длинном тонком конверте. А теперь посмотрим, что у нас с другой стороны.

Он переменил руку и возобновил свои манипуляции. Вскоре на свет появился другой ящичек и был положен рядом с первым.

– В нем тоже что-то есть, – сообщил Альберт. – Еще один запечатанный конверт, который кто-то спрятал здесь в свое время. Я не пытался их открыть – ни тот, ни другой, не стал этого делать, – произнес он с видом человека самых высоких моральных принципов. – Я оставил это до вас. Но все-таки я говорю: это, может быть, и есть ключ.

Вместе с Томми они вытащили из пыльных ящичков то, что там лежало. Сначала Томми взял в руки заклеенный конверт, перетянутый резинкой. При первом же прикосновении резинка разорвалась.

– Похоже, здесь что-то ценное, – сказал Альберт.

– Томми взглянул на конверт. На нем было написано: «Конфиденциально».

– Ну вот, – изрек Альберт. – «Конфиденциально». Это ключ.

Томми вытащил из конверта содержимое. Это был листок, вернее, пол-листка почтовой бумаги, на котором выцветшими чернилами было что-то написано угловатым почерком. Томми повертел листок в руках, в то время как Альберт заглянул через его плечо, тяжело дыша от волнения.

– «Рецепт лососевого крема от миссис Макдональд, – прочитал Томми. – Дан мне в виде особого одолжения. Возьмите два фунта среднепорубленного лосося, пинту джерсейского крема, рюмку коньяку и свежий огурец...» – Он остановился. – Простите, Альберт, я не сомневаюсь, что этот ключ приведет нас прямехонько в кухню.

Альберт издал восклицание, выражающее отвращение и разочарование одновременно.

– Ничего, – утешил его Томми. – У нас в запасе имеется еще один.

Второй запечатанный конверт не казался таким древним. На нем стояли две бледные восковые печати с изображением дикой розы.

– Красиво, – заметил Томми. – Слишком изысканно для тетушки Ады. Там, наверное, говорится, как готовить пирог с говядиной.

Томми разорвал конверт. Брови его поползли вверх. Из конверта выпали десять аккуратно сложенных пятифунтовых банкнотов.

– Какие симпатичные тоненькие бумажки, – сказал Томми. – Явно старого образца. Такие деньги были во время войны. Бумага отличная. Только они уже, наверное, не годятся.

– Деньги! – воскликнул Альберт. – Зачем ей могли понадобиться деньги?

– О, это обычная стариковская заначка, – пояснил Томми. – У тетушки Ады всегда было что-то отложено на черный день. Давно еще она мне говорила, что у каждой женщины обязательно должны быть пятьдесят фунтов пятифунтовыми бумажками на всякий пожарный, как она выражалась, случай.

– Ну, я думаю, они и сейчас пригодятся, – сказал Альберт.

– Может быть, они и не окончательно вышли из обращения. Мне кажется, стоит сходить в банк и попробовать их обменять.

– Но у нас есть еще один конверт, – напомнил Альберт, – тот, что из другого ящика.

Этот выглядел потолще. В нем содержимого было больше, и он был запечатан тремя красными печатями. Надпись на конверте, сделанная тем же неверным почерком, гласила: «В случае моей смерти этот конверт должен быть передан в запечатанном виде моему поверенному, мистеру Рокбери из фирмы «Рокбери и Томкинс», или моему племяннику Томасу Бересфорду. Никто из посторонних открывать не имеет права».

В конверте было несколько листков бумаги, густо исписанных скверным, заостренным почерком. Томми, с трудом разбирая эти каракули, начал читать:

– «Я, Ада Фэншо, хочу записать некоторые вещи, которые стали мне известны и о которых мне рассказали люди, живущие в доме для престарелых под названием «Солнечные горы». Я не могу ручаться за правильность этой информации, однако у меня есть основания считать, что здесь творятся подозрительные, а может быть, и преступные дела. Элизабет Моди, женщина глупая, однако, как мне кажется, не лгунья, утверждает, что видела здесь одного известного преступника. Возможно, что среди нас находится отравитель. Я сама предпочитаю быть объективной, однако отныне буду записывать все, что станет мне известно. Возможно, что все это глупости. Прошу моего поверенного или же моего племянника провести детальное расследование...»

– Ну вот! – торжествующе воскликнул Альберт. – Я же говорил! Это ключ!

Книга четвертая

ВОТ ЦЕРКОВЬ, ВОТ И КОЛОКОЛЬНЯ. ОТКРОЙ-КА ДВЕРЬ – ЛЮДЕЙ ДОВОЛЬНО

Глава 14

УПРАЖНЕНИЕ В РАЗМЫШЛЕНИИ

– Теперь, как мне кажется, нам следует подумать, – заявила Таппенс.

После радостной встречи в больнице ее наконец с почетом выписали. Верные супруги сидели теперь в гостиной лучшего номера «Ягненка и флага» в Маркет-Бейзинге и обменивались теми сведениями, которые были у каждого из них.

– Насчет подумать это ты брось, – возразил Томми. – Ты знаешь, что сказал доктор, прежде чем тебя отпустить. Никаких волнений, никакого умственного напряжения, минимум физической нагрузки. Словом, нужно беречься.

– А что же я, интересно, делаю? – спросила Таппенс. – Сижу, задрав ноги, обложенная подушками. Я не решаю арифметические задачки, не изучаю экономику, не проверяю домашние расходы. Думать – это значит сидеть себе спокойно, предоставляя мыслям течь, как им заблагорассудится, и ждать, не наткнутся ли они на что-нибудь интересное. Ведь тебя наверняка больше устроит, чтобы я сидела, задрав ноги, обложенная подушками, и думала, чем если бы снова начать действовать.

– Разумеется, я не хочу, чтобы ты снова начала действовать. Это исключено, ясно? Ты не двинешься с места, Таппенс. А я по возможности все время буду рядом, чтобы за тобой следить, не спуская глаз. Я тебе больше не доверяю.

– Прекрасно, – сказала Таппенс. – Лекция окончена. Теперь давай думать. Вместе. Не обращай внимания на то, что сказал тебе доктор. Если бы ты знал о докторах столько, сколько знаю я...

– К черту докторов, делай то, что говорю тебе я.

– Отлично. Уверяю тебя, я и не думаю об активной деятельности. Просто нам надо сравнить то, что известно каждому из нас. Мы имеем массу всяких вещей, но они в полном беспорядке, словно куча барахла на сельской распродаже.

– Что ты имеешь в виду под «массой вещей»?

– Факты. Разные факты. Слишком много фактов. И не только факты – слухи, предположения, легенды, сплетни. Все это напоминает корзину с опилками, в которой зарыты самые разнообразные, хорошо упакованные предметы.

– Насчет опилок это верно, – согласился Томми.

– Я не очень поняла, обиделся ты или просто скромничаешь, – сказала Таппенс. – Но ведь ты, по крайней мере, признаешь, что у нас слишком много всего. Есть верное и неверное, важное и неважное, и все это смешано в одну кучу. Мы просто не знаем, с чего начинать.

– Я-то знаю, – возразил Томми.

– Ну хорошо, с чего же ты начнешь?

– Я начну с того, что тебя кто-то ударил по голове, – ответил Томми.

Таппенс немного подумала:

– Я не считаю, что это удачная точка отправления. Это случилось в самом конце, а не вначале.

– Но для меня это самое начало. Я не позволю, чтобы кто-нибудь бил мою жену по голове. И кроме того, это реальный отправной момент. Это не фантазия. Это реальный факт, то, что действительно случилось.

– Тут я не могу с тобой не согласиться. Это действительно случилось, случилось со мной, и я все время об этом думаю, с того самого момента, как ко мне вернулась способность соображать.

– Есть у тебя какие-нибудь предположения по поводу того, кто это мог быть?

– К сожалению, нет. Я нагнулась над могильным камнем и – трах!

– Кто бы это мог быть?

– Думаю, кто-то из Сэттон-Чанселора. И в то же время это кажется маловероятным. Я там почти ни с кем не разговаривала.

– Викарий?

– Нет, это невозможно, – покачала головой Таппенс. – Во-первых, он такой милый старичок. Во-вторых, у него не хватило бы сил. И, в-третьих, у него затрудненное астматическое дыхание, он бы не мог подкрасться ко мне незаметно, я бы услышала.

– Значит, если мы исключаем викария...

– Ты его действительно исключаешь?

– Решительно, – ответил Томми. – Чтоб ты знала, я был у него и разговаривал с ним. Он служит здесь уже много лет, и все его знают. Я допускаю, что сам дьявол во плоти мог бы притвориться достопочтенным викарием, однако ненадолго, на какую-нибудь неделю, не больше, а не на десять-двенадцать лет.

– Тогда следующим подозреваемым будет мисс Блай. Нелли Блай. Хотя только Богу известно, почему она это сделала. Не могла же она заподозрить меня в том, что я собираюсь украсть этот камень.

– А как ты полагаешь, могла бы она это сделать?

– Право, не знаю. Конечно, она женщина способная – все знает, все умеет. Если бы она взялась за мной следить, наблюдать за тем, что я делаю, а потом решила бы стукнуть меня по голове, у нее все прекрасно получилось бы. Так же как викарий, она была там, в Сэттон-Чанселоре то выходила из дому по делам, то входила и вполне могла заметить, как я пошла на кладбище, тихонько последовать за мной просто из любопытства и увидеть, как я осматриваю могилу; если в моих действиях ей по какой-нибудь причине что-то не понравилось, она вполне могла схватить вазу для цветов или еще какой-нибудь тяжелый предмет и шарахнуть меня по голове. Только не спрашивай меня почему. Я не могу себе представить никакой причины.

– Кто следующий, Таппенс? Миссис Кокерел? Так, кажется, ее зовут?

– Миссис Копли, – поправила мужа Таппенс. – Нет, это не может быть миссис Копли.

– Почему ты так уверена? Она живет в Сэттон-Чанселоре, она могла видеть, как ты вышла из дома, могла за тобой пойти.

– Да, конечно, но она слишком много говорит.

– Не понимаю, при чем тут ее болтливость.

– Если бы тебе пришлось слушать ее целый вечер, как мне, ты бы понял, что женщина, которая способна говорить, не закрывая рта, не может быть в то же время человеком действия! Она была бы просто не в состоянии идти за мной молча, не разговаривая со мной громким голосом.

– Ну ладно, – приняв довод жены, сказал Томми. – Тебе лучше судить, Таппенс. Отбрасываем миссис Копли. Кто следующий?

– Эймос Перри. Человек, который живет в «Доме на канале». (Я буду называть его именно так, хотя у него масса других названий. Однако так он именовался с самого начала.) Муж доброй ведьмы. В нем есть что-то странное. Этот крупный, физически крепкий мужчина слаб умом, и у него достаточно силы, чтобы нанести удар по голове; у меня такое впечатление, что при известных обстоятельствах он сделает это охотно. Только я не могу понять, с какой стати он может захотеть напасть на меня. Мне он кажется более вероятной возможностью, чем мисс Блай, ведь она типичная хлопотунья, из тех, что верховодят в своем приходе и суют нос во все соседские дела. Вряд ли она способна причинить физический вред человеку, разве что под влиянием сильных эмоций. Ты знаешь, – продолжала она, слегка вздрогнув, – когда я познакомилась с Эймосом Перри, мне почему-то стало страшно. Он показывал мне сад. Я вдруг почувствовала, что не хотела бы вызвать его гнев или встретить его ночью в глухом месте. Мне показалось, что Эймос Перри вполне способен наброситься на человека, однако это случается с ним нечасто.

– Ну что же, будем считать, что Эймос Перри – номер один.

– А еще его жена, – задумчиво проговорила Таппенс. – Добрая ведьма. Она симпатичная и понравилась мне. Я не хочу, чтобы она оказалась той, кого мы ищем, я не думаю, что это она, но мне кажется, что она в чем-то замешана... В чем-то, что связано с этим домом. И это тоже важно, понимаешь? Мы ведь толком не знаем, что здесь самое главное, и я бы не удивилась, если бы оказалось, что все сосредоточено вокруг дома, что дом – это центральное звено. Картина... Ведь она имеет какое-то значение, верно, Томми? Мне кажется, что, несомненно, имеет.

– Да, – согласился Томми. – Она наверняка играет какую-то роль.

– Я приехала сюда, пытаясь найти миссис Ланкастер, однако здесь никто ничего о ней не знает. Я стала думать: а не потому ли миссис Ланкастер находится в опасности (я до сих пор считаю, что это так), что ей принадлежала эта картина? Сомневаюсь, что она жила когда-нибудь в Сэттон-Чанселоре, но она либо купила здесь эту картину, либо ее ей подарили. Эта картина что-то означает, иметь ее при себе опасно.

– Миссис Какао – миссис Моди – сказала тетушке Аде, что она увидела в «Солнечных горах» человека, причастного к преступной деятельности. Мне кажется, что эта преступная деятельность связана с картиной, с «Домом на канале» и с ребенком, который был там убит.

– Тетушке Аде очень нравилась эта картина, и миссис Ланкастер подарила ее ей. Возможно, она о ней рассказывала, говорила о том, как она к ней попала, кто ей ее дал и где находится этот дом.

– От миссис Моди избавились, потому что она узнала человека, который был связан с преступной деятельностью.

– Давай вспомним твой разговор с доктором Мерреем, – сказала Таппенс. – После того как он сообщил тебе о миссис Какао, он стал рассказывать о разных типах убийц, основываясь на примерах из жизни. О женщине, которая держала дом для престарелых, – я смутно вспоминаю, что читала об этом, хотя фамилии женщины припомнить не могу. Идея заключалась в том, что пациенты переводили на эту женщину все свои деньги, с тем чтобы счастливо жить в ее доме до самой смерти, не имея никаких забот. Они действительно были очень счастливы, вот только помирали не позже чем через год, мирно скончавшись во сне. Ее судили и признали виновной в убийстве, однако она не испытывала ни малейших угрызений совести, уверяла, что делала это исключительно по доброте душевной, из сострадания к бедненьким старушкам.

– Да, совершенно верно, – кивнул Томми. – Я тоже не помню имени этой женщины.

– Но это и неважно. И еще, – продолжала Таппенс, – он рассказывал о другом деле: о женщине, которая была или прислугой, или кухаркой, или домоправительницей, или экономкой. Она нанималась в разные семьи. Иногда там все было благополучно, но иногда вдруг случалось массовое отравление. Считалось, что это отравление пищей, со всеми соответствующими симптомами. Кто-то поправлялся.

– Она делала сандвичи для пикников, – подхватил Томми, – заворачивала их и укладывала в корзину. Такая милая и преданная женщина, и, когда случалось отравление, у нее находили те же симптомы, что и у других. Возможно, она их несколько преувеличивала. А потом она нанималась на другое место, в другой части Англии. Все это продолжалось несколько лет.

– Совершенно верно. И никто не мог понять, почему она это делала. Было ли это своеобразной манией или просто как-то вошло в привычку? Может быть, она таким образом развлекалась? Никто так никогда и не узнал. Она, по-видимому, не испытывала никакой неприязни к людям, причиной смерти которых была. Может быть, у нее с головой было не в порядке?

– Да, я думаю, это было именно так, – ответил Томми, – хотя вполне вероятно, что какой-нибудь заядлый психоаналитик если бы как следует поработал, то выяснил бы, что все дело в канарейке, которая жила в одном семействе в давно прошедшие времена, когда та женщина была ребенком, и которая напугала ее или сильно расстроила. Но как бы то ни было, результат был налицо. Третий случай самый странный из всех, – продолжал Томми. – Это была француженка. Женщина, которая безумно страдала, потеряв мужа и ребенка. Она была безутешна и в то же время милосердна, как ангел во плоти.

– Верно, – сказала Таппенс. – Я помню. Ее называли ангелом какой-то деревни. Не помню, как она называлась. Она ходила по соседям, когда они заболевали, и ухаживала за ними. В особенности она любила ходить в дома, где были больные дети. Она самоотверженно ухаживала за ними, но рано или поздно, после некоторого улучшения, им становилось хуже, и они умирали. Она плакала целыми днями, плакала на похоронах, и все говорили, что не знают никого, кто так много сделал для их ненаглядного ребенка.

– Зачем ты снова все это повторяешь, Таппенс?

– Потому что я считаю, что доктор Меррей не зря тебе об этом рассказал. У него были свои причины.

– Ты считаешь, что он связывал...

– Я считаю, что он вспомнил все эти три широко известных случая, чтобы примерить их, словно перчатку, – не придется ли один из них впору кому-нибудь из обитателей «Солнечных гор». Мне кажется, могли бы подойти все три. Мисс Паккард, например, годится для первого случая. Образцовая владелица дома для престарелых.

– У тебя явно зуб на эту женщину. А мне так она всегда нравилась.

– Ничего удивительного. Убийцы часто пользуются расположением людей, – резонно заметила Таппенс. – Так же как мошенники, которые выманивают у людей деньги обманным путем. У них всегда такой добропорядочный вид, что никто не сомневается в их честности. По-моему, все убийцы должны казаться симпатичными и добросердечными. Что до мисс Паккард, то она умелая женщина, и в ее распоряжении есть все средства, для того чтобы тихо и мирно отправить на тот свет человека, не вызывая в то же время подозрений. Ее могла заподозрить только такая особа, как миссис Какао. Она и сама слегка с приветом, и поэтому ей легче понять человека, у которого тоже не все дома. Кроме того, они, возможно, где-нибудь встречались раньше.

– Я не думаю, что мисс Паккард особенно разбогатела бы после смерти своих пациенток.

– Это никому не известно, – возразила Таппенс. – Как раз было бы очень разумно не иметь от них никакой выгоды. Надо было уморить одну или двух, очень богатых, которые уже оставили ей свои деньги, но всегда нужно было иметь про запас две-три совершенно естественные смерти, не принесшие никакой выгоды. Поэтому я думаю, что доктор Меррей, возможно, подозревал мисс Паккард, говоря себе в то же время: «Глупости, мне это просто мерещится». И все-таки эта мысль его не оставляла. Второй случай, который он рассказал, подошел бы прислуге, кухарке или даже сиделке. Немолодой женщине, которая находится в услужении и на которую можно положиться. Вот только мозги у нее повернуты не в ту сторону. Может, она на кого-то сердилась или обижалась или ей не нравилась та или иная пациентка. Трудно строить предположения, поскольку мы никого из них не знаем.

– А третий случай?

– Третий случай представляет известные трудности, – проговорила Таппенс. – Здесь мы имеем дело с человеком, одержимым некоей идеей.

– А может, доктор Меррей просто прибавил этот случай для ровного счета, – сказал Томми и добавил: – Я почему-то вспомнил эту ирландку, сиделку в «Горах».

– Славная такая девушка, мы ей подарили меховую накидку. Ты говоришь о ней?

– Да. Тетушка Ада ее любила. Она так всем сочувствовала, жалела, когда кто-то умирал. Помнишь, ты говорила, что она нервничала, когда мы с ней разговаривали? И она собиралась оттуда уходить, только не сказала нам почему.

– Мне кажется, она была довольно нервная особа. От сиделок не ожидается, чтобы они сочувствовали пациентам. Это оказывает на последних скверное воздействие. От сиделок требуется, чтобы они были сдержанными, хорошо делали свое дело и внушали доверие.

– В тебе заговорила сестра Бересфорд, – усмехнулся Томми.

– Однако вернемся к картине, – сказала Таппенс. – Мы должны сконцентрировать на ней все свое внимание. Мне представляется очень важным то, что ты мне рассказал о миссис Боскоуэн и о твоем визите к ней. Она показалась мне интересной.

– Она действительно интересна, – подтвердил Томми. – Самая интересная особа из всех, с кем мы имели дело в этой истории. Она принадлежит к людям, которые что-то знают, причем знают просто так, не задумываясь над этим. Мне показалось, что ей известно об этом месте то, чего не знаю я – да и ты тоже. Но что-то известно, это определенно.

– Очень странно то, что она сказала о лодке, – заметила Таппенс. – Что первоначально на картине лодки не было. Как ты думаешь, откуда там взялась лодка?

– Ах, понятия не имею.

– А было на лодке название? Я не помню. Впрочем, я не всматривалась.

– На ней написано «Уотерлили»[13].

– Очень подходящее название для лодки. Что оно мне напоминает?..

– Откуда мне знать.

– И она определенно утверждает, что ее муж эту лодку не рисовал? Он ведь мог пририсовать ее потом.

– Она определенно сказала, что нет.

– Конечно, – размышляла Таппенс вслух, – есть еще одна возможность, которую мы не обсудили. Это насчет того, что меня ударили по голове. Я хочу сказать, что это мог быть посторонний человек, кто-то, кто следил за мной от Маркет– Бейзинга, чтобы выяснить, чем я занимаюсь. Я ведь задавала там кучу всяких вопросов. Была в разных агентствах. У «Блоджет и Берджес» и у всех остальных. Они ничего не хотели мне говорить об этом доме. Были весьма уклончивы. Настолько, что это выглядело противоестественным. Так же было, когда мы пытались узнать про миссис Ланкастер. Адвокаты и банки, владельцы, с которыми нельзя связаться, потому что они живут за границей. В точности та же самая модель. Они посылают кого-то вслед за моей машиной, желая выяснить, чем я занимаюсь, и, улучив момент, бьют меня по голове. И это приводит нас, – подытожила Таппенс, – к могиле на кладбище. Почему кому-то не понравилось, что я рассматриваю старые могильные плиты? Они ведь все равно были все опрокинуты – банды подростков, которым надоело громить телефонные будки, отправились на кладбище, чтобы повеселиться там, круша могилы, не видные за церковью.

– Ты говорила, что там были какие-то слова, написанные краской или высеченные?

– Да, высеченные резцом, как мне кажется. Человек, который это делал, бросил работу неоконченной – у него ничего не получалось. А вот имя «Лили Уотерс» и возраст «семь лет» были высечены как следует, и еще отрывки слов, похожие на «Всякий, кто... обидит единого из малых сих...», и, наконец, «бремя...».

– Это что-то знакомое.

– Ничего удивительного. Это из Библии. Вот только человек, который это писал, не был вполне уверен, правильно ли он помнит.

– Очень, очень странно.

– И почему это могло кому-то не понравиться? Я же только хотела помочь викарию... и тому бедняге, который разыскивал своего ребенка. Ну вот, мы и возвратились к теме пропавшего ребенка. Миссис Ланкастер говорила об убитом ребенке, которого замуровали позади камина, а миссис Копли болтала о замурованных монахинях, убитых детях, о матери, которая убила ребенка, о любовнике, о незаконном младенце и самоубийстве – сплошные сплетни, слухи и легенды, перемешанные самым фантастическим образом, словно наспех приготовленный пудинг. И все равно, Томми, тут есть один действительный факт – не просто слух или легенда.

– Ты имеешь в виду...

– Я имею в виду детскую куклу, вывалившуюся из каминной трубы «Дома на канале», – старую тряпичную куклу. Она пролежала там достаточно долго – вся была покрыта сажей и разным мусором.

– Жаль, что у нас ее нет, – сказал Томми.

– Нет, есть! – торжествующе воскликнула Таппенс. – Она у меня.

– Ты ее оттуда взяла?

– Да. Понимаешь, я страшно удивилась и решила, что заберу ее с собой и как следует рассмотрю. Она все равно никому не была нужна. Перри, наверное, тут же выбросили бы ее в мусорный ящик. Вот я и взяла ее. Она у меня здесь.

Таппенс встала, подошла к своему чемодану и, порывшись в нем, достала сверток, завернутый в газету.

– Вот она, Томми. Посмотри.

Томми с любопытством развернул газету и осторожно вытащил старую детскую куклу. Ее тряпичные руки и ноги беспомощно болтались, остатки одежды повисли лохмотьями. Туловище, сшитое из тонкой замши и когда-то туго набитое опилками, обмякло, потому что опилки частично высыпались. Когда Томми взял куклу в руки – он сделал это очень осторожно, – туловище ее внезапно расползлось по шву, и из него посыпались опилки и мелкие камешки, которые раскатились по полу. Томми наклонился и аккуратно их подобрал.

– Боже правый! – воскликнул он. – Боже правый!

– Как странно, – удивилась Таппенс. – Кукла, набитая камнями. Может, это насыпалось из камина? Обломки штукатурки и кирпичей?

– Нет, – покачал головой Томми. – Они были внутри.

Он собрал все камешки с пола, а потом засунул палец внутрь тельца куклы и извлек оттуда еще несколько штук. Он поднес их к окну и стал перебирать, внимательно рассматривая. Таппенс наблюдала за ним, ничего не понимая.

– Какая странная идея – набивать куклу камнями, – заметила она.

– Это не совсем обычные камни, – возразил Томми. – И кто-то имел все основания так сделать.

– Что ты хочешь сказать?

– Посмотри на них повнимательнее. Потрогай их.

Она с удивлением взяла несколько штучек.

– Самые обыкновенные камешки, – сказала она. – Одни побольше, другие поменьше. Что тебя так взволновало?

– Я начинаю кое-что понимать, Таппенс. Это не камешки, детка моя, это бриллианты.

Глава 15

ВЕЧЕР У ВИКАРИЯ

I

– Бриллианты? – ахнула Таппенс. Переводя взгляд с мужа на бриллианты и обратно, она недоверчиво спросила: – Эти маленькие пыльные штучки – бриллианты?

Томми кивнул:

– Понимаешь, Таппенс, все это начинает приобретать какой-то смысл. Связывается в единое целое. «Дом на канале». Картина. Увидишь, что будет, когда Айвор Смит услышит об этой кукле. Тебя наверняка ждет букет цветов.

– За что же это?

– За помощь при поимке крупной банды.

– Ах, поди ты вместе со своим Айвором Смитом! Ты, наверное, с ним и провел всю последнюю неделю, бросив меня на произвол судьбы в этой паршивой больнице, когда я так нуждалась в моральной поддержке и мне так не хватало содержательного собеседника.

– Я приходил к тебе в приемные часы почти каждый вечер.

– И ничего мне не рассказывал.

– Этот дракон, твоя палатная сестра предупредила меня, что тебе нельзя волноваться. Но послезавтра сюда приезжает сам Айвор Смит, и у нас состоится небольшой светский вечер у викария.

– Кто на нем будет?

– Миссис Боскоуэн, один из крупных местных землевладельцев, твоя приятельница мисс Блай, мы с тобой и, разумеется, викарий.

– Мистер Айвор Смит... Это его настоящее имя?

– Насколько мне известно, его зовут Айвор Смит.

– Ты всегда осторожничаешь. – Таппенс внезапно рассмеялась.

– Что тебя развеселило?

– Просто подумала, какая жалость, что я не видела, как вы с Альбертом нашли тайники в письменном столе тетушки Ады.

– Это полностью заслуга Альберта. Он мне прочел целую лекцию на эту тему. Все это он узнал, когда работал в юности у антиквара.

– Ай да тетушка Ада! Оставила в тайнике секретный документ, запечатанный – все честь по чести. Она ведь, в сущности, ничего не знала, однако готова была поверить, что в «Солнечных горах» находится человек, опасный для других. Интересно, догадывалась ли она, что это мисс Паккард?

– Это только твоя идея.

– И очень здравая идея, если мы ищем банду преступников. Им нужно именно такое место, спокойное и респектабельное, во главе которого стоит опытный преступник. Человек, имеющий право распоряжаться наркотиками и использовать их в случае нужды. Рассматривая подобные смерти как что-то вполне естественное, она оказывала влияние и на доктора, который тоже считал, что все в порядке.

– Ты отлично все рассудила, однако на самом деле твои подозрения основаны только на том, что тебе не понравились зубы мисс Паккард.

– Чтобы легче тебя съесть, – задумчиво проговорила Таппенс. – Скажу тебе еще кое-что, Томми. Что, если эта картина – «Дом на канале» – вообще никогда не принадлежала миссис Ланкастер?

– Но ведь нам известно, что это так. – Томми смотрел на жену с удивлением.

– Отнюдь нет. Мы знаем только то, что нам сказала мисс Паккард. А она сказала, что миссис Ланкастер подарила картину тетушке Аде.

– Но зачем, собственно... – Томми не договорил.

– Возможно, именно поэтому миссис Ланкастер и убрали. Чтобы она не говорила, что эта картина вовсе ей не принадлежала и что она не дарила ее тетушке Аде.

– Ну, знаешь, ты все это выдумала.

– Возможно. Но картина-то была написана в Сэттон-Чанселоре, дом, изображенный на ней, находится в Сэттон-Чанселоре. И мы имеем основания полагать, что дом этот является – или являлся раньше – притоном преступной группы. Полагают, что во главе этой группы стоит мистер Экклз. Именно он послал миссис Джонсон, чтобы она увезла миссис Ланкастер. Я считаю, что миссис Ланкастер никогда не бывала ни в Сэттон-Чанселоре, ни в «Доме на канале» и у нее никогда не было этой картины, хотя я допускаю, что она слышала об этом от кого-нибудь из обитателей «Солнечных гор». Возможно, от миссис Какао? Вот она и начала болтать, а это было опасно, поэтому ее и убрали. И я когда-нибудь ее найду! Попомни мое слово, Томми.

II

– Смею сказать, вы выглядите просто замечательно, миссис Томми, – заявил мистер Айвор Смит.

– Я полностью оправилась и чувствую себя прекрасно, – сказала Таппенс. – Так глупо с моей стороны позволить, чтобы меня стукнули по голове.

– Вы заслуживаете медали, в особенности за это дело с куклой. Просто не представляю, как вам это удается.

– Она у нас настоящий терьер, – вступил в разговор Томми. – Стоит ей учуять след, и ее ничто не остановит.

– Вы ведь не собираетесь исключить меня из сегодняшнего светского сборища? – Таппенс бросила на мистера Смита подозрительный взгляд.

– Конечно, нет. Видите ли, кое-что у нас уже прояснилось. Не могу выразить, как я благодарен вам обоим. Имейте в виду, мы уже и так немного продвинулись в своих расследованиях по поводу удивительно ловкой группы преступников, на счету которой за последние несколько лет числится невероятное количество ограблений. Как я уже говорил Томми, когда он пришел ко мне и спросил, не знаю ли я чего-нибудь о нашем хитроумном адвокате мистере Экклзе, мы давно его подозревали, но это не такой человек, которому можно с легкостью предъявить обвинение. Он слишком осторожен. Он на самом деле практикует как адвокат и поверенный в делах и имеет обычных, вовсе не подставных клиентов. Как я уже говорил Томми, одним из важных обстоятельств была эта серия домов. Реально существующие, вполне респектабельные дома, в которых жили респектабельные люди, жили себе и жили, а потом уезжали. А теперь благодаря вам, миссис Томми, и вашему расследованию, связанному с каминами и дохлыми птицами, мы совершенно точно обнаружили один из этих домов. В нем хранилась значительная часть награбленного. Весьма остроумная система – обращать драгоценные украшения или какие-либо другие вещи в необработанные бриллианты, прятать их, а потом переправлять за границу на рыбачьих судах, когда затихнет шум, связанный с ограблением.

– А как супруги Перри? Я надеюсь, они не замешаны в этих делах?

– Утверждать пока невозможно, – ответил мистер Смит. – Ни в чем нельзя быть уверенным. Мне представляется вероятным, что миссис Перри, во всяком случае, кое-что знает или знала раньше.

– Так вы считаете, что она принадлежит к этим преступникам?

– Нет, это невозможно. Возможно другое – они могут иметь над ней власть.

– И что же им дает эту власть?

– Ну ладно, скажу, только не надо об этом распространяться. Я знаю, что вы умеете молчать. Дело в том, что местная полиция всегда подозревала Эймоса Перри как возможного виновника серии убийств, которые были совершены несколько лет назад, – когда убивали детей. Он не вполне нормален психически. Врачи считают, что он, вполне возможно, склонен к насилию, причем предметом насилия являются именно дети. Прямых улик против него нет, и его жена, вероятно, делала все возможное, чтобы обеспечить ему соответствующее алиби. Понимаете, если это так, то шайка бессовестных людей могла воспользоваться этим обстоятельством и пригрозить ей, что они ее выдадут, если она не сделает того, что им нужно. Вот они и поселили ее в этот дом, зная, что она будет молчать. Вполне возможно, что у них были весьма веские улики против ее мужа. Вы встречали обоих, миссис Томми. Что вы о них думаете?

Она мне понравилась, – сказала Таппенс. – Мне кажется, что она... я определила ее для себя как добрую ведьму, наделенную магической силой, только магия у нее белая, а не черная.

– А он?

– Я его боялась, – призналась Таппенс. – Правда, не все время, только раз или два. Он вдруг превращался в нечто огромное и страшное. Не могу даже сказать, что меня испугало, но мне стало страшно. Возможно, я почувствовала, что он, как вы только что сказали, психически ненормален.

– Таких людей сколько угодно, и они зачастую совершенно безобидны. Однако никогда нельзя быть уверенным.

– Что мы будем делать сегодня у викария?

– Зададим несколько вопросов. Выясним некоторые вещи, которые дадут нам необходимую информацию.

– Будет ли там майор Уотерс? Человек, который писал викарию о своей маленькой дочери?

– Похоже, что такого человека в природе вообще не существует! Под старым могильным камнем действительно был гроб – детский гроб, покрытый свинцом. И там были спрятаны украденные вещи – золото и драгоценные камни, украденные во время ограблений в Сент-Албенсе. Целью письма к викарию было выяснить, что произошло с могилой. Дело в том, что в результате хулиганских набегов местных мальчишек на кладбище царил полный беспорядок – все было перевернуто.

III

– Мне очень, очень жаль, моя дорогая, – сказал викарий, протягивая обе руки навстречу Таппенс. – Я страшно расстроился, когда узнал, что с вами случилась такая ужасная вещь. Вы ведь были так добры ко мне, так старались помочь. Я чувствую себя, поверьте, это так, виноватым в том, что произошло. Я не должен был разрешать вам разгуливать среди этих могил, хотя и не мог предположить, – действительно никак не мог предположить, что эти хулиганы...

– Вы не должны себя казнить, викарий, – вмешалась мисс Блай, неожиданно возникнув рядом. – Я уверена, что миссис Бересфорд прекрасно понимает: к вам это не имеет никакого отношения. С ее стороны, конечно, было крайне любезно предложить свою помощь, но теперь все это уже позади и она прекрасно себя чувствует. Не правда ли, миссис Бересфорд?

– Конечно, – согласилась Таппенс, которую, однако, немного покоробило то, что мисс Блай с такой уверенностью свидетельствовала о ее здоровье.

– Проходите, пожалуйста, сюда, садитесь, я подложу вам подушку под спину, – продолжала хлопотать мисс Блай.

– Мне не нужна подушка, – возразила Таппенс, отказавшись от кресла, которое ей назойливо пододвигала мисс Блай. Вместо этого она села на очень неудобный стул с прямой спинкой, стоявший по другую сторону от камина.

Раздался резкий стук в парадную дверь, и все присутствующие в комнате вздрогнули. Мисс Блай поспешила к двери, чтобы ее открыть.

– Не беспокойтесь, викарий, – сказала она. – Я открою.

– Пожалуйста, сделайте это, если вам не трудно.

В холле послышались негромкие голоса, а потом мисс Блай вернулась, ведя за собой крупную женщину в платье из парчи и очень высокого и худого, мертвенно-бледного мужчину. Таппенс с удивлением на него уставилась. На плечи мужчины была накинута черная мантия, его худое лицо было точно из другого века. Таппенс подумала, что такое лицо можно было бы встретить на полотнах Эль Греко.

– Очень рад вас видеть, – сказал викарий и обернулся. – Позвольте вас познакомить: сэр Филипп Старк, мистер и миссис Бересфорд. Мистер Айвор Смит. А-а, миссис Боскоуэн. Как давно мы с вами не виделись. Это мистер и миссис Бересфорд.

– С мистером Бересфордом я уже знакома, – сказала миссис Боскоуэн. Потом она обратилась к Таппенс: – Как вы поживаете? Рада познакомиться. Я слышала, с вами случилась небольшая неприятность?

– Да, но теперь я чувствую себя хорошо.

Когда процесс знакомства закончился, Таппенс снова села на свой стул. Она почувствовала усталость, странно, что это теперь случалось чаще, чем прежде, вероятно, в результате недавнего сотрясения мозга. Она сидела неподвижно, полузакрыв глаза, что не мешало ей очень внимательно разглядывать присутствовавших в комнате людей. Она не прислушивалась к их разговорам, а только наблюдала за ними. У нее было такое чувство, словно все, что она видит, происходит на сцене, где собрались персонажи драмы, участницей которой ей невольно пришлось стать. Разнообразные события стянулись воедино, образовав плотное ядро. С приходом сэра Филиппа Старка и миссис Боскоуэн как бы прибавились еще два персонажа, доселе неизвестные. Они все время находились где-то там, вне круга, и вот теперь оказались внутри, каким-то образом замешанные в этом деле, связанные с ним. Почему, собственно, они появились здесь сегодня вечером, думала Таппенс. Кто-нибудь их пригласил? Айвор Смит? Распорядился ли он, чтобы они явились, или просто вежливо их попросил? Или же они были ему так же незнакомы, как и ей? Она думала про себя, что все это началось в «Солнечных горах», однако «Солнечные горы» отнюдь не центр всей истории. Центр находится, и всегда находился, здесь, в Сэттон-Чанселоре. Именно здесь происходили разные события. Причем давно. Определенно очень давно. События, которые ни в коей мере не касались миссис Ланкастер, но в которые она невольно оказалась вовлеченной. Но где же теперь находится миссис Ланкастер?

«Мне кажется, – подумала Таппенс, и мурашки побежали по ее спине, – мне кажется, что ее, возможно, уже нет в живых...»

И если это так, то, значит, она, Таппенс, допустила просчет. Начала действовать, потому что беспокоилась за миссис Ланкастер, считала, что ей грозит опасность, и решила ее разыскать и защитить. «И если она еще жива, – думала Таппенс, – я непременно это сделаю».

Сэттон-Чанселор... Именно здесь началось что-то важное и опасное. И «Дом на канале» каким-то образом со всем этим связан. Возможно, центром являлся именно он, а может быть, сама деревушка Сэттон-Чанселор? Место, где люди жили, уезжали, приезжали, откуда бежали, исчезали и возвращались вновь. Как, например, этот сэр Филипп Старк.

Не поворачивая головы, она устремила взгляд на сэра Филиппа Старка. Она ничего о нем не знала, не имела никаких сведений, кроме тех, которые почерпнула в ходе бесконечного монолога миссис Копли, когда та сообщала ей общие сведения об обитателях тех мест. Тихий человек, ученый-ботаник и к тому же предприниматель – по крайней мере, владеет акциями промышленных компаний. Следовательно, богатый человек и очень любит детей. Вот-вот. Снова дети. «Дом на канале», птица в камине, детская кукла, засунутая туда неизвестно кем. Детская кукла, набитая бриллиантами, – добыча грабителей. Этот дом – один из притонов крупной шайки преступников. Однако существовали преступления гораздо более необычные и жестокие, чем ограбление. Миссис Копли говорила: «Я всегда подозревала, что это мог сделать он».

Сэр Филипп Старк. Он убийца? Сквозь полузакрытые глаза Таппенс изучала его, ясно отдавая себе отчет в том, что изучает с единственной целью: определить, подходит ли он под ее понятие об убийце – больше того, убийце маленьких детей?

«Интересно, сколько ему лет, – думала она. – По крайней мере, семьдесят? А может быть, и больше». Бледное аскетическое лицо. Да, определенно аскетическое. И явно измученное. Большие темные глаза. Глаза с картин Эль Греко. Худое, истощенное тело.

«Вот он явился сюда сегодня вечером. Зачем?» – гадала Таппенс. Она перевела взгляд на мисс Блай. Та не могла спокойно усидеть в своем кресле – то пододвинет к кому-нибудь стол, то предложит подушку, то передвинет коробку с сигаретами или спички. Волнуется. Ей явно не по себе. Все время смотрит на сэра Филиппа Старка. Как только чуть успокоится, не сводит с него глаз.

«Прямо-таки собачья преданность, – подумала Таппенс. – Наверное, была в него когда-то влюблена. Не удивлюсь, если и до сих пор в какой-то степени влюблена. Ведь даже когда стареешь, все равно любить не перестаешь. Молодежь вроде Дерека и Деборы думает, что в старости любить невозможно. Они не могут себе представить, что и немолодой человек способен любить. Я же полагаю, что она до сих пор в него влюблена – преданно и безнадежно. Кто-то, по-моему, говорил, то ли миссис Копли, то ли викарий, что мисс Блай, когда была молодой девушкой, работала у него секретаршей и что она до сих пор занимается его делами?

Ну что же, – рассуждала Таппенс, – не редкость, когда секретарша влюбляется в своего патрона. Вот мисс Блай и влюбилась в Филиппа Старка. Можно ли это считать важным и полезным фактом? Что, если мисс Блай знала или подозревала о том, что за аскетической внешностью скрывается ужасное безумие? Он всегда так любил детей.

«Слишком уж любил детей, по моему мнению», – говорила миссис Копли.

Такое иногда случается. Может, потому-то он и выглядит таким измученным.

О маньяках-убийцах мы ничего знать не можем, это дело врачей и психиатров, – думала Таппенс. – Почему у них возникает желание убить ребенка? Что заставляет их это делать? Жалеют ли они об этом впоследствии? Может быть, они делаются себе отвратительными, приходят в ужас от того, что совершили?»

В этот момент их глаза встретились, и она уловила какой-то ответный знак.

«Ты думаешь обо мне, – сказали его глаза. – Да, ты думаешь правильно. Я человек, которого преследуют дьяволы».

Да, совершенно правильное определение. Его преследуют дьяволы.

Она отвела глаза. Теперь ее взгляд остановился на викарии. Викарий ей нравился. Такой славный человек. Известно ли ему что-нибудь? Может быть, и известно. А может быть, он находится в самом центре преступного клубка и даже не подозревает об этом. Вокруг него творятся разные дела, а он о них и понятия не имеет благодаря своей крайней невинности – даже в какой-то степени опасному качеству.

Миссис Боскоуэн? Но ведь о ней почти ничего не известно. Немолодая женщина, личность, как ее определил Томми, однако это мало что говорило. В этот момент, словно прочитав мысли Таппенс, миссис Боскоуэн поднялась со своего места.

– Вы не возражаете, если я пойду наверх и умоюсь? – обратилась она к викарию.

– О, конечно. – Мисс Блай вскочила на ноги. – Я вас провожу. Вы позволите, викарий?

– Я сама прекрасно знаю, куда идти, – сказала миссис Боскоуэн. – Не беспокойтесь. Миссис Бересфорд?

Таппенс от удивления прямо-таки подскочила на своем стуле.

– Я вам покажу, где здесь что, – заявила миссис Боскоуэн. – Пойдемте со мной.

Таппенс встала, послушно, словно ребенок. Хотя сама себе в этом не призналась бы. Однако она поняла, что миссис Боскоуэн так распорядилась, а когда миссис Боскоуэн приказывает, ей подчиняются.

Миссис Боскоуэн прошла через дверь в холл, и Таппенс последовала за ней. Миссис Боскоуэн стала подниматься по лестнице – Таппенс шла за ней по пятам.

– Комната для гостей на верхнем этаже, – сказала миссис Боскоуэн. – Она всегда содержится в полном порядке. А из нее – вход в ванную.

Поднявшись на верхнюю площадку, она вошла в комнату и включила свет, приглашая Таппенс войти.

– Я рада, что вы оказались здесь, – начала миссис Боскоуэн. – Я очень надеялась вас встретить, потому что беспокоилась за вас. Ваш муж говорил вам?

– Что-то в этом духе было сказано.

– Да, я беспокоилась. – Она закрыла за собой дверь, так что они оказались наедине, словно удалившись от всех, чтобы тайно о чем-то посовещаться. – Вы почувствовали, – спросила Эмма Боскоуэн, – что Сэттон-Чанселор – это опасное место?

– Оно оказалось опасным для меня, – ответила Таппенс.

– Да, мне сказали. Вам еще повезло. Могло быть и хуже. Впрочем... да, мне кажется, теперь я понимаю.

– Вы что-то знаете, – настаивала Таппенс. – Вам что-то известно об этих делах, это так?

– В какой-то степени, – согласилась Эмма Боскоуэн. – Что-то я знаю, а чего-то нет. Бывает, что человек инстинктивно что-то чувствует. И когда инстинктивное чувство подтверждается, это вызывает тревогу. Вся история с шайкой преступников кажется такой невероятной. Не похоже, чтобы она была связана с... – Она внезапно остановилась. – Я хочу сказать, подобного рода преступления совершаются и всегда совершались. Но они сейчас прекрасно организованы, точно так же, как любое деловое предприятие. В них самих для вас нет ничего опасного. Опасность заключается в другом. В знании. Если знаешь, в чем заключается опасность, и хочешь ее предотвратить. Вы должны быть очень осторожны, миссис Бересфорд, действительно очень осторожны. Вы принадлежите к людям, которые вторгаются в чужую среду, а это небезопасно, в особенности здесь.

– У меня была старая тетушка, – медленно проговорила Таппенс, – вернее, это тетушка Томми, а не моя, так вот, в доме для престарелых, в котором она умерла, кто-то ей сказал, что среди обитателей этого дома есть убийца.

Эмма молча кивнула.

– В этом доме случились две смерти, – продолжала Таппенс, – по поводу которых доктор испытывал серьезные сомнения.

– Именно это побудило вас действовать?

– Нет, все началось еще раньше.

– Если вы располагаете временем, – сказала Эмма Боскоуэн, – расскажите мне очень быстро – как можно быстрее, потому что нас в любую минуту могут прервать, – все, что случилось в этом доме для престарелых, какое именно событие или обстоятельство заставило вас начать расследование.

– Да, я могу сказать об этом в двух словах, – кивнула Таппенс и ввела собеседницу в курс дела.

– Понятно, – проговорила Эмма Боскоуэн. – И вы не знаете, где теперь находится эта старушка, миссис Ланкастер?

– Не знаю.

– Вы предполагаете, что ее уже нет в живых?

– Я считаю, что это вполне вероятно.

– Потому что ей было что-то известно?

– Да. Она о чем-то знала. О каком-то убийстве. О том, что был убит ребенок.

– Я думаю, что вы ошибаетесь, – покачала головой миссис Боскоуэн. – Мне кажется, что здесь что-то не так. Ваша старушка напутала насчет ребенка, спутала с чем-то другим, с другим убийством.

– Вполне возможно. Старые люди часто путаются в разных событиях. Однако здесь были случаи убийства детей. Мне об этом рассказала женщина, у которой я снимала комнату.

– В этих краях действительно происходили такие случаи. Но это было очень давно. Не помню, когда именно. Викарий вряд ли знает о них, его в ту пору здесь не было. А вот мисс Блай тогда жила здесь. Да, наверняка жила. Была, должно быть, совсем молоденькой девушкой.

– Да, наверное, так, – согласилась Таппенс. – Она всегда была влюблена в сэра Филиппа Старка?

– Значит, вы тоже заметили? Да, я думаю, что всегда была влюблена. Была ему беззаветно предана, поистине боготворила его. Мы с Уильямом сразу это поняли, как только приехали сюда в первый раз.

– А зачем вы приехали? Вы жили в «Доме на канале»?

– Нет, мы никогда там не жили. Но ему очень нравился этот дом. Он писал его несколько раз. А что случилось с той картиной, которую ваш муж мне показывал?

– Он привез ее назад, домой. Муж рассказал мне о том, что вы говорили о лодке, о том, что на картине вашего мужа лодки не было, лодки с названием «Уотерлили»...

– Да, когда я видела ее в последний раз, там никакой лодки не было. Ее пририсовали позже.

– И добавили название: «Уотерлили». А человек, которого никогда не существовало, майор Уотерс, разыскивал могилу ребенка по имени Лилиан, но в этой могиле не было никакого ребенка, только детский гробик, наполненный похищенными драгоценностями. Эта пририсованная лодка была, должно быть, знаком, указывающим на то, где спрятано сокровище. Все замыкается на этом преступлении.

– Весьма вероятно... Однако нельзя быть уверенным в том... – Эмма Боскоуэн внезапно замолчала. – Она идет сюда, ищет нас, – быстро проговорила она.

– Кто?

– Нелли Блай. Идите скорее в ванную. Заприте дверь.

– Она обыкновенная сплетница, вечно сует нос не в свое дело, – сказала Таппенс, скрываясь в ванной.

– А я подозреваю, что не просто сплетница, – заметила миссис Боскоуэн.

Мисс Блай открыла дверь и вошла в комнату, торопливо и озабоченно, готовая оказать всяческую помощь.

– Надеюсь, вы нашли все, что вам нужно? – затараторила она. – В ванной есть все необходимое? И мыло, и чистые полотенца? Миссис Копли приходит и помогает викарию по хозяйству, но мне все равно приходится следить за порядком.

Миссис Боскоуэн и мисс Блай вернулись вниз вместе. Таппенс пришла в гостиную минуту спустя. Когда она вошла в комнату, сэр Филипп Старк встал, пододвинул ей кресло и сел возле нее.

– Вам так удобно, миссис Бересфорд?

– Да, благодарю вас. Очень удобно.

– Я с большим сожалением услышал о том, что с вами случилось, – проговорил он. Речь его отличалась известным шармом, однако голос, несмотря на глубину, был глухим и каким-то потусторонним, как у призрака. – Какие тяжелые времена нынче, коль скоро случаются такие происшествия.

Он, не отрывая глаз, смотрел ей прямо в лицо, и она подумала: «Он меня изучает, не меньше, чем я его». Она бросила быстрый взгляд на Томми, но он в это время разговаривал с миссис Боскоуэн.

– Что привело вас в Сэттон-Чанселор, миссис Бересфорд?

– О, мы хотим приискать себе домик в деревне, – сказала Таппенс. – Муж уехал на несколько дней на какую-то конференцию, и я решила проехаться по разным местам, чтобы выбрать симпатичное местечко – присмотреться, узнать, сколько это будет стоить, и так далее.

– Я слышал, что вы смотрели дом возле моста на канале, верно?

– Да, смотрела. Мне кажется, я видела его однажды из окна, когда ехала в поезде, и он показался мне таким симпатичным – по крайней мере, снаружи.

– Да, я согласен. Однако даже снаружи он требует заботы и внимания. Крыша и все такое прочее. С противоположной стороны он не так красив, не правда ли?

– Конечно. Вообще, мне показалась странной идея разделить дом на две половины таким необычным образом.

– Да, но разные люди думают по-разному, – заметил сэр Филипп Старк.

– Вы никогда не жили в этом доме? – спросила Таппенс.

– Нет, никогда. Мой собственный дом сгорел много лет назад. Правда, часть его уцелела. Вы, наверное, видели его, или вам показывали. Он находится на горе, немного повыше дома викария. Горой в наших краях называют просто холм. Мой отец построил этот дом еще в 1890 году, а может быть, и раньше. Особняк, которым он гордился. В готическом стиле, несколько напоминал Бальморал. В наши дни архитекторы снова вернулись к этому стилю и восхищаются им, хотя лет сорок назад он вызывал у них отвращение. Это был в полном смысле «дом для джентльмена». – В его словах прозвучала легкая ирония. – Бильярдная, будуар, колоссальная столовая, бальная зала, не меньше четырнадцати спален, и в свое время – по крайней мере, мне так говорили – обслуживал этот дом целый штат прислуги, состоявший из четырнадцати человек.

– Судя по вашему тону, вы сами никогда его не любили.

– Верно, не любил. Я не оправдал надежд своего отца. Он был весьма преуспевающим предпринимателем и надеялся, что я пойду по его стопам. А я не пошел. Отец обошелся со мной очень благородно. Я получал каждый год вполне приличную сумму денег – тогда это называлось содержание, – и он оставил меня в покое.

– Я слышала, что вы интересуетесь ботаникой.

– Да, это одно из моих увлечений. Я собирал гербарии из полевых цветов в разных местах и в разных странах, в особенности на Балканах. Вам не приходилось бывать на Балканах и собирать там полевые цветы? Это изумительное место.

– Звучит заманчиво. А потом снова возвращались и продолжали жить здесь?

– Я давно здесь не живу, вот уже много лет. В сущности, я здесь не бывал с тех пор, как умерла моя жена.

– Ах вот как, – сказала Таппенс слегка смущенно. – О, я не... простите.

– Это случилось уже давно. Она умерла еще до войны. В 1938-м. Она была очень красивой женщиной.

– У вас в доме сохранились ее фотографии?

– О нет, дом стоит совершенно пустой. Вся мебель, картины и прочие вещи свезли и отдали на хранение. Остались только одна спальня, кабинет и гостиная, куда приезжает мой управляющий или я сам, когда возникает надобность заняться делами по имению.

– А имение не продали?

– Нет. Ходят разговоры о разных проектах, о разработках, связанных с землей. Я не интересовался, поскольку эти дела меня не занимают. Мой отец надеялся положить начало некоей феодальной династии. Я должен был ему наследовать, а после меня – мои дети, и так далее, и так далее. – Он помедлил немного и продолжал: – У нас с Джулией не было детей.

– Понимаю, – мягко проговорила Таппенс.

– Вот и получается, что мне незачем сюда приезжать. Я и не приезжаю. Все, что нужно, делает за меня Нелли Блай. – Он улыбнулся ей через комнату. – Она была для меня превосходным секретарем – лучше не бывает. Нелли Блай до сих пор занимается моими делами.

– Вы никогда сюда не приезжаете и в то же время не хотите продать свое имение? – удивилась Таппенс.

– Тому есть весьма веские причины, – отозвался Филипп Старк. Легкая улыбка скользнула по его аскетическому лицу. – Возможно, я в какой-то степени все же унаследовал деловые качества своего отца. Дело, видите ли, в том, что земля все время растет в цене. Это значительно более выгодное вложение капитала, чем деньги, вырученные от ее продажи. Стоимость земли увеличивается буквально каждый день. Когда-нибудь – кто знает? – здесь будет выстроен новый спальный район.

– И вы разбогатеете?

– Я стану значительно более состоятельным человеком, – сказал сэр Филипп. – Я и сейчас достаточно богат.

– Чем вы занимаете свое время?

– Я путешествую, у меня есть кое-какие интересы в Лондоне. Например, картинная галерея. Покупаю и продаю картины. Все это очень интересные занятия. Они занимают время – до того самого момента, когда тебе на плечо опустится тяжелая рука, что будет означать: «Время уходить».

– Не говорите так. Это звучит... у меня мурашки забегали по спине.

– Напрасно, вам предстоит это не скоро. Мне кажется, что вы проживете долгую жизнь, миссис Бересфорд, и очень счастливую.

– Я и теперь счастлива, – сказала Таппенс. – Не сомневаюсь в том, что получу свою долю болячек и недугов, которыми страдают старики, – оглохну, ослепну, приобрету артрит и прочие приятные вещи.

– Я думаю, вы не будете от всего этого страдать, как другие. Вы и ваш муж, осмелюсь сказать, не нарушая приличий, счастливы вместе.

– О, вы правы! – воскликнула Таппенс. – Я считаю, что в жизни нет ничего лучше, чем быть счастливой в браке. Вы согласны?

Мгновение спустя она уже пожалела, что произнесла эти слова. Взглянув на человека, сидевшего напротив нее, который, как она понимала, много лет скорбел о своей жене и который, вероятно, продолжает ее оплакивать, она рассердилась на себя.

Глава 16

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО

I

Это было на следующее утро после вечера у викария.

Айвор Смит и Томми, прервав свою беседу, посмотрели на Таппенс. А Таппенс не отрываясь смотрела в камин. Мысли ее витали где-то далеко.

– Что делаем дальше? – спросил Томми.

С глубоким вздохом Таппенс вернулась оттуда, где бродили ее мысли, и взглянула на мужчин.

– Мне по-прежнему кажется, что все между собой связано, – сказала она. – Вчерашний вечер, например. Для чего он был устроен? Что все это означает? – Она посмотрела на Айвора Смита. – Вы оба, возможно, это понимаете. Вы знаете, где мы находимся?

– Ну, я бы не стал так ставить вопрос, – ответил Айвор. – Мне кажется, что цели у нас все-таки разные, разве не так?

– Не совсем.

Оба вопросительно уставились на нее.

– Ладно, признаю, – вздохнула Таппенс. – Я – женщина, одержимая одной идеей. Я хочу найти миссис Ланкастер. Хочу быть уверенной, что с ней ничего не случилось.

– Для этого тебе нужно сначала найти миссис Джонсон, – заметил Томми. – Ты никогда не найдешь миссис Ланкастер без миссис Джонсон.

– Миссис Джонсон. Да, очень хотелось бы... Но вас, насколько я понимаю, эта линия не интересует, – сказала Таппенс, обращаясь к Айвору Смиту.

– Нет, что вы, миссис Томми, очень даже интересует.

– А мистер Экклз?

Айвор улыбнулся.

– Я думаю, недалек тот час, когда возмездие настигнет мистера Экклза, – сказал он. – И все– таки я бы не стал на это особенно рассчитывать. Этот человек заметает следы с необыкновенным искусством. Настолько, что никаких следов вообще не остается. Все, что он замышляет, им же идеально организовано, – задумчиво добавил Айвор себе под нос.

– Вчера вечером... – начала Таппенс и замолкла. – Могу я задавать вам вопросы?

– Задавать-то можно, – сказал Томми, – только не особенно рассчитывай на вразумительные ответы со стороны Айвора.

– Сэр Филипп Старк, – начала Таппенс. – Какую роль во всем этом деле играет он? Он не похож на преступника, разве что это такие преступления... – Она прикусила язык, чтобы не проговориться насчет предположений миссис Копли, связанных с убийствами детей.

– Сэр Филипп Старк фигурирует в этом деле как весьма важный источник информации, – сказал Айвор Смит. – Он – крупнейший землевладелец не только в этих краях, но и в других частях Англии.

– В Камберленде?

Айвор Смит бросил на нее быстрый взгляд:

– Камберленд? Почему вы упомянули это графство? Что вам известно о Камберленде, миссис Томми?

– Ничего, – ответила Таппенс. – Просто пришло в голову, сама не знаю почему. – Она нахмурилась, словно пытаясь что-то припомнить. – И еще алая роза с белыми полосками возле дома – есть такой старинный сорт роз. – Она покачала головой. – Этот «Дом на канале» принадлежит сэру Филиппу Старку?

– Ему принадлежит земля. Почти вся земля в округе.

– Да, он говорил об этом вчера вечером.

– Благодаря ему мы многое узнали о том, кто арендует землю или сдает ее в аренду – из-за сложных юридических хитросплетений это обстоятельство было невероятно трудно выяснить.

– Агентства, в которые я заходила на Маркет-сквер... в них тоже что-то нечисто или мне только так показалось?

– Нет, не показалось. Мы как раз собираемся нанести туда визит сегодня утром. И задать им несколько не совсем приятных вопросов.

– Отлично, – кивнула Таппенс.

– Мы уже довольно хорошо продвинулись вперед. Разобрались с крупным ограблением почты в шестьдесят пятом году, с ограблениями в Олбери-Кросс и с этим делом, связанным с нападением на почтовый вагон Ирландского экспресса. Найдена какая-то часть награбленного. В этих домах устроены очень хитроумные тайники. В одном оборудована новая ванная, в другом – квартира с гостиничным обслуживанием, в которой комнаты стали чуть-чуть меньше и за счет этого образовались пустоты, ниши и прочие интересные вещи. О да, мы много чего выяснили.

– А люди? – спросила Таппенс. – Я хочу сказать, что известно о людях – не считая мистера Экклза, – которые задействованы во всех этих делах? Ведь не может быть, чтобы о них не было известно хоть что-нибудь.

– Ну конечно. Кое-кого удалось найти. Один – содержатель ночного клуба, того самого, что расположен у главного шоссе. Его фамилия Хэмиш, а называют его Весельчак Хэмиш. Скользкий как угорь. А еще женщина, по кличке Убийца Кейт, одна из довольно интересных преступниц – правда, это было достаточно давно. Красивая женщина, но с неустойчивой психикой. Они от нее избавились, потому что она стала представлять для них опасность. Это было чисто деловое предприятие, где преступники были заинтересованы только в деньгах, а отнюдь не в убийствах.

– Значит, «Дом на канале» служил одним из таких тайных убежищ?

– Одно время служил, тогда его называли «Ледимед». Вообще, у него было очень много названий.

– Наверное, для того, чтобы запутать, чтобы труднее было разобраться, – предположила Таппенс. – Интересно, не связано ли это с другим обстоятельством?

– С каким это?

– Да нет, просто это вызвало одну мысль у меня в голове, еще одна ниточка, за которую хотелось бы ухватиться. Беда в том, что я сама толком не понимаю, в чем дело, что меня беспокоит. Вот, например, картина. Боскоуэн написал картину, а потом кто-то пририсовал лодку, а на лодке – имя...

– «Тайгер Лили»?

– Нет, «Уотерлили». Его жена говорит, что на картине никакой лодки не было.

– А она знала бы?

– Полагаю, что да. Если ты замужем за художником, в особенности если ты и сама имеешь отношение к искусству, то, конечно же, заметишь разницу в стиле письма. Она даже внушает некоторый страх.

– Кто, миссис Боскоуэн?

– Да. Понимаете, в ней чувствуется сила. Неодолимая и сокрушающая.

– Возможно, вы правы.

– Она многое знает. Однако я не уверена, что она твердо знает, что ей это известно.

– Признаться, я не понял твою мысль, – со всей определенностью заявил Томми.

– Я хочу сказать, что иногда не столько знаешь, сколько чувствуешь.

– Ну, это скорее по твоей части, Таппенс.

– Говори что хочешь, только все концентрируется вокруг Сэттон-Чанселора, – продолжала Таппенс, очевидно следуя за ходом своих мыслей. – Вокруг «Дома на канале» или «Ледимед» – называй его как хочешь. И все связано с людьми, которые там живут или жили раньше. Мне кажется, что некоторые события относятся к далекому прошлому.

– Ты думаешь о том, что тебе наговорила миссис Копли.

– В целом я считаю, что миссис Копли привнесла много такого, из-за чего нам теперь трудно во всем разобраться. Она все смешала – и события, и даты.

– В провинции часто так случается, – заметил Томми.

– Я это знаю, недаром я росла в доме сельского священника. Там люди считают время по событиям, а не по датам. Они обычно не говорят: «Это случилось в тридцатом году» или «Это было в тридцать пятом», а говорят: «Это произошло через год после того, как сгорела старая мельница». Или «Это было в тот год, когда молния ударила в старый дуб и убила фермера Джеймса». Или: «Это было в год эпидемии полиомиелита». Поэтому совершенно естественно, что последовательность событий не сохраняется и разобраться в них очень трудно, – добавила она. – У нас только разрозненные факты. Впрочем, дело, наверное, в том, – сказала Таппенс с видом человека, который сделал неожиданное для себя открытие, – что я сама стала старая.

– Неправда, вы вечно молоды, – галантно возразил Айвор Смит.

– Не будьте идиотом, – раздраженно буркнула Таппенс. – Я старая, потому что сама запоминаю вещи именно таким образом – возвратилась к примитивному способу обращения со своей памятью.

Она прошла в свою комнату и вернулась, качая головой.

– Здесь нет Библии.

– Библии?

– Да. В старомодных отелях в тумбочке возле кровати всегда лежит Библия. Наверное, для того, чтобы вы могли спасти свою душу в любое время дня или ночи. Здесь, однако, Библии нет.

– А вам она нужна?

– Ну, в общем, пригодилась бы. Я получила должное воспитание и знала Библию достаточно хорошо, как и подобает дочери священника. Но теперь, конечно, кое-что подзабыла. В особенности если в церкви слышишь не то, что читалось в детстве. В церкви теперь читают новую версию – у нее, наверное, более правильный перевод, но звучит все это совсем иначе, совсем не похоже на то, к чему я привыкла. Пожалуй, пока вы будете разговаривать с агентами, я съезжу в Сэттон-Чанселор, – добавила она.

– Зачем это? Я тебе запрещаю, – сказал Томми.

– Глупости. Я не собираюсь ни за кем следить. Я просто пойду в церковь и возьму там Библию. А если и там новая версия, то спрошу у викария. У него наверняка есть старый канонический текст.

– А зачем тебе нужна именно традиционная версия?

– Я хочу освежить свою память, разобрать слова, нацарапанные на могильном камне. Они меня заинтересовали.

– Все это очень хорошо, но я тебе не верю, Таппенс, ты снова впутаешься в какие-нибудь неприятности, стоит только выпустить тебя из виду.

– Даю тебе слово, что я не буду больше разгуливать по кладбищу. Церковь, солнечное утро, кабинет викария – что может быть безобиднее?

Томми с сомнением посмотрел на жену, однако покорился.

II

Выйдя из машины у калитки, ведущей в часовню, Таппенс украдкой огляделась по сторонам, прежде чем войти на территорию церкви. Как всякий человек, подвергшийся в свое время нападению, она испытывала естественное недоверие к тому месту, где это произошло. Впрочем, в данном случае на кладбище не было видно злоумышленников, которые прятались бы за памятниками.

Она вошла в церковь, где старая женщина, стоя на коленях, чистила какую-то бронзовую утварь. Таппенс на цыпочках подошла к аналою и стала листать лежавшую там Библию. Женщина, занимавшаяся уборкой, бросила на нее неодобрительный взгляд.

– Я не собираюсь ничего красть, – успокоила ее Таппенс и, снова закрыв книгу, на цыпочках вышла из церкви.

Ей очень хотелось осмотреть место, где недавно что-то раскапывали, однако она твердо решила этого не делать.

«Всякий, кто обидит, – прошептала она про себя. – Значит, должен был быть тот, кто обидел».

Она проехала то небольшое расстояние, которое оставалось до дома священника, вышла из машины и направилась к входной двери. Позвонила, однако звонка не услышала.

«Звонок не в порядке», – сказала она себе, зная нравы звонков у викариев, и толкнула дверь, которая сразу же открылась.

Войдя в холл, она увидела на столе большой конверт с иностранной маркой, занимавший чуть не всю столешницу. На конверте был штамп миссионерского общества в Африке.

«Я рада, что не занимаюсь миссионерской деятельностью», – подумала Таппенс.

Рядом с этой случайной мыслью маячило что-то другое, связанное с каким-то столом в холле, что-то, что она должна была вспомнить... Цветы? Листья? Письмо или пакет?

В этот момент из двери с левой стороны вышел викарий.

– Вы хотите меня видеть? – спросил он. – Ах, это вы, миссис Бересфорд?

– Совершенно верно, – отозвалась Таппенс. – Я, в сущности, пришла только для того, чтобы спросить, есть ли у вас Библия.

– Библия, – повторил викарий почему-то неуверенным тоном. – Библия.

– Я полагала, что она должна у вас быть, – сказала Таппенс.

– Конечно, конечно, – ответил викарий. – Дело в том, что у меня их несколько. Есть, например, греческое Евангелие, – сказал он с надеждой. – Вам, должно быть, нужно именно оно?

– Нет, мне нужно старое каноническое издание.

– О боже мой! – воскликнул викарий. – Разумеется, в доме должно быть несколько экземпляров. Да, несколько. К сожалению, в церкви мы этим изданием не пользуемся. Нам приходится считаться с мнением епископа, а епископ, знаете ли, сторонник модернизированного варианта, он считает, что его лучше воспринимает молодежь. Очень жаль. У меня в библиотеке столько книг, что иногда приходится ставить некоторые в задний ряд. Но я думаю, что мне удастся найти то, что вам нужно. По крайней мере, я надеюсь. А если нет, то придется спросить мисс Блай. Она где-то здесь, подбирает вазы для детей, которые набрали полевых цветов для украшения детского уголка в церкви.

Оставив Таппенс в холле, он вернулся в комнату, из которой вышел.

Таппенс не пошла следом за ним. Она осталась в холле и, нахмурясь, сосредоточенно размышляла. В это время открылась другая дверь и вошла мисс Блай, заставив Таппенс вздрогнуть. В руках у вошедшей была тяжелая металлическая ваза. В голове у Таппенс словно что-то щелкнуло, и отдельные детали сложились в ясную мысль.

«Ну конечно, – сказала себе Таппенс. – Ну конечно».

– Ах, я могу помочь... Я... О, это миссис Бересфорд.

– Да, – ответила Таппенс. – А это миссис Джонсон, не так ли?

Тяжелая ваза грохнулась на пол. Таппенс нагнулась и подняла ее. Она держала вазу в руке, взвешивая ее тяжесть.

– Самое подходящее орудие, – сказала она, ставя вазу на место. – Очень удобно ударить человека сзади по голове. Именно это вы и сделали, миссис Джонсон?

– Я... я... что вы такое говорите? Я... я... никогда...

Однако у Таппенс больше не было необходимости задерживаться. Она видела достаточно. При повторном упоминании имени миссис Джонсон мисс Блай выдала себя с головой. Она вся дрожала, охваченная паникой.

– Когда я у вас была пару дней назад, на столе в холле лежало письмо, адресованное в Камберленд миссис Йорк. Именно туда вы ее отвезли, когда забрали из «Солнечных гор», миссис Джонсон? Значит, сейчас она там. Миссис Йорк или миссис Ланкастер – вы использовали оба имени попеременно, то Ланкастер, то Йорк, совсем как алая роза с белыми полосками в саду у Перри...

Таппенс повернулась и быстро вышла из дома, оставив мисс Блай в холле – та по-прежнему стояла, раскрыв рот и тяжело опираясь на перила лестницы. Таппенс добежала до калитки, вскочила в машину и завела мотор. Она обернулась в сторону входной двери, однако оттуда никто не вышел. Таппенс проехала мимо церкви и направилась в сторону Маркет-Бейзинга, но внезапно передумала и вернулась назад, а потом выехала на дорогу, ведущую к мостику и «Дому на канале». Она вышла из машины, посмотрела через ворота, не видно ли в саду кого-нибудь из супругов Перри, но там никого не было. Миновав калитку, она прошла по дорожке к черному ходу. Дверь была закрыта, так же как и окна.

Таппенс с досадой подумала, что, возможно, Элис Перри поехала в Маркет-Бейзинг за покупками. Таппенс непременно хотелось повидать Элис. Она постучала, сначала тихонько, а потом изо всех сил. Никто не ответил. Она подергала ручку, но дверь не поддалась. Она была заперта. Таппенс так и стояла у двери, не зная, что делать.

Ей необходимо было задать Элис Перри несколько вопросов. Возможно, миссис Перри находится в Сэттон-Чанселоре. Нужно вернуться туда. «Дом на канале» тем и отличался, что стоял на отшибе – вокруг ни души и никакого движения по дорогам и на мосту. Не у кого спросить, куда подевались супруги Перри.

Глава 17

МИССИС ЛАНКАСТЕР

Таппенс стояла у двери, хмуря брови, и вдруг совершенно неожиданно дверь отворилась. Ее открыла женщина, которую Таппенс меньше всего на свете ожидала увидеть. Перед ней стояла миссис Ланкастер собственной персоной, одетая точно так же, как в «Солнечных горах», с той же самой неопределенной благожелательной улыбкой.

– Боже мой! – воскликнула Таппенс.

– Доброе утро. Вам нужна миссис Перри? – спросила миссис Ланкастер. – Сегодня, видите ли, базарный день. Вам повезло, что я здесь и могла вам открыть. Я не сразу нашла ключ. Это, наверное, дубликат, вы согласны? Может, вы хотите выпить чашечку чаю или чего-нибудь другого?

Словно во сне Таппенс переступила через порог. Миссис Ланкастер по-прежнему с видом любезной хозяйки проводила ее в гостиную.

– Присядьте, пожалуйста, – сказала она. – Боюсь, я не знаю, где найти чашки и все прочее. Я здесь недавно, всего дня два. Позвольте... Но... мы с вами, несомненно, уже встречались, верно?

– Да, – ответила Таппенс, – в «Солнечных горах».

– «Солнечные горы»... «Солнечные горы»... Это название мне что-то напоминает. Да, очень приятное место.

– Вы уехали оттуда довольно внезапно, не правда ли? – сказала Таппенс.

– Люди бывают так деспотичны, – пожаловалась миссис Ланкастер. – Меня ужасно торопили. Ничего невозможно было сделать как следует, не дали даже хорошенько уложиться. Это, конечно, все от доброты, она хотела как лучше. Я очень привязана к Нелли Блай, но она такая властная женщина. Мне иногда кажется, – добавила миссис Ланкастер, наклоняясь к Таппенс, – вы знаете, я иногда думаю, что она не совсем... – Старушка многозначительно постучала пальцем по голове. – Я понимаю, это иногда случается. В особенности со старыми девами. С женщинами, которые не были замужем. Они очень добрые, умелые, все прекрасно знают, но у них бывают странные фантазии. Священники очень от этого страдают. Им, этим женщинам, иногда кажется, что священник сделал им предложение, хочет на них жениться, хотя ничего такого нет и в помине. Ах, бедняжка Нелли! Она такая чувствительная. В приходе так просто незаменима. А еще она, как мне кажется, была отличной секретаршей. Но все равно идеи у нее бывают престранные. Вот, например, взяла и в два счета увезла меня из «Солнечных гор» в Камберленд и поселила в каком-то мрачном доме, а потом привезла сюда...

– Вы здесь живете? – спросила Таппенс.

– Ну, если можно так назвать. Все произошло так неожиданно. Я здесь всего два дня.

– А до этого были в «Роузтреллис-Корт», в Камберленде...

– Мне не слишком нравится это название. Я, собственно, не успела там как следует устроиться. Да и вообще там нет ничего хорошего. Кофе, например, весьма низкого качества. И все-таки я начинала понемногу привыкать, даже завела кое-какие приятные знакомства. Одна из тамошних обитательниц, например, много лет назад жила в Индии и была знакома с моей тетушкой. Так приятно, знаете ли, встретить общих знакомых.

– Должно быть, это так, – сказала Таппенс.

Миссис Ланкастер жизнерадостно продолжала:

– Итак, дайте припомнить, вы приезжали в «Солнечные горы», однако там не жили. Мне кажется, вы приезжали навестить одну