/ / Language: Русский / Genre:det_classic / Series: Сборник рассказов

Тайна лорда Листердейла

Агата Кристи


Agatha Christie The Listerdale Mystery 1934

Агата Кристи

ТАЙНА ЛОРДА ЛИСТЕРДЕЙЛА

Тайна лорда Листердейла

Миссис Сен-Винсент складывала числа. Раз или два она вздохнула, поднимая руки к своей больной голове. Она никогда не любила арифметику. К несчастью, теперь она, похоже, тратила на жизнь лишь определенную сумму денег, и общий счет необходимых маленьких расходов не мог ее удивить или испугать.

Конечно же, этого получиться не должно! И она снова вернулась к началу расчетов. Она сделала пустяковую ошибку всего на один пенс, но все остальные цифры были правильными.

В последние дни она страдала сильными головными болями. Миссис Сен-Винсент опять вздохнула, подняла голову и увидела, как открылась дверь и в комнату вошла ее дочь Барбара. Барбара Сен-Винсент была очень симпатичной девушкой: у нее были тонкие, как у матери, черты лица, такой же гордый поворот головы, но глаза не голубые, а черные и другой рот, пухлый, красный, не без привлекательности.

— О! Мама, — воскликнула она. — Опять фокусничаешь с этими ужасными старыми счетами? Брось их все в огонь.

— Мы должны знать, в каком положении мы находимся, — неуверенно сказала миссис Сен-Винсент.

Девушка пожала плечами.

— Мы всегда в одной и той же лодке, — сухо сказала она. — Проклятье. Как обычно, истрачено все до последнего пенни.

Миссис Сен-Винсент вздохнула.

— Я хочу… — начала она и остановилась.

— Я должна поискать какую-нибудь работу, — мрачно сказала Барбара. — И найти ее быстро. В конце концов, я же окончила курсы стенографии и машинописи. Но ведь таких девиц, как я, — целый миллион! «Ваш опыт?» «Никакого, но…» «О, спасибо. Мы дадим вам знать». Но они никогда этого не делают! Я должна найти какую-нибудь работу — какую угодно работу.

— Пока не надо, дорогая, — попросила ее мать. — Подожди хоть немного.

Барбара подошла к окну и встала, смотря невидящими глазами на грязный ряд домов напротив.

— Иногда, — произнесла она медленно, — я жалею о том, что прошлой зимой кузина Эми взяла меня с собой в Египет. О! Я знаю, что это было просто развлечение, — единственное развлечение, которое у меня когда-то было и которого, может быть, никогда уже больше не будет. Это развеселило меня — очень развеселило. Но все это было очень неопределенно. Я имею в виду возвращение обратно к этому.

Она обвела рукой комнату. Миссис Сен-Винсент проследила за ней глазами и вздохнула. Комната представляла из себя типичный пример дешево обставленной квартиры. Пыльные засохшие бессмертники, крикливо украшенная мебель, безвкусные, местами выцветшие обои. Несколько хороших предметов из китайского фарфора, сильно потрескавшихся и склеенных во многих местах, так что их уже нельзя было продать даже за бесценок, вышитое покрывало, накинутое на спинку дивана, акварельный эскиз молодой девушки, одетой по моде двадцатилетней давности, похожей на миссис Сен-Винсент.

— Но это не будет иметь никакого значения, — продолжала Барбара, — если мы никогда больше ничего не узнаем. Но думать об Анстейсе…

Она оборвала себя, не решаясь говорить о любимом доме, который принадлежал роду Сен-Винсентов на протяжении столетий, а теперь находился в чужих руках.

— Если бы только отец… не спекулировал… и не занимал деньги… — Моя дорогая, — сказала миссис Сен-Винсент, — по любым меркам, твой отец никогда не был деловым человеком.

Она произнесла это как заключение, и Барбара подошла, поцеловала ее и прошептала: «Бедная старая мамочка, я больше ничего не скажу».

Миссис Сен-Винсент опять взяла свой карандаш и склонилась над столом. Барбара подошла к окну и сказала:

— Мама. Сегодня утром Джим Мастертон сказал мне, что хочет зайти к нам в гости.

Миссис Сен-Винсент положила карандаш и резко подняла голову.

— Сюда? — воскликнула она.

— Ну конечно! Мы же не можем пригласить его пообедать с нами у Ритца, — усмехнулась Барбара.

Мать выглядела несчастной. Она опять окинула комнату взглядом, в котором сквозило искреннее отвращение.

— Ты права, — сказала Барбара. — Это отвратительное место. Элегантная бедность! Все просто отлично — до блеска отмытый деревенский домик, поношенный ситец хорошей расцветки, вазы с розами, королевский чайный сервиз Дерби, который ты моешь сама. Это то, что так любят в книжках. А в реальной жизни, когда ваш сын начинает свою карьеру с самой низшей ступеньки служебной лестницы, — это означает Лондон, чопорные домохозяйки, на лестнице — грязные дети, соседи, которые, кажется, всегда относятся к тебе с подозрением, треска на завтрак не лучшего качества — и тому подобное.

— Если только… — начала миссис Сен-Винсент. — Нет, действительно, я начинаю сомневаться, что мы и дальше сможем позволить себе хотя бы даже и такую комнату.

— А это означает, — о ужас! — что нам придется жить в комнате, которая будет и спальней, и гостиной одновременно. А Руперту придется жить в самом настоящем шкафу прямо под крышей. И когда Джим придет нас навестить, я встречу его внизу на лестнице. Проведу в эту ужасную комнату. Соседи будут сплетничать и перешептываться, глядя на нас сквозь щели в стенах, будут обязательно кашлять этим ужасным громким кашлем, которым они постоянно кашляют!

Наступила тишина.

— Барбара, — наконец сказала миссис Сен-Винсент. — Ты… Я имею в виду, ты хочешь?..

Она замолчала, слегка покраснев.

— Тебе не надо быть такой деликатной, мама, — сказала Барбара. — Сейчас нет деликатных людей. Я полагаю, что ты имела в виду — выйду ли я замуж за Джима? Я была бы рада застрелиться, если бы он только попросил меня. Но я боюсь, что он не попросит.

— О, Барбара, дорогая.

— Это один из путей, указанных мне кузиной Эми, — продвижение (как она пишет в последнем письме) в высшее общество. Я ему очень нравлюсь. Но теперь он придет и увидит меня здесь! А он странный человек, ты знаешь, привередливый и старомодный. И я… мне он даже больше нравится за это. Это напоминает мне Анстейс и деревню — все это было сто лет назад, но это так… так… ох! я не знаю… так ароматно. Как лаванда!

Она рассмеялась, почти устыдившись своего пыла. Миссис Сен-Винсент заговорила очень искренне:

— Мне бы хотелось, чтобы ты вышла замуж за Джима Мастертона. Он — один из нас. К тому же он очень богат, но это то, против чего я не буду слишком возражать.

— Я знаю, — сказала Барбара. — Я также, как и ты, устала от нужды.

— Но, Барбара, это не…

— Только из-за этого? Нет. Я поступаю правильно. Я… о, мама, разве ты не видишь, как я поступаю?

Миссис Сен-Винсент выглядела очень несчастной.

— Я хочу, чтобы он увидел тебя здесь, дорогая, — сказала она задумчиво.

— О да! — сказала Барбара. — Мы же все-таки можем попытаться, в крайнем случае мы посмеемся над собой. Зачем так переживать? Извини, я, должно быть, выгляжу ужасной брюзгой. Развеселись, дорогая.

Она обняла свою мать, поцеловала ее в лоб и отошла. Миссис Сен-Винсент бросила все свои финансовые дела и присела на неудобный диван. Мысли в ее голове крутились как белка в колесе.

— Все могут говорить что угодно, но внешний вид играет для мужчин важную роль. Однако только до помолвки. Потом он узнает, какая нежная, хорошая ты девочка. Молодые люди так легко перенимают тон своего окружения. Руперт теперь совершенно не похож на себя. Но это не значит, будто я хочу, чтобы мои дети были высокомерными. Ни капельки. Но я возненавижу Руперта, если он будет помолвлен с той ужасной девицей из табачников. Может быть, она даже окажется очень красивой девушкой. Но она не нашего круга. Все это очень тяжело. Бедные мои малыши. Если бы я могла хоть что-нибудь сделать для вас… хоть что-нибудь. Но где взять деньги? Мы продали все для того, чтобы помочь Руперту встать на ноги. Но в действительности, мы даже этого не можем себе позволить.

Чтобы отвлечься, миссис Сен-Винсент взяла «Морнинг пост» и пробежала глазами объявления на первой странице. Большинство из них было ей хорошо знакомо. Люди, которые хотят иметь капитал; люди, которые уже имеют капитал и хотят выгодно его поместить; люди, которые хотят купить зубы (она всегда удивлялась — зачем?); люди, которые хотят продать меха и платья и оптимистически настроены в отношении цен.

Внезапно она замерла, снова и снова перечитывая напечатанные слова: «Только для людей благородного происхождения. Маленький дом в Вестминстере, изысканно обставленный, сдается тем, кто действительно будет заботиться о нем. Арендная плата чисто номинальная. Посредники не нужны».

Обычное объявление. Она читала много таких или почти таких. Неожиданность представляла номинальная плата.

Так как она горела нетерпением и жаждала спастись от собственных мыслей, то сразу же надела шляпку и села в автобус, указанный в объявлении.

Оказалось, что это была посредническая контора по сдаче домов. Не новая суетливая фирма, а, дряхлая, старомодная контора. Она робко показала объявление и попросила объяснить ей детали.

Седой старый господин, который принимал ее, задумчиво погладил себя по подбородку.

— Отлично. Да, отлично, мадам. Этот дом, упомянутый в объявлении, — № 7 по Чевиот-плэйс. Вам нужен ордер?

— Я бы хотела сначала узнать об оплате, — сказала миссис Сен-Винсент.

— А! Арендная плата. Точной суммы я сейчас вам не назову, но могу вас уверить, что она чисто номинальная.

— Соображения о том, что есть чисто номинальное, могут различаться, — сказала миссис Сен-Винсент.

Старый господин позволил себе усмехнуться..

— Да, это старый трюк. Но можете мне поверить — это не тот случай. Возможно, две или три гинеи в неделю, не больше.

Миссис Сен-Винсент решила взять ордер. Не потому, конечно, что для нее была какая-то возможность снять этот дом. Но она должна была хотя бы просто увидеть его. Должно быть, в нем был какой-то существенный недостаток, если он сдается по такой цене.

Но сердце ее дрогнуло, когда она взглянула на дом № 7 по Чевиот-плэйс. Драгоценный камень, а не дом. Времен Королевы Анны и в отличном состоянии! У дворецкого, открывшего дверь, были седые волосы, небольшие бакенбарды и задумчивое спокойствие архиепископа. «Доброго архиепископа», — подумала миссис Сен-Винсент. Он принял ордер с благосклонностью.

— Да, да, мадам. Я сейчас вам все покажу. Дом готов к заселению.

Он пошел вперед, открывая двери и называя комнаты.

— Гостиная, белый кабинет, следующая — уборная, мадам.

Все это было совершеннейшей мечтой. Вся мебель — того времени, каждая вещь со следами употребления, но отполированная с нежной заботой. Большие ковры были прекрасных неярких расцветок. В каждой комнате стояли вазы со свежими цветами. Сзади дом примыкал к Грин-парку. Весь уголок излучал шарм старого мира.

Слезы наполнили глаза миссис Сен-Винсент, и она с трудом сдерживалась. Именно так выглядел Анстейс, Анстейс… Ей показалось, что дворецкий заметил ее переживания. Если так, то это выдавало в нем тонкость очень хорошо обученного слуги. Она любила таких старых слуг. Чувствовала себя с ними спокойно и непринужденно. Они были для нее как друзья.

— Это прекрасный дом, — сказала она мягко, — просто чудесный. Я рада, что увидела его.

— Это только для вас одной, мадам?

— Для меня, моего сына и дочери. Но я боюсь…

Она замолчала, не осмеливаясь продолжить, но инстинктивно почувствовала, что дворецкий понял ее. Не глядя ей в лицо, он произнес безличным размеренным тоном:

— Случайно я узнал, мадам, что владелец, помимо всего, ищет хороших жильцов. Арендная плата для него не важна. Он хочет, чтобы дом сдавался тому, кто действительно будет заботиться о нем и ценить его.

— Я бы ценила его, — тихо сказала миссис Сен-Винсент. — Спасибо вам за то, что показали мне дом.

И повернулась, чтобы уйти.

— Не за что, мадам.

Когда она выходила на улицу, он стоял в проеме двери, внимательно глядя ей вслед. Она подумала: «Он знает. Ему жаль меня. Он тоже один из многих стариков. Он бы хотел, чтобы именно я имела этот дом, а не какой-нибудь лейборист или пуговичный фабрикант! Наш сорт людей вымирает, но мы связаны друг с другом какими-то невидимыми нитями».

В конце концов она решила не ходить больше в посредническую контору. Что тут хорошего? Она может позволить себе эту плату, но тут нужно будет перейти на положение прислуги. В подобном доме придется быть прислугой.

На следующее утро на ее столе лежало письмо. Оно было из посреднической конторы. В нем было написано, что ей предоставляется в аренду дом № 7 по Чевиот-плэйс за 2 гинеи в неделю на 6 месяцев, и далее: «Я предполагаю, что Вы приняли во внимание тот факт, что слуги содержатся полностью за счет владельца дома? Это действительно уникальная возможность».

Это была уникальная возможность. Она была так поражена этим, что даже прочитала письмо вслух. Град вопросов последовал за этим, и ей пришлось описать ее вчерашнюю поездку.

— Скрытная маленькая мамочка! — вскричала Барбара. — Все это действительно так изумительно?

Руперт прочистил горло и приступил к перекрестному допросу.

— Что-то за всем этим стоит. Если вы хотите знать мое мнение, то все это подозрительно. Очень подозрительно.

— Ну, ну, мой непутевый братец, — сказала Барбара, сморщив носик. — Почему же за этим должно что-то стоять? Только такие люди, как ты, Руперт, всегда придумывают тайны на пустом месте. Это все те ужасные детективы, которые ты всегда читаешь.

— Такая арендная плата в городе — просто шутка, — сказал Руперт и добавил многозначительно:

— Человек должен быть осмотрительнее в подобных вещах. Говорю вам: в этом деле есть что-то очень подозрительное.

— Чепуха, — сказала Барбара. — Дом принадлежит человеку с уймой денег, он гордится им и хочет, чтобы в нем жили приличные люди, пока он будет отсутствовать. Что-то в этом роде. Деньги, возможно, не играют для него никакой роли.

— Что за адрес, ты говоришь? — переспросил Руперт свою мать.

— Семь, Чевиот-плэйс.

— Ай! — он вскочил со стула. — Что я вам сейчас скажу — просто удивительно. Это как раз тот самый дом, из которого исчез лорд Листердейл.

— Ты уверен? — спросила миссис Сен-Винсент с сомнением.

— Абсолютно. У него было много других домов в Лондоне, но этот был одним из тех, где он жил. Однажды вечером он вышел из него, сказав, что собирается в клуб, и никто его уже больше никогда не видел. Никто не знает, почему он так внезапно исчез. Предполагают, что у него должны были быть дела в Восточной Африке или еще где-то вроде того, наверное, из-за этих дел его и убили в этом доме. Ты сказала, что там все обшито панелями?

— Да, — слабо сказала миссис Сен-Винсент, — но…

Руперт не дал ей договорить. Его охватил невероятный энтузиазм.

— Панели! Ты их видела. Будьте уверены, там где-нибудь должен находиться хорошо замаскированный тайник. Тело запихнули туда, оно там и находится. Возможно, его сначала набальзамировали.

— Руперт, дорогой, не говори чепухи, — сказала мама.

— Не будь полным идиотом, — посоветовала ему Барбара. — Тебя слишком часто водила в кино твоя крашеная блондинка.

Руперт поднялся и с достоинством, которое только было возможно в его несерьезном юношеском возрасте, предъявил окончательный ультиматум:

— Вы возьмете этот дом, мамочка. И я выведаю его тайну. Вот увидите. — И он выбежал из дома, боясь опоздать на работу.

Глаза женщин встретились.

— Сможем мы, мама? — робко прошептала Барбара. — О! Если б мы только смогли!

— Слуги, — сказала миссис Сен-Винсент патетически, — будут содержаться за счет владельца дома, ты же знаешь. Я, конечно, имею в виду, что если для одного это является препятствием, то другой может сделать это без всяких затруднений, очень легко, но только в силу своих личных особенностей.

Она жалобно посмотрела на Барбару, и та ей кивнула.

— Мы должны подумать над этим, — сказала мать.

Но в действительности ее решение уже было готово. Она видела блеск в глазах дочери. И она подумала: «Джим Мастертон должен видеть ее в соответствующей обстановке. Это шанс — удивительный шанс. Я должна им воспользоваться».

Она села и написала посредникам ответ, в котором сообщила, что принимает их предложение.

— Квентин, откуда эти лилии? Право же, я не могу покупать такие дорогие цветы.

— Их прислали из Королевского Чевиота, мадам. Это традиция.

Дворецкий удалился. Миссис Сен-Винсент вздохнула с облегчением. Что бы она делала без Квентина? Он все делал с такой легкостью: «В конце концов, это слишком хорошо. Я должна скоро проснуться, я знаю, что проснусь и пойму, что все это было сном. Я так счастлива здесь уже два месяца, и они миновали как блеск молнии».

Жизнь и в самом деле была удивительно приятной. Квентин, дворецкий, проявил себя как самодержец дома № 7 по Чевиот-плэйс. «Если вы все поручите мне, мадам, — сказал он вежливо, — вы поймете, что это самое лучшее».

Каждую неделю он приносил ей книги записей домашних расходов и их счета были на удивление небольшими. Еще в доме было двое слуг: повар и служанка. Они обладали приятными манерами и хорошо справлялись со своими обязанностями, но именно Квентин хлопотал по всему дому. Иногда на столе появлялась дичь и домашняя птица, вызывая озабоченность миссис Сен-Винсент. Квентин успокаивал ее: «Прислано из деревенского поместья лорда Листердейла, Королевского Чевиота или с Йоркширской вересковой пустоши. Это традиция, мадам».

Но миссис Сен-Винсент сомневалась в том, что отсутствующий лорд Листердейл был бы согласен с этими словами. Она склонялась к предположению, что Квентин злоупотребляет своей хозяйской властью. Было заметно, что они ему очень понравились, и в его глазах ничто не могло быть слишком хорошо для них.

Что же касается заявления Руперта о таинственном исчезновении хозяина дома, то во время второй беседы с посредниками миссис Сен-Винсент навела предварительные справки о лорде Листердейле. Седой старый господин немедленно удовлетворил ее любопытство.

Да, лорд Листердейл последние восемнадцать месяцев находился в Восточной Африке.

— Наш клиент в некоторой степени человек эксцентричный, — сказал он, широко улыбаясь. — Он уехал из Лондона самым неподходящим способом, не сказав никому ни слова, вы, возможно, это даже помните. Газеты об этом писали. Да, действительно было проведено расследование Скотленд-Ярдом. Но успокоительные известия были получены из Восточной Африки от самого лорда Листердейла. Он облек своего кузена полковника Карфакса властью и полномочиями своего адвоката. Это человек, который ведет все дела лорда. Лорд Листердейл в некоторой степени эксцентричная личность. Он всегда был великим путешественником, путешествующим по самым диким местам, он может не возвращаться в Англию годами, хотя он и стареет.

— Однако он не так стар, — сказала миссис Сен-Винсент, внезапно вспомнив грубоватое бородатое лицо, которое она отметила, просматривая как-то иллюстрированный журнал, лицо, которое больше бы подошло моряку Елизаветинского времени.

— Средних лет, — сказал седой господин. — 53 года, по сведениям Дебретта.

Этот разговор миссис Сен-Винсент передала Руперту с целью упрекнуть молодого джентльмена.

Руперт, однако, не смутился.

— Это кажется мне еще более подозрительным, — заявил он. — Кто такой этот полковник Карфакс? Возможно, он унаследует титул, если что-либо случится с Листердейлом. Письмо из Восточной Африки тоже, возможно, подделали. Через три года или около того этот Карфакс предположит, что лорд Листердейл умер, присвоит себе его титул и получит все его поместья. Я бы назвал все это очень подозрительным.

Дом он удостоил снисходительным одобрением. Когда у него бывало свободное время, он простукивал панели и определял возможность нахождения секретной комнаты, но мало-помалу его интерес к тайне лорда Листердейла ослабел. И в то же самое время он стал проявлять меньше интереса к персоне дочери табачника. Жизнь диктовала свое.

Барбаре дом принес полное удовлетворение. Джим Мастертон был приглашен к ним и теперь стал частым гостем. Он и миссис Сен-Винсент были в восторге друг от друга, и однажды он сказал Барбаре слова, сильно поразившие ее.

— Ты знаешь, этот дом — прекрасное жилище для твоей матери.

— Для матери?

— Да. Он словно был построен специально для нее! Она принадлежит ему каким-то необъяснимым путем. Ты знаешь, в этом доме есть что-то подозрительное, что-то жуткое и вместе с тем то, что просто не замечаешь под покровом повседневности.

— Не будь похожим на Руперта, — попросила его Барбара. — Он убежден, что злой полковник Карфакс убил лорда Листердейла и спрятал его тело под пол.

Мастертон рассмеялся.

— Я восхищен детективным рвением Руперта. Но я не имел в виду что-либо в этом роде. Здесь такой воздух, такая создалась атмосфера, которую никто не в состоянии полностью уловить.

Уже три месяца они жили на Чевиот-плэйс, когда Барбара пришла к своей матери с сияющим лицом.

— Джим и я — мы помолвлены. Да — прошлой ночью. О, мама, все это Похоже на то, что сказка становится былью.

— Моя дорогая! Я так рада, так рада!

И мать с дочерью крепко обняли друг друга.

— Ты знаешь, Джим почти так же влюблен в тебя, как и в меня, наконец сказала она с озорным смехом.

Миссис Сен-Винсент очень мило покраснела.

— Да, — продолжала настаивать девушка. — Ты считала, что этот дом будет прекрасным жилищем для меня, но в действительности все это время он — дом для тебя. Руперт и я не вполне принадлежим этому месту. А ты — да.

— Не говори чепухи, дорогая.

— Это не чепуха. В воздухе дома аромат зачарованного замка и ты зачарованная принцесса, а Квентин, о! задумчивый волшебник.

Миссис Сен-Винсент засмеялась и признала последний довод.

Руперт воспринял известие о помолвке сестры очень спокойно.

— Я чувствовал, что нечто подобное уже носится в воздухе, — заметил он, приняв умный вид.

Однажды они с матерью обедали вместе, Барбара была с Джимом.

Квентин поставил портвейн перед Рупертом и удалился, не произнеся ни слова.

— Странная старая птица, — сказал Руперт, кивая в сторону закрытой двери. — В нем есть что-то странное, ты знаешь, что-то…

— Не подозрительное ли? — прервала его миссис Сен-Винсент со слабой улыбкой.

— Мама, как ты догадалась, что я собирался сказать? — спросил Руперт совершенно серьезно.

— Это твое любимое выражение, дорогой. Тебе кажется все вокруг подозрительным. Я даже предполагаю, у тебя есть мысль, что именно Квентин убил лорда Листердейла и засунул его под пол?

— За панели, — поправил ee Руперт. — Ты всегда придаешь словам оттенок какой-то не правильности, мама. Нет, я расследовал это. В момент исчезновения Квентин был в Королевском Чевиоте.

Миссис Сен-Винсент улыбнулась ему, встала из-за стола и ушла в гостиную. Что ни говори, но Руперт все еще не вырос.

Однако внезапно ей вспомнились слова посредника о поспешном отъезде лорда Листердейла из Англии. За этим решением должно стоять что-то, его оправдывающее. Она все еще размышляла и, когда вошел Квентин с кофейным подносом, заговорила с ним:

— Вы были с лордом Листердейлом очень долго, Квентин, не так ли?

— Да, мадам; я был еще юнцом — 21 год. Это было еще во время старого лорда. Я начинал третьим ливрейным лакеем.

— Вы должны знать лорда Листердейла очень хорошо. Что он за человек?

Дворецкий чуть-чуть пододвинул поднос, чтобы она сама могла с большим удобством положить себе в кофе сахар в то время, пока он отвечал ей в своем обычном невозмутимом тоне:

— Лорд Листердейл был очень эгоистичным джентльменом, мадам, он никогда не считался с другими людьми.

Он убрал поднос и унес его из комнаты. Миссис Сен-Винсент сидела с чашкой кофе в руках, и на ее лице было озадаченное и недовольное выражение. Что-то ее поразило в манере Квентина изъясняться. В следующий момент перед ней блеснула догадка.

Квентин использовал слово «был», вместо «есть». Но тогда он должен думать, должен быть уверен… Она заставила себя встать. Не многим же она отличается от Руперта! Но в то же время она чувствовала вполне определенное неудобство. Позднее она говорила, что ее первые подозрения появились именно в тот момент.

После счастливой помолвки Барбары, у нее стало оставаться больше свободного времени, чтобы предаваться мыслям. Против воли они стали концентрироваться вокруг тайны лорда Листердейла. Что бы там ни было, но именно Квентин знал кое-что об этом. Какими странными были его слова: «очень эгоистичный джентльмен, не считался с другими людьми». Что за ними стоит? Он говорил, как судья, — невозмутимо и беспристрастно. Был ли Квентин причастен к исчезновению лорда Листердейла? Играл ли он активную роль в этой возможной трагедии? Единственное письмо из Восточной Африки, передающее полномочия адвокату, как ни нелепо в свое время выглядело предположение Руперта, было подозрительным.

Однако сколько ни пыталась, она не могла себе представить какой-нибудь реальный вред, который мог исходить от Квентина. Квентин, говорила она себе опять и опять, — хороший. Она использовала это слово с детской простотой. Квентин был хороший. Но он что-то знал!

Она никогда больше не говорила с ним о его хозяине. Предмет разговора, по-видимому, был забыт. Руперт и Барбара были озабочены другим, и в дальнейшем споров не возникало.

В конце августа ее неясные догадки наконец приняли форму реальности.

Руперт уехал на две недели в отпуск с другом, у которого был мотоцикл с прицепом. Через десять дней после его отъезда миссис Сен-Винсент с испугом увидела, как он вдруг вбежал в комнату, где она сидела и писала.

— Руперт! — воскликнула она.

— Я знаю, мама. Ты не ожидала увидеть меня еще дня три. Но кое-что произошло. Андерсону — ты знаешь, это мой приятель, — было безразлично, куда ехать, поэтому я предложил взглянуть на Королевский Чевиот…

— Королевский Чевиот? Но почему?..

— Ты прекрасно знаешь, мама, что я всегда чувствовал нечто подозрительное вокруг всего, что происходит здесь. Не то чтобы я действительно ожидал найти тут что-нибудь — я только чувствовал это.

В этот момент Руперт очень напоминал собаку, носящуюся по кругу за чем-то неясным и непонятным, ведомую инстинктом, деловую и счастливую.

— В самой деревне мы не увидели ничего, но именно в тот момент, когда мы отъехали от деревни миль на 8—9, это и произошло — я имею в виду то, что я увидел его.

— Увидел кого?

— Квентина — как раз, когда он входил в небольшой домик. Что-то подозрительно, — сказал я себе. Мы остановили автобус, и я вернулся обратно. Постучал в дверь, и он сам мне ее открыл.

— Но, я не понимаю, Квентин же никуда не уезжал…

— Мы к этому еще вернемся, мама. Но если только ты будешь меня слушать, а не прерывать. Это был Квентин, и это не был Квентин, если ты понимаешь, что я имею в виду.

Миссис Сен-Винсент совершенно ничего не поняла, и он объяснил ей суть дела.

— Вне всякого сомнения, это был Квентин, но это был не наш Квентин. Это был настоящий Квентин.

— Руперт!

— Слушай. Сначала я подумал и сказал: «Вы Квентин, не так ли?» И старик ответил: «Совершенно правильно, сэр, это мое имя. Чем могу быть полезен?» И тут я увидел, что это не наш слуга, для меня эта мысль была столь же драгоценной, как и он сам, его голос и тому подобное. Я задал несколько вопросов, и все впустую. Старикан не имел никакого понятия о том, что у нас тут творилось. Он был дворецким у лорда Листердейла, ушел на пенсию и получил этот домик как раз в то время, когда, как предполагалось, лорд Листердейл уехал в Африку. Ты сама понимаешь, к чему это нас приводит. Этот человек — самозванец, он играет роль Квентина для каких-то своих целей. Моя теория заключается в следующем — он приехал в город в тот вечер, заявил, что хочет быть дворецким у лорда Листердейла, а сам убил его и спрятал тело за панелями. Это старый дом, и будь уверена, — тут обязательно должны быть тайники…

— Опять ты об этом, — резко прервала его миссис Сен-Винсент. — Я просто не могу больше этого выносить. С какой стати он должен был это сделать, почему он его должен был убить — вот, что я хочу от тебя услышать? Если же он совершил подобное — во что я ни на минуту не верю, — то какие причины его на это толкнули?

— Ты права, — сказал Руперт, — мотив — это важное обстоятельство. Но я уже произвел расследование. У лорда Листердейла было много собственных домов. В последние два дня я открыл, что практически все эти дома за последние 18 месяцев были сданы людям, похожим на нас, практически за номинальную плату — и с условием, что слуги должны оставаться в доме. В этом случае сам Квентин, вернее, человек, называющий себя Квентином, — служил в этих домах некоторое время в качестве дворецкого. Все это наводит на мысль, что в одном из домов должно было что-то остаться — драгоценности или бумаги, спрятанные лордом Листердейлом, а вся эта шайка не знала, в каком именно. Я имею в виду шайку, но, может быть, этот малый Квентин работает в одиночку. Это…

Миссис Сен-Винсент твердо оборвала его:

— Руперт! Подожди хоть минутку. У меня от тебя голова пошла кругом. Во всяком случае, все, что ты говоришь, — чепуха: и шайка, и спрятанные бумаги.

— Может быть и другая версия, — согласился Руперт. — Этот Квентин мог быть человеком, которому лорд Листердейл чем-то навредил. Настоящий дворецкий поведал мне длинную историю о человеке, которого зовут Самуэль Лоу, он был садовником, примерно такого же роста и сложения, как и сам Квентин. У него был зуб на Листердейла.

Миссис Сен-Винсент вздрогнула.

«Не считался с другими людьми». Эти слова возникли в ее сознании во всей их непривлекательности, усугубив подозрения. Слова скупы, но что должно за ними стоять?

В тяжелой задумчивости она с трудом слушала Руперта. Он быстро объяснил ей что-то, чего она не поняла, и вышел из комнаты.

Потом она словно очнулась. Куда пошел Руперт? Что он собирался делать? Она не уловила его последних слов. Возможно, он пошел за полицией. В этом случае… Она резко поднялась и позвонила. Как обычно, Квентин незамедлительно явился.

— Вы звонили, мадам?

— Да. Входите, пожалуйста, и закройте дверь.

Дворецкий повиновался. Миссис Сен-Винсент некоторое время молчала и с серьезностью изучала его.

Она думала: «Он был добр ко мне — никто не знает, как добр. Дети никогда этого не поймут. Дикая история Руперта может целиком оказаться бессмыслицей, но, с другой стороны, может в ней что-то есть? Кто знает? Никто. И правда, и не правда. Я рискну, обязательно рискну собой за его доброе имя!»

Покраснев, миссис Сен-Винсент заговорила срывающимся голосом.

— Квентин, мистер Руперт только что вернулся. Он был в Королевском Чевиоте — это деревня недалеко отсюда…

Она замолчала, отметив, как он вздрогнул на мгновение и не смог этого скрыть, и подумала: «Он, кажется, знает. Да, он знает».

— Он видел там кое-кого, — продолжала она, выделив последние слова.

После мгновенной дрожи Квентин опять принял свою обычную невозмутимую манеру держаться, но его глаза остро и внимательно смотрели ей прямо в лицо, в них было что-то такое, чего она до сих пор не замечала. Это были глаза мужчины, а не слуги.

Поколебавшись с минуту, он произнес голосом, который тоже как-то неуловимо изменился.

— Зачем вы рассказываете мне это, миссис Сен-Винсент?

Она не успела ответить, так как в это время дверь распахнулась настежь и в комнату ворвался Руперт. С ним вместе вошел средних лет человек, полный достоинства, с небольшими бакенбардами, похожий на задумчивого архиепископа. Квентин!

— Он здесь, — сказал Руперт. — Настоящий Квентин. Я держал его на улице в такси. А теперь, Квентин, посмотрите на этого человека и скажите — это Самуэль Лоу?

Для Руперта это был момент триумфа. Но он не долго торжествовал, почти тут же почувствовав, что что-то не так. Некоторое время настоящий Квентин выглядел смущенным и, похоже, чувствовал себя в высшей степени неуютно, а второй Квентин улыбался широкой довольной улыбкой.

Он хлопнул своего смущенного двойника по спине.

— Все в порядке, Квентин. Я полагаю, кота когда-нибудь все-таки придется достать из мешка. Ты можешь рассказать им, кто я такой.

Полный достоинства незнакомец выпрямился.

— Сэр, это, — провозгласил он тоном, полным упрека, — это мой хозяин, лорд Листердейл, сэр.

В следующую минуту события развивались так. Во-первых, сокрушительный удар был нанесен петушиной самоуверенности Руперта. Он еще не понял, что происходит, и рот его еще был открыт под воздействием шока, но услышал, как его мягко выпроваживает из комнаты дружелюбный, но довольно-таки фамильярный голос:

— Все в порядке, мой мальчик. Хорошо еще, что кости целы. Но я хочу поговорить с твоей матерью. Ты хорошо потрудился — все выведал про меня.

Руперт вышел и встал перед закрытой дверью, ожидая чьего-нибудь появления. Настоящий Квентин стоял рядом с ним, и из уст его струился поток любезных объяснений. А в комнате лорд Листердейл стоял напротив миссис Сен-Винсент.

— Позвольте мне все вам объяснить, если я только смогу! Всю свою жизнь я был дьявольски эгоистичным человеком — и однажды я понял это. Я понял, что для того, чтобы изменить себя, я должен попытаться хоть немного быть альтруистом. Я представлял из себя совершенно необыкновенного дурака, поэтому свою карьеру начал тоже необыкновенно. Я делал ненужные подписки, но чувствовал, что мне надо совершить что-то… что-то лично. Я всегда сочувствовал классу обедневших дворян — классу, который не умеет просить и который страдает молча. Я был собственником многих домов. И у меня появилась идея — сдать все эти дома людям, которые в них нуждаются и которые бы ценили их. Молодые пары, начинающие свой жизненный путь, вдовы с сыновьями и дочерьми, которые тоже начинают самостоятельную жизнь. Квентин был для меня более чем дворецким — он был моим другом. С его согласия и при его помощи я в этом деле использовал его внешность. У меня всегда был актерский талант. Эта идея пришла мне в голову как раз в то время, когда я однажды ночью шел в клуб, я повернулся и пошел обратно для того, чтобы обсудить ее с Квентином. Когда же после моего исчезновения поднялась суета, я устроил, что от меня из Восточной Африки пришло письмо. В нем я давал подробные инструкции своему кузену Морису Карфаксу. Пожалуй, вот и все, но это очень длинная история.

Он кончил очень неуверенно и с мольбой во взгляде, обращенном к миссис Сен-Венсент. Она стояла очень прямо и встретила этот взгляд спокойно.

— Это была добрая затея, — сказала она. — Очень нужная. Она делает вам честь. Я лично — более чем благодарна. Но, конечно же, вы понимаете, что мы не сможем больше здесь оставаться?

— Я предчувствовал это, — сказал он. — Гордость не позволит вам принять то, что вы, возможно, называете про себя «благотворительностью».

— Разве на самом деле это не так? — спокойно спросила она.

— Нет, — ответил он. — Потому что я прошу нечто в обмен.

— Нечто?

— Очень многое. — Его голос зазвенел, голос человека, привыкшего повелевать.

— Когда мне было 23 года, — продолжал он, — я женился на девушке, которую любил. Через год она умерла. С тех пор я жил очень одиноко. Я очень хотел, чтобы судьба предоставила мне случай и я нашел бы женщину своей мечты…

— Я такая? — спросила она очень тихо. — Но я так стара и так поблекла.

Он засмеялся.

— Стара? Да вы моложе любого из своих детей. Нет, это я стар, если вы позволите.

Тут пришла ее очередь рассмеяться мягким, журчащим смехом.

— Вы? Да вы все еще мальчик. Мальчик, который любит маскарад.

Она протянула руки, и он взял их в свои.

Коттедж «Соловей»

— До свидания, дорогая.

— До свидания, любимый.

Аликс Мартин стояла, прислонясь к маленькой, грубо сколоченной калитке, и смотрела вслед мужу, который шел по дороге в деревню.

Вот он дошел до поворота и исчез из виду, а Аликс все стояла в той же позе, рассеянно поправляя красивые каштановые волосы, то и дело падавшие ей на лицо.

Глаза ее были задумчивыми и мечтательными.

Аликс Мартин не блистала красотой, даже и хорошенькой, строго говоря, ее не назвали бы. Но ее лицо, лицо женщины уже не первой молодости, светилось таким счастьем и нежностью, что ее бывшие сослуживцы едва ли узнали бы в ней прежнюю Аликс Кинг, опрятную деловую девушку, умелую, немного резкую, способную и лишенную фантазии.

Она с трудом окончила школу, едва сводя концы с концами. Пятнадцать лет, с восемнадцати до тридцати трех, она зарабатывала себе на жизнь стенографией, а в течение семи лет из этих пятнадцати содержала еще и больную мать. Эта борьба за существование ожесточила мягкие черты девичьего лица.

Правда, у нее было что-то вроде любовной истории с Диком Виндифордом, который работал вместе с ней. Как истинная женщина, она чувствовала, что нравится ему, хотя и не показывала виду. Внешне они были друзьями, не больше. Из своего скудного жалованья Дик с трудом мог выделить деньги, чтобы платить за учебу младшего брата. В то время он не мог и думать о женитьбе.

Совершенно неожиданно пришло к девушке избавление от ежедневного труда.

Умерла ее дальняя родственница, завещав ей все свои деньги — несколько тысяч фунтов, приносивших двести фунтов ежегодно. Для Аликс это означало свободу, жизнь, независимость. Теперь им с Диком можно было пожениться.

Но Дик повел себя неожиданно. Он никогда прямо не говорил Аликс о своей любви; теперь он, казалось, меньше всего собирался это сделать. Он избегал ее, стал замкнутым и угрюмым. Аликс быстро поняла причину: гордость и щепетильность не позволяли ему именно теперь просить Аликс стать его женой.

От этого он нравился не меньше, и она уже подумывала, не сделать ли ей первого шага, как вторая в ее жизни неожиданность обрушилась на нее.

В доме своей подруги она познакомилась с Джеральдом Мартином. Он страстно влюбился в нее, и уже через неделю состоялась их помолвка. Аликс, которая считала себя «не из тех, которые влюбляются», буквально потеряла голову.

Невольно она разбудила чувства Дика Виндифорда. Он пришел к ней и, заикаясь от гнева, выкрикнул:

— Он совершенно чужой тебе! Ты о нем ничего не знаешь!

— Я знаю, что люблю его.

— Как ты можешь знать, — ведь ты знакома с ним одну неделю!

— Не каждому нужно одиннадцать лет, чтобы убедиться, что он влюблен в девушку! — рассердилась Аликс.

Он побледнел.

— Я люблю тебя с тех пор, как впервые встретил. Я думал, что и ты любишь меня.

— Я тоже так думала, — призналась Аликс. — Но я думала так потому, что не знала, что такое любовь.

Дик просил, умолял, даже угрожал, — угрожал сопернику, занявшему его место. Аликс поразил взрыв чувств, скрывшихся под внешней сдержанностью человека, которого, ей казалось, она знала так хорошо.

И в это солнечное утро, прислонясь к калитке, она вспомнила тот разговор. Она была замужем уже месяц и чувствовала себя совершенно счастливой. Однако когда муж, которого она так обожала, уходил из дому, ее охватывало какое-то неясное беспокойство. И причиной этому был Дик Виндифорд.

За время своего замужества она три раза видела один и тот же сон: ее муж лежит мертвый, а рядом с ним стоит Дик Виндифорд, и она совершенно точно знает, что это его рука нанесла роковой удар. Но самое ужасное было в том, что она радовалась смерти мужа. В порыве благодарности она протягивала руки убийце, благодарила его. Сон всегда кончался одинаково: Дик заключает ее в объятия.

Она не рассказывала свой сон мужу, но он волновал ее больше, чем ей этого хотелось. Что он означал — предостережение? Предостережение против Дика Виндифорда?

Резкий звонок телефона, донесшийся из дому, отвлек ее от этих мыслей.

Она вошла в дом и взяла трубку.

— Как вы сказали? Кто говорит?

— Аликс, что с твоим голосом? Я тебя не узнал. Это я, Дик.

— О… Откуда ты звонишь?

— Из бара гостиницы «Герб путешественника». Кажется, так она называется? Или ты даже не знаешь о существовании этого бара? Я приехал только на выходной — немного порыбачить. Ты не против, если я навещу вас сегодня вечером?

— Нет, — резко ответила Аликс. — Ты не должен приходить.

Наступило молчание. Потом Дик заговорил снова, но голос его звучал по-другому.

— Прошу извинить меня, — холодно сказал он. — Конечно, я не буду тебя больше беспокоить…

Аликс торопливо прервала его. Должно быть, ее поведение показалось ему слишком необычным. Оно и было необычным: нервы у нее совершенно расшатались.

— Я только хотела сказать, что мы были… что мы сегодня вечером заняты… — Она старалась, чтобы ее объяснение звучало естественно. Приходи к нам поужинать завтра вечером.

Но Дик явно уловил неискренность в ее голосе.

— Очень благодарен, — все так же холодно ответил он, — но я, может быть, уеду. Это зависит от того, приедет сюда мой товарищ или нет. До свидания, Аликс. — И торопливо, совсем другим тоном, добавил:

— Желаю тебе счастья, дорогая.

Аликс положила трубку и облегченно вздохнула. «Он не должен сюда приходить, — твердила она себе. — Какая же я глупая! Неужели мне хочется, чтобы он пришел? Нет, все равно я рада, что он не придет!»

Она взяла со стола простенькую соломенную шляпу и вышла снова в сад, остановившись, чтобы посмотреть на слова, вырезанные над входом в дом:

«Коттедж „Соловей"“.

— Какое странное название, правда? — сказала она как-то Джеральду еще до замужества.

— Маленькая моя, — с любовью сказал он. — Я уверен, ты никогда не слышала соловья, и рад этому. Соловьи должны петь только влюбленным. По вечерам мы будем слушать их вместе, у нашего собственного дома.

Стоя в дверях своего дома, она вспомнила, как они слушали соловья, и зарделась от счастья.

Это Джеральд нашел коттедж «Соловей». Как-то он пришел к ней и возбужденно объявил, что нашел как раз то, что им нужно: дом необыкновенный, жемчужина — шанс, который может выпасть только раз в жизни. Увидев дом, Аликс тоже была очарована. Правда, местность, где находился дом, была довольно пустынной, — до ближайшей деревни было две мили, но сам дом, старинной постройки, с очень удобными ванными комнатами, горячей водой, электричеством, телефоном, был так прелестен, все в нем так нравилось ей, что она не могла уже думать ни о каком другом доме. Но тут возникло препятствие: владелец дома не соглашался сдавать его внаем, речь могла идти лишь о продаже дома.

Джеральд Мартин, хотя и имел хороший доход, не мог трогать свой основной капитал. Самая большая сумма, которую он мог получить наличными, составляла тысячу фунтов. За дом просили три тысячи. Но Аликс, которой очень понравился дом, решила помочь Джеральду. Ее капитал легко мог быть реализован при предъявлении чека. Она могла вложить половину своих денег за покупку дома.

Так коттедж «Соловей» стал их домом, и Аликс ни разу не пришлось пожалеть об этом. Правда, слугам не нравилась его уединенность, и сейчас слуг в доме вообще не было. Но Аликс, изголодавшись по домашней работе, находила истинное удовольствие в том, чтобы приготовить вкусную еду и вести хозяйство. За садом, в котором было множество великолепных цветов, ухаживал старик-садовник, живший в деревне и приходивший в коттедж «Соловей» два раза в неделю.

Завернув за угол дома, Аликс увидела садовника, склонившегося над цветами. Она удивилась, — он работал в их саду по понедельникам и пятницам, а сегодня была среда.

— Джордж, что вы здесь делаете? — спросила она, подходя к нему.

Старик выпрямился и хихикнул, поправляя старенькую кепку.

— Я так и думал, что вы удивитесь, мэм. В пятницу наш сквайр устраивает праздник, вот я и сказал себе: мистер Мартин и его добрая жена не будут против, если я один раз приду в среду вместо пятницы.

— Конечно, нет, — сказала Аликс. — Надеюсь, вы славно повеселитесь.

— Да уж, так оно и будет, — просто сказал Джордж. — Хорошо, когда можешь попить и поесть досыта, зная, что не ты платишь. Наш сквайр всегда хорошо угощает своих арендаторов. А еще, сударыня, видно, я вас уж не увижу до вашего отъезда, так не будет ли указаний на время вашего отсутствия? Вы еще не решили, когда вернетесь, мэм?

— Но я никуда не собираюсь.

— Разве вы не едете завтра в Лондон? — удивился Джордж.

— Нет. С чего это вы взяли?

Джордж пожал плечами:

— Вчера я встретил в деревне хозяина. Он сказал, что вы вместе с ним едете завтра в Лондон и неизвестно когда вернетесь.

— Чепуха! — рассмеялась Аликс. — Должно быть, вы что-нибудь не так поняли.

И все-таки ей захотелось узнать, что же Джеральд сказал в действительности. Ехать в Лондон? Ей никогда в голову не приходило еще раз побывать в Лондоне.

— Ненавижу Лондон, — вдруг вырвалось у нее.

— А-а, — спокойно протянул Джордж, — наверное, я и вправду что-нибудь не так понял, а все же… Он ведь ясно сказал. Ну, я рад, что вы остаетесь. Я против того, чтоб разъезжать, а в Лондон меня и не тянет. Делать мне там нечего. Слишком уж там много сейчас автомобилей. А как только человек покупает машину, он уже не может оставаться на одном месте. Вот и мистер Эймз, бывший хозяин этого дома, прекрасный был, спокойный такой джентльмен, пока не купил машину. Не прошло и месяца, как он объявил о продаже дома. Он ведь потратил на него кругленькую сумму и кран в каждой спальне, и электричество провел, и все такое. «Вы никогда не увидите своих денег», говорю ему. А он мне отвечает: «Зато я получу за дом две тысячи чистенькими». Так оно и вышло.

— Он получил три тысячи, — улыбаясь, поправила старика Аликс.

— Две тысячи, — повторил Джордж. — все еще тогда только и говорили что об этой сумме.

— Да нет же, он получил три тысячи, — настаивала Аликс.

— Женщины ничего не понимают в цифрах, — стоял на своем Джордж. — Ведь не будете же вы утверждать, что мистер Эймз имел наглость требовать с вас три тысячи?

— Он не со мной разговаривал, а с мужем.

Джордж снова склонился над клумбой.

— Цена была две тысячи, — упрямо повторял он.

Аликс не стала с ним спорить. Она пошла к одной из дальних клумб и стала собирать цветы. Возвращаясь домой с душистым букетом, она вдруг заметила какой-то маленький предмет темно-зеленого цвета, выглядывавший из-под листьев. Она подняла его — это оказалась записная книжка ее мужа. Она открыла ее и с интересом стала читать записи.

Почти с самого начала их семейной жизни она заметила, что Джеральд, эмоциональный и импульсивный по натуре, отличался необыкновенной аккуратностью и методичностью. Для него было очень важно, чтобы они ели строго в одно и то же время, и он всегда аккуратно распределял все свое время на каждый следующий день.

Просматривая книжку, она наткнулась на запись, показавшуюся ей забавной. Запись была датирована 14 мая и гласила; «Женитьба на Аликс. Церковь Св. Петра, 2.30».

«Глупенький», — улыбнулась Аликс, переворачивая страницу. И вдруг «среда, 18 июня». Да это же сегодня! Аккуратным, четким почерком Джеральда было написано: «9 ч. вечера». И больше ничего. «Что это он собирается делать в 9 ч. вечера?» — удивилась Аликс. И улыбнулась, подумав, что если бы у Джорджа была какая-нибудь любовная история, то уж эта записная книжка рассказала бы ей все. В ней непременно было бы имя той, другой женщины. Она лениво перелистала последние страницы, где были какие-то даты, непонятные деловые записи и только одно женское имя — ее собственное. И все же, положив книжку в карман и продолжая свой путь к дому, она почувствовала, что ее охватывает смутное беспокойство. Она так ясно вспомнила слова Дика, как будто бы сейчас он стоял рядом с ней и говорил: «Этот человек тебе совершенно чужой. Ты о нем ничего не знаешь!»

И правда. Что она знала о нем? А ведь Джеральду сорок лет, у него, конечно, были женщины до нее…

Она не хотела об этом думать. У нее сейчас, более неотложные дела.

Нужно ли мужу рассказывать, что звонил Дик Виндифорд? Очень возможно, что Джеральд мог встретиться с ним а деревне. Тогда, придя домой, он непременно упомянул бы об этом, и дело уладилось бы само собой. Или… Аликс поняла, что не имеет ни малейшего желания рассказывать мужу об этом. Ведь если она скажет ему, он обязательно пригласит Дика прийти к ним. Тогда ей пришлось бы объяснять, что Дик сам собирался их навестить, но она под благовидным предлогом отказала ему. И тогда Джеральд спросит, зачем она это сделала, что она скажет? О своем странном сне? Но он только посмеется или хуже подумает, что она придавала этому визиту какое-то значение, хотя на самом деле он ничего особенного для нее не представлял.

В конце концов, мучаясь от стыда, она решила ничего не говорить.

Это была ее первая тайна от мужа, и ей стало не по себе.

Незадолго до ужина, услышав, что Джеральд возвращается, она поспешила на кухню и притворилась, что очень занята приготовлением еды, чтобы скрыть свое смущение.

Сразу же было ясно, что Джеральд не видел Дика Виндифорда. Аликс почувствовала облегчение и в то же время растерянность — она ничего не скрывала от мужа (раньше). Только после неприхотливого ужина, когда они оба сидели в отделанной дубом столовой, через распахнутые окна которой проникал душистый ночной воздух, Аликс вспомнила о записной книжке.

— А вот чем ты поливал сегодня цветы, — сказала она и бросила книжку ему на колени.

— Наверное, уронил где-нибудь в саду.

— Да. И теперь я знаю все твои секреты.

— Невиновен, — покачал головой Джеральд.

— А что за любовное свидание ты назначил на девять часов сегодня вечером?

— Ах, это… — В первый момент он казался ошеломленным, но через секунду весело улыбнулся, как будто вспомнил что-то смешное. — Это любовное свидание с очень красивой девушкой, Аликс. У нее каштановые волосы и голубые глаза, и она очень похожа на тебя.

— Не понимаю, — сказала Аликс с наигранной серьезностью. — Ты уклоняешься от ответа.

— Нет. Собственно говоря, я написал это, чтоб не забыть проявить сегодня несколько негативов. Я хочу, чтоб ты мне помогла.

Джеральд Мартин был заядлым фотографом. У него был фотоаппарат, правда, немного старомодный, но с отличными линзами, и он проявлял пластинки в подвале, который приспособил под фотолабораторию.

— И это нужно сделать точно в девять часов, — подразнила мужа Аликс.

— Дорогая моя девочка, — в его голосе чувствовалось раздражение, — все всегда следует точно планировать. Тогда и работу свою сделаешь как надо.

Некоторое время Аликс сидела молча, наблюдая за мужем. Запрокинув голову на спинку стула, он курил: резкие линии его чисто выбритого лица четко вырисовывались на темном фоне.

Внезапно непонятный страх охватил ее, и она, не удержавшись, воскликнула:

— О, Джеральд, как бы я хотела знать о тебе больше!

Он удивленно воззрился на нее.

— Но, Аликс, дорогая, ты же все знаешь обо мне. Я рассказывал тебе о своем детстве в Нортумберленде, о своей жизни в Южной Африке и о том, как десять лет жил в Канаде, где мне повезло и я разбогател.

— Это все дела! — усмехнулась Аликс.

— А-а, знаю, о чем тебе хотелось бы знать! — внезапно рассмеялся Джеральд. — Все вы, женщины, одинаковы. Ничто не интересует вас так, как личные дела.

Почувствовав, что у нее пересыхает в горле, Аликс невнятно пробормотала:

— Но, были же у тебя другие женщины. Я хочу сказать… если бы я знала…

Она замолчала. Джеральд нахмурился; когда он заговорил, в голосе его не было и тени добродушия.

— Ты веришь, Аликс, в эту… «комнату Синей Бороды»? В моей жизни были женщины; да, я этого не отрицаю. Да ты бы мне и не поверила, если б я вздумал отрицать. Но я могу поклясться, что ни одна из них не значила для меня так много, как ты.

Искренность, прозвучавшая в его голосе, успокоила Аликс.

— Удовлетворена? — улыбаясь, спросил он. Во взгляде его сквозило любопытство. — Что заставило тебя говорить об этих вещах именно сегодня?

Аликс встала и начала беспокойно ходить по комнате.

— Сама не знаю. Я весь день нервничала.

— Странно, — вполголоса, как бы про себя, пробормотал Джеральд. — Очень странно, — повторил он.

— Почему странно?

— Девочка моя дорогая, не смотри на меня так. Я только сказал, что это странно, потому что обычно ты такая спокойная и ласковая.

Аликс через силу улыбнулась.

— Сегодня все, как нарочно, меня раздражает, — призналась она. — Старый Джордж еще вбил себе в голову, что мы собираемся ехать в Лондон. Он сказал, что узнал об этом от тебя.

— Где ты его видела? — резко прозвучал голос Джеральда.

— Он пришел поработать сегодня за пятницу.

— Проклятый старый дурень, — рассердился Джеральд.

С удивлением Аликс увидела, как исказилось лицо Джеральда. Она никогда не видела его таким злым. Заметив ее изумление, Джеральд попытался овладеть собой.

— Но он действительно выживший из ума старый дурень, — повторил он.

— Что такого ты мог ему сказать, что он так подумал?

— Я? Я ничего не сказал. По крайней мере… а-а, да, вспомнил. Я как-то вскользь пошутил, что мы едем в Лондон, а он принял это всерьез. А может, просто не расслышал. Ты, конечно, объяснила ему?

— Ну да. Но он принадлежит к такому сорту стариков, которые, если уж вобьют себе что-нибудь в голову, так уж их ни за что не разубедить.

И Аликс рассказала, как Джордж настаивал, что за коттедж заплачено только две тысячи рублей.

Помолчав немного, Джеральд медленно произнес:

— Эймс хотел получить две тысячи наличными, а оставшуюся тысячу — по закладным. Вот откуда у старика заблуждение.

— Ну вот, все и прояснилось, — согласилась Аликс.

Она взглянула на настенные часы и лукаво указала на них:

— А мы должны приниматься за работу. Уже на пять минут опоздали.

На лице Джеральда появилась странная улыбка.

— Я передумал, — спокойно сказал он. — Сегодня я не буду заниматься фотографией.

Ум женщины — любопытная вещь. Отправляясь спать, Аликс была спокойна и безмятежна. Ее пошатнувшееся счастье снова было безоблачным, как раньше. Но к вечеру следующего дня она поняла, что что-то мешает ощущению счастья. Дик Виндифорд больше не звонил, но ей казалось, что именно он — причина ее смутного беспокойства. Снова и снова она вспоминала его слова: «Этот человек тебе совершенно чужой. Ты о нем ничего не знаешь». И сейчас же в памяти возникло лицо мужа, когда он говорил: «Ты веришь в эту… „комнату Синей Бороды“?» Зачем он это сказал? В его словах звучало предостережение — почти угроза: лучше не копайся в моей жизни.

К утру пятницы Аликс была уже убеждена, что у Джеральда есть другая женщина — «комната Сидней Бороды», которую он старательно пытался от нее скрыть.

Медленно пробуждавшаяся ревность теперь захватила ее. На 9 часов вечера он назначил свидание! Не придумал ли он на ходу, что собирался проявлять негативы?

Каких-нибудь три дня тому назад она могла бы поклясться, что вдоль и поперек знает своего мужа. Теперь же он казался ей чужим человеком, о котором она ничего не знала. Она вспомнила его беспричинную злобу на старого Джорджа; это было так не похоже на обычно уравновешенного Джеральда. Этот, возможно, пустяк раскрыл ей глаза: а ведь она совсем не знает, что за человек ее муж.

В пятницу ей нужно было сходить в деревню, чтобы купить что-нибудь. Она сказала об этом Джеральду, предложив ему остаться в саду. Он горячо отверг этот план и настоял, что сам пойдет в деревню, а она останется дома. Это ее немного удивило. Она вынуждена была уступить ему, но его настойчивость и удивила, и встревожила ее. Почему он так старался помешать ей идти в деревню?

И вдруг ее осенило, разве не могло случиться так, что Джеральд встретил Дика Виндифорда, не сказав ей об этом ни слова? Ведь ее собственная ревность, дремавшая до сих пор, только сейчас проснулась. Могло ж то же самое случиться и с Джеральдом? Разве не мог он беспокоиться о том, чтобы Аликс больше не встречалась с Диком Виндифордом. Это предположение настолько все объяснило, настолько успокаивало Аликс, что она приняла его полностью.

И все же шло время, и она почувствовала смутное беспокойство. Она старалась подавить в себе желание, возникшее у нее, как только ушел Джеральд. Наконец, успокоив свою совесть тем, что в комнате Джеральда действительно нужно как следует убраться, она поднялась в комнату мужа. Она взяла с собой тряпку, будто действительно намеревалась приняться за уборку.

«Если б я была уверена, если б я только была уверена», — твердила она себе.

Напрасно она уверяла себя, что, если и было что-нибудь компрометирующее Джеральда, он давно уже все уничтожил. Другой голос говорил ей, что иногда мужчины хранят изобличающие их улики из-за чрезмерной сентиментальности.

Наконец Аликс не выдержала. С горящими от стыда щеками, задыхаясь от волнения, она просматривала пачки писем и документов, осмотрела даже все карманы.

Она не смогла заглянуть в два ящика — нижний комода и маленький ящик с правой стороны письменного стола. Но теперь Аликс не испытывала стыда. Она была уверена, что в одном из этих ящиков она найдет улику против той женщины, которая существовала в прошлом Джеральда и полностью овладела сознанием Аликс. Она вспомнила, что Джеральд оставил свои ключи на буфете внизу. Она принесла их и стала подбирать подходящий. Третий ключ подошел к ящику письменного стола. Аликс нетерпеливо открыла его. В нем лежал бумажник, туго набитый банкнотами, а у задней стенки лежала пачка писем, завязанная тесьмой. Задыхаясь, Аликс развязала пачку. Ее лицо залилось краской стыда, она бросила письма в ящик, закрыла и заперла его. Письма были ее собственные — она писала их Джеральду до замужества.

Теперь она взялась за комод — больше из-за того, чтобы не оставалось сомнений в том, что она сделала все, что хотела. Она уже не ждала, что найдет там то, что искала.

К ее досаде, ни один из ключей Джеральда не подходил к этому ящику. Не соглашаясь на поражение, Аликс отправилась в другие комнаты и принесла связки ключей. Наконец ключ от пустой гардеробной подошел. Она повернула ключ и выдвинула ящик. Но в нем не было ничего, кроме свертка газетных вырезок, уже пожелтевших от времени и покрывшихся пылью.

Аликс облегченно вздохнула. Однако ей было любопытно узнать, что это так интересовало Джеральда, что он хранит этот пыльный сверток. Почти все вырезки были из американских газет, вышедших несколько лет назад. В них описывался известный процесс над мошенником и многоженцем Чарлзом Леметром.

Леметр подозревался в том, что убивал женщин, ставших жертвами. Под полом дома, который он арендовал, был найден женский скелет, и о большинстве женщин, на которых он «женился», больше никто никогда не слышал.

Он блестяще защищался от предъявленного ему обвинения. Помогал ему один из самых лучших адвокатов США.

В Шотландии решение присяжных заседателей звучит в таких случаях так: «Преступление не доказано». Именно по этой причине он был объявлен невиновным в главном обвинении, предъявленном ему, хотя и был приговорен к тюремному заключению за другие преступления.

Аликс вспомнила, как взволновал всех тот процесс, а потом — побег Леметра через три года. Его не поймали. Личность этого человека и его необыкновенная власть над женщинами долго обсуждались на страницах английских газет. Там же описывались его возбужденное состояние на суде, его страстные протесты; писали о том, как иногда силы внезапно покидали его из-за болезни сердца, хотя невежественные люди считали, что это была лишь ловкая игра.

В одной из вырезок была помещена фотография. Аликс с некоторым интересом рассматривала длиннобородого, похожего на ученого джентльмена.

Кого он напоминал ей? Внезапно, потрясенная, она поняла, что это был Джеральд. Глаза и брови у мужчины на фотографии очень походили на глаза и брови Джеральда. Она стала читать текст под фотографией. Ей показалось, что некоторые даты, упомянутые там, она видела в его записной книжке, и это были те самые дни, когда он разделывался со своими жертвами.

Одна из женщин выступала свидетельницей и уверенно опознала заключенного по маленькой родинке на кисти его левой руки, как раз ниже ладони.

Аликс выронила бумаги и покачнулась. На кисти левой руки, как раз ниже ладони, у ее мужа был маленький шрам.

Комната поплыла у нее перед глазами. Позже она недоумевала, как это она сразу так уверилась в том, что Джеральд Мартин — это Чарлз Леметр. Она знала это, сразу же в это поверила.

Отдельные эпизоды всплывали в ее памяти как составные части картины-загадки: деньги, заплаченные за дом, — ее деньги, только ее деньги; облигации, которые она ему доверила. Даже ее сон приобретал значение.

Неосознанно она всегда боялась Джеральда Мартина и хотела избавиться от него. И помощи она ждала, так же неосознанно, от Дика Виндифорда. И это тоже объясняло ту легкость, с которой она восприняла правду, без сомнения и колебаний. Она была должна стать очередной жертвой Леметра. Может быть, очень скоро…

Она вскрикнула, вспомнив запись в его книжке: «среда, 9 ч. вечера». Подвал, в котором так легко было вытащить из стенки камень! Все было запланировано на вечер среды. Но записывать это в записной книжке, не изменяя своей методичности, — это же безумие! Нет, это было логично. Джеральд всегда делал заметки, планируя что-нибудь. Убийство было для него таким же бизнесом, как и всякое другое дело.

Но что спасло ее? Что вообще могло ее спасти? Сжалился в последнюю минуту? Нет. Ее вдруг осенило: старый Джордж. Теперь ей стал понятен гнев мужа, который он не смог сдержать. Без сомнения, он уже подготавливает почву, говоря всем, кого встречал, что они на следующий день едут в Лондон.

А потом Джордж неожиданно пришел поработать в саду, упомянув ей об этом разговоре, а она сказала ему, что не собирается в Лондон. Слишком рискованно было убивать ее в тот вечер — Джордж мог запомнить ее слова. Она едва спаслась! Ведь не упомяни она тогда о том пустячном разговоре… Аликс содрогнулась.

Нельзя было терять ни минуты. Она сейчас же, до его прихода, должна бежать отсюда.

Аликс торопливо положила сверток на место и заперла ящик.

Вдруг она застыла на месте: она услышала скрип калитки, ведущей на дорогу. Вернулся муж. На мгновение Аликс оцепенела. Потом на цыпочках подошла к окну и осторожно выглянула из-за занавески.

Да, это был муж. Он улыбался чему-то и мурлыкал какую-то песенку. Аликс чуть не умерла от страха, увидев, что муж нес в руках. Это была совершенно новая лопата.

Аликс тотчас же поняла, что это должно было произойти сегодня вечером…

Но у нее еще был шанс. Джеральд, мурлыча свою песенку, завернул за угол дома. Не колеблясь ни секунды, Аликс бросилась вниз по лестнице. Но, выскочив из дома, она натолкнулась на Джеральда, появившегося с другой стороны коттеджа.

— Хэлло! Куда это ты так спешишь? — удивился Джеральд.

Аликс отчаянно старалась казаться спокойной, как всегда. Сейчас у нее не было возможности — убежать, но если она будет осторожной и не вызовет у него подозрений, эта возможность может появиться позже. Может, даже сейчас…

— Я хотела прогуляться до конца этой тропинки и обратно, — Аликс почувствовала, как слабо и неуверенно звучал ее голос.

— Хорошо, — сказал Джеральд. — Я пойду с тобой.

— Нет… пожалуйста, не нужно, Джеральд. Я… у меня голова немного болит, и нервы шалят — лучше я пройдусь одна.

Он внимательно посмотрел на нее. Она заметила, как в глазах его промелькнуло подозрение.

— Что с тобой, Аликс? Ты такая бледная. Дрожишь вся.

— Нет, ничего, — улыбнулась Аликс, изо всех сил стараясь казаться естественной. — Просто у меня разболелась голова. Погуляю — и все пройдет.

— Напрасно ты стараешься от меня отделаться, — смеясь, объявил Джеральд. — Я иду с тобой, хочешь ты этого или нет.

Она не отважилась настаивать. Если только он заподозрит, что она знает… С трудом ей удалось взять себя в руки и вести себя более или менее естественно. Однако она с тревогой заметила, что он время от времени искоса поглядывает на нее, как будто подозревая что-то. Она чувствовала, что его подозрение не ослабевало.

Когда они вернулись в дом, он настоял, чтобы она легла, принес одеколон и натер ей виски. Он был, как всегда, заботливым и внимательным мужем. Она чувствовала себя такой беспомощной, как будто попала в западню.

Он ни на минуту не оставлял ее одну. Отправившись вместе с ней на кухню, он помог ей принести оттуда их простой ужин, который она приготовила заранее.

За ужином кусок застревал у нее в горле, но она заставляла себя есть и даже казаться веселой и естественной. Сейчас она знала, что борется за свою жизнь. Она была один на один с этим человеком, полностью в его власти, и помощи ждать было неоткуда, — до Деревни было несколько миль. Единственным ее шансом было усыпить его подозрения настолько, чтобы он оставил ее одну на несколько минут. За это время она успела бы спуститься в холл к телефону и вызвала бы помощь. Теперь она надеялась только на это.

И вдруг надежда на спасение пришла с другой стороны. Она вспомнила, как Джеральд отказался от своего плана в первый раз. Что, если сказать ему, что сегодня их собирается навестить Дик Виндифорд? Она чуть было не сказала об этом, но тут же передумала. Этому человеку дважды не помешаешь. Под его внешним спокойствием крылась решимость, он был радостно возбужден — это вызывало у нее отвращение. Она лишь ускорила бы преступление. Он бы сразу же убил ее, а затем спокойно позвонил бы Дику и сочинил бы что-нибудь о том, что они неожиданно уезжают. О! Если бы Дик пришел к ним вечером! Если бы Дик… Внезапно ее осенила идея. Она осторожно, искоса, посмотрела на мужа, боясь, что он прочтет ее мысли по глазам. Теперь, когда у нее появился план спасения, мужество вернулось к ней. Она стала такой естественной, что сама удивилась.

Она приготовила кофе и вынесла его на веранду, где они часто сиживали по вечерам в хорошую погоду.

— Кстати, — вдруг сказал Джеральд, — сегодня будем печатать фотографии, немного позднее.

У нее по спине побежали мурашки, но она безразличным тоном возразила:

— Ты что, один не сможешь? Я сегодня немного устала.

— Да это недолго. — Джеральд улыбнулся своим мыслям. — А, кроме того, я обещаю тебе, что после этого ты не будешь чувствовать усталости.

Эти слова, казалось, позабавили его. Аликс содрогнулась. Она должна выполнить свой план сейчас — или никогда.

Она поднялась.

— Я хочу позвонить мяснику, — небрежно сказала она. — Посиди пока здесь.

— Мяснику? В такое позднее время?

— Глупенький, ну конечно, его магазин уже закрыт. Но он наверняка дома.

Завтра ведь суббота, и мне хочется, чтоб он принес мне телячьи отбивные, пока кто-нибудь еще у него их не забрал. Добрый старик все сделает для меня.

Она быстро вошла в дом, закрыв за собой дверь. Она слышала, как Джеральд сказал: «Не закрывай дверь», — и сразу же спокойно ответила:

— Мошкара налетит в открытую дверь. Ненавижу мошкару. Ты что, глупенький, боишься, что я буду кокетничать с мясником?

Оказавшись одна, она схватила телефонную трубку и набрала номер гостиницы «Герб путешественника». Ее сразу же соединили.

— Это мистер Виндифорд? Нет? А он все еще в гостинице? Я могу с ним поговорить?

Тут сердце ее дрогнуло: дверь открылась, и в холл вошел муж.

— Ну, уходи, Джеральд, — обиженно сказала она. — Я ужасно не люблю, когда кто-нибудь слушает мой разговор по телефону.

Джеральд только рассмеялся и уселся на стул.

— Ты действительно звонишь мяснику? — насмешливо спросил он.

Аликс была в отчаянии: план ее провалился. Через минутку Дик Виндифорд возьмет трубку. Может быть, рискнуть и крикнуть в трубку, моля о помощи?

Нервничая, она то нажимала, то опускала рычаг телефона, и ей тут в голову пришел новый план. Если нажать на рычаг, то ее голос на другом конце линии не услышат.

«Это очень трудно будет сделать, — подумала она. — Мне нужно все время помнить, что я разговариваю с мясником, и ни разу не запнуться. Но я верю, что смогу, должна это сделать».

В этот момент она услышала в трубке голос Дика Виндифорда. Она глубоко вздохнула и, начав говорить ослабила рычаг:

— Это миссис Мартин, из коттеджа «Соловей». Приходите, пожалуйста (она нажала на рычаг), завтра утром и принесите шесть хороших телячьих отбивных (она снова опустила рычаг). Это очень важно (нажала на рычаг). Благодарю вас, мистер Хексуори. Надеюсь, вы не против, что я позвонила так поздно, но эти котлеты для меня просто (она отпустила рычаг) дело жизни и смерти и (снова нажала на рычаг). Очень хорошо — завтра утром (отпустила рычаг) как можно скорее.

Она повесила трубку и повернулась к мужу, тяжело дыша.

— Так вот как ты разговариваешь с мясником, а? — заметил Джеральд.

— Обыкновенно, как любая женщина, — небрежно ответила она, еле сдерживая волнение.

Джеральд ничего не заподозрил. А Дик, даже если он не понял, придет.

Она прошла в гостиную и включила свет. Джеральд вошел вслед за ней.

— Кажется, ты сейчас в очень хорошем настроении? — спросил он, глядя на нее с любопытством.

— Да, — ответила жена. — Голова перестала болеть.

Она села на свое обычное место и улыбнулась мужу, опустившемуся в кресло напротив нее. Она спасена. Сейчас только двадцать пять минут девятого. До девяти Дик успеет прийти.

— Мне не очень понравился кофе, который ты мне налила. Он был горький, — пожаловался Джеральд.

— Это я попробовала новый сорт. Больше я не буду его брать, раз тебе не нравится, милый.

Аликс взялась за рукоделие. Джеральд начал читать книгу. Прочитав несколько страниц, он посмотрел на часы и отбросил книгу:

— Половина девятого. Пора идти в подвал и приниматься за работу.

Рукоделие выскользнуло из рук Аликс.

— О нет еще. Давай подождем до девяти часов.

— Нет, девочка моя. Уже половина девятого — я планировал на это время.

Да и ты сможешь раньше лечь спать.

— Но мне хочется подождать до девяти.

— Ты же знаешь, что я всегда твердо держусь своего распорядка. Идем, Аликс. Я не собираюсь ждать ни одной минуты.

Аликс взглянула на него, и ее невольно охватил ужас. Джеральд сбросил маску. Руки его подергивались, глаза возбужденно блестели, он то и дело облизывал пересохшие губы. Он уже и не пытался скрыть свое возбуждение. «И правда, — подумала Аликс, — он не может ждать, он как одержимый». Джеральд подошел к ней и, взяв ее за плечи, резко поднял на ноги.

— Ну же, моя девочка, — не то я тебя понесу туда.

Он произнес эти слова веселым тоном, но в его голосе прозвучала жестокость, которая ее ужаснула. Последним усилием она вырвалась из его рук и, съежившись от страха, прислонилась к стене. Она была бессильна. Она не могла убежать, не могла ничего сделать, а он подходил к ней.

— Ну, Аликс…

— Нет-нет!

Она вскрикнула и беспомощно вытянула руки вперед, пытаясь защититься.

— Джеральд… постой… я должна тебе что-то сказать… признаться…

Он и вправду остановился.

— Признаться? — В его голосе прозвучало любопытство.

— Да, признаться.

Она придумала это на ходу, стараясь заинтересовать его.

— Наверное, бывший любовник, — презрительно усмехнулся он.

— Нет. Другое. Ты бы назвал это… да, ты бы назвал это преступлением.

Она сразу же увидела, что попала в точку, что он заинтересован, и успокоилась. Она опять почувствовала себя хозяйкой положения.

— Ты бы лучше снова сел, — спокойно сказала она, пересекла комнату и села на свой стул.

Она даже нагнулась и подняла свое рукоделие. Но, сохраняя; внешнее спокойствие, она лихорадочно придумывала, что сказать дальше, потому что ее рассказ должен удерживать его здесь до того времени, когда к ней придут на помощь.

— Я говорила тебе, — медленно начала она, — что я пятнадцать лет работала стенографисткой. Это не совсем так. Дважды я бросала работу. В первый раз я это сделала, когда мне было двадцать два года. Я встретила человека, пожилого, с небольшим капиталом. Он влюбился в меня и попросил выйти за него замуж. Я приняла его предложение. Мы поженились. — Она помолчала. — Я уговорила его застраховать на меня свою жизнь.

Тут Аликс увидела, как на лице Джеральда появилось выражение острого интереса. Она продолжала с большей уверенностью.

— Во время войны я некоторое время работала в аптеке при госпитале. Там я имела доступ к редким лекарствам и ядам.

Она замолчала, как бы задумавшись. Теперь уже не было сомнений, что он нетерпеливо ждет продолжения. Убийца наверняка интересуется убийствами. Она с успехом сыграла на этом. Она украдкой взглянула на часы — было без двадцати пяти девять.

— Существует такой яд, в виде мелкого белого порошка. Щепотка его означает смерть. Может быть, ты знаешь что-нибудь о ядах?

Она с тревогой ждала ответа. Если он был знаком с ядами, ей нужно быть осторожнее.

— Нет, — ответил Джеральд. — Я о них очень мало знаю.

Она облегченно вздохнула.

— Ты, конечно, слышал о гиосциамине? Этот яд не оставляет никаких следов. Любой врач признает разрыв сердца. Я украла немного яду и держала его у себя.

Она снова замолчала, собираясь с силами.

— Продолжай, — сказал Джеральд.

— Нет. Я боюсь. Я не могу рассказать тебе. В другой раз.

— Нет, сейчас, — нетерпеливо возразил ей Джеральд.

— Мы были женаты уже месяц. Я очень хорошо относилась к своему пожилому мужу, была добра и заботлива. Он расхваливал меня всем нашим соседям. Все знали, какая я была преданная жена. По вечерам я всегда сама делала ему кофе. Однажды вечером, когда мы были одни, я положила в его чашку щепотку смертоносного порошка…

Аликс замолчала, осторожно вдевая в иголку новую нитку. В этот момент она могла поспорить с величайшими актрисами мира, хотя в жизни не играла на сцене. Сейчас же она играла роль хладнокровной убийцы.

— Все обошлось очень спокойно. Я сидела и наблюдала за ним. Он начал задыхаться, сказал, что ему не хватает воздуха. Я открыла окно. А потом он сказал, что никак не может встать со стула. Через никоторое время он был мертв.

Она улыбнулась. Было без четверти девять. Теперь-то Дик успеет наверняка.

— Сколько ты получила по страховому полису?

— Около двух тысяч фунтов. Я играла на бирже и потеряла все. Вернулась на свою работу. Но я не собиралась там долго задерживаться. Я встретила другого человека. Фамилия у меня была снова девичья, он не знал, что я уже была замужем. Он был моложе, выглядел довольно хорошо и был богат. Мы поженились в Сассексе. Он не хотел страховать на меня свою жизнь, зато составил завещание в мою пользу. Он, как и первый муж, любил, чтобы я сама готовила ему кофе. — Аликс задумчиво улыбнулась. — Я делаю очень хороший кофе. — Затем продолжала:

— В деревне, где мы жили, у меня было несколько друзей. Они очень жалели меня, когда мой муж внезапно умер от разрыва сердца однажды после ужина. Не знаю даже, зачем я вернулась на свою прежнюю работу.

Второй муж оставил мне около четырех тысяч фунтов. На этот раз я не играла на бирже, я выгодно поместила свой капитал. Потом, видишь ли…

Ей пришлось остановиться. Джеральд, с лицом, налитым кровью, задыхаясь, указывал на нее трясущимся пальцем:

— Кофе! Боже мой! Кофе!

Она удивленно на него уставилась:

— Теперь я понимаю, почему он был горьким! Ты дьявол! Снова взялась за свои фокусы! — Он ухватился за ручки кресла, готовый прыгнуть на нее. — Ты меня отравила!

Аликс отбежала к камину. В ужасе она хотела все отрицать, но остановилась. В следующее мгновение он схватит ее. Она собрала все свои силы упорно не отрывала глаз от его лица.

— Да, — сказала она. — Я отравила тебя. Яд уже действует. Сейчас ты уже не сможешь встать с кресла… Не сможешь двигаться…

Если бы ей удалось продержать его в кресле хотя бы несколько минут!..

А! Что это? Шаги на тропинке. Скрип калитки. Вот они уже у самого дома.

Открылась входная дверь.

— Ты не можешь двинуться с места, — с силой повторила она.

Потом она промчалась мимо него, выскочила из комнаты и, почти теряя сознание, упала на руки Дика Виндифорда.

— Боже мой, Аликс! — воскликнул он и обернулся к высокому, пышущему здоровьем мужчине в полицейской форме. — Пойдите и посмотрите, что там происходит.

Он осторожно положил Аликс на кушетку и склонился над ней.

— Маленькая моя, — проговорил он. — Моя бедная маленькая девочка. Что с тобой здесь делали?

Веки ее затрепетали, и она слабым голосом произнесла его имя.

Дик пришел в себя, когда полицейский тронул его за руку.

— Там ничего нет, сэр. Только в кресле сидит человек. Похоже, он очень испуган и…

— И что же?

— Он… мертв, сэр.

Они оба вздрогнули, услышав голос, Аликс. Она говорила, как во сне, с закрытыми глазами.

— И через некоторое время… он был мертв. Она цитировала чьи-то слова.

Девушка в поезде

— Ну и ну! — раздраженно пробормотал Джордж Роулэнд, глядя на серый фасад здания, из которого он только что вышел.

Оно должно было демонстрировать власть денег — и эта власть в лице Уильяма Роулэнда, дядюшки вышеназванного Джорджа, только что вполне определенно заявила о себе. В течение всего десяти минут молодой человек, которого ожидала блестящая карьера, наследник дядюшкиных богатств, стая одним из многочисленных безработных.

«И он даже не дал мне пособия по безработице, — мрачно подумал мистер Роулэнд. — А ведь единственное, на что я способен, — это кропать стишки, которым грош цена. На большее меня не хватает».

«И все из-за этой вчерашней дурацкой вечеринки», — грустно подумал он.

Дурацкой вечеринкой он назвал вчерашний бал в Ковентгарден. Мистер Роулэнд вернулся с него немного поздно — или слишком рано — и в таком состоянии, что не мог с полной уверенностью сказать, возвращался ли он вообще. Роджерс, дворецкий его дяди, был толковый малый и смог дать ему наутро исчерпывающие объяснения по этому поводу. Голова, раскапывающаяся от боли, чашка крепкого чая… Появление на службе без пяти двенадцать вместо половины десятого предвещало катастрофу. Мистер Роулэнд-старший, который в течение двадцати четырех лет сквозь пальцы смотрел на все это, а теперь еще и платил Джорджу жалованье, как и положено поступать родственникам, неожиданно прозрел, и все предстало перед ним в новом свете. Бессвязность ответов Джорджа (рот молодого человека все еще открывался и закрывался, как какой-то инструмент средневековой инквизиции) надолго неприятно поразила его. Несколькими крепкими выражениями Уильям Роулэнд отправил своего племянника плыть по воле волн, а сам вернулся к своим прерванным делам, касающимся нефтяных промыслов Перу.

Джордж Роулэнд распрощался с офисом своего дядюшки и отправился в Сити. Джордж мыслил рационально. Он решил, что хороший завтрак не помешает ему разобраться в сложившейся ситуации. И он позавтракал. Потом он отправился домой, в фамильный особняк. Роджерс отпер дверь. Его лицо не выразило никакого удивления по поводу возвращения Джорджа в столь неурочное время.

— Добрый день, Роджерс. Будь любезен, уложи, пожалуйста, мои вещи. Я уезжаю отсюда.

— Слушаю, сэр. У вас небольшая поездка?

— Довольно продолжительная, Роджерс. Я сегодня уезжаю в колонии.

— В самом деле, сэр?

— Да. Для этого, кажется, нужна хорошая лодка. Ты разбираешься в лодках, Роджерс?

— Чьи колонии вы собираетесь посетить, сэр?

— У меня нет никаких определенных планов. Я бы поехал в любую. Ну, скажем, в Австралию. Что ты на это скажешь, Роджерс?

Роджерс сдержанно кашлянул.

— Гм, сэр. Я слышал, что где-то есть контора, куда принимают всех, кто действительно хочет работать.

Мистер Роулэнд бросил на него взгляд, полный интереса и восхищения.

— Весьма лаконично, Роджерс. Как раз то, о чем я и сам думал. Я не поеду в Австралию, сегодня во всяком случае. Принеси мне справочник. Мы выберем что-нибудь поближе.

Роджерс принес справочник. Джордж открыл его наугад и быстро стал листать.

— Персия — слишком далеко, мост Патни — слишком близко. Рамсгэйт? Не думаю. Рейгэйт также меня не вдохновляет. Что за штука! Тут есть место, которое называется Замок Роулэнд. Ты когда-нибудь о нем слышал, Роджерс?

— Я полагаю, сэр, что туда можно доехать с вокзала Ватерлоо.

— Роджерс, что ты за человек! Ты все знаешь. Ну и ну, Замок Роулэнд! Интересно, что это за местечко.

— Я бы сказал, сэр, что это очень небольшое местечко.

— Это даже лучше, меньше конкурентов. В воздухе этой тихой, маленькой деревушки до сих пор чувствуется старый феодальный дух. Последнего из Роулэндов должны там встретить с искренним уважением. Я бы не удивился, если б они через неделю избрали меня своим мэром.

Он захлопнул справочник.

— Выбор сделан. Собери мне маленький саквояж, Роджерс. Передай мой привет повару. Его зовут Дик Вайтингтон, ты знаешь. Спроси его, не будет ли он так любезен дать мне на некоторое время своего кота. Когда ты собираешься стать лорд-мэром, кот просто необходим.

— К сожалению, сэр, кот сейчас не в форме.

— Это почему же?

— У него прибавление в семействе. Восемь котят. Появились на свет сегодня утром.

— А я и не знал. Я-то думал, что кота зовут Питер.

— Именно так его и звали. Это большой сюрприз для всех.

— Да, вот пример того, что внешность бывает обманчива. Ну что ж, придется мне ехать без кота. Уложи мои вещи прямо сейчас, хорошо?

— Да, сэр.

Роджерс удалился и вернулся через десять минут.

— Вызвать такси, сэр?

— Да, пожалуйста.

Роджерс поколебался, но затем подошел к Джорджу поближе.

— Осмелюсь заметить, сэр, но если бы я был на вашем месте, то не стал бы придавать такое значение всему тому, что наговорил вам сегодня мистер Роулэнд. Он был на одном из званых обедов, и…

— Не продолжай, — сказал Джордж. — Я понял.

— И потом, его подагра… — Я знаю, знаю. Очень тяжелый вечер для тебя, Роджерс, да и для нас обоих. Но мне хотелось бы увидеть себя в замке Роулэнд — это цель моей исторической поездки, — когда я там буду выступать с речью. Просмотр почты и утренней прессы не отнимет у меня много времени, как раз пока будет готовиться фрикасе из телятины. А теперь — в Ватерлоо! — как сказал Веллингтон накануне исторического сражения.

Вокзал Ватерлоо в этот день предстал перед Джорджем не в самом лучшем виде. Поезд, который должен был доставить его до места назначения, мистер Роулэнд разыскал не сразу. Этот поезд ничем не отличался от других; в нем, казалось, почти не было пассажиров. У мистера Роулэнда было купе в вагоне первого класса как раз в самом начале состава. Туман, опустившийся на столицу, то рассеивался, то опять появлялся. Платформа была пуста, и тишину нарушали только приступы астматического кашля паровоза.

Но тут события начали развиваться с потрясающей быстротой.

Первой появилась девушка. Она рывком открыла дверь, влетела в купе, разбудив уже задремавшего было мистера Роулэнда, и воскликнула: «О! Спрячьте меня, пожалуйста, спрячьте!»

Джордж был человеком действия, ему некогда было размышлять, почему и зачем он должен это делать. В железнодорожном купе есть только одно место, где можно спрятаться, — под сиденьем. В считанные секунды девушка забралась туда, а сверху на сиденье Джордж поставил свой саквояж.

Но в этот момент в окне купе появилось лицо мужчины, искаженное яростью.

— Моя племянница! Она здесь. Где моя племянница?

Джордж, почти не дыша, полулежал в углу, углубившись в спортивную колонку вечерней газеты. Он отложил ее с видом человека, которого отвлекли от важных дел.

— В чем дело, сэр? — вежливо спросил он.

— Моя племянница! Что вы с ней сделали?

Рассудив, что лучший способ защиты — нападение, Джордж начал действовать.

— Какого черта?! — закричал он, подражая голосу собственного дядюшки.

Незнакомец замолчал, не ожидая такого яростного отпора, что позволило Джорджу разглядеть его. Он был тучен и тяжело дышал, как будто некоторое время ему пришлось бежать. Он был подстрижен en brosse[1]. Прическа, в которой выделяется каждая отдельная прядь волос, и носил усы убежденного приверженца Гогенцоллернов[2]. Он говорил с акцентом, а его осанка свидетельствовала о том, что он гораздо лучше чувствует себя в мундире, нежели без него. Джордж как истинный британец относился с известным предубеждением ко всем иностранцам, а в особенности к немцам.

— Какого черта, сэр? — зло повторил он.

— Она зашла сюда, — ответил иностранец. — Я ее видел. Что вы с ней сделали?

Джордж отложил газету и высунулся из окна.

— В чем дело? — прорычал он. — Это шантаж. Но со мной эти штучки не пройдут! Я все прочел о вас в «Дейли морнинг». Кондуктор, сюда! Сюда!

Железнодорожный служащий, заметивший перебранку, уже спешил к ним.

— Сюда, кондуктор, — произнес мистер Роулэнд высокомерным тоном, перед которым так преклоняются низшие классы. — Этот субъект докучает мне. Он пытался меня шантажировать. Он заявил, будто я спрятал тут его племянницу. Здесь полно всяких иностранцев, которые занимаются подобными штучками. Это надо наконец прекратить. Уведите его отсюда. Вот моя визитная карточка, она может вам понадобиться.

Кондуктор переводил взгляд с одного на другого. Решение было принято быстро. Опыт научил его презирать иностранцев и уважать хорошо одетых джентльменов, путешествующих первым классом.

Он положил руку на плечо навязчивого субъекта.

— А ну-ка, — сказал он, — пошли отсюда.

В этот критический момент иностранец забыл английский и разразился яростными ругательствами на своем родном языке.

— Ну хватит, — заявил кондуктор. — Ну-ка отойдите подальше отсюда. Ее тут нет.

Раздался свисток. Поезд медленно отошел от перрона.

Джордж оставался у окна до тех пор, пока был еще виден с платформы. Затем он обернулся, взял свой саквояж и забросил его на полку.

— Все в порядке. Можете вылезать, — сказал он успокоительно.

Девушка выбралась наружу.

— О боже, — вздохнула она. — Как мне благодарить вас?!

— Не стоит. Мне это доставило удовольствие, уверяю вас, — с легкостью сказал Джордж.

Он ободряюще улыбнулся ей. Взгляд ее стал озадаченным. Казалось, она ищет что-то. В это мгновение она увидела свое отражение в узком зеркале напротив и издала глубокий вздох.

Было бы ошибкой думать, что служащие подметали под сиденьями каждый день. Все говорило против этого, но, может быть, частицы пыли и дыма сами находили свой путь, подобно птице, летящей в родное гнездо. У Джорджа не было времени как следует рассмотреть девушку, так внезапно было ее появление и так стремительно она укрылась в своем убежище, но он успел заметить, что она молода, красива и хорошо одета. Теперь же ее красная шляпка помялась, а лицо было перепачкано пылью.

— О! — только и произнесла девушка.

Она схватила свою сумочку. Джордж тактично отвернулся к окну, наслаждаясь видами лондонских предместий и Темзы.

— Как я могу отблагодарить вас? — вновь спросила девушка.

Восприняв это как намек на продолжение разговора, Джордж обернулся к ней и опять вежливо отказался, но на этот раз с большей теплотой.

Девушка была просто очаровательна! Никогда еще, сказал себе Джордж, он не видел такой прелестной девушки. Это открытие вызвало в нем прилив учтивости.

— Мне кажется, что все это было просто великолепно, — с чувством сказала девушка.

— Ну что вы! Мне это ничего не стоило! Я был счастлив помочь вам, — пробормотал он.

— Великолепно, — повторила она.

Несомненно, очень приятно находиться рядом с самой прелестной девушкой, какую ты когда-либо встречал и которая смотрит тебе прямо в глаза и говорит, что ты был великолепен. Джордж просто упивался этим.

Затем наступило тягостное молчание. Наконец девушке, кажется, пришло в голову, что от нее ожидают дальнейших объяснений. Она немного покраснела.

— Мне очень неловко, — взволнованно сказала она, — но я боюсь, что не смогу вам ничего объяснить.

Она посмотрела на него жалобно и неуверенно.

— Вы не можете объяснить?

— Нет.

— Это просто замечательно! — с энтузиазмом произнес мистер Роулэнд.

— Простите?

— Я сказал, что это просто замечательно. Прямо как в одной из тех книжек, от которых вы не можете оторваться всю ночь. В первой главе героиня обязательно говорит: «Я не могу вам этого объяснить». Но в конце книги она все объясняет и не видишь никаких реальных причин, почему она не сделала этого в начале, разве что это испортило бы весь рассказ. Не могу выразить, как мне приятно быть замешанным в настоящую тайну — я не знал, что это так. Подозреваю, что это связано как-то с секретными документами невероятной важности и Балканским экспрессом. Я в восторге от Балканского экспресса.

Девушка взглянула на него с подозрением.

— Почему вы упомянули Балканский экспресс? — резко спросила она.

— Не сочтите меня нескромным, — поспешил добавить Джордж, — я думал, ваш дядя на нем приехал.

— Мой дядя?.. — Она помолчала и начала снова:

— Мой дядя… — Совершенно верно, — сказал Джордж сочувственно. — У меня самого есть дядя. Никто не может отвечать за своих дядюшек. Родственные связи тут ни при чем — вот мое мнение.

Девушка внезапно рассмеялась. Когда она снова заговорила, Джордж заметил у нее легкий иностранный акцент. А сначала он принял ее за англичанку.

— Какой вы необыкновенный человек, мистер…

— Роулэнд. А для друзей просто Джордж.

— А меня зовут Элизабет…

Она внезапно замолчала.

— Мне нравится имя Элизабет, — сказал Джордж, чтобы скрыть ее минутное смущение. — Я надеюсь, вас не называют Бесси или вроде этого?

Она покачала головой.

— Ну хорошо, — сказал Джордж, — а теперь, когда мы познакомились, надо покончить с делами. Если вы встанете, Элизабет, я отряхну пыль с вашего пальто.

Она послушно встала, и действия Джорджа были столь же любезными, как и его слова.

— Спасибо, мистер Роулэнд.

— Джордж! Джордж — для друзей, запомните. И было бы неучтиво с вашей стороны — войти в мое купе, залезть под сиденье, заставить меня лгать вашему дяде и после этого отказываться быть моим другом, вы согласны?

— Конечно, Джордж.

— Вот так-то лучше.

— Как я выгляжу? — спросила Элизабет, пытаясь заглянуть себе за левое плечо.

— Вы выглядите… вы выглядите прекрасно, — взяв себя в руки, решительно заявил Джордж.

— Все это было так внезапно, — объяснила девушка.

— Да, наверное.

— Он видел нас в такси, а потом на вокзале, куда я побежала, когда он меня преследовал. Кстати, куда этот поезд идет?

— В замок Роулэнд, — твердо ответил Джордж.

Девушка посмотрела на него подозрительно.

— Замок Роулэнд?

— Ну, не сразу, конечно. После долгих остановок и очень медленно. Но я все-таки надеюсь добраться туда до полуночи. Старая Юго-Западная — очень надежная линия, медленная, зато надежная — и я уверен, что Южная железная дорога сохраняет старые традиции.

— Я не уверена, что мне так уж необходимо ехать в Замок Роулэнд, — засомневалась Элизабет.

— Вы меня огорчаете. Это прекрасное место.

— Вы когда-нибудь там бывали?

— Пока нет. Но если вам не нравится замок Роулэнд, то тут много всяких других местечек, куда бы вы могли поехать. Это и Уокинг, и Уэйбридж, и Уимблдон. Поезд останавливается часто.

— Да, — сказала девушка. — Но я могу сойти с поезда здесь и добраться до Лондона на машине. Я считаю, что это лучший вариант.

Как раз в этот момент поезд стал замедлять ход. Мистер Роулэнд бросил на нее умоляющий взгляд.

— Если я ничего больше не могу для вас сделать…

— В самом деле, нет. Вы и так уже сделали очень много.

Наступила пауза, но потом девушка внезапно решилась:

— Я… Я хочу вам объяснить. Я…

— Ради бога, не делайте этого! Это все испортит. Но неужели я действительно ничем не могу вам помочь? Скажем, отвезти секретные бумаги в Вену или что-нибудь в этом роде? В подобных случаях всегда бывают секретные бумаги. Дайте мне шанс.

Поезд остановился. Элизабет быстро вышла на платформу. Она повернулась и сказала ему через открытое окно:

— Вы говорите это серьезно? Вы действительно могли бы кое-что сделать для нас… для меня?

— Я сделаю для вас все, Элизабет.

— Даже если я вам не объясню причин?

— Ненавижу выяснять причины!

— Даже если это будет опасно?

— Чем опаснее, тем лучше.

С минуту она колебалась, а потом, видимо, решилась.

— Выгляните из окна, будто вы кого-то ищете.

Мистер Роулэнд попытался выполнить ее указания.

— Вы видите того человека с небольшой черной бородкой, одетого в светлое пальто? Следуйте за ним, наблюдайте, что он делает и куда направляется.

— И это все? — спросил мистер Роулэнд.

— Дальнейшие указания будут вам высланы. Наблюдайте за ним и берегите вот это. — Она передала ему в руки маленький запечатанный пакет. — Берегите это как зеницу ока. Это — ключ ко всему.

Поезд тронулся. Мистер Роулэнд долго оставался у окна, провожая глазами стройную грациозную фигуру Элизабет, которая спускалась с платформы. В руках он сжимал маленький запечатанный пакет.

Остаток его пути был однообразным и обошелся без приключений. Поезд шел очень медленно и часто останавливался. На каждой остановке Джордж высовывался из окна, надеясь, что объект его наблюдений сходит с поезда. Иногда он даже прогуливался по платформе, когда остановки были особенно длинными, и убеждался, что бородач все еще находится в поезде.

Конечной станцией был Портсмут, и именно там вышел пассажир с черной бородой. Он направился к небольшому отелю второго класса и снял там номер. Мистер Роулэнд последовал его примеру.

Номера находились на одном этаже, их разделяли только две двери. Обслуживание показалось Джорджу вполне сносным. В делах слежки он был полным профаном, но ему хотелось оправдаться перед самим собой и заслужить доверие Элизабет. За обедом Джорджу достался столик недалеко от столика объекта его наблюдений. Ресторан был наполовину пуст, большинство посетителей выглядело весьма респектабельно и было занято обедом. Только один человек привлек его внимание, маленький, рыжеволосый и рыжеусый, судя по одежде — любитель скачек. Казалось, он тоже заинтересовался Джорджем, и, когда обед подошел к концу, он даже предложил ему вместе выпить и поиграть в биллиард. Но Джордж как раз заметил неподалеку человека с черной бородой, который надевал шляпу и пальто, поэтому вежливо отказался. Затем он вышел на улицу, начав слежку с новыми сипами. Преследование было долгим и утомительным, в конце концов оказалось, что он опять возвращается на старое место. Пройдя по улицам Портсмута мили четыре, человек опять вернулся в отель, а Джордж шел за ним по пятам. Его стали обуревать сомнения. Может быть, бородатый догадывался о его присутствии? Он стоял в холле и обдумывал этот вопрос, и в это время входная дверь отворилась и вошел рыжеусый. Наверное, он тоже участвовал в погоне.

Размышления Джорджа внезапно прервала хорошенькая консьержка, которая обратилась к нему:

— Мистер Роулэнд, не так ли? Два джентльмена хотели вас видеть. Два иностранных джентльмена. Они находятся в маленькой комнате в конце коридора.

Немного удивившись, Джордж разыскал эту комнату. Два человека, которые там сидели, поднялись и поклонились ему с изысканной вежливостью.

— Лорд Роулэнд? Не сомневаюсь, сэр, что вы догадываетесь, кто мы такие.

Джордж переводил взгляд с одного на другого. Говоривший, седой, представительный джентльмен, прекрасно владевший английским, был старше своего спутника. Второй был высокий, немного прыщавый молодой человек с бледным тевтонским лицом, которое портило хмурое выражение.

Убедившись, что ни один из джентльменов не являлся тем неприятным типом, с которым он столкнулся на вокзале Ватерлоо, Джордж с облегчением предложил:

— Присаживайтесь, господа. Очень рад с вами познакомиться. Не желаете ли выпить чего-нибудь?

Старший сделал протестующий жест.

— Спасибо, лорд Роулэнд, мы не хотим. У нас слишком мало времени, как раз столько, чтобы задать вам только один вопрос.

— Очень мило с вашей стороны именовать меня пэром, — сказал Джордж. — Жаль, что вы не хотите выпить. Что же это за вопрос?

— Лорд Роулэнд, вы покинули Лондон в сопровождении известной вам особы. Сюда вы приехали один. Где же она?

Джордж поднялся.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — холодно произнес он, подражая герою своей любимой повести. — Позвольте откланяться, джентльмены.

— Нет, вы понимаете в чем дело. Вы прекрасно это понимаете, — воскликнул молодой человек, до сих пор молчавший. — Что вы сделали с Алекс?

— Успокойтесь, сэр, — пробормотал другой. — Прошу вас, успокойтесь.

— Смею вас уверить, — сказал Джордж, — что мне незнакомо это имя. Здесь какая-то ошибка.

Старший пристально посмотрел на него.

— В это верится с трудом, — сказал он сухо. — Я позволил себе справиться у портье. Вы назвали себя мистером Дж. Роулэндом из замка Роулэнд.

Джордж покраснел.

— Это… это была просто шутка, — смущенно объяснил он.

— Какая жалкая увертка. Давайте не будем ходить вокруг да около. Где ее высочество?

— Если вы имеете в виду Элизабет…

Молодой человек опять вскочил.

— Наглая свинья! Так говорить о ней! — взвизгнул он.

— Я имею в виду, — сказал медленно другой, — и вам это вероятно, хорошо известно, великую герцогиню Катонскую Анастасию Софью Александру Марию Елену Ольгу Елизавету.

— О! — только и сказал мистер Роулэнд.

Он пытался вспомнить, что ему доводилось слышать о Катонии.

Кажется, это было маленькое балканское королевство, и там будто бы произошла революция.

— По-моему, мы имеем в виду одну и ту же особу, — улыбнулся он, — только я ее знаю как Элизабет.

— Я требую удовлетворения! — прорычал молодой человек. — Мы будем стреляться!

— Стреляться?

— Да, на дуэли.

— Я никогда не стреляюсь на дуэлях, — твердо заявил мистер Роулэнд.

— Это почему же?

— Я очень боюсь, что мне сделают больно.

— Ах вот оно что! Ну тогда, по крайней мере, вы получите от меня по физиономии!

И молодой человек в ярости бросился на Джорджа. Что произошло дальше, трудно было разглядеть, но он описал в воздухе полукруг и упал на пол с глухим стуком. Он был совершенно ошеломлен. Мистер Роулэнд ласково улыбался.

— Я же говорил, — заметил он, — я очень боюсь, что мне сделают больно. Поэтому мне и пришлось изучить джиу-джитсу.

Наступила тишина. Иностранцы с сомнением смотрели на этого, на первый взгляд, чрезвычайно любезного молодого человека. Они внезапно осознали, что, несмотря на его беспечный вид, он может быть опасен. Молодой тевтонец побелел от бешенства.

— Вы еще об этом пожалеете, — прошипел он.

Старший сохранял достоинство.

— Это ваше последнее слово, лорд Роулэнд? Вы отказываетесь нам сказать, где находится ее высочество?

— Я и сам этого не знаю.

— Уж не думаете ли вы, что я вам поверю?

— Боюсь, сэр, что вы принадлежите к типу недоверчивых людей.

Пожилой иностранец, едва заметно покачав головой, проговорил: «Это не все. Вы о нас еще услышите», и оба человека вышли.

Джордж коснулся рукой лба. События развивались с невероятной быстротой. По всей видимости, он оказался замешанным в крупный европейский скандал.

«Может быть, это даже приведет к новой войне», — с надеждой подумал он и пошел искать человека с черной бородой. Он нашел его в холле.

Джордж уселся в противоположном углу. Через несколько минут чернобородый встал и отправился в свой номер. Джордж увидел, как он закрыл за собой дверь. У него отлегло от сердца.

— Мне необходимо выспаться, — пробормотал он. — Просто необходимо.

Но тут его поразила внезапная мысль. А что если чернобородый догадался, что Джордж его выслеживает? Он ведь может ускользнуть ночью, пока Джордж будет спать. Немного подумав, мистер Роулэнд нашел способ устранить эту трудность. Он распустил один из своих носков. У него получилась довольно длинная шерстяная нитка. Потом он крадучись вышел из своей комнаты и прикрепил конец нитки к двери бородатого бумагой от почтовой марки. Нитку он протянул до своей комнаты и привязал к ее концу маленький серебряный колокольчик — память об одной вечеринке. Джордж был доволен собой.

Как только чернобородый попытается выйти из своего номера, Джордж тут же узнает об этом по звону колокольчика.

Покончив с этим, Джордж не теряя времени лег в кровать. Маленький пакет он осторожно положил себе под подушку. Тут он впал в задумчивость. Его мысли можно было выразить следующим образом: «Анастасия, Софья, Мария, Александра, Ольга, Елизавета. Черт с ними со всеми, я скучаю только по одной».

Однако он не мог сразу же заснуть, его мучила невозможность оценить сложившуюся ситуацию. Что все это значило? Какая связь между сбежавшей великой герцогиней, запечатанным пакетом и чернобородым? От чего спасалась великая герцогиня? Знают ли иностранцы, что пакет у него? И что в нем находится?

Его раздражало, что он никак не мог найти ответы на мучившие его вопросы. Вскоре мистер Роулэнд погрузился в сон.

Его разбудил резкий звук колокольчика. Он не сразу пришел в себя, и ему потребовалось полторы минуты, чтобы окончательно проснуться. Затем он вскочил, сунул ноги в домашние туфли и, тихонько открыв дверь, выскользнул в коридор. Мелькнувшая тень в конце коридора указала ему направление, в котором нужно идти. Стараясь ступать бесшумно, мистер Роулэнд последовал за тенью и успел увидеть, как чернобородый зашел в ванную. Это было очень странно, потому что как раз напротив его собственного номера тоже была ванная. Прижавшись к стене, Джордж наблюдал в щелку за происходящим. Человек, стоя на коленях возле ванны, что-то делал с плинтусом за ней. Он оставался там минут пять, потом поднялся на ноги, и Джордж был вынужден бесшумно ретироваться. Находясь в тени от своей двери, он смотрел, как бородатый вошел в свой номер.

«Хорошо, — подумал Джордж. — Тайна ванной комнаты будет раскрыта завтра утром».

Он лег в кровать и сунул руку под подушку, чтобы проверить, на месте ли драгоценный пакет. В следующий момент он панически рылся в постельном белье. Пакета нигде не было.

Случившееся настолько выбило его из колеи, что на следующее утро он ел яичницу с беконом без всякого аппетита. Он потерял Элизабет. Драгоценный пакет, который она ему доверила, пропал, и «тайна ванной комнаты» никак не могла компенсировать эту потерю. Да, несомненно, Джордж свалял дурака.

После завтрака он опять поднялся наверх. В коридоре стояла горничная, она выглядела озабоченной.

— Что случилось, милочка? — добродушно спросил Джордж.

— Здесь живет один джентльмен, сэр. Он попросил, чтобы его разбудили в половине девятого, а теперь он не отвечает и дверь заперта.

— О, не продолжайте, — сказал Джордж.

Мысли путались в его голове. Он поспешно вошел к себе в номер. Но план, который он готовил, внезапно был отменен из-за невероятной вещи. На туалетном столике лежал пакет, который был украден у него ночью!

Джордж схватил его и внимательно осмотрел. Да, несомненно, это тот самый пакет. Но печать сломана. После минутного колебания он открыл его. Если другие люди видели его содержимое, то почему бы и ему не посмотреть, что в нем. Кроме того, содержимое пакета могли и украсть. Развернув бумагу, он обнаружил маленькую коробочку, в каких обычно продаются ювелирные украшения. Джордж открыл ее. Внутри лежало гладкое золотое обручальное кольцо.

Он поднес его к глазам. На нем не было никакой надписи, ничего такого, что могло бы его отличить от других обручальных колец. Джордж со стоном уронил голову на руки.

— Безумие, — пробормотал он. — Вот что это такое. Окончательное сумасшествие. В этом не приходится сомневаться.

Но внезапно Джордж вспомнил о том, что рассказала ему горничная, и тут же увидел, что снаружи под окном проходит широкий карниз. Он совсем не жаждал совершать подвиги, но в возбуждении от любопытства и гнева он мог сделать что-нибудь невероятное. Он забрался на подоконник и через некоторое время уже заглядывал через окно в комнату чернобородого. Окно было открыто, и комната была пуста. Рядом он заметил пожарную лестницу. Теперь стало ясно, как ускользнула преследуемая им дичь. Джордж влез в комнату через окно. Исчезновение чернобородого привело его в замешательство. Тут должен быть какой-нибудь ключ к разгадке. Он стал осматривать все вокруг, начав с набитого саквояжа.

Но тут его внимание привлек звук — очень слабый звук, но, без сомнения, он раздавался в самой комнате. Взгляд Джорджа остановился на большом шкафе. Он бросился к нему и распахнул дверцу. Как только он это сделал, изнутри выскочил человек и тут же очутился в объятиях Джорджа. Однако он не проявлял особой враждебности. Все хитроумные приемы Джорджа почти не имели успеха… Наконец борющиеся упали в полном изнеможении, и только тут Джордж разглядел своего противника. Это был рыжеусый.

— Какого черта! — воскликнул Джордж.

Вместо ответа рыжеусый достал визитную карточку и протянул ее Джорджу. Тот прочитал вслух:

— Инспектор Джеральд, Скотленд-Ярд.

— Именно так, сэр. И я был бы вам очень признателен, если бы вы рассказали мне все, что вам известно об этом деле.

— Должен ли я все это вам рассказывать? — произнес Джордж задумчиво. — Знаете, инспектор, думаю, вы правы. Давайте переберемся в какое-нибудь более приятное место.

В тихом уголке бара Джордж отвел душу. Инспектор Джеральд слушал его с сочувствием.

— Очень странное дело, как вы правильно заметили, сэр, — сказал он, когда Джордж закончил. — В этом деле много непонятного и для меня, но два или три момента я могу вам объяснить. Я прибыл сюда вслед за Марденбергом, вашим чернобородым приятелем, и ваше внезапное появление, а затем слежка за ним показались мне подозрительными. Я не мог вас раскусить. Прошлой ночью, когда вас не было в номере, я проник туда и взял маленький пакет из-под подушки. Когда я его вскрыл, я понял, что это не то, что я ищу, и поэтому воспользовался первой возможностью, чтобы вернуть его вам.

— Да, действительно, это несколько проясняет ситуацию, — задумчиво сказал Джордж. — Все это время я, наверное, вел себя как последний осел.

— Ну что вы, сэр. Вы действовали гораздо лучше любого новичка. Вы сказали, что сегодня утром зашли в ванную и забрали оттуда то, что было спрятано за плинтусом?

— Да. Но это всего лишь любовное письмо, — мрачно сказал Джордж. — Что ни говори, но я не должен был совать нос в личную жизнь этого бедняги.

— Вы не будете возражать, если я взгляну на письмо, сэр?

Джордж достал сложенное письмо из кармана и протянул инспектору. Тот прочитал его.

— Вы совершенно правы, сэр. Это любовное письмо. Но если присмотреться повнимательнее… Я вам очень благодарен, сэр. Это план защиты Портсмутской гавани.

— Что?

— Да. Этот джентльмен находился под нашим наблюдением. Но ему удалось ускользнуть от нас. Наиболее грязную работу он поручал женщине.

— Женщине? — заинтересовался Джордж. — А как ее зовут?

— Она появляется под разными именами, сэр. Чаще всего как Бетти Брайтайз. Она, кстати, молода и очень красива.

— Бетти Брайтайз… — повторил Джордж. — Благодарю вас, инспектор.

— Простите, сэр, вам плохо?

— Мне нехорошо. Я чувствую себя больным. Я думаю, мне лучше всего первым же поездом вернуться в город.

Инспектор посмотрел на часы.

— Скоро отправляется пассажирский, сэр. Но он идет очень медленно. Лучше подождать экспресса.

— Это не имеет значения, — мрачно сказал Джордж. — Ни один поезд не может быть медленнее того, на котором я приехал вчера.

Снова сев в вагон первого класса, Джордж на досуге стал читать свежую газету. Внезапно он вздрогнул и впился глазами в маленькую заметку.

«Вчера в Лондоне произошло бракосочетание лорда Роланда Гейта, второго сына маркиза Эксминстера, и великой герцогини Катонской Анастасии. О церемонии не было объявлено заранее. Великая герцогиня уехала в Париж вместе со своим дядей сразу же после переворота в Катонии. Она встретила лорда Роланда, когда он был секретарем британского посольства в Катонии, с этого времени и началось их знакомство».

Мистер Роулэнд не понимал ничего. Он продолжал вглядываться в газетные строчки, словно в них содержались ответы на все его вопросы. Поезд остановился на маленькой станции, и в вагон вошла дама. Она села напротив Джорджа.

— Доброе утро, Джордж, — ласково сказала она.

— Боже мой! — вскричал он. — Элизабет!

Она улыбнулась ему. Если бы это было возможным, то она стала еще прелестнее.

— Взгляните сюда! — Джордж протянул ей газету. — Ради бога, скажите, кто вы — великая герцогиня Анастасия или Бетти Брайтайз?

Она внимательно посмотрела на него.

— Я ни та, ни другая. Я — Элизабет Гейт. Теперь я уже могу вам все рассказать. Кроме того, я должна извиниться. Вы знаете, Роланд — это мой брат — всегда был влюблен в Алекс…

— Это великая герцогиня?

— Да, так ее зовут близкие. Как я уже сказала, Роланд всегда любил ее, а она — его. Потом произошла революция, и Алекс переехала в Париж. Они как раз собирались пожениться, когда старый канцлер Штюрм приехал, чтобы заставить Алекс вернуться и выйти замуж за принца Карла, ее двоюродного брата, противного и прыщавого…

— Кажется, мы с ним встречались, — вставил Джордж.

— …которого она просто ненавидела. А старый принц Осрик, ее дядя, запретил ей встречаться с Роландом. Поэтому она бежала в Англию. Я приехала, чтобы ее встретить, и мы дали телеграмму Роланду, который в это время был в Шотландии. В самый последний момент, когда мы ехали в такси в контору, где регистрируются браки, мы лицом к лицу столкнулись со старым принцем Осриком, который сидел в другом такси. Он погнался за нами, и мы уже не знали, что делать, ибо он, конечно же, устроил бы скандал. Кроме того, он является опекуном Алекс. И тут у меня появилась блестящая идея — поменяться с ней местами. В наше время, если девушка одета по последней моде, в ней нельзя разглядеть ничего, кроме кончика носа. Я надела красную шляпку Алекс и ее коричневое широкое пальто, а она — мое серое. Тут мы велели таксисту ехать на вокзал Ватерлоо, я выскочила из машины и побежала к вокзалу. Хитрость удалась, старый Осрик погнался за красной шляпкой, не обратив внимания на то, что в такси еще кто-то остался. Он, конечно, и не пытался рассмотреть мое лицо. Поэтому я вбежала в ваше купе и доверилась вам.

— И я хорошо сыграл свою роль, — сказал Джордж.

— Я этого никогда не забуду. Как раз за это я хочу попросить у вас прощения. Надеюсь, вы не очень на меня сердитесь? Вам так хотелось приключений — как в книгах, — что я не могла противиться искушению. Я выбрала самого подозрительного человека на платформе и велела вам следить за ним. И потом я передала вам пакет.

— В котором было обручальное кольцо.

— Да. Мы с Алекс купили его, потому что Роланд мог приехать из Шотландии только перед самым венчанием. Кроме того, я, конечно, понимала, что, когда я вернусь в Лондон, оно им не потребуется, потому что они уже купят новое кольцо.

— Да, — вздохнул Джордж. — Все очень просто, когда вы мне все объяснили. Позвольте мне, Элизабет.

Он снял перчатку с ее левой руки и, увидев, что на безымянном пальце у нее нет кольца, издал вздох облегчения.

— Все в порядке, — отметил он. — В конце концов, кольцо не пропадет.

— Но я ничего о вас не знаю! — возразила Элизабет.

— Вы знаете, какой я славный, — сказал Джордж. — Между прочим, я тоже знаю о вас только то, что вы леди Элизабет Гейт.

— О, Джордж, вы сноб?

— Я думаю, что да. Мне запомнился детский сон, в котором король Георг дает мне полкроны, чтобы увидеть меня еще раз через неделю. Но сейчас я подумал о своем дяде. Вот он настоящий сноб. Когда он узнает, что я женюсь на лас и что в нашей семье появится титулованная особа, он тут же сделает меня своим компаньоном!

— О, Джордж, он очень богат?

— Элизабет, вы корыстны?

— Ужасно. Я обожаю тратить деньги. Но если серьезно, я вспомнила об отце. Пять дочерей, красавицы, голубая кровь. Он как раз мечтает о богатом зяте.

— Хм, — сказал Джордж, — это будет один из тех браков, которые заключаются на небесах и одобряются на земле. Мы будем жить в Замке Роулэнд? Будьте уверены, меня обязательно выберут лорд-мэром, если вы будете моей женой. О Элизабет, дорогая, возможно, это нарушение этикета, но я просто обязан поцеловать вас!

Да здравствуют шесть пенсов!

Королевский адвокат[3] сэр Эдвард Пэллисер проживал в доме номер девять по улице Королевы Анны. Собственно говоря, это была не улица даже, а тупик, которому в самом сердце Вестминстера удавалось каким-то образом выглядеть тихим, старомодным и не имеющим никакого отношения к безумствам двадцатого века. Сэру Эдварду Пэллисеру он подходил идеально.

В свое время сэр Эдвард был одним из виднейших адвокатов в уголовном департаменте, и теперь, удалившись на покой, спасался от скуки тем, что собирал великолепную библиотеку по криминалистике, в которую, кстати, входил и его собственный труд «Воспоминания выдающихся преступников».

Этим вечером сэр Эдвард сидел в библиотечной комнате у камина, прихлебывал превосходный черный кофе и сокрушенно качал головой над книгой Ломброзо[4]. Такие великолепные теории — и так безнадежно устарели!

Дверь тихо отворилась, и вышколенный дворецкий, беззвучно приблизившись по толстому ковру, почтительным полушепотом сообщил:

— К вам юная леди, сэр.

— Юная леди?

Сэр Эдвард был удивлен. Происходящее совершенно не укладывалось в привычные рамки его существования.

Он подумал было, что это его племянница Этель, — но нет, тогда Армор так и сказал бы.

Сэр Эдвард осторожно поинтересовался:

— Леди не назвала своего имени?

— Нет, сэр, но она совершенно уверена, что вы захотите ее видеть.

— Впусти ее, — решил сэр Эдвард, приятно заинтригованный.

Вскоре на пороге библиотеки появилась высокая черноволосая девушка лет двадцати восьми, в черной юбке, черном жакете и черной же маленькой шляпке. Увидев сэра Эдварда, она вся засияла и, протягивая руку, двинулась ему навстречу. Армор, бесшумно прикрыв дверь, удалился.

— Сэр Эдвард, вы ведь узнаете меня, правда? Я — Магдален Воэн.

— Ну, разумеется.

Он сердечно пожал ей руку.

Теперь он отчетливо ее вспомнил. Он тогда возвращался из Америки на «Силурике». Очаровательное дитя — ибо тогда она была совсем еще ребенком. Он, помнится, ухаживал за ней: в такой светской и вполне соответствующей его солидному возрасту манере. Она была так восхитительно юна! Вся — нетерпение, вся — восторг и ожидание героя. В общем, словно создана, чтобы пленить сердце мужчины под шестьдесят. Воспоминания сделали его пожатие еще более горячим.

— Как мило, что вы решились навестить меня. Садитесь же, прошу вас.

Сэр Эдвард пододвинул ей кресло, рассыпаясь в комплиментах и галантных шутках, что нисколько не мешало ему обдумывать, чем же он обязан такому визиту. Когда наконец поток его приветственных излияний утих, повисла пауза.

Гостья нервно сжала ручку кресла, выпустила ее, облизнула губы и неожиданно выпалила:

— Сэр Эдвард, помогите мне!

От удивления он даже крякнул и вежливо пробормотал:

— Да-да…

Голос девушки стал более уверенным:

— Вы говорили, если когда-нибудь мне потребуется помощь, вы сделаете для меня все, что в ваших силах.

Ну да. Говорил. Надо же было сказать что-нибудь эдакое перед прощанием. Все говорят… Сэр Эдвард припомнил даже, как сорвался тогда его голос, как нежно поднес он к своим губам ее руку… «Если когда-нибудь вам потребуется помощь, просто вспомните обо мне…»

Ну да, все так говорят. Но очень, очень мало кому приходится потом что-то делать! И уж тем более спустя — сколько же? — девять, а то и все десять лет.

Сэр Эдвард бросил на гостью быстрый оценивающий взгляд. Очень, конечно, милая девушка, но совершенно утратила то, что было для него главным ее достоинством: очарование свежей и непорочной юности. Возможно, она стала даже интереснее — мужчина помоложе отметил бы именно это, — но сэр Эдвард совершенно не ощущал того прилива нежности и тепла, которые согрели его сердце при том прощании по окончании атлантического вояжа.

Его лицо сделалось официальным и напряженным.

Однако ответил он довольно бодро:

— Ну, разумеется, милая моя барышня, я буду счастлив сделать все, что в моих силах — хотя, боюсь, теперь от меня толку не так уж много.

Если сэр Эдвард думал, что весьма ловко подготовил путь к отступлению, он ошибался. Его гостья была из тех людей, которые совершенно неспособны думать о чем-либо еще, когда их одолевают какие-то проблемы, а, поскольку в настоящий момент ее явно занимали определенные проблемы, готовность сэра Эдварда помочь показалась ей совершенно искренней.

— Мы в страшной беде, сэр Эдвард!

— Мы? Вы что же, замужем?

— Нет, я имела в виду нас с братом. Ох! Да, впрочем, и Вильям с Эмили тоже. Но я должна объяснить вам.

У меня есть — была — тетя, мисс Крэбтри. Вы, может, читали об этом в газетах? Такой кошмар… Она погибла…

Убита!

Лицо сэра Эдварда слегка оживилось.

— А! Примерно месяц назад, верно?

Девушка кивнула.

— Даже меньше: и трех недель не прошло.

— Да-да, припоминаю. Скончалась от удара по голове в собственном доме. Преступника так и не нашли.

Магдален Воэн снова кивнула.

— Да, не нашли — и вряд ли когда-нибудь найдут.

Понимаете, не исключено, что.., некого и искать.

— Это почему же?

— Да-да, в этом-то и весь ужас. Журналисты, слава Богу, ничего не пронюхали, но полиция думает именно так. Им известно, что той ночью в доме не было посторонних.

— То есть…

— То есть это один из нас четверых. По идее, именно так. Но кто именно — полиция не знает. Мы — тоже.

Мы не знаем! И теперь постоянно следим друг за другом и все пытаемся вычислить… О, если бы вдруг выяснилось, что это кто-то посторонний! Но я не представляю как…

Сэр Эдвард рассматривал девушку со все возрастающим интересом.

— Вы хотите сказать, что члены вашей семьи находятся под подозрением?

— Да, именно так. Полиция, разумеется, прямо этого не говорит. Нет, они все очень милы и предупредительны, но тщательно обыскали весь дом, каждого допросили, а Марту так до сих пор не оставляют в покое. И, поскольку никак не могут выяснить кто, не дают никому из нас и шагу ступить. Я так напугана, так напугана…

— Ну полно, дитя мое, полно. Вы наверняка чересчур сгущаете краски.

— Нет. Это один из нас четверых. Никаких сомнений.

— И кто же эти четверо, о которых вы все время говорите?

Магдален выпрямилась в кресле и заговорила уже более спокойно:

— Ну, во-первых, я с Мэтью. Тетя Лилли приходилась нам двоюродной бабушкой — была сестрой моей бабки. Мы живем у нее с четырнадцати лет (мы же близнецы с братом, вы знаете). Потом еще Вильям Крэбтри, ее племянник. Ну, сын ее брата. Он тоже живет с нами: он и его жена Эмили.

— Ваша тетя помогала им?

— Иногда. У него есть немного своих денег, но он такой безвольный и куда уютнее чувствует себя дома. Тихий, мечтательный… Уверена, что у него и в мыслях такого быть не могло — ой! — отвратительно, что это вообще могло прийти мне в голову.

— Однако я никак толком не пойму, что там у вас происходит. Не могли бы вы изложить все с самого начала — если, конечно, это не слишком вас расстроит.

— О нет, я ведь за тем и пришла, чтобы все рассказать. Все до сих пор так и стоит у меня перед глазами.

Понимаете, мы пили чай, а потом разошлись по своим комнатам. Я — шить, Мэтью — печатать статью (он иногда подрабатывает в журналах), Вильям — возиться со своими марками. А Эмили чай не пила. Она приняла таблетки от головной боли и легла. Ну, то есть все были у себя и чем-то заняты, а когда в половине восьмого Марта спустилась накрывать к ужину, тетя Лилли была уже мертва. Ее голова… Такой ужас! Страшно было смотреть.

— Полагаю, орудие убийства нашли?

— Да. Пресс-папье, которое всегда лежало на столике у дверей. Конечно, хотели снять отпечатки, но ручка была тщательно протерта.

— И ваше первое предположение?

— Мы, конечно, сразу подумали, что это ограбление.

Понимаете, несколько ящиков бюро было выдвинуто, словно вор что-то искал. А потом появились полицейские и выяснилось, что тетя мертва уже по меньшей мере час.

Спросили у Марты, кто заходил в дом, и Марта сказала, что никто. Все окна были заперты изнутри и никаких следов того, что кто-то вскрывал замок или что-то такое…

Вот тогда они и взялись за нас…

Она остановилась, тяжело дыша; ее испуганные умоляющие глаза искали сочувствия во взгляде сэра Эдварда.

— А кто, скажем так, выгадал от смерти вашей тети? — осведомился тот.

— Она завещала всем равные доли, всем четверым.

— И во сколько оценивается ее состояние?

— Адвокат сказал, что после выплаты всех налогов останется что-то около восьмидесяти тысяч фунтов.

Глаза сэра Эдварда несколько округлились.

— Но это весьма значительная сумма! Думаю, вы знали о ней и раньше?

— Ну что вы, мы не ожидали ничего подобного. Тетя Лилли всегда была так бережлива… Держала только одну служанку и постоянно призывала к экономии.

Сэр Эдвард задумчиво кивнул. Магдален немного наклонилась к нему:

— Вы ведь поможете нам, правда?

Ее слова подействовали на сэра Эдварда как ледяной душ, и как раз в тот самый момент, когда он начал входить в азарт.

— Милая моя барышня, но что же я могу сделать? Если вам нужен профессиональный совет, я дам вам адрес одного…

— О нет! — перебила она его. — Мне нужно совсем не это. Я хочу, чтобы мне помогли вы. Вы же мой друг.

— Я, конечно, польщен, но…

— Я хочу, чтобы вы к нам приехали. И расспросили каждого из нас. Сами все осмотрели и.., сделали выводы.

— Но, милая моя…

— Вы же обещали. В любой момент, сказали вы, как только мне потребуется помощь…

Ее глаза с мольбой — и с верой — смотрели на него, и ему стало немного стыдно, и.., да, черт возьми, он был тронут. Эта ее просто пугающая искренность, эта абсолютная вера — словно в святую клятву — в бездумное обещание десятилетней давности… Сколько мужчин произносили эти самые слова — эдакий великосветский штамп — и сколь немногих из них просили подтвердить их в реальной жизни!

— Уверен, что у вас найдется множество куда более мудрых советчиков, чем я, — слабо возразил он.

— Ну, естественно, у меня куча друзей, — воскликнула Магдален Воэн, умиляя сэра Эдварда своей наивной самоуверенностью, — но, понимаете, среди них нет ни одного по-настоящему умного. Такого, как вы. Вы же привыкли говорить с людьми. У вас огромный опыт, вы сразу все у знаете.

— Узнаю что?

— Ну, виноват человек или нет.

Сэр Эдвард мрачно усмехнулся. Он всегда тешил себя мыслью, что действительно это знает. Тем не менее во многих случаях его мнение расходилось с мнением присяжных.

Магдален нервным жестом откинула шляпку на затылок и оглядела комнату.

— Как здесь тихо! Вы, наверное, скучаете иногда по шуму?

Тупик! Случайная фраза, брошенная без всякого умысла, неожиданно больно его задела, напомнив, что теперь он загнал себя в тупик, да. Добровольно отгородился от всего мира. Но из любого тупика есть выход на улицу. Что-то юное и безрассудное всколыхнулось в нем.

В него верили — и лучшая часть его натуры не могла остаться к этому равнодушной. Не мог он остаться равнодушным и к задаче, которую перед ним поставили, — ведь он был криминалистом по призванию. Да, он хотел взглянуть на тех, о ком она говорила. И составить о них собственное мнение.

— Ну, если вы действительно убеждены, что я могу быть чем-то полезен… Но учтите: я ничего не обещаю.

Он был уверен, что его согласие вызовет бурю восторга. Но она приняла его совершенно спокойно.

— Я знала, что вы поможете. И всегда считала вас настоящим другом. Вы пойдете со мной прямо сейчас?

— Нет. Думаю, лучше перенести мой визит на завтра.

И оставьте мне, пожалуйста, координаты адвоката мисс Крэбтри. Возможно, мне понадобится кое-что с ним обсудить.

Записав имя и адрес адвоката, Магдален Воэн поднялась.

— Я.., я действительно ужасно вам благодарна, — натянуто произнесла она. — До свидания.

— А ваш адрес?

— Боже, какая же я рассеянная! Это в Челси. Бульвар Палатайн, восемнадцать.

На следующий день ровно в три часа сэр Эдвард Пэллисер важным неторопливым шагом приблизился к дому мисс Воэн. К тому времени он успел выяснить несколько вещей. Утром он заглянул в Скотленд-Ярд, где помощником комиссара работал его старинный друг, а также побеседовал с адвокатом покойной мисс Крэбтри. После этих визитов он имел куда более ясное представление о деле.

Так он узнал, что у мисс Крэбтри был довольно странный способ вести свои денежные дела. Она никогда не пользовалась чековой книжкой, предпочитая вместо этого письменно извещать адвоката, чтобы тот подготовил к ее приходу необходимую сумму в пятифунтовых банкнотах. Сумма эта практически всегда была одна и та же: триста фунтов каждые три месяца. Мисс Крэбтри лично приезжала за ними в извозчичьей пролетке, которую считала единственно надежным средством передвижения. Кроме этих вылазок к адвокату, она никуда не отлучалась, все время сидела дома.

В Скотленд-Ярде сэру Эдварду сообщили, что финансовая сторона дела была тщательно изучена. Мисс Крэбтри должна была вот-вот распорядиться о выдаче очередной ежеквартальной суммы. Предположительно, предыдущие триста фунтов должны были быть уже полностью — или почти полностью — потрачены. Однако удостовериться в этом оказалось решительно невозможно. Судя по записям в ее расходных книгах, в последнем квартале мисс Крэбтри истратила значительно меньше трехсот фунтов. Однако она еще имела привычку рассылать пятифунтовые банкноты нуждающимся друзьям и родственникам. Короче, выяснить, сколько денег было в доме на момент убийства, так и не удалось. При обыске не нашли ничего.

Вот об этом-то последнем обстоятельстве и размышлял сэр Эдвард, приближаясь к дому номер восемнадцать (небольшому особняку без цокольного этажа) по бульвару Палатайн.

Дверь ему открыла низенькая пожилая служанка с настороженным взглядом. Она проводила его в просторную сдвоенную комнату. Вскоре к нему вышла Магдален. Взгляд у нее был еще напряженнее, чем прежде.

— Вы хотели, чтобы я расспросил ваших близких, — с улыбкой произнес сэр Эдвард, пожимая ее руку. — Боюсь, именно за этим я и пришел. Прежде всего, я хотел бы знать, кто видел вашу тетю последним и когда именно это было?

— После чая, в пять вечера. Это была Марта. Днем она выходила в банк — оплатить счета и принесла тете Липли расписки и сдачу.

— Вы ей доверяете?

— Марте? О, абсолютно! Она прослужила у тети Липли — дайте подумать — тридцать лет, если я ничего не путаю. Она сама честность!

Сэр Эдвард кивнул.

— Еще вопрос. Почему ваша кузина, миссис Крэбтрц, приняла таблетку от головной боли?

— Ну, потому что у нее болела голова, я думаю.

— Разумеется, но, возможно, голова у нее разболелась по какой-то особой причине?

— Ну, в общем, да. За ленчем вышла довольно неприятная сцена. Эмили человек нервный и легковозбудимый. Порой они с тетей Лилли ссорились.

— Это и произошло за обедом?

— Да. Тетя частенько придиралась по мелочам, так что все началось практически на пустом месте. Ну, и пошло и поехало… Эмили понесло, и она заявила, что, мол, ноги ее больше не будет в этом доме, что ее здесь попрекают каждым куском, в общем, всякую чушь. А тетя тоже соответственно ответила, что чем раньше она и ее муженек уберутся из дома, тем лучше. Но все это, конечно, были пустые, вызванные только обидой слова.

— Пустые потому, что мистер и миссис Крэбтри никак не могут позволить себе.., э-э… «убраться»?

— О, не только поэтому. Вильям был очень привязан к тете Лилли. Очень.

— А других ссор не было, а?

Магдален слегка покраснела.

— Вы имеете в виду меня? Весь этот шум по поводу моего намерения стать манекенщицей?

— А ваша тетя была против?

— Да.

— А действительно, зачем вам становиться манекенщицей, мисс Магдален? Неужели вас привлекает подобный образ жизни?

— Нет, но все лучше, чем продолжать жить здесь.

— Тогда, конечно… Но теперь-то вы будете иметь вполне приличный доход, не правда ли?

— Ода! Теперь все по-другому.

Признание было сделано с таким обезоруживающим простодушием, что сэр Эдвард улыбнулся и не стал развивать эту тему дальше.

— А что ваш брат? — спросил он вместо этого. — Остался в стороне от всяких ссор?

— Мэтью? Да, он и не вмешивался.

— Значит, сказать, что у него был мотив желать своей тете смерти никак нельзя?

На лице Магдален появился испуг — и мгновенно исчез. Тем не менее сэр Эдвард успел его заметить.

— Да, чуть не забыл, — небрежно обронил он, — ваш брат, как я понял, сильно задолжал?

— Да, бедняжка Мэтью.

— Ну, теперь-то уж это не страшно.

— Да, — вздохнула она. — Прямо гора с плеч.

Она все еще не понимала! Сэр Эдвард поспешил сменить тему:

— Ваши родственники сейчас дома?

— Да, я предупредила, что вы придете. Они готовы к любым вопросам… Ох, сэр Эдвард, мне почему-то кажется, что вы обязательно нам поможете, и выяснится, что это был все-таки посторонний.

— Я не умею творить чудеса. Возможно, мне и удастся выяснить правду, но сделать так, чтобы это была нужная вам правда, — это выше моих возможностей.

— Разве? А мне почему-то кажется, что вы можете все.

Ну совершенно все.

Она выскользнула из комнаты, оставив сэра Эдварда в неприятных раздумьях. Что же она хотела этим сказать?

Неужели это намек, что кого-то нужно выгородить? Но кого?

Его размышления прервал вошедший мужчина. Лет пятидесяти, он был крепким и рослым, но сильно сутулился. Одет он был небрежно, волосы немного взлохмачены. Похоже, это был рассеянный, но очень добродушный человек.

— Сэр Эдвард Пэллисер? Очень рад познакомиться.

Меня прислала Магдален. Крайне великодушно с вашей стороны, что согласились помочь нам. Хотя лично я сомневаюсь, что дело когда-нибудь раскроют. Того малого уже не поймать.

— Стало быть, вы думаете, это был грабитель, кто-то совершенно посторонний?

— Ну, а как же иначе? Не мог же это быть кто-то из нас! А эти парни нынче такие ловкие… Лазают, как кошки, куда хочешь заберутся.

— А где вы были, мистер Крэбтри, когда произошла трагедия?

— Занимался марками — в своей комнатке наверху.

— Вы ничего не слышали?

— Нет. Я как увлекусь, вообще ничего не слышу и не вижу. Глупо, конечно, но что поделать.

— Ваша комната находится прямо над этой?

— Нет, чуть подальше.

Дверь снова открылась, пропуская маленькую светловолосую женщину. Ее руки находились в беспрестанном движении, да и сама она выглядела взволнованной и раздраженной.

— Вильям, почему ты меня не дождался? Я же сказала: «Подожди».

— Прости, дорогая, я забыл. Сэр Эдвард Пэллисер, моя жена.

— Здравствуйте, миссис Крэбтри. Надеюсь, вы позволите задать вам парочку-другую вопросов? Я ведь прекрасно понимаю, как вам всем хочется поскорее покончить с этой историей.

— Естественно. Но ничего не могу вам рассказать. Подтверди, Вильям! Я спала. У себя в комнате. И проснулась, только когда Марта закричала.

Ее руки ни на секунду не оставляли друг друга в покое.

— А где ваша комната, мисс Крэбтри?

— Прямо над этой. Но я ничего не слышала. Откуда?

Я спала.

Сэру Эдварду так и не удалось из нее больше ничего вытянуть. Она ничего не знала, она ничего не слышала — она спала; и продолжала твердить это с упрямством напуганной женщины. Однако сэр Эдвард прекрасно понимал, что скорее всего она говорила чистую правду.

В конце концов он извинился за беспокойство и сказал, что хотел бы поговорить с Мартой. Мистер Крэбтри вызвался проводить его на кухню. В холле они почти столкнулись с высоким темноволосым юношей, направлявшимся к выходу.

— Мистер Мэтью Воэн?

— Да, но мне, знаете, совершенно сейчас некогда.

Крайне важная встреча.

— Мэтью! — раздался с лестницы укоризненный голос его сестры. — Ну, Мэтью, ты же обещал…

— Да я помню, сестренка, помню. Но, правда, никак не могу. Я должен кое с кем встретиться. И потом, что толку без конца мусолить одно и то же? Хватит с нас и полиции. Я, например, сыт всем этим по горло!

Входная дверь за мистером Мэтью Воэном с треском захлопнулась.

На кухне Марта гладила белье. Увидев сэра Эдварда, она выпрямилась, не выпуская из руки утюг. Сэр Эдвард прикрыл за собой дверь.

— Мисс Воэн обратилась ко мне за помощью, — объяснил он. — Надеюсь, вы не будете возражать, если я задам вам несколько вопросов?

Марта некоторое время молча на него смотрела, потом покачала головой.

— Они не виноватые, сэр. Я знаю, что у вас на уме, но это не так. Они все очень порядочные, что леди, что джентльмены, теперь таких почти не осталось.

— Нисколько в этом не сомневаюсь. Но это, как говорится, не доказательство.

— Может, и нет, сэр. Такая странная штука эти ваши законы… Но есть и настоящее доказательство, сэр. Никто из них не мог сделать этого без того, чтобы я не прознала.

— Ну, это понятно…

— Я знаю, что говорю, сэр. Вот послушайте, — предложила она, имея в виду раздавшийся где-то наверху скрип. Ступени, сэр. Всякий раз, как по ним идут, они просто ужас как скрипят. Уж как бы вы тихонечко ни ступали. Так вот, миссис Крэбтри, она лежала в своей кровати, а мистер Крэбтри возился со своими дурацкими марками, а мисс Магдален тоже была наверху и что-то шила, и если бы кто-то из них спустился по лестнице, я бы услыхала. Но только они не спускались.

Она говорила с твердой уверенностью, произведшей на адвоката благоприятное впечатление.

«Хороший свидетель, — подумал он. — Выдержит любой допрос».

— Вы могли и не заметить, — обронил он.

— Нет, не могла. Волей-неволей все равно бы заметила. Ну вот как замечаешь, если кто-то вышел и хлопнула входная дверь.

Сэр Эдвард заговорил о другом:

— Вы упомянули троих, но ведь есть еще и четвертый член семьи. Мистер Мэтью Воэн тоже был наверху?

— Нет, но он был здесь, в соседней с кухней комнате, и что-то там печатал. Здесь такая слышимость, сэр… Так вот: эта машинка не умолкала ни на минуту. Ни на минуту, сэр, клянусь вам! И мерзкая же штука, надо вам сказать. Стук да стук, стук да стук, с ума можно сойти.

Сэр Эдвард немного помолчал.

— Это ведь вы увидели ее первой?

— Да, сэр, я. Она лежала там, и волосы — а они у нее совсем уже реденькие были — все в крови… И никто ничего не слышал из-за этой машинки мистера Мэтью.

— Я так понимаю, вы твердо уверены, что никто не входил в дом?

— А как бы это им удалось, сэр, без моего-то ведома?

Входной звонок проведен сюда. А дверь всего одна.

— Вы были привязаны к мисс Крэбтри? — спросил сэр Эдвард, пристально всматриваясь в лицо служанки.

Взгляд ее тут же потеплел, и — ошибиться было невозможно — в нем отразилась совершенно искренняя печаль.

— Да, сэр, очень. Если бы не мисс Крэбтри… Ну, теперь это уже в прошлом, так что почему бы и не рассказать. Я попала в беду, сэр, когда была совсем еще молоденькой, и мисс Крэбтри вступилась за меня — и снова взяла к себе, когда все кончилось. Я бы жизни своей за нее не пожалела, сэр. Ей-богу, сэр.

Сэр Эдвард безошибочно умел распознавать: когда человек искренен, а когда нет, но тут сомневаться не приходилось — Марта говорила очень искренне.

— Итак, насколько вам известно, в парадную дверь никто не входил?

— Никто и не мог войти.

— Я сказал «насколько вам известно». Но если мисс Крэбтри ждала кого-то и открыла дверь сама…

— О! — Казалось, это предположение неприятно поразило Марту.

— Ведь такое возможно, не правда ли? — настаивал сэр Эдвард.

— Ну, возможно, да, но что-то сомнительно. То есть…

Марта явно была в растерянности. Она не могла возразить, но ей, очевидно, очень хотелось сделать это. Почему? Видимо, потому, что она знала что-то еще, о чем недоговаривала… Но что? О чем? Четыре человека в доме…

Неужели один из них убийца и Марта хочет прикрыть его?

Значит, ступени все же скрипели? И кто-то спускался по лестнице, причем Марте известно кто.

В ее собственной невиновности сэр Эдвард был уверен. Внимательно наблюдая за ней, он продолжил:

— Так могла мисс Крэбтри сделать это? Окно гостиной выходит на улицу. Она могла увидеть там человека, которого ждала, выйти в холл и впустить его — или ее. Возможно, она даже хотела, чтобы никто не видел, кто к ней пришел.

Марта еще больше растерялась и заметно напряглась.

— Да, сэр, может, вы и правы, — неохотно протянула она. — Как-то не думала об этом. Ну, то есть, если она ожидала джентльмена… — И, помолчав, добавила:

— Что ж, это вполне возможно.

Похоже, она начала понимать все преимущества этой версии.

— Итак, вы видели ее последней?

— Да, сэр. После того, как убрала со стола. Принесла ей расписки и сдачу с денег, которые она мне давала.

— Она давала вам деньги пятифунтовыми банкнотами?

— Банкнотой, сэр! — возразила Марта, явно шокированная. — Да и этого было много. Мы экономим, сэр.

— А где она хранила деньги?

— Точно не знаю, сэр. Думаю, носила с собой — в своей черной бархатной сумочке. Хотя, конечно, могла держать их и у себя в спальне, в одном из запертых ящиков. Она обожала запирать все на ключ, хотя частенько их, ключи то есть, теряла.

Сэр Эдвард кивнул.

— Вы не знаете, сколько денег у нее оставалось? Я имею в виду, пятифунтовых банкнот?

— Нет, сэр, точно не скажу.

— И она ничего не говорила? Не давала вам понять, что кого-то ждет?

— Нет, сэр.

— Вы совершенно в этом уверены? Что именно она говорила?

— Ну, — принялась вспоминать Марта, — говорила, что наш мясник настоящий вор и мошенник, и что я взяла на четверть фунта[5] больше чаю, чем надо, и что миссис Крэбтри привереда и сумасбродка, раз ее не устраивает маргарин, и что ей не нравится один из шестипенсовиков, которые мне дали на сдачу — а он был из этих, новых, с дубовыми листочками… Я еще насилу убедила, что он настоящий. Ах да! Еще сказала, что из рыбной лавки нам прислали треску вместо хека, и спросила, отругала ли я за это посыльного, и я ответила, что да, ну вроде бы и все, сэр.

Этот монолог как нельзя точно обрисовал сэру Эдварду характер покойницы — лучше самых подробных описаний.

Он небрежно поинтересовался:

— Довольно сложно было ей угодить, да?

— Ну, она была немного ворчлива, это да, но и вы ее поймите, сэр, она ведь так редко выходила из дому… Сидела все время в четырех стенах — надо же ей было как-то отвлечься. Придиралась, конечно, частенько, но сердце-то у нее было доброе — ни один попрошайка не уходил от наших дверей с пустыми руками. Может, она была и ворчливой, зато очень отзывчивой, очень.

— Это хорошо. Марта, что хоть кто-то может помянуть ее добрым словом.

У старой служанки перехватило дыхание.

— Вы имеете в виду… Ох, сэр, да они все ее любили, правда, в душе-то любили. Ссорились, конечно, иногда, но это же так, не от сердца.

Сэр Эдвард настороженно поднял голову: сверху донесся скрип.

— Мисс Магдален спускается, — заметила Марта.

— Откуда вы знаете? — тут же спросил он.

Служанка покраснела.

— Я знаю ее походку, — пробормотала она.

Сэр Эдвард поспешно вышел из кухни. Марта оказалась права. Магдален Воэн как раз достигла нижней ступени. Она с надеждой посмотрела на сэра Эдварда.

— Пока ничего определенного, — ответил тот на ее взгляд и поинтересовался:

— Вы случайно не знаете, какие письма получила ваша тетя в день смерти?

— Они все на месте. Полиция, разумеется, их уже просмотрела.

Они прошли в сдвоенную гостиную. Магдален, выдвинув нижний ящик комода, достала большую сумку из черного бархата со старомодной серебряной застежкой.

— Это тетина, — пояснила она. — Оттуда никто ничего не вынимал. Я проследила.

Поблагодарив ее, сэр Эдвард принялся выкладывать на стол содержимое сумочки. Оно было по-своему примечательным и вполне типичным для пожилой эксцентричной леди.

Там было немного серебряной мелочи, два засохших печенья, три газетные вырезки, касающиеся Джоан Сауткотт[6], перепечатанный откуда-то бездарный стишок о безработных, выпуск «Альманаха старого Мура»[7], большой кусок камфары, очки и три письма. Одно — практически неразборчивое — от какой-то «кузины Люси», во втором конверте — счет за починку часов, в третьем — воззвание очередного благотворительного общества.

Сэр Эдвард очень внимательно прочел их, сложил все обратно в сумочку и со вздохом протянул ее Магдален.

— Благодарю вас, мисс Магдален, но боюсь, это ничего не дает.

Он поднялся, отметив про себя, что из окна прекрасно видны ступени парадного, и взял руку Магдален в свои.

— Вы уже уходите?

— Да.

— Но... все будет хорошо, ведь правда?

— Ни один представитель закона, — торжественно произнес сэр Эдвард, — никогда не позволит себе столь поспешных выводов.

После чего откланялся. Выйдя из дома, он в сильной задумчивости двинулся по улице. Разгадка была где-то рядом и, однако, все время ускользала от него. Чего-то не хватало — какой-то крошечной детали, которая подсказала бы нужное направление.

На его плечо опустилась чья-то рука, и сэр Эдвард вздрогнул. Это оказался Мэтью Воэн, запыхавшийся от быстрой ходьбы.

— Сэр Эдвард, — отрывисто произнес он, — я хочу извиниться. За мое отвратительное поведение. Боюсь, характер у меня не из лучших. Ужасно благородно с вашей стороны заняться всем этим. Ради Бога, спрашивайте что хотите. Если я могу чем-то помочь…

Однако сэр Эдвард словно оглох, и взгляд его странно замер — правда, не на Мэтью, а на чем-то за его спиной.

— Э... так если я могу чем-то помочь, — повторил изрядно удивленный Мэтью.

— Вы уже помогли, мой друг, — заявил сэр Эдвард, — остановив меня на этом самом месте. Благодаря вам я обратил внимание на то, чего в противном случае попросту бы не заметил.

Он показал на маленький ресторанчик на противоположной стороне улицы.

— «Двадцать четыре дрозда»? — озадаченно переспросил Мэтью.

— Именно.

— Название, конечно, странное, но кухня вполне приличная, как мне кажется.

— Проверять не рискну, — отозвался сэр Эдвард. — Однако, мой юный друг, при том, что мое детство кончилось даже раньше, чем началось ваше, стихи из него я помню лучше прочих. Если не ошибаюсь, в оригинале это звучит так: «Да здравствуют шесть пенсов, рожь, льнущая к ноге, и двадцать четыре дрозда в пироге…» — и так далее. Впрочем, остальное нам уже не важно.

Он резко развернулся.

— Куда вы? — робко спросил Мэтью Воэн.

— Снова к вам в гости, друг мой.

И он зашагал вспять, не обращая внимания на озадаченные взгляды своего спутника. Войдя в дом, сэр Эдвард направился к комоду, вынул оттуда бархатную сумочку и многозначительно посмотрел на молодого человека.

Тот нехотя вышел из комнаты.

Сэр Эдвард высыпал из сумочки на стол серебряную мелочь и одобрительно кивнул. Да, память его не подвела.

Оставив мелочь на столе, он что-то вынул из сумочки, и, спрятав в зажатой ладони, позвонил в колокольчик.

На звонок явилась Марта.

— Если я не ошибаюсь, вы говорили, что немного повздорили с хозяйкой из-за какого-то нового шестипепсовика.

— Да, сэр.

— Ага. Но странная вещь. Марта: среди мелочи нет нового шестипенсовика. Я нашел два, но оба они старые.

Марта ошеломленно смотрела на него.

— Вы понимаете, что это значит? Кто-то приходил в дом тем вечером — кто-то, кому ваша хозяйка отдала этот шестипенсовик… Думаю, взамен она получила вот это…

Он стремительно вытянул руки и разжал пальцы, на ладони его лежал листок со стишками про безработицу.

По лицу старой служанки он сразу все понял.

— Все кончено. Марта. Сами видите — главное мне известно. Теперь вы спокойно можете рассказать все остальное.

Она тяжело опустилась на стул. По ее лицу побежали слезы.

— Я правда не услыхала сразу.., звонок почти и не звонил. Но я все-таки решила сходить посмотреть на всякий случай. Я подошла к двери гостиной в тот самый момент, когда он ее ударил. Перед ней на столе лежали свернутые в трубочку пятифунтовые банкноты — из-за них-то он это и сделал, не побоялся — подумал, будто она одна в доме, раз сама открыла дверь. Я даже кричать не могла от ужаса.

Меня будто паралич разбил.., а потом он обернулся. Мой мальчик.

Он всегда был трудным ребенком. Я отдавала ему все деньги, какие только могла. Он уже дважды был в тюрьме. Он, наверное, пришел ко мне, а хозяйка, видя, что я не иду, открыла сама, и он, верно, от смущения показал ей эту брошюрку, какую дают безработным. У хозяйки.., у нее всегда было доброе сердце — она, наверное, велела ему войти и дала тот самый шестипенсовик. И все время на столе лежали деньги. Они были там, еще когда я приносила ей сдачу. И тут бес попутал моего Бена. И он… он убил ее.

— А потом? — спросил сэр Эдвард.

— Ох, сэр, но что же я могла сделать? Ведь он мне родной сын. Его отец был никудышным человеком, Бен пошел его дорожкой, но он же моя плоть и кровь. Я вытолкала его наружу, а сама вернулась на кухню, а потом в обычное время подала ужин. Вы думаете, я очень плохо поступила, сэр? Я ведь старалась не лгать вам, когда вы меня расспрашивали.

Сэр Эдвард поднялся.

— Бедняжка, — тепло сказал он, — мне очень жаль вас.

Но закон есть закон, вы понимаете.

— Он бежал из страны, сэр. Я и не знаю, где он теперь.

— Что ж, тогда, возможно, он избежит виселицы.

Но на это надежда очень маленькая, Марта. Пришлите мне мисс Магдален, хорошо?

— О, сэр Эдвард! Как это замечательно — какой вы замечательный! — воскликнула Магдален Воэн, когда тот закончил свой рассказ. — Вы спасли нас! Как мне отблагодарить вас за это?

Сэр Эдвард отечески улыбнулся и легонько похлопал ее по руке. Он и впрямь был великим человеком. А малютка Магдален… Что ж, она была просто очаровательна тогда на «Силурике». Это очарование юности — настоящее чудо!

Но где оно теперь? Разумеется, ничего не осталось.

— В следующий раз, когда вам потребуется друг… — начал он.

— Я приду прямо к вам.

— Нет-нет! — в испуге вскричал сэр Эдвард. — Этого вам как раз не следует делать. Обращайтесь к кому-нибудь помоложе.

И, ловко высвободившись из объятий признательного семейства, он вышел на улицу, остановил такси и, облегченно вздохнув, забрался внутрь.

Очарование юности, свойственное семнадцатилетним, очень ненадежная штука. Не идет ни в какое сравнение с прекрасно подобранной библиотекой по криминалистике.

Так-то…

Такси свернуло на улицу Королевы Анны. На самом деле это, конечно, тупик. Его тихий уютный тупичок.

Испытание Эдварда Робинсона

«Билл как пушинку поднял ее своими сильными руками и крепко прижал к груди. Глубоко вздохнув, она сдалась и поцеловала его — с такой нежностью и страстью, о которых он даже не мечтал…»

Со вздохом мистер Эдвард Робинсон закрыл книгу «Могущество» и стал смотреть в окно вагона метро. Они ехали через Стэмфорд-Брук. Эдвард думал о Билле. Вот кто был настоящим мужчиной, на все сто процентов.

Таких мужчин обожают пишущие дамы. Эдвард завидовал его мускулам, его суровому привлекательному лицу и необузданной страсти. Он опять раскрыл книжку и стал читать о гордой Марчесе Бьянко (той, которая сдалась).

Она была столь восхитительно красива, ее очарование так опьяняло, что сильные мужчины, вмиг ослабев от любви, падали перед ней, как кегли.

«Конечно, все это ерунда, — сказал сам себе Эдвард. — Все эти бурные страсти полная чушь. Но все-таки в этом что-то есть…»

Глаза его стали грустными. Где-нибудь на земле бывает еще что-либо подобное? Где женщины, чья красота опьяняет? Где любовь, пожирающая тебя как пламя?

«Но в настоящей жизни все не так, — подумал Эдвард. — И мне, как и всем моим знакомым, не приходится надеяться на что-то особенное».

Вообще-то ему не приходилось жаловаться на судьбу. У него была прекрасная работа — он служил клерком в процветающей фирме. Здоровье его было отменным, он ни от кого не зависел и был помолвлен с Мод.

Но одна мысль о Мод заставляла его хмуриться. Эдвард ее побаивался, хотя никогда бы в этом не признался. Да, он, конечно, очень ее любил… Он все еще помнил, с каким восхищенным трепетом любовался ее белой шеей в тот день, когда впервые ее увидел. Он сидел позади нее в кинотеатре, и оказалось, что друг, с которым он там был, ее знает. Он их и познакомил. Конечно, Мод была очень привлекательна. Она эффектно выглядела, была умна и похожа на настоящую леди. Кроме того, она всегда во всем была права. Короче, про таких девушек обычно говорят, что они потом становятся прекрасными женами.

Эдвард мысленно прикинул, могла ли Марчеса Бьянко стать прекрасной женой. Вряд ли. Он не мог представить себе, чтобы чувственная Бьянко, с ее алыми губами и гордой статью, уселась бы пришивать пуговицы, ну, скажем, к рубашке того же мужественного Билла. Нет, Бьянко — это в романе, а тут — настоящая жизнь. Они с Мод непременно будут счастливы. Она такая здравомыслящая девушка, что иначе просто не может быть.

И все-таки Эдвард хотел, чтобы Мод была чуть помягче.

Конечно, такой резкой ее сделали благоразумие и здравый смысл. Мод была очень практичной. Эдвард и сам был практичным, но… Например, ему хотелось, чтобы их свадьба состоялась на Рождество. Мод же убедила его, что гораздо благоразумнее подождать еще некоторое время — год или, возможно, два. Жалованье Эдварда было невелико. Он подарил ей дорогое кольцо — она очень огорчилась и заставила его отнести кольцо обратно и обменять на более дешевое. Мод была само совершенство, но иногда Эдвард хотел, чтобы в ней было побольше недостатков и поменьше добродетелей. Именно ее добродетели и толкали его на отчаянные поступки. Да, на отчаянные.

Краска стыда выступила у него на щеках. Он должен ей рассказать об этом, и как можно скорее Чувство вины заставляло его вести себя довольно странно. Мод пригласила его в гости завтра, ведь это будет праздник, канун Рождества, ее родители будут очень рады. Но Эдвард довольно неуклюже, что не могло не возбудить ее подозрений, отказался, сочинив длинную историю о каком-то приятеле из деревни, с которым он уже договорился встретиться.

Не было у него никакого приятеля из деревни. А была только его тайна.

Три месяца назад Эдвард Робинсон, подобно сотням других молодых людей, принял участие в конкурсе, объявленном одним еженедельником. Нужно было расставить двенадцать женских имен в порядке наибольшей популярности. У Эдварда был определенный план. По опыту участия в подобных конкурсах он уже знал, что его вариант наверняка будет не правильным. Поэтому он написал двенадцать имен в том порядке, какой ему казался верным, а потом переписал список заново, переставляя попеременно имена то снизу наверх, то сверху вниз.

Когда подвели итоги конкурса, оказалось, что у Эдварда целых восемь имен было выбраны правильно, и он получил первую премию в 500 фунтов. Этот результат, конечно, можно было бы приписать везению, но он не сомневался, что сработала его хитроумная «система». Он был необычайно доволен самим собой.

А что делать дальше с этими деньгами? Он заранее знал, что скажет ему Мод. Вложить их. Небольшая, но верная поддержка в будущем. Безусловно, Мод была бы совершенно права. Но деньги, выигранные в конкурсе, — это не просто деньги.

Если бы деньги достались ему в наследство, Эдвард, будучи верующим, поместил бы их в миссионерский заем или накупил бы на них сертификатов Армии спасения[8].

Но эти деньги — подарок судьбы, они пришли к нему, как те шесть пенсов, которые ему дарили иногда в детстве: «Купи то, что тебе захочется».

Каждый день по пути на работу он заходил в автомагазин и видел там свою неосуществимую мечту — маленький двухместный автомобиль, на котором стояла табличка с ценой: «465 фунтов».

«Если бы я был богатым… — повторял день за днем Эдвард, обращаясь мысленно к машине. — Если бы я был богатым, я бы тебя купил».

И теперь — хоть он и не стал богатым — у него была такая сумма денег, которой было достаточно, чтобы осуществить давнюю мечту. И эта блестящая, заманчивая, прелестная машина будет принадлежать ему, если он истратит на нее свою премию.

Эдвард хотел сказать Мод о деньгах. Это единственный способ избавиться от искушения. Он прекрасно представлял, какой ужас и какое осуждение отразятся на ее лице, и он попросту не решится настаивать на своем безумном капризе.

Но как ни странно, именно Мод невольно толкнула его на это безумство. Он повел ее в кино — на лучшие места в зале. И она тут же ласковым непререкаемым тоном сделала ему выговор: глупо платить такие деньги — три фунта и шесть пенсов, когда можно потратить два фунта и четыре пенса и сесть на другие места, с которых также хорошо видно.

Он принял ее упрек с угрюмым молчанием. Мод решила, что ее наставление возымело силу. Эдвард же попросту понял, что так больше продолжаться не может. Мод любит его, но ни во что его не ставит, считает, что он слабак, которого все время нужно поучать. И действительно он жалок, как какой-то червяк. Он был безмерно обижен, просто уничтожен этим ее выговором, но именно в эту минуту он твердо решил купить машину.

«Черт побери, — сказал он себе. — Хоть раз в жизни я сделаю то, что хочу. И плевать мне на фокусы Мод!»

На следующее утро Эдвард вошел в этот стеклянный дворец, четырехколесные обитатели которого во всем своем великолепии переливались лаком и хромом, и с беззаботностью, поразившей его самого, купил облюбованную машину. Оказывается, это так просто — купить машину!

И теперь она вот уже четыре дня принадлежала ему.

Внешне он был совершенно спокоен, но душа его пела от восторга.

И Эдвард еще не сказал Мод ни слова о ней. В течение всех четырех дней он ходил во время перерыва не в кафе, а к автоинструктору — учился водить свою чудесную машину. И оказался способным учеником.

Завтра, в канун Рождества, Эдвард собирался поехать в деревню. Он обманул Мод и при необходимости обманет опять. Покупка целиком захватила его. Это заменяло ему любовный роман, приключения — все то, о чем он так страстно мечтал. А завтра он со своей «любовницей» отправятся в небольшое путешествие. Они помчатся, овеваемые пьянящим свежим ветром, оставив далеко позади суетливый шумный Лондон, и устремятся на широкие просторы…

И в эту минуту Эдвард, сам того не замечая, почувствовал себя поэтом.

Завтра…

Он посмотрел на книгу, которая была у него в руках:

«Могущество любви». Он рассмеялся и сунул ее в карман.

Машина, алые губы Марчесы Бьянко и изумительная доблесть Билла, казалось, соединились для него в одно целое. Завтра…

Погода всегда подводит тех, кто на нее рассчитывает, но и она благоволила к Эдиарду. Она подарила ему день, о котором можно только мечтать. Морозный воздух, нежно-голубое небо и солнце желтое, как одуванчик.

И в предвкушении какого-нибудь шикарного приключения, готовый на самое безрассудное озорство, Эдвард выехал из Лондона. Возле Гайд-парка[9] возникли некоторые трудности, а у моста Патни — непредвиденные осложнения: машина его заартачилась, вокруг послышался скрип тормозов, водители прямо-таки засыпали его оскорблениями… Но ничего, успокаивал он себя, он же новичок, и вскоре выехал на широкую улицу, по которой прокатиться одно удовольствие. Но сегодня и здесь была небольшая пробка. Опьяненный своей властью над этим сверкающим созданием, Эдвард крутил руль, и настроение у него было прекрасное.

Да, денек выдался замечательный. Он останавливался на ленч в старой гостинице, а потом еще, чтобы выпить чаю. Потом с неохотой повернул назад в Лондон — к Мод, к неизбежным объяснениям и взаимным обвинениям…

Эдвард подумал об этом и вздохнул. Ладно. Завтра будь что будет. Но сейчас еще сегодня. И что может быть приятнее! Он несся в темноте с зажженными фарами, освещавшими дорогу. Да! Это было великолепно!

Эдвард рассудил, что на обед времени у него уже не остается. В темноте вести машину было довольно сложно… Оказалось, что до Лондона ему добираться дольше, чем он предполагал. В восемь часов он миновал Хиндхэд и подъехал к холмам, которые назывались Дэвилз-Панч-Боул. Луна освещала выпавший два дня назад снег.

Эдвард остановил машину и осмотрелся. Что, собственно, произойдет, если он не приедет в Лондон до полуночи? А может, он вообще туда никогда не вернется! Ему и тут совсем неплохо.

Он вышел из машины и встал на обочине. Рядом вниз заманчиво спускалась тропинка. Эдвард поддался искушению. И следующие полчаса он как завороженный блуждал по заснеженным холмам. Он никогда не мог себе представить ничего подобного. И все это благодаря его сверкающему чуду, его «любовнице», которая преданно ждала его наверху, на дороге.

Эдвард поднялся обратно, сел в машину и поехал, все еще находясь под впечатлением этой красоты, которая не оставила бы равнодушной и не такого романтика, как он.

Затем он со вздохом вернулся к своим обычным мыслям и сунул руку в бардачок, куда накануне положил теплый шарф.

Но шарфа там не было. Бардачок был пуст. Вернее, не совсем — там было что-то колючее и тяжелое — похожее на мелкую гальку.

Эдвард засунул руку поглубже. В следующее мгновение он почувствовал легкое головокружение… Предмет, который он держал в дрожащих руках, переливался всеми цветами радуги в лунном свете — это было бриллиантовое колье.

Эдвард на всякий случай протер глаза. Нет, никаких сомнений. Бриллиантовое колье, стоимостью, вероятно, в несколько тысяч фунтов (камни были довольно крупные), каким-то образом оказалось в бардачке его машины.

Но кто его туда положил? Когда он выезжал из города, его, определенно, там не было. Наверное, его положили, пока он гулял. Но зачем? И почему выбрали именно его машину? Может, владелец колье ошибся? Или.., или оно было краденым?

Но затем, когда все эти мысли пронеслись у него в голове, Эдварда внезапно осенило, и он весь похолодел. Это била не его машина.

Да, конечно, она была очень похожа. Тот же оттенок алого цвета — такой же, как губы Марчесы Бьянко, — но по тысяче мелких деталей Эдвард понял, что это определенно не его машина. Блестящая поверхность была кое-где поцарапана, совсем чуть-чуть, но было видно, что машина уже не новая. В таком случае…

Эдвард сразу же попытался развернуть машину. Разворот ему пока еще давался с трудом. Он совершенно потерял голову, пытаясь справиться с задним ходом, и вывернул руль не в ту сторону. Кроме того, он спутал акселератор с ножным тормозом, что привело к еще большим осложнениям. Но в конце концов он справился, и машина принялась взбираться на холм.

Эдвард вспомнил, что неподалеку от его машины стояла другая. Но тогда он не обратил на это внимания. Вероятно, он вернулся с прогулки другой тропинкой, не той, которой спустился вниз. И эта вторая тропинка привела его к другой машине, рассудил он. Тогда его машина должна стоять там, где он ее оставил.

Через десять минут Эдвард вернулся на место своей стоянки. Но там было пусто. Владелец этой машины, также, вероятно, введенный в заблуждение сходством, укатил на машине Эдварда.

Эдвард вытащил бриллиантовое колье из бардачка и стал нервно его теребить.

Что же делать? Ехать в ближайший полицейский участок? Объяснить обстоятельства, отдать колье и сообщить номер собственной машины. Кстати, а какой у него номер? Сколько Эдвард ни старался, он не мог вспомнить.

Он почувствовал, как его охватывает паника. В полицейском участке он выглядел бы законченным идиотом. Единственное, что он помнил, — это то, что в номере точно была восьмерка. Конечно, это мало что даст, но, по крайней мере… Эдвард с ненавистью посмотрел на бриллианты. Возможно, в полиции подумают.., да, конечно, они должны подумать, что он украл это колье. Разумеется. Ведь колье стоимостью в несколько тысяч никто не станет держать в бардачке машины.

Эдвард вышел из машины и осмотрел ее. Номер — ХК 10061 — ни о чем ему не говорил. Номер его машины был совсем другой, но какой? Затем он обследовал машину изнутри.

Там, где он нашел бриллианты, его ожидал еще один сюрприз — клочок бумаги, на котором что-то было написано карандашом. При свете фар ему удалось прочесть:

«Встретишь меня в десять часов, Грин, на углу Салтерз-Лейн».

Грин. Он видел сегодня это название на указателе. Решено! Он поедет в эту деревню, найдет Салтерз-Лейн, встретится с человеком, который написал записку, и все ему объяснит. Это все же лучше, чем разыгрывать идиота в полицейском участке.

Он почувствовал себя почти счастливым. В конце концов, это было настоящее приключение. Такое случается не каждый день. А бриллиантовое колье придавало событию особую таинственность.

Грин Эдвард нашел с трудом, но еще больше труда потребовалось, чтобы отыскать Салтерз-Лейн. Для этого ему пришлось постучаться в пару коттеджей и спросить дорогу.

Когда он ехал по длинной узкой дороге, внимательно всматриваясь в левую сторону улицы, где, как ему сказали, должен быть поворот на Салтерз-Лейн, было уже начало одиннадцатого.

Совершенно неожиданно Эдвард увидел поворот и возле него темную фигуру.

— Наконец-то! — услышал он девичий голос. — Тебя только за смертью посылать, Джеральд!

С этими словами она вышла прямо под свет фар, и у Эдварда перехватило дыхание… Это было самое очаровательное создание, какое он когда-либо видел.

Она была очень молода, с черными как ночь волосами и яркими алыми губами. Ее меховое манто распахнулось, и Эдвард увидел, что на ней надето вечернее платье — узкое, длинное, огненного цвета, подчеркивающее ее великолепную фигуру. Шею украшало жемчужное ожерелье.

Внезапно девушка вздрогнула.

— Да ведь это не Джеральд! — воскликнула она.

— Нет, — поспешно ответил Эдвард. — Я должен вам все объяснить. — Он вытащил бриллиантовое колье из бардачка и передал ей. — Меня зовут Эдвард.

Он не успел продолжить — девушка захлопала в ладоши и затараторила:

— Конечно, Эдвард! О, я так рада. Но этот идиот Джимми сказал мне по телефону, что он пошлет Джеральда. Я ужасно рада, что ты приехал. Я очень хотела тебя увидеть.

Ведь в последний раз мы встречались, когда мне было шесть лет. Значит, колье у тебя, значит, все в порядке. Спрячь его в карман. А то вдруг какой-нибудь полицейский случайно увидит его. Бр-р, как тут холодно! Дай-ка я сяду в машину.

Как во сне Эдвард открыл дверцу, и она легко вспорхнула на сиденье рядом. Ее меха коснулись его щеки, и он почувствовал легкий аромат фиалок после дождя.

У него не было никакого плана, даже никаких определенных мыслей. В эту минуту он полностью отдался на волю Провидения. Она называет его Эдвардом — ну и что из того, что он не тот Эдвард? Она скоро поймет это. Но сейчас пусть игра продолжается. Он нажал на сцепление, и машина забуксовала.

Тут девушка засмеялась. Ее смех был таким же пленительным, как она сама.

— Похоже, ты не слишком разбираешься в машинах.

Вероятно, там у них нет машин.

«Интересно, где это „там“?» — подумал Эдвард, а вслух сказал:

— Да, не очень.

— Тогда давай лучше я поведу, — сказала девушка. — Тут надо быть фокусником, чтобы найти дорогу среди всех этих улиц, пока мы не выедем на шоссе.

Он с удовольствием пересел на ее место. И теперь они с большой скоростью неслись в ночи, а Эдвард чувствовал, как его охватывает лихая беспечность. Она повернулась к нему:

— Я люблю скорость. А ты? Знаешь, ты совершенно не похож на Джеральда. Никогда бы не сказала, что вы с ним братья. Я тебя представляла совсем другим.

— Наверное, — сказал Эдвард, — я совершенно обычный человек. Ты это имела в виду?

— Не обычный — а другой. Я не могу точно объяснить.

Как там старина Джимми? Наверное, его ужасно раздуло.

— О, Джимми в полном порядке, — сказал Эдвард.

— Легко тебе так говорить, наверное, не очень-то приятно, когда у тебя растянуто сухожилие на лодыжке. Он не рассказывал тебе всю эту историю?

— Ни слова. Я пребываю в полной неизвестности.

Может быть, ты мне все объяснишь?

— О, все прошло как по маслу. Джимми вошел в парадную дверь, нарядившись в женское платье. Я подождала минуту или две, а затем пробралась к окну. Смотрю, горничная Агнес Лореллы достала платья, украшения, но вдруг снизу послышались громкие вопли. Это зажглась шутиха, и все побежали тушить огонь. Горничная выбежала из комнаты, а я влезла в окно, быстро схватила колье и через секунду уже была снаружи, а потом побежала — по дороге, которая идет позади Панч-Боун. Я засунула в бардачок колье и записку, в которой было написано, где меня найти. А потом вернулась в отель, к Луизе, предварительно, конечно, переобувшись — сапоги-то ведь были в снегу. Алиби мне было обеспечено. Она и не догадается, что все это время меня не было в гостинице.

— А что Джимми?

— Ты знаешь о нем больше, чем я.

— Он мне ничего не сказал, — даже не поведя бровью, произнес Эдвард.

— Это было так смешно… Он наступил на край юбки, упал и умудрился растянуть сухожилие. Они отнесли его в машину, и шофер Лореллы отвез его домой. Представляешь, что было бы, если шофер решил бы заглянуть в бардачок.

Эдвард рассмеялся вместе с ней, но на самом деле ему было не до смеха. Теперь он более или менее был в курсе ситуации. Лорелла… Эта фамилия ему вроде бы знакома — так звали одну богатую женщину. Сидевшая рядом с ним девушка и еще какой-то неизвестный ему Джимми сговорились выкрасть у нее колье, и это им удалось. Со своим растянутым сухожилием и в присутствии шофера Лореллы Джимми просто не мог заглянуть в бардачок машины до того, как позвонил девушке, а возможно, и не собирался этого делать. Но совершенно определенно, что другой неизвестный, Джеральд, это сделал. И нашел там только шарф Эдварда!

— Хорошо, идем, — сказала девушка.

Трамвай проскочил почти вплотную за ними, они въехали в лондонское предместье и влились в поток машин.

Сердце Эдварда то и дело замирало. Девушка прекрасно вела машину и была самой настоящей лихачкой!

Минут через пятнадцать они подъехали к внушительному зданию, стоявшему в центре не менее внушительной площади.

— Перед тем как пойдем в «Ритсон», — сказала девушка, — я должна переодеться.

— «Ритсон»? — спросил Эдвард. Он с благоговением произнес название знаменитого ночного клуба.

— Да, разве Джеральд тебе не говорил?

— Нет, — мрачно сказал Эдвард. — А как насчет меня?

Она нахмурила брови:

— Они тебе ничего не сказали? Ладно, мы тебя сейчас оденем. Мы должны довести это до конца.

Величавый дворецкий открыл дверь и посторонился, давая им пройти.

— Вам звонил мистер Джеральд Чампнейз, ваша милость. Он очень хотел с вами поговорить, но не просил ничего передать.

«Да уж, ему есть о чем с ней поговорить, — подумал Эдвард. — Ладно, была, не была теперь я хотя бы знаю свое полное имя — Эдвард Чампнейз. Но кто она? Дворецкий называет ее „ваша милость“. А для чего она тогда украла колье? Карточные долги?»

В романах, которые он иногда читал, очаровательные титулованные героини всегда попадали в отчаянную ситуацию из-за карточных долгов.

Дворецкий вывел Эдварда из комнаты и поручил заботам камердинера с изысканными манерами. Когда через пятнадцать минут он опять встретился с хозяйкой в холле, на нем был вечерний костюм от лучшего портного, который очень ему шел.

О Боже! Что за ночь!

На машине они поехали к знаменитому «Ритсону». Как и все, Эдвард читал скандальные статьи о «Ритсоне». Все знаменитости, мелкие или крупные, временами туда наведывались. Единственно, чего боялся Эдвард, — это что появится кто-то, кто знает настоящего Эдварда Чампнейза. Он утешал себя мыслью, что, похоже, настоящий Эдвард уже несколько лет как не был в Англии.

Сидя за маленьким столиком у стены, они пили коктейли. Коктейли! Простодушный Эдвард ликовал — для него это было просто апофеозом беспутной жизни. Девушка, завернувшись в прекрасную вышитую шаль, беспечно потягивала коктейль. Внезапно она сбросила шаль со своих плеч и встала.

— Давай потанцуем.

Танцевал Эдвард прекрасно.

Когда они с Мод кружились в танце в «Пале де Данс», многие провожали их восхищенными взглядами.

— Ой, чуть не забыла, — вдруг сказала девушка, — Колье!

Она протянула руку, Эдвард, совершенно сбитый с толку, достал его из кармана и отдал ей. К его полному изумлению, она невозмутимо надела его, а потом обольстительно ему улыбнулась.

— А теперь, — мягко сказала она, — мы будем танцевать.

Они танцевали. И в «Ритсоне» еще не видели ничего подобного.

В конце концов они вернулись за столик, и тут к ним подошел пожилой джентльмен и обратился к спутнице Эдварда, вроде бы как на что-то намекая:

— А, леди Норин, вы, как всегда, танцуете! А капитан Фоллиот сегодня здесь?

— Джимми оступился, и теперь у него болит лодыжка.

— Вот как! Каким образом это произошло?

— Пока еще я не могу вам все объяснить.

Она рассмеялась, поднялась из-за стола и направилась в центр зала.

Эдвард следовал за ней, голова у него шла кругом. Теперь он знал ее имя: Норин Элиот, знаменитая леди Норин, о которой больше всех говорят в светских кругах Англии. Замечательная своей красотой и дерзостью — лидер среди так называемой золотой молодежи. Совсем недавно объявили о ее помолвке с капитаном Джеймсом Фоллиотом — кавалером ордена Креста Виктории[10], гвардейцем королевской кавалерии.

Ну а колье? Эдвард никак не мог понять, в чем дело.

Он шел на риск, задавая этот вопрос, но он должен был все узнать.

— Зачем все это, Норин? — сказал он. — Расскажи мне, зачем?

Она мечтательно улыбнулась, взгляд ее был далеко, чары танца все еще владели ею.

— Я думаю, тебе это будет трудно понять. Жизнь в последнее время такая скучная — все время одно и то же.

Играть в «найди клад», конечно, интересно, но надоедает… Настоящие «кражи со взломом» — это была моя идея.

Вступительный взнос — пятьдесят фунтов, а потом все тянут жребий. Это — третья «кража». Джимми и мне выпало «обокрасть» Агнес Лореллу. Ты знаешь правила? «Кража со взломом» должна совершиться в течение трех дней после того как вытянешь жребий, и краденое нужно носить, по крайней мере, час в людном месте, иначе на тебя налагают штраф в сто фунтов. Джимми ужасно не повезло, что он растянул лодыжку, но теперь все в порядке — мы сорвем банк.

— Понимаю, — сказал Эдвард, облегченно вздыхая. — Понимаю.

Внезапно Норин остановилась, завернувшись в шаль.

— Отвези меня куда-нибудь. Вниз, к докам. Куда-нибудь в злачное место. Погоди. — Она сняла бриллианты с шеи. — Будет лучше, если ты опять их спрячешь. Не хватает только, чтобы меня из-за них укокошили.

Они вышли на улицу. Машина стояла в маленьком переулке, узком и темном. Как только они свернули за угол, к ним подъехала другая машина, и из нее выскочил молодой человек.

— Слава Богу, Норин, наконец-то я тебя нашел! — вскричал он. — Черт побери, этот осел Джимми уехал на чужой машине. Только Господу известно, где теперь бриллианты. Мы влипли в ужасную историю.

Норин непонимающе на него посмотрела:

— Что ты имеешь в виду? Я получила бриллианты, а сейчас они у Эдварда.

— У Эдварда?

— Да. — И она указала на Эдварда, стоявшего рядом.

«Кто уж влип в ужасную историю, так это я, — подумал Эдвард. — Десять против одного, что это братец Джеральд».

Молодой человек уставился на него.

— Что это значит? — произнес он с угрозой. — Эдвард в Шотландии.

— О! — воскликнула девушка и пристально посмотрела на молодого человека.

Она то краснела, то бледнела.

— Так кто ты на самом деле? — спросила она тихим голосом. — Значит, ты настоящий. — Она умолкла.

Эдварду потребовалось несколько секунд, чтобы оценить ситуацию. В глазах девушки был страх, а может быть, восхищение? Должен ли он объяснять? Нет, нельзя быть таким банальным! Надо довести игру до конца.

Он церемонно поклонился.

— Должен поблагодарить вас, мисс Норин, — произнес он, изображая великосветского щеголя, — за изумительный вечер.

Он бросил быстрый взгляд на машину, из которой только что вышел молодой человек. Это его машина!

— И я хочу пожелать вам доброй ночи.

Один быстрый рывок, и он был внутри, нога на сцеплении. Машина рванулась вперед. Джеральд застыл словно парализованный, но девушка оказалась более проворной. Как только машина рванула с места, она бросилась наперерез. Машина вильнула, наугад обогнув угол, и остановилась. Норин, запыхавшись, подбежала к Эдварду.

— Ты должен отдать его мне, ты должен отдать! Я обязана его возвратить Агнес Лорелле. Ну не будь букой! Мы провели прекрасный вечер, мы танцевали, мы же теперь друзья. Ты отдашь его мне? Мне?

Женщина, которая опьяняет вас своей красотой. Это была как раз такая женщина…

К тому же Эдвард и сам очень хотел как-нибудь избавиться от колье. А тут само небо предоставило ему возможность сделать красивый жест.

Он небрежно вынул колье из кармана и вложил в протянутые руки Норин, — Мы же друзья, — сказал он.

— Ax! — Ее глаза засияли.

И вдруг неожиданно она обняла его. На мгновение ее губы прижались к его губам…

Когда она отпрянула, алая машина рванулась вперед.

Вот это приключение!

И какое романтическое!

В день Рождества Эдвард Робинсон ровно в полдень уверенно вошел в маленькую гостиную дома в Клафаме[11] и по традиции пожелал всем счастливого Рождества.

Мод, расставлявшая ветки остролиста, встретила его холодно.

— Ну, хорошо провел время с этим своим деревенским другом? — поинтересовалась она.

— Послушай, — сказал Эдвард. — Я сказал тебе не правду. Я выиграл пятьсот фунтов и на эти деньги купил машину. Я ничего не сказал тебе, потому что знал, тебе это не понравится. Это во-первых. Я купил машину, и точка. Во-вторых, я не собираюсь ждать — ни год, ни два.

Мои перспективы на будущее достаточно хорошие, и я хочу жениться на тебе в следующем месяце. Понятно?

— О! — только и сказала Мод. Неужели это Эдвард говорит с ней таким волевым тоном?

— Ну что? — спросил Эдвард. — Да или нет?

Она как зачарованная взглянула на него. В ее глазах были страх и восхищение, и этот взгляд опьянял Эдварда.

От материнской снисходительности, которая так его бесила, не осталось и следа.

Именно так смотрела на него Норин прошлой ночью.

Но леди Норин была далеко, где-то на страницах экзотических романов, рядом с Марчесой Бьянко. А Мод была здесь, настоящая. И это была его женщина.

— Да или нет? — повторил он и сделал к ней шаг.

— Д-да, — запинаясь произнесла Мод. — Но, Эдвард, что с тобой произошло? Сегодня ты не похож на себя.

— Да, — сказал Эдвард. — Просто в течение двадцати четырех часов я был мужчиной, а не растяпой, и — черт возьми! — это пошло мне на пользу!

Он сжал ее в своих объятиях, почти так же крепко, как это делал супермен Билл.

— Ты любишь меня, Мод? Скажи мне, ты любишь меня?

— О Эдвард! — выдохнула Мод. — Я обожаю тебя…

Несчастный случай

— …да говорю тебе, она самая. Никаких сомнений!

Капитан Хейдок покосился на энергичное взволнованное лицо своего друга и вздохнул. Ну почему Эванс вечно такой самоуверенный. Долгая жизнь, проведенная в море, приучила старого морского волка не вмешиваться в дела, прямо его не касающиеся. Эванс же, — в прошлом инспектор Департамента уголовного розыска, придерживался иных правил. Лозунг «действую в соответствии с полученной информацией», под которым прошли первые годы его службы, постепенно усовершенствовался до «…в соответствии с полученной и добытой…». Инспектор Эванс был на редкость толковым и наблюдательным офицером, честно заслужившим все свои многочисленные повышения. И даже теперь, уйдя на покой и поселившись в загородном домике, о котором мечтал всю свою жизнь, он не мог расстаться со своими профессиональными замашками.

— Я редко забываю лица, — самодовольно повторил он. — Миссис Энтони! Точно, миссис Энтони. Когда ты сказал «миссис Мэрроудэн», тут-то я ее и вспомнил.

Капитан Хейдок тревожно заерзал на стуле. Мэрроудэны были его ближайшими — за исключением Эванса — друзьями, и это внезапное открытие, что миссис Мэрроудэн была героиней одного скандального судебного процесса, совершенно его не радовало.

— Столько лет прошло… — вяло отозвался он.

— Девять, — уточнил неизменно педантичный Эванс. — Девять лет и три месяца. Помнишь, в чем там было дело?

— Так.., смутно.

— Ну как же? Выяснилось, что Энтони принимал мышьяк, и ее оправдали.

— Ну, а что же им оставалось?

— В том-то и дело, что ничего. Единственное решение, которое можно было вынести на основании представленных улик. Все абсолютно правильно.

— Ну и слава Богу, — вздохнул Хейдок. — И нечего поднимать из-за этого шум.

— А кто поднимает?

— Мне показалось, ты.

— Ничего подобного.

— Значит, и говорить не о чем, — заключил капитан. — Если когда-то миссис Мэрроудэн настолько не повезло, что ее обвинили в убийстве, а затем оправдали…

— Обычно оправдательный приговор не считают таким уж невезением, — вставил Эванс.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я, — вспылил капитан Хейдок. — Несчастная женщина прошла через столько испытаний, так что совсем ни к чему ворошить ее прошлое. Согласен?

Эванс молчал.

— Уймись, Эванс. Ты ведь сам только что сказал, что она невиновна.

— Ничего подобного. Я сказал: ее оправдали.

— Да какая разница?

— Иногда очень даже большая.

Капитан Хейдок, принявшийся было выбивать свою трубку о край стула, оставил это занятие и, выпрямив спину, пытливо посмотрел на своего неугомонного друга.

— О-го-го, — протянул он. — Так вот к чему ты клонишь… Ты считаешь, она все-таки сделала это?

— Не берусь утверждать. Я.., не знаю. Энтони долгое время принимал мышьяк. Лекарство ему давала жена. И однажды, по ошибке, он принял слишком большую дозу.

Но вот чья это была ошибка — его или ее, — не мог сказать никто, и присяжные совершенно правильно истолковали сомнение в пользу жены. Все было безупречно, и никаких юридических упущений я тут не вижу. И тем не менее, хотел бы я знать…

Капитан Хейдок снова занялся своей трубкой.

— Оставь, — добродушно проворчал он, — не нашего это ума дело.

— Как сказать…

— Но послушай же…

— Нет, это ты послушай меня. Сегодня вечером, в лаборатории помнишь? Этот Мэрроудэн со своими тестами…

— Ну да. Он заговорил о тесте Марша на мышьяк.

Сказал, что уж ты-то должен об этом знать, что это, мол, по твоей части, — и захихикал. Вряд ли бы он так веселился, если бы мог представить…

Эванс перебил его:

— Иными словами, он не говорил бы так, если б знал. Они женаты уже.., шесть лет, ты так, кажется, говорил? Готов поклясться, бедняга и понятия не имеет, что его жена — та самая миссис Энтони.

— Уж от меня-то он точно этого не узнает, — холодно заметил капитан Хейдок.

Эванс пропустил эту реплику мимо ушей и продолжал:

— Так вот, после теста Марша Мэрроудэн нагрел вещество в пробирке, а выпавший металлический осадок растворил в воде. Потом снова осадил, добавив азотнокислое серебро. Это был тест на хлораты. Такой наглядный простенький опыт. Но я случайно заглянул в ту книгу, что лежала открытой на столе, и знаешь, что там было написано? «Под действием H2SO4 хлораты расщепляются с выделением Cl4О2 При нагревании следует мощный взрыв, с учетом чего смесь следует держать охлажденной и использовать только в небольших количествах».

Хейдок непонимающе уставился на своего друга:

— Ну и что?

— А то. В моей профессии тоже есть свои тесты — на убийство, к примеру. Все то же самое: соединяете факты, взвешиваете их, очищаете — если удастся — от предвзятости и неточности свидетельских показаний. Но есть и еще один тест на убийство… Абсолютно точный. Убийца редко довольствуется одним преступление м. Дайте ему время, дайте окончательно увериться в том, что ему не грозит наказание, — и он совершит следующее.

Вот смотри. У тебя есть обвиняемый. Убил он свою жену или она умерла естественной смертью? Возможно, факты свидетельствуют в пользу последнего. Но загляни в его прошлое! И если выяснится, что у него уже было несколько жен и все они умерли — скажем так — при не совсем обычных обстоятельствах, ты уже знаешь наверняка! То есть юридически, конечно, ничего не доказано. Я говорю только о личной уверенности. Но, зная истину, уже можно смело искать улики.

— Ну и?

— Я как раз подхожу к главному. Все довольно просто, если соответствующее прошлое, в которое можно заглянуть, есть. Ну а если убийца совершил свое первое преступление? В таком случае этот тест ничего не даст. Теперь представь, что убийцу оправдывают и он начинает новую жизнь — под другим именем и фамилией. Ты можешь быть уверен, что он не повторит свой.., мм.., удачный опыт?

— Что за гнусные намеки!

— Ты по-прежнему считаешь, что это не наше дело?

— Да, абсолютно. У тебя нет никаких оснований подозревать миссис Мэрроудэн. Она в высшей степени порядочная женщина.

Бывший инспектор промолчал. Потом медленно произнес:

— Я говорил тебе, что мы покопались в ее прошлом и не нашли ничего в этом смысле примечательного. Это не совсем так. Был эпизод с отчимом. В восемнадцать лет ей понравился какой-то молодой человек — а отчим запретил им встречаться. Однажды он отправился с падчерицей на прогулку к довольно опасному обрыву. И такое, можно сказать, роковое невезение: он слишком близко подошел к краю, который вдруг обвалился. Отчим разбился насмерть.

— Ты же не думаешь…

— Это был несчастный случай. Случайность! В истории с Энтони передозировка тоже была случайностью.

Его жену никогда бы и не заподозрили, не выяснись, что у нее был другой мужчина… Он, кстати, сбежал. Похоже, решение присяжных не слишком его успокоило. Говорю тебе, Хейдок; там, где появляется эта женщина, можно ждать еще одной.., случайности.

Старый капитан пожал плечами.

— С тех пор прошло уже девять лет. Почему же именно теперь должна произойти эта, как ты говоришь, «случайность»?

— Я не сказал «именно теперь». «Рано или поздно», вот я что хотел сказать. Как только появится мотив.

Капитан Хейдок снова пожал плечами.

— Совершенно не представляю, что и каким образом ты собираешься предотвращать.

— Я тоже, — уныло ответил Эванс.

— Я, например, просто выкину все это из головы, — заявил капитан Хейдок. — Чрезмерное любопытство никого еще до добра не доводило.

Подобная точка зрения никак не могла устроить полицейского инспектора, пусть и бывшего. Человек он был терпеливый, но решительный. Покинув своего друга, он не спеша прошелся до деревни, обдумывая по дороге, что бы такое предпринять и при этом не попасть впросак.

Заглянув на почту, чтобы купить марок, он натолкнулся там на предмет своих тревог, а именно на Джорджа Мэрроуджа. Бывший профессор химии был маленьким мечтательного вида человечком с очень деликатными манерами и невероятно рассеянным. Однако инспектора он сразу узнал и, приветливо с ним поздоровавшись, нагнулся за письмами, которые выронил при столкновении. Эванс тоже нагнулся и, будучи более ловким, завладел ими первый и с извинениями вернул профессору.

Передавая их, он машинально взглянул на верхний конверт и увидел адрес известной страховой фирмы. Это еще больше усилило тревогу мистера Эванса.

Реакция его была мгновенной, и простодушный профессор ни за что бы не сумел объяснить потом, «с какой стати он решил прогуляться с бывшим инспектором и — мало того — завел с ним разговор о страховании жизни.

Эванс без труда получил все нужные сведения. Профессор сам сообщил ему, что буквально на днях застраховал свою жизнь в пользу жены и спросил, что думает Эванс относительно данной страховой компании. Можно ли ей доверять.

— Понимаете, я сделал несколько неосторожных вложений, — объяснял он. — Это скверно отразилось на моем доходе. Так что, если со мной что-то случится, жена останется просто в ужасающем положении. Но эта страховка тогда ее выручит.

— А она не возражала? — небрежно осведомился Эванс. — Некоторые женщины, знаете, отказываются наотрез. Считают это дурным знаком, что ли…

— О, Маргарет очень практична, — беспечно улыбаясь, ответил Мэрроудэн. — Никаких нелепых суеверий. Собственно говоря, по-моему, она это и предложила. Ну, чтобы я не переживал так по поводу своих финансов.

Итак, Эванс узнал все, что хотел. Расставшись вскоре после этого со своим собеседником, он погрузился в мрачные размышления, у губ его обозначились жесткие складки. Он прекрасно помнил, что покойный мистер Энтони, за несколько недель до смерти, тоже застраховал свою жизнь в пользу жены.

Чутье никогда не подводило инспектора, и он был совершенно уверен, что опасения его, увы, не напрасны.

Но что же теперь делать? Ему совсем не улыбалось арестовать убийцу с дымящейся на руках кровью — нет, он хотел как раз предотвратить преступление: задача совершенно иного рода и неизмеримо более сложная.

Весь день мысли об этом не давали ему покоя. После обеда «Лига Подснежника»[12] устраивала благотворительный базар в имении местного сквайра, и Эванс отправился туда в надежде рассеяться. Однако ни грошовая лотерея, ни метание кокосовых орехов, ни угадывание веса свиньи так и не смогли отвлечь его от мрачных предчувствий. Он даже готов был выложить полкроны гадалке Заре и, слушая вполуха ее россказни, тихонько улыбался, вспоминая, с каким рвением он когда-то изгонял всевозможных предсказательниц из их шатров и каморок.

Монотонный голос гадалки усыпляюще журчал, почти не задевая его сознания, но вдруг обрывок одной фразы заставил его прислушаться:

— …Очень скоро — совсем уже скоро — вам предстоит решить вопрос жизни или смерти — жизни или смерти одного человека…

— Что? Что такое? — встрепенулся Эванс.

— Решение, вы должны будете принять решение. Вам надо быть очень осторожным — очень, очень осторожным. Если вы допустите ошибку… Самую малейшую ошибку…

— То что?

Гадалка в ужасе прикрыла глаза. Инспектор Эванс прекрасно понимал, что все это глупости, однако столь странное совпадение впечатляло.

— Предупреждаю: никаких ошибок. Ни единой! Если ошибетесь, — она всмотрелась в хрустальный «магический» шар, — смерти не избежать. Я это ясно вижу!

Странно, чертовски странно. Смерть. И как ей такое привиделось!

— Если я ошибусь, кто-то умрет? Так, что ли?

— Да.

— Ну, в таком случае, — сказал Эванс, вставая и протягивая гадалке ее полкроны, — думаю, мне лучше не ошибаться, а?

Несмотря на шутливый тон, губы его, когда он покидал шатер, были решительно сжаты. Никаких ошибок! Куда легче сказать, чем сделать. И от этого зависит самое ценное, что есть на свете, — жизнь, человеческая жизнь.

Вдобавок, он не мог рассчитывать ни на чью помощь.

Он посмотрел на фигуру своего друга Хейдока, видневшуюся в отдалении. Бесполезный номер! «Не суйся не в свое дело» — таков был девиз Хейдока. Здесь это не пойдет.

Хейдок беседовал с какой-то женщиной. Потом они расстались, и женщина направилась в сторону Эванса.

Инспектор узнал миссис Мэрроудэн и, повинуясь импульсу, двинулся ей навстречу.

Миссис Мэрроудэн была на редкость привлекательной женщиной. Высокий чистый лоб, прекрасные карие глаза, спокойное лицо… Ну просто мадонна, сходство это она явно намеренно подчеркивала прической: прямой пробор, гладко зачесанные за уши волосы. И еще у нее был низкий и какой-то сонный голос. Она улыбнулась Эвансу — радостная дружелюбная улыбка.

— Я так и думал, что это вы там стояли, миссис Энтони.., я хотел сказать, миссис Мэрроудэн, — намеренно оговорился инспектор, незаметно наблюдая за выражением ее лица.

Ее глаза чуть расширились, и Эванс услышал короткий судорожный вздох. Однако взгляда она не отвела, глядя на него все так же уверенно и спокойно.

— Я искала мужа, — ровным голосом сказала она. — Вы нигде его не видели?

— Когда я видел его в последний раз, он шел туда, — показал рукой инспектор, и они двинулись в том направлении, легко и непринужденно беседуя.

Инспектор чувствовал, что не в силах справиться с восхищением. Какая женщина! Какое самообладание, какое невероятное спокойствие! Изумительная женщина — и очень опасная. Теперь он был совершенно уверен: крайне, крайне опасная.

Он все еще не знал, как лучше действовать, хотя первыми своими шагами был вполне доволен. Он дал понять, что узнал ее. Теперь она будет настороже. Вряд ли она осмелится предпринять что-нибудь рискованное в ближайшее время. И тем не менее… Если бы Мэрроудэна можно было предупредить…

Профессора они обнаружили на площадке аттракционов, погруженным в задумчивое созерцание китайской фарфоровой куклы, выигранной им в лотерею. Жена предложила ему отправиться домой, и он с радостью согласился.

Миссис Мэрроудэн повернулась к инспектору:

— Не пойдете ли и вы с нами, мистер Эванс? Выпьем по чашечке чаю…

Не было ли легкого вызова в ее голосе? Эванс решил, что был.

— Благодарю вас, миссис Мэрроудэн. С огромным удовольствием.

Они отправились все вместе, болтая о разных милых пустяках. Светило солнце, тихо дул ласковый ветерок, и все вокруг выглядело совершенно мирным и обыденным.

Когда они добрались до очаровательного старомодного коттеджа, миссис Мэрроудэн, извинившись, объяснила, что отпустила горничную на праздник. Зайдя в свою комнату, чтобы снять шляпку, она тут же вернулась и принялась сама накрывать на стол и кипятить воду на маленькой посеребренной горелке. Потом сняла с полки возле камина три маленьких пиалы и блюдца.

— У нас совершенно особый китайский чай, — пояснила она, — и мы всегда пьем его на китайский манер — из пиал.

Заглянув в одну пиалу, она недовольно поморщилась и заменила ее на другую.

— Джордж, ну я же просила… Ты опять ими пользовался!

— Прости, дорогая, — пробормотал профессор извиняющимся тоном. — Но у них очень удобный размер. Те, что я заказал для своих опытов, еще не прибыли.

— В один прекрасный день ты всех нас отравишь, — сказала его жена с легким смешком. — Мэри находит их в лаборатории и ставит сюда на полку, даже не удосужившись вымыть. Да что тут говорить! Недавно ты использовал одну из них для цианистого калия. Нет, Джордж, правда же, это ужасно опасно.

Мэрроудэн, похоже, был немного задет ее нотацией.

— А зачем твоя душечка Мэри таскает вещи из лаборатории? Она вообще не должна там ничего трогать!

— Но ведь мы сами часто оставляем их там с недопитым чаем. Откуда же ей знать? Ну, милый, будь же благоразумен.

Профессор удалился в лабораторию, что-то обиженно бормоча себе под нос, а его жена, улыбнувшись, залила чай кипятком и задула пламя маленькой горелки.

Эванс был озадачен. И однако, отблеск истины уже брезжил перед ним. По какой-то причине миссис Мэрроудэн открыла свои карты. Неужели такой вот и будет «случайность»? Говорила ли она все это лишь затем, чтобы заранее подготовить себе алиби? Чтобы, когда «несчастье» все же произойдет, он был вынужден давать показания в ее пользу? Но это же глупо, потому как…

Внезапно у него перехватило дыхание. Она разлила чай в три чашки. Одну подала ему, другую взяла себе, а третью поставила на маленький столик возле камина, где обычно сидел ее муж. И, когда она ставила эту последнюю чашку, ее губы на миг изогнулись в странной чуть приметной улыбке. Эта улыбка сказала Эвансу все.

Теперь он знал!

Изумительная женщина — страшная женщина. Никаких приготовлений, никаких проволочек. Она сделает это сегодня — сейчас! — и он будет ее свидетелем. От подобной дерзости захватывало дух.

Это было умно — чертовски умно! Он никогда не сможет ничего доказать. Очевидно, ей неизвестно о его подозрениях, ведь она действует не теряя ни секунды. Да, ошеломительная стремительность мысли и поступков.

Он перевел дыхание и наклонился вперед.

— Миссис Мэрроудэн, у меня, знаете ли, бывают иногда причуды… Вы уж простите мне одну из них, хорошо?

Она вопросительно на него взглянула: ничего похожего на подозрительность не промелькнуло в ее карих глазах.

Он поднялся, взял ее чашку и, подойдя к столику у камина, заменил на стоявшую там. А ту поставил перед ней со словами:

— Мне бы хотелось, чтобы вы выпили это.

Их глаза встретились. Взгляд миссис Мэрроудэн был пристальным и каким-то загадочным. Кровь медленно отхлынула от ее лица.

Она неспешно протянула руку и взяла чашку. Эванс затаил дыхание. Неужели все это время он ошибался?

Она поднесла чашку к губам. Потом, вздрогнув, быстро отвела ее и выплеснула в стоявший рядом горшок с папортником. Откинувшись на спинку стула, она вызывающе посмотрела на инспектора.

Тот облегченно перевел дух и наконец расслабился.

— И что же дальше? — спросила женщина, но теперь ее голос звучал по-иному. В нем появилась легкая насмешка и вызов.

— Вы очень умная женщина, миссис Мэрроудэн, — безмятежно проговорил инспектор Эванс. — Думаю, вы меня понимаете. Повторений быть не должно. Вы ведь знаете, о чем я?

— Знаю.

Ее голос был ровным и совершенно бесстрастным.

Эванс, удовлетворенный, кивнул. Она действительно была умной женщиной. И вряд ли желала угодить на виселицу.

— За вас и вашего мужа, долгой вам жизни, — многозначительно произнес он, поднося к губам чашку.

После первого же глотка лицо его страшно исказилось…

Он попытался встать, закричать, но ни тело, ни голос его не слушались. Лицо налилось кровью. Он завалился назад, судорожно цепляясь за кресло…

Миссис Мэрроудэн наклонилась, наблюдая за ним. По ее губам скользнула улыбка. Она заговорила. Очень тихо и мягко:

— Вы сделали ошибку, мистер Эванс. С чего вы взяли, будто я хочу убить Джорджа? Чушь какая! Самая настоящая чушь.

Она посидела еще немного, глядя на мертвого мужчину — третьего, попытавшегося стать у нее на пути и разлучить с тем, кого она так любила…

Она снова улыбнулась, как никогда походя в этот момент на мадонну, затем, чуть повысив голос, позвала:

— Джордж, Джордж! Ну иди же сюда скорее. Боюсь, произошло страшное несчастье. Бедный мистер Эванс…

Джейн ищет работу

Джейн Кливленд шуршала страницами «Дейли лидер» и вздыхала. Эти тяжкие вздохи, казалось, исходили из самой глубины ее души. Она с отвращением взглянула на столешницу, отделанную под Мрамор, на яйцо-пашот на гренке и маленькую чашечку чаю. И не потому, что ей еще хотелось есть. Напротив, Джейн была очень голодна, как это нередко с ней случалось. Сейчас она с удовольствием бы съела огромный, хорошо прожаренный бифштекс с хрустящим картофелем — или со стручковой фасолью. И запила бы эту вкуснотищу чем-нибудь более крепким, нежели чай.

Но Джейн, чьи финансы находились в плачевном состоянии, не могла выбирать. Поэтому радовалась тому, что могла заказать себе хотя бы яйцо-пашот и чашку чаю.

Едва ли она сможет позволить себе это и завтра. Разве только…

Она опять принялась читать колонку объявлений.

У Джейн попросту не было работы, и положение становилось все более угрожающим. Даже чопорная леди, которая содержала эти обшарпанные меблированные комнаты, стала посматривать на нее искоса.

«А ведь я, — сказала себе Джейн, негодующе вскинув голову, что вошло у нее в привычку, — ведь я — умная, красивая и хорошо образованная. Ну что им еще нужно?»

Но в «Дейли лидер» было черным по белому написано:

«им», нанимателям, требовались стенографистки-машинистки с большим опытом, менеджеры для деловых предприятий — при наличии небольшого капитала, дамам сулили всяческие выгоды, если они займутся разведением кур и гусей (опять же здесь требовался небольшой капитал), ну и многочисленные повара, служанки и горничные, в особенности — горничные.

— Я уже согласна на горничную, — пробормотала Джейн. — Но и в горничные меня никто не возьмет без опыта работы. Итак, «старательная молодая девушка ищет работу», но с такой характеристикой мне уж точно никто ничего мало-мальски приемлемого не предложит.

Она опять вздохнула, держа газетный лист перед собой, и с завидным молодым аппетитом принялась за еду.

Проглотив последний кусок, Джейн перевернула лист и, пока пила свой чай, изучила колонку «Завещания и объявления о пропавших родственниках». Это всегда было ее последней надеждой. Вот если бы у нее появились тысячи две фунтов, то все было бы очень даже замечательно.

У Джейн в запасе было семь вариантов, которые принесли бы ей никак не меньше трех тысяч в год, но нужен был исходный капитал. Губы Джейн скривились легкой усмешкой. «Если бы у меня были эти две тысячи фунтов, — прошептала она, — уж я сумела бы ими распорядиться».

Она опытным взглядом просмотрела остальные колонки. Одна дама запрашивала просто сногсшибательную цену за платье, которое только и можно было, что выбросить.

«Гардероб дамы можно осмотреть в ее собственном доме».

Были господа, которые скупали самые невероятные вещи, в основном.., зубы! Титулованные леди, которые собираясь за границу, распродавали свои меха — по фантастическим ценам. Нуждающийся священник, оставшаяся без средств к существованию вдова, инвалид-офицер — всем требовались деньги — от 50 до 2000 фунтов. Но внезапно Джейн остановилась. Она поставила чашку и перечитала объявление во второй раз.

«Конечно же тут наверняка есть какой-то подвох, — подумала она. — В такого рода вещах всегда содержится подвох. Мне надо быть осторожной. Но все-таки…»

Объявление, которое столь заинтриговало Джейн, было следующим:

«Если вы — молодая леди 25—30 лет, с темно-синими глазами, очень светлыми волосами, черными ресницами и бровями, если у вас прямой нос, стройная фигура, при росте 5 футов 7 дюймов, если вы хорошо умеете подражать голосам других людей и знаете французский, ждем вас в доме №7 по Эндерслейт-стрит между пятью и шестью часами пополудни; вы услышите нечто такое, что будет вам интересно».

«Простодушная Гвендолен, или почему девушки не правильно поступают, — прошептала Джейн. — Мне нужно быть очень осторожной. Однако как много требований, чересчур много для темного дельца… Интересно почему… Посмотрим внимательно».

И она перечитала объявление.

«От 25 до 30…» — мне 26. Глаза темно-синие, все правильно. Волосы очень светлые, темные ресницы и брови — с этим все в порядке. Прямой нос? Ка-а-жется, довольно-таки прямой. Без горбинки и не вздернутый. У меня стройная фигура — стройная по нынешним меркам. Вот рост у меня всего только 5 футов 6 дюймов, но я могу надеть туфли на высоких каблуках. Я хорошо умею подражать голосам других людей, кроме того, я говорю по-французски, как француженка. Я абсолютно подхожу — это факт. Они все задрожат от восторга, когда я внезапно предстану перед ними. Джейн Кливленд приходит и побеждает».

Джейн решительно вырезала объявление и положила его в сумочку. Потом она попросила счет — более жизнерадостным тоном, чем обычно.

Без десяти пять Джейн провела разведку на местности.

Эндерслей-стрит оказалась маленькой уличкой, зажатой между двумя оживленными магистралями, неподалеку от Оксфордского цирка. Довольно унылой, но приличной.

Дом № 7 ничем не отличается от соседних домов. В таких зданиях обычно располагаются небольшие конторы.

Но, взглянув на вход в него, Джейн поняла, что она не единственная девушка с темно-синими глазами, очень светлыми волосами, прямым носом и стройной фигурой. Оказалось, что в Лондоне очень много таких девушек, и сорок или пятьдесят из них уже толпились у крыльца.

— А! Конкурентки, — сказала Джейн. — Нужно скорее встать в очередь.

Так она и поступила. Не прошло и минуты, как из-за угла появились еще блондинки. Потом подошли другие.

Джейн развлекалась тем, что разглядывала своих соперниц.

И у каждой ухитрялась отыскать какой-нибудь изъян — светлые ресницы вместо темных, глаза — больше серые, чем синие, белокурые волосы — явно не натуральные. Носы были разнообразнейших форм, а фигуры.., только безграничное милосердие позволило бы назвать их стройными.

Настроение Джейн поднялось.

«Я уж точно подхожу не меньше остальных, — решила она про себя. — Но для чего? Что же они там такое затевают? Может, набирают хор из подобных красоток».

Очередь медленно, но неуклонно двигалась вперед. И теперь уже другой поток девушек стал выходить из дома.

Некоторые — с гневно вскинутой головой, другие — с натянутой улыбкой.

«Отказали, — догадывалась Джейн, втайне радуясь. — Надеюсь, они не завершат набор до того, как я попаду внутрь».

А очередь все продолжала двигаться. Претендентки бросали озабоченные взгляды в крошечные зеркала и яростно пудрили носы. Губная помада также была у всех наготове.

«Мне бы совсем не помешала сейчас более модная шляпка», — грустно подумала Джейн.

Наконец наступила ее очередь. Войдя внутрь, она увидела справа стеклянную дверь, на которой было написано:

«Господа Катбертсоны». Именно через эту дверь девушки и входили одна за другой. Наступил черед Джейн. Она набрала побольше воздуха в легкие и вошла.

Внутри находилось нечто вроде конторы, где оказалось несколько клерков. В конце помещения была еще одна стеклянная дверь. Джейн направили к ней, и она очутилась в небольшой комнате. Там стоял массивный письменный стол, и за ним сидел мужчина средних лет с очень острым взглядом и густыми усами, подстриженными на иностранный манер. Он взглянул на Джейн, затем указал ей на дверь налево.

— Подождите, пожалуйста, там, — быстро сказал он.

Джейн повиновалась. В комнате, в которую она не без опаски вошла, уже сидели пять очень стройных девушек и сверлили друг дружку злобным взглядом. Джейн сообразила, что ее включили в число возможных кандидаток, и воспряла духом. Однако она вынуждена была признать, что эти девушки имели равные с ней шансы.

Время шло. Поток девушек, похоже, проходил через контору с клерками. Большинство из них уходили через другую дверь, ведущую в коридор, а избранные пополняли число ожидающих. В половине шестого в комнатке собралось четырнадцать обворожительных блондинок.

Джейн машинально прислушивалась к слабым голосам, доносящимся из конторы, но вот дверь открылась, и появился тот немолодой господин, которого она про себя назвала полковником — из-за его воинственных усов.

— Если вы позволите, леди, я хотел бы взглянуть на каждую из вас в отдельности, — провозгласил он. — Пожалуйста, в том порядке, в котором вы прибывали.

Джейн была шестой. Прошло минут двадцать, прежде чем ее позвали. «Полковник» стоял, заложив руки за спину. Он наскоро проверил ее познания во французском языке и измерил рост.

— Возможно, мадемуазель, — сказал он по-французски, — вы и подойдете. Я не знаю. Но вполне вероятно.

— Могу ли я поинтересоваться, что это за должность? — спросила Джейн.

Он пожал плечами:

— Пока я не могу вам этого сказать. Если вас выберут, тогда и узнаете.

— Очень уж у вас все таинственно, — заметила Джейн. — Я не смогу дать согласие без исчерпывающей информации.

Что-нибудь связанное со сценой?

— Со сценой? О нет. — Он пытливо посмотрел на нее. — Вы умны? И осмотрительны?

— Да, я очень неглупа и осмотрительна, — с достоинством ответила ему Джейн. — Как насчет оплаты?

— Две тысячи фунтов за двухнедельную работу.

— О! — непроизвольно вырвалось у Джейн, когда она услышала ту самую вожделенную сумму, которая решила бы все ее проблемы.

Она была смущена чрезмерной щедростью названной суммы, превосходившей все ее ожидания.

«Полковник» продолжал:

— Одну молодую леди я уже выбрал. Вы и она очень хорошо подходите. Но могут быть и другие — из тех, кого я еще не видел. А вы покамест… Вы знаете отель «Хэрридж»?

Джейн открыла от изумления рот. Кто же в Англии не знает отель «Хэрридж»? Это знаменитая гостиница, находящаяся совсем неподалеку от Мэйфер[13]. Именно там останавливаются разные знаменитости и особы королевской крови. И сегодня утром Джейн как раз прочла в газете о прибытии великой княжны Полины Островой. Она приехала для того, чтобы принять участие в открытии благотворительного базара в помощь русским эмигрантам. Конечно же она остановилась в «Хэрридже».

— Да, — коротко ответила Джейн.

— Очень хорошо. Поезжайте туда. И спросите графа Стрсптича. Пошлите ему свою визитную карточку — у вас есть визитная карточка?

Джейн достала одну. «Полковник» взял ее и надписал в углу букву «П».

— Это залог того, что граф с вами увидится. Он поймет, что вы пришли от меня. Конечное решение зависит от него, и все остальное тоже… Если он сочтет, что вы подходите, он объяснит вам суть дела, и вы скажете ему, согласны или нет. Это вас устраивает?

— Да, конечно, — сказала Джейн.

«Пока что, — подумала она, выходя на улицу, — ничего похожего на подвох. Но он должен быть. Такие деньги просто так не платят. Здесь пахнет преступлением! Ничего другого просто не может быть».

Это умозаключение скорее ее обрадовало. Джейн не имела ничего против преступлений, но чтобы без всяких ужасов… В последнее время газеты пестрели сообщениями о разнообразных «подвигах» молодых преступниц.

Джейн всерьез подумывала пополнить их ряды, если ничего другого ей не удастся.

С легким трепетом она вошла в великолепный портал «Хэрриджа». Более чем когда-либо она пожалела о том, что у нее нет новой шляпки.

Смело подойдя к конторке, она достала визитную карточку и без тени смущения спросила графа Стрептича. Ей показалось, что клерк посмотрел на нее насмешливо. Однако он взял ее карточку и отдал мальчику-посыльному с какими-то пояснениями, произнесенными так тихо, что Джейн не разобрала ни слова. Посыльный очень быстро вернулся, и Джейн велели следовать за ним. Они поднялись на лифте и, пройдя по коридору, остановились у больших двустворчатых дверей. Посыльный постучался, и через мгновение Джейн оказалась в большой комнате лицом к лицу с высоким худощавым мужчиной, со светлой бородкой. В очень белой и какой-то вялой его руке была зажата ее визитная карточка.

— Мисс Джейн Кливленд, — медленно произнес он. — Я — граф Стрептич.

Его губы внезапно растянулись, обнажив два ряда белоснежных зубов, что, вероятно, должно было означать улыбку. Однако от этого веселости на его лице не появилось.

— Значит, вы откликнулись на наше объявление, — продолжал граф. — И наш милейший полковник Кранин послал вас сюда.

«Он действительно полковник», — подумала Джейн, очень довольная своей проницательностью, и молча кивнула в ответ.

— Вы позволите задать вам несколько вопросов?

И, не дождавшись ответа, он подверг ее такому же экзамену, как и полковник Кранин, Ее ответы, похоже, удовлетворили его. Он несколько раз кивнул головой.

— Теперь, мадемуазель, я попрошу вас еще раз медленно пройти до двери и обратно.

«Может быть, они хотят сделать из меня манекенщицу, — подумала Джейн, выполнив то, что он просил. — Но не станут же они платить две тысячи фунтов какой-то манекенщице. Нет пока мне лучше не задавать лишних вопросов».

Граф Стрептич, нахмурившись, что-то обдумывал, постукивая по столу своими на удивление белыми пальцами.

Внезапно он встал и, открыв дверь в смежную комнату, с кем-то тихонько заговорил.

Затем он вернулся на свое место, а из двери вышла дама средних лет и плотно затворила ее за собой. Она была низенькой, толстой и на редкость некрасивой, но сразу было ясно, что это какая-то важная персона.

— Ну, Анна Михайловна, — сказал граф, — как она вам?

Дама молча окинула Джейн оценивающим взглядом, словно та была манекеном в витрине. Она не удостоила Джейн даже кивка.

— С ней стоит поработать, — после долгой паузы наконец произнесла толстуха, — особого сходства я, сказать по правде, не вижу. Но фигура, цвет волос и глаз очень хороши, лучше, чем у других. А вы как считаете, Федор Александрович?

— Согласен с вами, Анна Михайловна.

— Она говорит по-французски?

— Да, блестяще.

Джейн все больше и больше ощущала себя манекеном.

Это странные люди словно забыли, что перед ними живой человек.

— Но способна ли она вести себя осмотрительно? — спросила дама, хмуро глядя на девушку.

— Это княгиня Попоренская, — сказал граф Стрептич Джейн по-французски. — Она спрашивает, будете ли вы осмотрительны?

Джейн ответила самой княгине:

— До тех пор пока мне не объяснят, что от меня требуется, я вряд ли смогу что-либо обещать.

— То же самое эта малышка сказала и там, — отметила дама. — Мне кажется, что она умна, по крайней мере, умней остальных. Скажи мне, крошка, ты смелая девушка?

— Не знаю, — сказала Джейн недоуменно. — Я не очень-то люблю, когда мне делают больно, но могу и потерпеть, если в этом есть необходимость, реветь не стану.

— Ах! Я имела в виду совсем другое. Ты готова решиться на опасный шаг?

— О! — сказала Джейн — Опасный! Это ради бога. Я люблю рисковать.

— Ты, вероятно, бедна? Хочешь заработать много денег?

— Еще бы, — сказала Джейн с энтузиазмом. — Так что же я должна делать?

Граф Стрептич и княгиня Попоренская переглянулись.

И потом одновременно кивнули.

— Могу я объяснить, что нам требуется, Анна Михайловна? — спросил граф.

Княгиня покачала головой:

— Ее высочество желает сделать это лично.

— Вы думаете, это.., не слишком опрометчиво?

— Таков ее приказ. Нам остается только подчиниться.

Мне ведено привести девочку, как только вы поговорите с ней.

Стрептич пожал плечами, явно раздосадованный. Но он не мог ослушаться приказа. Граф повернулся к Джейн:

— Княгиня Попоренская представит вас великой княжне[14] Полине. Не пугайтесь.

Но Джейн и не думала пугаться. Она пришла в такой восторг от возможности познакомиться с настоящей великой княжной, что даже не вспомнила о своей неказистой шляпке.

Княгиня Попоренская вперевалочку засеменила впереди, но в ее повадке было что-то очень породистое. Они миновали смежную комнату, которая была чем-то вроде передней, и княгиня постучала в дверь в дальней стене.

Ей ответил мелодичный голос. Княгиня вошла внутрь.

Джейн последовала ее примеру.

— Мадам, позвольте представить вам, — сказала княгиня торжественно, — мисс Джейн Кливленд.

Молодая женщина, сидевшая в большом кресле в другом конце комнаты, грациозно вскочила и поспешила к ним. С минуту она внимательно изучала Джейн, а затем весело рассмеялась.

— Великолепно, Анна, — воскликнула она. — Вот уж не думала, что мы добьемся такого успеха. Пойдемте посмотрим, как мы будем выглядеть вместе.

Она взяла Джейн за руку и потащила ее к большому зеркалу, висевшему на стене.

— Вы видите? — воскликнула она восхищенно. — Мы абсолютно похожи!

Джейн перевела взгляд на княжну и сразу все поняла.

Великая княжна была, вероятно, всего года на два старше Джейн. У нее был тот же оттенок белокурых волос и такая же стройная фигура, только ростом она была чуть выше.

Теперь, когда они стояли рядом, сходство было совершенно явным.

Великая княжна захлопала в ладоши. Похоже, она была очень веселой по натуре девушкой.

— Лучше и быть не может, — объявила она. — Поблагодарите Федора Александровича от моего имени, Анна. Он действительно все сделал как надо.

— Но, мадам, — еле слышно прошептала княгиня, — эта девушка еще не знает, что от нее требуется.

— Да, действительно, — спохватилась великая княжна, сразу посерьезнев, — я забыла. Хорошо, я сейчас все ей объясню. Анна Михайловна, оставьте нас одних.

— Но, мадам…

— Я сказала: оставьте нас одних.

Она раздраженно топнула ногой. Анна Михайловна с обиженным видом удалилась. Великая княжна села и жестом пригласила Джейн сделать то же самое.

— Они очень назойливы, эти старые дамы, — отметила Полина. — Но без них не обойтись. Анна Михайловна гораздо понятливее всех остальных. И теперь, мисс.., мисс Джейн Кливленд. Мне нравится ваше имя. И вы сами мне тоже нравитесь. Вы очень славная. Я сразу чувствую, хороший человек или не очень.

— Это очень ценное качество, мадам, — решилась произнести Джейн.

— Да, пожалуй, — согласилась Полина. — Ну а теперь я объясню вам положение вещей. Вы знаете историю Островых. Практически все члены моей семьи погибли — их расстреляли большевики. Возможно, я единственная, кто остался в нашем роду. К тому же я женщина и не могу претендовать на престол. Но они все равно не оставят меня в покое. Где бы я ни была, везде предпринимаются попытки убить меня. Это абсурдно, не так ли? Эти вечно пьяные изверги совершенно не знают чувства меры.

— Как я вас понимаю, — сказала Джейн, чувствуя, что от нее ждут соответствующих комментариев.

— Большую часть времени я живу уединенно, в безопасных местах, но сейчас мне необходимо принимать участие в некоторых церемониях. Именно поэтому, например, я здесь. Я должна выполнить одну не совсем официальную миссию. А потом еще в Париже — по пути домой. У меня, знаете ли, есть поместье в Венгрии. Там просто дивно, вот где можно великолепно развлечься.

— Неужели? — сказала Джейн.

— О да! Я обожаю развлечения. Однако.., мне не надо бы говорить вам всего этого, но я все-таки скажу.., ваше лицо внушает мне доверие. Мы сделали кое-какие приготовления — чтобы меня не убили на протяжении ближайших двух недель, вы понимаете?

— Но, конечно, полиция… — начала Джейн.

— Полиция? Да, я полагаю, они будут начеку. Но у нас есть и свои люди. Возможно, меня предупредят — если будет спланировано покушение, но, возможно, и не успеют… — Она обреченно пожала плечами.

— Я начинаю понимать, — медленно произнесла Джейн. — Вы хотите, чтобы я.., подменила вас?

— Только в крайних случаях, — с жаром произнесла великая княжна. — Вы должны быть наготове, понимаете?

Вы можете потребоваться мне несколько раз в течение следующих двух недель. Каждый раз это будет связано с определенными общественными мероприятиями. Но в некоторых ситуациях вы не сможете заменять меня.

— Конечно, не смогу, — согласилась Джейн.

— А вообще-то у вас все должно отлично получиться.

Очень хорошо, что Федор Александрович догадался дать объявление, не так ли?

— Не исключено, что меня могут убить? — решила уточнить Джейн.

Великая княжна пожала плечами:

— Конечно, некоторый риск есть, но от наших осведомителей нам известно, что сначала меня хотят похитить.

Однако — буду с вами совершенно откровенна — всегда есть опасность, что они бросят бомбу.

— Ясно, — сказала Джейн, пытаясь перенять беспечный тон своей собеседницы.

Ей очень хотелось побыстрей перейти к вопросу о деньгах, но она не знала, как бы получше это сделать. Полина сама заговорила на эту тему.

— Конечно, мы вам хорошо заплатим, — небрежно сказала она. — Сейчас я точно не помню, сколько предлагал Федор Александрович. Мы говорили.., о франках.., или о кронах…

— Полковник Кранин, — сказала Джейн, — назвал сумму в две тысячи фунтов.

— Ну да. — Полина лучезарно улыбнулась. — Теперь я вспомнила. Я надеюсь, этого достаточно? Или, может быть, вы хотели бы три тысячи?

— Что ж, если вам все равно, то я бы хотела получить три тысячи.

— Вы, как я погляжу, очень практичны, — добродушно заметила Полина. — Мне бы тоже хотелось быть практичной. Но у меня совершенно нет никакого понятия о деньгах. Я имею все, что хочу, — вот и все.

Джейн была восхищена этим великолепным простодушием.

— Конечно, это опасно, — задумчиво продолжала Полина. — Однако мне кажется, что вы не боитесь опасностей.

Я и сама такая. Я надеюсь, вы не подумали, что я хочу прикрыться вами, потому что я боюсь? Но понимаете, для сохранения рода Островых мне необходимо выйти замуж и родить хотя бы двух сыновей, а потом — будь что будет, что бы со мною ни случилось, особого значения не имеет.

— Конечно, — сказала Джейн.

— Ну так как — вы согласны?

— Да, — решительно заявила Джейн, — я согласна.

Полина несколько раз громко хлопнула в ладоши. Княгиня Попоренская явилась немедленно.

— Анна, я все ей рассказала, — заявила великая княжна. — Она сделает все, что нужно, и должна получить за это три тысячи фунтов. Отдайте распоряжение Федору на этот счет. Не правда ли, она действительно очень на меня похожа? Однако она явно красивее.

Княгиня вперевалку вышла из комнаты и вернулась обратно вместе с графом Стрептичем.

— Федор Александрович, мы все уладили, — сказала великая княжна.

Он поклонился.

— Но сможет ли она убедительно сыграть свою роль? — спросил он, глядя на Джейн.

— Я вам сейчас продемонстрирую, — внезапно сказала девушка. — Вы позволите, мадам? — обратилась она к великой княжне.

Та выразила готовность.

Джейн встала.

— Великолепно, Анна, — сказала она. — Вот уж не думала, что мы добьемся такого успеха. Пойдемте посмотрим, как мы будем выглядеть вместе.

И, повторяя действия Полины, она потащила великую княжну к зеркалу.

— Вы видите? Мы абсолютно похожи!

Слова, мимика, жесты — все было подмечено Джейн и передано очень точно. Княгиня одобрительно кивнула головой.

— Замечательно, — восхитилась она, — я думаю, никто и не заметит подмены, ну, почти никто.

— Вы очень талантливы, — сказала Полина. — Я бы лично никого не сумела изобразить. Даже ради спасения собственной жизни.

Джейн ей поверила.

Ее сразу поразило, что Полина так молода и так просто держится, без тени высокомерия.

— Анна позаботится о деталях, — сказала великая княжна. — Анна, отведите ее в мою уборную — пусть примерит мои платья.

Она грациозно кивнула на прощание, и Джейн вышла в сопровождении княгини Попоренской.

— Это как раз то, что ее высочество наденет на открытие базара, — объяснила старая дама, вынимая из шкафа дивное белое с черным платье. — Тебе, может быть, понадобится занять ее место именно там. Мы не знаем. Мы еще не получили информацию.

По приказанию Анны Джейн скинула свое потрепанное платье и надела платье великой княжны. Оно пришлось ей впору. Княгиня была довольна:

— Почти как раз — только немного длинновато, ты ведь на дюйм ниже ее высочества.

— Это ничего, — быстро сказала Джейн. — Я заметила, что княжна носит туфли на низком каблуке. Если я надену в точности такие же, но на высоком, мы с ней будем одного роста.

Анна Михайловна показала ей туфли, которые княжна обычно надевала к этому платью. Они были с ремешком, из змеиной кожи. Джейн их запомнила, чтобы попытаться купить себе точно такие же на высоком каблуке.

— Было бы хорошо, — сказала Анна Михайловна, — если бы на тебе было яркое платье, другого цвета и из другого материала, совершенно не похожее на платье великой княжны. Чтобы — если вам придется поменяться местами с великой княжной, — никто ничего не заподозрил.

Джейн немного подумала.

— Как вы смотрите на огненно-красный марокен[15]? Я еще могу надеть пенсне с простыми стеклами. Это совершенно меняет лицо.

Оба предложения были одобрены, и они перешли к обсуждению других важных моментов.

Джейн вышла из отеля со стофунтовой банкнотой в кошельке, ей предстояло купить всю необходимую одежду и снять комнату на имя мисс Монтрезор из Нью-Йорка.

На другой день ей нанес визит Стрептич.

— Вы просто преобразились, — сказал он, галантно поклонившись.

Джейн тоже поклонилась, передразнивая его. Она была в восторге от своего нового костюма и наслаждалась роскошью и комфортом.

— Все это очень хорошо, — вздохнула она. — Но я полагаю, ваш визит означает, что мне пора заняться делом и зарабатывать свои деньги.

— Именно так. Мы получили важную информацию.

Возможно, попытка похищения ее высочества будет сделана на обратном пути с базара. Он состоится, как вы знаете, в Орион-хаус, который находится в десяти милях от Лондона. Ее высочество вынуждена посетить базар лично, так как графиня Анчестер, являющаяся патронессой базара, знает ее в лицо. Но потом мы будем действовать согласно составленному мной плану.

Джейн внимательно выслушала его, потом задала несколько вопросов и в конце концов заявила, что вполне представляет, как ей нужно будет действовать.

Утро выдалось ясным и солнечным — прекрасный день для одного из самых важных событий в лондонском светском сезоне — базара в Орион-хаус, которому покровительствовала графиня Анчестер и который проводился в пользу русских эмигрантов.

Учитывая капризность английского климата, прилавки разместили в просторных комнатах Орион-хаус, который уже пять веков находился во владении графов Анчестеров. На продажу были выставлены ценные коллекции, а также сделаны пожертвования. Женщины, состоящие в благотворительных обществах, решили снять по жемчужине с собственных ожерелий. Эти их трогательные дары должны были быть проданы на аукционе на второй день. В парке было организовано представление и различные аттракционы.

Джейн присутствовала там в роли мисс Монтрезор. На ней было огненно-красное марокеновое платье и маленькая красная шляпка. На ногах — туфли из змеиной кожи на высоком каблуке.

Прибытие великой княжны Полины стало большим событием. Ее проводили к сцене, и маленькая девочка вручила ей букет роз. Княжна произнесла небольшую, но проникновенную речь и объявила базар открытым. Граф Стрептич и княгиня Попоренская не отходили от нее ни на шаг.

На княжне было то самое платье, белое с броским черным рисунком, на голове — черная шляпка с пышными белыми перьями, спадающими на поля, лицо было до половины закрыто крошечной кружевной вуалью. Джейн мысленно улыбнулась. Великая княжна не пропустила ни одного прилавка и даже сделала несколько покупок. Со всеми держалась очень просто и дружелюбно. Потом она собралась уезжать.

Джейн пора было действовать. Она попросила княгиню Попоренскую представить ее великой княжне.

— Ах да! — произнесла Полина отчетливо. — Мисс Монтрезор, помню-помню… Кажется, она американская журналистка. Она многое сделала для нас. Мне было бы приятно дать небольшое интервью для ее газеты. Здесь найдется какой-нибудь уголок, где нам бы не помешали?

В распоряжение великой княжны тут же была предоставлена маленькая гостиная, и графа Стрептича послали за мисс Монтрезор. Как только он ее доставил и удалился, в комнате, где остались три дамы, произошел быстрый обмен туалетами.

Через пару минут дверь открылась, и появилась Джейн в черно-белом платье, прижимая к лицу букет роз.

Грациозно поклонившись и сказав на прощание несколько слов по-французски графине Анчестер, она удалилась и села в машину, которая ее ожидала. Княгиня Попоренская заняла место сзади, и машина тронулась.

— Я беспокоюсь за княжну, — сказала Джейн.

— Ее никто даже не заметит. Она тихонечко уйдет, и на этом все кончится.

— По-моему, у меня неплохо получилось.

— Ты замечательно справилась со своей задачей.

— А почему граф не с нами?

— Ему необходимо было остаться. Кто-то должен быть телохранителем ее высочества.

— Надеюсь, никто не собирается швырять в нее бомбу, — боязливо сказала Джейн. — Ой! Мы сворачиваем с шоссе. Почему?

Увеличивая скорость, машина свернула на боковую дорогу.

Джейн, привстав, высунула голову из окна и закричала на водителя. Он только засмеялся и еще прибавил скорость. Джейн уселась обратно на свое место.

— Ваши осведомители были правы, — со смехом сказала она. — Все отлично. Я думаю, чем дольше я буду играть свою роль, тем лучше. В любом случае мы должны дать ее высочеству возможность спокойно вернуться в Лондон.

Предвкушая опасность, Джейн втайне ликовала. Мысли о бомбе, конечно, были не слишком приятны, но стать на время пленницей — это так интересно, это вполне соответствовало ее натуре, она обожала риск…

Внезапно въехав в кусты, машина остановилась. Из-за дерева выскочил мужчина и вспрыгнул на подножку. В его руке был револьвер.

— Руки вверх! — закричал он.

Княгиня Попоренская мгновенно повиновалась, но Джейн и бровью не повела, продолжая держать руки на коленях.

— Спросите у него, что обозначает этот оскорбительный выпад, — спросила она по-французски у своей соседки.

Но, до того как княгиня успела сказать хоть слово, человек с револьвером ворвался в салон машины, возбужденно крича что-то на неизвестном Джейн языке.

Ничего не понимая, Джейн просто молча пожала плечами. Шофер вышел из кабины и присоединился к незнакомцу.

— Не будет ли госпожа любезна выйти из машины? — спросил он с усмешкой.

Снова подняв цветы к своему лицу, Джейн вышла из машины. Княгиня Попоренская последовала за ней.

— Не изволит ли достопочтимая госпожа пройти по той дороге?

Джейн сделала вид, что не замечает дразняще-наглой манеры этого типа с револьвером, и добровольно пошла к низкому, полуразвалившемуся строению, ярдах в ста от того места, где остановилась машина. Дорога упиралась в ворота и переходила в аллею, которая и вела к крыльцу этого явно необитаемого дома.

Их «галантный» сопровождающий, все еще размахивая своим пистолетом, шел сзади. Как только дамы поднялись по лестнице, он кинулся открывать дверь слева. Она вела в пустую комнату, в которую, по-видимому, заранее принесли стол и два стула.

Джейн вошла и села. Анна Михайловна вразвалочку последовала за ней. Провожатый захлопнул дверь и повернул ключ в замочной скважине.

Джейн подошла к окну и выглянула наружу.

— Конечно, я могла бы выпрыгнуть, — отметила она. — Но особо далеко не убежишь. Нет, мы должны тут остаться, так будет лучше всего. Хорошо бы они принесли нам что-нибудь поесть.

Через полчаса ее просьба была исполнена.

Большая миска супа, над которой клубился пар, была поставлена на стол. Еще принесли два куска черствого хлеба.

— Очевидно, никакой роскоши для аристократов здесь не предусмотрено, — весело отметила Джейн, как только дверь закрылась. — Вы начнете или я?

Княгиня Попоренская в ужасе замотала головой.

— Как я могу есть? Кто знает, какая опасность угрожает сейчас моей госпоже?

— С ней-то все в порядке, — сказала Джейн. — Я лично больше беспокоюсь сейчас за себя. Вы же понимаете, эти джентльмены вряд ли обрадуются, когда обнаружат, что похитили совсем не того, кто им нужен. Насколько возможно, я и дальше буду изображать надменную великую княжну, а при первой возможности попытаюсь удрать.

Княгиня Попоренская ничего не ответила.

Джейн, которая была голодна, съела весь суп. У него был странный привкус, но он был горячий и вкусный.

Потом она почувствовала, что хочет спать. Ей показалось, что княгиня Попоренская тихо плачет. Джейн поудобней устроилась на стуле и склонила голову. Вскоре она уже спала…

Джейн вздрогнула и проснулась. Похоже, она спала очень долго. Голова была тяжелой и болела, шея затекла… И тут вдруг Джейн увидела нечто, что заставило ее мгновенно прийти в себя.

На ней было огненно-красное марокеновое платье.

Она села и осмотрелась. Да, она все еще находилась в комнате этого пустого дома. Все было в точности таким же, как тогда, когда она заснула, за исключением двух вещей. Первая — княгиня Попоренская куда-то исчезла. Вторая — необъяснимая перемена платья.

— Не приснилось же мне все это, — сказала Джейн, — если бы это был только сон, меня бы здесь не было.

Она посмотрела в окно и отметила еще одно существенное обстоятельство. Когда она засыпала, в окно били солнечные лучи, а теперь темнела резкая тень от дома.

«Фасад выходит на запад, — размышляла она. — Когда я заснула, была вторая половина дня. Значит, сейчас уже утро следующего дня. Так-так.., в суп было подмешано снотворное. То есть.., ох, я ничего не понимаю. Это какое-то безумие…»

Джейн встала и подошла к двери, она была не заперта.

Она исследовала дом. Он был тих и пуст.

Джейн обхватила руками свою голову, которая все еще болела, и попыталась собраться с мыслями.

И тут ее взгляд упал на клочки разорванной газеты, которые лежали у парадной двери. Несколько крикливых заголовков привлекли ее внимание.

— «Американская гангстерша в Англии», — прочитала она. — «Девушка в красном. Дерзкий налет на базар в Орионхпус».

Джейн, пошатываясь, вышла на крыльцо. Она села на ступеньки и принялась читать, и глаза ее все больше и больше округливались. Все было предельно просто.

Как раз после отъезда «великой княжны Полины» трое мужчин и девушка в красном платье вытащили револьверы и совершили налет. Они похитили сотню жемчужин — тех самых, от милосердных дам, — а затем бежали на автомобиле. Напасть на их след пока не удалось.

В конце (это была вчерашняя вечерняя газета) для полноты картины говорилось, что девушка в красном платье останавливалась в Блитц-отеле под именем мисс Монтрезор из Нью-Йорка.

— Вот я и попалась, — сказала Джейн, — точно попалась. Я же с самого начала чувствовала, что во всем этом должен быть какой-то подвох.

Услышав странный звук, она вздрогнула. Мужской голос неустанно твердил:

— Проклятье-проклятье-проклятье!

Джейн вся затрепетала. Этот безнадежный, полный отчаянья голос так хорошо выражал и ее чувства. Она сбежала со ступенек. Сбоку от крыльца лежал молодой человек и пытался приподнять голову… Его лицо приятно поразило Джейн — настолько оно было симпатичным. Все в веснушках, но больше всего ее очаровало трогательное, чудаковатое выражение.

— Будь проклята моя голова, — сказал молодой человек. — Будь она проклята. Я…

Он замолчал и уставился на Джейн.

— Должно быть, я сплю, — слабо произнес он.

— Примерно то же самое сказала себе и я, — улыбнулась Джейн. — Что случилось с вашей головой?

— Кто-то меня ударил. По счастью, она оказалась крепкой, Он принял сидячее положение, и лицо его скривилось.

— Надеюсь, что мои мозги скоро заработают… Похоже, что я все еще у того дома.

— Как вы здесь оказались? — спросила она.

— Это долгая история. Между прочим, вы ведь не великая княжна, как ее там зовут, не правда ли?

— Нет. Я Джейн Кливленд, самая обыкновенная девушка.

— Нет, нет. Вы — необыкновенная! — Молодой человек смотрел на нее с искренним обожанием.

Джейн покраснела.

— Принести вам воды — или чего-нибудь еще, да? — робко спросила она.

— Было бы очень кстати, — согласился молодой человек. — Но лучше виски, если вы его найдете.

Джейн не смогла найти виски. Молодой человек выпил воды и тут же заверил, что ему стало гораздо лучше.

— Начнем с моих приключений, или вы сначала расскажете о ваших? — спросил он.

— Вы — первый.

— Моя история довольно короткая. Я случайно заметил, что великая княжна вошла в комнату на низких каблуках, а вышла — на высоких. Это показалось мне очень странным. А я не люблю странных вещей.

Я поехал за машиной на своем мопеде и видел, как вас отвели в дом. Через десять минут на полном ходу в ворота въехала другая машина. Из нее вышла девушка в красном платье и трое мужчин. На девушке были туфли на низком каблуке. Они вошли в дом. Затем низкие каблуки «вышли», но платье их обладательницы было уже другим — черно-белым. Девушка уселась в первую машину вместе со старой каргой и высоким человеком с белой бородой. Остальные сели в другую машину. Я думал, что они все укатили, и уже собирался залезть в окно, чтобы спасти вас.., но тут сзади кто-то подкрался и ударил меня по голове. Вот, собственно, и все. А сейчас ваша очередь.

Джейн поведала о своих приключениях.

— Мне ужасно повезло, что вы поехали следом. А иначе.., представляете, в какую ужасную историю я бы угодила. У великой княжны — отличное алиби. Она уехала с базара до того, как произошло ограбление, и прибыла в Лондон на той же самой машине. Как вы думаете, хоть кто-нибудь поверил бы в мою фантастическую историю?

— Никогда в жизни, — убежденно сказал молодой человек.

Они были настолько поглощены своей беседой, что совершенно не замечали, что делается вокруг.

Вдруг что-то их встревожило. Они подняли головы и увидели высокого грустного человека, стоявшего прислонившись к стене дома. Он кивнул им.

— Очень интересно, — сказал он.

— Кто вы? — спросила Джейн.

Глаза человека с грустным лицом слабо блеснули.

— Инспектор Скотленд-Ярда Фаррел, — кротким голосом ответил он. — Мне было очень интересно выслушать ваш рассказ и рассказ этой молодой леди. Иначе нам было бы трудно поверить ей — по ряду причин.

— Например?

— Ну, например, сегодня утром настоящая великая княжна вместе со своим шофером уехала в Париж.

Джейн тихо охнула.

— К тому же мы знали, что американка уже приехала в Англию, и ожидали от нее чего-нибудь в этом роде. Прошу прощения, я на минутку.

И он вбежал по лестнице в дом.

— Я думаю, с вашей стороны было очень любезно заметить эти туфли, — внезапно сказала Джейн.

— Признаться, я сделал это машинально, — ответил молодой человек. — Меня воспитывали как будущего обувщика. Ведь мой отец в некотором роде обувной король.

Он хотел, чтобы я занялся тем же, что и он, женился и остепенился. Вот так-то. Принцип — никак не выделяться. Но я хотел быть художником. — Он вздохнул.

— Я не хотела вас огорчить, — сказала Джейн.

— Я пытался чего-то добиться в течение шести лет. Но ничего не выходило. Художник из меня никакой. Наконец мне в голову пришла хорошая мысль — бросить все это и вернуться, как блудный сын, домой. Меня ждет прекрасная карьера.

— Работа — великая вещь, — понимающе согласилась она. — Как вы полагаете, вы могли бы дать мне померить сделанные вами туфли?

— Я могу предложить кое-что лучше, если вы согласитесь.

— Что же?

— Пожалуйста, не задавайте пока вопросов. Я все скажу вам потом. Знаете, до вчерашнего дня я не встречал ни одной девушки, на которой хотел бы жениться.

— А вчера?..

— Я увидел ее на благотворительном базаре. И потом смотрел на нее — только на нее единственную!

Он очень решительно посмотрел на Джейн.

— Как хороши эти дельфиниумы, — торопливо сказала она. Ее щеки порозовели.

— Это люпины, — сказал молодой человек.

— Не важно, — сказала Джейн.

— Абсолютно не важно, — согласился он и придвинулся к ней чуть-чуть ближе.

Удачное воскресенье

— Нет, действительно, это просто восхитительно, — уже в четвертый раз повторяла мисс Дороти Пратт. — Вот бы эта старая ведьма сейчас меня увидела. Со всеми своими Джейн!

«Старой ведьмой» мисс Пратт величала достопочтенную миссис Маккензи Джонс. Она предлагала Дороти место горничной, но, видите ли, у нее не слишком подходящее имя для прислуги! Эта старая дура отказала мисс Пратт только потому, что та не пожелала зваться Джейн, хоть это и было ее второе имя.

Спутник мисс Пратт ничего на это не ответил — ему было не до разговоров. Когда вы только что купили за двадцать фунтов сильно подержанный «остин» и выезжаете на нем всего только во второй раз, все ваше внимание поглощено одним — правильно действовать руками и ногами и ничего не перепутать.

— Ax! — воскликнул мистер Эдвард Пэлгроу, поворачивая машину с ужасным скрежетом, что заставило остальных водителей чертыхнуться и брезгливо усмехнуться.

— Ты совсем не умеешь разговаривать с девушками, — обиженно заявила Дороти.

Как раз в этот момент на него истошным голосом заорал водитель омнибуса, и мистер Пэлгроу был избавлен от необходимости оправдываться.

— Ну и наглый тип, — фыркнула мисс Пратт, вскинув голову.

— Я всего лишь хотел, чтобы он притормозил, — с горечью проговорил ее обожатель.

— Что-нибудь не так?

— Тормоза на этой развалине совершенно не желают слушаться, — ответил мистер Пэлгроу. — Жмешь-жмешь, никакого толку.

— О Тэд, за двадцать фунтов нельзя ожидать слишком многого. Но ты подумай: мы с тобой в самой настоящей машине едем в воскресенье за город, как все приличные люди.

Снова скрежет.

— Ага! — сказал Тэд, покраснев от удовольствия. — Сейчас уже лучше.

— Ты прекрасно ведешь машину, — восхищенно заявила Дороти.

Вдохновленный ее словами, мистер Пэлгроу предпринял попытку обогнать несколько машин. Его тут же остановил полисмен.

— Да-а, — сказала Дороти, когда они, заплатив штраф, подъезжали к мосту Хаммерсмит. — Не понимаю, куда смотрит их начальство. Мне кажется, они вели бы себя повежливее, если б знали, что на них можно пожаловаться.

— Вообще-то я совсем не собирался ехать этой дорогой, — грустно сказал Эдвард. — Я хотел выехать на Грейт-Вест-роуд, да не вышло.

— Ничего, с каждым может случиться, — сказала Дороти. — Такое и у моего хозяина было. Это обошлось ему в целых пять фунтов.

— А полиция все-таки неплохо работает, — великодушно сказал Эдвард. — Никому спуску не дает. В том числе и этим щеголям, которые не моргнув глазом могут купить себе парочку «роллс-ройсов». Ну и что! Чем они лучше меня?

— А еще они могут купить какие угодно ювелирные украшения… — со вздохом сказала Дороти. — В магазинах на Бонд-стрит. Хоть бриллианты, хоть жемчуг, хоть.., уж не знаю что еще! Ты только на минутку представь: колье от Вулвортса[16].

И она погрузилась в сладкие грезы. А Эдвард опять получил возможность сосредоточиться на главной своей задаче. Ричмонд они проехали без приключений. Перебранка с полицейским немного взвинтила Эдварду нервы, и теперь он избрал самый надежный способ: послушно тащился за впереди идущими машинами, ожидая возможности свернуть.

Таким образом они доехали до тенистой деревенской улицы, до того симпатичной, что туда с удовольствием завернули бы и опытные водители.

— Хорошо, что я сюда свернул, — довольным голосом сказал Эдвард. Он был очень горд собой.

— Как здесь мило, — прощебетала мисс Пратт. — О, кажется, здесь продают фрукты.

И действительно, неподалеку стоял маленький плетеный столик, на котором были выставлены корзинки, до краев наполненные фруктами. Над столиком была вывеска:

«ЕШЬТЕ БОЛЬШЕ ФРУКТОВ».

— Почем? — осторожно спросил Эдвард, с невероятными усилиями поставив машину на ручной тормоз.

— Чудесная клубника, — сказал в ответ продавец. Весьма несимпатичный субъект с каким-то злобным взглядом. — Как раз для дамы. Ягоды очень спелые, только что собрали. И вишни тоже. Все местное. Корзиночку вишни, мэм?

— О, они выглядят очень аппетитно, — сказала Дороти.

— Они выглядят просто прелестно, — хрипло сказал субъект. — Эта корзиночка, мэм, принесет вам удачу. — И наконец он снизошел до ответа Эдварду:

— Два шиллинга, сэр, дешевле не бывает. Вы непременно бы со мной согласились, если б знали, что за чудо находится в этой корзинке…

— Как мило, — сказала Дороти.

Эдвард вздохнул и заплатил два шиллинга. Он мысленно произвел подсчет. Потом еще придется раскошелиться на чай, на бензин — эту воскресную поездку вряд ли можно будет назвать дешевой. О, это просто ужасно: куда-нибудь брать с собой девушек! Они всегда хотят все, что только попадается им на глаза.

— Благодарю вас, сэр, — угрюмо буркнул продавец, — В этой корзинке ягод побольше чем на два фунта, и каких!

Эдвард резко нажал на педаль, и машина чуть не наскочила на продавца вишен — она вела себя точно разъяренный эльзасец[17].

— Извините, — сказал Эдвард. — Забыл, что она на ручном тормозе.

— Ты должен быть более осторожен, дорогой, — сказала Дороти. — Ведь ты мог его задеть.

Эдвард предпочел промолчать. Проехав полмили, они увидели прекрасное местечко на берегу реки. Оставив машину на обочине, Эдвард и Дороти удобно расположились на травке и стали есть вишни, бросив рядом воскресную газету, о которой тут же забыли.

— Какие новости? — наконец спросил Эдвард, растянувшись на земле и надвинув шляпу на глаза.

Дороти пробежала глазами заголовки.

— Безутешная жена. Необычная история. На прошлой неделе утонуло двадцать восемь человек. Летчик какой-то разбился, репортаж о нем. Сенсационная кража. Ой! «Пропало рубиновое колье стоимостью в пятьдесят тысяч фунтов». О Тэд! Пятьдесят тысяч фунтов. Просто фантастика! — Она взахлеб продолжила: «Колье состояло из двадцати одного камня, каждый оправлен в платину; его послали заказной бандеролью из Парижа. Но адресат обнаружил в коробке простые стекляшки, рубины пропали».

— Стащили на почте, — сказал Эдвард. — Мне кажется, что французская почта очень ненадежная.

— Хоть бы взглянуть на такое колье, — мечтательно пробормотала Дороти. — Наверное, похоже цветом на кровь — как голубиная кровь, пишут в книгах. Интересно, что чувствуешь, когда такая вещь у тебя на шее.

— М-м, девочка моя, наверняка ты никогда этого не узнаешь, — шутливо произнес Эдвард.

Дороти вскинула голову:

— Почему же наверняка? С девушками случаются иногда самые удивительные вещи. Может быть, я стану актрисой.

— С девушками, которые прилично себя ведут, ничего не случается, — назидательно произнес Эдвард. Это звучало как приговор.

Дороти уже открыла рот, чтобы возразить, но вовремя опомнилась и нежным голосом попросила:

— Передай мне корзиночку. Я съела больше, чем ты.

Разделю по справедливости то, что осталось… Ой! Что это там на дне?

С этими словами она вытащила длинное переливающееся колье из кроваво-красных прозрачных камней, оправленных в металл.

Оба с изумлением уставились на находку.

— Это.., это было в корзинке? — наконец произнес Эдвард.

Дороти кивнула.

— На донышке — под ягодами.

Они недоумевающе посмотрели друг на друга.

— Как, по-твоему, оно могло туда попасть?

— Представить себе не могу. Надо же — как раз после того, что я прочла в газете — о рубиновом колье.

Эдвард рассмеялся.

— Не вообразила ли ты себе, что держишь в руках пятьдесят тысяч фунтов?

— Просто странно, что такое совпадение… Рубины, оправленные в платину. У платины такой же тусклый серебристый блеск — как и этот. А камни — смотри, как они блестят на солнце, какой изумительный алый цвет? Сколько же их тут? — Она сосчитала. — А что я говорю? Ровно двадцать один!

— Не может быть!

— Да-да. То же количество, что указано в газете. О Тэд, не думаешь ли ты…

— Скорее всего… — Но прозвучали эти его слова не очень уверенно. — Есть один способ проверить, настоящие они или нет — поцарапать ими о стекло.

— Это годится только для бриллиантов. Но, Тэд, ты помнишь, тот человек был какой-то странный — тот, который продавал фрукты, — очень уж гадкий. И странно так усмехнулся — помнишь? Когда сказал вдруг, что в корзинке ягод больше, чем на два фунта, и добавил: «И каких!»

— Верно, но, Дороти, с какой стати он стал бы отдавать нам, по сути, пятьдесят тысяч фунтов?

Мисс Пратт покачала головой, совершенно сбитая с толку.

— Действительно какая-то глупость получается, — признала она — Разве только.., что, если его разыскивает полиция?

— Полиция? — Эдвард немного побледнел.

— Да. В газете дальше было написано: «Полиции удалось обнаружить кое-какие улики».

По спине Эдварда пробежал холодок.

— Не нравится мне все это, Дороти. Ведь полиция может выйти и на нас.

Дороти, открыв рот, вытаращила на него глаза.

— Но мы же ничего такого не сделали, Тэд. Мы же не знали, что спрятано в этой корзинке.

— Поди теперь докажи! Так нам и поверят!

— Да, едва ли, — согласилась Дороти. — О Тэд, ты действительно считаешь, что это-то самое? Это же просто как в сказке!

— Хороша сказочка, — сказал Эдвард. — Гораздо больше похоже на те душераздирающие истории, в которых главный герой отправляется в Дартмур[18], невинно осужденный на четырнадцать лет.

Но Дороти не слушала его. Она надела колье себе на шею и смотрелась в маленькое зеркальце, которое достала из сумочки.

— Прямо как герцогиня, — прошептала она упоенно.

— Нет, не верю, — резко сказал Эдвард. — Это подделка. Это должна быть подделка.

— Да, дорогой, — сказала Дороти, продолжая рассматривать себя в зеркальце. — Очень может быть.

— Чтобы такое совпадение — нет, полная чепуха!

— Голубиная кровь, — прошептала Дороти.

— Это абсурд, вот что я тебе скажу, абсурд. Дороти, ты слушаешь, что я тебе говорю, или нет?

Дороти спрятала зеркальце. Она повернулась к нему, поглаживая рубины, украшавшие ее стройную шею.

— Ну как? — спросила она.

Эдвард взглянул на нее и тут же забыл про все свои обиды. Он никогда еще не видел Дороти такой. Она была неотразима, настоящая королева. Сознание того, что вокруг ее шеи обвито колье ценой в пятьдесят тысяч фунтов, превратило Дороти Пратт в совершенно другую женщину. Она была прекрасна и обольстительна, как Клеопатра, Семирамида[19] и Зенобия вместе взятые.

— Ты выглядишь потрясающе! — сказал ошеломленный Эдвард.

Дороти рассмеялась, и смех ее тоже стал совершенно другим.

— Слушай, — сказал Эдвард. — Вот что нам надо сделать. Нам надо отнести это колье в полицейский участок.

— Чепуха, — сказала Дороти. — Ты сам же только что сказал, что нам никто не поверит. И, может быть, даже посадят в тюрьму за кражу.

— Но что же нам делать?

— Оставить у себя, — ответила ему преобразившаяся Дороти Пратт.

Эдвард испуганно на нее посмотрел:

— Оставить у себя? Ты с ума сошла.

— Мы их нашли, разве не так? Откуда нам знать, что это настоящие и очень ценные камни? Я оставлю это ожерелье себе и буду его носить.

— И тогда полиция схватит тебя.

Дороти довольно долго обдумывала его слова.

— Ладно, — сказала она. — Мы их продадим. И ты сможешь купить себе «роллс-ройс» или даже два «роллс-ройса», а я куплю бриллиантовую диадему и несколько колечек.

Тут Эдвард еще больше вытаращил глаза. Дороти нетерпеливо продолжила:

— Тебе выпал шанс — так воспользуйся им! Мы ведь не украли эту вещь — на такое я бы не пошла. Она сама свалилась нам в руки, и это единственный шанс получить все, что мы желаем. Эдвард Пэлгроу, ну есть в тебе хоть капля мужества?

Наконец Эдвард обрел дар речи:

— Надо продать, говоришь? Ты думаешь, это так просто? Да любой ювелир тут же спросит, откуда у меня такая дорогая вещь.

— А ты и не понесешь эту вещь к ювелиру. Ты что, никогда не читал детективов? Нести ее надо к скупщику краденого.

— А откуда мне знать скупщиков краденого? Меня воспитали как приличного человека.

— Мужчина должен знать все, — заявила Дороти. — Иначе зачем он нужен.

Он посмотрел на нее. Неумолимая обольстительница…

— Ты меня убедила, — покорно произнес он.

— Я думала, ты более решителен.

Наступило молчание. Потом Дороти встала.

— Ну что ж, — небрежно сказала она. — Сейчас нам лучше отправиться домой.

— Ты так в нем и поедешь?

Дороти сняла колье, благоговейно посмотрела на него и спрятала к себе в сумочку.

— Слушай, — сказал Эдвард. — Отдай его мне.

— Нет.

— Ты должна это сделать. Девочка моя, меня воспитали честным человеком.

— Ну хорошо. Ты можешь оставаться честным человеком и дальше. Ничего не нужно делать.

— Нет, отдай, — решительно сказал Эдвард. — Пусть будет по-твоему. Я найду скупщика. Да, ты правильно сказала, это единственный шанс. Колье мы получили честным путем — мы уплатили за него два шиллинга. Некоторые джентльмены всю жизнь занимаются тем же, покупая вещи по дешевке в антикварных магазинах, да еще гордятся этим.

— Вот именно! — сказала Дороти. — О Эдвард, ты просто великолепен!

Она отдала ему колье, и он положил его себе в карман.

Он был наверху блаженства и чувствовал себя просто каким-то героем! В таком приподнятом настроении они завели «остин». Они оба были слишком взволнованы, чтобы вспомнить о чае. До Лондона они ехали в полном молчании. Один раз на перекрестке к их машине направился полицейский — у Эдварда замерло сердце. Но он прошел мимо… Каким-то чудом они добрались до дома без неприятностей.

Прощальные слова Эдварда были полны романтического задора:

— Мы все сделаем. Пятьдесят тысяч фунтов! Игра стоит свеч!

Во сне ему снились официальные бумаги с гербовыми печатями и Дартмур. Встал он рано, совершенно измученный и неотдохнувший. Ему нужно было что-то предпринять, чтобы разыскать скупщика краденого, но ничего стоящего в голову не приходило. На работе он был рассеян и еще до ленча успел получить от начальства два выговора.

Где люди находят скупщиков краденого? Кажется, это где-то в Уайтчепле или в Степни?

Когда он вернулся с ленча в контору, его сразу позвали к телефону. В трубке послышался трагический, полный слез голос Дороти:

— Это ты, Тэд? Хозяйки сейчас нет, но она может прийти в любую минуту, тогда я тут же брошу трубку. Тэд, ты ничего не успел сделать, ведь правда?

Эдвард успокоил ее.

— Тэд, послушай, не надо ничего делать. Я всю ночь не сомкнула глаз. Это было ужасно. Я думала о том месте в Библии, где сказано: «Не укради». Вчера я, наверное, просто сошла с ума. Ты ведь не будешь ничего делать, Тэд, дорогой, не будешь?

Испытал ли мистер Пэлгроу облегчение? Возможно, что испытал, но он не собирался этого выдавать.

— Если уж я решил, то никогда не отступаюсь, — сказал он таким тоном, которым, без сомнения, разговаривают настоящие супермены со стальным взглядом.

— Нет, Тэд, дорогой, ты не должен этого делать. О Боже, она идет. Слушай, Тэд, она вечером собирается в гости. Я могу на часок-другой сбежать. Не предпринимай ничего, пока мы не встретимся. В восемь жди меня на углу… — Тут ее голос изменился, сделавшись неестественно ласковым:

— Да, мэм, просто не правильно набрали номер. Им надо было Блумсбери ноль два тридцать четыре.

Когда в шесть часов Эдвард вышел с работы, в ближайшем киоске в глаза ему бросился огромный газетный заголовок:

«ПРОПАВШИЕ РУБИНЫ. ПОСЛЕДНИЕ НОВОСТИ».

Он торопливо достал мелочь. В метро он проворно кинулся к свободному месту и впился глазами в газету. Довольно быстро нашел то, что искал.

Он невольно присвистнул.

— Ничего себе, — пробормотал он и стал читать соседний абзац. Он прочел его еще раз, и газета соскользнула на пол…

Ровно в восемь часов он был на углу. Дороти, запыхавшаяся и очень бледная, но все равно красивая, поспешно подошла к нему.

— Ты ничего еще не предпринимал, Тэд?

— Ничего. — Он вытащил рубиновое колье из кармана. — Можешь его надеть.

— Но, Тэд…

— Все в порядке. Полиция нашла и рубины, и того, кто их стащил. А теперь прочти вот это!

И он сунул газету прямо ей под нос. Дороти стала читать:

НОВЫЙ РЕКЛАМНЫЙ ТРЮК

Новая рекламная уловка была придумана Общеанглийской ярмаркой «Пять пенсов» — своеобразный вызов знаменитому «Вулворту». Вчера в продажу поступили корзинки с ягодами, и теперь они будут продаваться еженедельно по воскресеньям. В одну из каждых пятидесяти корзинок будет положено колье с поддельными драгоценностями. Искусно выполненные, эти колье на самом деле стоят не так уж дешево. Вчера появление этих корзинок вызвало огромное оживление и радость, и надеемся, что в следующее воскресенье еще большую популярность приобретет девиз: «ЕШЬТЕ БОЛЬШЕ ФРУКТОВ». Мы поздравляем ярмарку «Пять пенсов» за ее находчивость и желаем ей удачи в проведении кампании «Покупайте британские товары».

— Ну и ну… — сказала Дороти. И помолчав, повторила:

— Ну и ну!

— Да, — сказал Эдвард. — Я почувствовал примерно то же самое.

Тут проходивший мимо человек сунул ему в руки какой-то листок.

— Держи, братец, — сказал он.

«Добродетельная женщина ценнее самых лучших рубинов»[20] — было написано на листке.

— О! — воскликнул Эдвард. — Надеюсь, это тебя утешит.

— Не знаю, — с сомнением произнесла Дороти. — Я почему-то не хочу выглядеть как добродетельная женщина.

— А ты и не выглядишь, — сказал Эдвард, — потому он и сунул этот листок мне. С этими рубинами на шее ты совсем не похожа на добродетельную женщину.

Дороти рассмеялась.

— Ты просто прелесть, Тэд, — сказала она. — Давай сходим в кино.

Приключение мистера Иствуда

Блуждающий взгляд мистера Иствуда остановился на потолке, оттуда переместился на пол, а затем на правую стену. Усилием воли мистер Иствуд заставил его вернуться к стоявшей перед ним пишущей машинке.

Девственная чистота бумажного листа была нарушена названием, отпечатанным большими буквами:

ТАЙНА ВТОРОГО ОГУРЦА

Отличное название. Остановит и заинтригует кого угодно. «Тайна второго огурца», — подумает читатель. — О чем бы это? Огурец? Тем более второй! Такой рассказ нельзя не прочесть». И он будет ошеломлен той изумительнейшей легкостью, с которой этот мастер детективного жанра сплел столь восхитительный сюжет вокруг обыкновенного огурца.

Но… хотя Энтони Иствуд знал, каким должен быть новый рассказ, он почему-то никак не мог начать его. Известно, что главное в любом рассказе — название и сюжет, остальное — просто кропотливая подгонка; иногда название само определяет сюжет, и тогда только успевай записывать, но сейчас оно уже — и весьма удачное — возникло, а в голове его — ни малейшего намека на сюжет.

Взгляд Энтони Иствуда с тоской снова устремился к потолку, но вдохновение не приходило.

— Я назову героиню, — вслух сказал Энтони, чтобы как-то подстегнуть себя, — Соней или Долорес, у нее будет бледная — но не как у больных, а бархатисто-матовая кожа и глаза, как два бездонных омута. А имя героя будет Джордж или Джон — что-нибудь короткое и чисто британское. А садовник — придется ввести садовника, чтобы как-то притянуть сюда огурец, — садовник мог бы быть шотландцем, который до смешного боится ранних заморозков.

Подобный метод иногда срабатывал, но сегодня он не помогал. И хотя Энтони совершенно отчетливо представлял себе Соню, Джорджа и садовника, они не проявляли ни малейшего желания включаться в действие.

«Конечно, я мог бы взять вместо огурца банан, — в отчаянии подумал Энтони, — или латук', а то и брюссельскую капусту… Брюссельская капуста.., стоп-стоп… А что, это мысль! Тут и шифрограмма… Брюссель.., украденные акции.., зловещий бельгийский барон…»

Но это был лишь случайный проблеск. Бельгийский барон решительно не захотел материализоваться, к тому же Энтони вовремя вспомнил, что огурцы и ранние заморозки несовместимы, а это исключает комичные переживания шотландского садовника.

— Черт бы меня побрал! — в сердцах воскликнул мистер Иствуд.

Он вскочил и схватил «Дейли мейл». Быть может, в разделе криминальной хроники найдется что-нибудь вдохновляющее. Однако новости в это утро были в основном политические. Мистер Иствуд с отвращением отбросил газету.

Взгляд его упал на роман, лежавший на столе. Закрыв глаза, он ткнул пальцем в одну из его страниц. Слово, указанное самой судьбой, было «овцы». И сразу же воображение услужливо развернуло перед ним долгожданный сюжет — во всех подробностях. Хорошенькая девушка, возлюбленный убит на войне.., ее разум слегка помутился… присматривает за овцами в горах Шотландии, мистическая встреча с покойным возлюбленным… Эффектный финал: стадо овец, игра лунного света — словно на каком-нибудь академическом полотне — а девушка, мертвая, лежит на снегу, и на нем две дорожки следов Это мог бы быть прекрасный рассказ. Энтони, вздохнув, сердито тряхнул головой, чтобы освободиться от его власти. Потому что слишком хорошо знал: редактору, с которым он обычно имеет дело, такой рассказ, как бы прекрасен он ни был, не нужен. В рассказах, которые были ему нужны и за которые он выкладывал кругленькую сумму, действовали загадочная темноволосая женщина, сраженная ножом в сердце, и молодой несправедливо подозреваемый герой, в сюжете фигурировало множество фантастических догадок, ну а тайна неожиданно распутывалась благодаря еще более неожиданной — вроде его «второго огурца»! — улике, а убийцей оказался вполне тихий и безобидный персонаж.

«Хотя, — размышлял Энтони, — десять к одному, что редактор даст рассказу совсем другое название — что-нибудь эдакое, с душком, ну, например, „Самое мерзкое убийство“, причем даже не подумает спросить у меня на это разрешения. А-а, черт бы побрал этот телефон!»

Он в раздражении снял трубку. Дважды уже за последний час ему пришлось подходить к аппарату, сначала кто-то ошибся номером, потом он вынужден был принять приглашение на обед к одной кокетливой светской даме, которую ненавидел лютой ненавистью, но которой не мог отказать, поскольку она была очень назойливой.

— Алло! — проворчал он в трубку.

Ему ответил женский голос, мягкий и ласковый, с едва заметным иностранным акцентом:

— Это ты, милый?

— Э-э-э… — растерянно протянул мистер Иствуд. — А кто говорит?

— Это я, Кармен. Мне угрожают.., я так боюсь.., прошу тебя, приезжай как можно скорее, меня могут в любой момент убить.

— Простите, — вежливо сказал мистер Иствуд. — Боюсь, вы набрали не тот…

Но она не дала ему договорить:

— Madre de Dios![21] Они уже близко. Они меня убьют, если узнают, что я тебе звонила. Неужели ты этого хочешь? Поспеши. Если ты не приедешь, ты меня больше не увидишь. Надеюсь, ты помнишь: Керк-стрит, триста двадцать, пароль «огурец». Тсс-с-с…

Он услышал слабый щелчок — незнакомка повесила трубку. В полном ошеломлении мистер Иствуд пересек комнату, подошел к жестянке с табаком и принялся набивать трубку.

«Черт возьми, вероятно, это какой-то фокус моего подсознания, — размышлял он. — Неужели она действительно сказала „огурец“? Или мне почудилось?»

Он в нерешительности расхаживал по комнате. «Керк-стрит, триста двадцать. Интересно, в чем там дело? Она кого-то ждет. Как жаль, что я не объяснил ей… Керк-стрит, триста двадцать. Пароль „огурец“… О-о, это, наконец, невыносимо, это нелепо, это галлюцинация, болезненная фантазия перетруженного мозга».

Он со злостью посмотрел на пишущую машинку.

«Ну какая от тебя польза, хотел бы я знать? Смотрю на тебя все утро, а много ли ты мне помогла? Автор должен брать сюжеты из жизни. Из жизни, ясно? Вот я сейчас пойду и добуду такой сюжет».

Он нахлобучил шляпу, окинул любовным взглядом свою коллекцию старинной эмали и вышел из дома.

Как известно большинству лондонцев, Керк-стрит — это ужасно длинная бестолковая улица, занятая в основном антикварными лавками, где торгуют всевозможными подделками по баснословным ценам. Есть там и магазины, торгующие старой медью, и стеклом, и подержанными вещами.

В доме номер 320 торговали старинным стеклом всех видов и сортов. По обеим сторонам от прохода располагались стеллажи, плотно уставленные рюмками, которые тонко звенели в такт его осторожным шагам, а над головой покачивались и поблескивали люстры и всевозможные светильники.

В конце торгового зала сидела свирепого вида старуха с усиками, которым мог бы позавидовать не один юнец.

— Ну? — сурово спросила она и не менее сурово взглянула на Энтони.

Энтони был из тех молодых людей, которых смутить ничего не стоило. Он тут же поспешно спросил, сколько стоят вон те стаканчики для рейнвейна.

— Сорок пять шиллингов за полдюжины.

— Так-так, — сказал Энтони. — Красивые, правда? А сколько стоит эта прелесть?

— Это старый «Уотерфорд». Уступлю пару за восемнадцать гиней.

Лучше бы ему было не спрашивать! Еще немного, и он не выдержит гипнотизирующего взгляда этой старой змеи и непременно что-нибудь купит. Надо уносить ноги… И тем не менее что-то удерживало его в лавке.

— А это сколько? — указал он на один из канделябров.

— Тридцать пять гиней.

— Ах, как жаль. Это гораздо больше, чем я могу себе позволить.

— Что именно вам нужно? — в упор спросила старуха. — Что-нибудь для свадебного подарка?

— Да-да, для свадебного, — ответил Энтони, хватаясь за предложенное объяснение. — Но боюсь не угодить.

— Ах вон оно что, — сказала старуха, поднимаясь с решительным видом. — Думаю, что старинные вещицы понравятся кому угодно. У меня есть два графинчика и прекрасный маленький набор для ликера — чем не подарок для невесты?

У старой леди была железная хватка. Целых десять минут Энтони пришлось пялиться, испытывая невыразимые муки. Всевозможные склянки, бутылки, штофы… В конце концов он совершенно изнемог и готов был сдаться.

— Прекрасно, прекрасно, — неуверенно сказал он, возвращая бокал, который она расхваливала, и вдруг спохватился:

— Послушайте, а от вас можно позвонить?

— Нет, нельзя. На почте — она напротив — автомат.

Ну, так что вы берете — бокал или эти чудесные старые фужеры?

Увы, как и все мужчины, Энтони совершенно не умел найти в товаре несуществующий изъян и гордо удалиться.

— Нет, я лучше возьму набор для ликера, — уныло пробормотал он.

Это все-таки было лучше, чем канделябр, который ему, того и гляди, навяжут.

Проклиная свою нерешительность, он уплатил за покупку. И тут, когда старуха уже упаковывала маленькие бокальчики, смелость неожиданно вернулась к нему. Ну, подумает, что он малый со странностями, и что?

— Огурец, — отчетливо и громко произнес он.

Старая карга оторвалась от своего занятия.

— Что вы сказали?

— Ничего, — солгал Энтони.

— Вы как будто сказали «огурец»?

— Так оно и есть, — дерзко ответил Энтони.

— Ну и дела, — проворчала старуха. — Что же вы раньше-то молчали? Столько времени у меня отняли. Ступайте вон в ту дверь и вверх по лестнице. Она вас ждет.

Как во сне Энтони прошел в указанную дверь и поднялся по грязным, выщербленным ступеням. Наверху оказалась крошечная гостиная. На стуле, потупив взгляд, сидела девушка. И какая девушка! У нее была та бархатисто-матовая кожа, которую Энтони так любил упоминать в своих рассказах. А какие глаза! В них можно было утонуть!

Не англичанка, сразу видно. Есть в ней что-то такое нездешнее, это чувствуется даже в покрое платья: элегантная простота.

Энтони смущенно топтался на пороге. Нужно было, вероятно, что-то сказать, но тут девушка с восторженным криком вскочила и, раскрыв объятия, бросилась к нему.

— Пришел! — воскликнула она. — Ты все-таки пришел!

О, хвала всем святым! Спасибо тебе, пресвятая Мадонна!

Энтони, который в таких делах был малый не промах, пылко ее обнял. После долгого поцелуя она, чуть отстранившись, с очаровательной робостью заглянула ему в глаза.

— Я бы ни за что тебя не узнала, — сказала она. — Честное слово!

— В самом деле? — млея, спросил Энтони.

— Да, даже глаза у тебя совсем другие, и вообще ты гораздо красивее, чем я думала.

— Да?

А про себя добавил: «Спокойно, мой мальчик, спокойно. Все складывается просто чудесно, но не теряй головы».

— Можно мне поцеловать тебя еще?

— Конечно, можно, — с чувством сказал Энтони. — Сколько хочешь.

«Интересно, кто же я, черт возьми, такой? — подумал Энтони. — Надеюсь, что тот, за кого она меня принимает, не придет. А она — прелесть! Прелесть! Какие глаза!»

Вдруг красавица отстранилась от него, и ужас отразился на ее лице.

— За тобой никто сюда не шел?

— Нет.

— До чего же они хитры. Ты их еще не знаешь. Борис — сущий изверг.

— Скоро я с ним рассчитаюсь за тебя.

— Ты лев, ты настоящий лев. А они canaille[22], все до единого. Слушай, она у меня. Они бы меня убили, если бы что-нибудь пронюхали. Я с ума сходила, я не знала, что делать, и тут вдруг вспомнила о тебе… Тише, что это?

Снизу из лавки донеслись какие-то звуки. Сделав ему знак оставаться на месте, она на цыпочках вышла на лестницу и тут же вернулась с побелевшим лицом.

— Madre de Dios! Это полиция. Они поднимаются сюда. У тебя нож? Револьвер? Что?!

— Милая девочка, неужели ты думаешь, я убью полицейского?

— Ну, ты сумасшедший, сумасшедший! Они же заберут тебя, а потом повесят…

— Они.., что?.. — спросил мистер Иствуд, ощущая на спине неприятный холодок.

Шаги раздались совсем близко.

— Они идут, — прошептала девушка. — Все отрицай. В этом единственное спасение.

— Это будет совсем нетрудно, — пробормотал мистер Иствуд sotto voce[23].

В комнату вошли двое в штатском, но выправка сразу их выдавала. Тот, что был ниже ростом, темноволосый крепыш, заговорил первым:

— Конрад Флекман, вы арестованы за убийство Анны Розенберг. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас. Вот ордер на арест, и будет лучше, если вы не станете сопротивляться.

Приглушенный крик сорвался с губ девушки. Энтони со спокойной улыбкой шагнул вперед.

— Вы ошибаетесь, сержант, — вежливо сказал он. — Меня зовут Энтони Иствуд.

Его заявление не произвело на вошедших ровно никакого впечатления.

— Там разберемся, — сказал второй. — А пока вам придется пройти с нами.

— Конрад! — воскликнула девушка. — Конрад, не соглашайся!

Энтони взглянул на детективов:

— Надеюсь, вы позволите мне проститься с этой молодой леди?

С неожиданной для него деликатностью оба мужчины отошли к двери. Энтони увлек девушку в угол у окна и приглушенным голосом стал быстро-быстро говорить:

— Слушай меня внимательно. То, что я сказал, правда. Я действительно не Конрад Флекман. Ты звонила не по тому номеру. Меня зовут Энтони Иствуд. Но ты позвала меня, и я пришел, потому что.., не мог не прийти.

Она недоверчиво смотрела на него:

— Вы не Конрад Флекман?

— Нет.

— О-о! — воскликнула она в глубоком отчаянии. — А я вас целовала!

— Ничего страшного, — успокоил ее мистер Иствуд. — У ранних христиан это было принято. Хороший, по-моему, обычай. Теперь послушайте. Я отвлеку их внимание.

Скоро они убедятся, что взяли не того. Вас они пока что трогать не будут, и вы сможете предупредить вашего бесценного Конрада, после чего…

— Я слушаю…

— Мой телефон: Северо-Запад семнадцать сорок три.

Но удостоверьтесь, что вас правильно соединили.

Она одарила его очаровательной улыбкой — сквозь слезы.

— Я не забуду, правда, не забуду…

— Тогда все в порядке. До свидания. Только.

— Да?

— Я только что упоминал обычаи ранних христиан… на прощанье они тоже…

Она обвила руками его шею, и губы ее коснулись его губ.

— Вы мне и в самом деле нравитесь. Помните это, что бы потом ни случилось. Обещаете?

Энтони неохотно высвободился из ее объятий и направился к полицейским.

— Теперь я готов. Надеюсь, вы не собираетесь задерживать молодую леди?

— Нет, сэр, можете не беспокоиться, — вежливо ответил тот, что пониже.

«Приличные ребята, эти парни из Скотленд-Ярда», — подумал Энтони, следуя за ними по узкой лестнице.

Старухи в лавке видно не было, и Энтони решил, что она притаилась за дверью, наблюдая за происходящим.

Оказавшись на улице, Энтони глубоко вздохнул и обратился к низенькому:

— Ну что ж, инспектор.., вы ведь инспектор, я полагаю?

— Да, сэр. Инспектор Веррол. А это сержант Картер.

— Так вот, инспектор Веррол, пора объясниться начистоту. Я не Конрад.., как там его? Меня зовут — я уже говорил — Энтони Иствуд, я писатель. Если вы доставите меня домой, я полагаю, что смогу доказать, кто я такой.

Уверенное спокойствие Энтони как будто произвело на детективов впечатление. Впервые на лице Веррола мелькнуло некое сомнение.

Картера, похоже, убедить будет труднее.

— Вполне возможно, — усмехнулся он. — Но ведь девушка, как вы помните, назвала вас все-таки Конрадом.

— А-а, но тут совсем другое. Готов признаться, что по причине.., э-э.., сугубо личной, я выдавал себя перед нею за Конрада. Личные мотивы, понимаете…

— Весьма убедительно, — заметил Картер. — Но проверка все-таки необходима. Джо, возьми-ка такси.

Уже в салоне такси Энтони предпринял последнюю попытку убедить Веррола, который, похоже, был более покладист.

— Уважаемый инспектор, ну почему бы вам не заехать ко мне домой? Можете даже не отсылать такси, если хотите — я оплачу задержку за мой счет. Вам понадобится не больше пяти минут, вы сразу поймете, что я никакой не Конрад.

Веррол окинул его испытующим взглядом.

— Ну ладно, — сказал он. — Сам не знаю почему, но я вам верю. В управлении нас ведь тоже не похвалят, если мы арестуем не того, кого нужно. Говорите, куда ехать.

— Бранденбург-Меншнз, сорок восемь.

Веррол высунулся из окна и крикнул шоферу адрес.

Всю дорогу никто из троих не проронил ни слова. Картер вылез первым, и Веррол сделал Энтони знак следовать за ним.

— Не будем привлекать к себе внимание, — пояснил он, выходя за Энтони. — Пусть все думают, что мистер Иствуд привел к себе друзей.

Энтони был почти растроган — его мнение об Отделе криминальных расследований все более менялось к лучшему.

К счастью Энтони, в холле им встретился Роджерс — швейцар.

— Добрый вечер, Роджерс, — небрежно бросил Энтони.

— Добрый вечер, мистер Иствуд, — уважительно ответил Роджерс.

Он симпатизировал Энтони, поскольку тот, в отличие от других жильцов, был дружелюбен со слугами.

Поставив ногу на нижнюю ступеньку, Энтони на миг остановился.

— Кстати, Роджерс, — так же небрежно продолжил он, — сколько я уже здесь живу? Мы только что спорили об этом с моими друзьями.

— Дайте подумать, сэр… Да уж скоро будет четыре года.

— А я что говорил! — Энтони бросил на детективов победный взгляд. Картер что-то проворчал, а Веррол широко улыбнулся.

— Замечательно, но этого все-таки недостаточно, сэр, — сказал он. — Мы поднимемся наверх?

Энтони достал ключ и открыл дверь квартиры. К счастью, Симарка, его слуги, дома не было. Чем меньше свидетелей этого недоразумения, тем лучше.

Пишущая машинка стояла на прежнем месте. Картер тут же подошел к столу и прочитал то, что было напечатано на листке.

— «Тайна второго огурца»? — мрачно спросил он.

— Да, это мой новый рассказ, — небрежно отозвался Энтони.

— Еще одно доказательство в вашу пользу, сэр, — одобрительно сказал Веррол, кивая. В глазах его загорелся огонек:

— Кстати, сэр, о чем он? В чем тайна второго огурца?

— В том, что вы меня задерживаете, — сказал Энтони. — Этот второй огурец и есть причина сегодняшнего недоразумения.

Картер испытующе посмотрел на него, покачал головой и многозначительно постучал себя по лбу.

— Совсем спятил, несчастный, — пробормотал он как бы про себя, однако так, чтобы Энтони мог услышать.

— Ну, джентльмены, — бойко сказал мистер Иствуд, — к делу! Вот письма, вот моя чековая книжка, вот записки от редакторов. Чего вам еще нужно?

Веррол внимательно все просмотрел.

— Лично я, сэр, — почтительно сказал он, — вполне удовлетворен. Я вам верю. Но вот отпустить вас — выше моих полномочий. То, что вы проживаете здесь уже несколько лет как мистер Иствуд, еще ничего не доказывает. Теоретически вполне возможно, что мистер Энтони Иствуд и Конрад Флекман — одно и то же лицо. Мне все-таки придется произвести тщательный обыск в квартире, снять у вас отпечатки пальцев и позвонить в управление.

— Программа, что и говорить, обширная, — сказал Энтони. — Ну что ж, ищите, уверяю вас, у меня от вас нет секретов.

Инспектор улыбнулся. Для детектива он был, пожалуй, даже уж слишком добродушен.

— Не пройдете ли вы с Картером вон в ту комнатку, пока я тут займусь делом?

— Хорошо, — неохотно согласился Энтони. — А наоборот нельзя?

— То есть?

— Чтобы мы с вами, прихватив с собой по стакану виски с содовой, расположились в той комнате, а ваш друг сержант занялся бы здесь поисками.

— Как вам угодно, сэр…

— Да, я бы предпочел именно этот вариант.

Они оставили Картера, принявшегося азартно копаться в письменном столе. Выходя, Энтони слышал, как тот позвонил и просил соединить со Скотленд-Ярдом.

— Не так уж все плохо, — сказал он, ставя на стол стаканы с виски и устраиваясь в кресле. — Хотите, выпью первым, чтобы показать вам, что виски не отравлено?

Инспектор улыбнулся.

— Ну зачем же так! — сказал он. — Дело, конечно, путаное. Хотя кое-что мы, профессионалы, можем определить с ходу. Я сразу понял, что вы — не тот человек. Но приходится соблюдать формальности. От бюрократов ведь никуда не денешься, согласны?

— Пожалуй, да, — с сожалением сказал Энтони. — Хотя сержант, похоже, настроен довольно воинственно, Или я ошибаюсь?

— Ну что вы, наш сержант-детектив Картер прекрасный человек. Но провести его не так-то просто.

— Я это заметил. Между прочим, инспектор, пора бы мне, кажется, услышать что-нибудь и о себе самом.

— В каком смысле, сэр?

— Неужели вы не понимаете, что я сгораю от любопытства? Кто эта Анна Розенберг и почему я ее убил?

— Об этом вы все прочтете завтра в газетах, сэр.

— «Завтра я буду самим собой с вчерашней тысячью лет»[24], — процитировал Энтони по памяти. — Я думаю, инспектор, вы и сейчас могли бы мне кое-что сообщить. Я понимаю, вам не положено откровенничать, но все-таки…

— История, сэр, совершенно из ряда вон.

— Тем более, дорогой инспектор, ведь мы с вами уже почти друзья, не так ли?

— Так вот, сэр, Анна Розенберг по происхождению немецкая еврейка и жила в Хэмпстеде. Без каких бы то ни было средств к существованию она год от года становилась все богаче.

— А я как раз наоборот, — признался Энтони. — У меня хоть и есть кое-какие средства к существованию, год от года становлюсь все беднее. Возможно, мне стоило бы поселиться в Хэмпстеде. Говорят, тамошний воздух очень бодрит и укрепляет нервную систему.

— Одно время, — продолжал Веррол, — она торговала подержанной одеждой…

— Тогда все понятно, — прервал его Энтони. — Я помню, как после войны продавал свою военную форму — не хаки, другую. По всей квартире были разложены красные рейтузы и золотые галуны, картина была впечатляющая.

И вот в «роллс-ройсе» в комплекте с фактотумом[25] и чемоданом прибывает какой-то толстяк в клетчатом костюме.

И предлагает мне за все про все один фунт и десять шиллингов. В конце концов мне пришлось предложить ему в придачу охотничью куртку и цейсовский[26] бинокль, чтобы получить хотя бы два фунта, и только тогда фактотум открыл чемодан и затолкал в него мои пожитки, а толстяк протянул мне десятифунтовую бумажку и попросил сдачи.

— Около десяти лет назад, — продолжал инспектор, — в Лондоне проживало несколько испанских политических беженцев и среди них — некий дон Фернандо Феррарес с молодой женой и ребенком. Они были очень бедны, к тому же жена все время болела. Анна Розенберг побывала у них в доме и спросила, нет ли чего на продажу. Дон Фернандо как раз отсутствовал, и его жена решилась расстаться с удивительно искусно расшитой испанской шалью — муж подарил ей ее незадолго до бегства из Испании. Узнав, что шаль продана, дон Фернандо просто рассвирепел и долго, но тщетно пытался вернуть ее. Ему наконец удалось разыскать Анну Розенберг, но та заявила, что перепродала шаль какой-то женщине, имени которой не знает. Дон Фериандо был в отчаянии. Два месяца на него напали на улице, и он умер от ножевых ран. И вот с того времени у Анны Розенберг завелось подозрительно много денег. В продолжение десяти лет на ее дом в Хэмпстеде было совершено восемь налетов. Четыре попытки не удались, и ничего не было взято, но в четырех остальных случаях среди унесенного добра была и какая-то расшитая шаль.

Инспектор замолк, но Энтони упросил его продолжить:

— Неделю назад Кармен Феррарес, юная дочь дона Фернандо, прибыла сюда из французского монастыря. Она сразу кинулась разыскивать Анну Розенберг. Говорят, она устроила старушке скандал, и кто-то из слуг слышал ее прощальные слова: «Вы ее прячете. Все эти годы вы богатели на ней. Но я клянусь, что она еще принесет вам несчастье. То, что вы ее купили, еще не значит, что она ваша — у вас нет на нее никаких прав. И настанет день, когда вы горько пожалеете, что увидели Шаль Тысячи Цветов». Три дня спустя Кармен Феррарес загадочным образом исчезла из гостиницы, в которой остановилась. В ее комнате нашли имя и адрес Конрада Флекмана, а также записку — вроде бы от антиквара: не желает ли, дескать, она расстаться с расшитой шалью, которая, как ему известно, принадлежит ей. Адрес, указанный в записке, оказался фальшивым. Ясно, что все эти тайны и загадки — из-за шали. Вчера утром Конрад Флекман был приглашен к Анне Розенберг. Они сидели, закрывшись, около часа, а то и больше. После его ухода она вынуждена была лечь в постель — так ослабела и так потряс ее этот разговор. Но своим слугам она дала указание пропускать Конрада Флекмана беспрепятственно, когда бы он ни пришел. Вчера около девяти вечера старушка вышла из дома и больше не вернулась. Сегодня утром ее нашли с ножом в сердце в доме, где жил Конрад Флекман. На полу рядом с нею лежала.., что бы вы думали?

— Шаль? — прошептал Энтони. — Шаль Тысячи Цветов?

— Нет-нет, нечто куда менее привлекательное. Нечто такое, что сразу объяснило все загадочные обстоятельства, связанные с нею. Сразу стало понятно, в чем ее истинная ценность. Простите, мне кажется, шеф…

И в самом деле послышался звонок. Энтони, с трудом сдерживая нетерпение, ожидал возвращения инспектора.

За себя он теперь совсем не беспокоился. Как только они снимут его отпечатки пальцев, они окончательно убедятся в его непричастности. А потом, возможно, позвонит Кармен… Шаль Тысячи Цветов! Какая удивительная история — вполне достойная этой поразительной девушки, этой экзотической красавицы со жгучими очами!

Кармен Феррарес…

Он очнулся от грез. Как долго, однако, нет инспектора. Энтони встал и потянул на себя ручку двери. В квартире было как-то неестественно тихо. Неужели они ушли?

Конечно нет… Чтобы вот так, не сказав ни слова… Большими шагами он прошел в следующую комнату. Никого.

В гостиной — тоже. У нее был какой-то голый и растрепанный вид. Боже милостивый! Его эмаль, серебро!

Он пробежался по всем комнатам. Везде чего-либо недоставало. Квартиру обчистили. Все ценные безделушки — а у Энтони был недурной вкус и чутье истинного коллекционера — унесли.

Энтони едва доплелся до ближайшего стула и со стоном обхватил голову руками. Звонок в дверь вывел его из оцепенения. Он пошел открывать — на пороге стоял Роджерс:

— Прошу прощения, сэр. Но джентльменам показалось, что вам может понадобиться помощь.

— Джентльменам?

— Да, тем двум вашим друзьям, сэр. Я помог им все упаковать. У меня весьма кстати оказались в подвале два хороших ящика. — Он опустил глаза. — Солому я подмел, сэр. Может, не очень хорошо?

— Вы упаковывали вещи здесь? — простонал Энтони.

— Да, сэр. Разве вы не велели это сделать? Высокий джентльмен попросил меня заняться этим, сэр, а поскольку вы говорили с другим джентльменом в дальней комнате, я не посмел вас беспокоить.

— Я не говорил с ним, — мрачно сказал Энтони. — Это он говорил со мной, черт бы его побрал.

Роджерс деликатно кашлянул.

— Мне, право же, очень жаль, сэр, что возникла такая необходимость, — пробормотал он.

— Какая необходимость?

— Расстаться с такими чудесными вещицами, сэр.

— Что? О да. Ха-ха! — Он издал горький смешок. — Они, я полагаю, уже уехали? Эти.., мои друзья, я имею в виду?

— О да, сэр, только что. Я поставил ящики в такси, высокий джентльмен поднялся снова наверх, а потом они оба сбежали вниз и сразу же укатили. Простите, сэр… Что-нибудь не так, сэр?

Глухой стон, который издал Энтони, был красноречивей любого ответа.

— Спасибо, Роджерс. Не так — все. Но вы тут ни при чем. А теперь ступайте, мне надо кое-куда позвонить.

Минут через пять Энтони уже рассказывал о случившемся инспектору Драйверу, сидевшему напротив него с блокнотом в руке. «Какой же он все-таки несимпатичный, этот инспектор Драйвер, — размышлял Энтони, — совсем не тянет на настоящего инспектора. Какой-то.., не вызывающий доверия, похож на фигляра. Вот вам еще один яркий пример превосходства Искусства над Реальностью».

Энтони окончил свое печальное повествование. Инспектор закрыл блокнот.

— Ясно как божий день, — сказал он. — Это шайка Паттерсонов. За последнее время они обтяпали несколько подобных делишек. Один высокий и светловолосый, другой — маленький, черненький, и с ними девушка.

— Черноволосая?

— Да, и чертовски красивая. Обычно служит приманкой.

— И-испанка?

— Во всяком случае, так она себя называет. Родилась в Хэмпстеде.

— Значит, и впрямь у тамошних жителей крепкие нервы, — пробормотал Энтони.

— Да, все ясно, — повторил инспектор, поднимаясь. — Она звонит вам по телефону и рассказывает какую-нибудь жалостную небылицу. Она уверена, что вы обязательно клюнете. Потом она идет к матушке Гибсон, которая не прочь подзаработать, пуская к себе наверх тех, кому не с руки встречаться на людях, всяким парочкам. Как вы понимаете, криминала тут нет. Вы попадаетесь на удочку, сообщники красотки везут вас сюда, и пока один отвлекает ваше внимание какими-нибудь россказнями, другой смывается с добычей.

Это Паттерсоны, как пить дать. Это их почерк.

— А мои вещи? — с тревогой спросил Энтони.

— Сделаем все, что сможем, сэр. Но Паттерсоны очень уж хитры.

— Это я понял, — горько заметил Энтони.

Инспектор ушел, и почти сразу же раздался звонок.

Энтони открыл дверь. У порога стоял маленький мальчик с каким-то свертком.

— Вам посылка, сэр.

Энтони с некоторым удивлением взял сверток. Он не ожидал никаких посылок. Вернувшись в гостиную, он перерезал бечевку.

Набор для ликера!

А на дне одного из стаканчиков — крошечная искусственная роза. Он мысленно вернулся в ту комнату над лавкой.

«Вы мне и в самом деле нравитесь. Помните это, что бы потом ни случилось…»

…Что бы потом ни случилось… Значит, она имела в виду…

Энтони взял себя в руки. Его взгляд упал на пишущую машинку, и он с решительным видом уселся за письменный стол.

ТАЙНА ВТОРОГО ОГУРЦА

Его взгляд снова стал рассеянно-мечтательным. Шаль Тысячи Цветов… Что же такое нашли на полу рядом с мертвой старухой? Что это за страшная вещь, которой объяснялась вся эта кутерьма вокруг расшитой шали?

Поскольку «инспектору» нужно было во что бы то ни стало занять его мысли, этот воришка воспользовался испытанным приемом из «Тысячи и одной ночи» и, как Шехсрезада, прервал рассказ на самом интересном месте. Ну а если самому продолжить эту историю, разве не нашлось бы чего-то такого, что объяснило бы тайну шали? Неужели не нашлось бы? А если хорошенько подумать?

Энтони вытащил из машинки лист бумаги и заменил его чистым. Он напечатал новое заглавие:

ТАЙНА ИСПАНСКОЙ ШАЛИ

Несколько секунд он молча смотрел на него. Потом начал неистово стучать по клавишам…

Золотой мяч

Джордж Дундас в полнейшей прострации стоял посреди лондонского Сити, подобно острову в океане. А вокруг него точно волны колыхались толпы клерков и дельцов. Но невероятно элегантный в своем безупречно отглаженном костюме Джордж не обращал на них никакого внимания, ибо мучительно соображал, что же ему делать дальше.

А случилось вот что. Между Джорджем и его богатым дядей Эфраимом Лидбеттером (фирма «Лидбеттер и Геллинг») произошел неприятный разговор. Точнее, говорил главным образом мистер Лидбеттер. Слова лились из него непрерывным потоком, потоком горького негодования, и, видимо, дядю нисколько не смущало, что твердит он одно и то же уже по второму разу. Одна значительная фраза тут же сменялась другой, не менее значительной.

Предмет разговора был вполне тривиальным: преступная беспечность молодого человека, который, ни у кого не спросясь, посмел прогулять целый рабочий день. После того как мистер Лидбеттер высказал все, что он думал по этому поводу, а некоторые соображения повторил даже дважды, он перевел дух и спросил у Джорджа, что тот может сказать в свое оправдание.

Джордж не долго думая заявил, что хотел бы иметь еще один свободный день.

И что же это за день, поинтересовался мистер Лидбеттер, — суббота или воскресенье? Он уже не стал напоминать о недавно прошедшем Рождестве и о грядущем первом понедельнике после Пасхи. Джордж ответил, что он имеет в виду совсем не субботу, воскресенье или праздничный день.

Он хотел бы отдохнуть в будний день, когда в Лондоне можно найти местечко, где не собралось бы полгорода.

И тут мистер Лидбеттер заявил, что сделал все возможное для сына своей покойной сестры и никто не посмеет сказать, что он не дал ему шанса. Но Джордж не пожелал этим шансом воспользоваться. И теперь может хоть в будни, хоть в выходные делать все, что ему заблагорассудится.

— Прямо тебе в руки летел «золотой мяч удачи, сулящий уйму преимуществ», мой мальчик, — произнес мистер Лидбеттер в порыве поэтического восторга. — А ты не стал ею ловить.

Джордж ему ответил, что, по его мнению, он как раз его поймал и решил воспользоваться преимуществами, и тогда восторг мистера Лидбеттера вмиг иссяк, сменившись гневом. И Джорджу было приказано убираться.

Итак, Джордж пребывал в полнейшей прострации. И все пытался предугадать: смягчится ли его дядя или нет?

Чем вызван этот гнев: любовью, которая все еще теплится в дядиной душе, или холодной неприязнью?

И как раз в этот момент голос, который он сразу бы узнал из тысячи прочих голосов, небрежно произнес: «Привет!»

Длинная спортивная машина алого цвета притормозила возле него. За ее рулем сидела очаровательная Мэри Монтрезор, пользующаяся бешеным успехом на всех светских раутах (к слову сказать, за последний месяц журналы публиковали ее фото, по крайней мере, четырежды).

— Никогда не думала, что человек может быть так похож на одинокий остров, — сказала Мэри Монтрезор. — Сядешь в машину?

— С огромным удовольствием, — без колебаний сказал Джордж и сел рядом с ней.

Они ехали очень медленно, так как машин в этот час было видимо-невидимо.

— Как я устала от этого Сити, — сказала Мэри Монтрезор. — Я специально приехала посмотреть, что это такое. Я еду обратно в Лондон.

Не смея спорить с ней по поводу столь необычных географических определений, Джордж сказал, что это блестящая идея. Они еле-еле плелись в густом потоке машин, но при первой же возможности кого-то обогнать Мэри резко увеличивала скорость: Джорджу показалось, что она слишком лихо все это проделывает — так недолго и кого-нибудь угробить. Но решил не вступать с ней в спор и предоставил своему очаровательному шоферу вести машину так, как она того хочет.

Мэри первая нарушила молчание — как раз в момент крутого поворота на углу Гайд-парка.

— Как ты смотришь на то, чтобы жениться на мне? — небрежно спросила она.

Джордж невольно охнул, впрочем, подобную реакцию мог вызвать и автобус, который, казалось, неминуемо в них врежется…

— Мне нравится эта мысль, — столь же небрежно бросил он, гордый своим остроумием.

— Прекрасно, — сказала Мэри Монтрезор как-то неопределенно. — Возможно, тебе когда-нибудь удастся это сделать.

Они, слава Богу, целыми и невредимыми выехали на прямую дорогу, и в этот момент Джордж увидел свежие газеты, наклеенные на тумбу у угла Гайд-парка. Мелькнули крупные заголовки: «Тяжелая политическая обстановка», «Полковник на скамье подсудимых», и еще два: «Юная леди выходит замуж за герцога» и «Герцог Эджехилл и мисс Монтрезор».

— Что это тут написано про герцога Эджехилла? — сурово вопросил Джордж.

— Обо мне и Бинго? Мы помолвлены.

— Но ты же мне только что сказала…

— А, это, — произнесла Мэри Монтрезор. — Понимаешь, я еще не решила окончательно, за кого мне выходить замуж.

— Но для чего тогда нужна эта помолвка?

— Просто я решила попробовать, удастся ли… Все думали, что ничего не получится, я ведь с ним почти совсем не встречалась, честное слово!

— Да, повезло уж этому, как его там, Бинго, — сказал Джордж, выместив свою досаду хотя бы тем, что назвал герцога столь непочтительным прозвищем.

— Не думаю, что он так уж счастлив, — сказала Мэри Монтрезор. — Для Бинго счастьем было бы, если бы хоть что-нибудь смогло доставить ему удовольствие, в чем я сильно сомневаюсь.

Джордж сделал еще одно открытие — прочитав очередной заголовок.

— Да, сегодня же в Аскете[27] турнир. А почему ты не там?

Мэри Монтрезор вздохнула.

— Решила немного отдохнуть, — жалобно произнесла она.

— Вот и я тоже, — понимающе отозвался Джордж. — А в результате мой дядя выгнал меня, обрекая на голодную смерть.

— Значит, если мы поженимся, — сказала Мэри, — мои двадцать тысяч годовых очень даже пригодятся?

— Это позволит нам жить в своем доме, и даже с некоторым комфортом, — заявил Джордж.

— Если уж заговорили о доме, — сказала Мэри, — то давай поедем за город и подыщем себе хорошенький домик.

Предложение было заманчивым. Они переправились через мост Патни, доехали до Кингстона, и тут со вздохом облегчения Мэри нажала на акселератор. Очень скоро они уже катили по загородному шоссе. Через полчаса Мэри картинным жестом вскинула руку, на что-то указывая.

Прямо перед ними у подножия холма стоял домик, из тех, что торговцы недвижимостью называют (однако редко когда это соответствует действительности) «очарованием старины». В данном случае подобные описания были совершенно справедливы, а домик действительно соответствовал этому названию.

Мэри подъехала к воротам, выкрашенным в белый цвет.

— Пойдем посмотрим. Это то, что нам нужно!

— Согласен, — поддержал ее Джордж. — Но, похоже, в нем живет кто-то другой.

Мэри досадливо отмахнулась от такой ерунды. Они прошли по подъездной аллее. Вблизи дом оказался еще более прелестным:

— Давай подойдем поближе и незаметно заглянем во все окна, — сказала Мэри.

— Ты думаешь, это понравится его обитателям?.. — спросил Джордж.

— Мне нет до них дела. Это наш дом — а они живут в нем только по воле случая. Кроме того, сегодня отличная погода, и наверняка никого нет дома. А если кто-нибудь нас заметит, я скажу.., скажу.., что я думала, будто это дом миссис Пардонстрейнджер[28] и что мне ужасно неловко за мою ошибку.

— Да, думаю, тебе поверят, — поразмыслив, согласился Джордж.

Они заглянули внутрь. Дом был изящно обставлен.

Однако едва они успели подойти к окну кабинета, как сзади кто-то зашуршал гравием. Обернувшись, они увидели дворецкого с безукоризненно вежливой физиономией.

— О! — воскликнула Мэри, а затем, улыбнувшись своей самой обворожительной улыбкой, спросила:

— Миссис Пардонстрейнджер дома? Я смотрела, нет ли ее в кабинете.

— Миссис Пардонстрейнджер дома, мадам, — сказал дворецкий. — Не будете ли вы любезны пройти в дом?

Им оставалось только подчиниться. Джордж прикинул, какова вероятность этого случайного совпадения, и пришел к заключению, что такая фамилия может оказаться у одного из двадцати тысяч. Мэри прошептала: «Положись на меня. Все будет хорошо».

Джордж с большим удовольствием предоставил ей действовать, рассудив, что в данной ситуации потребуется женская изощренность.

Их провели в гостиную. Не успел дворецкий выйти, как почти тотчас же дверь отворилась и вплыла тучная румяная женщина с обесцвеченными волосами. Она остановилась, выжидательно на них глядя.

Мэри Монтрезор шагнула ей навстречу, но затем замерла, очень натурально сыграв изумление.

— Да ведь это не Эми! — воскликнула она. — Невероятно!

— Еще как невероятно, — произнес мрачный голос.

Из-за спины миссис Пардонстрейнджер выступил огромный верзила с бульдожьим лицом и грозно нахмуренными бровями. Джордж сроду не видел такой отталкивающей физиономии Верзила закрыл дверь и привалился к ней спиной.

— Крайне невероятно, — насмешливо повторил он. — Но, полагаю, мы разгадали ваш нехитрый фокус!

Неожиданно в его руках появился чудовищных размеров револьвер:

— Руки вверх. Я сказал, руки вверх. Обыщи их, Белла.

Читая детективные романы, Джордж часто пытался представить, что ощущает человек, когда его обыскивают. Теперь представил. Белла (а вовсе никакая не миссис Пардонстрейнджер) довольным тоном доложила, что оружия У них с Мэри нет.

— Кажется, вы считаете себя большими хитрецами, не так ли? — усмехнулся мужчина. — Решили прикинуться эдакими овечками. Вы совершили роковую ошибку, заявившись сюда. — Едва ли вашим родственникам и знакомым еще доведется вас увидеть. Эй ты! — воскликнул он, когда Джордж попытался пошевелиться. — Прекрати свои шуточки. Я убью тебя, не раздумывая.

— Джордж, будь осторожен, — дрожащим голосом произнесла Мэри.

— Хорошо, — с чувством сказал Джордж, — я буду очень осторожен.

— А теперь вперед, — приказал верзила. — Открой дверь, Белла. Вы оба — руки за голову. Дама первая — так будет надежнее. Я пойду последним. Марш на лестницу…

Они покорно побрели через холл к лестнице. А что еще они могли сделать? Высоко держа руки, Мэри поднялась по ступенькам. Джордж следовал за ней. Позади него шел головорез с револьвером в руке.

Мэри ступила на лестничную площадку и повернула за угол. В этот момент Джордж резко ударил ногой идущего сзади — со всей силы. Тот упал навзничь на ступеньки. В ту же секунду Джордж обернулся и бросился на него, упершись коленом в грудь. Правой рукой он подобрал револьвер, который верзила выронил при падении.

Белла взвизгнула и скрылась за дверью гостиной. Мэри сбежала по лестнице, лицо у нее было белое как мел.

— Джордж, ты убил его?

Мужчина лежал совершенно неподвижно. Джордж склонился над ним.

— Не думаю, — сказал он с явным сожалением. — Но, во всяком случае, он получил по заслугам.

— Слава Богу, — сказала она, переводя дух.

— Здорово я его, — самодовольно произнес Джордж. — Впрочем, у этого осла есть чему поучиться. Настоящий весельчак, верно?

Мэри потянула его за руку.

— Бежим отсюда. Быстрее бежим отсюда, — лихорадочно повторяла она.

— Надо бы связать этого субъекта, — сказал Джордж, явно что-то задумавший. — Поищи где-нибудь веревку или шнурок.

— Нет-нет, — возразила Мэри. — Бежим отсюда, ну, пожалуйста, пожалуйста, мне так страшно…

— Успокойся, — сказал Джордж, чувствуя себя истинным мужчиной. — Я же с тобой.

— Джордж, милый, пожалуйста.., ради меня. Я не хочу быть замешанной в это… Пожалуйста, давай уйдем.

Тон, которым она произнесла слова «ради меня», поколебал решимость Джорджа. Он позволил вывести себя из дома и даже покорно побежал к машине. Мэри прошептала слабым голосом:

— Веди ты. У меня нет сил. — И Джордж сел за руль.

— Но мы должны разобраться в этом деле, — заявил он. — Одному Господу известно, что задумал этот подлец.

Если ты против, я, конечно, не стану заявлять в полицию, попробую сам разобраться. Я должен вывести их на чистую воду.

— Нет, Джордж, не делай этого.

— Это же настоящее приключение, как в кино, и ты хочешь, чтобы я все это бросил? Никогда в жизни.

— Вот не думала, что ты такой кровожадный, — проговорила Мэри со слезами на глазах.

— Я не кровожадный. Не я все это начал, какая неслыханная подлость — пугать людей этаким здоровенным револьвером! Кстати, почему, когда я скинул этого нахала с лестницы, револьвер от удара не выстрелил?

Джордж остановил машину и выудил револьвер из бардачка, куда он его положил. Осмотрев его, он присвистнул:

— Ну и ну! Черт меня подери! Эта штуковина не заряжена. Если бы я знал… — Он замолчал, погружившись в задумчивость. — Мэри, все это очень странно…

— Вот и мне так показалось. Именно поэтому я и прошу тебя не связываться.

— Теперь уж точно свяжусь, — твердо сказал Джордж.

Мэри тяжко вздохнула.

— Ладно, — сказала она, — придется все тебе рассказать.

А это ужасно.., потому что я не знаю, как ты ко всему этому отнесешься.

— Что ты имеешь в виду?

— Понимаешь, — она запнулась, — в наши дни очень сложно узнать, что представляет собой тот или иной мужчина, даже если с ним довольно хорошо знакома.

— Ну и что? — спросил Джордж, ничего не понимая.

— А для девушки очень важно знать, ну.., как поведет себя ее избранник в непредвиденной ситуации, сохранит ли он присутствие духа, насколько он смел и предприимчив. Обычно, когда узнаешь это, бывает уже слишком поздно. А случай для такой проверки может подвернуться лишь через несколько лет после свадьбы. Все, что тебе удается узнать: как он танцует и способен ли быстро поймать такси, если вдруг пойдет дождь.

— Между прочим, все это тоже неплохо уметь, — отметил Джордж.

— Да, но каждая девушка хочет чувствовать, что мужчина — это мужчина.

— Великое, широко раскинувшееся пространство, где мужчины являются мужчинами, — рассеянно процитировал Джордж.

— Именно. Но у нас в Англии нет широко раскинувшихся пространств. Поэтому нужно создать соответствующую ситуацию искусственно. Вот я и.., создала.

— Так значит…

— Ну да. Это мой дом. Мы туда приехали не случайно, а по моему плану. И этот мужчина, которого ты чуть не убил…

— Да?

— Это Руби Уоллес — киноактер. Кроме того, он занимается боксом. Очень приятный и добрый человек. Я наняла его. Белла — его жена. Потому я так перепугалась — ты же мог его убить. Естественно, револьвер не был заряжен.

Это театральный реквизит. О Джордж, ты очень сердишься на меня?

— Я первый, кого ты.., м-м.., подвергла такой проверке?

— О нет. Их было, дай-ка я вспомню... девять с половиной!

— И кто же не потянул даже на целого мужчину? — полюбопытствовал Джордж.

— Бинго, — коротко ответила Мэри.

— И никто из них не пробовал лягаться, как мул?

— Нет. Некоторые сначала угрожали, некоторые сразу уступали, но все до одного в конечном итоге покорно отправлялись наверх, там нас связывали и вставляли в рот кляп. Затем, естественно, я начинала действовать, как в книжках: освобождалась от своих веревок, развязывала своего спутника, и мы уходили. Дом, само собой, был пуст.

— И никто ничего не заподозрил?

— Нет.

— Ну, в таком случае, — любезно сказал Джордж, — я тебя прощаю.

— Спасибо, Джордж, — кротко сказала Мэри.

— Но сейчас меня интересует другое: куда мы едем? По-моему, не в Ламбет-Палас и не в «Докторе Коммонс».

— О чем ты говоришь? Зачем тебе понадобился епископ и юристы?

— Пусть выдадут мне свидетельство. Особое. Подтверждающее мой статус жениха. А то ты обожаешь с кем-нибудь обручаться — и тут же делать предложение очередному претенденту на звание супермена. Сначала ты была помолвлена с одним, а потом просишь другого жениться на тебе.

— Я не просила тебя жениться на мне!

— Нет, просила. На углу Гайд-парка. Лично я, конечно, не выбрал бы столь опасное в час пик место для подобных объяснений, но у каждого свои привычки и предпочтения.

— Ты не так меня понял! Я просто в шутку спросила тебя, не хотел ли бы ты на мне жениться. Это было несерьезно.

— Любой адвокат подтвердит, что это самое настоящее предложение. Кроме того, теперь ты и сама знаешь, что хочешь выйти за меня замуж.

— Ничего подобного.

— Даже после девяти с половиной неудач? Подумай, как это замечательно — жить с человеком, который может спасти тебя от любого несчастья.

Похоже, что этот аргумент ее почти убедил. Но она твердо заявила:

— Я не выйду замуж ни за одного мужчину, пока он не встанет передо мной на колени.

Джордж взглянул на нее. Она была достойна поклонения. Но, кроме того что он умел лягаться, как мул, он обладал еще одним качеством этого животного — упрямством. Он сказал так же твердо, как она:

— Вставать на колени перед женщиной — унизительно. И я этого не сделаю.

— Какая жалость, — проговорила Мэри с очаровательной грустью в голосе.

Они вернулись в Лондон. Джордж был суров и молчалив.

Лицо Мэри было скрыто полями шляпы. Как только они проехали угол Гайд-парка, она нежно прошептала:

— Может быть, ты все-таки встанешь передо мной на колени?

— Нет, — почти рявкнул Джордж.

Он чувствовал себя суперменом. Мэри втайне была восхищена его несговорчивостью. Но, к несчастью, она тоже была упряма как мул. Внезапно он остановил машину.

— Извини,» — сказал он.

Он выскочил из машины и направился к тележке продавца фруктов, мимо которого они только что проехали, через минуту он снова был за рулем. Суровый полисмен даже не успел подойти к машине.

Джордж нажал на газ и бросил Мэри на колени яблоко.

— Ешьте больше фруктов, — повторил он вслед за рекламой. — Между прочим, символ.

— Символ? Ты о чем?

— О том. Ведь Ева дала Адаму яблоко. А в наши дни все наоборот: Адам дает его Еве. Понимаешь?

— Да, — произнесла Мэри не очень уверенным голосом.

— Куда тебя отвезти? — с деланным безразличием спросил Джордж.

— Домой, пожалуйста.

Они подъехали к Гросвенор-сквер. Его лицо было просто окаменевшим. Выйдя из машины, он распахнул перед ней дверцу. Она сделала последнюю попытку:

— Джордж, ну пожалуйста. Доставь мне это маленькое удовольствие.

— Ни за что, — ответил Джордж.

И тут это случилось… Джордж поскользнулся, попытался сохранить равновесие, но — рухнул на колени, прямо в самую грязь. Мэри завизжала от восторга и захлопала в ладоши:

— Милый Джордж! Теперь я выйду за тебя замуж. Ты можешь отправляться прямо в Ламбет-Палас и взять то свидетельство у архиепископа Кентерберийского.

— Я не собирался падать на колени, — горячо запротестовал Джордж. — Это все чер… Это все банановая кожура. — И он поднял с асфальта расплющенную банановую шкурку.

— Не важно, — заявила Мэри, — что сделано, то сделано. И все из-за этой счастливой банановой кожуры! Ты ведь хотел сказать, что это была счастливая банановая кожура?

— Что-то в этом роде, — подтвердил Джордж.

В этот же день в половине шестого мистеру Лидбеттеру доложили, что племянник просил принять его.

— Пришел с повинной, — решил мистер Лидбеттер. — Кажется, я был очень резок с мальчиком, но это только пошло ему на пользу.

И сказал, что примет Джорджа.

Джордж легкой походкой вошел в комнату.

— Я хотел поговорить с тобой, дядя, — сказал он. — Сегодня утром ты поступил со мной несправедливо. Что ты скажешь на то, что молодой человек моего возраста, от которого отказались родственники и которого выкинули на улицу в одиннадцать пятнадцать, к половине шестого сумел найти себе годовой доход в, двадцать тысяч фунтов?

Мне это удалось!

— Ты сумасшедший, мой мальчик!

— Я не сумасшедший, а находчивый! Я собираюсь жениться на очаровательной и богатой девушке из приличной семьи. Более того, ради меня она бросила герцога.

— Жениться из-за денег? Я никогда бы не подумал о тебе ничего подобного.

— И был бы совершенно прав. Я бы никогда не решился сделать ей предложение, если бы она сама, по счастью, не сделала его мне. Правда, она потом отказалась, но я заставил ее изменить свое решение. И знаешь ли ты, дядюшка, как я это сделал? Истратив всего два пенса, я сумел удержать «золотой мяч удачи».

— Всего два пенса? — спросил мистер Лидбеттер, заинтересовавшись финансовой стороной дела.

— Потому что банан стоит два пенса. Кто бы мог подумать, что банан… Кстати, где получают свидетельства о браке, дядюшка? В Ламбет-Паласе? Или в «Докторе Коммонсе»?

Изумруд раджи

Джеймс Бонд еще раз попытался серьезно взяться за желтую брошюру, которую держал в руках. На ее обложке красовалось простое, но очень привлекательное название: «Вы хотите, чтобы ваше жалованье повысилось на 300 фунтов стерлингов в год?» Брошюра стоила 1 шиллинг. Джеймс как раз прочитал вторую страницу, где ему давали совет, что для этого он должен смотреть начальству в глаза, быть энергичным, создавать видимость своей кипучей деятельности. И теперь он добрался до очень тонких понятий. «Бывают моменты, когда необходима искренность, но иногда надо быть осторожным, — сообщала ему желтая брошюра. — Сильный человек никогда не станет открывать все свои карты». Джеймс отложил брошюру, поднял голову и бросил взгляд на голубую поверхность океана. У него появилось подозрение, что его-то никак не назовешь сильным человеком. Сильный человек всегда хозяин ситуации и никогда не жертва ее. Уже шестидесятый раз за это утро он вспоминал все свои обиды.

Это был его отпуск. Его отпуск? Джеймс саркастически хмыкнул. Кто надоумил его приехать на этот модный морской курорт в Кимптон-он-Си? Грейс. Кто заставил его тратить денег больше, чем он мог себе позволить? Грейс. И он пошел у нее на поводу. Она притащила его сюда, и каков результат? Когда он остановился в мрачных меблированных комнатах примерно в полутора милях от моря, Грейс, которая тоже могла, как и он, остановиться в меблированных комнатах (конечно, не в одних с ним, правила приличия круга, в котором вращался Джеймс, были очень строгими), так вот, Грейс бесцеремонно его бросила и остановилась не больше не меньше, как в гостинице «Эспланада» прямо на берегу моря.

И, кажется, у нее тут были друзья. Друзья! Джеймс опять горько улыбнулся. Он вспомнил все свое безрезультатное трехлетнее ухаживание за Грейс. Она была милой девушкой, когда он впервые увидел ее. Это было еще до того, как она добилась успеха в салоне дамских шляпок Бартлес на Хайстрит. Джеймс имел в то время на нее виды, но теперь — увы! — она была ему не пара. Грейс была девушкой, которые «делают хорошие деньги». И это сделало ее высокомерной. Да, именно высокомерной. Тут он вспомнил один отрывок из стихотворения. Там было что-то вроде: «благодарить небеса за любовь»[29]. Но в Грейс не было заметно ничего похожего на это. После хорошего завтрака в гостинице «Эспланада» она совсем забывала о любви. Было похоже, что она всерьез принимает знаки внимания со стороны законченного идиота, по имени Клод Сопворс, который к тому же, по мнению Джеймса, был совершенно аморальным типом.

Джеймс испытывал адские мучения и хмуро смотрел за горизонт. Кимптон-он-Си… Что заставило его приехать сюда? Это был очень дорогой, модный, шикарный курорт, в его владении находилось два больших отеля, и вокруг него на несколько миль тянулись живописные бунгало, принадлежащие модным актрисам, богатым евреям и тем представителям английской аристократии, которые женились на деньгах. Арендная плата за самый маленький домик составляла 25 гиней в неделю. Но пугало то, что, возможно, арендная плата за большие дома была еще выше. Прямо за спиной Джеймса был один из таких домов. Он принадлежал знаменитому спортсмену лорду Эдварду Кэмпиону, и сейчас дом был полон гостей, среди которых был даже раджа Марапутны, о богатстве которого ходили настоящие легенды. Джеймс читал о нем сегодня утром в местной газете, где говорилось о размерах его индийских владений, его дворцах, его изумительной коллекции драгоценных камней. Специально отмечался один знаменитый изумруд, о котором газеты с восхищением писали, что он размером с голубиное яйцо. Выросший в городе Джеймс имел очень смутные представления о размерах голубиных яиц, но статья произвела на него глубокое впечатление.

— Если бы у меня был такой изумруд, — сказал Джеймс, снова нахмурившись, — я бы показал тогда Грейс!

Непонятно было, что он имел в виду, но от того, что Джеймс сказал это вслух, он почувствовал себя лучше. Чей-то веселый голос окликнул его, он резко обернулся и увидел Грейс. С ней были Клара Сопворс, Алиса Сопворс, Дороти Сопворс и — увы! — Клод Сопворс. Девушки держались за руки и хихикали.

— Да ты прямо как иностранец, — шутя воскликнула Грейс.

— Ну, — сказал Джеймс.

Он чувствовал, что мог бы подыскать и более остроумный ответ. Вы не сможете произвести впечатление энергичного человека, если будете все время повторять слово «ну». С нескрываемой ненавистью он посмотрел на Клода Сопворса. Клод Сопворс в своем великолепном костюме напоминал опереточного героя. Джеймс с нетерпением ждал момента, когда же наконец веселый пес, резвящийся на пляже, обрызгает и посыплет песочком ослепительно белые фланелевые брюки Клода. Сам же он носил видавшие виды темно-серые брюки, которые он считал очень практичными.

— Какой чудесный здесь воздух! — сказала Клара, сопя от удовольствия. — Просто невозможно усидеть на месте, не правда ли?

Она захихикала.

— Это озон, — сказала Алиса Сопворс. — Ты знаешь, он действует прямо как тонизирующее средство. — И она тоже захихикала.

Джеймс подумал: «Хорошо было бы стукнуть их тупыми головами друг о дружку. Что за идиотская манера все время смеяться? Они же не сказали ничего смешного».

— Пойдемте искупаемся, — вяло промямлил безукоризненный Клод, — или вы слишком устали?

Идея пойти искупаться была принята с радостью. Джеймс тоже решил пойти с ними. Немного схитрив, он даже постарался задержать Грейс.

— Послушай! — стал он ей жаловаться. — Я тебя почти совсем не вижу.

— Но сейчас-то, кажется, мы вместе, — сказала Грейс, — и ты можешь пойти с нами в отель пообедать, по крайней мере… Она с сомнением осмотрела Джеймса с ног до головы.

— В чем дело? — раздраженно спросил он. — Не слишком элегантен для тебя, дорогая?

— Дорогой, мне кажется, что ты должен немного постараться, — сказала Грейс. — Здесь все безумно элегантны. Посмотри на Клода Сопворса!

— Я на него уже смотрел, — мрачно произнес Джеймс. — И я никогда еще не видел мужчину, который выглядел бы таким законченным ослом.

Грейс остановилась.

— Ты не имеешь права критиковать моих друзей, это неприлично. Он одевается точно так же, как все другие джентльмены в нашем отеле.

— Да! — сказал Джеймс. — Но знаешь, что я однажды прочел в «Сэсайэти спилите»? Между прочим, что герцог… м-м… герцог, я не могу точно вспомнить, но уж герцог, во всяком случае, был одет хуже всех в Англии!

— Не забывай, — сказала Грейс, — что он был герцогом.

— Ну и что? — ответил Джеймс. — Что плохого, если я тоже на один день буду герцогом? Ну, по крайней мере не герцогом, а пэром.

Он сунул свою желтую брошюрку в карман и перечислил ей целый список пэров королевства, которые начинали свою жизнь гораздо более неудачно, чем Джеймс Бонд. Грейс только хихикнула.

— Не будь таким наивным, Джеймс, — сказала она. — Представляю тебя герцогом Кимптоном!

Джеймс взглянул на нее со смешанным чувством ярости и отчаяния. Кажется, атмосфера Кимптон-он-Си сильно повлияла на Грейс.

Пляж Кимптона представлял собой длинную прямую полосу песка. Ряд купальных домиков тянулся вдоль него на полторы мили. Их компания как раз остановилась возле нескольких домиков, на которых были Помещены таблички: «Только для проживающих в гостинице „Эспланада!“

— Тут, — коротко сказала Грейс. — Но, боюсь, Джеймс, ты не можешь зайти туда вместе с нами, тебе придется пойти в общественные раздевалки вон там. Мы встретимся с тобой в море. Всего хорошего!

— Всего хорошего! — сказал Джеймс и побрел в указанном направлении.

Двенадцать полуразвалившихся раздевалок торжественно выстроились вдоль берега океана. Их охранял старый моряк с голубым бумажным рулоном в руках. Он взял протянутую Джеймсом монету, оторвал голубой билет, кинул ему полотенце и ткнул пальцем куда-то себе за плечо.

— Дождитесь своей очереди, — хрипло сказал он.

Тут Джеймс понял, что ему придется участвовать в состязании. Другие люди тоже хотели поскорей искупаться. Не только все раздевалки были заняты, но и возле них стояли в очередях решительные люди, свирепо глядящие друг на друга. Джеймс присоединился к самой маленькой очереди и стал ждать. Дверь раздевалки раскрылась, и из нее вышла полуодетая красивая молодая женщина, которая надевала на себя купальную шапочку с таким видом, словно ей придется провести здесь все утро. Не спеша она подошла к кромке воды и уселась на песок.

— Тут ничего не выйдет, — сказал Джеймс себе и перешел в другую очередь.

Через пять минут во второй раздевалке послышались какие-то звуки. Полотно, которым была обтянута раздевалка, зашевелилось, и оттуда появились четверо детей с отцом и матерью. Раздевалка была такой маленькой, что это казалось настоящим фокусом. Но тотчас же вперед устремились сразу две женщины, каждая из которых тянула на себя полотняную дверь раздевалки.

— Извините, — сказала первая молодая женщина, слегка задыхаясь.

— Нет, это вы меня извините, — ответила ей другая, бросив на нее свирепый взгляд.

— Должна сказать вам, что я тут была ровно за десять минут до вашего прихода, — сказала первая молодая женщина.

— Я тут стояла целую четверть часа, и любой может вам это подтвердить, — вызывающе ответила вторая молодая женщина.

— Минуточку, минуточку, — произнес пожилой моряк, приближаясь к ним.

Обе женщины, перебивая друг друга, заговорили с ним. Когда они замолчали, он ткнул пальцем во вторую молодую женщину и коротко сказал:

— Ваша очередь.

Потом он ушел, не внимая ничьим протестам. Он не только не мог знать, кто был первым, но его это нисколько не беспокоило, и его решение, как это обычно говорится, было окончательным. Джеймс с отчаянием схватил его за руку.

— Послушайте!

— Да, мистер?

— Сколько мне еще ждать, прежде чем я попаду в раздевалку?

Старый моряк бросил оценивающий взгляд на очередь.

— Может быть, час. Может быть, полтора. Я затрудняюсь сказать.

В этот момент Джеймс издалека заметил, как по песку к воде легко побежали Грейс и сестры Сопворс.

— Проклятье! — сказал себе Джеймс. — О, проклятье!

Он еще раз дернул старого моряка за руку.

— Нет ли где-нибудь другой раздевалки? Может быть, вон в тех домиках? Кажется, они пустые.

— Домики, — произнес древний моряк с достоинством, — находятся в Частной Собственности.

И, выразив в этих словах глубокий упрек, он ушел. С горьким ощущением, что его обманули, Джеймс отошел от толп ожидающих и, как дикарь, большими шагами яростно зашагал по пляжу. Везде ограничения. Везде сплошные ограничения! Он свирепо посмотрел на щеголеватые домики, вдоль которых он прошел. В этот самый момент из независимого либерала он превратился в ярко-красного социалиста. С какой стати богачи могут иметь собственные купальные домики и купаться, когда только захотят, не ожидая в очереди? «Вся наша система, — подумал Джеймс, — насквозь прогнила».

С моря доносились кокетливые вскрики и плеск воды. Голос Грейс! И вместе с ее визгом слышался глупый смех Клода Сопворса.

— Проклятье! — воскликнул Джеймс, скрипя зубами, чего он никогда раньше не делал, только читал об этом в романах.

Он остановился, резко размахивая своей палкой, и решительно повернулся к морю спиной. Теперь с усиленной ненавистью он смотрел на «Орлиное гнездо», «Буэна-Виста» и «Мон дезир». Для обитателей Кимптона стало обычаем давать своим купальным домикам причудливые названия. Название «Орлиное гнездо» поразило его исключительно своей глупостью, «Буэна-Виста» — находилось вне его лингвистических возможностей. Но его познания во французском позволили оценить уместность третьего названия.

— «Мон дезир»[30], — сказал Джеймс. — Очень надеюсь, что это действительно так.

И в этот момент он заметил, что, в то время как двери других купальных домиков были плотно закрыты, дверь «Мон дезир» была приоткрыта. Джеймс задумчиво оглядел пляж, это прекрасное местечко было оккупировано в основном матерями больших семейств, которые были полностью поглощены заботой о своем потомстве. Было только десять утра — слишком рано для аристократии Кимптона.

«Едят своих перепелов с грибами не вставая с постели, им их приносят на подносах напудренные лакеи в ливреях. Ни один из них не явится сюда раньше двенадцати», — подумал Джеймс.

Он опять повернулся к морю. В этот момент вновь раздался пронзительный визг Грейс. Он сопровождался смехом Клода Сопворса.

— Будь что будет, — сказал Джеймс сквозь зубы.

Он толкнул дверь «Мон дезир» и вошел. В первый момент он испугался, увидев на вешалках много разной одежды, но вскоре к нему опять вернулась уверенность. Домик был поделен надвое, справа висел желтый женский свитер, лежала смятая панама и из-под вешалки выглядывала пара пляжных туфель. А слева были серые фланелевые брюки, пуловер и зюйдвестка. Джеймс поспешно прошел на мужскую половину и быстро разделся. Через три минуты он уже был в воде и, с важностью фыркая и пыхтя, пытался подражать профессиональному пловцу — голова под водой, руки хлещут по воде, — плывущему стилем баттерфляй.

— О, вот и ты! — воскликнула Грейс. — А я боялась, что ты целую вечность будешь ждать там с этой толпой.

— В самом деле? — спросил Джеймс.

Вдруг он снова вспомнил о желтой брошюрке, но теперь уже без раздражения. «Иногда сильный человек может и растеряться». К этой минуте его настроение полностью восстановилось. Он даже смог вежливо, но твердо сказать Клоду Сопворсу, который учил Грейс плавать кролем:

— Нет, нет, старина. Ты все делаешь не так. Я все ей сам покажу. — И в его тоне слышалась такая уверенность, что смущенный Клод был вынужден ретироваться. Единственно, о чем он жалел, так это только о том, что его триумф недолго продлился. Температура наших английских вод не позволяет купальщику долго оставаться в них.

У Грейс и сестер Сопворс уже посинели губы, и они начали стучать зубами. Они выбежали на пляж, а Джеймс опять в одиночестве отправился в «Мон дезир». Как только он быстро растерся полотенцем и надел рубашку, то почувствовал, что доволен собой. Он ощущал себя энергичным человеком.

И тут внезапно он замер, похолодев от ужаса. Снаружи раздавались девичьи голоса, и голоса эти совершенно не походили на голоса Грейс и ее подружек. В следующий момент он понял, что это явились действительные владельцы «Мон дезир». Возможно, если бы Джеймс был уже одет, то тогда бы он спокойно встретил их и попытался бы все им объяснить. Но сейчас он впал в панику. Окна «Мон дезир» были завешаны плотными зелеными занавесками. Джеймс бросился к двери и отчаянно схватился за ручку. Чьи-то руки безуспешно пытались повернуть ее снаружи.

— Между прочим, она закрыта, — сказал девичий голос. — Мне показалось, что Паг сказал, что она открыта.

— Нет, это сказал Воггл.

— Воггл — дурак, — произнес другой голос, — совершенный дурак. Пошли обратно за ключом.

Джеймс услышал, как их шаги стали удаляться. Он облегченно вздохнул. В отчаянной спешке он свалил в кучу всю свою остальную одежду. А через две минуты его уже могли видеть небрежно прогуливающимся по пляжу с почти агрессивным видом невиновности. Через четверть часа к нему присоединились Грейс и сестры Сопворс. Они приятно провели остаток утра: бросали в воду камешки, рисовали на песке и легко подшучивали друг над другом. Потом Клод взглянул на свои часы.

— Время обеда, — отметил он. — Нам пора идти.

— Я ужасно голодна, — сказала Алиса Сопворс.

Все другие девушки тоже сказали, что они проголодались.

— Идешь с нами, Джеймс? — спросила Грейс.

Неуверенный в себе Джеймс был чрезмерно мнительным, В ее тоне ему послышался какой-то обидный намек.

— Мой костюм для тебя недостаточно хорош, — произнес он. — Раз ты так щепетильна, то мне лучше не ходить.

Он надеялся, что Грейс будет ему возражать, но морской воздух, видимо, воздействовал на нее не так, как надо. Она только ответила:

— Очень хорошо. Как тебе будет угодно, встретимся позже.

Джеймс молча стоял, глядя вслед удаляющейся компании.

— Ну и ну, — сказал он. — Ну и ну… В дурном настроении он побрел в город. В Кимптоне было два кафе, и оба они были душные, шумные и переполненные. Как и в случае с купальными домиками, Джеймсу опять пришлось подождать. Он даже ждал дольше, чем ему полагалось, так как какая-то нахальная матрона, которая только что подошла, тут же уселась за свободный столик, опередив Джеймса. Но в конце концов ему тоже удалось присесть. Прямо рядом с его левым ухом три обтрепанные, коротко стриженные девицы громили в пух и прах итальянскую оперу. По счастью, Джеймс не разбирался в музыке. Он внимательно изучал меню, засунув руки глубоко в карманы.

«Совершенно уверен, что бы я ни попросил, этого не окажется, подумал он. — Такой уж я невезучий».

Его правая рука нащупала в кармане какой-то непривычный предмет. На ощупь он был похож на каменную гальку, большую круглую гальку.

«Интересно, с какой это стати я положил камень себе в карман?» — подумал Джеймс.

Он сжал камень в руке. К нему подошла официантка.

— Жареную камбалу с картофелем, пожалуйста, — сказал Джеймс.

— Жареной камбалы нет, — пробормотала официантка, мечтательно уставившись в потолок.

— Ну, тогда мясо «карри»[31], — сказал Джеймс.

— Мяса «карри» нет.

— Но хоть что-нибудь из этого ужасного меню есть? — потребовал Джеймс.

Официантка просто ткнула пальцем в баранину с фасолью. Он кипел от негодования, когда снова сунул руку в карман. Камень все еще был там. Разжав пальцы, он рассеянно посмотрел на предмет, который оказался на его ладони. Рассмотрев его, он застыл в изумлении. Вещь, которую он держал, не была галькой, это был, в чем он почти не сомневался, изумруд, невероятной величины зеленый изумруд. Джеймс смотрел на него, потрясенный до глубины души. Нет, это, конечно же, не изумруд, это цветное стекло. Таких больших изумрудов не бывает, но тут перед его глазами заплясали газетные строчки: «Знаменитый изумруд раджи Марапутны величиной с голубиное яйцо». Неужели это тот самый изумруд? Разве это возможно? Он разжал пальцы и быстро взглянул на него украдкой. Джеймс не был знатоком драгоценных камней, но глубина цвета и яркость блеска привели его к заключению, что это натуральный камень. Он поставил локти на скатерть и невидящими глазами уставился на баранину с фасолью, которая остывала перед ним. Ему совершенно не хотелось есть. Но если это изумруд раджи, то что с ним теперь делать? Слово «полиция» промелькнуло в его сознании. Если вы находите какую-нибудь ценную вещь, вы должны отнести ее в полицейский участок. Джеймс задумался.

Да, но как, черт побери, мог этот изумруд попасть в карман его брюк? Без сомнения, этот же вопрос зададут ему в полиции. Это очень неприятный вопрос, потому что в данный момент он никак не мог на него ответить. Как попал изумруд в карман его брюк? Он с отчаянием посмотрел на свои брюки, и его внезапно пронзило дурное предчувствие. Он вгляделся более внимательно. Две пары серых фланелевых брюк могут быть очень похожи, и Джеймс инстинктивно почувствовал, что это были не его брюки. Совершенно ошеломленный своим открытием, он опять уселся на стул. Теперь он понимал, что произошло: в спешке он надел чужие брюки. Он вспомнил, что повесил свои собственные рядом с такой же старой парой брюк. Да, он надел чужие брюки, и это окончательно объясняет сложившуюся ситуацию. Но все-таки как же оказался в этих брюках изумруд ценой в несколько сотен тысяч фунтов стерлингов? Сейчас он мог сказать только, что все это довольно любопытно. Конечно, он мог бы все объяснить в полиции… Но без сомнения, все это было очень неприятно. Его могли обвинить в том, что он зашел в чужой купальный домик. Конечно, это не преступление, но дело могло принять для него дурной оборот.

— Принести вам что-нибудь еще, сэр?

Это опять была официантка. Она выразительно посмотрела на совершенно нетронутую баранину с фасолью. Джеймс торопливо положил себе на тарелку немного этой баранины и попросил счет. Как только он его получил, он тут же расплатился и ушел. Пока он нерешительно стоял на улице, в глаза ему бросилась газетная тумба напротив. Соседний с Кимптоном городок, Хэрчестер, имел свою собственную вечернюю газету, и Джеймс как раз смотрел на нее. В газете извещалось о просто сенсационном происшествии: «ИЗУМРУД РАДЖИ УКРАДЕН». «Боже мой», — слабо вскрикнул Джеймс, прислоняясь к столбу. Взяв себя в руки, он порылся в кармане, достал пенни и купил газету. Очень быстро он нашел то, что искал. О сенсационном событии было напечатано крупным шрифтом. Огромный заголовок украшал первую страницу: «Сенсационная кража в доме лорда Эдварда Кэмпиона. Исчезновение знаменитого исторического изумруда. Ужасная потеря раджи Марапутны». Факты были налицо. Лорд Эдвард Кэмпион прошлым вечером пригласил в гости нескольких своих друзей. Желая показать камень одной даме, раджа пошел за ним и обнаружил пропажу. Позвонил в полицию. Но пока еще это дело не было раскрыто. Газета выскользнула из рук Джеймса и упала на землю. Он все никак не мог понять, почему изумруд оказался в кармане старых фланелевых брюк в купальном домике, и ему становилось с каждой минутой все более очевидно, что полиции его рассказ покажется весьма подозрительным. Но что же ему делать? И он еще стоит на главной улице Кимптона со своим трофеем, который согласился бы купить и король и который теперь бесполезно лежит в его кармане, а в это самое время вся полиция района поднята на ноги в попытках разыскать эту самую вещь. Джеймс видел два возможных способа действий. Первый заключался в том, чтобы без промедления пойти в полицейский участок и рассказать там свою историю, но, надо признаться, Джеймс этого очень боялся. Второй способ заключался в том, чтобы каким-нибудь образом избавиться от изумруда. Джеймс думал, что можно будет положить его в маленькую посылочку и отправить обратно радже. Но он покачал головой, потому что читал уже о подобных случаях в детективных рассказах. Он прекрасно сознавал, что наши суперсыщики отлично умеют обращаться с увеличительными стеклами и тому подобными патентованными изобретениями. Любой детектив, исследовав посылку Джеймса, за полчаса скажет вам профессию отправителя, его возраст, привычки и внешний вид. После этого будет делом нескольких часов его поймать.

Но тут Джеймсу в голову пришла поразительно простая мысль. Сейчас был обеденный час, и на пляже должно было быть очень мало народу, он вернется в «Мон дезир», повесит брюки там, где нашел их, и заберет свою собственную одежду. Он проворно зашагал по направлению к пляжу.

Но все-таки он чувствовал себя не в своей тарелке. Изумруд должен быть возвращен радже. И он пришел к мысли, что до того, как он заберет свои брюки и повесит те, которые на нем сейчас были, он может произвести небольшое расследование. Согласно этому плану, он сначала подошел к старому моряку, который, по его мнению, был неистощимым источником всей информации в Кимптоне.

— Простите, — вежливо обратился к нему Джеймс. — По-моему, купальный домик моего приятеля находится здесь. Его зовут Чарльз Лэмптон. Кажется, домик называется «Мон дезир».

Глядя на море и не выпуская трубку изо рта, старый моряк очень прямо сидел на своем стуле. Не отрывая своего взгляда от горизонта, он передвинул немного трубку и ответил:

— Все знают, что «Мон дезир» принадлежит его светлости лорду Эдварду Кэмпиону. Я никогда не слышал о мистере Чарльзе Лэмптоне, должно быть, он приехал недавно.

— Спасибо, — сказал Джеймс и удалился.

Эти сведения заставили его сомневаться. Конечно же, раджа не мог сунуть камень в карман и забыть его там. Джеймс покачал головой, эта теория его не удовлетворяла. Но, возможно, какой-то гость на приеме мог оказаться вором. Ситуация напомнила Джеймсу один его любимый роман.

Но он решил все-таки следовать своему плану. Все казалось довольно простым. Пляж, как он и ожидал увидеть, был практически пустынным. По счастью, дверь «Мон дезир» все еще оставалась приоткрытой. Проскользнуть внутрь не представляло труда, и Джеймс как раз снимал свои собственные брюки с крючка, когда внезапно у него за спиной раздался голос, который заставил его резко обернуться.

— Вот я тебя и поймал! — произнес голос.

Открыв от изумления рот, Джеймс смотрел во все глаза. В дверях «Мон дезир» стоял незнакомец — хорошо одетый мужчина лет сорока с резким, ястребиным выражением лица.

— Вот ты и попался! — повторил незнакомец.

— Вы… вы — кто? — заикаясь произнес Джеймс.

— Инспектор Меррилес из Скотленд-Ярда, — быстро ответил тот. — Извини за беспокойство, но ты должен отдать мне изумруд.

— Какой изумруд?

Джеймс старался тянуть время.

— Да, да, именно изумруд, ты не ослышался, — сказал инспектор Меррилес.

У него был живой, деловой голос. Джеймс попытался взять себя в руки.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — сказал он с достоинством.

— Нет, парень, я думаю, ты понимаешь.

— Все это, — сказал Джеймс, — ошибка. Я легко могу это объяснить… — Он замолчал.

Скука отразилась на лице инспектора.

— Все так сначала говорят, — холодно произнес сотрудник Скотленд-Ярда. — Полагаю, ты подобрал его, когда гулял по пляжу, да? Все объяснения обычно сводятся к чему-нибудь подобному.

Джеймс пришел к выводу, что и на самом деле это было очень похоже на его историю, но он пытался выиграть время.

— Разве я могу быть уверен, что вы действительно тот, за кого себя выдаете? — тихо пробормотал он.

На мгновение Меррилес распахнул свой плащ, показывая значок. Джеймс едва успел его разглядеть.

— А теперь, — сказал тот почти дружелюбно, — ты понимаешь, что все против тебя! Ты новичок — я это сразу заметил. Твое первое дело, не так ли?

Джеймс кивнул.

— Так я и думал. А теперь, парень, отдашь ли ты сам мне изумруд или мне тебя обыскать?

Наконец Джеймс обрел дар речи.

— Я его с собой не ношу, — заявил он.

Он отчаянно обдумывал свое положение.

— Оставил у себя дома? — спросил Меррилес.

Джеймс кивнул.

— Ну что ж, очень хорошо, — сказал детектив, — мы пойдем туда вместе.

Он взял Джеймса под локоть.

— У тебя не будет возможности сбежать от меня, — мягко сказал он. — Мы пойдем с тобой к тебе домой, и ты отдашь мне этот камень.

— Если я сделаю это, вы отпустите меня? — робко спросил Джеймс.

Меррилес не мог скрыть замешательства.

— Нам все известно о похищении камня, — объяснил он, — и даже о той даме, которая была вовлечена в это дело, но раджа не хочет придавать его огласке. Знаешь ли ты, что из себя представляют эти туземные правители?

Джеймс, который практически ничего не знал о туземных правителях, за исключением одного знаменитого судебного дела, закивал головой с видом полного понимания.

— Конечно, это будет нарушением всяких правил, — сказал детектив, но ты, может быть, избежишь наказания.

Джеймс опять кивнул. Они шли вдоль «Эспланады», а теперь сворачивали в город. Джеймс объяснил, куда они идут, но инспектор не собирался ослаблять своей стальной хватки, которой он стиснул руку Джеймса.

Внезапно Джеймс заволновался и даже попытался заговорить. Меррилес окинул его пронзительным взглядом, но тут же рассмеялся. Они как раз поравнялись с полицейским участком, и он заметил, как Джеймс бросил на него умоляющий взгляд.

— Я даю тебе еще один шанс, — сказал он с юмором.

И именно в этот момент все и произошло. Джеймс издал громкое мычание, вцепился в руку инспектора и завопил так громко, как только мог:

— Вор! На помощь! Вор! На помощь!

Мгновенно вокруг них собралась толпа. Меррилес пытался освободиться от хватки Джеймса.

— Я поймал его! — закричал Джеймс. — Я его поймал, когда он залез ко мне в карман!

— Идиот, о чем это ты говоришь?! — закричал тот.

Констебль принял обвинение к сведению. И мистер Меррилес вместе с Джеймсом были препровождены в полицейский участок. Джеймс повторил свое обвинение.

— Этот человек только что залез ко мне в карман! — возбужденно заявил он. — Он вытащил у меня из правого кармана бумажник!

— Он сумасшедший, — закричал Меррилес. — Вы сами можете посмотреть, инспектор, и увидеть, правда ли это.

По знаку инспектора констебль обыскал карманы Меррилеса. Он вытащил оттуда какой-то предмет и с изумлением держал его в руках.

— Вот он! — воскликнул инспектор так, что это могло показаться для полицейского неприличным. — Это же изумруд раджи!

Меррилес смотрел еще более недоверчиво, чем все остальные.

— Это невозможно, — быстро заговорил он, запинаясь от волнения. — Невозможно. Пока мы гуляли, этот человек, должно быть, сам сунул его мне в карман. Это же очевидно.

Тон Меррилеса заставил инспектора усомниться, и его подозрения переключились на Джеймса. Он что-то прошептал констеблю, и тот вышел.

— Теперь, джентльмены, — сказал инспектор, — пожалуйста, расскажите, как было дело. По очереди.

— Конечно, — произнес Джеймс. — Я в одиночестве гулял по пляжу, когда мне встретился этот джентльмен, который заявил, что мы с ним были знакомы. Я не помнил, чтобы мне доводилось встречать его раньше, но вежливость не позволила сказать ему это. Мы продолжали прогуливаться вместе. Мне он казался несколько подозрительным, и как раз в тот момент, когда мы проходили мимо полицейского участка, я обнаружил его руку у себя в кармане. Я схватил его и позвал на помощь.

Инспектор посмотрел на Меррилеса.

— А теперь вы, сэр.

Казалось, Меррилес немного смутился.

— Эта история очень похожа на правду, — медленно произнес он, — но все-таки это не правда. Это не я говорил, что знаком с ним, а, наоборот, он сам сказал, что он мой знакомый. Без сомнения, он пытался избавиться от изумруда и, пока мы беседовали, сунул мне его в карман.

Инспектор кончил писать.

— Что ж, — произнес он беспристрастно. — Через минуту тут будет джентльмен, который поможет нам разобраться в сути дела.

Меррилес нахмурился.

— Я совсем не могу ждать, — пробормотал он, вытащив часы. — У меня назначена встреча. Надеюсь, инспектор, вы не так наивны, чтобы предполагать, что я украл изумруд, положил его к себе в карман и разгуливал с ним по городу?

— Согласен, сэр, это не очень правдоподобно, — ответил инспектор. — Но вы подождете всего минут пять — десять, пока мы не разберемся в ситуации. О, а вот и его светлость.

В комнату широкими шагами вошел высокий человек лет сорока. Он был одет в потрепанные брюки и старый свитер.

— Инспектор, что все это значит? — спросил он. — Вы говорите, что изумруд у вас? Это великолепно, отличная работа. А что это за люди?

Он перевел взгляд с Джеймса на Меррилеса. Последний как-то съежился и отпрянул под его взглядом.

— Ну и ну, Джон! — воскликнул лорд Эдвард Кэмпион.

— Вы узнаете этого человека, лорд Эдвард? — быстро спросил инспектор.

— Именно, — сказал холодно лорд Эдвард. — Это мой камердинер, которого я взял к себе месяц назад. Парень, которого прислали из Скотленд-Ярда, сразу же его заподозрил, но в его вещах не было даже и следа изумруда.

— Он носил его с собой в кармане плаща, — заявил инспектор. — Благодаря этому джентльмену мы его задержали, — он указал на Джеймса.

Через мгновение Джеймс принимал поздравления и ему жали руку.

— Мой дорогой друг, — сказал лорд Эдвард Кэмпион, — вы его сами заподозрили?

— Да, — ответил Джеймс. — Мне пришлось выдумать целую историю о том, как он влез ко мне в карман, чтобы доставить его в полицейский участок.

— Это замечательно, — сказал лорд Эдвард. — Просто замечательно. Если вы не обедали, то должны отобедать с нами. Правда, сейчас уже поздновато, около двух часов.

— Нет, — сказал Джеймс. — Я не обедал, но… — Ни слова больше, ни слова, — сказал лорд Эдвард. — Раджа хочет вас поблагодарить за то, что вы нашли его изумруд. К тому же я не слышал еще всей истории.

Они вышли из полицейского участка и стояли на ступеньках.

— Мне кажется, — сказал Джеймс, — я должен рассказать вам подлинную историю.

Он так и поступил. Лорд Эдвард очень развеселился.

— Это самый удивительный случай, о котором я когда-нибудь слышал в своей жизни, — заявил он. — Теперь я понял все. Стащив камень, Джон тут же побежал в купальный домик, так как знал, что полиция будет обыскивать весь дом. Я иногда надеваю эти старые брюки, когда хожу на рыбалку, никто к ним даже и не притрагивается. И он мог вытащить камень оттуда, когда бы только захотел. Представляю, как он обомлел, когда сегодня пришел туда и увидел, что камня нет. А когда появились вы, он понял, что это именно вы унесли камень. До сих пор я не могу поверить, что вам удалось его раскусить, несмотря на то что он изображал детектива.

«Сильный человек», — подумал Джеймс, — знает, когда надо быть искренним, а когда проявлять осторожность».

Он вежливо улыбался, когда его пальцы коснулись отворота пиджака и нащупали маленький серебряный значок не очень широко известного клуба «Мертон Парк Супер Сайклинг Клуб». Удивительное совпадение, но Джон тоже был его членом!

— Привет, Джеймс!

Он обернулся. С другой стороны улицы его звали Грейс и сестры Сопворс. Он повернулся к лорду Эдварду.

— Извините, я на минутку.

Он перешел на другую сторону улицы и подошел к ним.

— Мы собираемся фотографироваться, — сказала Грейс. — Хотя, может, ты и не захочешь пойти с нами.

— К сожалению, не смогу, — ответил Джеймс. — Сейчас я как раз собираюсь пообедать с лордом Эдвардом Кэмпионом. Это вон тот не очень-то шикарно одетый человек. Он хочет представить меня радже Марапутны.

Он вежливо приподнял шляпу, а затем присоединился к лорду Эдварду.

Лебединая песнь

В Лондоне было майское утро — и одиннадцать часов.

Мистер Коуэн стоял у окна номера-люкс отеля «Ритц» и смотрел на улицу, повернувшись спиной к излишне навязчивому великолепию гостиной. Это были апартаменты госпожи Паулы Незеркофф, знаменитой оперной певицы, только что прибывшей из Нью-Йорка. С ней-то и ожидал сейчас встречи мистер Коуэн, ее импресарио. Услышав, что дверь открылась, он стремительно обернулся, но это была только мисс Рид, секретарша мадам Незеркофф, особа бледная и деловитая.

— О, так это вы, милочка! — воскликнул мистер Коуэн. — Мадам еще не вставала, нет?

Мисс Рид покачала головой.

— А сказала мне: быть в десять, — заметил мистер Коуэн. — Уже час как жду.

В его голосе не было ни горечи, ни удивления. Мистер Коуэн давно уже привык к капризам этой артистической натуры. Мистер Коуэн был высокий мужчина с гладко выбритым лицом, пожалуй, чересчур мускулистый, чересчур уж безупречно одетый. Его волосы были черными и блестящими, а зубы — вызывающе белыми. А вот дикция у него была не совсем безупречной: он нечетко произносил «с», не то чтобы шепелявил, но чуть-чуть не дотягивал до твердости, предписанной речевым эталоном.

Не требовалось особого взлета фантазии, чтобы догадаться, что фамилия его отца была, по всей видимости, Коэн, если не просто Кон.

Дверь спальни открылась, и оттуда выскочила хорошенькая горничная-француженка.

— Мадам встает? — с надеждой спросил Коуэн. — Ну же, Элиза, рассказывайте.

Элиза красноречиво вскинула руки к потолку.

— Мадам зла этим утром как сто чертей. Недовольна всем. Эти чудесные желтые розы, которые мосье прислал ей вчера вечером… Это, говорит, все хорошо для Нью-Йорка, но только идиот мог прислать их ей в Лондоне.

В Лондоне, говорит, только красные розы и мыслимы, и тут же распахивает дверь и швыряет бедные цветочки в коридор — и попадает прямо в проходящего мимо мосье, а он tres comme il faut[32] и даже, думаю, военный. Он, конечно, выражает всяческое недовольство, и правильно, по-моему, делает.

Мистер Коуэн лишь удивленно поднял брови и, достав из кармана маленький блокнот, черкнул карандашом: «розы — красные».

Элиза поспешно юркнула в коридорчик. Коуэн снова отвернулся к окну, а Вера Рид уселась за стол и принялась вскрывать и сортировать письма. Десять минут прошли в молчании, после чего дверь спальни с грохотом распахнулась, и в гостиную стремительно ворвалась сама примадонна. Комната тут же стала казаться меньше. Вера Рид — еще бесцветнее, а импозантный Коуэн — весь как-то сник, сразу отступив на задний план.

— Так-так, дети мои, — произнесла Паула. — Неужели я опоздала?

Она была высокой и не слишком полной для певицы женщиной. У нее до сих пор были изумительные руки и ноги, замечательно стройная шея и прекрасные волосы темно-рыжего рдеющего оттенка, собранные ниже затылка в тяжелый узел, и, даже если тут не обошлось без хны, выглядели они от этого ничуть не менее эффектно. Она была уже не молода — ей было лет сорок? — но черты ее лица сохранили привлекательность, хотя вокруг темных сверкающих глаз уже появились предательские морщинки. Она смеялась, как ребенок, обладала прекрасным пищеварением и дьявольским темпераментом. И считалась лучшим драматическим сопрано своего времени. Она стремительно развернулась к Коуэну.

— Ты все сделал, как я говорила? Убрал это отвратительное английское фортепьяно и выкинул его прямо в Темзу?

— Да, я достал вам другое, — ответил Коуэн, указывая в угол комнаты.

Незеркофф подлетела к фортепьяно и подняла крышку…

— «Эрар», — проговорила она. — Это уже лучше. Посмотрим…

Чарующе-нежный голос, слившись с арпеджио, дважды с легкостью одолел октаву, потом, мягко взяв более высокую ноту, задержался на ней, все набирая и набирая силу, пока наконец постепенно не смолк, растворившись в звенящей тишине.

— Ах, ну что за голос! — совершенно искренне восхитилась Паула Незеркофф. — Даже в Лондоне он звучит изумительно!

— Просто дивно, — восхищенно подтвердил Коуэн. — Уверяю вас, Лондон будет у ваших ног точно так же, как и Нью-Йорк.

— Вы думаете? — переспросила певица, но легкая улыбка, игравшая на ее губах, ясно говорила, что ответ не вызывает сомнений.

— Уверен.

Паула Незеркофф закрыла крышку фортепьяно и подошла к столу медленной, колышущейся походкой, которая так эффектно выглядела на сцене.

— Ну-ну, — проговорила она. — Однако же перейдем к делу. Вы уже все устроили, друг мой?

Коуэн положил на стол папку и извлек из нее бумаги.

— Почти никаких изменений, — заметил он. — В «Ковент-Гардене» вы поете пять раз: три в «Тоске» и два в «Аиде».

— «Аида»… Пфф! — фыркнула примадонна. — Это будет невыносимо скучно. «Тоска» — дело другое.

— О да, — согласился Коуэн. — Это ваша партия.

Паула Незеркофф подняла голову.

— Я лучшая Тоска в мире, — сказала она просто.

— Да, — согласился Коуэн, — вы несравненны.

— Партию Скарпиа будет петь Роскари, я полагаю?

Коуэн кивнул.

— И Эмиль Липпи.

— Что? — вскинулась Незеркофф. — Липпи? Эта мерзкая жаба? Ква-ква-ква? Я не стану петь с ним! Я либо укушу его, либо исцарапаю ему всю морду ногтями.

— Ну, ну, — успокаивающе проговорил Коуэн.

— Говорю вам, он не поет — он тявкает, как самая низкопробная шавка!

— Ну, посмотрим, посмотрим, — ответил Коуэн, которому хватало ума никогда не спорить с темпераментными певицами.

— А Каварадосси? — осведомилась Незеркофф.

— Генсдейл, американский тенор.

Певица кивнула.

— Милый мальчик. И голос хороший.

— И, кажется, один раз это будет Барриэ.

— Этот умеет петь, — великодушно сказала прима. — Но позволить этой жабе проквакать Скарпиа! Бр! Только не при мне.

— Я все улажу, — успокоил ее Коуэн.

Он откашлялся и взялся за следующий документ.

— Я также веду переговоры об отдельном концерте в «Альберт-Холл».

Незеркофф скорчила недовольную гримаску.

— Знаю, знаю, — поспешно проговорил Коуэн, — но так принято.

— Что ж, так и быть, — согласилась прима, — спою! Зал будет набит до отказа. По крайней мере, там прилично платят. Ессо![33]

Коуэн снова зашелестел бумагами.

— И вот еще одно предложение, — сообщил он. — От леди Растонбэри. Она просит вас приехать и выступить у нее.

— Растонбэри?

Брови певицы сдвинулись, словно она пыталась что-то вспомнить.

— Я где-то слышала это имя, и совсем недавно. Ведь есть такой город.., или какая-то деревня?

— Да, очень славное местечко в Хартфордшире. А усадьба лорда Растонбэри — просто раритет, настоящий феодальный замок. Привидения, фамильные портреты, тайные ходы и все такое прочее. И потом, шикарный личный театр. Просто купаются в деньгах, регулярно устраивают частные концерты. Предлагают вам дать всю оперу целиком, лучше всего — «Баттерфляй».

— «Баттерфляй»?

Коуэн кивнул.

— Зато они и платят… Придется, конечно, немного передвинуть «Ковент-Гарден», но в смысле денег оно того стоит. Ожидают в гости королевскую семью. Шикарная для нас реклама.

Незеркофф гордо вскинула голову.

— Разве я нуждаюсь в рекламе?

— Реклама всегда полезна, — ничуть не смутившись, возразил Коуэн.

— Растонбэри, — пробормотала певица. — Где же я слы…

Она порывисто вскочила и, подбежав к журнальному столику, стала нетерпеливо листать лежащий там иллюстрированный журнал. Ее рука застыла вдруг над одной из страниц, потом от неловкого движения журнал соскользнул на пол, а певица медленно вернулась к своему креслу.

Настроение ее внезапно переменилось — что, впрочем, случалось довольно часто. От капризной взбаломошности не осталось и следа. Теперь ее лицо было абсолютно спокойным и почти суровым.

— Договоритесь с ними. Я буду петь в этом вашем замке, но при одном условии… Это должна быть «Тоска».

— Сложновато для домашнего театра, — неуверенно протянул Коуэн. — Там такие декорации, и много реквизита…

— «Тоска» или вообще ничего.

Коуэн пристально посмотрел на нее. Похоже, ее вид убедил его. Он коротко кивнул и поднялся.

— Я попробую все уладить, — покорно сказал он.

Актриса тоже поднялась. Не в ее привычках было объяснять причины своих поступков, но сейчас она почти извиняющимся голосом сказала:

— Это лучшая моя роль, Коуэн. Я могу спеть ее так, как не пела до меня ни одна женщина.

— Да, это хорошая партия, — согласился Коуэн. — Джерица в прошлом году имела бешеный успех.

— Джерица? — вскричала она, сразу покраснев, и пустилась в пространное изложение того, что она думает об упомянутой Джерице.

Коуэн, которому давно уже было не внове выслушивать мнение одних певцов о других, не очень-то прислушивался к этой тираде, а когда Незеркофф наконец умолкла, упрямо заметил:

— Как бы то ни было, «Vissi D'Arte»[34] она поет, лежа на животе.

— Да ради бога, пусть хоть на голове стоит! Я спою это, лежа на спине и болтая ногами в воздухе.

Коуэн покачал головой.

— Не думаю, что это понравится публике, — совершенно серьезно заметил он. — И все же такие вещи впечатляют.

— Никто не может спеть «Vissi D'Arte» как я! — уверенно заявила Незеркофф. — Я пою так, как это принято в монастырях, как учили меня добродетельные монашки много-много лет назад. Голос должен звучать как у мальчика-певчего или ангела: без чувства, без страсти.

— Знаю, — ласково согласился Коуэн. — Я слышал вас.

Это изумительно.

— Это и есть искусство, — проговорила примадонна. — Заплатить сполна, страдать и выстрадать, изведать все, но при этом найти в себе силы вернуться, вернуться к самому началу и обрести утерянную красоту невинной души.

Коуэн удивленно взглянул на нее. Она смотрела куда-то мимо него странным, ничего не видящим взглядом, от которого Коуэну внезапно стало не по себе. Ее губы приоткрылись и почти беззвучно выдохнули какие-то слова.

Он едва их расслышал.

— Наконец-то! — прошептала она. — Наконец-то.

Спустя столько лет.

Леди Растонбэри обладала не только тщеславием, но и тонким вкусом, и эти два качества сочетались в ней на редкость удачно. Ей посчастливилось выйти замуж за человека, не обладавшего ни тем, ни другим и потому никоим образом ей не мешавшего. Граф Растонбэри был крупным крепким мужчиной, которого интересовали лошади, лошади и только лошади. Он восхищался своей женой, гордился ею и был только рад, что имеет возможность выполнять все ее прихоти. Собственный театр выстроил примерно сто лет назад его дед, и он стал любимой игрушкой леди Растонбэри. Ее стараниями на сцене этого театра успели поставить и Ибсена, и какую-то ультрасовременную пьеску, как теперь водится, замешанную на наркотиках и разводах, и даже некую поэтическую фантазию с кубистскими декорациями. Предстоящая «Тоска», в честь которой леди Растонбэри устраивала невероятно торжественный прием, вызвала живейший интерес. Весь лондонский бомонд собирался присутствовать на спектакле.

Мадам Незеркофф со свитой прибыла перед самым ленчем. Генсдейл, молодой американский тенор, должен был исполнять Каварадосси, а Роскари, знаменитый итальянский баритон — Скарпиа. Собрать их здесь стоило безумных денег, что, впрочем, никого особенно не тревожило.

Паула Незеркофф была сегодня в превосходном настроении. Сплошная любезность, блеск и очарование, никаких капризов. Коуэн был приятно удивлен и только молился, чтобы это продлилось подольше. После ленча все гости отправилась в театр, где осмотрели декорации и все, что попадалось им на глаза. Оркестром дирижировал Сэмюель Ридж, один из лучших дирижеров Англии. Все шло как по маслу, что вызывало у мистера Коуэна сильнейшее беспокойство. Он не привык к такой благостной атмосфере и все время ждал какого-то неприятного сюрприза.

— Все слишком хорошо, — бормотал он себе под нос. — Это просто не может продолжаться долго. Мадам мурлычит точно кошка, объевшаяся сливок. Нет, это не к добру, что-то обязательно случится!

Видимо, долгое общение с музыкальным миром развило у него некое шестое чувство, поскольку вскоре его прогноз подтвердился. Было уже почти семь часов вечера, когда горничная-француженка, Элиза, в расстроенных чувствах ворвалась к нему в комнату.

— О мистер Коуэн, идемте скорее. Да скорее же, умоляю вас.

— Что-то случилось? — заволновался тот. — Мадам капризничает? Хочет все отменить, да?

— Нет, нет, это не мадам, это сеньор Роскари… Ему плохо, он.., он умирает!

— Умирает? Идем!

И он поспешил вслед за Элизой, приведшей его в комнату несчастного итальянца.

Маленький человечек лежал на постели или, точнее говоря, метался по ней, извиваясь в непрекращающихся судорогах, показавшихся бы комичными, не будь они столь мучительными. Паула Незеркофф, склонившаяся над ним, коротко кивнула Коуэну.

— А, вот и вы, наконец. Наш бедный Роскари! Бедняга страшно мучается. Наверняка съел что-то не то.

— Я умираю, — простонал страдалец. — Эта боль…

Ужасно. О!

Он снова скорчился, обхватив руками живот, и принялся кататься по кровати.

— Нужно послать за врачом, — решил Коуэн.

Паула остановила его у самых дверей.

— Об этом позаботились, он скоро будет здесь и поможет бедняге, но сегодня ему не петь, это уж точно.

— Мне никогда больше не петь: я умираю, — простонал итальянец.

— Нет, не умираете, — отрезала Паула. — Это всего лишь расстройство желудка. Тем не менее выступать вы сегодня явно не сможете.

— Меня отравили.

— Точно, — согласилась Паула. — Думаю, это было второе. Оставайся с ним, Элиза, пока не придет доктор.

И, прихватив Коуэна, покинула комнату.

— Ну, и что же нам теперь делать? — поинтересовалась она.

Коуэн беспомощно покачал головой. До представления оставалось слишком мало времени, чтобы посылать в Лондон искать замену. Леди Растонбэри, только что извещенная о недуге гостя, спешила к ним по коридору. Заботила ее, впрочем, как и Паулу Незеркофф, исключительно судьба «Тоски».

— Нам бы хоть кого-нибудь! — простонала примадонна.

— Ох! — внезапно вспомнила что-то хозяйка. — Бреон.

Ну конечно же!

— Бреон?

— Ну да, Эдуард Бреон, тот самый, знаменитый французский баритон. Он живет здесь поблизости, я видела на этой неделе в «Кантри Хоумс» фотографию его дома. Это тот, кто нам нужен.

— Кажется, боги услышали нас, — вскричала Незеркофф. — Бреон в роли Скарпиа… Прекрасно помню. Это одна из лучших его партий. Но он ведь больше не поет, разве нет?

— Сегодня запоет, — сказала леди Растонбэри. — Ручаюсь.

И, будучи женщиной решительной, приказала не медля готовить свой личный спортивный самолет. Десятью минутами позже загородное уединение мосье Эдуарда Бреона было нарушено визитом взбудораженной графини. Когда леди Растонбэри чего-то хотела, она умела быть очень настойчивой, и вскоре мосье Бреон понял, что ему придется подчиниться. Справедливости ради следует заметить, что он питал некоторую слабость к титулованным особам.

Достигнув вершин в своей профессии, он, человек очень скромного происхождения, довольно часто общался с герцогами и принцами, причем накоротке, и это всячески тешило его тщеславие. Теперь же, удалившись на покой в этот тихий уголок старой Англии, он ощущал все растущую неудовлетворенность. Ему не хватало аплодисментов, не хватало поклонников, да и соседи признали его далеко не так скоро, как он ожидал. Предложение леди Растонбэри не только польстило ему, но и откровенно обрадовало.

— Сделаю все, что пока еще в моих силах, — с улыбкой пообещал он. — Я, как вы знаете, некоторое время не выступал на публике. Даже учеников не беру. Так, одного-двух, и то в виде одолжения. Но, раз уж сеньор Роскари занемог…

— Это был такой удар! — воскликнула леди Растонбэри.

— Для искусства едва ли, — заметил ее собеседник и подробно пояснил свою мысль: с тех пор как подмостки покинул мосье Эдуард Бреон, ни один театр не видел ни одного мало-мальски приличного баритона.

— Тоску исполняет мадам Незеркофф, — сказала леди Растонбэри. — Я думаю, вы знакомы.

— Никогда не встречались, — ответил Бреон, — Слышал ее раз в Нью-Йорке. Великая певица. Вот у кого есть чувство сцены!

Леди Растонбэри облегченно вздохнула: никогда не знаешь, чего ждать от этих знаменитостей. Тут тебе и ревность, и какие-то нелепые антипатии…

Минут через двадцать оба уже входили в гостиную замка Растонбэри, и хозяйка, победно смеясь, объясняла:

— Я таки уговорила его. Мосье Бреон проявил истинное великодушие. Никогда этого не забуду.

Изголодавшегося по комплиментам француза тут же окружили, воркуя и ахая. В свои почти уже шестьдесят Эдуард Бреон был все еще очень хорош собой: высокий, темноволосый, необыкновенно обаятельный.

— Погодите-ка, — запнулась вдруг леди Растонбэри, — а где же мадам?.. О, вот же она!

Паула Незеркофф не приняла участия в общем ликовании по поводу появления француза, оставшись сидеть в высоком дубовом кресле у камина. Огня в нем, конечно, не было: вечер выдался теплый, и певица даже изредка обмахивалась огромным веером из пальмовых листьев. Она казалась настолько отрешенной, что леди Растонбэри испугалась, не обидела ли ее чем.

— Мосье Бреон, — представила она, подводя гостя к певице. — Уверяет, что вы никогда не встречались прежде.

Неужели же это правда?

Последний раз — почти что картинно — взмахнув веером, Паула Незеркофф отложила его в сторону и протянула французу руку. Тот низко склонился над ней, и с губ примадонны слетел едва слышный вздох.

— Мадам, — сказал Бреон, — мы никогда еще не пели вместе, и виной тому мои годы. Но судьба смилостивилась надо мной, и устранила эту несправедливость.

Паула мягко рассмеялась:

— Вы слишком добры, мосье Бреон. Я преклонялась перед вашим талантом, еще когда была никому не известной скромной певичкой. Ваш Риголетто.., какое мастерство, какое совершенство! Никто не мог сравниться с вами.

— Увы, — ответил Бреон с притворным вздохом, — все это в прошлом. Скарпиа, Риголетто, Радамес… Сколько раз я исполнял их — и никогда больше не буду!

— Будете. Сегодня вечером.

— Вы правы, мадам, я и забыл. Вечером.

— Тоску с вами пели многие, — надменно сказала Незеркофф. — Но не я.

Француз поклонился.

— Это честь для меня, — мягко произнес он. — Большая честь, мадам.

— Здесь требуется не только певица, но и актриса, — вставила леди Растонбэри.

— Да, действительно, — согласился Бреон. — Помню, в Италии, еще совсем юнцом, я набрел в Милане на какой-то богом забытый театр. Билет обошелся мне всего в пару лир, но тем вечером я слушал исполнение не хуже, чем в нью-йоркском Метрополитен. Тоску исполняла совсем еще молоденькая девушка, и пела она как ангел. Никогда не забуду ее «Vissi D'Arte»! Такой чистый, ясный голос… Но вот драматизм — его не хватало.

Незеркофф кивнула.

— Это приходит со временем, — тихо сказала она.

— Да. Эта молоденькая девушка — Бьянка Капелли, так ее, кажется, звали, — я тогда принял участие в ее карьере. Я мог бы устроить ей блестящее будущее, но она была слишком легкомысленна… Слишком.

Он пожал плечами.

— А в чем это проявлялось? — послышался вдруг голос Бланш Эймери, двадцатичетырехлетней дочери леди Растонбэри, худенькой девушки с огромными голубыми глазами.

Француз учтиво повернулся к ней.

— Увы, мадемуазель! Она связалась с каким-то негодяем — бандитом и членом Каморры[35]. Потом он попал в руки полиции, его приговорили к смертной казни. Она пришла ко мне и умоляла что-нибудь сделать, чтобы его спасти.

Бланш Эймери не сводила с него завороженных глаз.

— И вы сделали? — выдохнула она.

— Я, мадемуазель? Да что я мог? Я был там всего лишь иностранцем.

— Но, наверное, у вас все же было какое-то влияние? — заметила Незеркофф своим звучным грудным голосом.

— Если даже и было, парень того не стоил. Вот для девушки я что мог сделал.

Он слегка улыбнулся, и молоденькой англичанке эта улыбка показалась вдруг настолько отталкивающей, что она непроизвольно отпрянула, почувствовав, что за его словами кроется нечто недостойное.

— Итак, вы сделали что могли, — произнесла Незеркофф. — Очень благородно с вашей стороны. Она, разумеется, оценила ваши старания?

Француз пожал плечами.

— Парня повесили, и она ушла в монастырь. Что ж, voila, мир потерял прекрасную певицу.

Незеркофф тихо рассмеялась.

— Мы, русские, куда менее предсказуемы, — беззаботно проговорила она.

Одна только Бланш Эймери, взглянувшая в этот момент на Коуэна, увидела, как он удивленно вскинул глаза, открыл было рот и тут же закрыл его, подчиняясь повелительному взгляду Паулы.

В дверях появился дворецкий.

— Обед, — объявила леди Растонбэри, вставая. — Ах вы, бедняжки, как я вам сочувствую. Наверное, это ужасно: вечно морить себя голодом перед выступлением. Но после я обещаю вам роскошный ужин.

— Мы подождем, — сказала Паула Незеркофф и тихо рассмеялась.

— После!

Только что закончился первый акт «Тоски». Зрители зашевелились, заговорили. В первом ряду, в трех бархатных креслах, восседали члены королевской фамилии, обворожительные и необыкновенно любезные. Все усердно шептались и переговаривались. Общее мнение было таково: в первом акте Незеркофф лишь с большой натяжкой оправдала ожидания зрителей. Большинству было просто невдомек, что только так и нужно было играть первый акт, сдерживая и свой темперамент, и мощь голоса. Здесь ее Тоска была легкомысленной пустышкой, забавляющейся с любовью, кокетливо-ревнивой и требовательной. Бреон, голос которого был уже далеко не тот, в образе циничного Скарпиа все же был очень импозантен. В его Скарпиа не было и намека на стареющего повесу. В исполнении Бреона это был симпатичный и чуть ли не положительный персонаж, сквозь внешний лоск которого лишь с большим трудом угадывалась тайная порочность. В заключительной сцене, где Скарпиа стоит в раздумье, смакуя свой коварный план, Бреон был просто неподражаем. Но вот занавес поднялся, начался второй акт — сцена в комнате Скарпиа.

На этот раз, при первом же выходе Тоски, драматический талант Паулы Незеркофф стал очевидным. Она изображала женщину, объятую смертельным ужасом, но играющую свою роль с уверенностью хорошей актрисы. Ее непринужденное приветствие Скарпиа, ее беззаботность, ее улыбчивые ответы! В этой сцене в Пауле Незеркофф жили только глаза. Ее лицо застыло в бесстрастной спокойной улыбке, и только глаза, в которых сверкали молнии, выдавали ее истинные чувства.

История продолжала развиваться: голос истязаемого Каварадосси звучит за сценой, и от напускного спокойствия Тоски не остается и следа… В безмерном отчаянии она тщетно молит Скарпиа о пощаде, упав к его ногам.

Старый лорд Лэконми, большой знаток музыки, одобрительно кивнул, и сидевший рядом иностранный посол, наклонившись к нему, прошептал:

— Этим вечером Незеркофф превзошла саму себя. Я не знаю ни одной актрисы, способной настолько отдаваться игре.

Лэконми кивнул.

И вот уже Скарпиа назвал свою цену, и Тоска, в ужасе отпрянув, бросается к окну. Слышится отдаленный бой барабанов, и она без сил падает на софу. Скарпиа стоит над ней, рассказывает, как его люди устанавливают виселицу… Потом наступает тишина, и в ней снова слышится далекий бой барабанов.

Незеркофф лежала на софе, откинувшись настолько, что ее голова почти касалась пола. Распустившиеся волосы скрывали ее лицо. И вдруг, в потрясающем контрасте со страстью и накалом последних двадцати минут, зазвучал ее чистый и высокий голос. Голос, которым — как она говорила Коуэну — поют юные певчие или ангелы.

Vissi d'arte, vissi d'amore,
no feci mai male ad anima vival.
Con man furtiva quante miserie connobi, aiutai.[36]

Это был голос непонимающего, удивленного ребенка.

И вот Тоска снова бросается на колени с мольбами, которые прерываются появлением сыщика Сполетты. Тогда она, опустошенная, умолкает, и Скарпиа произносит свои роковые слова, исполненные тайного смысла. Сполетта выходит. Наступает драматический момент, когда Тоска, подняв дрожащей рукой бокал вина, замечает лежащий на столе нож и прячет его за спиной.

Скарпиа, во всей своей зловещей красоте, воспламененный страстью, восклицает:

Tosca, finalmente mia![37]

Ответом ему служит молниеносный удар кинжалом и мстительный звенящий голос:

Questo e il baccio di Tosca![38]

Никогда еще Незеркофф не вкладывала столько чувства в эту сцену мщения. Зловещий шепот:

Muori dannato![39] и затем странный, спокойный голос, заполнивший театр: